Бэртон Гербер[1] решил, что больше он ничего не может добавить. Он был уверен, что операция спланирована безупречно, как постановка хорошего балетмейстера. Сегодняшняя операция готовилась в условиях железной дисциплины, и он лично утвердил каждую деталь, каждый жест. Теперь, когда маршрут был выбран, он мог закрыть глаза и мысленно представить каждый перекресток.

Гербер знал Москву лучше любого американца и, находясь на другом конце света, в штаб-квартире ЦРУ, лично утверждал каждый поворот на проверочном маршруте оперативного работника от центра Москвы до ее унылых окраин. Он каждый вечер вместе с женой Розали посещал малоизвестные кинотеатры в отдаленных частях города, где редко бывали иностранцы. Гербер хорошо использовал свое знание русского языка и репутацию любителя кино. Считал, что хороший оперработник должен знать город, в котором работает.

Находясь в своем кабинете в Лэнгли, Гербер утвердил сценарий беседы, которая должна была состояться в конце проверочного маршрута. Десятиминутная встреча, являвшаяся единственной целью операции, должна была произойти в глубине жилого квартала сталинской застройки на Кастанаевской улице. Гербер также требовал, чтобы перед боевым выходом каждая операция тщательно репетировалась в тесном помещении резидентуры ЦРУ на пятом этаже посольства США в Москве [2].

Выходец со Среднего Запада, невероятно тощий, настоящий иезуит во всем, что касалось работы, Гербер был одним из самых требовательных разведчиков, которых ЦРУ когда-либо направляло на борьбу против своего главного противника — КГБ. На протяжении последнего года Гербер возглавлял в ЦРУ Советский/ Восточноевропейский отдел[3], и он добился результатов. Его неослабное внимание к деталям шпионского ремесла и нетерпимость к тем, кто не удовлетворял его требованиям, стали легендарными. Некоторые сотрудники считали его доносчиком, который «закладывал» своих подчиненных, но большинство уважало его за целеустремленность, преданность работе и, в старомодном понимании, своему долгу. Гербер был сложным человеком, вызывавшим противоречивые эмоции у тех, кто с ним работал. Ветераны советского отдела изучали его с таким же вниманием, с каким они изучали кремлевских лидеров. А как они должны были относиться к человеку, главным хобби которого было исследование проблем охраны поголовья диких волков, их кормления, ухода и т. п.?

В действительности Гербер был высокодуховным человеком, ревностным католиком, глубоко осознававшим свой моральный долг перед теми агентами из числа советских граждан, с которыми он и его сотрудники работали. Посещая церковь, он зажигал свечу по каждому из его агентов, выявленному и арестованному КГБ. Три года назад он возвратился из Москвы, где занимал пост резидента ЦРУ, и лучше, чем кто-либо другой в штаб-квартире ЦРУ, понимал опасности, связанные с проведением оперативной работы в странах советского блока. Он считал, что американские разведчики просто обязаны работать на высочайшем уровне, и если он повышал голос на тех, кто не отвечал этому стандарту, то это надо было воспринимать как должное. В шифропереписке между Москвой и Лэнгли часто велись ожесточенные споры между Гербером и резидентом Мюратом Натырбовым [4] относительно мельчайших деталей операций. В советском отделе поговаривали, что в Москве Натырбов не на своем месте, и было очевидно, что Гербер просто не верил в его способность сделать что-то как следует. Он, похоже, считал, что должен лично руководить операциями в Москве, и прорабатывал их столь тщательно, что некоторым казалось, что он никогда из Москвы и не уезжал.

Однако жесткая пунктуальность, которая так необходима разведчику для успешной работы, уживалась в нем с доверчивостью и даже некоторым фатализмом. И вот, утвердив план ночной операции в Москве, он спокойно закрыл дверь своего кабинета на пятом этаже административного комплекса в Лэнгли и мысленно обратился к другим заботам.

В Вашингтоне была поздняя весна. День уже шел к концу, когда Гербер отправился домой. Он снимал квартиру в элегантном старом доме, расположенном в районе Калорама. В тот вечер он собирался после легкого ужина принять участие в тренировочных занятиях.

В тот самый момент, когда один из его работников будет двигаться по улицам Москвы к месту встречи с самым ценным агентом ЦРУ, Гербер будет наблюдать за практическими занятиями молодых стажеров ЦРУ, проводящих учебные операции на улицах Вашингтона. Лучше уделить больше внимания оперативной подготовке молодых работников, думал он, чем тратить время на шлифовку деталей операций, которые он уже не может контролировать. Гербер приказал себе успокоиться и заняться текущими делами.

Это были не совсем обычные практические занятия. Как и курс обучения в знаменитой военно-морской школе летчиков-истребителей «Топ ган», курс ЦРУ по «внутренним операциям» был самой сложной программой из тех, что были разработаны ЦРУ. Ее проходили только специально отобранные, «элитные», оперативные работники, готовившиеся для работы в Москве, Варшаве, Праге и других столицах советской империи. Считалось, что в этих загранточках их ожидала самая трудная работа из всего, чем занималось ЦРУ. Большая физическая и психологическая нагрузка, связанная с постоянной слежкой, угрозой провала и ареста, — все это означало, что «внутренняя работа» была уделом молодых разведчиков.

После долгих поисков тактики противодействия плотной слежке московского КГБ Управление решило направлять в Москву некоторое количество молодых работников, «не засвеченных» во время предыдущих командировок. Поскольку делалась ставка на «необстрелянных» новичков, предъявлялись повышенные требования к их профессиональной подготовке в рамках курса «внутренних операций», или ВО. Необходимо было создать молодым сотрудникам условия, максимально приближенные к реальности. И при этом учитывать, что большинство из них никогда не встречались с враждебным противодействием, не говоря уже о профессиональных охотниках за шпионами из Второго и Седьмого главных управлений КГБ.

Руководителем программы ВО был имевший большой опыт работы по советским объектам, «крутой» бывший морской пехотинец Джек Платт. Его шестинедельный курс предусматривал игру по «московским правилам». Молодые разведчики должны были в условиях Вашингтона передавать сообщения «агентам» и получать от них документы, находясь под наблюдением, которое вели за ними бригады работников ФБР, выступавшие в роли вражеской контрразведки. Агенты ФБР действовали жестко, потому что это помогало им самим готовиться к слежке за настоящими советскими шпионами. И все же наиболее хорошо подготовленные работники ЦРУ могли «переиграть» ФБР, часто за счет применения современной электронной техники, такой как быстродействующие радиопередатчики, позволявшие им передавать сообщения без вступления с агентом в личный контакт.

Но у ФБР тоже были наготове сюрпризы. Порой стажеры, иногда вместе с женами, выходили на операцию, представлявшуюся им рутинной, но попадали в засаду. Жесткий арест, который проводили работники ФБР под предлогом подозрения в торговле наркотиками, выглядел очень правдоподобно и, на первый взгляд, не имел ничего общего с курсом «внутренних операций». После нескольких часов допросов только самые волевые стажеры ЦРУ могли скрыть свою связь с Управлением. Другие чаще всего пытались выкрутиться с помощью ссылок на то, что тут произошла какая-то страшная ошибка. «Послушайте, я стоял на том пустынном перекрестке с женщиной, которая, кстати, является моей женой, не потому, что я занимаюсь торговлей наркотиками — это было частью практических занятий ЦРУ».

В тот вечер Гербер пригласил на ужин Джима Олсона, с которым когда-то работал в Москве. После трапезы оба собирались поехать на практические занятия с молодыми работниками. Олсон, руководивший «внутренними операциями» по Советскому Союзу, приобрел в Москве очень хороший опыт и теперь был одним из самых доверенных помощников Гербера. Однако когда Олсон пришел на квартиру к Герберу, он принес ошеломляющую новость: в Москве арестован Пол Стомбау[5].

Это был удар в солнечное сплетение. Гербер мгновенно понял, что означает арест Стомбау: самый ценный за последние 25 лет агент ЦРУ арестован КГБ — Адольф Толкачёв, агент под кодовым обозначением «GT-Vanquish»[6], ценность которого в буквальном смысле слова равнялась миллиарду долларов и с которым должен был встретиться Стомбау, провалился.

Обычно при успешном проведении операции в Москве, когда удавалось уйти от слежки КГБ, Лэнгли узнавало об этом лишь на следующее утро. Чтобы не дать КГБ возможности понять, что имела место важная операция, разведчики после важных вечерних мероприятий просто пропадали из вида и появлялись на работе в посольстве только следующим утром. Таким образом, только придя на работу на следующий день, разведчик мог подробно информировать свое руководство о проведенной операции, пока расшифровывалась магнитная запись его беседы с агентом.

Только после этого в Лэнгли отправлялась серия шифровок с подробным описанием хода проведенной накануне операции. Это вызывало прилив адреналина, и весь следующий день работники советского отдела, связанные с этим делом, ходили под впечатлением успешно осуществленной операции. Еще через несколько дней дипломатической почтой приходила магнитная запись беседы, и, прослушивая ее, руководители отдела могли сами почувствовать напряжение, которым сопровождалась встреча в далекой Москве. Они могли попытаться представить настроение агентов, большинство из которых они никогда не встречали, а также оценить работу разведчика, старающегося обсуждать нужные вопросы и в то же время контролировать обстановку в поисках признаков слежки КГБ.

Проходило некоторое время, прежде чем система доносила информацию об успехе. Но известия о провалах приходили быстро. Лаконичная телеграмма рождалась в Москве поздно ночью и, обгоняя солнце, приходила в Вашингтон рано вечером. Первый тревожный сигнал мог поступить от жены разведчика, сообщившей, что ее муж вовремя не вернулся домой. Через несколько часов приходило подтверждение, что разведчик арестован, и работник консульского отдела посольства отправлялся на Лубянку, в штаб-квартиру КГБ, расположенную по адресу: площадь Дзержинского, дом 2. Сегодняшнее сообщение означало, что Стомбау, молодой разведчик, находившийся в своей первой зарубежной командировке, попал в засаду на маршруте, который Гербер отработал в Лэнгли до мельчайших деталей.

Гербер сделал несколько звонков в штаб-квартиру, чтобы убедиться, что заместитель директора Оперативного управления Клэйр Джордж и другие обитатели седьмого этажа[7] знают о происшествии. Потом он сел ужинать, решив не отказываться от своих планов участия в тренировочных занятиях молодых разведчиков. Но не переставал мысленно возвращаться к Стомбау и Толкачёву.

Он мог только предполагать, как разыгралась ночная драма в Москве, отделенной восемью часовыми поясами.

Чак Меданич осмотрел собравшихся в зале для особо важных цом, мог вполне сойти за игрока футбольной команды или работника охраны. Однако на самом деле он был главным психологом специального центра ЦРУ по обустройству перебежчиков. В его задачу входило обеспечивать использование перебежчиков разведсообществом и в то же время следить за их душевным состоянием. Накануне он далеко за полночь задержался на конспиративной квартире ЦРУ в Октоне, штат Виргиния, где наблюдал за подготовкой квартиры к первоначальному опросу Юрченко. Гербер специально пригласил Меданича к себе и попросил его проследить за всем. Гербер также поручил руководителю контрразведывательного направления советского отдела Олдричу Эймсу помочь Меданичу подготовить все к опросу. Сам Эймс будет одним из тех, кто проведет первоначальный опрос Юрченко.

Меданич и Эймс позаботились, чтобы на конспиративной квартире было все, что может потребоваться перебежчику: соки, кока-кола, молоко, питьевая вода в бутылках, кофе, чай, хлеб, яйца, бекон, ветчина, овощи, несколько упаковок пива, бутылка водки и бутылка виски. Они почти до утра приводили конспиративную квартиру в порядок и договорились, что на следующий день в шесть часов утра встретятся в штаб-квартире в Лэнгли и вместе отправятся на авиабазу «Эндрюс». Там им предстояло встретить самолет С-141, на котором Юрченко и сопровождавшие его лица должны были прибыть из Рима через Франкфурт. Однако в назначенное время Эймс не появился, и нетерпеливый Меданич позвонил в советский отдел, чтобы узнать, где находится Эймс. Секретарь ответила, что тот на связь не выходил, и Меданич поехал на авиабазу без него.

Ожидая прибытия самолета в спартанского вида зале, он даже засомневался, появится ли вообще Эймс, которому был поручен опрос Юрченко.

Когда приземлившийся самолет подрулил к стоянке, на борт поднялись чиновники таможни и иммиграционной службы для оформления документов Юрченко. Меданич увидел, что Эймс прибыл как раз в тот момент, когда Юрченко сходил по трапу к поджидавшей его толпе работников ФБР, ЦРУ и других правительственных ведомств.

Эймс протиснулся через толпу и обратился к Юрченко с фразой, которая заставила Меданича вытаращить глаза: «Полковник Юрченко, приветствую вас в Соединенных Штатах от имени президента США».

Меданич взглянул на Эймса. Его представление прозвучало невероятно помпезно, особенно в устах человека, который проспал и чуть не опоздал на встречу. Группа быстро построилась в автоколонну. Во главе колонны на арендованных автомашинах ехала охрана ЦРУ. За ней следовали работники ФБР на служебных машинах и автофургоне. Эймс оставил свой старенький «фольксваген» на авиабазе. Там он в течение трех дней был припаркован в нарушение всех правил около Центра управления полетами.

Если поведение Эймса на авиабазе «Эндрюс» было несколько странным и натянутым, то для этого была серьезная причина. Эймс был встревожен тем, не знает ли Юрченко, что он является советским «кротом». Эймс был одним из самых информированных работников ЦРУ в отношении КГБ. По результатам первоначального опроса перебежчика в Риме и быстрого просмотра досье ЦРУ он пытался определить, мог ли Юрченко по своему положению в КГБ иметь доступ к его делу. Эймс пришел к выводу, что не мог, но полностью не был в этом уверен.

Работу с Эймсом вело Управление Ж», контрразведывательное подразделение в составе Первого главного управления КГБ. Юрченко ушел из этого Управления в январе 1985 года при не совсем благоприятных для него обстоятельствах по крайней мере за три месяца до того, как Эймс предложил свои услуги советской разведке, и был назначен одним из трех заместителей начальника американского отдела ПГУ, отвечающего за США и Канаду. Эймс знал, что в бюрократической структуре КГБ были десятки заместителей, отвечавших за очень узкие участки работы и не знавших, чем занимаются их боссы.

Эймс предполагал, что если в американском отделе кто-то и знал о его деле, то только начальник отдела и самые доверенные его сотрудники. Юрченко, скорее всего, в этот круг не входил. Но Эймс не был полностью уверен в этом, поскольку Юрченко мог слышать какие-то «коридорные разговоры» об этом деле. Во время первоначального опроса в Риме он об этом ничего не говорил, но, может быть, приберег этот сюрприз для Вашингтона.

Эймс решил, что ему нужно как можно скорее проверить Юрченко. И вот, сидя с ним на заднем сиденье автомашины, он, сделав паузу в разговоре, передал ему заранее подготовленную записку. «Если вы располагаете какой-то особо важной информацией, которую хотите сообщить только директору ЦРУ или какому-то другому высокопоставленному лицу, скажите мне, и я отвезу вас к нему».

Юрченко улыбнулся Эймсу и сказал, что у него нет информации, которая требовала бы такого особого обращения. Это вызвало у Эймса чувство облегчения.

Однако Юрченко тут же рассказал кое-какие «коридорные сплетни», от которых у Эймса пошел мороз по коже. Позже Эймс вспоминал: «Эта конкретная “коридорная сплетня” имела прямое отношение ко мне, несмотря на высокий уровень конспирации, который поддерживал КГБ». Похоже, речь шла о неожиданной поездке в Москву вашингтонского резидента КГБ Станислава Андросова, который вместе со своим заместителем по контрразведке Виктором Черкашиным появился в советской столице в апреле или мае. В коридорах ПГУ поговаривали, что в Вашингтоне в это время, наверное, случилось что-то весьма необычное.

Эймс быстро прикинул, каким образом ему лучше поступить с этим информационным «самородком». Позже он вспоминал, как размышлял, что мог так «закопать» его в своем отчете, что долгое время никто не обратит на него внимание. А если запрячет эту информацию достаточно глубоко, то, может быть, ее вообще никогда не приметят.

Действительно, эти сведения осели в деле Юрченко, и никто не связал поездку Андросова в 1985 году в Москву с потерями ЦРУ. Отчасти это произошло потому, что разоблачение Юрченко «мистера Роберта» как Эдварда Ли Ховарда дало ответ на имевшиеся у ЦРУ в то время вопросы, особенно в отношении провала Адольфа Толкачёва.

Это выглядело довольно глупо, но водитель ЦРУ имел свои инструкции. Вместо того чтобы ехать с авиабазы «Эндрюс» прямо на конспиративную квартиру, он стал проверяться от наружного наблюдения, с полчаса петляя по Вашингтону, чтобы убедиться, что КГБ не сел ему на хвост. Когда же вся эта кавалькада подъехала к особняку, служившему конспиративной квартирой, трудно было скрыть от соседей, что тут происходит что-то необычное.

То, что происходило вокруг скромного городского особняка на улице Шон Ли Драйв, никак нельзя было назвать конспирацией. Из кортежа правительственных автомобилей высыпало более десятка пассажиров, которые столпились у дверей, пока Меданич возился с ключами. Я подъехал в тот момент, когда группа входила в дом. Юрченко был в центре группы.

— Полковник Юрченко, меня зовут Томас Фэннин, я представляю директора ЦРУ Уильяма Кейси, — сказал я. — Он поручил мне выразить вам свое восхищение и узнать, нет ли у вас каких-либо пожеланий.

— Благодарю вас, мистер Фаунтин, — ответил он, перевирая мой псевдоним. — Пожалуйста, передайте директору Кейси, что в данный момент у меня нет особенных пожеланий и что ваши ребята хорошо заботились обо мне с первого момента нашей встречи в Риме. Наши парни из КГБ пока еще соображают, что делать с таким, как я, а ваши уже переправили меня в Виргинию. — Юрченко говорил по-английски с сильным акцентом и был явно возбужден, но произвел впечатление человека, искренне благодарного за то, как с ним обращались.

— Полковник, господин Кейси просил меня заверить вас, что если у вас есть информация, которую вы предпочитаете сообщить ему лично, то он готов в любое время встретиться с вами. У вас есть такая информация?

Юрченко покачал головой, указывая на Эймса.

— Я уже сказал вашему коллеге, что у меня нет такой информации. Но я многое, очень многое могу рассказать вашим ребятам.

Прежде чем я успел ответить, Эймс, заметивший, что Юрченко указывал в его направлении, уже был рядом со мной.

— Нужна помощь, Том? — спросил он, называя меня псевдонимом.

— Нет. Помощь не нужна.

Я взглянул на Эймса, с которым познакомился только вчера под вечер, и подумал, что даже не знаю какой у него псевдоним. Наверное, нам нужно больше внимания уделять организационной стороне дела.

Бэртон Гербер запарковал свою серого цвета «тойоту» рядом с моей машиной на стоянке популярного ресторана «Чарлиз», расположенного чуть в стороне от автодороги № 123, неподалеку от штаб-квартиры ЦРУ. Мы оба приехали чуть раньше спешно назначенной утром в субботу встречи с представителями ФБР. Шел второй день побега Юрченко. Гербер подсел ко мне в машину, и мы стали ждать коллег из ФБР.

— Говоришь, ты знаком с Джимом Гиром? — спросил Гербер, отворачивая в сторону жалюзи кондиционера. Гир, только что назначенный руководителем Управления разведки ФБР, был одним из тех, с кем мы должны были встретиться. Накануне он сдал свои полномочия директора лаборатории ФБР и еще не успел приступить к новой работе — это должно было состояться в понедельник. Его предшественник Эд О’Малли за день до этого вышел в отставку, и теперь вся эта история — прибытие Юрченко и расследование «мистера Роберта» — неожиданно свалилась на Гира.

— Да, я встречался с ним лет пять назад в Техасе, где он был заместителем руководителя местного отделения ФБР. Это хороший, добродушный парень из Теннесси. Очень умен, хороший профессионал. Он был в стороне от всяких споров по поводу того, кто за что отвечает, во всяком случае в то время.

Я показал взглядом на конверт в руках у Гербера: это то, о чем я думаю? Он молча кивнул головой.

— Бюро уже что-нибудь знает о нем?

— Вчера служба безопасности отправила им справку, но там не было указано, что Ховард и Роберт — одно лицо.

Гербер вчера весь день чувствовал себя скверно, после того как узнал, что служба безопасности отправила ФБР настолько туманное письмо касательно информации Юрченко о «мистере Роберте». Гербер был убежден, что Юрченко имел в виду именно Ховарда; он был единственным, кто отвечал приведенному советским перебежчиком описанию. Гербер занимался делом Ховарда с того самого момента, когда год назад принял советский отдел, и слишком хорошо знал обстоятельства скандального увольнения Ховарда из ЦРУ, чтобы подозревать кого-то другого. Однако служба безопасности не информировала ФБР, что данные на Ховарда и на «мистера Роберта» практически совпадали. Из-за этого ФБР потеряло целые сутки. И вот спустя два дня после появления Юрченко в американском посольстве в Риме Гербер решил полностью проинформировать ФБР. Вот почему они в этот час собрались на парковке ресторана «Чарлиз».

Когда в 1980 году Эд Ховард подал документы в ЦРУ, он представлялся идеальным кандидатом, у которого был хороший опыт работы в правительственных службах и в частном секторе стран Латинской Америки. Воспитанный в семье военнослужащего ВВС, он работал в Корпусе мира и в Агентстве международного развития, был управляющим одной из компаний в Чикаго, пока, наконец, природная непоседливость не привела его в ЦРУ. Его привлекали ореол таинственности, окружавший эту организацию, и перспектива тайной жизни на грани фола.

В ходе проверки на полиграфе, которую проходили все кандидаты, Ховард признался, что в прошлом употреблял алкоголь и наркотики. В тот период требования ЦРУ к кандидатам были несколько мягче. Подчиняясь реалиям 70-х годов, служба безопасности была вынуждена проявлять больше гибкости в отношении кандидатов, которые сами признавали факты эпизодического использования наркотиков, и Ховард благополучно прошел через первый фильтр системы. Позже возникли вопросы, можно ли было квалифицировать признанное Ховардом использование наркотиков как эпизодическое.

После оперативной подготовки на «Ферме» Ховарда в 1982 году решили направить в Москву. Его жена Мэри, с которой он познакомился в Колумбии во время службы в Корпусе мира в начале 70-х годов, тоже получила оперативную подготовку, чтобы помогать мужу в Москве. В то время руководителем советского отдела был Дэвид Форден. Офицер безопасности отдела проинформировал его о том, что в прошлом Ховард использовал наркотики, но заверил Фордена, что это не было столь существенным, чтобы отказаться от назначения Ховарда на ответственный пост. По действовавшим в то время правилам начальник отдела не имел доступа к материалам медицинской и специальной проверки своих работников и вынужден был довольствоваться тем, что служба безопасности и медики расскажут ему об имевшихся в этих досье материалах.

После языковой подготовки и прохождения курса «внутренних операций» Джека Платта Ховард получил назначение в Москву в качестве оперативного работника «глубокого прикрытия». Это означало назначение на «чистую», то есть ранее не занимавшуюся работниками ЦРУ, невысокую должность. Такие «чистые» должности давались только тем молодым работникам, которые еще не работали за границей и не были известны КГБ как сотрудники ЦРУ.

При хорошо организованном и скромном появлении в Москве таких «чистых» работников, как Ховард, служба наружного наблюдения КГБ уделяла им лишь эпизодическое внимание, сосредоточиваясь на уже установленных разведчиках. Управление начало практиковать вывод в Москву «чистых» работников в начале 80-х годов, когда резидентом был Бэртон Гербер. Одним из первых разведчиков на «чистой» должности был Деннис Мак-Махон. Это была его первая зарубежная командировка, и он успешно работал с Адольфом Толкачёвым. Став руководителем отдела, Гербер расширил практику направления в Москву молодых работников, даже таких «необстрелянных», как Ховард.

В период изучения русского языка и подготовки к работе в Москве Ховард работал в одном кабинете с Майклом Селлерсом, еще одним разведчиком, намеченным для работы в Москве. Примерно на протяжении года они вдвоем посвящали один рабочий день в неделю и уик-энды изучению досье московских операций ЦРУ. В большинстве дел, которые они читали, советские агенты ЦРУ были скрыты за криптонимами, но Ховард мог получить доступ и к делам, раскрывавшим их подлинные имена. Например, дело Толкачёва было столь большим по объему, что занимало несколько шкафов, и даже если Ховард не знал подлинного имени агента «Сфиер», была масса деталей, по которым КГБ мог установить его личность и даже адрес.

В апреле 1983 года, перед тем как получить окончательное добро на поездку в Москву, Ховарду предложили пройти еще одну проверку на полиграфе — рутинная процедура для тех, кто направлялся в страну со сложной обстановкой. На этот раз детектор показал совсем другую картину. Ховарду не удалось изжить свои прежние недостатки. Полиграф отметил признаки продолжающегося употребления алкоголя и наркотиков, а также случай мелкой кражи — Ховард признался, что в самолете похитил деньги из кошелька своей спутницы. В ходе одного из сеансов проверки он также признался, что совершил обман во время одного из упражнений на «Ферме», когда проверялась способность работников выполнять задания по «Тау» — операции московской резидентуры по подключению к подземному кабелю. В ходе учебного задания, имитирующего операцию «Тау», работник с тяжелым рюкзаком должен был спуститься в кабельный колодец. Ховард, чтобы не утруждать себя переноской тяжестей, набил рюкзак пустыми картонными коробками. Ховард четыре раза подвергался проверке на полиграфе, и каждый раз результаты были неудовлетворительными. Наконец служба безопасности передала его дело в специальную комиссию по кадрам, которая должна была решить вопрос о целесообразности его дальнейшей работы в ЦРУ. После тщательного анализа его дела группой старших работников ЦРУ, включая Фордена, Ховард в мае 1983 года былуволен.

В последний день его пребывания в ЦРУ электронные устройства, фиксирующие время прихода и выхода работников, отметили, что он в течение короткого времени несколько раз выходил из здания и возвращался, прежде чем сдать свой пропуск. Ховард покинул ЦРУ обозленный, со знанием русского языка и с головой, набитой самыми ценными секретами ЦРУ.

Оказавшись выброшенным на улицу вместе с женой и новорожденным ребенком, ошарашенный и униженный, он снова стал пить. Возвратился в свой родной штат Нью-Мексико и поступил на работу в качестве экономиста в аппарат местного законодательного собрания. Продолжал переживать, как с ним обошлось ЦРУ.

Первые тревожные сигналы появились вскоре же после увольнения. Ховард стал делать какие-то странные звонки в американское посольство в Москву через специальную выделенную линию Вашингтон — Москва. В одном случае он оставил у дежурившего морского пехотинца «сообщение» для резидента Карла Гепхардта, что не придет на медицинскую комиссию.

Москва сообщила в ЦРУ о звонках Ховарда, и это обеспокоило Фордена. Он поинтересовался, может ли служба безопасности взять под контроль телефон Ховарда. Весной 1984 года, после того как служба безопасности ответила, что не имеет на это полномочий, Форден встретился с начальником контрразведывательной службы ЦРУ Дэвидом Бли, рассказал о звонках Ховарда в Москву и высказал мнение, что Ховард может представлять угрозу для безопасности. Позже Форден с горечью вспоминал, что в ответ Бли только улыбнулся, но ничего не сделал.

Тем временем в Санта-Фе настроение Ховарда ухудшалось. Он пил все больше. В феврале 1984 года его арестовали за вооруженное нападение, после того как в драке с какими-то местными парнями в баре он стал стрелять из пистолета. От тюрьмы его спас только статус работника местного законодательного собрания.

Однажды в мае 1984 года он появился у дверей дома Тома Миллса, одного из его прошлых руководителей в советском отделе ЦРУ. Ховард был в сильном подпитии и стал жаловаться Миллсу, что управление его «нае…ло». Встревоженный этим случаем Бэртон Гербер, который как раз принимал советский отдел от Фордена, направил Миллса вместе с психологом в Нью-Мексико, чтобы на месте разобраться в настроениях уволенного сотрудника.

Ховард признался им, что на обратном пути из Вашингтона некоторое время болтался около советского консульства, раздумывая, не обратиться ли ему в КГБ. Рассказал, что пошел именно к консульству, а не к посольству, поскольку со времени своей подготовки в ЦРУ знал, что за консульством ФБР наблюдает менее плотно, чем за посольством. Утверждал, что внутрь консульства он не заходил. Сказал, что от искушения его удержала мысль о том, что будет с его сыном Ли, если отец станет советским шпионом.

Психолог также привез информацию, которая еще больше обеспокоила Гербера. Ховард уже не производил впечатления дезориентированного человека, был в заметно лучшей форме и хорошо контролировал себя. Складывалось впечатление, что он принял какое-то важное решение изменить свою жизнь.

Гербер информировал об этом службу безопасности и договорился об оплате ЦРУ услуг психиатра для Ховарда. Однако ЦРУ не предупредило ФБР, что теперь Ховард может представлять угрозу для национальной безопасности США. Позже представители ФБР скажут Герберу, что они не могли предпринять в отношении Ховарда каких-либо оперативных действий, поскольку у них не было доказательств того, что он занимался шпионажем. Однако впоследствии Гербер и другие руководители ЦРУ дорого поплатились за то, что не уведомили об этом ФБР.

Несмотря на отсутствие твердых доказательств того, что Ховард стал шпионом, давно нужно было уведомить об этом ФБР. После получения информации от Юрченко все, кто ранее был связан с делом Ховарда, вдруг поняли, какую ошибку они совершили, выкинув его на улицу.

Гербер выглянул в окно и увидел подъехавшие к ним две оперативные машины ФБР.

— Вот они, — устало сказал он.

Впоследствии ФБР умолчит об этой субботней встрече. Руководство ФБР будет настаивать, что ЦРУ еще долго ждало, прежде чем сообщить, что оно знало, что именно Ховард был тем шпионом, о котором говорил Юрченко.

На самом деле Гербер предупредил ФБР об одной из скрытых способностей Ховарда. Уволенный американский разведчик прошел самую «продвинутую» подготовку — курс Джека Платта по «внутренним операциям», — и Гербер хотел, чтобы Бюро знало о его умении уходить от наблюдения.

Когда утром после прибытия Юрченко на американскую землю Чак Меданич появился в особняке Октона, все помещения там были заполнены сизым сигаретным дымом. Юрченко сидел в столовой, расположенной на небольшом возвышении от прихожей, рассматривая списки имен, которые ему принесли агенты ФБР Майкл Рочфорд и Рейд Брос.

Когда Меданич вошел в комнату, Юрченко встал. Он очень напряжен, подумал Меданич, весь на нервах.

— Доброе утро, Алекс. — Меданич использовал оперативный псевдоним, выбранный Юрченко на период, пока для него будут готовиться настоящие документы.

— Совсем не хочу спать, — возбужденно сказал Юрченко. — Слишком много надо сделать. Каждый раз, когда закрываю глаза, я вспоминаю еще что-то, что должен рассказать ребятам. Теперь мне надо будет спать с ручкой и бумагой в руке. Иногда в памяти всплывают вещи, которые уже забыл много лет назад, и мне приходится вскакивать и хвататься за перо, чтобы записать их, пока они не ускользнули от меня.

Меданич повернулся к агентам ФБР.

— Ребята, может быть, вы сделаете перерыв? Мне надо поговорить с Алексом пару минут наедине.

Меданич провел Юрченко в небольшую кухню, примыкавшую к столовой.

— Хочешь освежиться, Алекс? Может быть, колы?

Высокий полковник КГБ взял полупустую двухлитровую бутылку кока-колы и стал наливать в стакан.

— Лед? — спросил Меданич.

— Нет, лед не нужен. Американцы все любят со льдом. От этого они болеют. Никогда не надо использовать лед!

— Алекс, — начал Меданич, — я почти постоянно буду с тобой в эти недели и месяцы, пока ты не устроишься. Ты можешь принести нам очень большую пользу, но моя работа заключается в том, чтобы твои потребности понимали. Я хочу, чтобы ты знал: ты можешь обращаться ко мне со всем, что тебя беспокоит, и даже когда тебя ничего не беспокоит. Если ты захочешь обсудить что-нибудь с кем-то, кроме моих коллег, например если ты захочешь довести что-то непосредственно до г-на Кейси, скажи мне. Господин Кейси очень интересуется твоим благополучием и хочет, чтобы ты это знал.

Юрченко кивнул в знак согласия.

— Это очень хорошие ребята, и мне многое надо рассказать им. Но я уже нахожусь здесь более суток и думал, что к этому времени услышу что-то от господина Кейси…

Предложение повисло в воздухе, не превратившисьв просьбу.

Меданич дружески положил руку на плечо Юрченко.

— Господин Кейси отправил меня сюда сегодня утром, чтобы я лично передал вам, что он информирует президента о вашем мужественном решении и в понедельник он сам позвонит вам, чтобы приветствовать вас в США.

— Он должен сказать президенту Рейгану, что я пришел, чтобы помочь ему в его борьбе, — захорохорился Юрченко.

— Именно это он и хочет сказать президенту.

«Значит, вот где скрыт источник возбуждения, — подумал Меданич. — Его ощущение собственной значимости».

— Может быть, я могу что-то сделать, чтобы помочь вам в эти первые дни? Может быть, вам надо просто отдохнуть и собраться с мыслями?

Юрченко энергично замотал головой.

— Отдых мне не нужен. Я всю жизнь к этому готовился. И мне надо работать быстро, потому что у меня, может быть, не так уж много времени.

Меданич решил пока не реагировать на это заявление. К этому можно будет вернуться позже. В этом деле участвует слишком много людей. В каждом углу то ФБР, то ЦРУ. Известие о бегстве Юрченко распространилось в разведсообществе с быстротой молнии, и Меданич опасался, что все кому не лень захотят принять участие в этом необычном шпионском шоу в Октоне.

Юрченко разместили в этом городском особняке в густонаселенном пригороде только потому, что как раз в это время фонд свободных конспиративных квартир сильно сократился. Но было ясно, что для своих перебежчиков ЦРУ нужно было подыскать более подходящее место за пределами 25-мильной зоны свободного передвижения советских дипломатов.

Меданич еще раз окинул взглядом обстановку в особняке, скорчил гримасу и подумал, что этим обустройством новой конспиративной квартиры, столь важным во всей истории ЦРУ, похоже, топорно занимались какие-то ослы.

В течение нескольких последующих дней, как и опасался Меданич, конспиративная квартира стала чем-то вроде туристского объекта. Более того, опрос перебежчика был организован плохо. Слишком много специальных служб спешили допросить Юрченко о том, что их интересовал овпервую очередь.

Сначала это никак не беспокоило Юрченко. Ему нужно было как можно скорее излить душу. Он говорил с таким желанием, что однажды вытащил толстую пачку бумаги, разложил ее на кухонном столе и стал объяснять организационную схему КГБ. В то время как они с Меданичем с энтузиазмом работали над схемой, появился без приглашения какой-то работник ФБР, не имевший отношения к этому делу, и поинтересовался, может ли пригласить Юрченко на ужин. Юрченко обернулся к Меданичу и спросил:

— Мне надо идти с ним?

Меданич в бешенстве от вмешательства постороннего ответил: «Нет». Юрченко отказался от приглашения, и они вернулись к работе над схемой. У Меданича возникло ощущение, что если этот хаос не будет взят под контроль, то Юрченко не будет более проявлять такую терпимость.

Билл Кейси так откинулся на спинку кресла, что я подумал: он может опрокинуться. Мы с Гербером сидели перед директором на стульях с высокими спинками в его отделанном березой кабинете на седьмом этаже здания штаб-квартиры ЦРУ. За нашей спиной за окнами, от потолка до пола, открывался вид на лесистые просторы Виргинии за Потомаком. На углу рабочего стола Кейси высилась стопка разных по тематике книг: от ближневосточной нефтяной политики до истории биржевых операций. Кейси был известен как запойный читатель. Он мог за уик-энд прочесть несколько книг и в понедельник уже говорить своим помощникам, что они должны читать и даже как читать.

Мы с Гербером пришли доложить директору первую контрразведывательную информацию, полученную от Юрченко. Гербер подтвердил свою убежденность в том, что «мистер Роберт», который, по словам Юрченко, установил контакт с КГБ, был бывшим работником ЦРУ Эдвардом Ли Ховардом.

— А что ты, Милт, думаешь об этом Ховарде? — спросил Кейси.

— Иногда мы получаем по заслугам.

Я не то что увидел, а как-то почувствовал, что Гербер весь ощетинился.

— Не думаю, чтобы мы заслужили это предательство, — заносчиво сказал он.

— Я имею в виду, что то, как мы уволили Ховарда и вообще обошлись с ним, спровоцировало его на месть. Управление не может утверждать, что не подтолкнуло его к обрыву. Я не хочу сказать, Бэртон, что это в какой-либо мере уменьшает нанесенный им ущерб.

Кейси остановил назревавшую перепалку одной из своих дежурных фраз: «Эй, мы все тут совершаем ошибки». И, возвращаясь к теме Юрченко:

— Ну как там с ним идут дела?

Кейси почти отказался от попыток произнести имя Юрченко.

— Он очень нервничает, — ответил я. — Но наш психолог Чак Меданич думает, что он не более возбужден, чем кто-либо другой, кто совершил то, что сделал он.

— Значит, вы хотите, чтобы я ему позвонил? — спросил Кейси, рассматривая лежащие перед ним документы.

— Просто позвоните ему и скажите «добро пожаловать», — предложил я, передавая Кейси пару карточек размером два на три дюйма с отпечатанным на них текстом для беседы. — Тут всего несколько фраз, которые ему сейчас очень нужны.

Кейси просмотрел карточки, сам набрал номер телефона и дождался, пока Юрченко возьмет трубку.

— Алекс! — Кейси слегка склонил голову набок, глядя через свои бифокальные очки в карточки. — Это Билл Кейси.

Он сделал паузу, слушая поток слов Юрченко.

— Да, конечно. Полностью согласен. Я хотел лично поприветствовать вас в США. Вместе мы сможем очень много сделать.

Кейси слушал Юрченко еще несколько мгновений и потом добавил:

— Алекс, когда вы хорошо отдохнете и поговорите с нашими коллегами, мы можем встретиться с вами за скромным ужином. Между тем, вы всегда можете передать мне все, что хотите, через Тома Фэннина… Да… Да… И еще раз спасибо вам за то, что вы решили присоединиться к нашей борьбе.

Кейси бросил карточки на стол и подмигнул мне.

7 августа Эдвард Ли Ховард вылетел из Альбукерке в Цюрих и оттуда через два дня в Вену. Он спешно оформил себе отпуск по месту работы в Нью-Мексико. Своему боссу он сказал, что его долго болевшая бабушка внезапно умерла.

В Вене Ховард провел только два дня, и 12 августа снова возвратился в Санта-Фе. Позже выяснилось, что бабушка Ховарда была здорова и жила не в Австрии и не в Швейцарии. К тому же это была не первая его поездка в Австрию. Он ездил туда в сентябре 1984 года, когда установил первый контакт с КГБ. Во время этой или в ходе одной из последовавших встреч он и выдал Адольфа Толкачёва. Видимо, в это же время он раскрыл русским операцию «Тау».

Независимо от того, знал Ховард настоящее имя Толкачёва или нет, он, без сомнения, передал КГБ ключевую информацию, которая позволила КГБ установить его. Позже Рэм Красильников утверждал, что ВГУ вело разработку Толкачёва еще до того, как ПГУ получило информацию о нем от своего источника. И хотя ВГУ в 1983 году — еще до получения сигнала от Ховарда — действительно провело проверку института, в котором работал Толкачёв, но не сфокусировалось именно на нем, пока Ховард не выдал его.

Перевод Юрченко на уединенную конспиративную виллу в окрестностях Фредериксберга, штат Виргиния, далеко за пределами 25-мильной зоны свободного передвижения советских дипломатов, работающих в Вашингтоне, позволил упорядочить работу с ним. Большой дом на одну семью, с водоемом, расположенный на участке площадью в несколько акров, — были созданы идеальные условия. В Октоне шпионы-туристы просто выводили Меданича из себя, но во Фредериксберге их появление было маловероятно. Теперь здесь появлялись только те, у кого было реальное дело к Юрченко.

У полковника КГБ установился определенный распорядок, и работа с ним перешла в ту стадию, которая у профессионалов называется «контрразведывательным опросом». Юрченко оправдывал надежды. Суета, возникшая в связи с его информацией о том, что Эдвард Ли Ховард, вероятно, является агентом КГБ, улеглась после того, как, наконец, к делу подключилось ФБР. Бюро решило пока не арестовывать Ховарда и даже не опрашивать, но за ним было установлено наблюдение.

Второй агент КГБ, упомянутый Юрченко, работник АНБ в Вашингтоне, который предложил свои услуги в 1980 году, пока не был установлен. Однако уже стало ясно, что он выдал сверхсекретную и невероятно дорогостоящую операцию ВМС США, «Айви беллз», связанную с подключением к советскому подводному кабелю. Провал операции вызвал активный поиск этого агента. Юрченко многократно опрашивали по этому поводу, и он просмотрел большое количество фотографий сотрудников АНБ. Полковник принимал участие в первом контакте с этим «добровольцем», который пришел в советское посольство где-то между 1977 и 1979 годами. Даже помог замаскировать этого человека, сбрив ему бороду и тайно вывезя из посольства вместе с группой русских рабочих. Но он не узнал этого человека на предъявленных ему фотографиях.

Тем временем Юрченко отступил от своих первоначальных утверждений в отношении унтер-офицера ВМС США Томаса Хайдена, якобы бывшего советским шпионом, с которым он встречался на пустынном пляже к югу от Рима. Теперь он говорил, что с самого начала считал Хайдена провокатором. Чувствуя отсутствие интереса к Хайдену у тех, кто его опрашивал, он сделал правильный вывод, что Хайден был подставой. Юрченко плавно изменил свою линию и теперь говорил, что еще до отъезда из Москвы подозревал Хайдена, но ему нужен был предлог для поездки за границу. Арест Джона Уокера и вероятность того, что Хайден станет его заменой, означала, что Советы просто не могли пройти мимо этого военно-морского связиста. Теперь он выдавал за шутку свою прежнюю просьбу к ФБР не расстреливать Хайдена, который хотя и был опасным шпионом, но оставался хорошим человеком.

Опрос Юрченко постепенно сместился из области непосредственных интересов ЦРУ в части выявления агентуры КГБ в эзотерическую область деятельности контрразведки КГБ в Москве. Юрченко стал рассказывать о химических средствах, используемых КГБ для наблюдения за разведчиками ЦРУ в Москве.

С конца 50-х годов ЦРУ было известно, что в лабораториях КГБ создавались специальные химические препараты, которые позволяли вести наблюдение за работниками ЦРУ и их советскими агентами. Ходили разные слухи — от экзотических до скабрезных, включая предположения о том, что КГБ экспериментировал с химическими средствами типа феромонов, выделяемых суками в период течки. КГБ распылял феромоны там, где они могли попасть на обувь работника ЦРУ, например на ковриках автомашин. Когда работник ЦРУ выходил на операцию, КГБ пускал по его следу кобелей. Вот и все дела! Нетрудно было представить себе несчастного разведчика ЦРУ в парке имени Горького, преследуемого сворой любвеобильных барбосов[25].

Информация о химических метках КГБ поступала из разных источников: как от перебежчиков, так и от самих оперработников ЦРУ. Так, в начале 80-х годов молодая сотрудница ЦРУ, служившая в Ленинграде, обнаружила внутри своих перчаток какой-то желтый порошок. Еще через год ЦРУ получило образец этого средства от агента «Каул», анонимного работника КГБ в Москве, который передал его своему связнику. «Каул» предупредил, что КГБ использовал это средство «для слежки за вашими людьми».

Лабораторные исследования перчатки работницы ЦРУ из Ленинграда показали наличие вещества, известного как нитрофенилпентадиенал, или НФПД. Второй образец, переданный «Каулом», также оказался органическим веществом НФПД. Специалисты правительства США тщетно пытались найти НФПД в списках десятков тысяч ядовитых веществ. Просмотр журналов Американского химического общества выявил семь статей, в которых упоминалось это вещество, шесть из этих статей были написаны советскими учеными. Используя метод, разработанный биохимиком из Беркли Брюсом Эймсом, исследователи определили, что НФПД может вызывать мутагенез, то есть при попадании в организм человека может менять структуру клеток. В организме человека мутирующие гены могут быть канцерогенными, но не всегда. Тем не менее первые испытания вызывали в ЦРУ большую тревогу.

К тому моменту, когда Юрченко подтвердил факт использование химических меток, проблема обострилась. На каком этапе ЦРУ должно было проинформировать своих работников, сотрудников Госдепартамента и мировую общественность о том, что ему стало известно об НФПД? К середине августа 1985 года стало ясно, что время замалчивания НФПД прошло. Гербер поручил мне координировать мероприятия ЦРУ по преданию огласке нашей озабоченности по поводу НФПД, который теперь был известен в ЦРУ как «шпионская пыль».

Я сидел один в последнем ряду зала в Спасо-хаузе, дореволюционном особняке, служившем резиденцией посла США в Москве. Американская колония в Москве собралась здесь, чтобы выслушать сообщение группы специалистов Госдепартамента о потенциальных последствиях для здоровья «шпионской пыли», ставшей в последние дни предметом горячего обсуждения международных средств массовой информации. Представитель медицинской службы Госдепартамента Джеймс Бродин объяснял со сцены скептически настроенной аудитории, что факт использования Советами химических препаратов уже некоторое время был известен. До сих пор США считали, что Советы применяли эти средства лишь эпизодически, но весной и летом 1985 года их применение активизировалось. Более того, последние лабораторные исследования позволили определить эти вещества как мутагенные, что побудило Госдепартамент проинформировать об этом американскую общественность и заявить протест советским властям.

Реакцию находившихся в зале Спасо-хауза можно было охарактеризовать как смесь покорности и раздражения. У работников посольства особых комментариев не было; агрессивные действия советских властей против американского персонала не были для них новостью. Некоторые вспоминали, как КГБ по невыясненным причинам облучал посольство микроволновым излучением. Несколько американцев все еще находились под наблюдением по поводу возможного долгосрочного отрицательного влияния этого излучения на их здоровье.

Но представители прессы реагировали более остро, и аккредитованные в Москве американские корреспонденты засыпали Бродина вопросами о влиянии «шпионской пыли» на здоровье. По их вопросам можно было понять, что они считали себя невинными жертвами американо-советскихшпионских игр.

Пока Бродин отвечал на вопросы, на свободное место за моей спиной подсел резидент ЦРУ и тихо сказал: «Добро пожаловать в Москву».

Я глянул через плечо и молча кивнул. Мы слушали, как Бродин и другие члены его группы пытались соблюсти деликатное равновесие между своим долгом предупредить американцев о потенциальной угрозе их здоровью и необходимостью избежать паники. Мутагены, объяснял Бродин, не всегда канцерогенны и содержатся во многих бытовых субстанциях, ежедневно используемых людьми, например кофе. Группа завершила свое формальное выступление сообщением о том, что в ближайшее время из Вашингтона в Москву прибудет группа экспертов для сбора образцов в квартирах, офисах и автомашинах американцев, которые проявят к этому готовность, включая американских граждан, проживающих в Москве в качестве частных лиц.

Когда собравшиеся стали расходиться, резидент поравнялся со мной и едва слышным шепотом произнес: «В девять утра на посту № 1. Вас встретят».

На следующее утро я встретился с резидентом в тесном помещении «желтой субмарины», специально построенной комнате, которая служила рабочим помещением ЦРУ. Это был герметически закрытый металлический ящик площадью 300 квадратных футов, плавающий на воздушных подушках и снабженный собственной энергетической установкой. В это помещение запрещалось вносить какие-либо электронные устройства. Здесь были запрещены даже механические пишущие машинки, с тех пор как КГБ ухитрился вмонтировать электронные устройства в 13 пишущих машинок типа IBM-Selectric. В 1984 году ЦРУ установило, что в результате очень изощренной операции КГБ удалось расставить эти машинки в защищенных зонах посольства, используемых персоналом Госдепартамента. КГБ получил доступ к пишущим машинкам, когда они пересылались в посольство, и сумел вмонтировать в них миниатюрные радиопередатчики, передававшие каждое напечатанное слово на контрольный пост КГБ за пределами посольства. Машинки, использовавшиеся в рабочей зоне ЦРУ, оказались «чистыми», но Бэртон Гербер не хотел рисковать.

Даже внутри этого специального помещения мы говорили шепотом и недомолвками, когда обсуждали всякие аномалии, появившиеся в Москве в последний год. В середине разговора резидент сделал паузу и написал мне на листе бумаги: «Иногда мне кажется, что они здесь, со мной». Я взял у него карандаш и на том же листе написал: «Как долго?»

Ответ был: «Весь 1985 год».

На следующий день я уехал из Москвы.

Эдвард Ли Ховард научился выявлять наружное наблюдение в жестких условиях программы «внутренних операций» ЦРУ и к концу августа пришел к выводу, что за ним установлена слежка. Ховард стал обращать внимание на каждого одинокого бегуна или ремонтного рабочего на своей немноголюдной улице. Он также пришел к выводу, что, когда ездил по пустыне, за ним велась слежка с самолета.

Ховард был прав, слежка за ним действительно велась, но она была не такой интенсивной, как ему казалось. У него, естественно, имелись причины для чрезмерной подозрительности. Ховард знал, что это не оперативная игра, которая заканчивается дружелюбным разбором. Он начал прикидывать, какой у него может найтись выход.

Как и большинство встреч ЦРУ с подполковником ГРУ Геннадием Сметаниным, эта встреча проходила в спешке. Сметанин вызвал оперативного работника на внеочередную встречу на окраине Лиссабона и сообщил, что ему предложено через два дня выехать в отпуск в Москву, с тем чтобы в конце сентября он мог вернуться в Лиссабон и возобновить работу. Оперативный работник ЦРУ назначил очередную встречу со Сметаниным на 4 октября в другом уединенном уголке в пригороде Лиссабона. Сметанин сказал, что не видит ничего необычного в этом ускоренном выезде в отпуск. На самом деле они с женой ждали выезда в Москву, чтобы решить некоторые свои личные дела, в частности купить квартиру.

— Все, он провален, — спокойно сказал Пол Редмонд, прочтя шифровку из Лиссабона.

— Почему ты так думаешь? — спросил я, ища в рутинной шифровке из Лиссабона о досрочном выезде агента «Миллион» в отпуск в Москву какие-то настораживающие признаки.

— Я просто знаю. Это как Бохан.

— Как же он мог засветиться? — я пытался понять, действительно ли Редмонд знал что-то конкретное или это было его контрразведывательным предчувствием.

— Кто-то сдал его. Может быть, кто-то здесь.

— Думаешь, что проблема здесь у нас? — я сделал жест рукой, обозначавший самое сердце советского отдела.

Редмонд кивнул головой.

— Или они читают наши телеграммы, или кто-то здесь на них работает. То или другое. Делай свой выбор.

— Что мы можем сделать с «Миллионом»?

— Поздно. Он уже уехал. Я просто хочу сказать, что мы его больше никогда не увидим, и мы абсолютно ничего не можем сделать. Буду счастлив, если ошибусь, но это не тот случай.

Проводив Редмонда, я под бдительным оком секретаря Гербера подошел к его стоявшему в приемной четырехсекционному сейфу и достал небольшую записную книжку с яркой красной полосой по диагонали на черной обложке. Я был одним из пяти работников отдела, имевших доступ к этой записной книжке, которая содержала краткие справки по всем операциям советского отдела за последние полтора десятка лет. Открыв страницу, отведенную «Миллиону», узнал краткую историю Геннадия Сметанина.

В 1983 году он направил письмо работнику военного атташата посольства США в Лиссабоне и предложил свои услуги американской разведке в обмен на определенное вознаграждение. В случае заинтересованности американцы должны были поместить частное объявление в конкретной лиссабонской газете. Я полистал страницы записной книжки, но текста объявления не нашел.

Резидент ЦРУ в тот же день сообщил, что, по его мнению, «доброволец» был провокатором, и предложил передать письмо Сметанина португальской контрразведке. Однако в то время советским отделом руководил человек, переживший параноидальную эру Энглтона и на протяжении всей своей карьеры боровшийся с этой паранойей. Он был твердо уверен, что если разведчики ЦРУ не вели целеустремленного поиска кандидатов на вербовку, то им нечего делать в резидентурах, и направил в Лиссабон шифровку с приказом не предпринимать никаких мер до получения инструкций из советского отдела относительно того, как работать с этим «добровольцем».

Среди кратких записей в книжке был отчет о первой встрече со Сметаниным. Он рассказал, что похитил около 400 тысяч долларов из кассы резидентуры и должен был срочно возместить эту сумму, пока ревизия не разоблачила его. По его словам, это и побудило его обратиться к американцам.

Следующая запись касалась жесткой проверки на полиграфе, устроенной Сметанину в Лиссабоне. Проверку проводил профессионал, американец немецкого происхождения, которого в Оперативном управлении все знали просто как Ганса. Проверка показала, что Сметанин солгал о растрате, и во время допроса он сам в этом признался. Он полагал, что если американцы захотят с ним работать, то дадут ему названную сумму. Сметанин очень гордился тем, как строил деловые отношения с ЦРУ. В конечном счете он получил значительную часть просимых денег, а ЦРУ получило агента в советской военной разведке.

Возвращая записную книжку в сейф Гербера, я думал, не станут ли опасения Редмонда последней записью в отношении «Миллиона».

Возвратившись в свой кабинет, я задумался над тем, что же узнал за пять недель пребывания в должности заместителя Гербера в советском отделе. К этому времени буря по поводу предательства Эдварда Ховарда успокоилась. Мало кто говорил об этом вслух, но к возмущению действиями предателя примешивалось некоторое чувство облегчения. Было такое впечатление, что Ховард никогда не был членом братства разведчиков Оперативного управления; система отторгла его, прежде чем он сумел пройти испытательный срок. Правда, это объяснение не могло вернуть Адольфа Толкачёва. Во всяком случае, честь Оперативного управления не была запятнана, по крайней мере, так думали.

Только Пол Редмонд был с этим не согласен.

Каждый раз, когда я смотрел на угловатые черты лица Рода Карлсона, я вспоминал Абрахама Линкольна. Карлсон был руководителем контрразведывательной группы советского отдела. Это был невероятно тощий человек, вся карьера которого была связана с работой по Советскому Союзу. Еще в 50-х годах Карлсон ездил в СССР в качестве «легального путешественника» по программе обмена студентами. Это был скрупулезный человек, которого некоторые считали лишенным чувства юмора, но он никогда не сомневался в деле своей жизни, разведывательной работе по СССР. Карлсон приближался к завершению своей карьеры — он уже объявил о своих планах уйти в отставку через несколько месяцев — и собирался заняться реставрацией старых домов. Его внимание к деталям пришлось бы весьма кстати в этом его новом занятии.

Теперь в кабинете Гербера Карлсон докладывал начальнику отдела и мне о своей встрече два дня назад с агентом, действовавшим в составе вашингтонской резидентуры КГБ. Это был оперативный работник линии «ИКС», отвечавший за научно-техническую разведку в США. В ФБР этот агент имел псевдоним «Пимента», в ЦРУ он был известен как «Джентайл».

— Мы встретились в субботу вечером в заранее оговоренном месте на тропинке около каналов «С» и «О». ФБР обеспечивало контрнаблюдение. Встреча продолжалась около восьми минут. Новой информации о деятельности резидентуры со времени нашей последней встречи было немного.

Доклады Карлсона всегда были сухими и касались самого существенного.

— В конце встречи «Пимента» рассказал, что Андросов, возвратившийся из Москвы на прошлой неделе, в течение двух дней приглашал к себе поодиночке руководителей линий и рассказывал им о том, что происходит в Центре. Самое главное — Андросов рассказал об аресте в августе работника ПГУ, который был задержан в момент обработки тайника.

Карлсон заглянул в свои заметки.

— В момент ареста офицер был слегка нетрезв… имена не назывались… Одному из руководителей линий Андросов сказал, что об этом, наверное, сообщат позже и все, кто знал этого работника, должны будут дать обычные в таких случаях объяснения. Андросов добавил, что арест явился результатом бдительности Второго главка.

Карлсон сделал паузу и снова заглянул в свои записи.

— Андросов четко дал понять, что заслуга поимки агента принадлежала Второму и Седьмому главным управлениям КГБ, которые за две недели до этого зафиксировали закладку американцами тайника. На месте тайника организовали засаду, которая ждала того, кто придет к нему. Контейнер был наполнен рублями.

— Это «Вэй», — голос Гербера звучал спокойно.

— Это «Вэй», — согласно ответил Редмонд.

— Род, что он сказал по поводу того, что была зафиксирована закладка тайника? — уточнил Гербер.

Карлсон повторил то, что рассказал ему «Пимента». Бригада наружного наблюдения Седьмого главного управления зафиксировала, как американец заложил тайник, вероятно, в конце июля.

— Это были случайные прохожие под мостом, — сказал Гербер.

С момента июльской тайниковой операции в Москве, предусматривавшей закладку контейнера с деньгами для «Вэя» у основания опоры линии высоковольтной передачи, Гербера не оставляло чувство тревоги. В отчете о проведении операции работник резидентуры отметил, что в районе тайника он видел каких-то случайных прохожих, не то мужчин, не то женщин, которые, похоже, были заняты своими делами на расстоянии примерно двухсот метров от тайника. Несмотря на наличие посторонних, разведчик все же решил заложить тайник, и с тех пор Гербера мучила мысль, не было ли это ошибкой. Прохожие могли быть частью бригады наружного наблюдения или просто советскими гражданами, которые могли сообщить КГБ об этом инциденте.

— Это были случайные прохожие, — повторил он. — Они заметили, как он бродил по полю.

Полученная от «Пименты» информация была первым подтверждением ареста агента после провала Толкачёва.

Я взглянул на Редмонда, чей внешний вид никак не обнаруживал, что он думал об этом деле. После того как встреча закончилась, я пригласил Редмонда к себе.

— Что ты об этом думаешь?

— Есть три возможности. Первая — случайные прохожие выполнили свой гражданский долг и донесли на нашего парня. КГБ в конце концов нашел контейнер и оставил там засаду. Вторая — это были не случайные прохожие, а работники наружного наблюдения, они нашли камень и оставили там засаду. Третья — у нас более серьезная проблема. Выбирай свойвариант.

Телеграфный стиль разговора Редмонда отражал его растущую убежденность, что в сердце ЦРУ была раковая опухоль.

— А что ты выбираешь?

— Третье. Проблема у нас.

— Объясни, почему?

— Слишком много е…ных проблем сразу. Так никогда не бывает. У нас были провалы, но не такие. «Тау» замолчала. Тонкий, но липовый отзыв Бохана. Стомбау взят на «Вэнквише». «Миллиона» досрочно отзывают из Лиссабона, а теперь «Вэя» схватили в Москве. Добавь к этому, что англичане работали с Гордиевским без проблем много лет, в марте мы его вычислили, и его сразу отзывают в Москву. В последнее время КГБ слишком везет. Так в жизни не бывает. Разве это не говорит о том, что у нас е…ная проблема?

18 сентября, в среду, ФБР наконец приняло решение на следующий день подойти к Ховарду. В течение трех недель ФБР вело за ним конспиративное наблюдение и контролировало его телефон. Около дома Ховарда был организован стационарный пост наружного наблюдения, где один агент мог вести наблюдение и предупреждать остальных, когда Ховард выходил из дома.

Джек Платт, бывший инструктор Ховарда по курсу «внутренних операций», был встревожен. Никто официально не говорил ему, что Ховард в разработке, но признаки этого были везде. Работники службы безопасности попросили его составить список стажеров, прошедших его курс и готовившихся для работы в Москве, но потом уволенных. Платт мог назвать только одного — Эдварда Ховарда. Он сделал вывод, что Ховард попал в разработку по подозрению в шпионаже после бегства в США Юрченко, и решил поговорить с Гербером.

Платт сказал Герберу, что надо предупредить ФБР о том, что Ховард получил подготовку по выявлению наружного наблюдения и для работы с ним в Санта-Фе надо направить лучших «наружников», способных противостоять подготовленному разведчику ЦРУ. Если поручить это местным агентам ФБР, то Ховард обведет их вокруг пальца.

Но Гербер недолюбливал Платта и не хотел тратить на него время. Не хватало еще, чтобы Платт занимался самостоятельным расследованием. Он даже не сказал ему, что уже предупредил ФБР о том, что Ховард прошел специальную подготовку по «внутренним операциям».

Раздраженный таким холодным приемом, Платт через свои связи в ФБР попросил, чтобы работники ФБР, ведущие разработку Ховарда, официально встретились и побеседовали с ним. 9 сентября он проинформировал специальных агентов ФБР Боба Нунана и Майка Андерсона о полученной Ховардом подготовке. Он рассказал им, что Ховард показал способности выше средних и на практических занятиях сумел переиграть лучшие бригады наружного наблюдения ФБР. Таким образом, к этому моменту Гербер и Платт предупредили ФБР, что Ховард был человеком, в котором опасно сочетались коварство и профессиональные навыки.

В это же время ФБР вело проверку другого бывшего работника ЦРУ — Уильяма Боша. После проваленной командировки в Боливию Бош был уволен из ЦРУ. В феврале 1984 года Бош и Ховард встретились в Новом Орлеане, чтобы излить друг другу душу, и Ховард спросил: почему бы им не поехать в Мексику и не предложить свои услуги русским? Бош ошеломленно взглянул на него. Он шутит? Позже Бош утверждал, что с этого момента у него были серьезные сомнения в отношении Ховарда.

Бош жил на небольшом острове Саус Падре у побережья штата Техас, когда агенты ФБР стали наводить о нем справки в расположенном неподалеку жилом комплексе, где он раньше снимал квартиру. Бош, случайно оказавшийся в конторе менеджера этого комплекса, подслушал разговор агентов ФБР и сказал им, кто он. Агенты, однако, не были готовы работать с ним напрямую и ушли от разговора, сославшись на то, что ищут человека, фамилия которого пишется по-другому.

Бош им не поверил и позвонил Ховарду в Санта-Фе, чтобы пожаловаться. Он решил, что ЦРУ ведет за ним слежку, используя липовые документы ФБР. Ховард, который к этому времени был убежден, что его телефон прослушивается, воздержался от комментариев, но понял, что ФБР интересуется Бошем из-за него. А он знал, что говорил кое-что его компрометировавшее Бошу. Наиболее откровенный разговор состоялся два с половиной месяца назад на острове Саус Падре. Ховард сказал Бошу, что сделал решающий шаг: «Я это сделал. Я теперь веду крутую игру. Что ты хочешь? Пять, десять, пятнадцать тысяч долларов?»

Позже Ховард сказал Бошу, что просто шутил, но у Боша осталось впечатление, что жизнь его приятеля серьезно осложнилась.

ФБР узнало об этом только 21 сентября, спустя почти трое суток.

В четверг в 13:30 Ховарду позвонил специальный агент службы безопасности ЦРУ Джерри Браун и сообщил, что есть очень важный вопрос, который нужно обсудить с ФБР. Как написал в своей книге о деле Ховарда в 1988 году Дэвид Уайз, агенты ФБР хотели встретиться с Ховардом в гостинице «Хилтон» неподалеку от места его работы в законодательном собрании штата. Ховард согласился.

Напарником Джерри Брауна на запланированной первой встрече с Ховардом должен был выступать специальный агент Майкл Вэгспэк, считавшийся в ФБР одним из опытнейших «интервьюеров». Его подобрал Фил Паркер, ответственный сотрудник ФБР, организовывавший разработку Ховарда. Роль Брауна заключалась в том, чтобы обеспечить непрерывность и глубину беседы. Он был «звуковиком», то есть агентом, лучше всех знавшим содержание телефонных разговоров Ховарда и представлявшим настроение Ховарда.

Прибыв в «Хилтон», Ховард встретил там Брауна, Вэгспэка и Тома Миллса, своего бывшего руководителя в ЦРУ, с которым он не виделся больше года. Роль Миллса заключалась в том, чтобы побудить Ховарда к откровенному разговору с агентами ФБР. После небольшого вступления Миллс покинул номер, в котором шла беседа. И мир Ховарда стал рушиться.

Вэгспэк начал беседу с того, что показал Ховарду номер газеты «Вашингтон пост», в котором сообщалось о бегстве в Англию Гордиевского. Вэгспэк заявил Ховарду, что Гордиевский разоблачил его как агента советской разведки. Это была ложь, придуманная ФБР, чтобы защитить Юрченко, о бегстве которого в США официально пока не сообщалось.

Ховард отверг обвинение, и Вэгспэк спросил, готов ли он пройти проверку на полиграфе. Ховард со злостью сказал, что никогда не пойдет на полиграф, который и так разрушил его карьеру в ЦРУ. Он добавил, что хочет взять себе адвоката, и Вэгспэк проинформировал, что для этого у него есть однисутки.

Возвратившись в офис, Ховард позвонил своей жене Мэри и торопливо сказал ей, что ФБР обвиняет его в том, что он является советским агентом. Потом Ховард поехал домой, и тут стало очевидно, что наружное наблюдение за ним велось уже открыто. Пока Ховард ехал домой, два агента ФБР пытались допрашивать его жену. Войдя в дом, Ховард немедленно позвонил адвокату Морту Саймону и рассказал ему, что происходит. Саймон посоветовал ему не давать никаких показаний. Ховард вышел и увел Мэри от агентов ФБР.

Через час позвонил психиатр Ховарда доктор Майкл Дудельчик и сообщил, что ФБР расспрашивает его о нем. Ховард попытался объяснить ему ситуацию и попросил выписать ему транквилизаторы, чтобы успокоить нервы.

В тот же вечер Ховард позвонил Бошу и сказал, что ФБР интересуется именно им, а не Бошем. Перед тем как лечь спать, он прогулялся по округе с целью выявления слежки. Недалеко от своего дома он обнаружил автофургон с фирменной маркировкой электрической компании.

Настойчивый стук в дверь поднял Билла Боша с постели. Два человека, стоявших на пороге, представились агентами ФБР и заявили, что хотят поговорить с ним о его отношениях с Эдвардом Ли Ховардом. Бош кратко поговорил с ними и согласился на следующий день пройти проверку на полиграфе.

Тем временем в Санта-Фе Ховард сохранял спокойствие. Агенты ФБР допросили Фила Баке, его шефа в законодательном собрании штата. Он знал, что у Ховарда неприятности, но был удивлен, насколько хладнокровно тот держался. На официальном мероприятии в то утро Ховард совсем не был похож на человека, находящегося в состоянии сильного стресса. После ланча он сказал Баке, что ему надо отдохнуть перед поездкой в Остин, штат Техас, намеченной на понедельник. Ховард также сказал Баке, что во время его отсутствия представители федеральных властей могут расспрашивать о нем и его поездках, но тут нет ничего особенного, заверил он.

Покинув Капитолий, Ховард снял со своего счета в банке 300 долларов, заехал в офис Морта Саймона, чтобы узнать имя адвоката в Альбукерке, специализирующегося по делам о федеральных преступлениях, заехал домой за женой, и они отправились по магазинам. Когда он с Мэри пробирался с тележкой, заполненной покупками, по проходу местного магазина «Сэйфвэй», то подошел к одному из наблюдавших за ним сотрудников ФБР и сказал ему, что хотел бы еще раз встретиться с представителями Бюро. Взволнованный агент позвонил руководству и затем сказал Ховарду, что Джерри Браун будет ждать его в «Хилтоне».

В ходе непродолжительной встречи с Брауном и Вэгспэком Ховард сказал, что к понедельнику у него будет адвокат и он решил отменить свою поездку в Остин. Таким образом, они могут встретиться в понедельник. К концу дня в пятницу ФБР было уверено, что контролировало ситуацию в Санта-Фе.

Это становилось уже кошмарным обычаем для ЦРУ — появление в печати сообщения, подобного клиническому бюллетеню о случившемся несчастье.

ТАСС уполномочен заявить:

Комитетом государственной безопасности СССР выявлен и арестован агент американских специальных служб, работник одного из московских научно-исследовательских институтов А.Г. Толкачёв. Шпион был задержан в момент передачи секретных материалов работнику ЦРУ США, действовавшему под прикрытием посольства США в Москве.

Как установлено, спецслужбы США снабдили Толкачёва специальными миниатюрными фотоаппаратами для фотографирования секретных документов, а также кодами, шифрами, быстродействующей приемо-передающей радиостанцией и другими шпионскими принадлежностями. Кроме того, были захвачены сильнодействующие яды, которыми американская разведка снабдила шпиона.

Названные материалы вместе с обнаруженными у шпиона в квартире инструкциями ЦРУ США указывают на далеко идущие планы использования его в подрывной деятельности против Советского Союза. Следствие продолжается.

Это не было сюрпризом. И все же заявление ТАСС испортило настроение в Лэнгли.

Эдвард Ли Ховард действовал очень методично. Ему удалось задержать ФБР до понедельника, но это означало, что сам он должен был действовать без промедления. В ход пошла полученная им специальная подготовка.

Примерно в 9 часов утра Ховард с женой выехал из дома и в течение более двух часов колесил по городу, подбирая места, которые можно будет использовать для ухода от слежки. Он собирался применить тактику, которую изучал в курсе «внутренних операций»: выскочит из движущегося автомобиля, когда его жена будет поворачивать за угол. Это был старый трюк ЦРУ — «мертвая зона» — всего несколько секунд, когда будет вне наблюдения. Но Ховард добавил к этому свой элемент: как только он выскочит из автомобиля, жена посадит на его место куклу. Когда машина снова появится в поле зрения бригады наружного наблюдения, они по-прежнему будут видеть двух человек в салоне. Кукла, по терминологии ЦРУ «чертик из табакерки», была сделана грубо, но ночью, на некотором расстоянии, она может ввести наблюдающих в заблуждение и дать ему время скрыться.

Возвратившись домой, Ховард сделал магнитофонную запись, которую Мэри «прокрутит» в ходе телефонного разговора с психиатром, из чего будет ясно, что на следующей неделе он собирается с ним встретиться. После обеда пришла нянька, которая ухаживала за их маленьким сыном Ли. Ей было сказано, что супруги отправляются пообедать в ресторан в Санта-Фе. Примерно в половине пятого, попрощавшись с ребенком, Ховард с женой уехали.

Пост наблюдения ФБР каким-то образом не заметил их отъезда и вообще не знал, что Ховарда уже не было дома. Несмотря на то что в нескольких десятках метров от коттеджа стоял трейлер ФБР, оснащенный телевизионной камерой, которая перекрывала все пространство около дома, и ничто не загораживало вид на дорогу, ведущую от дома, молодой агент, дежуривший в трейлере, не увидел, как пара отъехала. Филипп Паркер, заместитель руководителя контрразведывательного управления ФБР, потом вспоминал, что поблизости находились машины с сотрудниками наружного наблюдения, готовыми последовать за Ховардом. Но кто-то должен был известить их об отъезде Ховарда, чтобы те могли подключиться к слежке. А поскольку «зеленый» агент в трейлере не проинформировал их о выезде объекта, они не знали, что настал их черед «вести» его.

«Слабым звеном оказался агент в трейлере, и было большой ошибкой посадить туда парня, только начинающего свою карьеру», — говорит Паркер.

Ховард, конечно, не знал, что за ним нет слежки, поэтому они с женой тщательно выполняли намеченный план ухода от ФБР. Они поужинали в одном из ресторанов в Санта-Фе, Ховард позвонил домой и поговорил с нянькой, надеясь таким образом усыпить бдительность тех, кто контролировал его телефон, и подсказывая им, где он находится. И снова ФБР «прохлопало» этот сигнал. Никто не обратил внимания на то, что Ховард звонил из ресторана, в то время как он должен был находиться дома.

Ховард отъехал от ресторана примерно в 7 часов вечера, за рулем была его жена. За одним из поворотов, который он наметил утром, он поднял «чертика из табакерки» и выскочил из машины в придорожные кусты. Мэри поехала дальше, а Эдвард Ли Ховард оказался «чистым» (по терминологии ЦРУ, «черным». — Прим. пер.) в ночном Санта-Фе.

Когда Мэри подъехала к дому, агент в трейлере подпрыгнул как ужаленный, ибо не знал, что она была вне дома. Но кукла на пассажирском сиденье его успокоила, и он вздохнул с облегчением. Хорошо, что они вернулись вдвоем.

На острове Саус Падре дела у ФБР с Уильямом Бошем шли лучше. Бывший работник ЦРУ согласился пройти проверку на полиграфе и рассказал о своей беседе с Ховардом. Он поведал, как Ховард предлагал ему поехать в Мексику и расквитаться с ЦРУ, предложив свои услуги советской разведке. Самое зловещее заключалось в словах Ховарда: «Я сделал это». Заявление Боша давало ФБР достаточно оснований для ареста Ховарда, но это можно было сделать в понедельник.

Тем временем Ховард приехал в свой безлюдный офис в Капитолии, напечатал письмо Филу Баке и сел на маршрутный микроавтобус, курсировавший между отелем «Хилтон» и аэропортом Альбукерке. По иронии судьбы маршрутный автобус делал остановку напротив входа в отель «Хилтон», где жили агенты ФБР, допрашивавшие Ховарда. И снова ФБР его упустило. Поездка Ховарда в Альбукерке прошла без происшествий. Он сел на первый рейс, вылетавший в Таксон, штат Аризона, и вскоре скрылся, оставив ФБР с носом.

Переночевав в мотеле аэропорта, Ховард утренним рейсом вылетел через Сент-Луис в Нью-Йорк. На первой части маршрута он сидел рядом с киноактером Ли Марвином. Они немного поговорили о книге, которую читал Ховард, — «Охота за “Красным Октябрем”» Тома Клэнси. В Нью-Йорке Ховард сделал еще одну пересадку и вечером в воскресенье вылетел в Европу, как раз в тот момент, когда ФБР наконец обнаружило его исчезновение.

В своей роли «духовника» Юрченко Чак Меданич по пути из Вашингтона готовился к худшему. Меданич умел разбираться в людях, чувствовать биение их сердец, и он понимал, что организованная ЦРУ поездка Юрченко «в поисках любви» имела мало шансов на успех.

Два месяца назад Юрченко появился в Америке без жены, без дочери и приемного сына и, по правде говоря, не проявлял особых сожалений по этому поводу. Первому же работнику ЦРУ, который встретил его в американском посольстве в Риме, он заявил, что хочет сохранить свое бегство к американцам в тайне в надежде уберечь семью от репрессий КГБ. Решив бежать без семьи, Юрченко считал своим долгом позаботиться о том, чтобы советские власти отнеслись к ней корректно. Он полагал, что, не имея доказательств его измены, советская правовая система вынуждена будет проявить гуманность в отношении его семьи.

В мечтах Юрченко о новой жизни на Западе не было места для его жены. Эти мечты были связаны с его тайной страстью, Валентиной Ересковской. Виталий и Валентина полюбили друг друга, когда судьба свела их в дипломатической общине Вашингтона. С 1975 по 1980 год Юрченко служил в качестве офицера безопасности в вашингтонской резидентуре КГБ, а жена советского дипломата Валентина Ересковская работала детским врачом в советской колонии. Юрченко полюбил ее и мечтал когда-нибудь бежать с ней куда-то для новой жизни, свободной от семейных сложностей и проблем безопасности КГБ.

На конспиративной вилле в Виргинии Юрченко с нежностью вспоминал романтическое время, когда он был вместе с Валентиной в Вашингтоне. Когда Юрченко перевели в Москву, они вынуждены были расстаться, но офицер КГБ продолжал мечтать о новой жизни с возлюбленной. В конце концов он убедил себя, что Валентина по первому зову будет готова бежать с ним. Ему стоило только предстать перед ней.

ЦРУ согласилось организовать встречу Виталия с Валентиной в Монреале, где она в то время находилась с мужем. Риск и для ЦРУ, и для Юрченко был велик, но существовала какая-то возможность, что Валентина действительно согласится уйти к своему любовнику и перспективы Юрченко в новой жизни могут стать более светлыми. Юрченко проникся доверием к Меданичу, и рассудительный техасец взялся сопровождать его в Монреаль, чтобы помочь ему перенести эмоциональное напряжение от этой встречи.

Со своей стороны, Меданич тоже проникся уважением к Юрченко, казавшемуся ему достойнее других советских перебежчиков, с которыми ему приходилось иметь дело на протяжении своей карьеры. В Виталии было что-то пуританское, и он придерживался спартанской (хотя и довольно странной) диеты. Он готовил говяжий язык и другие блюда русской кухни, которые, по его представлениям, должны были успокоить его больной желудок. Он никогда не высказывал ЦРУ желания познакомиться с женщинами и вообще не обнаруживал каких-либо других порочных наклонностей. Недавняя смерть матери от рака желудка убедила его, что его дни тоже сочтены. И хотя эта утрата подстегнула стремление бежать, он не производил впечатления человека, который не может контролировать свои желания. Меданич пришел к выводу, что это был человек чести. Он с готовностью рассказывал ЦРУ все, что ему было известно об операциях КГБ, дал наводку, которая вывела ЦРУ и ФБР на Ховарда. Сейчас его единственной надеждой было воссоединение с любимой женщиной и новая жизнь за американской линией фронта холодной войны.

Ночь Юрченко перед поездкой в Монреаль напоминала ночь подростка перед гимназическим балом. Меданич пригласил к нему парикмахера и купил для него новый костюм, чтобы он предстал перед любимой женщиной влучшем виде.

Юрченко вылетел самолетом из Вашингтона вместе с Меданичем и охранниками ЦРУ на авиабазу Платтсберг, штат Нью-Йорк. Потом группа на машине пересекла канадскую границу. В Канаде их встретили резидент ЦРУ и Колин Томпсон, работник контрразведывательной секции советского отдела, один из тех, кто работал с Юрченко постоянно. Канадские правительственные службы обеспечивали организационную сторону операции, чтобы исключить попытки КГБ похитить Юрченко за пределами США.

Юрченко и сопровождавшие его лица остановились на ночь в одном из монреальских отелей под бдительным присмотром канадской службы безопасности. Канадцы не хотели, чтобы Юрченко выходил вечером на улицу, но Меданич, видя, как он нервно ходит по номеру, решил для разрядки прогуляться с ним по улице.

Прогулка проходила под плотным прикрытием наряда канадской службы безопасности, шедшего за Юрченко и Меданичем по пятам.

Как раз накануне приезда Юрченко и бригады ЦРУ в Монреаль Валентина возвратилась из отпуска, который проводила в Москве. ЦРУ хотело, чтобы эта встреча состоялась как можно скорее, на тот случай если Советы знали об их отношениях. ЦРУ считало, что если действовать быстро, то у русских будет мало времени, чтобы организовать засаду.

План был прост: Юрченко придет в квартиру Валентины в обеденное время, когда ее муж будет в офисе и когда, вероятнее всего, в здании будет находиться небольшое количество людей. Канадская служба безопасности обеспечит оперативное прикрытие. Напротив дома будет бригада наружного наблюдения, поддерживающая связь с временным командным постом. В вестибюле здания под видом ремонтных рабочих будут дежурить работники службы безопасности, готовые вмешаться при первых признаках нештатного развития ситуации.

Когда Юрченко постучал в дверь квартиры, Валентина, похоже, его ожидала. Но его мечты тут же разбились вдребезги. Когда он предложил ей уйти с ним, она твердо отказалась. Позже Юрченко передал Меданичу ее слова. Она сказала, что любила полковника КГБ, а не предателя.

«В жизни я любила двух человек, — сказала она ему. — Моего отца и тебя. Отец умер, а теперь и ты в моих глазах мертв. Ты просто предатель».

Отказ был драматическим, истинно русским и абсолютно уничтожающим. Валентина даже не впустила Юрченко в квартиру. Весь разговор происходил на пороге и продолжался не более двух-трех минут. Голова Юрченко шла кругом, когда он возвращался к Меданичу и к жизни, теперь уже лишенной мечты.

Возвращаясь из Монреаля, Колин Томпсон не был уверен, что Валентина действительно когда-либо всерьез мечтала о совместной жизни с Юрченко. Томпсон в отличие от Меданича никогда не испытывал особых симпатий к Юрченко и не исключал, что его идея убедить Валентину бежать с ним была просто фантазией, которой он хотел скрасить свое одинокое существование русского перебежчика в Америке.

После короткой проверки от наружного наблюдения машина с Юрченко направилась в сторону границы. Канадцы облегчили эту задачу, перекрыв на время движение автотранспорта.

В машине, уносившей его от места сердечной драмы, Юрченко был неразговорчив. Он спокойно поведал Меданичу то, что ему ответила Валентина, но не стал делиться своими мыслями. Юрченко, постоянно помнивший, что он является офицером КГБ, не хотел откровенничать в присутствии незнакомого водителя. Меданич не настаивал, боль была слишком очевидна.

Когда они подъезжали к авиабазе в Платтсберге, пошел проливной дождь. Это были остатки тропического шторма, обрушившегося на северо-восток Соединенных Штатов. Погода соответствовала настроению Юрченко. Во время его пребывания в Монреале газета «Вашингтон таймс» опубликовала материал о его бегстве к американцам, и весь пресс-корпус Вашингтона ринулся по следу этой истории. У некоторых работников ЦРУ возникло ужасное подозрение, что источником утечки был сам Билл Кейси, который хотел каким-то позитивом сгладить скандал, разгоравшийся вокруг агрессивных действий ЦРУ в Центральной Америке, в частности минирования никарагуанских гаваней.

Юрченко узнал об этой утечке самым худшим способом. Он взял монреальскую газету и увидел там статью о самом себе как раз в тот момент, когда Валентина отвергла его. Он одновременно потерял и свою любовь, и свою анонимность, и его судьба показалась ему еще горше. В тот вечер в офицерском клубе Юрченко выпил коктейль. Это был единственный раз, когда он пил в присутствии Меданича. Но даже в этот раз он ограничился одной порцией[26].

Наутро погода прояснилась, и они вылетали в Вашингтон при ослепительном солнце. На какое-то время настроение Юрченко поднялось, когда, стоя в дверях самолета, он вдыхал утренний воздух. Но по пути в Вашингтон он, похоже, боролся со своей судьбой. Он был уверен, что КГБ успел «промыть мозги» Валентине и настроить ее против него. Теперь впервые он должен был думать о своей жизни без нее.

Он обернулся к Меданичу.

— Вы холостой. Что это значит — быть холостяком?

— Я был женат, был холост, — осторожно ответил Меданич, не зная, какого ответа ждал от него Юрченко. — В том и другом есть свои преимущества.

В Вашингтоне настроение Юрченко заметно ухудшилось. Без мечты о Валентине ему стало тяжелее переносить клевету, которая, по его представлениям, на него лилась. Его недовольство утечками в прессу возрастало. Он считал, что ЦРУ выставило его напоказ, отсекая остававшиеся у него варианты.

К середине октября Меданич и другие пришли к выводу, что Юрченко нужен перерыв. Может быть, поездка на запад позволит ему отвлечься от своих проблем и забыть о Валентине. На этот раз рядом с ним не будет Меданича, который его успокаивал. Его место занял Колин Томпсон, отправившийся с Юрченко и сопровождавшей его бригадой в поездку на запад США. У Томпсона и Юрченко не складывались отношения, что почти с самого начала обрекло поездку на провал.

Прилетев в Феникс, Юрченко и его сопровождающие на машинах отправились в Большой Каньон, в Лас-Вегас, и в Каньон Брайса в штате Юта. Предполагалось, что это позволит Юрченко расслабиться и посмотреть страну, но путешествие только укрепило его опасения в том, что он был чужим в этой незнакомой ему культуре. Вдали от Вашингтона Юрченко обнаружил, что здесь его плохо понимают люди из-за его сильного акцента. Предупрежденный, что в Америке овсяная каша, подаваемая к завтраку, называется не «porridge», a «oatmeal», он оказался в замешательстве, когда официантка не могла понять, что он имеет в виду, заказывая «oatmeal». Это был первый жизненный опыт за пределами «пузыря», созданного для него ЦРУ, и он поставил его в тупик. Позже он признался Меданичу, что в тот момент он, гордый офицер КГБ, почувствовал себя беспомощным ребенком.

В Лас-Вегасе Юрченко смутился, когда его провожатые предложили найти ему проститутку. Стало ясно, что прелести Лас-Вегаса — азартные игры, секс и выпивка — были не для Юрченко.

Самым ярким эпизодом поездки стал случай, когда их машину на дороге остановили работники ФБР и предъявили Юрченко фотоальбом. ФБР вело энергичный розыск работника АНБ, выдавшего Советам тайну самой дорогостоящей операции по подслушиванию в истории США. Раньше Юрченко уже показывали фотографии работников АНБ, но безрезультатно. Теперь ФБР расширило круг, включив в него бывших работников АНБ. На этот раз Юрченко быстро опознал Рональда Пелтона, который уволился из АНБ еще до того, как пришел в советское посольство.

Но как только Юрченко опознал Пелтона, Колин Томпсон сразу заметил в нем какую-то перемену. Юрченко вдруг понял, что, опознав Пелтона, возможно, попал в ловушку. Теперь ему, вероятно, придется давать показания в суде, и он тем самым публично подтвердит факт перехода на сторону американцев. Такое открытое выступление почти наверняка заставит советские власти принять какие-то меры в отношении его семьи и исключит возможность его возвращения в СССР. Позже Томпсон пришел к выводу, что именно в этот момент Юрченко начал подумывать о том, как ему выбраться из своей новой жизни.

После возвращения Виталия Меданич отметил, что эта поездка не подняла его настроение. К концу октября Меданич пришел к выводу, что эмоционально и в мыслях Юрченко ускользал. Меданич был одарен хорошей интуицией, и она уже некоторое время подсказывала ему, что дело Юрченко принимает нежелательный оборот. Каждый раз, когда он ехал к Юрченко на конспиративную виллу Ковентри в районе Фредериксберга, у него возникало какое-то жутковатое чувство. Он никогда не мог четко обозначить его, но во время их прогулок по берегу бобрового пруда, находившегося на территории виллы, у него иногда возникало ощущение, что за ними кто-то наблюдал. Были какие-то мелкие инциденты, например какие-то незнакомые люди въезжали на дорогу, ведущую к вилле. Это усиливало подозрения. Не было никаких доказательств, что незнакомцы заезжали, чтобы наблюдать за Юрченко, но Меданичу просто не нравилось такое количество совпадений.

Теперь настроение Юрченко быстро менялось. Наконец Меданич написал докладную записку с изложением своих опасений и предупреждением, что если не принять каких-то срочных мер, Юрченко может отказаться от сотрудничества с американскими властями. В начале ноября эта докладная попала на стол к Бэртону Герберу. Меданич сожалел, что от не использовал более сильных выражений и прямо не написал, что Юрченко может возвратиться в СССР.

Еще до того как Гербер ознакомился с докладной Меданича, он сам отметил тревожные признаки. В середине октября Гербер приехал к Юрченко на виллу в Ковентри. Гербера сопровождал Мюрат Натырбов, который оказался в Вашингтоне и тоже захотел встретиться с Юрченко. Натырбов сказал Герберу, что хотел бы поговорить с русским перебежчиком о контрразведывательной работе КГБ в Москве.

В какой-то момент, оставив Натырбова в доме, Гербер и Юрченко пошли прогуляться вдвоем по территории виллы, и Юрченко спокойно, но твердо рассказал Герберу о своих чувствах по поводу утечек, которые к тому времени приобрели масштабы наводнения.

— Господин Гербер, как я могу верить вашей службе, когда все, что я вам рассказываю, оказывается в газетах?

На следующий день Гербер рассказал об этой тревоге Юрченко своим коллегам и заметил, что у него нет ответа. Этот русский был прав — ЦРУ его подставило. Гербер подал докладную записку руководству, в которой отметил ухудшающееся настроение Юрченко и сделал вывод, чтовэтом деле назревает кризис.

Просматривая дома свою почту, работник линии «ПР» (политическая разведка. — Прим. пер.) вашингтонской резидентуры КГБ Виктор Дегтярь обнаружил адресованное ему загадочное письмо. На письме стоял почтовый штемпель «Графство Принца Джорджа, Мэриленд, 1 октября 1985 года». Внутри конверта оказался еще один с пометкой «НЕ ВСКРЫВАТЬ. ПЕРЕДАЙТЕ ЭТОТ КОНВЕРТ, НЕ ВСКРЫВАЯ, ВИКТОРУ ЧЕРКАШИНУ».

Обратного адреса или имени отправителя не было, но человек, отправивший это письмо, судя по всему, кое-что знал об операциях КГБ в Вашингтоне. Посылка письма на домашний адрес работника КГБ позволяла обойти более опасные способы установления прямого контакта с советскими разведчиками под бдительным оком ФБР. А сам факт того, что отправитель знал домашний адрес работника КГБ и имя руководителя контрразведки в резидентуре, говорил, что к письму надо было отнестись серьезно.

После того как письмо было доставлено в резидентуру и там вскрыто, все сомнения в ценности этого письма мгновенно улетучились.

«Уважаемый господин Черкашин!

В скором времени я направлю г-ну Дегтярю коробку документов. Они касаются некоторых наиболее секретных операций разведсообщества США. Все — оригиналы, чтобы облегчить вам установление их подлинности. Пожалуйста, исходя из наших долгосрочных интересов, учитывайте, что круг лиц, имеющих доступ к этой информации, очень ограничен. Взятые вместе, они указывают на меня. Я надеюсь, что такой опытный разведчик, как Вы, будет обращаться с ними должным образом. Думаю, что их можно оценить в 100 тысяч долларов.

Должен предупредить вас о некоторых угрозах моей безопасности, о которых Вы, возможно, не знаете. В последнее время ваша служба потерпела ряд неудач. Предупреждаю, что г-н Борис Южин (линия “ПР”, Сан-Франциско), г-н Сергей Моторин (линия “ПР”, Вашингтон) и г-н Валерий Мартынов (линия “ИКС[27]”, Вашингтон) завербованы нашими спецслужбами.

…Подробности организации оплаты и связи в будущем будут направлены вам лично. Для обеспечения безопасности моя личность и точное положение, занимаемое мною в разведсообществе, должны остаться в тайне. Я готов рассмотреть ваши предложения по организации связи, но не хочу использовать специальную технику. Я буду прибавлять “6” (Вы отнимать “6”) от месяца, даты и времени, указанных в наших условиях двусторонней связи».

Как будто этой интригующей информации было недостаточно, «доброволец» приложил к письму сведения о последних советских перебежчиках, а также о некоторых исключительно секретных технических операциях, направленных против советской разведки в США.

Резидент КГБ Станислав Андросов и его заместитель по контрразведке Виктор Черкашин сразу же поняли, что «доброволец» был настоящим. Письмо подтвердило некоторую информацию, которую Черкашин несколько месяцев назад получил от Олдрича Эймса, и КГБ уже убедился, что Эймс не был агентом-двойником. Он дал слишком много ценной информации, чтобы его можно было подозревать в двурушничестве. Как и новый «доброволец», он назвал Мартынова, Моторина и Южина, которые уже были под подозрением. Мартынову, однако, разрешили выехать в отпуск в Москву и возвратиться в США уже после того, как Эймс выдал его как американского агента. Может быть, это случилось потому, что русские пока еще не определились, как реализовывать поступавшую от Эймса информацию. Но этот новый источник подтвердил ранее полученные сведения[28].

Автор письма не раскрыл своей личности, но такому опытному разведчику, как Черкашин, письмо давало много намеков на то, где работал анонимный «доброволец». От Эймса КГБ было известно, что русские агенты в вашингтонской и других резидентурах КГБ в США использовались совместно ЦРУ и ФБР. Но такой работник ЦРУ, как Эймс, с широким доступом к информации мог также знать об агентах ЦРУ в СССР и других странах. Агенту ФБР такая информация была бы недоступна. И наоборот, агент ФБР, работающий по линии контрразведки, может располагать более подробной информацией об оперативных мероприятиях по советским представителям в США. Позже Пол Редмонд так высказался на этот счет: «Думаю, что Черкашину хватило 30 секунд, чтобы определить, что письмо исходило от агента ФБР».

Автор письма был достаточно искушен, чтобы понять, что секреты, которые он намеревался раскрыть Советам, могли привести к его разоблачению, даже несмотря на то, что не назвал КГБ свое имя. В своем письме он подчеркнул, что «коробка документов», которую собирался отправить Дегтярю, «в совокупности… укажет на меня».

Андросов и Черкашин знали, как уберечь этого «добровольца». Раньше в том же году они оба, не доверяя шифропереписке, выезжали в Москву, чтобы информировать Центр об Эймсе. Теперь КГБ обозначил этого нового «добровольца» литерой «Б» и постепенно стал создавать оперативную среду для налаживания с ним продуктивной работы.

15 октября Дегтярь получил на свой домашний адрес пакет от «Б», содержавший большое количество секретных документов. Андросов и Черкашин с трудом верили своему счастью. Спустя всего несколько месяцев после того как это сделал Эймс, новый «доброволец» передал им такие же сенсационные материалы из самого сердца американского разведсообщества. Вашингтонская резидентура КГБ, выведенная из равновесия произошедшим в начале года арестом Джона Уокера, «напала на жилу».

16 октября в 8:35 пост наружного наблюдения у здания советского посольства в Вашингтоне отметил приход Дегтяря с большой парусиновой сумкой, с которой тот обычно ходил. Это было должным образом зафиксировано в журнале наблюдений, и этот мелкий осколок информации много лет лежал в досье ФБР, необъясненный и, на первый взгляд, малозначимый.

Тем временем Черкашин стал продумывать способ, как убедить Валерия Мартынова возвратиться в Москву, не вызывая у него подозрений.

Ему это удалось. Он отправил свое письмо, возвращаясь из командировки в штаб-квартиру ФБР в Вашингтоне. Даже если КГБ придет к выводу, что оно исходило от кого-то из ФБР, будет трудно провести от него ниточку к руководителю среднего звена, супервайзеру в нью-йоркском управлении ФБР. Отправка письма по домашнему адресу Дегтяря давала дополнительную гарантию безопасности. Роберт Хансен знал, что ФБР на постоянной основе не контролировало почту, поступавшую на домашние адреса сотрудников КГБ. В конце концов, эти адреса были известны только нескольким работникам ЦРУ и ФБР. Не было никакого смысла подвергать перлюстрации их личную корреспонденцию.

Хансен был переведен в Нью-Йорк за десять дней до этого инцидента. Это был уже второй период его службы в Нью-Йорке и второй раунд его карьеры советского шпиона. В 1979 году, через несколько месяцев после первого назначения в контрразведывательную службу нью-йоркского управления ФБР, Хансен зашел в местный офис корпорации «Амторг», служивший прикрытием для ГРУ, и предложил свои услуги советской разведке. Как начинающий агент ФБР Хансен имел ограниченный доступ к секретам. И все же он смог раскрыть Советам личность одного из самых ценных и «долгоиграющих» шпионов в советской иерархии, известного в ФБР как «Топхэт[29]», а в ЦРУ как «Бурбон». Агентом «Топхэт» был генерал ГРУ Дмитрий Поляков, завербованный ФБР в Нью-Йорке в начале 60-х годов. Хансен также передал русским секретный список выявленных ФБР советских разведчиков, раскрыв тем самым осведомленность ФБР об их разведывательных операциях в США, а также кому из разведчиков пока удалось избежать расшифровки.

Русские реагировали на информацию Хансена о Полякове довольно странно. В тот момент Поляков находился в командировке в Индии. ГРУ отозвало его в Москву в 1980 году и, судя по всему, отправило в отставку, после чего ЦРУ потеряло с ним контакт в Москве. Поляков был арестован только в 1986 году, через несколько лет после увольнения из ГРУ, когда его еще раз выдал Олдрич Эймс. Советы считали, что для ареста генерала им нужно было получить подтверждение информации [30].

Хансен шпионил для ГРУ до 1980 года, пока его не застукала собственная жена. Однажды она застала его за каким-то занятием в подвале их дома в Скарсдейле, штат Нью-Йорк. Хансен смутился и попытался прикрыть то, что он делал. Заподозрив супружескую неверность, жена приперла его к стенке и добилась от него признания, что другой женщины не было — просто он передавал информацию Советскому Союзу. Он убедил супругу, что обманывал русских, продавая им бесполезную информацию.

Бонни Хансен, ревностная католичка, ждавшая четвертого ребенка, была ошеломлена. Она поверила мужу, что он водит русских за нос, но все же поняла, что Боб вел очень опасную игру. Она назвала то, что он делал, «безумием» и сказала, что за это его могут уволить из ФБР.

Опасаясь за будущее своей семьи, она убедила мужа пойти вместе с ней и поговорить со священником. Боб и Бонни были членами немногочисленной консервативной организации под названием «Опус Деи» и пошли к священнику этой религиозной общины в графстве Уэстчестер, достопочтенному Роберту Букарелли. Сначала отец Букарелли посоветовал Хансену признаться во всем ФБР. В ту ночь Бонни рыдала до изнеможения, думая о том, что станет с ее семьей. Однако на следующее утро отец Букарелли снова пригласил супругов к себе. На этот раз он предложил выход: если Хансен пожертвует полученные от русских деньги на благотворительные цели и пообещает больше не заниматься шпионажем, то ему не надо будет сдаваться властям. Хансен вернулся домой и пообещал жене, что прекращает отношения с русскими, а полученные от них деньги отправит матери Терезе.

У Боба Хансена, однако, была проблема — он уже истратил часть полученных от русских денег. Но Бонни была преисполнена решимости выполнить данное отцу Букарелли обещание и потребовала, чтобы Боб отдал все (около 30 тысяч долларов), а не только то, что у него осталось. Хансен понял, что ему придется передавать средства матери Терезе частями на протяжении ряда лет. В результате семья оказалась на грани банкротства.

Бонни хотела быть уверенной, что муж выплачивает долг и держит данное им слово порвать отношения с русскими. Она регулярно спрашивала Боба, посылает ли он деньги матери Терезе, и изощренно допрашивала его, не возобновил ли он связь с русскими. Да, отвечал Боб, я все еще делаю выплаты. Нет, у меня нет никаких дел с русскими. Боб делал вид, что очень обижен, каждый раз, когда жена спрашивала, держит ли он свое слово никогда больше не работать на Советы. Ведь основу брака составляет доверие.

Потом Боба снова перевели в Вашингтон, где он занял высокий пост в контрразведке, и к 1985 году он, наконец, мог сказать жене, что расплатился с матерью Терезой. После долгих лет экономии Хансены избавились от висевшего над ними тайного долга.

В октябре 1985 года Боба снова перевели в Нью-Йорк. На этот раз Бонни решила, что семья будет вести очень скромный образ жизни, чтобы у мужа снова не возникло искушения возобновить грязную, но денежную игру с русскими. В первый период работы Боба в Нью-Йорке Хансены жили в Скарсдейле, одном из самых дорогих пригородов. На этот раз по настоянию Бонни они поселились в скромном доме с тремя спальнями, расположенном в Йорктаун Хайтс, небольшом городке в полутора часах езды к северу от Нью-Йорка. Теперь Хансены вполне могли жить на зарплату, которую Боб получал в ФБР.

Но притягательная сила шпионажа оказалась непреодолимой. И как раз в тот момент, когда Хансена решили перевести в Нью-Йорк, он снова предложил свои услуги русским. На этот раз анонимно, и не ГРУ в Нью-Йорке, а КГБ в Вашингтоне. Советы никогда так и не связали нового «добровольца» с агентом, который раньше работал на ГРУ в Нью-Йорке.

На момент отправки письма Дегтярю Хансен готовился занять должность, дававшую ему гораздо более широкий доступ к секретам контрразведки, чем у него был в начальный период его шпионской карьеры. Его только что назначили руководителем контрразведывательного подразделения нью-йоркского управления ФБР, отвечавшего за оперативно-технические операции против советских представителей в ООН и в советском генконсульстве на Манхэттене.

Но еще более важным было то, что он только что завершил свою работу в качестве руководителя подразделения, занимавшегося анализом всей поступавшей в ФБР информации о деятельности советской разведки в США. Он также был членом специального комитета, обеспечивавшего координацию использования технических средств получения информации о деятельности этой советской спецслужбы. Таким образом, когда Боб Хансен во второй раз предложил свои услуги Советам, его голова была заполнена секретами, в том числе теми, которые ФБР получало от Центрального разведывательного управления.

Возможно, самый важный секрет, который Хансен раскрыл русским, касался тоннеля, прорытого совместно АНБ и ФБР под советским посольским комплексом в Вашингтоне. Новый посольский комплекс пока еще не был введен в строй, но АНБ и ФБР уже построили этот тоннель, чтобы подслушивать разговоры советских дипломатов и разведчиков. Более того, ФБР внедрило своих агентов в фирмы-подрядчики, выполнявшие строительные работы на этом объекте. Эти агенты изо всех сил старались, чтобы здание советского посольства превратилось в гигантский мегафон. Они даже позаботились о том, чтобы для малярных работ в посольстве, даже внутри труб, проложенных в здании, использовалась специальная звукопроводящая краска, чтобы звук распространялся легче и его можно было фиксировать в тоннеле.

Хансен выдал так много общих секретов ФБР и ЦРУ, что спустя несколько лет, когда контрразведка начала искать источник утечки, у нее сложилось убеждение, что предательство произошло в Лэнгли, а не в ФБР. Один ни в чем не повинный работник ЦРУ, по стечению обстоятельств имевший отношение к делу, которое выдал Хансен, а также любивший совершать пробежки в одном из пригородных парков Виргинии, где Хансен проводил некоторые тайниковые операции, стал объектом продолжительного и интенсивного расследования.

Даже сам Боб Хансен, наверное, не мог бы сказать определенно, почему он стал шпионом. Это был нетипичный случай. В отличие от других, кто решил отомстить системе, которая не дала им возможности продвинуться, карьера Хансена развивалась успешно. Он пошел на контакт с Советами как раз в тот момент, когда его повысили. Идеология тоже не объясняет этого: он был ревностным католиком и убежденным антикоммунистом. Скромно жил со своей женой и детьми и кооперировался с коллегами для поездки на работу в одной машине даже после того, как стал получать от русских деньги. Возможно, единственное объяснение заключается в том, что у Боба Хансена было просто патологическое стремление ко все новым ощущениям и шпионаж каким-то образом удовлетворял эту его склонность.

Уроженец Чикаго и выпускник Нокс-колледжа, небольшого учебного заведения гуманитарного профиля в штате Иллинойс, Хансен несколько лет искал свое место в жизни. Получив углубленную подготовку по химии и изучив русский язык в колледже, он потом принялся за изучение основ управления и бухгалтерского учета. В 1968 году он женился на Бонни, а в 1971 году получил степень магистра искусств Северо-западного университета. В 1973 году к этому добавился сертификат бухгалтера. Короткое время он работал бухгалтером в Чикаго, а затем следователем по финансовым делам в полицейском департаменте Чикаго. Когда Хансен в 1976 году поступил в ФБР, ему уже было почти 32 года.

Сначала он подвизался в подразделении по беловоротничковой преступности в городе Гэри, штат Индиана, а в 1978 году был переведен в Нью-Йорк, где ему была поручена работа по делам, связанным с бухгалтерским учетом. Однако на следующий год попросил перевести его в разведывательный отдел нью-йоркского управления ФБР. С учетом его бухгалтерской и компьютерной подготовки ему было поручено создание автоматизированной базы данных управления. Эта база данных должна была обеспечивать наблюдение ФБР за русскими разведчиками, действовавшими в Соединенных Штатах.

В 1981 году, сразу же после того как Хансен прервал свой контакт с ГРУ, его перевели в центральный аппарат ФБР в Вашингтон, и он начал подвигаться по служебной лестнице: стал руководителем группы в разведывательном управлении, а потом перешел в бюджетное подразделение этого же управления, где занимался составлением секретных заявок на бюджетные ассигнования для ФБР в Конгресс США. Наконец, в 1983 году он перешел в аналитическое подразделение по Советскому Союзу. КГБ даже не мог мечтать получить более информированного и удачно внедренного агента. Спустя годы американские следователи установили, что КГБ считал своего нового анонимного агента «Б» более ценным, чем Эймс.

Задача заключалась в том, чтобы обеспечить поступление от него секретной информации. Но у Боба Хансена были свои внутренние часы, которые подсказывали ему, когда шпионить, а когда затаиться.

Эдвард Ли Ховард находился в бегах больше недели, когда стали появляться первые надежные сведения о его местонахождении. ФБР проследило его маршрут из Альбукерке через Таксон в Хельсинки, но там след был потерян. Некоторые работники ФБР считали, что в Финляндии он установил контакт с КГБ и русские помогли ему выехать в СССР. Другие думали, что он специально заезжал в Финляндию, чтобы пустить ФБР по ложному следу, надеясь, что американская контрразведка решит, что он бежал в СССР, и прекратит его розыск, что позволит ему под чужим именем найти убежище в одной из хорошо знакомых ему стран Латинской Америки. ЦРУ было убеждено, что, оказавшись в Финляндии, Ховард отправился прямо в СССР.

В начале октября секретный источник ЦРУ в советском посольстве в Хельсинки сообщил, что в конце сентября на протяжении двух дней в резидентуре КГБ был какой-то необычный всплеск активности. Прошел слух, что в Советский Союз тайно на посольской машине через границу в районе Ленинграда переправляли какого-то очень важного человека.

В ЦРУ мало кто сомневался, что таинственный посетитель в Хельсинки был Ховардом, но ФБР потребовалось еще некоторое время, чтобы поверить, что он на самом деле выехал в Ленинград. В своей собственной книге, написанной спустя годы в Москве, вне всякого сомнения, с помощью КГБ, Ховард утверждал, что странствовал по свету, пока наконец не обосновался в Москве. Он даже утверждал, что некоторое время жил в Соединенных Штатах. Но ЦРУ было убеждено, что его переправили через границу в СССР вскоре после появления в Хельсинки.

Юрченко, похоже, успокоился. Может быть, в этом сыграла роль его недавняя поездка в Неваду. Мы гуляли с ним под нежарким октябрьским солнцем вдоль пруда на участке в Ковентри. В то время он проявлял большой интерес к бобровой запруде, за которой наблюдал в последние месяцы, и после ланча предложил мне прогуляться туда и посмотреть на нее. Ланч был в стиле Юрченко: вареные куриные грудки и морковь. Он по-прежнему готовил сам, как если бы был смертельно болен, и никак не мог продвинуться дальше куриных грудок и телячьего языка. Осмотревший Юрченко американский врач констатировал, к великому его изумлению, что у него не было рака желудка и его не ждали смерть и воссоединение с матерью.

За ланчем Юрченко рассказал мне историю Владимира Ветрова, работника научно-технической разведки КГБ, пять лет назад инициативно предложившего свои услуги французской разведке. Через полтора года его новой карьеры он был арестован за бессмысленное убийство в одном из московских парков. За это преступление Ветров был осужден на 12 лет лишения свободы, однако через несколько лет после вынесения приговора было установлено, что Ветров не только убийца, но и шпион, работавший на французов под псевдонимом «Фэйруэлл»[31]. Юрченко считал, что Ветров выдал себя в письмах к жене или, возможно, был разоблачен тюремным осведомителем. Юрченко не был уверен, какая версия больше соответствовала действительности, так как в разное время он слышал оба варианта.

После изобличения Ветрова как шпиона ему было приказано написать полное признание. Он возвратил следователям КГБ в Лефортово блокнот со своим «признанием», который был полностью исписан мелким почерком. Когда первый заместитель начальника управления «К» генерал Сергей Голубев ознакомился с записями Ветрова, то обнаружил, что это была самая яростная атака на КГБ, когда-либо рождавшаяся внутри этой организации.

По словам Юрченко, Голубев несколько раз прочел написанное Ветровым обвинение и решил просто закрыть его в своем сейфе. Юрченко рассказал, что, подвергая КГБ уничтожающей критике, Ветров в то же время всячески превозносил французов и в целом Запад. Голубев был сторонником жестких мер — несколько месяцев назад он возглавлял группу, которая допрашивала Гордиевского, а за шесть лет до этого был причастен к печально известному убийству отравленным зонтиком болгарского эмигрантского писателя Георгия Маркова — и решил, что признание Ветрова никто не должен видеть. Однако информация об этом признании все-таки просочилась, так же как и рассказ о том, как Ветров шел на казнь без каких-либо признаков раскаяния или страха.

Теперь, двигаясь вдоль озера с тросточками, сделанными Юрченко из прутиков, я решил сказать перебежчику из КГБ, почему приехал к нему без предупреждения.

— Алекс, я уже говорил тебе, что дам знать, если в прессе появится что-то неприятное.

Юрченко насторожился.

— Какие-то еще неприятности, Том?

— Да, Алекс. Еще неприятности. Об Артамонове.

В этот момент бобер вынырнул из воды около своей хатки там, где из озера вытекал небольшой ручей.

— Том! Видишь его?

И в следующее мгновение полковник КГБ затих так же быстро, как оживился при виде бобра.

— Том, что это за неприятность об Артамонове?

— Я уже говорил, что мы попытаемся скрыть от прессы то, что узнали от тебя о смерти Артамонова. Но сейчас я узнал, что через неделю это появится в газетах.

— Почему? — спросил Юрченко, ничем не показывая своих чувств.

— Из-за наших законов. Вдова Артамонова предъявила иск правительству Соединенных Штатов, и у нас нет иного выбора, как информировать ее и ее адвоката о том, что ты нам сообщил.

— Когда вы это сделаете?

Я был поражен спокойствием, с которым Юрченко воспринял эту новость: я ожидал более драматической реакции.

— Вчера в Пентагоне я встречался с представителями министерства обороны и ФБР. Адвокаты всех трех ведомств пришли к выводу, что теперь, когда ты дал нам полную картину, мы должны проинформировать жену Артамонова и ее адвоката. Это надо сделать сейчас. Выбора нет.

— Что я должен делать в этой связи? — вопрос Юрченко прозвучал странно.

— Не понимаю, Алекс.

— Должен ли я выступать в вашем суде по делу Артамонова?

— Пока нет. Мы ищем возможности разрешения этой проблемы. Пока еще ничего не решено.

Я надеялся, что мои слова звучат убедительно, поскольку вопрос о возможном выступлении Юрченко в суде был еще далек от разрешения. Но можно было с уверенностью сказать, что через несколько дней пресса взорвется всей этой неприглядной историей: похищение в Вене, усыпление хлороформом и мощная инъекция снотворного для перевоза через границу Чехии. И последовавшая за этим паника, когда работники КГБ привезли Артамонова на территорию дружественной Чехии и обнаружили, что он перестал дышать. Безрезультатные попытки оживить его с помощью искусственного дыхания (один сотрудник КГБ вливает в рот Артамонову коньяк, другой делает инъекцию адреналина). Все понимают, что Николай Федорович Артамонов мертв. И наконец, подробности маскировки случившегося, включая ложь советского генерального секретаря двум американским президентам. Все это через несколько дней будет на страницах газет, а тот, на ком будет сфокусировано внимание, оставался спокойным и, похоже, стойко воспринимал происходящее.

— Ты мне скажешь, когда сообщат его жене?

— Я сам тебе позвоню.

Лицо Юрченко опятьосветилось.

— Смотри, Том. Бобер!

Возвращаясь на машине в Вашингтон, я думал, что мне следует радоваться, что Юрченко так спокойно воспринял новость о предстоящей огласке дела Артамонова. Но радости почему-то не было.

В 1959 году в возрасте 31 года Николай Артамонов был самым молодым командиром эсминца советского Балтийского флота. В Гданьске, а его корабль патрулировал в районе этого польского порта, Артамонов познакомился с красивой молодой студенткой стоматологического училища, полькой Бланкой Евой Горой. Николай и Ева решили бежать вместе и, в конце концов, остановили свой выбор на Соединенных Штатах. Артамонов решил захватить катер со своего эсминца и на нем вместе с Евой по Балтике бежать в Швецию. Это им удалось, и они никогда об этом не жалели. В Ленинграде у Артамоноваостались жена и сын.

После бегства Артамонова на Запад ЦРУ его опросило, легализовало в США как Николая Георгиевича Шадрина и подыскало ему работу в Разведывательном управлении Министерства обороны США (РУМО) в качестве аналитика по советскому военноморскому флоту. Приговоренный в Советском Союзе за измену Родине заочно к смертной казни, Шадрин вскоре хорошо вписался в жизнь американского пригорода.

Все изменилось в 1966 году, когда контрразведывательное подразделение КГБ, в задачу которого входил розыск изменников, отметило его появление на одной из лекций в Вашингтоне, где он уже пользовался репутацией серьезного аналитика советской военной мощи. КГБ начал многоходовую операцию, имевшую своей целью сначала заставить Шадрина работать против ЦРУ, а потом вывезти его в СССР, чтобы он выступил там с осуждением ЦРУ и загнивающего Запада. Полковнику КГБ Игорю Кочнову поручили сделать подход к Шадрину и передать ему письма от бывшей жены и сына, чтобы склонить его на свою сторону. Кочнов подошел к Шадрину в одном из супермаркетов Виргинии, тот сделал вид, что заинтересовался контактом, но тут же информировал ЦРУ Управление попросило его попытаться убедить советских представителей, что он готов стать советским шпионом. Теперь он будет тройным агентом.

Дело еще более запуталось, когда подошедший к Шадрину полковник КГБ Игорь Кочнов сам решил стать шпионом ЦРУ[32].

Дело Шадрина страшно усложнилось, в него оказались вовлечены ФБР, ЦРУ и РУМО, причем в разведсообществе США существовали противоположные версии относительно подлинной лояльности Шадрина, хотя он и его новая жена в конце концов стали американскими гражданами.

К середине 70-х годов КГБ потерял интерес к использованию Шадрина в качестве двойного агента. Вместо этого было решено его похитить и тайно вывезти в СССР как пленника шпионской войны. Местом операции была избрана Вена, где русские чувствовали себя вольготнее. Шадрина планировалось похитить в австрийской столице и усыпленного перевезти через границу в Чехословакию.

18 декабря 1975 года Шадрин вышел на встречу с представителем КГБ в Вене, затем согласился выйти еще на одну встречу, назначенную на 20 декабря. А потом он просто исчез.

Представители американских властей сначала попросили Еву держать в секрете факт исчезновения ее мужа, пока будут приниматься меры по его освобождению. В какой-то момент ей сказали, что госсекретарь Генри Киссинджер собирается поставить этот вопрос перед советским послом Анатолием Добрыниным.

Сначала Ева выполняла эти просьбы, но в конце концов ей стало ясно, что ее мужа отправили в Вену без достаточной подстраховки, а все ее вопросы на этот счет встречались ледяным молчанием.

В 1976 году, спустя несколько месяцев после исчезновения Шадрина, к этому делу было привлечено внимание лидеров двух сверхдержав. Когда президент США Джеральд Форд спросил советского генерального секретаря Леонида Брежнева о местонахождении Шадрина, Брежнев ответил, что Шадрин действительно встречался с представителями КГБ в Вене 18 декабря 1975 года для обсуждения вопроса о возвращении в Советский Союз, но на вторую встречу якобы Шадрин не пришел. Генсек также сказал, что не располагает другой информацией о Шадрине, но может заверить президента США, что в Советском Союзе его нет. Президент Картер тоже ставил этот вопрос перед Брежневым, но получил тот же ответ.

Судьба Шадрина оставалась тайной, пока Юрченко не внес ясность. Он сообщил ЦРУ, что Шадрин погиб в ходе неудачной попытки его похищения КГБ. Усыпленный, Шадрин был спрятан в багажнике автомобиля для провоза через австрийскую границу, но работники КГБ по ошибке дали ему слишком большую дозу, и когда они остановили машину и открыли багажник, чтобы проверить состояние пленника, он был уже мертв.

Рассказывая об этом, Юрченко предупредил сотрудников ЦРУ, что это был один из самых «жутких» секретов КГБ. Брежнев лгал двум американским президентам о Шадрине, и на карту был поставлен престиж главы государства. Юрченко четко дал понять, что если в Москве узнают, что он раскрыл правду о Шадрине, КГБ предпримет репрессивные меры против его семьи, включая конфискацию имущества. Юрченко, как и до него Шадрин, будет заочно приговорен к смертной казни. Неудивительно, что он боялся, что ему придется давать показания в суде. Может быть, ЦРУ старалось навсегда отрезать ему путь к возвращению домой?

Джек Платт сидел напротив Мэри Ховард в одной из комнат мотеля «Ла Кинта» в Санта-Фе. Платт, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой в мире разведки, знал ее. Он считал ее очень трудолюбивой, но она полностью находилась под влиянием Эда. Однако он не был консультантом по вопросам супружества. Работа Платта заключалась в том, чтобы в течение нескольких месяцев подготовить молодых американцев для работы в условиях сложной московской обстановки. Тем не менее многие жены оперативных работников привязывались к нему и смотрели на «крутого» морского пехотинца, как на отца. Мэри была одной из таких жен, и ему нравился ее серьезный подход к трудной работе.

Он вспомнил, как хорошо она держалась, когда во время учебных занятий ФБР арестовало ее и Ховарда в Вашингтоне под видом захвата группы наркоторговцев. Супругам была поставлена задача: изъять тайниковый контейнер в виде пакета из-под молока, который по легенде был наполнен микропленками. Место тайника располагалось около морской пристани в районе Мэйн авеню. В тот момент, когда Ховард подбирал контейнер, оба были арестованы с применением насилия, типичного для ареста наркодельцов. Арестованных немедленно разделили, и Мэри затолкали в машину вместе с одним из агентов ФБР, известным своей способностью разыгрывать роль наркомана и наркоторговца. По пути в вашингтонский офис ФБР он держал ее в страхе своими стонами и жалобами водителю, что если его сейчас же не выпустят из машины, он станет блевать. Мэри переносила это со слезами на глазах, но молчала, даже когда агент ФБР вошел в комнату и объявил ей результаты лабораторного исследования молочного пакета, изъятого Ховардом, в котором якобы были обнаружены следы героина.

Тем временем в соседней комнате для допросов Ховард быстро раскрылся перед агентом ФБР, игравшим роль адвоката. Ховард был готов рассматривать «арест» как шутку, но его жена в соседней комнате держалась твердо. За поведение «под арестом» формальных оценок не ставилось, но Ховард был несколько уязвлен тем, что Мэри держалась более стойко. Платту нравилась эта молодая женщина с мягкими манерами, может быть, больше, чем ее муж. Но, в конечном счете, Ховард заслужил у Платта хорошую оценку, и тот дал добро на его командировку в Москву.

И вот теперь после бегства Ховарда Мэри старалась заставить себя жить с этим кошмаром и страшной правдой. ФБР установило за ней тотальное наблюдение, включая запоздавшее командирование в Санта-Фе сотрудников из специальной группы «наружников» из Вашингтона, на случай, если она тоже решит бежать. ФБР попросило Платта встретиться с Мэри, поговорить с ней по-хорошему и склонить ее к полному сотрудничеству.

Мэри понимала, что попала в очень неприятную историю. После побега Ховарда, в котором ему помогла, ФБР сказало ей, что будущее ее сына зависит от того, насколько полно она ответит на вопросы Бюро относительно обстоятельств контакта Ховарда с русскими. Мэри боялась, что если не пойдет Бюро навстречу, то ее сын останется не только без отца, но и без матери. И она начала говорить и даже прошла две тяжелых проверки на полиграфе.

Прежде чем оператор подключил Мэри к аппарату, Платт сказал ей: «Просто говори правду».

После проверки на полиграфе сотрудники ФБР убедились в том, что Мэри не совершила ничего криминального, поскольку в момент, когда помогала мужу бежать, не имелось ордера на его арест. Бюро было уверено, что Мэри не была вовлечена в шпионские дела мужа, хотя и сообщила важную информацию о его действиях. Платт видел, что ее силы восстанавливаются.

До того как Платт уехал из Санта-Фе, Мэри позвонил неизвестный русский и сообщил, что ее муж в безопасности и чувствует себя хорошо. Насколько ФБР могло определить, звонок, вероятно, был сделан из Москвы через Швейцарию.

Как я и предсказывал, история Шадрина выплеснулась в прессу, и Юрченко был в центре внимания как источник информации о смерти Шадрина от рук КГБ. Теперь Юрченко считал, что он больше не может доверять ЦРУ.

Бэртон Гербер распорядился, чтобы Юрченко не возили в 25-мильную зону Вашингтона, если только для этого нет делового повода или не требуется встреча с врачами и если Гербер предварительно не санкционировал такую поездку. Смысл его размещения в Ковентри был в том, чтобы вывезти его из зоны, в которой свободно могли перемещаться сотрудники вашингтонской резидентуры КГБ. Гербер считал, что поездки Юрченко в Вашингтон связаны с риском, что он может попасться на глаза советским представителям. Однако в день праздника Хэллоуин[33], когда у Виталия ухудшилось настроение, Меданич и работник службы охраны ЦРУ решили свозить его на карнавал в Джорджтаун. Юрченко вместе с сопровождающими погуляли по заполненным праздничной толпой улицам.

Гербер не давал разрешения на эту поездку. Он вообще узнал о ней только два дня спустя, когда Юрченко в сопровождении одного охранника ЦРУ снова отправился в Джорджтаун.

Дождавшись, когда дежурить будет только один охранник, Юрченко сказал, что ему как-то тревожно и он хотел бы прокатиться. В нарушение постоянных инструкций о том, что Юрченко может выезжать только в сопровождении двух охранников, молодой работник Том Ханна согласился «покатать» его. Юрченко сказал, что хотел бы сделать кое-какие покупки, и они отправились по федеральной автостраде № 95 в направлении Вашингтона, сделав по дороге остановку в торговом центре города Манасас, штат Виргиния. Юрченко зашел в магазин «Хектс», в котором он уже однажды был с другими работниками ЦРУ, и нырнул в примерочную, чтобы примерить какую-то одежду. Позже, после побега Юрченко, ЦРУ обнаружило, что рядом с примерочной был телефон-автомат. Не мог ли он заметить этот автомат, задавались они вопросом, во время своего предыдущего посещения этого магазина и теперь, ловко обманув своего охранника, позвонить по автомату в советское посольство?

После визита в «Хектс» Юрченко сказал охраннику, что ему хочется попробовать французскую кухню, и предложил поехать в Джорджтаун. Ханна знал, что за два дня до этого Юрченко с двумя сопровождающими уже был в Джорджтауне, и решил, что можно съездить туда еще раз.

Сделав заказ во французском бистро «О пье де кошон», Юрченко хладнокровно совершил задуманный ход. Он просто сказал неопытному Ханне, что если он не вернется через 15 минут, то он не должен винить себя, и вышел из ресторана. Ханна некоторое время сидел и ждал, прежде чем решился позвонить и сообщить, что самый важный перебежчик за всю историю ЦРУ просто ушел от него.

Ханна позвонил домой Колину Томпсону, когда тот выходил из дверей своей квартиры, отправляясь на свидание с женщиной. Томпсон сказал Ханне, что если Юрченко не вернется через несколько минут, надо позвонить ему еще раз на квартиру его знакомой. Когда Томпсон приехал к своей подруге, Ханна позвонил еще раз уже в состоянии паники, и Томпсон согласился подъехать в Джорджтаун и помочь в розысках русского. Скоро к нему присоединились другие работники ЦРУ и ФБР, которые начали прочесывать улицы Джорджтауна. Сначала Томпсон подумал, что Юрченко решил посмотреть русский кинофильм, который демонстрировался в близлежашемкинотеатре. ФБР и ЦРУ искали Юрченко всю ночь.

Как только Герберу сообшили об исчезновении Юрченко, он подумал: решил возвратиться назад. Он знал, что поиск на улицах Джорджтауна не даст результата, и это вызывало у него гнев и раздражение по поводу расхлябанности сотрудников, работавших в тот вечер с Юрченко. Гербер сорвался во время недружелюбного телефонного разговора с Томпсоном, который как-то равнодушно реагировал на все происшедшее. Бегство Юрченко фактически поставило крест на карьере Томпсона в советском отделе и надеждах, которые у него были на продвижение в ЦРУ. Тем не менее последние годы его службы в ЦРУ были все-таки связаны с программой работы с перебежчиками, и он пытался доказать, что все-таки может с ними хорошо работать.

Было уже поздно, когда Виктора Черкашина вызвали в посольство. Он встретился с резидентом Станиславом Андросовым на автомобильной стоянке. Тут, где никто не мог их подслушать, Андросов сообшил Черкашину, что Юрченко возвратился.

Черкашин был ошеломлен. Он только сумел пробормотать несколько тшательно подобранных русских слов, чтобы выразить свои чувства по поводу этой странной ситуации. Потом поднялся в квартиру, где Юрченко держали под охраной. Черкашин постарался мобилизовать свои лучшие актерские способности, чтобы убедить Юрченко, как рад его видеть. Он обнял его и поздравил с возврашением.

Черкашин не верил рассказам Юрченко, как его похитили и под наркотиками заставили выдавать секреты. Но так же, как Андросов, немедленно увидел, какие возможности создало возврашение двойного перебежчика.

Первый звонок был от Гербера.

— Милтон, когда ты последний раз видел Юрченко?

Я на мгновение задумался.

— Около недели назад. Может, чуть-чуть больше. Я был там, когда рассказывал ему о деле Шадрина. А что?

— Ты что, не слышал? — в голосе Гербера сквозило недоверие. — Вчера вечером в Джорджтауне он ушел от офицера безопасности. Разве тебе никто не позвонил?

— Нет, вот только узнаю от тебя.

— Он перебежал назад, к своим.

Я лихорадочно вспоминал своюпоследнюю встречу с Юрченко.

— Я не уверен. Может быть, он просто сопротивляется и дает нам понять, чтобы мы были с ним помягче. — Мои аргументы не казались мне особенно убедительными, но надо было что-то говорить.

— Он снова перебежал. — Гербер помолчал и добавил: — Свяжись с Колином.

Я только повесил трубку, как раздался второй звонок. Это был Эд Юхневич, второй человек в Оперативном управлении.

— Ну что вы там? Обос…лись с Юрченко?

— Эд, я не уверен, что Юрченко снова перебежал.

— Какого х… вы думаете, он сделал, побежал пое…ться?

— Может быть, что-то в этом роде. Может, он решил взять увольнительную на три дня.

Юхневич помолчал некоторое время.

— Не пытайся получить под это деньги в банке. Твой приятель ушел.

Телефон замолчал.

Тайна местонахождения Юрченко раскрылась в понедельник после обеда. Около 3 часов дня пресс-офицер советского посольства стал звонить некоторым вашингтонским журналистам и сообщать, что в тот же день в половине шестого в посольстве состоится пресс-конференция и они смогут задать вопросы полковнику Виталию Юрченко. Госдепартамент узнал о происходящем только часом позже, когда получил официальный протест советского посольства по поводу «преступных действии, совершенных в отношении В.С. Юрченко».

На пресс-конференции, проходившей в зале приемов советского посольства, Юрченко сидел за покрытым зеленым сукном столом в окружении посланника Виктора Исакова, переводчика Виталия Чуркина и еще одного советского представителя Владимира Кулагина. Зал был заполнен американскими и иностранными корреспондентами, а также многочисленными работниками советского посольства. Отступая от заранее подготовленного стройного сценария, Юрченко беспорядочно перескакивал с русского языка на английский, часто заставляя переводчика замолкать на полуслове. Но история, которую он поведал, точно соответствовала советским представлениям о том, как американские специальные службы действуют против русских разведчиков. Он сочинил сказку о похищении и принудительном заточении.

— Неизвестные лица с применением насилия похитили меня в Риме… В бессознательном состоянии я был доставлен в США… Здесь меня держали в изоляции… насильно заставляли принимать наркотики, не давали возможности связаться с официальными советскими представителями.

В штаб-квартире ЦРУ руководство советского отдела смотрело репортаж о пресс-конференции в кабинете Гербера. Все слушали молча, пока Юрченко не стал жаловаться на своих мучителей из ЦРУ.

— Он использует «защиту Битова», — заметил Пол Редмонд.

Он имел в виду журналиста Олега Битова, который в 1983 году бежал к англичанам, а затем через год передумал и возвратился в Советский Союз. Битов утверждал, что его похитили и держали в повиновении с помощью специальных препаратов, заставляя против его воли выступать с критикой Советского Союза. Советы приняли Битова и использовали его в пропагандистских целях. Это подкрепляло тезис КГБ о том, что спецслужбы Запада часто прибегают к похищениям людей и использованию наркотиков.

Во время бесед с представителями ЦРУ Юрченко раскрыл внутреннюю кухню истории с Битовым, которая, по его словам, была использована КГБ для того, чтобы вывести западные разведслужбы из равновесия путем лжи. И вот теперь с экрана телевизора Юрченко говорил, что большую часть времени пребывания в неволе ЦРУ он был «в тумане» и его опекуны использовали наркотики для «обмана правительства, в том числе г-на Кейси», для создания впечатления, что он якобы добровольно перебежал к американцам. Полковник КГБ подробно описал «контракт», который ЦРУ заставило его подписать. По этому контракту он получал единовременную выплату в размере 1 миллиона долларов, а также ежемесячное содержание в размере 62,5 тысячи долларов с поправкой на инфляцию плюс 48 тысяч долларов на оплату мебели.

— Цены в нашем бизнесе возросли, — заметил я. — Теперь всем захочется иметь сделку, как у Юрченко.

Пресс-конференция продолжалась немногим более часа, причем Юрченко довольно уверенно отвечал на вопросы, в том числе о Ховарде и Шадрине. Каждый раз заверял через своего холеного переводчика, что в первый раз прочитал эти фамилии только в американских газетах. Он добавил, что успешно противостоял допросам, если только не находился под воздействием наркотиков. После таких сеансов ему показывал и «подписанные» им письменные показания, в которых разглашал государственные секреты. Таким же образом допрашивавшие его работники ЦРУ давали ему прослушать магнитофонные записи его «признаний», в которых, как он утверждал, всегда под действием наркотиков выдавал государственные тайны.

В итоге пресс-конференции Советам удалось записать на свой счет пропагандистский выигрыш, а на ЦРУ обрушилась лавина обвинений в том, что обратное бегство Юрченко к русским было результатом плохой работы с ним ЦРУ.

Трудно было придумать худшее время для этого инцидента. Он совпал с двумя другими неудавшимися случаями с перебежчиками. В Кабуле один советский солдат пришел в американское посольство и попросил убежища. В течение нескольких недель американцы отклоняли требования Москвы выдать солдата, пока наконец тот сам не передумал и не возвратился к своим.

Вторая попытка была предпринята советским моряком с торгового судна в Новом Орлеане. Он дважды прыгал за борт навстречу катеру американской береговой охраны, и дважды американцы возвращали его на советское судно. Оба инцидента были еще настолько свежи в памяти, что случай с Юрченко как бы давал окончательное доказательство того, что в американской программе работы с перебежчиками были какие-то фундаментальные пороки.

Телевизионный экран снова заполнило лицо Юрченко. На этот раз его вопрос был прямо обращен к небольшой группе, собравшейся в кабинете ЦРУ: «Мистер Гэйрбер, — сказал Юрченко с сильным акцентом, — неужели вам не стыдно?»

Я взглянул на Гербера. Он уже ждал удара за дело Ховарда, а теперь… вот это.

Я проскользнул мимо телевизионных бригад, собравшихся у входа «С» в Госдепартамент. Пресса уже ожидала назначенного на 6 часов вечера приезда Юрченко для «конфронтации» — предусмотренной дипломатическим протоколом процедуры, имеющей целью убедиться, что Юрченко возвращается в Советский Союз добровольно. Когда советский гражданин переходил на сторону США, Советы обычно требовали с ним встречи, чтобы спросить его, самостоятельно ли он принял свое решение и не было ли какого-то принуждения. В большинстве случаев советские перебежчики отказывались от встреч с советскими представителями, считая, что такие встречи их компрометировали. У Соединенных Штатов не было обязательства предоставлять советским представителям доступ к перебежчикам. Однако в тех редких случаях, когда беглец решал вернуться домой, США настаивали на встрече в Госдепартаменте, чтобы дать перебежчику еще один шанс изменить свое решение. В августе Юрченко отказался от встречи с советскими представителями, надеясь тихо уйти со сцены. Сегодня советская сторона шла на эту «конфронтацию наоборот» с чувством явного наслаждения. Я решил пойти на встречу, просто на тот маловероятный случай, если Юрченко, увидев меня, решит остаться. Это было практически невозможно, и никто в это не верил.

Советская делегация вошла в роскошно меблированный зал и заняла свои места. Юрченко в новом костюме и хорошо подобранном галстуке сопровождали: посланник советского посольства Виктор Исаков, советник по прессе Борис Маклаков и переводчик Виталий Чуркин. Американскую сторону представляли: заместитель госсекретаря Джон Уайтхед, помощник госсекретаря по европейским делам Розалин Риджуэй и два сотрудника европейского отдела.

Юрченко оглядел зал в поисках знакомых лиц. Увидев меня сидящим в другом конце зала, узнал и на секунду задержал свой взгляд.

Опустив формальности, Уайтхед приступил прямо к делу.

— Целью данной встречи является определить, самостоятельно и добровольно ли г-н Юрченко принял решение возвратиться в Советский Союз.

Исаков, едва дождавшись окончания вводных ремарок Уайтхеда, ответил в своей раздражающей и даже навязчивой манере.

— Господин Ю-у-у-рчинка впервые в вашей стране свободно выражает свою волю. Его решение возвратиться домой было принято, безусловно, свободно. Господин Ю-у-у-рчинка, — Исаков снова намеренно подчеркнул свое собственное произношение фамилии Юрченко, — никогда не был в США по своей собственной воле…

Прервав Исакова, Уайтхед заявил:

— Мы собрались здесь только для того, чтобы определить, что г-н Юрченко хочет покинуть Соединенные Штаты. У нас более чем достаточно доказательств, что г-н Юрченко по своей собственной воле прибыл в США в августе текущего года. Мы хотим услышать ответ самого г-на Юрченко.

Юрченко оживился, почувствовав какой-то прилив энергии, напомнив мне себя таким, каким я впервые увидел его. Он ответил по-английски.

— Я возвращаюсь в Советский Союз после того, как три месяца назад американские спецслужбы похитили меня в Риме. Я бежал от ваших спецслужб после того, как они пичкали меня наркотиками. — Повернувшись ко мне, он сказал: — Вот этот человек, Том Фаунтин, из ваших спецслужб, но я не думаю, что Том знает, что ко мне применяли наркотики. Но теперь я возвращаюсь домой.

Я ничего не ответил, и Джон Уайтхед завершил встречу так же быстро, как и начал ее.

— Теперь ясно, что г-н Юрченко решил возвратиться в Советский Союз, — сказал он. — Мы будем уважать это решение, независимо от того, как оно было принято. Благодарю вас, господа, за то, что вы пришли сегодня сюда.

Телевизионные камеры следили за Юрченко, когда он поднимался по трапу чартерного рейса «Аэрофлота» в своем плаще фирмы «Бэрбери». В какой-то миг он остановился, потом обернулся и помахал рукой, скорее с вызовом, чем просто прощаясь. Агенты ФБР Рочфорд и Брос стояли у основания трапа рядом с аэродромной обслугой, но Юрченко не намерен был возвращаться. Заметив обоих агентов, с которыми сблизился за последние три месяца, на секунду приостановился и улыбнулся им. Казалось, что он колеблется, не протянуть ли им руку, но он овладел собой и продолжил путь по трапу без задержки.

В штаб-квартире ЦРУ все следили за отъездом Юрченко. Род Карлсон напряженно вглядывался в «почетный караул». Он обернулся к Полу Редмонду.

— Это «Пимента».

— Который? — спросил Редмонд.

Вчера вечером он был у Карлсона, когда «Пимента» позвонил и сказал, что включен в состав «почетного караула» и на неделю вылетает в Москву.

— Второй, тот, который выглядит помоложе.

Позже в кабинете Гербера Редмонд поделился дурным предчувствием, возникшим от того, что еще один американский шпион неожиданно вылетал в Москву.

— Меня это тревожит, — сказал Редмонд. — Тревожит отъезд «Пименты».

— Ховард знал о деле «Пименты»? — вопрос Гербера был обращен к Редмонду.

— С «Пиментой» не собирались работать в Союзе. Я проверю по документам. Ховард мог что-то видеть, но это нам ничего не скажет. Ты же знаешь, как тут у нас циркулируют секреты.

— А как в ходе опроса Юрченко? — спросил я. — Не слишком ли много внимания мы уделили линии «ИКС»? Могло ли быть, что по вопросам ЦРУ и ФБР Юрченко понял, что у американцев есть источник на линии «ИКС», занимавшейся научно-технической разведкой? «Пимента» как раз был работником линии «ИКС» вашингтонской резидентуры.

— Всегда возможно, — заметил Редмонд. — Род может поговорить об этом с Эймсом и другими и выяснить, что они думают. Но это уже ничего не изменит. У нас еще один провал.

— Я это проверю, — сказал Карлсон, руководивший работой двух сотрудников, опрашивавших Юрченко. — Эймс в пятницу возвращается с языковых курсов.

В ходе опросов Юрченко рассказывал, что Ховард сообщил КГБ о некоем «сердитом полковнике», который предложил свои услуги ЦРУ в Будапеште. Это должен быть «Аккорд».

В середине сентября Москва сообщила: «Аккорд» подал сигнал, что хочет передать информацию. Но теперь советский отдел опасался, что КГБ идентифицировал «Аккорда» как полковника советского ГРУ Владимира Михайловича Васильева. Существовала большая вероятность попадания в засаду, если ЦРУ выйдет на встречу с «Аккордом» в Москве.

И вот, прежде чем дать Москве зеленый свет на встречу с «Аккордом», меня попросили поговорить с Юрченко и попытаться определить, насколько КГБ продвинулся в установке «сердитого полковника», упомянутого Ховардом.

— Что вы можете сказать о «сердитом полковнике», которого выдал Ховард? — спросил я его во время одной из встреч на конспиративной вилле Ковентри.

На какой-то момент Юрченко проявил раздражение.

— Том, я уже много раз повторял историю «сердитого полковника». Она всегда была одной и той же.

— Я знаю, но теперь это важно.

— У вас с ним встреча сейчас? — в голосе Юрченко прозвучала заинтересованность.

— Мы пытаемся определить, что делать. И вы можете помочь. Я хочу, чтобы вы еще раз рассказали, как далеко разработка полковника продвинулась на момент, когда вы в августе пришли к нам.

Юрченко задумался.

— Мы проверили всех полковников КГБ в Венгрии, включая всех полковников КГБ в Южной группе войск. Но результатов нет. Работа шла очень медленно. Но если они проявят терпение, то найдут его.

Я снова отметил, что Юрченко исходил из предположения, что «Аккорд» был полковником КГБ, а не военной разведки, как это было на самом деле. Ховард дал КГБ неверную информацию об «Аккорде» и направил его по ложному следу, на поиск в Венгрии полковника КГБ, а не полковника советских вооруженных сил.

— Если они найдут этого полковника и заставят работать под контролем, могут они так быстро организовать засаду?

— Возможно. Это политика людей с площади Дзержинского. Полковник — это очень важно. Но думаю, что они его не нашли. Думаю, что вы можете с ним встретиться. Я бы это сделал.

На следующий день Москве разрешили провести с «Аккордом» тайниковую операцию. Через неделю операция была проведена без каких-либо осложнений. В тайнике оперработники ЦРУ нашли фотографии важных советских военных документов, завернутые в пластик и сверху в грязную тряпку, которую легко было принять за мусор. В советском отделе известие о благополучно проведенной операции вызвало облегчение. Но оно длилось недолго.

— С «Пиментой» все ясно.

Пол Редмонд стоял на пороге моего кабинета.

— Что?

— Из ФБР нам только что сообщили, что жена «Пименты» получила звонок из Москвы — они не уверены, кто звонил, — но ей сказали, что он повредил ногу, какой-то глубокий порез, после того как прибыл в Москву с Юрченко. Теперь ему предстоит какая-то сложная операция по восстановлению поврежденных нервов. Звонивший сказал, что это довольно серьезно и она должна вместе с детьми возвращаться домой. Она уже собирается.

— Дерьмо! — это было все, что я смог сказать.

Телеграмма из Бонна была обычной. В ней сообщалось о невыходе агента на встречу. В нормальной обстановке это вызвало бы лишь небольшую озабоченность. Но обстановка в советском отделе уже давно не была нормальной. Над отделом довлело стойкое предчувствие неприятностей, и потеря контакта с любым агентом только усиливала тревогу.

Бонн сообщал, что подполковник КГБ Геннадий Вареник, работавший под прикрытием местного отделения ТАСС в советском посольстве в Германии, не вышел на очередную встречу и не поставил сигнал вызова на запасную. Последняя встреча с Вареником, который имел псевдоним «Фитнес»[34], была проведена 4 ноября на конспиративной квартире в Бонне. Вареник сообщил, что его вызывают в Восточный Берлин на внеплановое совещание, проводимое аппаратом КГБ в Карлсхорсте. Он предположил, что целью совещания будет доработка плана кампании террора против американских военнослужащих и членов их семей путем проведения серии терактов в общественных местах, часто посещаемых военнослужащими, расквартированными в Германии. Ранее Вареник сообщал, что целью кампании террора было нагнетание напряженности в американо-германских отношениях путем создания впечатления, что террористические акты были делом рук германских террористических ячеек, состоящих из постаревших ветеранов банды Баадер — Майнхоф или более молодых и активных группировок участников «Фракции Красной армии»[35].

Предыдущие сообщения Вареника о террористических планах КГБ горячо обсуждались как в оперативных, так и в аналитических подразделениях ЦРУ. Некоторые отметали их как чистую фабрикацию или как минимум плод разгоряченного воображения. Другие, включая Билла Кейси, искренне верили, что КГБ способен на такую жестокость. Кейси и другие сторонники жесткой линии были уверены: покушение на папу Павла Иоанна II организовано Советами, так почему они должны на этом останавливаться? Дискуссия обострилась в связи с тем, что в последнее время в Германии произошли террористические нападения, унесшие жизни трех американцев. Эти теракты вписывались в «модус операнди», который описывал Вареник, и его сообщения привлекли внимание в Вашингтоне на самом высоком уровне, включая Рональда Рейгана. Исчезновение Вареника вызовет не меньший интерес.

Пола Редмонда особенно не интересовали дебаты относительно того, насколько «злой» в действительности была или не была «империя зла». Это он оставлял другим. Его внимание было сосредоточено на окопах, на рукопашной схватке шпионской войны, а не на том, как это вписывалось в грандиозные схемы. Он просто хотел знать, что случилось с Геннадием Вареником, похоже, провалившимся в ту же яму, которая за последние шесть месяцев поглотила так много агентов советского отдела. Редмонд был в скверном настроении и проинформировал меня об этом деле.

— Он пришел к нам в апреле прошлого года. Это важно, — подчеркнул Редмонд. — Это случилось после того, как Ховард ушел из отдела и из ЦРУ… даже после того, как ушла Мэри, если кто-то считает, что она делилась с ним секретами. Что бы ни произошло, мы не можем винить вэтом Ховарда.

— Как мы его нашли?

— Он нашел нас. Позвонил одному из наших ребят в Вене, кому-то, кого знал, когда работал там, и сказал, что ему нужно немедленно поговорить.

— Все это по телефону? — я был удивлен, что работник КГБ использовал в оперативных целях телефон в Австрии, где КГБ имел очень хорошие возможности для наблюдения за деятельностью ЦРУ.

— Да, я знаю. Но если «Фитнес» попал в беду, это не из-за того телефонного звонка. Во всяком случае, после первого контакта мы сразу вывели всю эту операцию из поля зрения русских. Мы поручили Чаку Ливену установить с ним связь в Бонне: встречи на конспиративной квартире, полный наш контроль. Чак работал с Бэртоном в Москве и знает, как соблюдать конспирацию в работе.

— Какие у него были мотивы?

— Смешанные. Говорил, что у него проблема с деньгами. Сумма небольшая, меньше 10 тысяч долларов, но — обычная история — ему нужно было срочно возвратить деньги в кассу. Родился ребенок, высокая стоимость жизни в Германии. Но он сказал Ливену, что больше был заинтересован в том, чтобы предупредить нас и весь мир о безумном заговоре, который задумали Москва и Карлсхорст: взрывы объектов в Германии, убийство американцев и вбивание клина между ФРГ и США. Может быть, даже развязывание Третьей мировой войны.

— Ты в это веришь?

— Не имеет значения, чему я верю. Все пытаются во всем обвинить Советы. Ты знаешь, кто тут верующие. Твой приятель… Редмонд жестом показал на потолок в сторону кабинета Кейси на седьмом этаже. Кейси действительно готов был верить самым страшным историям о русских. Спор с ним мог повредить карьере работника ЦРУ. — Кроме того, — продолжал Редмонд, — этот клоун Геннадий Титов сегодня заправляет всем в Карлсхорсте, а он способен на все, даже на такуюглупость.

Я кивнул в знак согласия, размышляя, почему каждый раз, когда упоминалось имя Титова, Редмонд взрывался. Опытный оперативный работник КГБ Титов был выдворен из Скандинавии в связи с громким скандалом, связанным с лидером Норвежской рабочей партии Арне Трехолтом. Сейчас он руководил деятельностью КГБ в Восточной Германии, и участие человека, которого в коридорах Лубянки называли «крокодилом», в операциях по Германии придавало известную правдоподобность сообщениям Вареника.

— Что еще он нам дал?

— Некоторые сведения о проникновении КГБ на объекты в Германии. Это пока еще не проверено. — Редмонд мрачно добавил, что офицер КГБ, работающий на ЦРУ, всегда должен иметь наготове предсмертное желание. Особенно в эти дни.

Редмонд ушел, а я мысленно возвращался к этому разговору. Пол уловил одну из главных истин шпионского дела: требовался особый характер, чтобы пойти на измену СССР. Проблема заключалась в том, что было на так уж много «ушедших в отставку» советских агентов, чтобы можно было провести исследование их мотивов. А встречи работников ЦРУ с агентами были такими короткими и напряженными, что почти не оставалось времени обсуждать с русскими шпионами причины, по которым они это делали. Некоторые вообще не хотели говорить об этом. Другие высказывали ненависть к советской системе, говоря, что хотят нанести ей наибольший ущерб. Такие агенты требовали особого обращения, чтобы они не пошли вразнос и не оказались в тюрьме. Некоторые называли это патриотизмом, но по отношению к России, а не к Советскому Союзу.

Отдельные агенты после кратковременной работы с ЦРУ, опустошив сейф в какой-нибудь резидентуре КГБ, бежали в США и с комфортом устраивались здесь. Но те особые люди, которые хотели стоять до конца и горели желанием работать против системы изнутри, все чаще оказывались в безымянных могилах. Пеньковский, Попов, Огородник и Филатов возглавляли этот список. А теперь к нему с головокружительной быстротой добавились: Толкачёв, Полещук, Сметанин, Мартынов… и, возможно, Вареник. Наверное, надо на Арлингтонском национальном кладбище огородить специальный участок, думал я. Может быть, так они получат признание, которого заслуживают[36].

Через два дня из Бонна пришло новое сообщение. Жену Вареника вызвали в Москву и объяснили, что ее муж поскользнулся на льду и получил тяжелую травму. Она с детьми должна немедленно возвращаться домой.

Клэйр Джордж начал специальный доклад директору ЦРУ в его расположенном на седьмом этаже и отделанном березой кабинете. Прошло 10 недель после бегства Эдварда Ли Ховарда и четыре недели после отъезда Юрченко. Внешне казалось, что переживания Кейси по поводу этих лично неприятных для него событий остались позади. Расследования еще продолжались, и нескольким руководителям, сидевшим в тот момент за столом, крепко достанется, но они уцелеют.

— Билл, у нас в Москве какие-то необъяснимые потери, — сказал Джордж. — Больше, чем можноожидать, даже в Москве.

— Сколько?

Седовласый пожилой директор выглядел обманчиво равнодушным.

— Бэртон даст тебе детали. Джордж повернулся к сидевшему рядом с ним за директорским столом для совещаний Герберу.

Гербер начал докладывать директору.

— В мае у нас был неожиданный отзыв в Москву из Афин, — начал Гербер. — Агент «Близард», полковник ГРУ. Агент был уверен, что отзыв был надуманным, что это была западня, и мы решили вывезти его. Он сейчас здесь, но с другими так не получилось.

Кейси молча слушал Гербера. Краем глаза я увидел, как Юхневич смотрит в потолок, ожидая продолжения доклада.

— Потом в июне был арест Пола Стомбау и потеря нашего авиационного инженера, агента «Сфиер». Потом, возможно, в августе был арестован работник линии «КР» в Лагосе, «Вэй». Он был в Москве в отпуске, и мы думаем, он был арестован во время обработки тайника с деньгами, который мы для него заложили. Затем в конце августа другой полковник ГРУ был неожиданно отозван из Лиссабона — «Миллион». Он не вернулся. 6 ноября один из наших источников в вашингтонской резидентуре КГБ «Джентайл» — ФБР называет его «Пимента» — отправился домой на том же самолете, что и Юрченко. И пропал. Через неделю его семью отозвали под предлогом того, что он получил травму и они должны прилететь к нему.

Набрякшие веки Кейси дрогнули при имени Юрченко, но он ничего не сказал.

— Потом в прошлом месяце наш источник в Германии, подполковник КГБ «Фитнес» — тот, кто сообщал о планах КГБ по подготовке взрывов на американских объектах в Западной Германии, — неожиданно был отозван в Восточный Берлин. Он исчез, и его семью вывезли домой. И снова они сказали, что он получил серьезную травму.

— Это сколько? — спросил Кейси.

— Шесть.

— За какой период?

— Шесть или семь месяцев, — быстро ответил Гербер.

— Господи Иисусе! Сколько осталось?

Гербер на секунду умолк, мысленно проводя инвентаризацию оставшихся советских источников, потом осторожно ответил:

— У нас два активных источника в Москве, два или три за пределами СССР. Несколько дел на консервации, может быть, три.

Я мысленно представил себе эти цифры и попытался определить, кого Гербер имел в виду. У меня получился «Каул», который дал нам «шпионскую пыль». Потом «Истбаунд»[37], ученый, работавший в институте к востоку от Москвы. Источники за пределами СССР, видимо, включали кого-то в Азии. Дела на консервации — должно быть, имелись в виду генерал ГРУ Поляков и еще несколько человек, которые более года не проявляли себя.

Кейси усмехнулся и оглядел собравшихся за столом.

— Что вы предпринимаете по этому поводу?

Клэйр Джордж продолжил рассказ Гербера:

— Ищем проникновение к нам, техническое или агентурное.

— Техническое? Думаете, они читают нашу переписку?

— Может быть, — ответил Джордж. — Мы проведем несколько проверочных комбинаций, чтобы определить, не в связи ли дело. И еще проведем проверки в Москве, чтобы определить, не проникли ли они в нашу московскую резидентуру.

— А что агентурное проникновение? Вы думаете, что здесь есть шпион?

— Это еще одна возможность, — ответил Джордж. — Может быть только два варианта: технический или агентурный.

— Что вы собираетесь делать по этому поводу? — проворчал Кейси.

— Проведем некоторые проверки для определения, нет ли каких-то проблем с теми, кто имел доступ к этим делам, — ответил Джордж.

— Насколько велик этот список?

— Пока не знаю. Мы занимаемся этим. Разумеется, все находящиеся в этом кабинете и еще довольно много других.

Кейси усмехнулся.

— А я в этом списке?

— Ты в самом верху этого списка, — выпалил Клэйр Джордж.

— Это очень просто, — заметил Редмонд. — Мы создаем где-то агента и начинаем вести о нем переписку по телеграфу. Мы создаем еще одного фиктивного агента и посылаем кого-то в Москву для обсуждения этого дела.

Разговор происходил в кабинете Гербера, куда он вызвал Редмонда и меня с целью выработки стратегии проведения проверочных мероприятий по выявлению возможного проникновения к нам противника.

— Потом мы ждем и смотрим, что будет происходить. Если любой из этих агентов будет отозван, у нас есть проблема на той линии, которую мы проверяем. Шансов немного, но стоит попробовать.

Гербер согласился и поручил Редмонду начать работу. Он должен создать двух советских шпионов, которых никогда не было.

Я прилетел в Кению под чужим именем и поселился в старинном отеле «Норфолк» в Найроби в номере, выходящем окнами во внутренний сад. Через час после моего приезда раздался легкий стук в дверь, и я быстро впустил в комнату резидента ЦРУ в Найроби, самого авторитетного американского правительственного специалиста по Африке Билла Мосби, и его заместителя Дэйва Ламеру. Мосби сообщили по специальному каналу связи, что я буду «проездом» в Найроби и остановлюсь в «Норфолке» под псевдонимом. Ему было сказано установить со мной контакт.

Потомок кавалеристов-конфедератов, которые в Гражданскую войну водили в бой штурмовые эскадроны, Мосби провел большую часть своей службы в Африке. В безупречно сшитом сафари, с нафабренными и закрученными усами, он выглядел скорее как колониальный плантатор, чем как один из самых опытных агентов ЦРУ на Африканском континенте. Слепой на один глаз и глухой на одно ухо — результат двух разных аварий, — он был тем не менее завзятым охотником, и часто у него на лбу можно было заметить углубление в виде полумесяца от телескопического прицела, в который он ухитрялся смотреть своим уцелевшим глазом.

— Что я могу сделать для вас, бвана? — Мосби приветствовал меня своим излюбленным выражением, приберегаемым для ветеранов работы, к которым я относился[38].

Я молча пожал руку Ламеру, бывшему штурману ВВС, которого я два десятка лет назад принимал на работу, и включил телевизор на полную громкость. Сдвинув стулья, мы наклонились друг к другу, и я начал шепотом объяснятьим.

— Я просто дам вам факты. В последнне семь или восемь месяцев мы теряем своих советских агентов в Москве и по всему миру, одного за другим. Это не может быть естественными потерями. Тут должно быть что-то другое.

— Какое отношение к этому имеет Найроби? — спросил Мосби.

— Никакого, если не считать того, что у вас тут есть один очень неприятный полковник, возглавляющий резидентуру ГРУ.

Мосби и Ламеру обменялись вопросительными взглядами.

— Этот сопляк? Можешь делать с ним, что хочешь. Но как?

— У вас было достаточно случайных контактов с полковником, чтобы это было известно и здесь, и в Москве. В предстоящие несколько дней мы с вами организуем «операцию», которая будет свидетельствовать, что полковник решил на нас работать. Когда мы закончим, все будет выглядеть так, будто он новый источник ЦРУ. По закрытому каналу мы пошлем шифровку о том, что вы договорились о моей встрече с ним. Мы скажем, что он обратился к вам и выразил желание поговорить с кем-нибудь из Лэнгли.

Я приехал сюда для того чтобы завербовать его. Потом мы по тому же закрытому каналу сообщим о результатах вербовки — скажем, что он согласился. С этого момента начнется тщательно контролируемая поэтапная операция, которая путем использования специальных каналов связи должна показать нам, нет ли проникновения противника в ключевые звенья по пути от Найроби к Герберу и советскому отделу.

— Как ты узнаешь, когда твой капкан захлопнется? — спросил Мосби.

— Когда они втолкнут вашего полковника со связанными за спиной руками в самолет «Аэрофлота», летящий в Москву.

— Сколько людей будет иметь доступ к шифропереписке по этому вопросу?

— Сначала немного. Небольшая группа. Мы начнем с короткого списка. Потом станем расширять его. Может быть, нам повезет.

— Да, бвана, — улыбнулся Мосби, — если тебе повезет, то счастье полковника ему изменит.

— Это верно, — ответил я. — Но если ты сообщишь, что его поволокли домой, то мы там станем действовать очень быстро. Мы решим нашу проблему, прежде чем они сделают что-то рассчитанное надолго. Если мы выявим проникновение к нам, то мы им скажем. Гербер и Хэттавей встретятся с представителями КГБ и скажут: «Кстати, ребята, ваш полковник ГРУ из Найроби на самом деле хороший парень. Мы просто провели с ним один маленький эксперимент».

— Они в это поверят?

— Вероятно. Они в этих вопросах довольно щепетильны. Мы предполагаем, что твой друг не признается. А без признания они не спешат. Это, конечно, не поспособствует его карьере, но он будет в порядке.

— Когда начнем?

— Почему бы не прямо сейчас? — ответил я, доставая из чемодана блокнот.

Пол Редмонд внимательно читал шифровку из Найроби. Это был трехстраничный отчет Мосби о том, как он якобы организовал мою встречу с резидентом ГРУ в Найроби. Телеграмма пришла в специальный центр связи как раз перед началом рабочего дня, и два экземпляра были доставлены курьером в офис Гербера. Редмонда вызвали для ознакомления с экземпляром, предназначавшимся для начальника советского отдела. Помимо этого еще два экземпляра телеграммы из Найроби были доставлены на седьмой этаж в офис заместителя директора по оперативным вопросам, где их прочли еще два работника. Общее число лиц, допущенных к телеграммам на первом этапе операции, будет ограничено семью работниками, включая секретаря Гербера. Потом Редмонд начнет постепенно закидывать свою сеть поглубже.

У Рэма Красильникова был новый «гость» в Лефортовской тюрьме, майор Московского областного управления КГБ. Наводка на этого нового шпиона, поступившая сверху, дала Красильникову достаточно сведений для организации методичного поиска, который в итоге привел его к майору Сергею Воронцову, «крутому» офицеру КГБ, работавшему в райотделе КГБ на Ленинских горах. Сначала Воронцов запирался, но потом, как и все другие, сдался. Красильников и его руководители уже имели полную картину, но пока не спешили делать следующий шаг и хватать американца, связанного с эти делом. С этим можно немного подождать. Терпение!

Тем временем Красильников вел еще одну увлекательную охоту. Снова сверху его аккуратно предупредили, что американцы собираются провести некое оперативно-техническое мероприятие на всей огромной территории СССР начиная с порта Находка на Дальнем Востоке.

Разведывательная техника будет спрятана в одном из обычных морских контейнеров, который погрузят на борт грузового судна в Японии и доставят в Находку. Потом он начнет свое долгое путешествие по Транссибирской железнодорожной магистрали в Ленинград по маршруту, который становился все более привлекательным для экспорта товаров из Азии в Западную Европу. Получив наводку, Красильников не сомневался в источнике. Он организовал широкомасштабный поиск технического устройства и знал: как только оно появится на территории Советского Союза, работники ВГУ его выявят.

Сидя в тесной каморке без окон на четвертом этаже посольства, где располагалась резидентура КГБ, полковник Виктор Черкашин с трудом подавлял ярость. Он его убьет, говорил себе Черкашин. Крючков погубит нашего человека. Он не может удержаться от ареста всех выявленных в Москве шпионов, и ЦРУ скоро поймет: что-то не так, кто-то заговорил.

Черкашин занимал пост руководителя контрразведки вашингтонской резидентуры, когда Олдрич Эймс, выпив в баре отеля «Мэйфлауэр» несколько лишних коктейлей, пришел в советское посольство и предложил свои услуги шпиона. Он знал, что ему попался исключительно важный улов, и принял чрезвычайные меры по обеспечению безопасности нового агента. Опасаясь утечки, решил не посылать телеграмму в московский Центр. Вместо этого сам полетел в Москву и лично доложил все начальнику ПГУ Владимиру Крючкову, отвечавшему за разведывательные операции.

Черкашин перепрыгнул через все ступеньки командной лестницы, включая Дмитрия Якушкина, руководившего разведывательными операциями в США, и Виталия Юрченко, высокопоставленного офицера безопасности американского отдела. Оба раньше работали в советском посольстве в Вашингтоне и, вероятнее всего, оба оказались бы в списке адресатов рассылки его телеграммы. Но КГБ, как и большинство профессиональных служб, имеет специальные процедуры, позволяющие работнику выйти на самый верх, когда он узнает о предателе в собственных рядах. Эймс передал имена «кротов» ЦРУ в КГБ. В Москве Черкашин сообщил о своем новом агенте только Крючкову и кругу его ближайших помощников.

Но Крючков нарушил одно из основных правил контрразведки. Он действовал быстро и, по мнению Черкашина, глупо, арестовывая всех агентов, выданных новым «добровольцем». С тех пор как умер его давний наставник Юрий Андропов, Крючков чувствовал себя все более неуверенно. Какие бы ни происходили в Москве политические схватки, Черкашин опасался, что американцы поймут, что в их безопасности пробита брешь, и начнут искать «крота».

И вот теперь, сидя в построенном специалистами КГБ помещении резидентуры с двойными стенами, пространство между которыми было заполнено «белым шумом», Черкашин думал о том, что самый ценный агент, которого КГБ когда-либо имел в ЦРУ, подвергался смертельному риску. Этот риск был вызван не какими-то ошибками, которые они допустили в Вашингтоне. Он подвергался опасности потому, что Владимир Крючков хотел ослабить позиции председателя КГБ Виктора Чебрикова и занять его место.

Секретарь Билла Кейси улыбнулась Джону Стайну, когда тот вошел в приемную директора.

— Входите, господин Стайн, господин Джордж уже там.

Открыв тяжелую звуконепроницаемую дверь кабинета директора, Стайн увидел Кейси и его заместителя по оперативным вопросам, расположившихся за столом совещаний в дальнем конце кабинета.

Коренастый мужчина лет 55-ти с тронутыми сединой волосами, Джон Стайн выдвинулся на оперативной работе в так называемой «тайной службе» ЦРУ. В начале 70-х годов он некоторое время был заместителем начальника советского отдела. Он пережил бюрократический хаос первого года пребывания Кейси на посту директора, когда Кейси принял катастрофическое решение назначить заместителем директора по оперативным вопросам Макса Хьюджела, одного из своих партнеров по сбору денежных средств для Республиканской партии. После того как Хьюджел был вынужден уйти в отставку в результате скандалов, сопровождавших его деятельность с первых месяцев пребывания на этом посту, Джон Стайн занял его место. Через два года Кейси снял Стайна с этой должности и назначил на его место Клэйра Джорджа. Сам Стайн стал генеральным инспектором. Он как раз собирался оставить этот пост и пойти на языковые курсы перед назначением в Южную Корею, и вот Кейси вызвал его.

Билл Кейси заговорил первым.

— Джон, у нас проблема. Клэйр объяснит тебе.

Стайн взглянул на Клэйра Джорджа и понял, что его мрачное настроение было подлинным, а не игрой, что за ним часто замечалось.

— Мы теряем советские источники. Много источников. Ты еще помнишь все крупные дела, не так ли?

— Конечно, я был заместителем во время большинства этих дел. Ховард?

— На совести Ховарда некоторые из потерь, но не все. Думаем, что проблема все-таки есть. Может быть, техническая — что-нибудь, имеющее отношение к связи, — может быть, агентурная. Может быть, здесь или в Москве. Мы хотим, чтобы ты посмотрел. Свежий взгляд. Не исключай ничего. И держи это между нами. Никто больше не должен знать, что ты этим занимаешься. Понятно?

Стайн мгновение колебался.

— Мне должен будет кто-то помогать в советском отделе, доставать дела. Редмонд в порядке?

— О’кей, — сказал Клэйр Джордж. — Только делай все тихо.

В тот же день Стайн позвонил Редмонду. В прошлом они вместе работали, и Стайн был уверен, что на Редмонда можно положиться, что он отнесется к этой проблеме серьезно и будет молчать. Редмонд хорошо ориентировался в делах советского отдела, и ему ни у кого не надо было спрашивать, где найти то, что ему нужно. Он мог брать к себе дела, не привлекая внимания, передавать их Стайну для анализа.

Всю следующую неделю Стайн читал секретные досье советского отдела. Он искал какой-то шаблон, какую-то ниточку, которая может связать потери с какой-то одной слабиной в системе — человеческой или технической. В итоге своего анализа он написал заключение по каждому делу и итоговый доклад для Кейси. Он пришел к выводу, что в ЦРУ была какая-то утечка.

В марте Стайн отдал доклад Кейси и лично проинформировал директора о своих выводах. Он сказал Кейси, что, по его убеждению, где-то нарушена безопасность связи и это «должны выяснить вы вместе с АНБ». Другой вероятностью была возможность агентурного проникновения противника непосредственно в ЦРУ.

— А над этим мы должны работать сами, — сказал он. — Я бы рекомендовал начать с Москвы. Там аппарат значительно меньше и легче начать расследование, а потом перенести работу в штаб-квартиру. Но сначала я бы постарался убедиться, что это не Москва.

Окончательный вывод заключался в том, что настало время директору «поручить какой-то группе сотрудников заняться этим делом». Когда Стайн затронул вероятность того, что в ЦРУ был шпион, в ответе Кейси не прозвучало особого энтузиазма.

— Хм-м, — произнес он как-то отвлеченно. — Надо, чтобы кто-нибудь этим занялся.

Стайн уехал в Южную Корж и больше не слыхал, возвращался ли директор к этому вопросу и начал ли реальную охоту на «кротов». Больше он с Кейси не виделся. Позже Стайн узнал, что Кейси так никогда и не начал серьезный поиск «крота». Стайн также пришел к выводу, что Кейси никому не рассказал о его последнем докладе.

К тому времени, когда Стайн тайно порекомендовал Кейси начать искать в ЦРУ агента противника, Бэртон Гербер уже принял ряд защитных мер, направленных на то, чтобы исключить повторение потерь 1985 года. Он кардинально изменил порядок ведения в советском отделе наиболее ценных разработок, поняв, что контроль над ними слишком ослаб. Когда советский отдел имел большое количество агентов, большее число людей имело отношение к работе с ними. Он был преисполнен решимости уменьшить число лиц, допущенных к таким делам. С этой целью создал то, что называл «секретной комнатой», а также новый порядок работы с телеграммами и другими документами, имевшими отношение к советским агентам. В начале 1986 года во главе этой системы были поставлены двое опытных и пользовавшихся доверием работников советского отдела: Сэнди Граймс и Дайана Уортен.

Первоначально это означало полный отказ от шифропереписки между Центром и резидентурами по агентурным делам. После появления нового агента представители резидентур ЦРУ ездили в Вашингтон и обратно для обсуждения дела. Руководителям загранточек было направлено указание: в случае появления перспективного источника по советской разведке вообще не использовать телеграфную переписку. Они должны были лететь в Вашингтон и докладывать Герберу лично.

Прежде чем возобновить шифропереписку по важным делам, Гербер добился введения дополнительной перешифровки.

Обычно телеграммы расшифровывались в центре связи ЦРУ и потом направлялись в отдел. Однако теперь все телеграммы по советским оперативным делам шифровались дважды. Разведчик, работавший с агентом, сам зашифровывал телеграмму и отдавал ее шифровальщику, после чего телеграмма еще раз перешифровывалась и только потом отправлялась в Центр.

В штаб-квартире связисты центра расшифровывали сообщение, перешифрованное дополнительным кодом, но это позволяло добраться лишь до предшествовавшего шифрования. И только небольшая группа высших руководителей советского отдела могла пользоваться ключом к первоначальному коду для окончательной расшифровки сообщения. В резидентурах нередко единственным, кто имел доступ к коду, был сам резидент.

Резидентурам было запрещено накапливать оперативные материалы по новым делам на бумажных носителях или обсуждать их в помещениях резидентур. Встречи между руководителями отделов и приехавшими в Центр «полевыми» работниками, ведущими оперативные дела, строились так, будто они проводились за «железным занавесом»: применялись московские правила. Работники отдела встречались с прибывшими из Москвы оперативниками на конспиративных квартирах или даже в резидентурах ЦРУ в третьих странах, чтобы выслушать их отчет.

К февралю 1986 года Гербер увидел, что эта система работает; отдел приобрел двух новых советских агентов, и они не были расшифрованы или арестованы КГБ. Гербер все еще не знал, что вызвало провалы 1985 года, но он знал, что ему удалось «остановить кровотечение».

Барри Ройден, заместитель руководителя службы контрразведки ЦРУ, сидел напротив резидента ЦРУ в Москве. Его миссия была довольно простой. Он должен был проинформировать резидента и его заместителя о новом успехе в работе против КГБ, достигнутом в Бангкоке. На самом деле никакого успеха в Бангкоке не было. Имя нового завербованного агента было вполне реальным, но все остальное было тщательно подготовленной фабрикацией, рассчитанной на выявление технических средств контроля, которые КГБ, возможно, удалось внедрить в московскую «желтую субмарину». Московский резидент чувствовал себя несколько неловко, слушая устную информацию Ройдена. Ему уже несколько месяцев не давала покоя мысль, что русские как-то могли проникнуть в это замкнутое пространство; пять месяцев назад там же он написал: «Иногда мне кажется, что они здесь со мной».

Теперь Ройден проверял это подозрение.

Когда теплоход «Сиберия-мару» пришвартовался в порту Находка с контейнером № CTIV-1317221 на борту, Рэм Красильников был потрясен. Этот контейнер должен был быть отправлен ближайшим грузовым составом в Ленинград. Путешествие через 11 часовых поясов по всей территории СССР должно было занять три-четыре недели. Согласно грузовым документам конечным пунктом назначения этого контейнера, загруженного изделиями ремесленного производства, была Западная Германия.

Когда работники КГБ вскрыли контейнер, они обнаружили там, на первый взгляд, вполне невинный груз — тщательно упакованные картонные коробки с глиняными цветочными горшками. Однако после того как были выгружены первые два ряда коробок, обнаружилось то, что Красильников впоследствии описывал своему руководству как «чудо-лабораторию». Через узкие прорези с обеих сторон контейнера, замаскированные под вентиляционные отверстия, наружу смотрели телевизионные камеры. Они были связаны с компьютером и целой батареей самых современных научных приборов. Проведенное КГБ тщательное исследование этой техники позволило установить предназначение этого технического чуда холодной войны — выявление источников радиоактивности по всему маршруту, пролегавшему через территорию СССР.

Было установлено, что техника могла регистрировать интенсивность и спектральный состав излучений, общую дозу нейтронов и гамма-лучей, фиксировать географические координаты источников излучений, атмосферное давление, температуру и привязывать эти данные к панорамной фотосъемке, которая производилась через вентиляционныеотверстия.

КГБ пришел к выводу, что «чудо-лаборатория» могла выявлять места производства ядерного оружия, места его складирования и пункты транспортировки по территории СССР. Сенсоры могли выявлять боеголовку с боезарядом в объеме одного килограмма плутония с расстояния 10 метров. Эксперты КГБ установили, что техника могла функционировать автономно в течение трех месяцев. За контейнером № CTIV-1317221 могла стоять только одна разведслужба — Центральное разведывательное управление США.

Красильников был убежден, что обнаруженный в Находке настоящий клад может быть с успехом использован в борьбе с американскими спецслужбами, и предложил развернуть пропагандистскую кампанию. К его удивлению, это предложение было встречено холодным молчанием. Это было разочарование, которое он отнес на счет министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе, в то время искренне охваченного «новым мышлением». Но Красильников не хотел так просто предавать свою находку забвению.

Я читал телеграмму из Токио и думал, сколько еще времени пройдет, прежде чем советский отдел потерпит очередной провал. Я получил ответ, когда увидел в дверях моего кабинета Пола Редмонда.

— Они захватили «Абсорб»[39], — сказал Редмонд без каких-либо эмоций, как человек, у которого больше нет никаких сомнений.

— Да… — сказал я, бросая телеграмму из Токио в корзину исходящих. — Ховард знал об этой операции?

— Не должен был. Но кто здесь сейчас хранит секреты?

— Мы можем выяснить?

— Мы этим занимаемся.

— Что ты думаешь?

Редмонд помолчал.

— Ты знаешь, что я думаю.

Майкл Селлерс встречался с агентом «Каулом» только однажды, почти год назад. Во время первой встречи — двухчасовой прогулки по московским тихим улицам — работник КГБ так и не раскрыл своего имени. Он сказал, что знает, как плотно КГБ ведет слежку за работниками ЦРУ в Москве, и поэтому не хочет рисковать своей безопасностью. Селлерс знал его только по имени «Стас», которым они договорились пользоваться.

Стас предложил свои услуги в 1984 году, бросив письмо в открытое окно автомашины американского дипломата. ЦРУ направило своего работника для встречи с ним, но этот работник, которому в тот вечер удалось уйти от слежки, не понимал русского, и встреча прошла впустую. Неудача этого первого контакта подлила масла в огонь дебатов о том, что русский может быть подставой.

«Каул» был груб, и даже отлично владевший русским языком Селлерс с трудом понимал его. У Селлерса сложилось впечатление, что «доброволец» работал в московском контрразведывательном подразделении Второго главка. Это был московский вариант «крутого» нью-йоркского полицейского, советский «Попай Дойл»[40]. Он четко обозначил свои требования. Его интересовали только деньги, и он не боялся показаться циничным. Он нервничал, когда снабженный диктофоном Селлерс просил его повторить или уточнить что-то.

Но он много знал о том, как КГБ вел слежку за операциями ЦРУ в Москве. Пока два шпиона осторожно бродили по темным городским улицам, «Каул» предупредил Селлерса, что он не будет передавать документы, которые можно проследить как исходящие от него. Он также требовал, чтобы передаваемые ему деньги были «чистыми», то есть брались из источника за пределами СССР и упаковывались в пакеты, которые бы не вскрывались работниками ЦРУ в Москве.

Селлерс и «Каул» тщательно отработали систему связи на будущее. «Каул» дал Селлерсу номер телефона, по которому тот мог звонить в «безопасные» окна продолжительностью 10 минут. Позже ЦРУ пришло к выводу, что это был номер дежурной службы КГБ, который нельзя было привязать к какому-то конкретному лицу. «Каул» собирался делать так, чтобы в согласованное время он был единственным человеком у этого телефона, благодаря чему ЦРУ могло обменяться с ним заранее согласованными и безобидно звучащими фразами.

После встречи «Каул» пропал из вида на несколько месяцев. На один звонок он не ответил, но следующий звонок в марте позволил восстановить контакт, и Селлерсу поручили встретиться с ним.

Вечером 10 марта Селлерс решил, что ушел от наружного наблюдения, «позаимствовав» личность другого работника посольства. Позже, оказавшись «чистым» на улицах Москвы, он быстро переоделся в русскую одежду и слился с потоком москвичей, спешивших домой.

Встреча была назначена в жилом квартале сталинской застройки недалеко от Ленинских гор. Селлерс прибыл на место встречи в 10:30, и когда до места контакта с «Каулом» оставалось метров шесть, он вдруг почувствовал что-то неладное. «Каул» выглядел похудевшим и потерял свой прежний «крутой» вид. Стал тенью самого себя. И в тот же момент Селлерс изготовился к тому, что — он знал это — должно было произойти.

— А, б..! — выругался Селлерс. — Ну вот!

Внезапно яркие прожекторы осветили улицу, и со всех сторон к нему побежали какие-то люди. Селлерс успел подумать, что арест был поставлен, как в кино. Работники КГБ затолкали его в автофургон, а «Каул» просто растворился.

В фургоне работники КГБ, видимо, не подозревая, что Селлерс понимает по-русски, свободно говорили между собой. Они, казалось, были смущены тем, кого арестовали. Наконец, когда один из них протянул руку и сорвал с Селлерса его фальшивые усы, по его лицу стало ясно, что он узнал Селлерса.

— А, Миша! — воскликнул мужчина, используя уменьшительную русскую форму от «Майкл». Маскировка ЦРУ была лучше, чем они это себе представляли. Заметив грязь на подошвах Селлерса, они стали обсуждать между собой, как он смог незамеченным выйти из посольства, переодеться в русского рабочего и никто на посту этого не заметил.

Автофургон доставил Селлерса и его спутников в пристройку к дому № 2 на площади Дзержинского, используемую для допросов.

Допрос продолжался всего несколько часов. В половине третьего утра прибыл консульский работник посольства Стюарт Паркер, чтобы забрать его с собой. Но все эти два часа Селлерс вел поединок с Красильниковым, пытаясь парировать каждый вопрос «серого призрака» КГБ. Обычно работники ЦРУ после ареста отказывались говорить, ссылаясь та дипломатический иммунитет и требуя встречи с консулом. Селлерс знал правила этой игры, но не мог удержаться, чтобы не вставить русским пару шпилек с учетом своего знания русского языка.

Когда Красильников заявил, что арест повредит карьере Селлерса, тот ответил, что это нисколько не повредит его карьере в ЦРУ. Видимо, для того чтобы «разговорить» американского резидента, Красильников попытался перевести разговор на нейтральную тему, упомянув некоторые подробности из личной жизни Селлерса, известные КГБ. Селлерс был вратарем брумбольной команды[41] американского посольства, Красильников стал расспрашивать его, что он думает об американском и о русском хоккее. Но, пытаясь развязать язык Селлерсу, Красильников сам рассказал кое-что интересное. Стало ясно, что КГБ не знал, как Селлерс в этот вечер вышел из своей квартиры. У советских контрразведчиков еще не было четкого представления о применяемой американцами технике «подмены личности», и, обнаружив его на месте встречи, они были немало озадачены. Пост наблюдения считал, что он находится дома.

Прошло достаточно много времени, прежде чем Селлерс узнал настоящее имя «Каула». Это был Сергей Воронцов.

«Провальные» утренние ритуалы стали повторяться с тревожной регулярностью. Информация об аресте «Каула» поступила накануне вечером, и все участники утреннего оперативного совещания уже знали, что случилось вчера ночью в Москве. По дороге в кабинет Гербера на совещание для обсуждения очередного московского провала Пол Редмонд заглянул ко мне.

— Пошли на утренние поминки, — сказал я ему.

Валентин Аксиленко сидел в своем кабинете на пятом этаже здания центрального аппарата ПГУ, где располагался Первый (американский) отдел, и размышлял над серией совпадений. Три года назад он возвратился из Вашингтона и теперь был начальником направления, курировавшего деятельность этой резидентуры. И все происходившее в Вашингтоне вызывало все большее любопытство Валентина Аксиленко, крупного, вдумчивого человека с редеющими рыжими волосами.

В свои 45 лет Аксиленко многого добился для себя и для КГБ, и за время своей пятилетней командировки в Вашингтоне был повышен до полковника. Но теперь создавалось впечатление, что его привычный мир, который он принимал как должное, летел в тартарары. Его тревога постоянно росла, но он никак не мог определить ее причину. Может быть, думал он, это были его собственные проблемы. Его семья разваливалась. Может, это было сочетание разных причин. Даже работа, которую он, как ему казалось, знал так хорошо, становилась какой-то мутной. Происходили вещи, которые он не мог понять или объяснить.

Аномалии начались в июне прошлого года, когда арестовали одного американца. Сообщения о личности советского предателя, с которым он намеревался встретиться, были противоречивы, но во всех версиях повторялось имя шпиона — Адольф. Было похоже, что кто-то наверху хотел, чтобы это имя запомнилось. Может быть, потому что Адольф был арестован через месяц после празднования очередной годовщины окончания Великой Отечественной войны. Но был какой-то смысл в навязчивом повторении имени шпиона, которое, по мнению некоторых, могло быть выдумкой руководства КГБ. Но какой?

Потом в сентябре 1985 года пошли слухи, что ребята из Второго и Седьмого управлений задержали с поличным работника ПГУ, изымавшего тайник. Говорили, что это был камень, наполненный советскими деньгами. Через некоторое время стало известно и имя задержанного. В конце концов слухи указали на сотрудника линии «КР» резидентуры КГБ в Лагосе, находившегося в отпуске.

Потом появилась история о невероятном побеге Гордиевского, который находился под подозрением. Утечки из разных источников противоречили друг другу, но они в основном являлись попытками и разведки, и контрразведки переложить вину друг на друга. Все строили предположения о том, как он бежал и кто ему помог. Некоторые были убеждены, что это было сделано совместными усилиями американских и английских спецслужб. Другие считали, что в этом была замешана Лубянка. Однако никакой официальной информации не было. Там все было тихо.

В довершение всего оставался Виталий Юрченко, который возвратился героем в сопровождении почетного эскорта. Проблема, однако, заключалась в том, что никто не верил его истории.

Дело Юрченко было афронтом для большинства работников ПГУ, знавших, что история героического сопротивления, редкой целеустремленности и бесстрашного побега была выдумкой Юрченко, которой он хотел спасти себя от казни. Они знали, что байки, настойчиво распространяемые Крючковым и его заместителем Вадимом Кирпиченко, были чепухой. Аксиленко мог понять стремление руководства замять дело Юрченко, но он не мог смириться с тем, что из него делали героя. Никто из работавших на Западе никогда всерьез не верил в бредовую выдумку о том, что ЦРУ применяло к Юрченко наркотики. Рядовые работники просто игнорировали эту историю как еще один пример коррумпированности руководства КГБ, защищавшего себя. Юрченко перед бегством был повышен в звании до адмирала[42]. Это делало его одним из них. Когда бежал какой-нибудь подполковник, то реакция была совсем иной. Ворчание нарастало.

Даже поступавшие комментарии о бывшем сотруднике ЦРУ Ховарде были лишены смысла. Никто формально не признавал, что Ховард работал на КГБ, но ходили слухи, что с ним были связаны недавние успехи по выявлению американской агентуры в Москве. Аксиленко читал, что писала американская пресса о Ховарде, но это никак не стыковалось с тем, что об этом говорили в КГБ.

И вот теперь у него на столе лежал проект сообщения о том, что «ТАСС уполномочен заявить» о задержании накануне вечером американского дипломата в связи с его шпионской деятельностью. Никаких подробностей.

Что-то происходило, думал Аксиленко, поскольку многие из этих инцидентов были связаны с Вашингтоном. А он, начальник направления разведки, отвечавшего за Вашингтон, не знал, что же происходит на самом деле. Может быть, он сможет узнать что-то от Валерия Мартынова, который входил в «почетный караул», сопровождавший Юрченко в Москву. Аксиленко слышал, что Мартынов все еще был здесь, но он упал, получил травму и теперь поправлялся после хирургической операции.

Где-то в конце марта резидент ЦРУ в Бонне специальным курьером прислал в Лэнгли телеграмму. Из анонимного письма, опущенного в его почтовый ящик, он узнал, что работник КГБ Геннадий Вареник был разоблачен как агент ЦРУ. Для большей убедительности автор письма назвал имя работавшего с Вареником Чака Ливена и пообещал раскрыть, как именно был пойман Вареник. Анонимный доброжелатель добавил, что дальнейшие подробности будут переданы ЦРУ после того, как в Восточном Берлине будет заложен тайник с 50 тысячами долларов. Деньги, завернутые в пластиковый пакет, должны быть оставлены под конкретным камнем на пешеходной тропинке. Наконец, автор просил, чтобы через запасной коротковолновый передатчик американского посольства ему подали сигнал, подтверждающий получение письма.

Послание вызвало настоящий шок у руководства советского отдела отчасти потому, что оно давало дополнительные аргументы для подкрепления основных существовавших тогда теорий относительно причин провала агентуры. Сам факт разоблачения Вареника был уже известен, но обещания сообщить подробности было достаточно, чтобы заставить ЦРУ принять условия автора письма. Были споры о том, не является ли это письмо уловкой КГБ, но никто не выступал против этого мероприятия.

В Бонн ушло указание подать по радио обусловленный сигнал, а в Восточный Берлин — заложить в тайник в парке 50 тысяч долларов. Некоторые даже были удивлены, что в Восточном Берлине, этом оперативном захолустье, парализованном непрерывной слежкой «Штази», вдруг будет проводиться операция. Восточный Берлин оживал.

Все началось с подхода к резиденту ЦРУ в Восточном Берлине, женщине, которая прежде работала в Австрии. Один контактер-венгр пригласил ее на ужин в тихий восточноберлинский ресторан. Там к ним вскоре присоединился какой-то русский с увесистым чемоданом. Венгр тут же извинился и исчез, оставив поле деятельности русскому, чьи намерения сразу же прояснились.

Вытащив из чемодана видеоплеер, русский, оказавшийся старшим офицером КГБ, работающим по американским объектам, объяснил нашему восточноберлинскому резиденту, что подготовил небольшой видеофильм о нескольких последних годах ее карьеры. Он включил видеоплеер и развернул его к резиденту экраном, на котором стал демонстрироваться фильм под условным названием «Это ваша жизнь» в постановке КГБ.

Это были внешние съемки ее квартиры, сопровождаемые звукозаписью, которая, похоже, была сделана с установленных в квартире скрытых микрофонов. Вся эта венская история напрямую подводила к тому, что зафиксированные в квартире разговоры привели к провалу ряда операций ЦРУ в Вене. Это ведь повредит ее карьере, не так ли?

Когда телевизионная драма переместилась в Восточный Берлин, сценарий стал еще более провокационным. Последовали более откровенные кадры, снятые, судя по всему, скрытыми камерами «Штази», установленными в стенах и потолке квартиры резидента. Потом была съемка еще одной сотрудницы резидентуры. И тут офицер КГБ добавил, что резидент, незамужняя женщина, могла состоять в интимной связи со своей сотрудницей и, разумеется, не хочет, чтобы об этом узнали в Лэнгли.

Пленка закончилась, работник КГБ выключил видеоплеер и спрятал его в чемодан, потом повернулся к резиденту и сделал ей вербовочное предложение. Она будет помогать КГБ или скоро начнет расплачиваться за свои «ошибки».

Резидент ЦРУ поблагодарила работника КГБ за развлечение и сказала, что он выбрал не тот объект. Она добавила, что подробно информирует обо всем Вашингтон, а он может делать с пленкой все, что ему вздумается. На следующее утро в Лэнгли получили подробный отчет об этом вербовочном подходе.

Через сутки я уже был в Восточном Берлине, чтобы поговорить с резидентом и узнать, может быть, было еще что-то такое, что она могла уточнить только в личной беседе. У нас состоялся продолжительный разговор в угловом кабинете отеля «Кемпински» в Западном Берлине, и я пришел к выводу, что к отчету резиденту нечего добавить, кроме, может быть, более красочного описания атмосферы этого грубого подхода. В очередной свой приезд в Лэнгли резидент могла подготовить более подробный отчет.

Этот инцидент просто утонул бы в делах, если бы не аналогичный случай, произошедший через несколько недель в столице Конго Браззавиле, еще одном государстве, зависимом от СССР, где КГБ чувствовал себя вольготно. На это раз видео не было, а командированный вербовщик КГБ сам появился в доме резидента, тоже женщины. Ей было в лоб предложено совершить измену. Как и ее восточноберлинская коллега, она отвергла предложение и подробно информировала Центр. Гербер решил, что находившаяся в одиночестве работница ЦРУ нуждается в помощи, и направил к ней для проведения опроса опытного работника советского отдела Сэнди Граймс.

Как выяснилось, за подходом в Браззавиле было так же мало фактуры, как и за аналогичным мероприятием в Восточном Берлине. ЦРУ не смогло увидеть в этих подходах к женщинам какой-то рациональной базы. Некоторые сочли это просто очередной фантазией КГБ, подобно тому, как за несколько лет до этого осуществлялась серия вербовочных подходов к чернокожим работникам ЦРУ. КГБ считал, что они озлоблены проявлениями расизма в США и в силу этого могут согласиться на вербовку. Из этого ничего не вышло, так же как и из подхода к двум женщинам. Другие, однако, считали, что подходы имели своей целью вызвать в ЦРУ недоверие к оперработникам женского пола. Сторонники этой точки зрения полагали, что если две сотрудницы сообщили о подходах, то могли быть и такие, кто не нашел в себе сил отказаться от предложений Москвы.

Ни одна из этих теорий не была особенно убедительна, но анонимное письмо, пришедшее в Бонн, стало еще одним загадочным событием, которое кое-что добавило к странным происшествиям прошлого года. Никто не знал, что случилось с советскими источниками ЦРУ. Но все были согласны, что где-то внутри системы произошел катастрофический сбой. К весне 1986 года в оперативный лексикон руководства советского отдела вошли произносимые шепотом слова «потери 1985 года».

Передо мной на столе снова лежала телеграмма, из которой я узнал, что накануне вечером во время выхода на встречу с агентом «Истбаунд» был задержан оперработник московской резидентуры. Телеграмма слово в слово повторяла те, что приходили после ареста агентов «Сфиер» и «Каул». А о чем было еще писать, кроме как о том, что работник ЦРУ попал в засаду, был отвезен на площадь Дзержинского, дом № 2 и через пару часов отпущен? Все телеграммы заканчивались обещанием прислать подробный отчет.

Я перелистал стопку последующих телеграмм, задержавшись на последней, где работник московской резидентуры просил передать его отцу, чтобы тот зарезервировал для него и для жены места в своем клубе в штате Мэриленд. Эта телеграмма возмутила Гербера, который с настороженностью относился к оперативному почерку этого разведчика, после того как несколько недель назад он был задержан в отдаленном пригороде Москвы. Этот работник потерял ориентировку, сделал не тот поворот и оказался у главного въезда в штаб-квартиру ПГУ в Ясенево. Его задержали на несколько минут, опросили, а затем отпустили.

Когда на следующее утро телеграмма об этом инциденте пришла в Лэнгли, Гербер взорвался. У него было твердое правило: оперативный работник должен знать свой город. Если он может заблудиться и оказаться у ворот разведслужбы противника, то какие еще ошибки он может совершить?

И вот теперь, читая телеграмму с просьбой о резервации для него мест в комфортабельном клубе в пригороде Мэриленда, я пытался представить, о чем сейчас думал Гербер. Он не принадлежал к числу тех, кто ведет клубную жизнь, и не жаловал тех, кто был склонен к этому.

Красильников был удовлетворен, как сработала засада. Второе главное управление получило сигнал об ученом, занимавшемся разработкой радаров, и в конце концов установило его. Вместо того чтобы просто арестовать выявленного шпиона, Красильников постарался повернуть эту операцию против американцев. В конструкторском бюро, где работал агент, распространили слух: есть подозрения, что американская разведка проникла в бюро, но если шпион придет с повинной, он может рассчитывать на «известное снисхождение». Это сработало. Агент сознался и стал сотрудничать с КГБ. В том числе в организации засады для американского разведчика в жилом квартале на Малой Пироговской улице.

Красильников и его люди наблюдали, как американский разведчик в конце рабочего дня направился домой и стал тщательно проверяться от наружного наблюдения. Убедившись, что он «чист», разведчик еще проверился пешком и… пошел прямо в западню Красильникова.

Позже в КГБ бледный и притихший оперработник молча наблюдал, как содержимое его сумки раскладывалось на столе. Там была электробритва «Харьков» с замаскированным в ней миниатюрным фотоаппаратом, несколько заранее написанных писем, как бы направленных американцами их родственникам и друзьям в США. Агент должен был использовать эти послания для поддержания связи с разведкой путем нанесения тайнописи на оборотную сторону писем. В записной книжке было спрятано разведывательное задание по сбору секретных сведений (вопросы ЦРУ) о конструкторском бюро. Красильников был очень доволен. Он поймал шпиона, не ставя под удар источник получения наводки.

Я открыл дверь расположенного на седьмом этаже кабинета заместителя директора по оперативным вопросам, в который раз спрашивая себя, кому пришло в голову покрасить все двери в Лэнгли в ярко-голубой, канареечно-желтый и джунглево-зеленый цвета. Это случилось, когда я работал в 60-х годах в Гонконге. По возвращении как-то летом я обнаружил, что старая серостальная палитра штаб-квартиры ЦРУ исчезла. Вместо нее появились белесые и ярко раскрашенные двери. Это якобы должно было положительно влиять на настроение сотрудников. Когда я вошел в кабинет, Клэйр Джордж сразу перешел к делу.

— Сегодня пятница. Я хочу, чтобы ты за уик-энд это обдумал, я собираюсь послать тебя в Исламабад и поручить возглавить нашу афганскую программу.

За несколько месяцев, прошедших с момента моего возвращения в Лэнгли из Африки, я узнал, что наша программа тайных операций с афганским Сопротивлением перешла в новую фазу и что администрация Рейгана поменяла основные правила игры. Я также слышал, что наш представитель в Исламабаде, руководивший операциями по Афганистану, рассорился с заместителем Клэйра Эдом Юхневичем, и Клэйр с Кейси решили поменять руководство в Исламабаде. Однако не было ни малейшего намека, что эту работу собираются поручить мне.

— Ты действительно хочешь подождать ответа до понедельника?

— Поговори с женой. Узнай ее мнение.

— Она будет готова ехать. Когда мне надо быть там?

— Съезди в этом месяце и посмотри, а потом отправишься туда в июле.

Моя жена Мари-Катрин действительно была готова ехать в Пакистан. Pied-noir[43], родившаяся в Марокко, она провела большую часть своей жизни в переездах между Францией и Африкой. Мы встретились с ней в Лагосе, где она преподавала во французской школе. В 1983 году она переехала ко мне в Хартум, и в 1984 году мы поженились. В качестве «свадебного подарка» Кейси ускорил процесс натурализации Мари-Катрин с семи лет до десяти дней. Для нее Пакистан не составит проблему.

Краем глаза я видел, что Джек Платт дежурит у моего кабинета, ожидая момента войти, как только я закончу говорить по зеленому защищенному телефону (явный сигнал моего желания уединиться, который даже Джек Платт не решался проигнорировать). Как только я положил трубку, он проскользнул мимо секретаря и положил мне на стол стопку документов.

— Шеф, мне надо быстро подписать все это. Очень срочно.

Обычная непринужденность Платта на этот раз казалась несколько скованной. Я начал мельком просматривать бумаги, инстинктивно чувствуя, что Платт не случайно торопился как раз тогда, когда Гербер был в отъезде и я исполнял обязанности начальника.

— Садись, Джек. У тебя ведь есть для меня минутка?

— Конечно, но это очень срочный вопрос, а я видел, что ты очень занят и…

— О’кей, Джек, — сказал я, пододвигая стопку бумаг. — Я не тороплюсь.

Сверху лежала стандартная заявка на «оперативную командировку» в Гайяну с использованием любого вида транспорта, «наземного, морского или воздушного». На ней уже была требуемая виза латиноамериканского отдела, и я подписал ее без особых колебаний. Перейдя к другому флажку, указывающему место для подписи, я взглянул на документ и отложил ручку.

— Это что еще за чертовщина, Джек?

— Это заявка на получение полуавтоматического охотничьего ружья «винчестер» тридцатого калибра с оптическим прицелом 4 х 40, футляра с велюровой обивкой и 50 патронов к нему, — Платт перечислил эту номенклатуру монотонным голосом правительственного чиновника по снабжению.

— Я знаю, что это ружье, Джек, но, прежде чем я подпишу это, ты объяснишь мне, кого ты собираешься убивать.

— Это для «Монолита». Мы с Рэнкином едем в Гайяну поработать с ним. Хороший парень, и это может размягчить его. Он заядлый охотник.

— Из этого что-нибудь выйдет? Или вы с Рэнкином просто дрочите друг друга?

— А кто, б… может это сказать? Каждый делает, что может. И ты действительно можешь подписать это, поверь мне и сделай это.

Я знал, что «Монолит» был давней совместной разработкой ФБР и ЦРУ, еще с тех пор, когда в 70-х годах он работал в советском посольстве в Вашингтоне. Платт тогда был «полевым» оперработником, причем неплохим, пока проблемы с алкоголем не заставили его отправиться на реабилитацию. Теперь он уже лет пять был «сухим» и никак не мог отказаться от своей прежней привычки постоянно проверять систему и ее руководителей.

— Ты можешь сказать мне, почему такая спешка?

— Мне надо успеть купить ружье и сегодня же отправить его в Гайяну. Вот почему спешка. В прошлом году «Монолиту» уже делали там вербовочное предложение, и теперь мы с Рэнкином собираемся проверить, не надумал ли он.

— И ты решил, что тебе для этой операции именно сегодня утром понадобилось ружье? Или ты думаешь, что, поскольку Бэртон Гербер сегодня утром уехал, со мной легче будет иметь дело?

— А ты как считаешь? — Платт впервые улыбнулся.

— Думаю, что ты ждал, пока Гербер уедет, чтобы подкинуть мне это. Почему? Дело в ружье, операции или в том, что ты приводишь Гербера в бешенство этой своей ерундой?

— Да.

— Что да?

— Это ружье, это операция, это я и все эти чертовы заморочки нашего шефа. Но это стоит свеч.

— Сколько времени ты пытаешься сделать этого парня?

— Кого? Гербера?

— Черт побери, Джек, перестань морочить мне башку!

— Мы работаем по этому парню довольно последовательно лет шесть или семь. Я, наверное, уже раз сто вербовал его.

— Он тебе давал что-нибудь?

— Он все еще любит меня.

— Что это значит, чертпобери?

— Это значит, что он не бежит в укрытие каждый раз, как любая другая ж…па из КГБ, когда видит меня.

— А он пытался тебявербовать?

— Может быть, однажды. Спросил меня, как я буду себя чувствовать, если он предложит мне перейти на его сторону. Я спросил: ради чего? Чтобы провести остаток моей жизни в этих е…ных очередях за хлебом? После этого он уже никогда меня не спрашивал.

— А что Гербер думает об этой разработке?

— Наверное, не хочет слышать о ней.

— Почему? Из-за самой разработки или из-за твоего участия в ней?

— Пять лет назад он мне поручил сделать этому парню вербовочное предложение — дать ему последний шанс попасть в землю обетованную, — когда тот был в Сан-Диего на соревнованиях по волейболу. Ты знаешь, он волейболист олимпийского класса. Однажды, когда мы оба слегка выпили, он рассказал мне, что волейбол привел его в КГБ. Сказал, что какие-то ребята пригласили его из университета играть за их команду в спорткомплексе «Динамо» в Москве. Он не знал, откуда они, пока ему не сказали, что играет за команду КГБ! Через какое-то время оставил волейбол и стал играть в шпионов. Любит говорить, что он единственный, кто пришел в ПГУ по спортивной путевке. Во всяком случае, в тот раз я не стал его вербовать, как мне поручил Гербер, но я не терял контакта. Познакомил его с работниками ФБР, но каждый раз, когда мы пытались взять его, он говорил, чтобы мы у…бывали. ФБР хочет продолжать разработку, и теперь Гербер не может ее прекратить.

— Сколько времени ты планировал эту поездку?

— Около месяца.

— Что Гербер знает об этом?

— Ничего.

— Когда ты узнал о предстоящем отъезде Гербера?

— Около месяца назад, — улыбнулся Платт.

Я подписал заявку на «винчестер» и отдал ее Платту.

— Смотри не убей его там.

— Как всех остальных здесь?

— Как всех остальных. Можешь спросить, что он думает об этом.

Я смотрел, как Платт выходит из моего кабинета в своих выцветших джинсах и стоптанных ботинках с документами в руках. Платт был из тех, с кем сегодня ЦРУ не захочет иметь дела. Жаль, подумал я.

Валентин Аксиленко больше что-то очень странное. Последние слухи касались арестов Сергея Моторина и Валерия Мартынова, с которыми он работал в вашингтонской резидентуре.

Мартынов, работник линии «ИКС», отвечающей за научнотехническую разведку, приехал в Москву в составе «почетного караула» перебежчика Юрченко. Но в Ясенево он не появился. Говорили, что он получил серьезную травму, потребовавшую хирургического вмешательства. Потом его отправили отдыхать в санаторий под Москвой. По слухам, из Вашингтона даже вызвали его семью, чтобы она была рядом с ним.

Аксиленко не видел Мартынова с момента своего возвращения в Москву и не знал, что с ним происходит, пока в июне не поползли слухи о его аресте. Аналогичные слухи распространились в отношении Сергея Моторина, еще одного сотрудника вашингтонской резидентуры, теперь работавшего в службе «А», подразделении активных мероприятий, занимавшемся «черной» пропагандой против США и их союзников. Начальник Аксиленко в американском отделе Анатолий Флавнов доверительно сообщил ему, что Моторин арестован за шпионаж в пользу американцев.

Аксиленко не мог поверить. Два работника из одной резидентуры! Он никогда не дружил с Моториным, но тот был его подчиненным, и Аксиленко было больно, что этот нестандартный молодой человек попал в такую передрягу. Моторин действовал не по правилам, как «свободный художник», но Аксиленко он нравился. С другой стороны, резидент Якушкин его явно не любил и делал все, что было в его силах, чтобы отравить ему жизнь. Якушкин считал, что как работник линии «ПР» Моторин был не на своем месте, но все же, по мнению Якушкина, он не был конченым человеком. Резидент смотрел на него как еще на одного нарушителя порядка из привилегированной семьи. Сын высокопоставленного партийного функционера из Архангельска, Моторин упрочил свои политические позиции, женившись на дочери другого партийного чиновника. Якушкин считал, что тот этим спекулировал, и еще больше презирал его.

В резидентуре ни для кого не было секретом, что Моторин имел внебрачные связи и нарушал другие нормы поведения. Однако большинство его «проказ» считались мелочью, вполне терпимой в условиях «новой реальности». К концу командировки в Вашингтоне Моторин стал добывать интересную политическую информацию, и это побуждало Аксиленко заступаться за него перед Якушкиным, доказывать, что парень наконец начал работать. Это не помогало. Якушкин еще больше настраивался против Моторина, и Аксиленко оказался в незавидной позиции конфликта с резидентом из-за молодого работника. В конце концов он понял, что Якушкин настолько не терпел Моторина, что было бесполезно и даже опасно далее защищать его. Только позже Аксиленко узнал, что улучшение показателей работы Моторина было связано с тем, что он пользовался информацией, которой его «подкармливали» ФБР и ЦРУ, чтобы упрочить его позиции в глазах начальства.

Когда Моторин возвратился в Москву, Якушкин постарался отвести его от особо секретной работы. Он хотел «задвинуть» его туда, где тот не сможет причинить особого вреда. И он был назначен в службу «А».

Арест Моторина, последовавший вскоре после ареста Мартынова, вызвал в ПГУ волну слухов. Моторин просто исчез, и никто не знал, куда он делся. В этот же период его заставили позвонить женщине, с которой у него была интимная связь в Вашингтоне, и сказать ей, что у него «все впорядке и он часто думает о ней».

В Ясенево шла большая дезинформационная игра, и те части этой головоломки, которые были видны Аксиленко, позволяли строить догадки. За последний год в ПГУ было выявлено четыре случая измены оперативных работников: исполнявший обязанности резидента в Лондоне, работник линии «КР» в Лагосе и два работника вашингтонской резидентуры. Если добавить к этому пикантный случай Юрченко, то получалось пять. Размышляя над этим, Аксиленко пришел к выводу, что если взять еще Ветрова, то это число может быть увеличено до шести. Да, этот запутанный случай вполне можно к ним добавить. Работник линии «ИКС» был расстрелян за шпионаж в пользу французов два года назад, и его тоже надо было учитывать.

По меркам ПГУ Ветров был неконтролируемым человеком. Он был физически сильным мужчиной с горячим темпераментом. Некоторые считали его даже агрессивным. В прошлом имел взыскание за нанесение сильных побоев своему начальнику. В довершение к своей грубости был откровенным франкофилом, ничуть не скрывавшим свое восхищение всем французским. Эта приверженность появилась у него в конце 60-х годов, когда он работал в Париже, и он до сих пор возил в багажнике своей автомашины ящик французского шампанского, как всегда говорил, «на всякий случай».

И никого не удивила, по крайней мере на первых порах, пронесшаяся по ПГУ весть, что он был арестован за убийство какого-то бродяги в парке, где у него было «французское свидание» с женщиной, которую описывали как его любовницу. По первоначальной версии, к Ветрову и его любовнице пристал какой-то парковый «бомж», пытавшийся их шантажировать. В приступе бешенства Ветров, опасаясь, что любовница донесет на него в милицию, нанес ей несколько ножевых ран и решил, что она мертва.

Потом по совершенно непонятным причинам через час вернулся на место преступления, где его заметила любовница, которая, как оказалось, была всего лишь легко ранена. Он был тут же арестован. В необычно короткий для советского правосудия срок его осудили на 12 лет тюремного заключения. Позже никто не мог вспомнить имя того бродяги, которого убил Ветров.

Потом история начала меняться. Любовницей оказалась хорошо известная в ПГУ своей безотказностью женщина, которая была готова спать с любым, кто попадался ей на пути в те годы, пока она работала в Ясенево. Затем убитый «бродяга» превратился в офицера КГБ, влюбленного соперника, который застал эту парочку в страстных объятиях и бросился на Ветрова. Но выяснить что-либо об этой истории было невозможно — женщина исчезла, а убитый Ветровым человек так и остался безымянным. Наконец в 1984 году эта история получила новое развитие — по ПГУ молнией пронеслась информация: Ветров был арестован, осужден и расстрелян за шпионаж в пользу французов.

Это дало толчок новой волне слухов. В конце концов Аксиленко стал сомневаться во всей истории Ветрова, кроме, разумеется, его казни. Он уже сбросил со счетов версию убийства в парке как инсценировку, а рассуждения о том, что Ветров выдал себя в письмах из тюрьмы, противоречили элементарной логике. Ни один работник КГБ не стал бы откровенничать в письмах. Он бы отсидел срок в 10 или 12 лет, это было много, но по сегодняшним меркам это было не самое худшее. Что-то еще случилось с Ветровым — в этом Аксиленко был уверен.

Теперь на фоне всех шпионских разоблачений, произошедших в Ясенево в прошедшем году, все встало на свои места. История Ветрова была частью изощренного дезинформационного плана, дымовой завесы, прикрывавшей случаи измены последних лет.

«Черт побери, что происходило? — спрашивал себя Аксиленко. — Что они пытались скрыть?»

И тут произошел самый шокирующий случай года.

В середине июля, войдя в кабинет Дмитрия Якушкина, он застал его глубоко погрузившимся в чтение какого-то сообщения. Через стол он мог видеть, что документ имел гриф «совершенно секретно». Якушкин не ответил на приветствие Аксиленко, и тот вынужден был сидеть в неловком молчании, пока Якушкин не поднял глаз. Взглянув на него отсутствующим взглядом, Якушкин передал ему через стол документ.

Аксиленко начал читать справку об аресте генерала ГРУ Дмитрия Полякова. Читая, Аксиленко искоса бросил взгляд на Якушкина, который, казалось, был потрясен и выведен из равновесия сообщением о предательстве Полякова. Наконец дрожащим голосом он произнес: «Валентин, этот человек — генерал. Такой же, как и я. Кому мы должны верить? Если нельзя верить генералу, то кому можно?»

У Аксиленко не было ответа, да и вопрос был риторическим. Он чувствовал себя неловко не только из-за странного поведения Якушкина, но и потому, что переданный ему документ имел гриф, намного превышавший его собственный доступ к секретам.

Проведенная ФБР в самые жаркие дни августа 1983 года в Нью-Йорке операция по аресту советского ученого Геннадия Захарова имела две уникальные особенности. Первая заключалась в том, что ФБР подставило ему своего агента для того, чтобы спровоцировать этого работавшего в ООН советского физика на такие действия, за которые его можно было бы арестовать. Вторая особенность была связана с тем, что Геннадий Захаров жил и работал в США как чиновник ООН и не имел дипломатического иммунитета.

КГБ воспринял эту операцию ФБР как грубое нарушение «правил игры». На это надо было отвечать. Русским не пришлось долго искать, чтобы найти живущего в Москве американца, который также не был защищен дипломатическим иммунитетом и мог быть использован ими в своих целях.

Корреспондент журнала «Ю. С. ньюс энд уорлд рипорт» Николас Данилофф только что завершил свою последнюю встречу с Михаилом Лузиным, «Мишей из Фрунзе», молодым парнем, в прошлом снабжавшим его информацией о тяжелых потерях, которые русские несли в Афганистане. После пяти лет работы в качестве заведующего бюро журнала в Москве Данилофф завершал свое пребывание в Советском Союзе и собирался возвращаться в Вашингтон. Его преемник Джеф Тримбл уже был в Москве.

На набережной Москвы-реки Данилофф передал Мише связку романов Стивена Кинга, мастера романов-ужасов, которые трудно было достать в Советском Союзе. В ответ Миша передал журналисту плотно завернутый в бумагу пакет, в котором, как он сказал, были фотографии, снятые в Афганистане. Миша и раньше передавал Николасу фотографии, сделанные советскими солдатами в Афганистане, но они были столь низкого качества, что их нельзя было использовать в журнале. Но Данилофф все-таки считал, что Миша помог ему понять ужас, охватывавший солдат, отправляемых на войну с афганскимиповстанцами.

Данилофф возвращался к себе домой на Ленинский проспект, держа в руке пластиковый пакет с полученными фотографиями, когда рядом с ним затормозил автофургон, из которого выскочила группа лиц в штатском и мгновенно окружила его. Не говоря ни слова, двое из них заломили ему руки за спину, надели на него наручники и втолкнули в автофургон. Когда машина стала набирать скорость, Данилофф как бы со стороны наблюдал свой собственный арест. Он все еще пытался сориентироваться в тумане, который накрыл его, когда фургон въехал в ворота Лефортовской тюрьмы.

Дело американского журналиста мгновенно оказалось в центре внимания мировой прессы, и западный пресс-корпус дружно выступил против решения Советов арестовать иностранного корреспондента. Инцидент перерос в дипломатический кризис, поставивший под угрозу срыва предстоящую встречу между президентом Рейганом и советским лидером Михаилом Горбачёвым. Русские сразу же дали понять американской стороне, что дела Николаса Данилофф и Захарова связаны между собой, что еще более осложнило задачу Рейгана по освобождению американского журналиста. Была пущена в ход публичная дипломатия: госсекретарь США Джордж Шульц встретился с советским министром иностранных дел Эдуардом Шеварднадзе в попытке разрешить кризис и спасти встречу в верхах.

Тем временем Данилофф, подвергавшийся в тюрьме интенсивным допросам, скоро понял, что «Миша из Фрунзе» был не единственным, кто интересовал КГБ. Вскоре русские начали задавать ему вопросы об отце Романе Потёмкине и… ЦРУ.

Понимая, что неуклюжие действия американских разведчиков в деле отца Романа поставили журналиста под удар, ЦРУ, пока Данилофф еще был под арестом, связалось с КГБ и договорилось о встрече своих представителей в Вене. Для установления контакта Гербер использовал так называемый канал Гаврилова, негласный канал связи между ЦРУ и КГБ, созданный в 1983 году.

«Канал Гаврилова» был назван в честь русского поэта XIX века[44]. Русские подошли к созданию этого канала абсолютно прямолинейно: в 1983 году они постучались в квартиру резидента ЦРУ в Москве Карла Гепхардта, но он дверь не открыл, и первый сигнал КГБ остался без ответа.

Однако Гепхардт сообщил об этом в Лэнгли, и это дошло до Билла Кейси. Бэртона Гербера, который за год перед этим возвратился из Москвы и теперь занимал пост заместителя начальника европейского отдела, вызвали на совещание к Кейси, созванное с целью определения, стоит ли отвечать на советскую инициативу. Гербер сказал Кейси, что с КГБ надо встречаться. Управление ничего не потеряет, если выслушает, что русские хотят сказать. Кейси согласился и решил направить в Вену Гербера.

Гербер хотел, чтобы у него был какой-то свидетель, и с ним поехал руководитель контрразведки ЦРУ Гэс Хэттавей.

Первая встреча проходила в советском посольстве в Вене и началась прямо как в кинофильме. Когда Гербер и Хэттавей подошли к воротам советского посольства, они широко распахнулись еще до того, как американцы успели нажать кнопку звонка.

Вскоре Гербер и другие представители ЦРУ начали встречаться со своими коллегами из КГБ почти регулярно, обычно в Вене, где русские чувствовали себя особенно комфортно. Канал Гаврилова использовался сторонами для предотвращения развития потенциальных кризисов между двумя разведками, а также для обсуждения вопросов возможного сотрудничества. Одной из сфер, представлявших интерес для американцев, был терроризм. Американцы просили выяснить судьбу резидента ЦРУ в Бейруте Уильяма Бакли, который был похищен и подвергнут пыткам. Бакли в конечном счете погиб в неволе, а русские ничем так и не помогли в этом деле.

Канал Гаврилова действовал, пока администрация Рейгана, несмотря на серьезные возражения Гербера, не попыталась использовать его в политических и дипломатических целях. Герберу было приказано использовать канал для обсуждения одного особенно деликатного дипломатического вопроса. Сначала Гербер отказывался, ссылаясь на то, что канал был специально создан исключительно для секретного урегулирования двумя разведками своих проблем. Он знал, что КГБ будет возражать против его использования в качестве конфиденциального дипломатического канала. Но ему было сказано, что на этот счет есть приказ Совета национальной безопасности. В конце концов он вышел на встречу с КГБ в Вене и исполнил поручение, как ему было приказано. Но, как он и предсказывал, реакция русских была отрицательной, и канал Гаврилова на несколько лет перестал действовать.

Прежде чем это произошло, Гербер смог воспользоваться этим каналом для организации встречи в Вене с грозным руководителем контрразведывательной службы ПГУ Анатолием Тихоновичем Киреевым. Герберу надо было поговорить с Киреевым об этой заварухе с Николасом Данилофф.

Послание Гербера Кирееву было очень простым: Данилофф не был шпионом и не имел никакого отношения к ЦРУ. В конце встречи Киреев как бы мимоходом задал очень показательный вопрос.

— Вы когда-нибудь встречались с отцом Романом?

— Нет.

— Вам повезло, — вздохнул Киреев. — Это такой геморрой. Еще одно подтверждение, что отец Роман был агентом КГБ.

В конечном счете, затор вокруг дела Николаса Данилофф был сломлен. 12 сентября правительства обеих стран согласились освободить Николаса Данилофф и Захарова под ответственность посольств своих стран. Наконец 29 сентября журналисту было разрешено без суда покинуть Советский Союз. Он тут же вылетел через Франкфурт в Соединенные Штаты. На следующий день американские власти позволили уехать Захарову. Администрацию Рейгана какое-то время критиковали за то, что она позволила русским связать два дела, но кризис был разрешен.

Обострившаяся в процессе противостояния по делу «Данилофф — Захаров» война разведок Москвы и Вашингтона перешла в новую стадию и стала развиваться дипломатическим путем. 17 сентября Соединенные Штаты потребовали немедленного отъезда 25 советских дипломатов из представительства СССР при ООН, которые, как утверждала администрация Рейгана, были разведчиками. 19 октября Москва в порядке ответных мер выдворила пять американских дипломатов. Взаимные выдворения и объявления шпионов персона нон грата быстро превратились в то, что в ЦРУ получило название «войны PNG»[45]. К концу октября 55 советских дипломатов были выдворены из Вашингтона. Поскольку количество агентов ЦРУ в Москве было значительно меньше числа работников КГБ в Вашингтоне, Нью-Йорке и Сан-Франциско, Советам трудно было ответить тем же.

Однако в конце концов они ответили тем, что отозвали 260 советских работников американского посольства в Москве, которые занимались уборкой, приготовлением пищи и другими повседневными делами. Это был очень впечатляющий шаг КГБ, практически парализовавший работу посольства. И хотя американцы знали, что местные работники служат информаторами КГБ, они все же полагались на помощь русской прислуги в преодолении кошмарных препон московской бюрократии. Она обеспечивала функционирование посольства.

Взаимные выдворения резко сократили возможности московской резидентуры ЦРУ в плане оперативной работы. После отъезда Мюрата Натырбова Гербер попросил Джека Даунинга отправиться в Москву в качестве нового резидента. Даунинг был там заместителем резидента в конце 70-х годов и работал с «Трайгоном». Гербер хотел, чтобы резидентуру возглавил опытный человек, который мог бы восполнить потери 1985 года. Даунинг уже был резидентом ЦРУ в Пекине и теперь становился первым в истории ЦРУ, кто руководил бы операциями в двух столицах мирового коммунизма.

Война «PNG» заставила задержать выезд Даунинга к новому месту службы; ЦРУ не хотело, чтобы он попал под очередное выдворение. После нескольких месяцев наблюдения за этой битвой из штаб-квартиры Даунинг наконец в ноябре выехал в Москву и обнаружил там, что отзыв советского персонала практически парализовал работу посольства. И вскоре Даунинг был вынужден мыть автомобиль посла и заниматься другой подобной работой, а не операциями против КГБ. После разгрома всей агентурной сети резиденту ничего не оставалось делать, как быть у посла на побегушках. Московская резидентура ЦРУ была выведена из игры.

В кулуарах ПГУ все были согласны, что шеф разведки Владимир Крючков за последние несколько месяцев «подрос»: он стал смелее и приобрел какое-то новое чувство уверенности. Было также немало слухов о его отношениях с новым генсеком Михаилом Горбачёвым. Тусклый в последние годы начальник ПГУ обрел в глазах некоторых некую новую силу.

Признаки новой оперативной энергии Крючкова стали проявляться в малозаметных, но важных делах. Все годы, пока Аксиленко занимался работой по американцам, он знал, что в КГБ было одно простое правило «большого пальца». Если ЦРУ или ФБР проверило твоего агента на полиграфе, его можно было списывать. Ему уже никогда нельзя было верить. Слишком велики были шансы, что его «раскололи» и перевербовали. Это было незыблемой догмой на протяжении десятилетий. Теперь же сверху просачивалась информация — Аксиленко впервые услышал это от своего начальника Анатолия Флавнова, — что полиграф уже не так страшен. Говорили даже, что «при определенных условиях» американец мог пройти полиграф и не лишиться доверия московского Центра. Аксиленко был озадачен изменением отношения к полиграфу. Может быть, специалисты по оперативной технике придумали способ обманывать полиграф? Неужели кому-то на самом деле удалось перехитрить машину?

В момент своего ареста 6 июля 1986 года Дмитрий Фёдорович Поляков сразу же понял, что его долгое путешествие подошло к концу. Больше не надо прятаться или беспокоиться, услышав стук в дверь.

Первоначальная проверка Полякова была начата после получения ГРУ первого сигнала в 1979 году от Роберта Хансена. Полякова отозвали из-за границы и отправили в отставку, но тут вмешался генерал из контрразведки, который считал, что генерал Советской армии не может быть шпионом. Подготовленное Рэмом Красильниковым предложение по разоблачению предательства Полякова не нашло поддержки, и расследование приостановили.

Генерал вышел в отставку. И хотя вопросы оставались, его дело постепенно отошло в тень. Поляков начал новую жизнь: копошился на даче, занимался внуками и отдавался одному из своих увлечений — столярничал.

Пять лет спустя недостающее звено этой головоломки встало на место. КГБ наконец получил компрометирующие данные на генерала, прямо из источника в Лэнгли.

Когда 4 июля Поляков получил приглашение прибыть в штаб-квартиру ГРУ, где через два дня должна была состояться церемония проводов уходящих в отставку, он инстинктивно почувствовал, что настал час расплаты. Этот предлог насторожил его, и подозрения только усилились, когда его сын Пётр, также служивший в ГРУ, сказал, что заметил на узкой дороге, ведущей к их даче, пост наблюдения. Поляков сказал сыну, чтобы тот никому не говорил об этом. Он не хотел портить праздничное настроение родственников, собравшихся отметить его 65-летний юбилей.

Арест в понедельник был хорошо отрепетированной демонстрацией ярости. Как только он в парадной форме с орденами на груди вошел в штаб-квартиру ГРУ, на него набросились пять человек. Один зажал его голову удушающим захватом, а другие сняли с него китель и рубашку, на тот случай, если у него там была спрятана капсула с ядом. Дмитрий Поляков не сопротивлялся. Он просто повис на руках державших его, как в тисках, людей. Полякова раздели догола и быстро обыскали на предмет выявления скрытых на его теле «специальных средств». Потом его переодели в голубой тренировочный костюм КГБ, надели наручники и объявили, в чем он обвиняется. Его единственной просьбой было избавить жену и детей от любых подозрений и унижений.

Когда начались допросы, Поляков не оправдывался. Он заявил, что у него была масса возможностей уехать из Советского Союза, но считал это для себя неприемлемым. Все, что он делал, делалось ради русского народа, а не против него. Что бы с ним ни стало, добавил он следователям, это его крест. И он будет нести его с честью. Это тоже будет его вкладом в приближение революции в умах людей в СССР. Он сказал, что является социал-демократом европейского типа. Именно в силу этих причин он на протяжении нескольких десятилетий вел свою борьбу. Теперь смерть станет еще одним этапом его борьбы.

Поляков рассказал историю своей жизни легко и без принуждения. Рассказал все подробно, с некоторой гордостью, которая нервировала следователей. Не отступив от своих убеждений в том, что все делал правильно, он утверждал, что, если бы снова возникла возможность выбора, сделал бы то же самое.

Поляков родился на Украине в 1921 году. Незадолго до начала Второй мировой войны он окончил Военную академию во Фрунзе[46] как раз вовремя, чтобы попасть офицером-артиллеристом на фронт. Опыт войны навсегда остался в его памяти и определил его самосознание как представителя поколения, остановившего Третий рейх. После войны Поляков перешел в военную разведку, где одним из его первых зарубежных назначений в 50-х годах стала нью-йоркская резидентура ГРУ. После некоторого периода работы в Центре Поляков в 1961 году снова приехал в Нью-Йорк во вторую командировку по линии ГРУ. К этому времени он пришел к выводу, что страдания и жертвы, выпавшие на долю русского народа во время Великой Отечественной войны, оказались напрасными из-за коррупции и фундаментальной порочности советской системы. Именно в этот период он перешел черту и предложил свои услуги ФБР, начав двойную жизнь, которая будет продолжаться почти три десятилетия. Сначала в качестве восходящей звезды ГРУ, а затем человека, которого ФБР и ЦРУ называли: «Топхэт», «Раум» [47], «Бурбон» и «Бип».

ЦРУ стало главной службой, ведшей работу с Поляковым во время его командировки в Бирму в 1966 году. Как и для многих до него, кто решил бороться с советской системой, это окончилось встречей с палачом в темном московском подвале.

Поляков получил звание генерала в 1974 году — существенное повышение, давшее ему доступ к бесценным секретам по многим вопросам: от долгосрочного военного планирования и ядерной стратегии до исследований в области разработки и производства бактериологического и химического оружия. К моменту, когда в 1980 году он исчез из поля зрения, Дмитрий Поляков передал американской разведке самую объемную и подробную информацию по Советской армии за весь период холодной войны.

Поляков рассказывал следователям о деталях своей шпионской деятельности без признаков раскаяния, и его самообладание скоро стало источником беспокойства для некоторой части руководства КГБ. Он не руководствовался корыстными интересами. Принимал от американцев небольшие подарки — несколько ружей, инструменты для работы по дереву и небольшое количество карманных денег. Поляков также не был движим чувством мести. Он утверждал, что до конца выполнял свою роль, потому что не мог позволить СССР выиграть войну со своим народом[48].

Заявление было составлено на стандартном языке советского аппарата:

ТАСС уполномочен заявить, что, как уже сообщалось, Комитетом государственной безопасности СССР был разоблачен как агент американских спецслужб работник одного из московских научно-исследовательских институтов Адольф Толкачёв, в отношении которого было возбуждено уголовное дело.

В ходе следствия было установлено, что Толкачёв, исходя из корыстных побуждений и с учетом его враждебного отношения к советскому государству, поддерживал контакт с американскими разведчиками, действующими под прикрытием посольства США в Москве.

Военная коллегия Верховного суда СССР, рассмотрев выдвинутые против Толкачёва обвинения, признала его виновным в измене Родине в форме шпионажа и, принимая во внимание тяжесть преступления, приговорила его к исключительной мере наказания, смертной казни.

Президиум Верховного Совета СССР отклонил ходатайство Толкачёва о помиловании.

Приговор приведен в исполнение.

Это уже скучно, думал Пол Редмонд, читая сообщение, подтверждающее то, что уже и так было известно. Сообщалось об аресте Валерия Мартынова и Сергея Моторина. Они были преданы суду, признаны виновными и должны быть казнены за шпионаж. В сообщении говорилось, что они были арестованы почти год назад, в 1985 году. Несколько месяцев назад ФБР сообщило Редмонду, что Моторин позвонил своей подружке в Вашингтон и сообщил ей, что с ним все в порядке. Это на некоторое время смутило Редмонда, но теперь он был более чем уверен, что проводилась сложная дезинформационная операция, имевшая одну цель — защитить ценный источник.

В последние восемь месяцев странное дело «мистера Икс» в Бонне, «добровольца» из КГБ, бросившего в марте письмо в почтовый ящик работника резидентуры ЦРУ, не дало существенных сдвигов. Лэнгли быстро среагировало на его первоначальное требование, и в подобранный на территории Германии тайник заложили 50 тысяч долларов. Подверглась тщательной проверке версия компрометации системы связи ЦРУ — а в своем письме «мистер Икс» намекал именно на такую возможность, — однако без какого-либо результата.

В своем втором письме неизвестный доброжелатель попытался бросить тень на работника ЦРУ Чака Ливена, работавшего с Геннадием Вареником. Автор утверждал, что Ливен фабриковал финансовую отчетность о работе с Вареником, присваивая часть предназначавшихся тому денег.

Пол Редмонд считал, что эти утверждения были неправдоподобны. Из всех оперативных работников ЦРУ Ливена меньше всего можно было заподозрить в махинациях с кассой резидентуры. Это был старый трюк КГБ — попытка компрометации оперативного работника ЦРУ, и Редмонд на это не клюнул. Клэйр Джордж тоже думал, что операция с самого начала носила дезинформационный характер, и когда Редмонд провел тщательное исследование почерка «мистера Икс», обнаружилось, что он сильно напоминает почерк, которым были написаны условия связи, передававшиеся Джону Уокеру на протяжении многих лет.

Переданная «мистером Икс» информация об обстоятельствах провала Вареника все-таки беспокоила Редмонда. В своем втором письме он сообщил, что отец Вареника обнаружил какие-то признаки предательства сына и как лояльный бывший контрразведчик донес на него властям. Отец надеялся, что его сын, отбыв тюремное заключение, выйдет на свободу.

Когда на прошлой неделе поступило шестое письмо от «мистера Икс», Редмонд пришел к выводу, что это дело было нечистым. Если эту операцию затеял сам «мистер Икс», то он получил от ЦРУ приличную сумму денег. Или за этим стояла оперативная игра КГБ? Но с какой целью? Редмонд решил, что КГБ защищает своего шпиона. Крупного шпиона.

Перечень провалов за последние 15 месяцев был ошеломляющим. А теперь пошли слухи о новых потерях, еще два агента были арестованы. Первый — офицер КГБ Владимир Пигузов, «Джогер»[49], которого последний раз видели в Индонезии, был, по слухам, арестован летом. Второй — работник Института США и Канады, известный под псевдонимом «Мидиан»[50], по последним сообщениям, был взят под стражу примерно в это же время. Сейчас не оставалось ничего другого, думал Редмонд, как исходить из того, что, вероятно, где-то был шпион.

Липовые вербовки в Найроби и в Москве тщательно обыгрывались в течение нескольких месяцев, но признаков того, что КГБ проглотил наживку, не было. Оба советских разведчика — объекты фиктивных операций — оставались на своих местах, и Редмонд пришел к выводу, что оба мероприятия провалились. Но одна мысль не давала покоя: почему?

Чувствуя свое бессилие, он решил, что пришло время изложить свои мысли на бумаге.

Рождественская вечеринка, устроенная послом Роном Лаудером для работников посольства, была очень элегантной. Лаудеру как-то особенно удавалось соединить несколько старомодную грациозность Вены с роскошью, оплачиваемой деньгами его матери, которая сделала красоту большим бизнесом[51]. Эггног и глинтвейн текли рекой под рождественские песни на английском и немецком языках, создавая в резиденции посла праздничную дружескую атмосферу.

Резидент ЦРУ Джим Олсон, выполняя свои функции старшего члена команды ближайших к послу специалистов по стране, переходил от одной группы гостей к другой и обменивался рождественскими поздравлениями. Ветеран советского отдела ЦРУ, еще несколько лет назад лицом к лицу боровшийся с КГБ в Москве и первым спустившийся в кабельный колодец, Олсон знал свое дело. Он только что прибыл в Вену, пережив в советском отделе кошмарные полтора года провалов, и у него оставались большие сомнения в связи с потерями 1985 года. Сейчас на вечеринке у посла, курсируя между гостями, он заметил, что несколько поодаль от него за ним неотступно следует морской пехотинец. Когда вечеринка уже заканчивалась, военнослужащий перехватил Олсона и сказал, что хочет с ним поговорить. Голос у него дрожал. Джим увидел в его глазах страх, граничивший с паникой.

— Меня зовут Клейтон Лоунтри. Я знаю, кто вы, господин Олсон. Они мне сказали, когда я был там.

— Они вам сказали?

— Я служил в посольстве в Москве охранником морской пехоты и спутался с КГБ. Я в этом по уши.

Морпех был напряжен. Он говорил какими-то очередями, как если бы повторял заранее написанный для этого разговора текст. На взгляд Олсона, молодой парею едва контролировал себя и был почти в состоянии истерики. Резидент взял морского пехотинца за локоть и отвел его в тихий угол, где им никто не мешал говорить.

— Вы раскрывали в Москве секретную информацию? — спросил Олсон, пытаясь овладеть инициативой в разговоре.

— Нет, сэр, — ответил Лоунтри.

Глядя на морского пехотинца, Олсон подумал, что тот лжет. — Они давали вам деньги?

— Нет, сэр.

— У вас была связь с женщиной? — наблюдая за Лоунтри, Олсон думал, удастся ли сейчас же добиться от него признания. — Вы встречаетесь с КГБ здесь, в Вене?

— Да, сэр. Это те, которые сказали мне о вас.

— С кем вы встречаетесь?

— С Джорджем. Это все, что я знаю.

— Когда следующая встреча?

Лоунтри на миг заколебался.

— 27 декабря.

— Где?

— В церкви недалеко отсюда.

Олсон быстро написал на листке номер телефона и передал его испуганному морскому пехотинцу.

— Молчите обо всем этом. Никому ничего не говорите о нашем разговоре. Понятно?

— Да, сэр.

— Когда вы завтра сменяетесь с дежурства?

— В полдень, сэр.

— Завтра, когда освободитесь, выйдите из посольства и позвоните из автомата по этому номеру. Я отвечу. Не называйте себя, просто говорите в дружеской манере и сообщите, когда мы сможем встретиться. Местом встречи будет Макдоналдс на Шпатен-платц. Знаете это место?

Олсон старался, чтобы его инструкции были простыми. Он сомневался в способности Лоунтри усвоить что-то более сложное и безопасное в таком городе, как Вена, которую КГБ по-прежнему считал своей оперативной вотчиной.

— Да, сэр. Я знаю Макдоналдс.

— Мы встретимся там в час, согласованный по телефону. Потом пойдем кое-куда поговорить.

– Да, сэр, – ответил Лоунтри.

Олсон все еще видел панику в его взгляде.

–  Никому ничего не рассказывать о нашем разговоре. Понятно?

– Да, сэр.

Олсон  покинул  вечеринку  и  отправился  писать  телеграмму в Лэнгли о своей встрече с Клейтоном Лоунтри. К следующему утру ему уже пришло указание опросить Лоунтри о характере его отношений с КГБ в Москве. Его предупредили, чтобы он был готов некоторое время вести работу с Лоунтри в Вене для определения масштаба причиненного им ущерба. Однако Олсон был уверен, что Лоунтри слишком близок к эмоциональному срыву, слишком охвачен паникой, чтобы действовать в качестве двойного агента.

Готовясь  к  встрече  с  морским  пехотинцем,  он  сообщил  об  этом в Лэнгли.

Вскоре после обеда зазвонил телефон. Олсон снял трубку после второго звонка.

— Сэр, я могу встретиться в половине третьего.

— Отлично, в половине третьего, — ответил Олсон. — Жду нашей встречи.

На первую встречу Джим Олсон захватил с собой молодого контрразведчика, хорошо знавшего систему КГБ. Он надеялся, что присутствие молодого человека поможет успокоить Лоунтри и снять его страхи.

Лоунтри уже ждал в Макдоналдсе на Шпатенплатц, когда туда подъехал Джим Олсон со своим напарником. Взяв морского пехотинца «на буксир», они отправились в безопасное место, где провели первый опрос. Инструкции штаб-квартиры были конкретными — Олсон должен был определить размер ущерба.

Редмонд читал итоговый отчет из Вены по делу Лоунтри. Олсон был не только опытным разведчиком, но и юристом, и его вывод по результатам бесед с морским пехотинцем заключался в том, что это была не контрразведывательная операция, а уголовное дело.

Из рассказа Лоунтри Олсону стало ясно, что тот угодил в самую старую ловушку, которую КГБ применял в этом деле. В период службы в американском посольстве в Москве молодой и одинокий американец познакомился с работавшей в посольстве очень красивой русской девушкой Виолеттой Сеиной. Их роман нарушал существовавший запрет на поддержание дружеских отношений между морскими пехотинцами и русскими женщинами, и потому оба держали свои отношения в тайне. Однако на каком-то этапе появился некий «дядя Саша», и классическая «медовая ловушка» захлопнулась. Лоунтри стал передавать доброму «дяде» Виолетты информацию и выполнял его просьбы «быть глазами и ушами» в посольстве США.

После перевода Лоунтри в Вену «дядя Саша» появился в австрийской столице и познакомил молодого американца со своим венским коллегой из КГБ. Лоунтри продолжал передавать КГБ информацию и иногда получал за это денежное вознаграждение, пока наконец он не выдержал и все рассказал.

В своем заключительном отчете Олсон рекомендовал, чтобы дело было направлено в прокуратуру. Он пришел к выводу, что интерес ЦРУ к этому делу исчерпан.

Редмонду это не нравилось, но он знал, что Олсон был прав. Рождественским утром, через 11 дней после первого разговора Олсона с Лоунтри в резиденции посла, группа офицеров Службы расследований ВМС США увезла Лоунтри из Вены.

Редмонд решил, что для оценки ущерба нужно будет провести полный анализ всех документов, имевших отношение к проваленной агентуре и направленных в Москву за последние полтора года. Если КГБ завербовал морского пехотинца, то через него мог получить доступ в рабочую зону ЦРУ и к имевшимся там документам. Кто-то должен был проверить все телеграммы, в которых упоминались проваленные агенты. Нужно было определить, не были ли связаны провалы 1985 года с проникновением КГБ, при содействии Клейтона Лоунтри в помещение резидентуры ЦРУ. Это исследование Редмонд решил поручить Сэнди Граймс и Дайане Уортен.

Официантка принесла двум мужчинам, сидевшим за столиком в углу, еще два высоких стакана с джином и забрала четыре пустых. Потом, как бы спохватившись, опорожнила заполненную окурками до верха пепельницу на свой поднос и недовольно удалилась.

Александр («Саша») Жомов и его шеф Валентин Клименко сидели за невысоким столом в баре пресс-клуба Министерства иностранных дел, расположенного неподалеку от Старого Арбата. Уже около часа они пили английский джин и курили сигареты «Мальборо», когда Клименко преподнес своему подчиненному сюрприз.

— Саша, у меня есть для тебя задание.

Жомов выжидательно смотрел на своего шефа. Голубоглазому худощавому Клименко с пышной копной темных волос было чуть больше сорока. Оба были специалистами по США во Втором главном управлении КГБ и знали об американцах больше, чем кто-либо в советской контрразведке. Валентин Клименко был заместителем Рэма Красильникова, а Александр Жомов непосредственно руководил теми, кто 24 часа в день и семь дней в неделю наблюдал за американцами. Подчиненные Жомова по вечерам «укладывали своих подопечных в постель», а утром «будили» их. Иногда, в зависимости от конкретных обстоятельств, они могли «наблюдать» за ними даже во время сна.

— У тебя есть один месяц, — продолжал Клименко, — чтобы разработать что-то совершенно особенное для наших ребят из американских спецслужб. Один месяц.

— Что-то особенное?

— Да. Что-то такое, что позволит нам глубоко проникнуть к ним, даст возможность увидеть то, чего мы никогда до сих пор не видели, что-то такое, что позволит понять, чем они тут занимаются и, может быть, как они вывозят отсюда своих агентов.

Жомов молчал, прикидывая, что имел в виду Клименко. Большую часть последних десяти лет Александр Жомов занимался слежкой за американцами. Попутно выучил английский настолько хорошо, что мог свободно говорить на нем. Он никогда не встречался ни с одним из своих объектов, но был уверен, что прекрасно их знает. Внимательно слушал их разговоры, когда они считали, что находятся в своих квартирах одни. Знал, когда и как часто они любили своих, а иногда и чужих, жен. Знал, какие у них были проблемы на работе в Москве или дома, когда они получали звонки по прямой линии Вашингтон — Москва. Жомов и его люди знали почти все, что им надо было знать об американцах, за исключением того, что они сделают в следующий момент. И теперь Клименко просил его придумать что-то для ответа и на этот вопрос.

— Сколько людей у меня будет работать над этим? — спросил Жомов.

— Только ты, — ответил Клименко. При этом он поднял вверх один палец, но выражение его лица, что-то вроде полуулыбки, не изменилось. — Ты будешь один.

— Рэм Сергеевич? — вопрос Жомова был ясен. — Красильников знает об этом?

— Не стоит обсуждать это с Рэмом Сергеевичем. Не надо его беспокоить.

По ответу Клименко Жомов не понял, был ли Красильников еще в игре или уже вне ее. Клименко помог ему понять ситуацию.

— Ты будешь докладывать мне, а я председателю.

— Значит так: ты, я и Виктор Михайлович.

— Именно так, Саша. Ты, я и председатель Чебриков. — Клименко наконец улыбнулся, обнажив золотые зубы.

Позже вечером, оставшись один, Жомов обдумывал задание Клименко. Он может это сделать. Но это должно быть что-то смелое, что нарушит все старые правила. Он налил себе еще рюмку, на этот раз грузинского коньяка, и продолжал обдумывать план. Да, это может получиться. Начать надо с аккуратных допросов предателей, тех, которые еще не получили свою пулю. Это будет хорошее начало.

Две недели спустя после того, как Клэйр Джордж сказал мне о моем назначении руководителем нашей программы тайных операций в Афганистане, я совершил короткую поездку в Пакистан для ознакомления с обстановкой. Поездка дала мне возможность встретиться с нашим руководителем на этом направлении Биллом Пикни, узнать его оценку хода войны как в политической плоскости, так и на полях сражений.

Невысокого роста, стройный, хорошо одетый и с мягкими манерами, Билл Пикни был превосходным воплощением работника ЦРУ, который быстро поднимался по служебной лестнице в Оперативном управлении. Бывший морской офицер знал правила, делал, как ему говорили, и делал это хорошо, пока в течение двух лет руководил программой тайных операций в Пакистане. Пикни играл по правилам. Приказ был: «Так держать!» Не дать обстановке выйти из-под контроля.

Он хорошо взаимодействовал с пакистанскими властями, обеспечивая поставки повстанцам и стараясь, чтобы Советский Союз платил как можно более высокую цену за оккупацию Афганистана. Однако Советы изменили свою тактику. Они перешли от широких наземных операций по усмирению афганской глубинки к более узко сфокусированным воздушно-десантным операциям на маршрутах движения повстанцев и в их укрепленных районах. Это позволило русским добиться определенных успехов. Война пошла плохо для движения Сопротивления и для Билла Пикни.

Теперь, когда Вашингтон поменял правила игры, Пикни оказался втянут в политические игры на Капитолийском холме между «ястребами» из Конгресса, правительством Пакистана и седьмым этажом ЦРУ.

Когда из уст всегда осторожного президента Пакистана Мохаммада Зия уль-Хака полились слова, ради которых сенатор Орин Хэтч облетел половину земного шара, Пикни почувствовал, как у него отваливается нижняя челюсть. Конечно, конечно! Пакистан разрешит поставку афганским повстанцам ракет «Стингер» через свою территорию. Это было как раз то, что сенатор-антикоммунист хотел услышать от политически гибкого Зии. Да, конечно, мы будем обучать моджахедов использовать ракеты. Да, я согласен, пришло время «поджарить пятки» Советской армии.

Зия, вот уже седьмой год находившийся у власти как самоназначенный лидер, вошел в политику, как и многие другие лидеры стран третьего мира, в костюме цвета хаки. В 1976 году обаятельный премьер-министр Зульфикар Али Бхутто поставил его во главе армии. Он считал Зию контролируемым, хотя и медлительным, но это была его фатальная ошибка. Бхутто думал, что ревностный исламист Зия, проводивший все свое время в мечети или на поле для игры в гольф, не создаст угрозы его собственному руководству.

Через год Зия уже управлял Пакистаном, а Бхутто сидел в тюрьме и ожидал прихода палача. Перед лицом почти всеобщего осуждения со стороны стран Запада Зия предал Бхутто суду по целому ряду весьма противоречивых обвинений и добился вынесения ему смертного приговора. Ко всеобщему изумлению, в апреле 1979 года этот приговор был приведен в исполнение, за восемь месяцев до того, как Советы начали свою афганскую авантюру. После казни Бхутто Вашингтон некоторое время прохладно относился к военному режиму в Исламабаде, но размолвка была недолгой. Взглянув всего лишь один раз на карту Центральной Азии, президент Джимми Картер понял, что если он захочет противостоять советской экспансии в Афганистане, то должен делать это вместе с Зией уль-Хаком.

Картер действовал быстро. В начале 1980 года он направил для консультаций с новым руководством в Исламабаде своего советника по национальной безопасности Збигнева Бжезинского. Оба быстро нашли общий язык, и США начали потихоньку собирать ресурсы для организации систематической тайной поддержки афганских повстанцев. Но пбходя, в несекретной части своей поездки, Бжезинский отправился на Хайберский перевал к пакистанскому посту Мични-пойнт, где был сфотографирован целящимся из советского автомата АК-47 в сторону Афганистана. В тот момент советник президента США по национальной безопасности стал символом предстоящей вовлеченности США в бесконечную историю войн в Афганистане.

Зия с самого начала считал, что его генералы могут работать с ЦРУ. История этого сотрудничества насчитывала много лет, с тех пор как в 50-х годах ЦРУ с баз на северо-востоке Пакистана направляло в Советский Союз высотные самолеты-разведчики У-2. Один из массивных ангаров в аэропорту Пешавара до сих пор, спустя четверть века после того как пилот ЦРУ Фрэнсис Гарри Пауэрс был сбит советской ракетой над Свердловском, ностальгически называется «ангар ЦРУ». Это был опыт сотрудничества с ЦРУ, который в Пакистане любили вспоминать.

Но Зия провел черту, которую американцам не позволялось переходить. Он настаивал, что американское участие должно быть тайным. Пакистанский лидер считал, что появление в стране оружия американского производства, особенно зенитных ракет, будет первым шагом на пути прямой вовлеченности Пентагона. Он считал — возможно, совершенно обоснованно, — что если Пентагону позволить вставить ногу в дверь, будет только вопросом времени, когда американское участие в войне выйдет из-под его контроля.

Зия восхищался Соединенными Штатами, но, тем не менее, считал, что ни один пакистанский лидер не должен делать слишком явную ставку на американцев. Времена хороших отношений всегда шли на пользу Пакистану, но за ними всегда следовали периоды охлаждения. Когда в 1980 году президентом США был избран Рональд Рейган, Зия рассчитал, что с приходом в Белый дом консервативного республиканца-антисоветчика он может ожидать последовательной политики США в отношении Пакистана, пока Советы будут в Афганистане. Когда Рейган был переизбран на следующие четыре года, президент Пакистана не ошибся с прогнозом, что американо-пакистанские отношения будут на деле продолжаться до самого окончания советской авантюры в Афганистане. Однако, углубляя совместное с американцами участие в афганской войне, он в то же время держал нос по ветру и зорко следил за настроениями в американском Конгрессе.

Соединенные Штаты ввязались в этот конфликт всерьез и надолго в силу сочетания различных моральных и геополитических факторов. Кое-кто в Конгрессе надеялся, что война будет продолжаться бесконечно и Советы будут истекать кровью так же, как это в течение десяти лет было с американцами во Вьетнаме. Другие по истечении шести лет войны чувствовали себя менее комфортно, учитывая нашу стратегию, которая все больше напоминала войну с русскими до последнего афганца. Были также и те, кто видел в афганской авантюре фатальную ошибку Советского Союза. Этим «ястребам» было мало, что Советский Союз все глубже погружался в афганскую трясину. Они хотели нанести ему поражение и были убеждены, что США могут это сделать, если только перестанут церемониться. Таким образом, в начале 1985 года, самого кровавого за весь период советского вторжения в Афганистан, сформировался альянс «ястребов» из Конгресса и моралистов. Совместными усилиями им удалось изменить правила игры.

До 1985 года русские сосредоточивали свои усилия на ликвидации базы поддержки моджахедов в сельской местности. Это была тактика выжженной земли, и она не принесла ничего, кроме миллионов афганских беженцев в Пакистане и Иране. Моджахеды по-прежнему контролировали сельскую местность. В 1985 году, когда Горбачёв молчаливо согласился дать военным еще один год, Советы перешли к тактике проведения воздушно-десантных операций силами спецназа с вертолетов против укрепленных районов повстанцев и маршрутов снабжения. Это повлекло рост потерь с обеих сторон, но преимущество перешло к Советам.

Рейган ответил на нажим со стороны Конгресса и на советскую эскалацию тем, что подписал Директиву по национальной безопасности № 166. По существу, это был указ президента, которым он в совершенно недвусмысленных терминах определял новые цели политики США в Афганистане — вытеснить Советский Союз назад за реку Амударью, служившую границей между советским Узбекистаном и Афганистаном. Прежняя линия ЦРУ в области тайных операций со времен администрации Картера была направлена на «причинение беспокойства» русским, а не на их изгнание. Рейган повышал ставки и считал, что он может выиграть. Но оставалось еще решить вопрос о «Стингерах», который многие считали жизненно важным на этом этапе войны. ЦРУ последовательно информировало Конгресс, что президент Пакистана не согласится на эскалацию, которая неизбежно последует за появлением американских ракетных систем. Пикни был уже третьим резидентом ЦРУ в Исламабаде с 1979 года, у кого руки были связаны политикой Зии, и он считал, что президент Пакистана никогда не отступит от этого курса.

Теперь, когда он ошеломленный сидел в личном кабинете Зии, расположенном в тыльной части старой колониальной резиденции губернатора, Пикни чувствовал себя, как если бы попал в политическую засаду — и так на самом деле и было.

Орин Хэтч приехал в Равалпинди, чтобы еще раз попытаться уломать Зию и самому выслушать его аргументы. Его сопровождал Майкл Пилсбери, политический провокатор, подвизавшийся на работе то в аппарате Конгресса, то по выполнению заданий Пентагона и убедивший Хэтча добиваться решения вопроса о «Стингерах». В ЦРУ Пилсбери воспринимали как назойливую муху, как какое-то бедствие. Он постоянно встревал в политические дискуссии, в то же время не понимая природы разведки или ее тайных операций. Но люди типа Пилсбери не сыграли бы никакой роли, если бы вопросу о «Стингерах» было уделено должное внимание в Белом доме или Госдепартаменте. В силу того что верхний эшелон администрации Рейгана предметно не занимался Афганистаном, бюрократы среднего уровня вроде Пилсбери смогли заполнить образовавшийся вакуум. Именно натянутые отношения между ЦРУ и Пилсбери придали встрече между Хэтчем и Зией столь драматический характер.

Во время поездки в Пакистан у Пилсбери возникла проблема. Директор ЦРУ Билл Кейси не хотел, чтобы он присутствовал на встрече Хэтча с Зией в ходе обсуждения программы тайных операций ЦРУ в Афганистане. За несколько дней до прибытия в страну делегации Конгресса Пикни получил телеграмму из Лэнгли с приказом директора не допустить участия Пилсбери во встрече с президентом. Пикни сказали, что у Пилсбери не было необходимого допуска к информации о тайных операциях. Перед приездом Хэтча Пикни позвонил в штаб-квартиру и попросил руководителя Ближневосточного отдела Берта Данна подтвердить приказ.

— Хочу убедиться, что я правильно все понял. Я должен сказать Хэтчу, чтобы он не брал с собой Пилсбери. Это так, Берт?

— Именно так.

Вскоре после встречи делегации Конгресса Пикни услышал от Хэтча вопрос, которого с ужасом ожидал. Нет возражений, если он возьмет с собой Пилсбери на встречу с Зией? Пикни осторожно ответил, что получил приказ не допускать Пилсбери.

— Не возражаете, если я позвоню Биллу Кейси и поговорю с ним об этом?

— Конечно, нет, — ответил Пикни.

Хэтча отвели к телефону, и он напрямую позвонил Кейси в штаб-квартиру ЦРУ.

Под влиянием Хэтча Кейси отступил и согласился допустить Пилсбери на встречу. Но потом Пикни узнал от коллеги, который в момент этого разговора был в кабинете Кейси, что директор был явно разгневан на себя за уступку требованию сенатора. В тот же вечер члены американской делегации, а также Пилсбери собрались в личном кабинете Зии. И именно там Пикни услышал, как уль-Хак в один момент, неожиданно и без предупреждения, изменил политику, которой Пакистан следовал на протяжении последних шести лет.

Встреча Хэтча с Зией стала поворотным пунктом в истории американской поддержки афганских повстанцев. Поддержка Зии привела к тому, что внутренняя оппозиция в администрации Рейгана в отношении прямых поставок американского оружия капитулировала. Теперь Соединенные Штаты зададут жару советской 40-й армии в Афганистане, а Билл Пикни только мог качать головой, когда думал о том, как быстро изменилась политическая обстановка в США и в Пакистане.

Возвратившись в Вашингтон, я начал сдавать дела и готовиться к отъезду в Исламабад, намеченному на начало августа. По установившейся практике резидент оперативного управления перед отъездом имел беседу с директором. Моя напутственная встреча с Кейси состоялась за три недели до отъезда. К моменту, когда я получил от Кейси последние указания, все неясности, так затруднявшие работу Пикни, полностью испарились.

Впервые я встретился с Кейси в 1981 году во время его первой зарубежной поездки в качестве директора ЦРУ. К тому времени я уже около шести месяцев был резидентом в Лагосе, столице расположенной на западе Африки богатой нефтью Нигерии. Новый директор ЦРУ администрации Рейгана, ветеран Управления стратегических служб и удачливый делец с Уолл-стрит, Кейси прибыл в аэропорт Муртала Мухаммад на американском военном самолете С-141. К этому времени уже было заметно, что Кейси вдохнул новую жизнь в Управление, которое последние лет шесть плыло по течению. Как только двигатели черного «Старлифтера» остановились, два охранника Кейси помогли ему спуститься на землю по короткой лестнице через дверь, предназначенную для выброски десанта. Через несколько мгновений я уже оказался на заднем сиденье лимузина рядом с седовласым директором и вместе с ним стал продираться через столь характерные для Нигерии автомобильные заторы.

Мы ехали плотной кавалькадой из тзех автомашин, и в какой-то момент, когда практически стояли неподвижно, один ничего не подозревавший нигерийский автомобилист втиснулся в наш кортеж, отделив нас от головной машины сопровождения. Ехавший рядом с нашим водителем нигерийский охранник спокойно вышел из машины и что-то прокричал нигерийскому водителю через закрытое окно. Водитель не обратил на это никакого внимания, и тогда охранник вытащил свою довольно массивную ручную радиостанцию «Моторола», разбил ею окно и повторил свое требование. Водитель моментально съехал на обочину.

Видевший все это Кейси собирался что-то сказать, как вдруг раздался настойчивый стук в окно нашей машины. Выглянув, я увидел нигерийского мальчишку лет двенадцати, державшего в руке зеленый садовый шланг в фабричной упаковке и оживленными жестами показывавшего на Кейси.

— Чего он хочет? — пробормотал Кейси, заинтересовавшийся этой лагосской уличной сценой.

— Хочет продать вам садовый шланг, — ответил я. — Это большой дефицит на местном рынке. Дельцы получают товар на судах, стоящих в гавани. На этой неделеэто садовые шланги.

Кейси впервые улыбнулся, показав все зубы.

— Так с ходу это не покупают, да?

— Добро пожаловать в Нигерию, господин директор.

Мы оба рассмеялись, и это стало началом личной дружбы, которая, возникнув в последующие несколько дней, будет продолжаться до самой его смерти. В течение двух дней он был гостем в моем доме. Под бдительным оком путешествовавшего вместе с ним его личного врача я по вечерам угощал его ромом с тоником, а он шутил, что очень любит тоник, но у него такой скверный вкус, что он может пить его только с ромом. А утром я жарил ему яичницу с беконом. С того момента он стал проявлять личный интерес к тому, в каком направлении развивалась моя карьера, а спустя два года настойчиво добивался моего перевода на другой конец континента, в Хартум, еще одну точку, которую он посетил в ходе своей первой поездки в Африку в 1981 году.

И вот теперь, пять лет спустя, мы с ним собирались приступить к тому, что Кейси видел как эндшпиль в противостоянии с Советским Союзом. Откинувшись на наклоняющуюся спинку своего кресла, он поверх очков смотрел, как я придвигал к его столу кресло для себя. Кейси, с его заляпанным супом галстуком, выглядел, как всегда, растрепанным. Я бросил взгляд на стопку книг на его столе, пытаясь разобрать, что он читает в этот уик-энд.

— Уезжаешь? — спросил Кейси, прежде чем я разобрал названия книг.

— В начале следующего месяца, но сегодня единственное «окно» в вашем календаре для тех, кто отправляется в поле. В коридоре они стоят шпалерами.

— Что-то в этом году все меняются. Не знаю, почему Клэйр позволяет такое… все эти замены. Ладно, не обращай внимания. Чем ты, Милт, собираешься там заняться?

— А чем вы хотите, чтобы я занялся? — возвратил я ему его же вопрос.

— Я хочу, чтобы ты отправился туда и победил. Этого же хочет и президент. Он уже изложил это на бумаге. Мы тут уже зае…лись с этим «Так держать!» Зия всегда говорит мне, что надо подбавить жару, но не давать котлу закипеть… тызнаешь, все такое.

— Ну, как я слышал, он это говорил всем, пока не высказался Хэтчу.

При упоминании имени сенатора Хэтча Кейси закатил глаза. Ему уже порядком надоел так называемый «клуб четырех «X»: сенаторы Орин Хэтч, Джесси Хелмс, Чик Хект и Гордон Хамфри, которые вместе с работниками своих аппаратов требовали более смелых действий ЦРУ в Афганистане.

— Старый Зия совсем не дурак, и когда ты там окажешься, прислушивайся к нему. Когда ты увидишь, что тебе надо что-то сделать, что выходит за пределы твоей зарплаты, скажи ему и генералу Ахтару, что я хочу, чтобы это было сделано.

— Вы действительно хотите дать мне такой карт-бланш? — спросил я, подаваясь вперед, чтобы убедиться, что он именно это имеет в виду. — Знаете, ведь я этим воспользуюсь.

У Кейси сложились близкие отношения с самим Зией и начальником его разведки генералом Ахтаром. Зия точно просчитал, что Кейси будет на стороне Пакистана до тех пор, пока Рейган будет в Белом доме, и Ахтар столь же расчетливо поддерживал выработанную Зией политику. То, что все трое нравились друг другу, еще больше укрепляло этот союз. Полученное мною разрешение использовать эти отношения было нешуточным делом.

— Делай там все, что нужно для победы. Я хочу одержать полную победу. Афганистан только ее часть. Я дам тебе все, что тебе будет нужно. «Стингеры» и столько денег, сколько тебе будет нужно. Миллиарда будет достаточно, а?

Старик говорил усеченными предложениями, и это свидетельствовало о том, что перед ним была какая-то большая картина. Его мысли обгоняли слова, и я был только малой частью этой картины.

— Да, миллиарда хватит, — сказал я.

— Когда начнут поступать «Стингеры»? — спросил Кейси.

— Они сейчас готовят ребят. Должны поступить на вооружение в начале сентября.

— Как насчет радиовещания?

Клэйр уже сказал мне, что Кейси продвигал план пропагандистских радиопередач на советские республики Центральной Азии, и кроме него почти никто эту идею не поддерживал. Кейси был убежден, что он может прижать Советы к стене, но почти все в Лэнгли и в Госдепартаменте считали, что если русских загнать в угол, они могут нанести удар по Пакистану. Клэйр предупредил меня о необходимости внимательно следить за всем, что, похоже, может распространиться за Амударью на территорию СССР. Я понял так: все, что может распространяться по земле или по воздушным каналам.

— Я пока еще изучаю это, — уклончиво ответил я, — но, насколько я понимаю, все уже запущено. Когда вы планируете выехать и проверить капканы?

Кейси, глядя на меня поверх очков, некоторое время молчал. Я мог только строить догадки, о чем он думал. Я знал, что ему больше всего нравилось летать в своем «ВИП-модуле», установленном внутри черного С-141, и проверять, как идут дела на местах, но я также знал, что он подвергался все большим нападкам на Капитолийском холме в связи с его другим любимым проектом — созданием Центральноамериканской оперативной группы, которая ставила своей задачей свержение режима сандинистов в Никарагуа.

— Бог мой, как только смогу, но выбраться отсюда не так просто. Ты передай Зие, что я все еще слежу за его котлом и не дам ему закипеть.

Когда я поднялся, чтобы идти, Кейси пожал мне руку. Тогда я еще не знал, что это была моя последняя встреча со стариком.

Период летних муссонных дождей в пакистанской провинции Пенджаб завершался, оставив в столице Исламабаде пышный покров зелени. В тишине города было трудно поверить, что всего в 100 милях к западу шла жестокая и опустошительная война. Каждый день, отправляясь на машине в свой офис, я не переставал удивляться необычности этого города. К западу от основного правительственного и дипломатического анклава поднимались плавные очертания гор Маргалла-хилз. Это были всего лишь отроги, но очень богатые в геологическом отношении, особенно по мере того как они поворачивали в северном направлении, поднимаясь все выше и выше. В необычайно прекрасной зоне северных территорий Пакистана они сливались с большим хребтом Каракорум, уходя к северу в Китай и к Гималаям, а затем через Крышу мира на восток в Индию и Непал к Гиндукушу, высоко возвышаясь над битвами в соседнем Афганистане. Там были пики высотой до семи тысяч метров, которым никто не позаботился дать имена.

Ближе к центру страны и раскинулся город Равалпинди, армейское поселение XIX века, остававшееся как слегка тлеющие угли от костра Британской империи. Когда-то это был город Киплинга, и серьезные джентльмены в хаки служили Британской империи на полях Центральной Азии, где шло соперничество с другими державами. Если Исламабад был слишком стерильным, слишком новым и упорядоченным для ветерана Южной Азии, то он всегда мог раствориться в лабиринтах улиц и переходов Равалпинди, лежащего всего в нескольких милях к востоку, и совершить путешествие назад во времени. Киплинг ушел, но другие серьезные мужчины в хаки оставались, занимаясь современным вариантом все той же старой игры.

В западных районах долины Пенджаб сошлось все: прошлое, настоящее и будущее, здесь встретились все тектонические силы природы и политики. Шел шестой год советской оккупации Афганистана и борьбы с неослабевающим Сопротивлением. И хотя до окончания войны оставалось еще несколько лет, потери афганского населения уже были известны — число убитых приближалось к одному миллиону человек. Точного количества раненых никто не знал, но, по приблизительным оценкам, их было еще больше, чем убитых. Около пяти миллионов оказались в качестве беженцев в Иране или Пакистане, и еще около миллиона потеряли из-за советских оккупантов дома и стали беженцами в собственной стране. Потери Советов убитыми поднимались к отметке 15 тысяч человек, примерно в три раза больше было раненых, сотни тысяч стали инвалидами в результате различных заболеваний. Казалось, что этому не будет конца.

К моменту моего прибытия в Пакистан жесткие дебаты относительно нашей афганской политики, занявшие весь 1985 и начало 1986 года, закончились. Больше сомнений в нашей миссии не было. Мы были там, чтобы победить. Такие инструкции я получил от Билла Кейси, и он заверил меня, что они отражают линию президента.

В 1986 году мало кто в Конгрессе или администрации считал, что Советы вели серьезный поиск стратегии для выхода из конфликта. Советский министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе заявил госсекретарю Джорджу Шульцу, что Горбачёв хотел уйти из Афганистана, однако в реальности это намерение ничем не подтверждалось, не было и признаков того, что высказывания министра-грузина отражали консенсус в Политбюро. Как раз наоборот, складывалось впечатление, что война может идти бесконечно. Более того, Советы, казалось, были на грани победы. Летом 1986 года никто не говорил, что следовало ослабить давление на русских, дать им передышку и возможность уйти. Наоборот, речь шла о наращивании наших усилий. Стояла задача не допустить колебаний в довольно рыхлой коалиции стран, поддерживавших афганское Сопротивление.

Союзниками США в поддержке борьбы афганского народа выступали Китай, Саудовская Аравия, Великобритания и Египет. Это были главные участники этой игры, и у каждого, как и у США, были свои национальные цели участия в этом конфликте. В первые шесть лет конфликта эти сложные мотивы более или менее совпадали, но так будет не всегда.

Китай, как это всегда было для него характерно, видел этот конфликт в долгосрочном плане. Пекин не хотел допустить расширения советской империи в Афганистан, в направлении Оманского залива, где Советы будут служить наковальней для индийского молота, и между ними неуютно будет Пакистану. Четверть века назад Китай уже непродолжительное время воевал с Индией, и на северо-востоке у него был пограничный спор с Советским Союзом, который не раз приводил к серьезным столкновениям. Отношения Китая с Пакистаном были одной из немногих констант в этом регионе постоянно меняющихся союзов. Китаю тоже была нужна победа, но он готов был проявлять терпение.

Внимание Саудовской Аравии, особенно ее клерикальных ваххабитских кругов, в момент советского вторжения в Афганистан было отвлечено иранской революцией, появлением аятоллы Хомейни и ростом воинственности шиитов. Во время войны между Ираном и Ираком в начале 80-х годов саудовцы занимали позицию стороннего наблюдателя, и их вовлеченность в Афганистане и Пакистане стала новым фактором региональной политики. Они уже самостоятельно поддерживали афганских повстанцев еще до вторжения советских войск, и их решение присоединиться к США после вторжения было рациональным результатом их глубокой озабоченности распространяющимся влиянием Ирана. Некоторые члены саудовской королевской династии надеялись, что оказание помощи афганским повстанцам подальше от дома отвлечет влиятельные ваххабитские круги от слишком активного участия во внутриполитической жизни.

Пакистанский лидер Мохаммад Зия уль-Хак был весьма набожным человеком, открывшим доступ в страну ваххабитам, которые создавали здесь коранические школы и медресе. И это в тот период, когда цена нефти была в районе 40 долларов за баррель. Стоимость сотрудничества с американцами представлялась вполне посильной.

Соединенное Королевство под руководством Маргарет Тэтчер никогда особенно далеко не отставало от США в противодействии советскому экспансионизму. Великобритания была естественным союзником США в этом вопросе, учитывая особую доверительность отношений между двумя странами и знание англичанами тонкостей «большой игры», хотя у них всегда оставалась какая-то раздражительность в отношении американцев, которые вдруг стали делать погоду в их традиционной сфере влияния.

Египет был хорошо оплачиваемым квартирмейстером и поставщиком оружия, поставляя афганцам десятки тысяч тонн оружия советского производства и попутно выполняя свой долг в джихаде. Для Египта и многих других исламских стран Афганистан оказался удобной свалкой, куда они могли отправить отечественных смутьянов. Египет потихоньку очистил свои тюрьмы от политических заключенных и просто психопатов, отправив их воевать в Афганистан в надежде больше никогда их не увидеть.

За последние шесть лет объем финансирования программ ЦРУ по Афганистану вырос с нескольких десятков миллионов долларов в период администрации Картера до нескольких сотен миллионов в начале 80-х годов. Советник Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский добился в 1980 году от короля Сауда обязательства делать равный с американцами вклад в войну — доллар на доллар, и Бим Кейси следил за тем, чтобы на протяжении последующих лет это соглашение выполнялось. Таким образом, в бюджет первого финансового года, начавшегося 1 октября 1986 года, саудовцы внесли около полумиллиарда, и еще столько же пришло из госбюджета США. На эти деньги покупалось все: китайское и египетское стрелковое оружие, минометы и боеприпасы для гранатометов, тысячи японских грузовиков и китайских мулов, требовавшихся для перевозки всего этого через нулевую линию, как называлась граница между Пакистаном и Афганистаном.

Когда примерно через месяц после прибытия я ознакомился с обстановкой, у меня сложилось впечатление, что все было готово. Теперь нам нужно было только немного везения.

У Анатолия Черняева была одна из самых трудных задач в Кремле. В качестве советника генерального секретаря по вопросам внешней политики он должен был провести нового советского лидера через минное поле, преграждавшее путь к скорейшему и достойному выводу советских войск из Афганистана. Опытный и невозмутимый эксперт по внешней политике, он знал, что эта задача должна быть решена, и не только ради его шефа, а ради интересов Советского Союза. С первого дня, когда год назад стал советником Горбачёва по вопросам внешней политики, он использовал свой здравый смысл и политический опыт, накопленный им за прошедшие два десятилетия в Международном отделе Центрального комитета КПСС, для решения самого острого внешнеполитического вопроса СССР — афганского.

Он знал, что главное препятствие на пути выхода из Афганистана носило идеологический характер: как уйти и не выглядеть побежденными, как это случилось с бегством американцев из Вьетнама. Может быть, у американцев была гибкость, которая помогла им пережить поражение, но у СССР иное положение. Это факт. Черняев также знал, что Горбачёв не может возложить вину за катастрофическое афганское предприятие на своих предшественников. Он просто не мог обрубить все связи и объявить это ошибкой. В Советском Союзе так вопросы не решались. Правда, поколение назад Хрущёву в его «секретной речи» удалось обрушиться на годы тиранического правления Иосифа Сталина, но это был внутриполитический вопрос, не касавшийся столь острой проблемы, как отказ от «доктрины Брежнева», согласно которой нельзя было бросать на произвол судьбы братскую социалистическую страну. Горбачёв должен был оставить в стороне принятое семь лет назад решение и найти новый курс. Не имело значения, что это решение было колоссальной ошибкой и базировалось, по крайней мере отчасти, на разведывательной информации КГБ, которая имела весьма отдаленное отношение к правде. Черняев пришел к выводу, что дело было не в том, что разведчики КГБ не знали реальности, просто они сообщали то, что, по их представлениям, Москва хотела слышать.

В 1979 году председатель КГБ Юрий Андропов и министр обороны Дмитрий Устинов сделали два тревожных умозаключения относительно Афганистана. Первое — они пришли к выводу, что США планировали создать в Афганистане военные базы взамен разведывательных баз в Иране, которые он потеряли после свержения шаха. Такой шаг, по утверждению Андропова и Устинова, создаст еще одно звено в цепи окружения Советского Союза. Их второй вывод заключался в том, что Хафизулла Амин, занимавший в то время пост министра иностранных дел Афганистана, предпринимал закулисные маневры с целью занять место ставленника Москвы в Кабуле Нура Мохаммада Тараки, который год назад в ходе апрельской революции стал президентом и премьер-министром Афганистана.

Угроза Тараки со стороны Амина выглядела, по мнению Политбюро, особенно убедительной вследствие воздействия «черной пропаганды» КГБ, представлявшей Амина как агента ЦРУ. Логика была убедительной: после четырех лет учебы в Колумбийском университете Амин должен был стать агентом ЦРУ. Согласно этой логике, придя к власти, он перебежит во враждебный лагерь, порвет связи Афганистана с Советским Союзом и переметнется к США. Сколько времени пройдет, прежде чем на афганской территории появятся ракеты средней дальности «Першинг», нацеленные на Советский Союз?

Как это иногда случается в ходе пропагандистских операций, операция против Амина дала обратный эффект. Она только углубила раскол в Народно-демократической партии Афганистана и дала московскому руководству еще один надуманный предлог для сползания к военной интервенции. В конце концов сторонники жесткой линии в Политбюро поверили, что Амин является агентом ЦРУ, и это стало еще одним доводом в подтверждение необходимости вторжения в Афганистан. Тот факт, что Амин отнюдь не был другом США и даже «имел зуб» на Колумбийский университет, который дважды отказывал ему в присуждении докторской степени, никогда не принимался во внимание. Вся проблема была в Амине, и только.

В течение 1979 года Политбюро ежемесячно получало доказательства углубления кризиса. В феврале в Кабуле был убит американский посол Адольф Дабс. Это случилось в ходе неудачной попытки освобождения посла, похищенного террористами и содержавшегося в отеле «Кабул». Советская сторона (КГБ) предприняла явную попытку «замазать» этот инцидент: трое захваченных живыми террористов были тут же расстреляны, прежде чем американские представители смогли их допросить. Вскрытие показало, что Дабс был убит нескольким выстрелами в голову, произведенными с расстояния шести дюймов, но США ничего не могли больше сделать, кроме как заявить протест по поводу использования силы в операции по освобождению Дабса и прекратить экономическую помощь Афганистану, то есть предпринять шаг, который США и так собирались сделать.

Потом в марте афганский полевой командир Исмаил Хан уничтожил несколько советских офицеров, солдат и членов их семей в древнем городе Герат на юго-западе Афганистана. После инцидента в Герате Тараки обратился с просьбой к Советскому Союзу направить войска для подавления растущего повстанческого движения. В том же месяце Амин потихоньку отнял у Тараки один из его постов и назначил себя премьер-министром. Сторонники военной интервенции в Политбюро отметили, что «человек ЦРУ в Кабуле действует».

В течение весны Москва отвергала неоднократные просьбы Тараки о помощи, но гератский инцидент побудил Политбюро всерьез заняться обсуждением вопроса об Афганистане. Вначале министр иностранных дел Андрей Громыко заявлял, что Советский Союз «ни при каких обстоятельствах» не может позволить себе «потерять» Афганистан. Однако вскоре он резко изменил позицию, решив, что если Советский Союз вмешается в дела Афганистана, весь мир заклеймит это как агрессию, политика разрядки потерпит крах, и действия СССР будут признаны противоречащими Уставу ООН. Больной 75-летний советский премьер Алексей Косыгин вместе с секретарем Центрального комитета Андреем Кириленко возглавил в Политбюро оппозицию любому военному вмешательству. Они придерживались этой позиции на протяжении всего периода дебатов.

Но Тараки не отставал. Направьте своих «азиатов», никто этого даже не заметит. Таким образом, советская военная авантюра в Афганистане начиналась поэтапно. Сначала в июне, якобы «для охраны советских объектов», в Кабул был направлен батальон, укомплектованный военнослужащими из советских республик Центральной Азии. В июле за ним последовало еще одно подразделение воздушно-десантных войск. В том же месяце Андропов послал туда группу спецназа.

В течение лета 1979 года информация КГБ приобретала все более панический характер. Все чаще стали появляться заявления, что военная ситуация выходит из-под контроля. Это всегда сопровождалось намеками на то, что за всеми этими неприятностями стояли американцы, особенно после того как Амину удалось, как это давно уже прогнозировалось, несколько потеснить Тараки. Пережив два покушения на его жизнь и жестокими мерами консолидировав власть, Амин в октябре приказал убить Тараки. КГБ пришел к выводу, что американский ставленник теперь полностью контролировал положение, и к тому времени, когда выпал первый снег, воображение членов Политбюро захватила картина катастрофы в уязвимом южном подбрюшье Советского Союза. В эти критические месяцы сообщения ГРУ из афганской столицы противоречили мрачным депешам КГБ, но их игнорировали.

Брежнев был возмущен убийством Тараки, произошедшим всего через несколько дней после того, как он принял Тараки и заверил, что «позаботится о нем». Стареющий советский лидер воспринял гибель Тараки как личное оскорбление, и теперь он стал выступать за военное вмешательство. В течение лета КГБ, действуя за кулисами, предпринимал шаги к смещению Амина, что, между прочим, включало два неудавшихся покушения на него. Теперь, когда Андропов, тоже принявший убийство Тараки близко к сердцу, оказался в одном лагере с Брежневым, курс на интервенцию был определен.

Осенью события развивались очень быстро. В конце октября КГБ направил в Афганистан группы специалистов «Зенит», в задачу которых входило определение реакции населения на возможное советское военное вмешательство. Теперь информация, поступавшая по каналам КГБ, ставила в центре внимания тезис о том, что Хафизулла Амин сползал в западный лагерь. Появился и новый аспект — создание американского трамплина в Афганистане даст США необходимую базу для наказания Ирана за унижение, которое они потерпели в ходе захвата американских заложников в Тегеране. В итоге СССР будет окружен американскими ракетами, а «потеря» Афганистана вызовет аналогичные проблемы в «братских» странах Варшавского договора. Больше никого не интересовало, что все это не соответствовало действительности.

На заседании Политбюро 12 декабря 1979 года было принято формальное решение о посылке войск в Афганистан. Министр обороны Устинов, председатель КГБ Андропов и министр иностранных дел Громыко подписали приказ о направлении в Афганистан советского «ограниченного контингента». Доверенное лицо Брежнева Константин Черненко от руки написал короткий протокол заседания Политбюро, в котором этот вопрос был озаглавлен «Относительно положения в А.», и предложил всем присутствовавшим подписать его. Брежнев, который присоединился к участникам заседания позже, стал последним, кто поставил своей дрожащей рукой подпись на этом документе.

Накануне Рождества начались операции «Дуб» и «Буря» — путь к отступлению был отрезан. Амин был убит, и в Кабуле в ходе военной операции, осуществленной с точностью часового механизма, воцарился новый «эмир Афганистана» Бабрак Кармаль. Операция была задумана и осуществлена, что называется, «с листа», как это бывало и раньше на протяжении веков в момент вхождения иностранных армий в Афганистан. Вторжение в эту страну оказалось прогулкой, так бывало всегда.

Вот так все началось почти семь лет назад. В 1985 году Горбачёв предоставил армии свободу действий для завершения кампании военным путем, но это не материализовалось в какие-то существенные достижения — это был просто дорогостоящий тупик. Теперь пришло время уходить оттуда, и Черняев должен был разработать план для «чистого» выхода и при этом сохранить свою собственную работу. Перед ним стояла очень серьезная задача.

Горбачёв сделал свой первый шаг осенью 1985 года, когда зачитал на заседании Политбюро выдержки из эмоциональных писем матерей, потерявших в Афганистане своих сыновей. В своем дневнике Черняев отметил, что Горбачёв поднял эту тему в эмоциональной плоскости, оставив в стороне фундаментальный вопрос: а не было ли все это предприятие ошибочным с самого начала? Первый раз он публично поставил под сомнение афганскую политику в феврале 1986 года на XXVII съезде партии и еще более остро — через неделю, во время своего выступления во Владивостоке, когда назвал Афганистан «кровоточащей раной».

После этого дороги назад не было.

Последние два года Леонид Владимирович Шебаршин занимался тяжелой работой — он должен был сделать что-то осмысленное из войны, которая шла плохо. Как заместитель руководителя аналитического подразделения ПГУ и генерал с большим опытом работы в регионе Центральной и Южной Азии Шебаршин изо всех сил старался привнести в обстановку хоть небольшую дозу того, чего так не хватало Политбюро, когда оно семь лет назад принимало решение о вторжении в Афганистан, — реализма. Он видел свою задачу в том, чтобы помочь вывести из Афганистана советские войска и оставить там дружественное правительство. Это была очень сложная задача. Шебаршин пришел к выводу, что это был скорее политический вызов, чем военная цель.

Шебаршин, высокий 50-летний интересный мужчина с пышной шевелюрой черных волос и пронзительным взглядом, провел большую часть своей карьеры в Азии. После окончания в 1958 году восточного факультета Института международных отношений Московского университета он был направлен по линии МИД в Пакистан. Четыре года спустя, возвратившись в Москву, сделал шаг, который в то время делали многие способные дипломаты, — перешел в Первое главное управление КГБ. После двухлетней подготовки Шебаршина отправили в Южную Азию, где он проработал без перерыва 13 лет, попеременно в резидентурах КГБ в Пакистане и Индии. После некоторого периода работы в Центре был назначен резидентом КГБ в Иране. Он прибыл в Тегеран как раз в то время, когда в Кремле шел мучительный процесс принятия решения, которое в конечном счете привело к советскому вторжению в Афганистан, а в Иране революция грозила захлестнуть Тегеран.

Первые признаки того, что из Афганистана вряд ли можно ждать хороших новостей, Шебаршин уловил в первый день 1980 года, когда вокруг советского посольства в Тегеране бушевала демонстрация. Ущерб от демонстрантов был небольшим, но это означало, что их все же удалось отвлечь от круглосуточных протестов у американского посольства, расположенного примерно в двух километрах. Некоторые советские аналитики надеялись, что антиамериканские настроения в Иране трансформируются в просоветскую политику режима аятоллы, но Шебаршин отметал эти надежды как необоснованные. С момента захвата «студентами» американского посольства резидент КГБ был убежден — рано или поздно этот гнев будет обращен и против советского посольства. По терминологии иранцев, Советский Союз, по крайней мере в сознании революционеров, был «маленьким шайтаном», на одну ступеньку отстававшим по уровню зла от «большого шайтана» — Соединенных Штатов. Именно такую мысль довел имам Хомейни до советского посла вскоре после советского вторжения в Афганистан. Он сказал, что военная интервенция была тяжелейшей ошибкой, за которую СССР дорого заплатит.

Чтобы выразить Советскому Союзу свое недовольство, иранцы усилили давление на советских представителей и в январе 1980 года разгромили советское посольство — то самое историческое здание, где в 1943-м проходила Тегеранская конференция. От Шебаршина не ускользнула ирония ситуации, когда четыре десятилетия спустя в ходе погрома иранцы уничтожили последние реликвии сотрудничества Сталина, Черчилля и Рузвельта в ходе Второй мировой войны.

В 1983 году Шебаршин вернулся в Ясенево и с тех пор был ключевой фигурой ПГУ в афганском вопросе. Зрелище унижения, которое США потерпели от иранских революционеров, отрезвляюще подействовало на Шебаршина, и теперь, наблюдая советскую авантюру в Афганистане, он не был убежден, что воинствующие исламисты в Центральной Азии не поставят на колени вторую сверхдержаву. Более того, он был уверен, что Москва неправильно интерпретировала основные события в Афганистане с момента посылки в 1979-м «ограниченного контингента». Афганская война вовсе не была направлена на ликвидацию «бандитов», как афганские и советские руководители называли повстанцев. Война шла с правоверными мусульманами и афганским населением, которое в подавляющем большинстве их поддерживало. Это была война, которую нельзя было выиграть, особенно таким способом, которым она велась.

Теперь, в 1986 году, некоторые смелые люди начинали задаваться вопросом, как Советский Союз может выкарабкаться из афганской ямы. В 1979 году председатель КГБ Юрий Андропов был одним из «ястребов», и его подпись можно было найти на решениях Политбюро о посылке войск, и он оставался таким до последнего дня, даже когда в 1982 году после смерти Брежнева стал генеральным секретарем. Теперь Андропов принадлежал истории, и по иронии судьбы многие в Кремле и на Лубянке верили, что его скосила какая-то таинственная болезнь, которую он подхватил во время визита в Кабул в феврале 1982 года. В марте 1983 года Андропов был уже на диализе и спустя год, несмотря на героические усилия врачей, умер.

Преемником Андропова стал Константин Черненко, верный помощник Брежнева, которого Андропов сумел переиграть в борьбе за пост генерального секретаря после смерти Брежнева. Именно Черненко в декабре 1979 года «продавил» через Политбюро решение об интервенции в Афганистан. Но он сам уже стоял одной ногой в могиле и спустя 13 месяцев после смерти Андропова последовал за ним. Смерть Черненко разорвала цепь старой гвардии советских руководителей. Его преемником в Кремле стал 54-летний Михаил Горбачёв, у которого было мало опыта во внешней политике, но много сомнений относительно советской авантюры в Афганистане. Горбачёв стал членом Политбюро только спустя год после интервенции в Афганистан, и на приказах о вводе войск его подписи не было. В то время об этом никто не знал, но новый генсек пришел к власти с твердым намерением — уйти из Афганистана. И он знал, что уйти из Афганистана будет гораздо труднее, чем войти туда (одна неизменная истина относительно Афганистана).

Теперь на долю Шебаршина выпало привнести элемент реализма в то, как КГБ управлялся с ситуацией в Афганистане. Эта работа ждала его. Он знал, что американцы постараются, чтобы уход Советской армии из Афганистана не был легким. По всем имеющимся данным, они собирались максимально затруднить его. Сообщения, поступавшие Шебаршину, свидетельствовали о резком увеличении масштабов американской помощи моджахедам.

В центре на переднем плане — посольство США в Москве, позади видна сталинская высотка на площади Восстания, где жил Адольф Толкачёв

Виктор Черкашин, полковник Первого главного управления КГБ, завербовавший в 1985 году Олдрича Эймса

Рэм Красильников, генерал-майор, начальник Первого (американского) отдела Второго главного управления КГБ. 1985 год

Рэм Красильников около платформы «Северянин», где в августе 1985 года был взят с поличным агент ЦРУ Леонид Полещук. 1999 год

Александр («Саша») Жомов, сотрудник КГБ, участник операции «Пролог», дома со своим спаниелем. 2001 год

Джек Платт, руководитель программы «внутренних операций» ЦРУ. 1987 год

Пол Редмонд, руководитель контрразведывательного центра ЦРУ. 1995 год

Джек Даунинг, руководитель резидентуры ЦРУ в Москве и Пекине, начальник Оперативного директората ЦРУ

Геннадий Василенко, молодой офицер КГБ

 Леонид Шебаршин, генерал-лейтенант, начальник Службы внешней разведки СССР.

1987 год

Себгатулла Моджаддеди, пуштунский духовный лидер, и Милт Бирден. 1988 год

Милт Бирден и Ричард Столц, замдиректора ЦРУ по оперативным вопросам, в Торхаме, Афганистан. 1988 год

Слева направо: Милт Бирден, Гарднер (Гэс) Хэттавей, Стив Вебер, Ричард Столц, Пол Редмонд, Бэртон Гербер

Олдрич Черны (слева), советник Вацлава Гавела по национальным вопросам

Пьедестал статуи «Железный Феликс» на площади Дзержинского.

22 августа 1991 года

Почти ровно в 17:00 кислота в латунном корпусе химического детонатора, созданного в лаборатории технической службы ЦРУ, разъела тонкую проволочку, удерживавшую шток. Поршенек двинулся вперед и замкнул электрическую цепь, послав серию импульсов по проводам, ведущим к батарее из дюжины ракет, направленных на склад боеприпасов 8-й армии марионеточного кабульского режима в местечке Карга в окрестностях Кабула. Заряды 107-миллиметровых ракет китайского производства воспламенялись последовательно, и с интервалом в десятые доли секунды ракеты направлялись к своей цели, расположенной в шести километрах. К этому времени моджахеды, организовавшие этот отложенный запуск, были уже далеко.

То, что случилось в этот вечер, разные люди описывали по-разному: как божью кару, как результат блестящего планирования и исполнения или как простой случай слепого везения. Но так или иначе это стало поворотным пунктом в войне, которую повстанцы до сих пор проигрывали. По меньшей мере одна из начиненных белым фосфором ракет попала в склад ракет земля — воздух, поставленных советской стороной афганскому правительству для защиты от нападений с территории Пакистана. Взрыв ракеты вызвал возгорание топливных баков ракет и серию вторичных взрывов, которые перекинулись с территории этого склада на огромный соседний склад в Карге, где в тот момент находилось около 40 тысяч снарядов. Десятки тысяч мин и штабеля ракет стали взрываться по цепной реакции. Это не оставило пожарным никаких шансов — пожар вышел из-под контроля в момент взрыва первой же ракеты с белым фосфором.

В течение всей ночи дипломатический корпус мог наблюдать фейерверк, который разрастался по мере того, как огонь распространялся в стороны от главного бункера. Установленная на крыше британского посольства телевизионная камера ВВС зафиксировала это зрелище, и вскоре снятые кадры обошли весь мир. В тот вечер, наблюдая «пиротехническое шоу» по пакистанскому телевидению, я задавался вопросом, сколько полевых командиров, еще до того как погасили пожар, поставят себе в заслугу эту диверсию. Ответ не заставил себя ждать.

На следующее утро почти одновременно базирующиеся в Пешаваре лидеры группировок Сопротивления созвали три пресс-конференции. К 10 полевой командир Абдул Хак и генерал Рахим Бардак, два наиболее продвинутых в плане связей с прессой полевых командира, поставили эту атаку себе в заслугу. Аналогичное заявление поступило со стороны пресс-службы Гульбеддина Хекматияра. Другие группировки сил Сопротивления вскоре последовали этому примеру. Рахим Вардак (его презрительно звали «Гуччи-командиром» из-за безупречно пошитого обмундирования, которое должно было скрывать его отнюдь не «военную» талию) представил наиболее полный план операции с картами и диаграммами. Но в конце концов лавры автора этой операции достались разбитному Абдул Хаку, пользовавшемуся наибольшим вниманием и благосклонностью американской прессы. Я никогда так и не узнал, кто организовал эту атаку — около дюжины полевых командиров настаивали на авторстве, — и я решил верить всем или никому. Карга была в дыму, и у моджахедов появилась сотня новых героев. Для меня этого было достаточно.

Джек Дэвин еще раз просмотрел видеозапись взрыва в Карге и понял, что это как раз то, что ему было нужно. Кадровому работнику Латиноамериканского отдела Оперативного управления на протяжении карьеры уже приходилось ходить по минным полям Южной Америки: во время кровавого свержения Сальвадора Альенде он служил в Чили, а во время военного режима в Аргентине, когда в этой стране наблюдались случаи массового исчезновения людей, был резидентом ЦРУ в Буэнос-Айресе. У него была репутация человека с хорошим политическим чутьем, умеющего находить верное решение в сложной обстановке. Высокого и представительного Дэвина было трудно не заметить в его новом качестве — в июне он был назначен руководителем афганского проекта в штаб-квартире Лэнгли. Как раз в этот момент статус этого проекта был повышен от частной операции одного из географических отделов до создания полномасштабной оперативной группы. Следствием этого решения стало заметное сокращение количества его начальников. Теперь его работу контролировали только два человека: заместитель директора ЦРУ по оперативным вопросам и тот, кто замещал его. Дэвин был как раз тем человеком, который был нужен для того, чтобы справиться с различными «встречными течениями» на Капитолийском холме, в администрации Рейгана и на седьмом этаже самого ЦРУ.

Когда весной Клэйр Джордж предложил Дэвину занять этот пост, война шла далеко не так, как хотелось. Поступавшие с места событий сообщения говорили только об одном — о неспособности повстанцев организовать доставку снабжения из Пакистана через партизанские тропы в Восточный Афганистан. Дэвину не была ясна причина: было ли это вызвано возрастающей эффективностью ударов советских вертолетов по маршрутам снабжения или же было результатом растущего пессимизма повстанцев. Этот фатализм усиленно подогревался прессой — той ее частью, которая все еще проявляла интерес к Афганистану, — и большинство экспертов уже были склонны присудить победу Советам. Некоторые группировки на Капитолийском холме все еще поддерживали повстанцев, но идея твердой американской поддержки Афганистана встречала растущее противодействие со стороны расширяющегося круга конгрессменов и работников их аппаратов, которые начинали задаваться вопросом о моральной стороне тактики войны с Советами до последнего афганца. Даже в Лэнгли были серьезные разногласия относительно целесообразности сохранения давления на Советский Союз в Афганистане в долгосрочном плане. Специалисты по Советскому Союзу подчеркивали бесперспективность расчетов на то, что примитивные племена смогут серьезно противостоять сверхдержаве. Ближневосточные аналитики видели эту ситуацию в ином свете, и спор между двумя группировками экспертов продолжался на протяжении всего конфликта.

К августу Дэвин пришел к выводу, что кто-то должен уступить, причем скоро, в противном случае фаталисты вынуждены будут пойти по другому пути. Советы начинали говорить об «афганской проблеме», но они все еще делали ставку на достижение политического урегулирования с дружественным Афганистаном, во главе которого будут их ставленники. Они не могли допустить размывания «доктрины Брежнева», хотя сам Брежнев уже давно сошел с политической сцены. В результате не было никакого движения ни в одном из направлений, и у Дэвина складывалось впечатление, что сохранение существующего патового положения в конце концов приведет к потере Вашингтоном интереса к этой проблеме, если только не случится что-то чрезвычайное. Просматривая видеозапись цепной реакции взрывов, озарявших небо над Кабулом, он пришел к выводу, что это было как раз то, в чем он нуждался, по крайней мере в ближайший период времени.

В течение следующей недели Джек Дэвин «прокрутил» эту видеозапись несколько десятков раз ключевым фигурам в Конгрессе США, а также в ЦРУ. Билл Кейси даже устроил просмотр этой записи для Рейгана. Если нам удастся провести еще несколько таких удачных акций, кое-кто начнет шевелиться, думал Дэвин.

Резонанс от взрыва в Карге продолжался еще более недели, главным образом благодаря прессе, которая имела возможность наблюдать этот фейерверк с крыш Кабула, а также потому, что ЦРУ смогло показать лидерам Сопротивления снятые со спутника и доставленные курьером в Пакистан фотоснимки места удара. На следующей неделе я, используя спутниковые фотоснимки, проинформировал пакистанцев, а также некоторых афганских полевых командиров о результатах атаки.

Первый комплект фотографий показывал склад боеприпасов 8-й армии за пять дней до нападения — все бункеры были аккуратно заполнены штабелями боеприпасов и военным снаряжением. Внимательное рассмотрение снимков, сделанных с разрешением в один метр, позволяло отличить штабеля ящиков с минами от более крупных ящиков с ракетами.

Следующий комплект фотографий был сделан на другой день после нападения. Когда их сравнили с предыдущими фотографиями, эффект был потрясающим. Каждый бункер и капонир, хорошо видимый на предыдущем снимке, был разрушен, на его месте оставался лишь черный обугленный бугор. С того места, где был склад, еще тянулись штопорообразные шлейфы дыма как напоминание о тотальном разрушении.

По предварительной оценке наших аналитиков, Советам будет очень трудно восстановить потери. Продолжающиеся взрывы боеприпасов в Карге исключали дальнейшее использование этих складов. Восстановление утраченных запасов ляжет тяжелым бременем на и так перегруженную советскую систему снабжения, что, в свою очередь, вызовет сокращение масштабов военных операций. Эта передышка пришлась как нельзя кстати. Вскоре перевалы будут занесены снегом, и война снова перейдет в малоактивную зимнюю фазу. Когда следующей весной боевые действия возобновятся, у моджахедов будет по крайней мере одно преимущество.

Для усиления драматического эффекта мы подсчитали экономическую рентабельность этого налета и передали эти данные пакистанской разведке и лидерам повстанцев. Использованные для нанесения удара ракеты стоили по 110 долларов за штуку, или в общей сложности около 1500 долларов. Материальный ущерб, нанесенный афганской армии, составил примерно 250 миллионов долларов, не говоря уже об огромном моральном ущербе.

Завершая свой первый месяц пребывания в Исламабаде, я пришел к выводу, что там были все слагаемые успеха. Нужно было еще только немного везения. Не имело принципиального значения, что Карга была счастливой случайностью, — это был наш успех. Он дал новый мощный импульс Сопротивлению и научил меня, как даже небольшие эпизоды могут перерасти в события, способные изменить ход войны.

Леонид Шебаршин прочел поступивший к нему доклад. Определенной информации о причинах взрыва в Карге не было, но циркулировавшие в Кабуле слухи указывали на две возможности — удачный ракетный удар или несчастный случай. По опыту он знал, что в Афганистане вообще редко можно было получить четкий ответ на какой-то вопрос. Правда и реальность всегда переплетались с мифами и нередко с самой настоящей фантазией. Возможные объяснения различались между собой не просто оттенками, они часто были полярно противоположны.

Первый из своих уроков афганской реальности он получил весной 1984 года после того, что усиленно преподносилось командованием 40-й армии как самый мощный и успешный совместный удар с силами Демократической Республики Афганистан (ДРА) против укрепленных баз Ахмад Шаха Масуда в Панджшерском ущелье. Заместитель министра обороны маршал Соколов, «крутой» танковый командир старой закалки, решил сам осмотреть поле битвы. Он на вертолете вылетел на место боя, расположенное в 60 милях к северу от Кабула. Шебаршин входил в его инспекторскую группу.

Инспекция обнаружила, что ей совершенно не на что смотреть. Там не было населения, которое требовалось с помощью пропаганды привлекать на свою сторону, не было и противника, кругом простирались созревшие неубранные поля, усеянные советскими и афганскими танками. Встречавшие Соколова оптимистически настроенные генералы приготовили для него превосходный доклад о битве в Панджшерском ущелье и о текущей оперативной обстановке. Слушая доклад, Шебаршин думал, что армия, имеющая столь детально разработанные оперативные планы, о чем свидетельствовали карты с многочисленными цветными треугольниками, квадратами и кружками, просто не может проиграть войну. Победа казалась такой близкой.

Однако во время доклада Шебаршин уловил на лице маршала Соколова признаки беспокойства.

— Где противник? — спросил Соколов, непрерывно куривший американские сигареты «Мор», в характерной для него спокойной, почти отеческой манере. — Прячется в ближайших ущельях?

— Да, товарищ маршал Советского Союза, — уверенно ответил докладывавший офицер, — у нас выставлены дозоры и патрули, передвижение противника отслеживается с вертолетов.

Шебаршин пришел к выводу, что прослушанный доклад был сплошной бессмыслицей, и отнюдь не потому, что у него самого не было военного опыта. Доклад не выдерживал простой логической проверки. Докладывавший офицер со спокойной деловитостью отметил, что в ходе операции из трех тысяч бандитов было уничтожено 1700 человек. Оставшиеся в живых отступили, унося с собой убитых и их оружие. Шебаршин наивно спросил:

— Как 1300 человек могут унести 1700 погибших вместе с их оружием? И можно ли считать оставшихся в живых после такого поражения боеспособной силой?

Докладчик пропустил вопрос мимо ушей, но Шебаршин вскоре сам нашел ответ из своих собственных источников. Во время боя почти не было потерь, не более 15 человек. Ахмад Шах Масуд был предупрежден о готовящемся советском наступлении в Панджшерском ущелье и заранее вывел оттуда свои войска и большую часть гражданского населения. Шебаршин никогда точно так и не узнал, кто предупредил Масуда, но его подозрения указывали на старших офицеров министерства обороны ДРА в Кабуле. Так или иначе, но советское наступление в Панджшерском ущелье создало вокруг Ахмад Шаха Масуда ореол непобедимого «панджшерского льва». Этот миф стал жить своей собственной жизнью и сделал Масуда любимцем французов и британской прессы, пристально следившей за развитием событий на территории бывшей Британской империи.

Но Леониду Шебаршину удалось узнать и другие стороны Масуда — а их у этого человека было много. Например, он узнал, что Масуд имел тайные контакты с советской военной разведкой через офицера ГРУ, действовавшего под псевдонимом «Советник». На протяжении последних трех лет советской оккупации тайная связь Масуда с Советами ему очень пригодилась. Советская 40-я армия всегда была как бы в одном шаге от достижения договоренности о прекращении боевых действий, и это удерживало советское командование от проведения крупных наступательных операций против опорных пунктов Масуда вплоть до последних стадий вывода советских войск из Афганистана в 1989 году.

В ходе своей первой поездки в Афганистан Шебаршин извлек еще один урок — он узнал формулу советского командования для подсчета потерь противника. Расчет производился с помощью уравнения, в котором общее количество выпущенных боеприпасов делилось на заранее определенный коэффициент, разработанный аналитиками министерства обороны. Результат этого арифметического действия давал официальную цифру потерь противника независимо от того, сколько трупов было фактически найдено на поле боя. Именно эта формула давала ежегодно 30 тысяч бандитов убитыми на протяжении последних четырех лет конфликта. Просто и красиво, думал Шебаршин в 1984 году, но никакой связи с реальностью.

В просторной, отделанной панелями тикового дерева приемной стояла напряженная тишина, чуть нарушаемая мягким жужжанием кондиционера. Сама приемная была лишена каких-либо украшений, за исключением висевших под потолком на всех четырех стенах оправленных в рамки и каллиграфически исполненных изречений из Корана. Мы были в Исламабаде в святилище пакистанской разведки.

Я присмотрелся к лидерам семи группировок Сопротивления, которые сидели насупившись, в неловком молчании. Они отличались друг от друга как внутренне, так и внешне, представляя разные типажи — от неопрятных мулл до подчеркнуто элегантных исламских радикалов. Сидевшие искоса поглядывали на меня оценивающими взглядами. Мы все ждали генерал-майора Ахтара Абдула Рахман Хана, генерального директора пакистанского Межведомственного разведывательного управления (МРУ), известного как ISI. Никто никому не представлялся, все ждали прихода Ахтара.

После двух месяцев пребывания в гуще событий война представлялась мне довольно простой. Было совершенно ясно, что из всех военных конфликтов, когда-либо происходивших в горах, долинах и пустынях этой многострадальной страны, лишь немногие имели отношение к интересам народа Афганистана. От Александра Македонского до Великих Моголов, Британской и Российской империй — все старались использовать этот плацдарм в своих интересах. Военные конфликты в Афганистане всегда были производными каких-то более масштабных кампаний и столкновений. Люди, жившие в междуречье Амударьи и Инда, были в этих конфликтах вторичны и почти случайны по отношению к целям великих империй, когда их армии входили в Афганистан или проходили через его территорию.

Текущий конфликт не был исключением. Вне зависимости от моралистического подтекста первоначальных высказываний Джимми Картера о советском вторжении американские цели простирались значительно дальше представлений этого президента США о добре и зле. Наши усилия в Афганистане стали центральным компонентом эндшпиля холодной войны. Целью было изгнание Советов из Афганистана. Была также надежда, что попутно это приведет к улучшению благосостояния афганского народа, но это было не основным.

Собравшиеся в приемной афганские лидеры понимали, насколько вторичны были для американцев их надежды и их страдания, невзирая на кажущуюся общую цель борьбы с советской 40-й армией. Несмотря на то что афганцы могли испытывать к своим временным американским союзникам чувство уважения и даже симпатии, их лидеры всегда относились с недоверием к нашим мотивам, не ожидали они и того, что мы будем доверять их мотивам. У нас были некоторые общие цели, но только глупец мог считать, что у нас были общие ценности. В целом я считал, что это был вполне честный деловой подход.

Ахтар впорхнул в комнату в сопровождении переводчика пушту, полковника, известного в лагерях под именем Бача. Пожав руки присутствовавшим, он разразился вступительным монологом, который должен был просветить собравшихся афганских лидеров относительно важности вклада Америки в войну и смелости президента Пакистана, поднявшего борьбу с Советами на новый уровень. Где-то в середине своего более чем помпезного вступления он представил меня как нового американца, отвечающего за поставку вооружения повстанцам.

Ахтар, служивший нашим основным каналом выхода на Зию по проблемам, связанным с Афганистаном, был единственным действующим генералом пакистанской армии (помимо самого Зии), начинавшим службу в британских вооруженных силах в Индии почти четыре десятилетия назад. В 1961 году это был стройный человек в хорошей физической форме, которую он старательно поддерживал. Его военный мундир цвета хаки был хорошо накрахмален, взгляд ясен и требователен, но с какой-то тайной искоркой, которая заставляла задуматься, что же он думает на самом деле. По своему положению в пакистанской военной иерархии он стоял ниже армейских генералов, занимавших ключевые посты в армии, и ниже командующих видами вооруженных сил. Однако в реальности Ахтар был так же близок к Зие, как любой из армейских генералов, и часто напоминал всем, кто мог усомниться в его авторитете, что жил в правительственном комплексе практически рядом со своим другом. Человек, безусловно преданный Зие, он руководил афганскими операциями с самого начала. Его отношения с афганскими лидерами варьировались от покровительственных до отечески заботливых.

Справа от меня сидел Себгатулла Моджаддеди, лидер «умеренного» Фронта спасения Афганистана. Небольшой человек с подстриженной и почти седой бородкой, Моджаддеди был уважаемым лидером суфийской секты Накшбандия и главой семейства религиозных лидеров, давно вовлеченных в современную афганскую политику. В Кабуле его несколько раз заключали в тюрьму, один раз за участие в заговоре с целью убийства Хрущёва во время его государственного визита в Афганистан в начале 60-х годов. Эта группировка имела репутацию насквозь коррумпированной и крайне неэффективной на поле боя. Сам Моджаддеди уже года три или даже больше не бывал в Афганистане, и единственной сильной стороной его партии был его собственный талант по части «пиара». В этом плане партия шла впереди всех. Тщедушный лидер заметил, что я изучающе приглядываюсь к нему, и чуть заметно улыбнулся, как бы вызывая меня на поединок. Я только на секунду поймал его взгляд, понимая, что меня испытывающе рассматривают другие лидеры, бывшие всегда настороже в отношении союзов, могущих представить для них опасность.

Рядом с Моджаддеди сидел профессор Бурхануддин Раббани, единственный таджик в «Пешаварской семерке»: остальные принадлежали к пуштунскому большинству, составлявшему около 40 процентов населения Афганистана. Бывший профессор исламского права Кабульского университета, он внешне напоминал своего миниатюрного соседа: та же бородка с проседью, те же добрые глаза и то же восточное спокойствие. Но на этом сходство заканчивалось. Раббани был жестким политическим бойцом, который в 46 лет создал крупную и эффективную партию Сопротивления, имеющую своей опорой Бадахшан на севере страны, и в процессе создания партии привлек на свою сторону многих способных командиров из других группировок. Наиболее известным командиром в «Джамиатэ Ислами» Раббани, что переводится примерно как «Исламское общество», был легендарный Ахмад Шах Масуд, чья база находилась в Панджшерском ущелье к северу от Кабула. Раббани был загадкой. На его лице ничего нельзя было прочесть, так как он смотрел в пол. Он не оглядывал комнату и, похоже, не искал зрительного контакта со мной.

Гульбеддин Хекматияр, сидевший по другую сторону от Моджадедди, слегка подался вперед в кресле и внимательно посмотрел на меня. Он выглядел очень внушительно, и другие невольно последовали за его движением. Хекматияр был самым непроницаемым из афганских лидеров, самым «сталинистским» из всей «Пешаварской семерки», поскольку, не колеблясь, отправлял на смерть любого нарушителя партийной дисциплины. Он был единственным лидером, который вызывал споры как в Вашингтоне, так и в Москве, где его вариант параноидального фундаментализма в равной степени вызывал тревогу. В КГБ была специальная дезинформационная группа, которая имела своей целью внесение раздоров среди членов «Пешаварской семерки», и Гульбеддин Хекматияр — как фаворит Пакистана — был ее основным объектом. Москва смешивала известные факты с традиционными фантазиями КГБ. Например, была история о том, как радикал кабульского университета Гульбеддин обезображивал кислотой лица афганских девушек, отказывавшихся носить чадру. Он изображался хладнокровным убийцей, который своими руками уничтожал бойцов Сопротивления, нарушивших кодекс верности. Активно распространялся сфальсифицированный приказ Гульбеддина одному из своих подручных, в котором ставилась задача уничтожения других лидеров афганского сопротивления.

Хекматияру было около 40 лет. Это был мужчина среднего роста и телосложения с темной, оливкового цвета, кожей и угольночерной бородой. Одет в традиционный светло-серый шерстяной шалвар-камез[52], расстегнутый на груди темный жилет и туго повязанный черный тюрбан. Прежний однокашник Ахмад Шаха Масуда Гульбеддин теперь стал смертельным врагом панджшерского командира. Одних сталкивающихся амбиций оказалось достаточно для того, чтобы «держать их на расстоянии обнаженной сабли», но этнические противоречия — Масуд таджик, а Хекматияр пуштун — добавляли элемент племенной вражды, который приумножал их взаимную ненависть. Несмотря на то что в прошлом они иногда взаимодействовали на поле боя, к настоящему времени оба разрушили все возможные точки соприкосновения. Соперничество этих двух лидеров будет до самого конца войны оставаться проблемой, а в последующие годы станет предпосылкой для еще более яростной междоусобицы.

Я следил, как Хекматияр перебирал свои агатовые четки, и ждал, когда он заговорит. Но он молчал, и инициатива в разговоре снова перешла к генералу Ахтару, который внимательно наблюдал наш молчаливый диалог и теперь решил снова привлечь внимание присутствовавших к своей персоне.

— Для достижения безусловного успеха данной программы вооружений я прошу каждого из вас взять под свой личный контроль эти новые зенитные ракеты. Если хоть один образец этого оружия попадет в руки противника или если я услышу, что хоть одна ракета продается посторонним, вы будете лично отвечать за это. Любое отступление от этих обязательств будет серьезным предательством джихада.

Наставления Ахтара были высокопарны и слишком официальны, но он подчеркнул эти правила специально, чтобы я это слышал. Ссылки на ислам и джихад были «гарниром» для слушателей.

Гульбеддин был первым, кто уловил сигнал Ахтара о начале обмена мнениями. Он начал говорить сдержанным тоном по-пуштунски, но через несколько секунд Ахтар прервал его.

— Инженер Гульбеддин, — сказал он, едва скрывая раздражение, — пожалуйста, говорите по-английски. У вас превосходный английский язык.

— Конечно, генерал, — ответил Гульбеддин и продолжил фразу на чистом английском без какого-либо заметного акцента. — Я хочу воспользоваться этим случаем, чтобы выразить благодарность афганского народа президенту Зие и вам, генерал Ахтар, за постоянную поддержку, которую вы и ваши соотечественники оказываете нам в трудный час. Я также хочу поблагодарить нашего друга за помощь, которую правительство его страны оказывало нам в прошлом через Пакистан. Эта помощь позволила нам противостоять русским оккупантам, а теперь и остановить их.

— Благодарю вас, инженер Гульбеддин, — снова прервал его Ахтар. — Думаю, что мы можемдвигаться дальше.

Неожиданное вмешательство Ахтара удивило не только меня. Даже Раббани оторвал взгляд от пола. Гульбеддин был любимцем Пакистана — Зия и могущественные исламские партии видели в нем пакистанское «решение» для послевоенного Афганистана, — а тут его обрывают. Я решил, что Ахтар опасался, что он может высказать какие-то претензии к США, и не хотел, чтобы тот в ходе нашей первой же встречи сам рубил сук, на котором сидел.

Послышался другой голос, несколько разрядивший обстановку. Я взглянул налево и увидел пира[53] Саида Ахмад Гелани, единственного из лидеров «семерки», пришедшего на встречу в костюме из кашемира и шелка, а не в традиционном шалвар-камезе.

— У меня нет никаких возражений против требований строгой отчетности, — сказал он. — И я гарантирую, что бойцы Национального исламского фронта Афганистана выполнят свой долг по защите доверенных им ракет.

Пока Гелани говорил на превосходном английском языке, я наблюдал за этим шеголем. Это был невысокого роста мужчина с аккуратно подстриженной эспаньолкой — предметом зависти кабульской элиты, одет в костюм европейского пошива и итальянские туфли. Из-под рукава его двухтысячедолларового костюма выглядывали часы «Патек Филипп». Было видно, что он и его полевые командиры не зря получили прозвише «командиров Гуччи». Гелани почитался настоящим святым — наследственный пир суфийской секты Кадырия, к которой принадлежало большинство афганских пуштунов. Он очень редко бывал в самом Афганистане, предпочитая проводить большую часть своего времени в Лондоне. В Европе он был самым популярным умеренным афганским лидером.

Третий так называемый умеренный — Наби Мухаммади не говорил и не понимал по-английски. Религиозный авторитет и бывший парламентарий, Наби просто согласно кивал на все слова Ахтара, переводимые полковником Бачей. Явно скучая, он время от времени доставал маленькую табакерку и втягивал в нос понюшку табаку. Возглавляемая Наби партия «Движение за исламскую революцию в Афганистане» меньше всех уделяла внимание «пиару», была в наименьшей степени подвержена коррупции и наиболее эффективно действовала в поле.

Прямо напротив меня сидели два других представителя «жесткой линии»: Абдул Расул Сайяф, бочкообразный человек, ревностный член «Мусульманского братства», и Маулави Юнус Халес, рыжебородый мулла из Нангархара. Халес по-английски не говорил, как, впрочем, и Сайяф, но его взгляд выдавал, что он понимал то, что говорили Гульбеддин и Гелани.

Получивший образование в Каире профессор исламского права Сайяф всегда имел на лице подобие полуулыбки, как если бы он обменивался каким-то секретом с тем, кто встречался с ним взглядом. После освобождения из тюрьмы в начале 80-х годов он вместе с Гульбеддином Хекматияром создал партию, но этот союз оказался недолговечным. Их объединяло то, что оба были выходцами из «Мусульманского братства», а также прочные связи с саудовскими деньгами. И этим все ограничивалось. Сайяф свободно говорил по-арабски и был особенно популярен среди арабов, которые во все возрастающем количестве прибывали в Пакистан и Афганистан из Египта, Саудовской Аравии и стран Персидского залива.

Последним из «Пешаварской семерки» был уникальный персонаж афганской войны Маулави Юнус Халес. Халес выглядел строгим и неприступным, однако за его длинной и жидкой бородой, слегка подкрашенной в рыжий цвет хной, скрывалось доброе лицо с выражением некоторой озадаченности всем тем, что было вне его контроля. Халес был региональным лидером и, в отличие от других присутствовавших, не претендовал на национальный статус. Он действовал главным образом в восточных провинциях Нангархар и Пактия, но в то время как большинство других лидеров оставались в Пакистане, Халес, несмотря на солидный возраст, совершал со своими людьми регулярные боевые вылазки в Афганистан.

Халес был политически наименее искушенным из всех, но он просто готов был драться с русскими до полного их изгнания. Потом он, скорее всего, просто сойдет с политической арены и вернется к своим занятиям в качестве руководителя медресе, исламской школы, где он когда-то преподавал своим студентам Коран. Ходили, однако, слухи, что престарелый учитель Корана обладал достаточной энергией, чтобы завладеть вниманием своей молодой невесты, которая была раза в четыре моложе его и, по слухам, уже вынашивала для него очередного наследника в и так достаточно длинном роду святых людей Нангархара.

Халес довольно долго говорил на пушту и затем сделал паузу, чтобы полковник Бача мог перевести. Я перехватил быстрый обмен взглядами между Ахтаром и Бачей, едва заметное покачивание головой со стороны Ахтара и также почти незаметный кивок Бачи. Когда Халес закончил, полковник всего несколькими фразами перевел то, что Халес говорил довольно долго.

— Маулави Халес говорит, что решения президента Зии и обещания американского президента пойдут на пользу джихаду, — перевел Бача. — Он говорит, что выполнит свои обязательства по обеспечению контроля за специальныморужием.

Ахтар быстро завершил встречу и пригласил всех на ланч, что по существу означало прекращение дискуссии.

Главным блюдом последовавшего ланча была зажаренная перепелка, которую по-военному четко подавал стюард в военной форме цвета хаки и красном тюрбане племени африди. Ланч прошел без каких-либо примечательных нюансов и с минимумом светских разговоров. Афганцы ели в спешке, торопясь поспеть к полуденному намазу. Единственным драматическим моментом, который мне довелось наблюдать за столом, было поведение Сайяфа, сидевшего между Моджаддеди и Гелани и пытавшегося понять, как надо держать себя за европейским столом. Сначала он съел салат Гелани, потом Моджаддеди, затем съел хлеб у обоих. Мне показалось, что в этом была какая-то символика. Моджаддеди посмотрел через стол на меня с таким выражением лица, как будто хотел сказать: видите, что мнеприходится терпеть?

Несмотря на театральность происходившего, все семь лидеров имели право присутствовать там. В совокупности они представляли около четверти миллиона людей, которые полностью или частично посвящали себя войне в полевых условиях. Были и другие группировки, например шиитов-хазарейцев, которые оказались отрезанными от основных каналов военной помощи. Несмотря на все усилия, нам не удавалось сократить количество лидеров меньше семи, а если бы включить всех, кто считал, что имеет право быть представленным в Пешаваре, число участников стало бы значительно больше. Львиная доля военной и финансовой помощи, поступавшей через Пакистан, шла трем так называемым фундаменталистским группировкам, возглавляемым Раббани, Хекматияром и Халесом, Сайяф, бывший на четвертом месте, не намного отставал от них. Заключали эту цепочку три умеренных группировки.

На протяжении всей войны мне пришлось иметь дело в Вашингтоне с теми, кто особенно симпатизировал умеренным, и периодически получать предложения следующего характера: если мы увеличим помощь умеренным, война не только закончится быстрее, но в результате к власти придут более симпатичные ребята. Реальность, однако, заключалась в том, что ислам в его афганском варианте был единственным, что связывало этих бойцов вместе. Любая попытка повлиять в социальном плане на афганское общество путем перераспределения военной помощи в то время, когда в стране находился 120-тысячный советский контингент, была рецептом катастрофы. Хотя после войны будут говорить, что война сама перестроила социальную структуру афганского общества.

Единственным источником освещения в примитивном классе был точечный светильник, расположенный позади белой простыни, подвешенной перед учениками. Я стоял в глубине комнаты, наблюдая, как группа моджахедов из отрядов Гульбеддина Хекматияра напряженно слушала пакистанского офицера, объяснявшего порядок применения «Стингеров». Несколько месяцев назад группа пакистанских офицеров прошла в США подготовку по применению ракет, и теперь они учили афганцев. Стоя в этом примитивном классе и рассматривая происходившее, я думал, насколько обходившаяся во много миллионов долларов программа подготовки в Форт-Блисс, штат Техас, отличалась от уроков в этом маленьком классе с белой простыней и примитивным изображением афганского пейзажа. Пакистанский унтер-офицер медленно перемещал луч карманного фонарика по простыне, а слушатели следили за этим источником света с помощью учебных «Стингеров» и в конце концов делали учебный «выстрел». Очень примитивно, но примерно за сотню долларов решалась та же самая задача.

Одним из наших условий поставки «Стингеров» была глубокая проверка всех кандидатов. Афганские курсанты этой и всех последующих групп проходили серьезную проверку как в плане надежности, так и технической подготовки. Предпочтение отдавалось кандидатам из числа моджахедов, на счету которых уже были советские или афганские самолеты, сбитые с помощью советских зенитных ракет типа СА-7. Эта ракета — ухудшенная копия более ранней американской ракеты — была в арсенале моджахедов уже несколько лет, но ее применение было малорезультативным. Важность технической подготовки была очевидной, но не меньшее значение придавалось надежности. Существовали серьезные опасения, что афганцы могут продавать кому-то «Стингеры». Учитывая, что Афганистан граничил с Ираном и Советским Союзом, недостатка в покупателях не было. Эта программа, как и все другие, финансировавшиеся Соединенными Штатами, предусматривала обучение только афганцев. Иностранные волонтеры к ней не допускались, это была слишком пестрая публика, главным образом подонки из тюрем арабских стран.

В какой-то момент в ЦРУ изучали предложение о создании добровольческого арабского легиона для участия в афганской войне, но от этой идеи быстро отказались как порочной и непрактичной. Вопреки распространенным представлениям ЦРУ никогда не вербовало, не готовило и вообще никак не использовало арабских добровольцев. Афганцы сами проявляли большое стремление к боевым действиям, и у нас не было причин лишать их возможности удовлетворить свои желания.

— Свет! — скомандовал инструктор на дари, и комната осветилась, в ней сидели около дюжины моджахедов. В самом центре находился инженер Гафар, бородатый мужчина, явный лидер в группе. Я имел подробную информацию о всех курсантах, включая Гафара, на счету которого было два подтвержденных сбитых с помощью СА-7 самолета. У всех бойцов была требуемая правилами борода. Все одеты в серые или бежевые шалвар-камезы и закрученные шапки читрал.

— Готовы для итоговой парной тренировки? — спросил инструктор своих необычных слушателей.

К Гафару с учебным «Стингером» в руке присоединился его второй номер. Он молча кивнул головой.

— Выключить свет! Тренировка по порядку! — пролаял инструктор, подавая другой учебный «Стингер» второму ракетчику. Он выкрикнул несколько команд своему помощнику за простыней, чередуя пушту с английским, чтобы я мог следить за процедурой. Складывалось впечатление, что группа хорошо подготовилась к моему визиту. В бытность свою на военной службе я не раз проводил инспекторские проверки и не ожидал тут ничего нового.

— Дай нам две цели, слева вверху и справа в центре.

— Готовы?

— Готовы, — ответили курсанты в унисон.

— Первый шаг?

— «Стингер» на плечо, — последовал мгновенный ответ.

— Второй шаг?

— Снять переднюю крышку и поднять прицел!

— Третий?

— Завинтить в гнездо батарею блока охлаждения, запустить мотор гироскопа, — без запинки ответил Гафар. (Сопровождавший меня пакистанский бригадный генерал делал синхронный перевод, позволявший мне следить за ходом тренировки.)

— Начать сопровождение! Цель Гафара — вверху и слева. Цель Гуля — справа, — скомандовал пакистанский офицер.

Шум гироскопа нарастал по мере того, как два ракетчика сопровождали свои цели, к нему добавилась вибрация от прижатых к щекам корпусов «Стингеров». Каждый раз, когда учебная ракета захватывала цель, в классе раздавался пронзительный скрежет системы идентификации «свой — чужой». По этому вопросу даже был спор, стоит ли снабжать поставляемые моджахедам «Стингеры» системой опознания «свой-чужой», поскольку в небе Афганистана не было «своих», а боевики считали это просто еще одним из элементов звукового сопровождения, которое им так нравилось. Вибрация на щеке была еще одним важным признаком, позволявшим ракетчику делать вывод, что цель захвачена, когда в грохоте боя он может не услышать звуковой сигнал опознавателя «свой — чужой».

— Следующее? — выкрикнул инструктор.

— Предохранитель! — немедленно ответили оба командира одновременно, нажимая покрытую черной резиной кнопку с левой стороны и чуть впереди рукоятки.

Звук громкой сирены заполнил комнату, и вибрация подсказала обоим ракетчикам, что они захватили цель.

— Следующее?

— Взять упреждение по углу места, поймать цель в прицел, нажать спуск, — оба голоса звучали в унисон.

— Ваши цели Ми-24Д. Какой из трех прицелов вы используете?

— Центральный прицел!

— Огонь! Отбой. Двецели поражены.

Инструктор облегченно улыбнулся, явно довольный проведенной демонстрацией. Если ракетчики будут так же уверенно действовать в поле, каждая их ракета попадет в цель.

— Инженер Гафар, для чего вы делаете упреждение по углу места перед стрельбой?

— Потому что ракета вылетает на шесть метров вперед и слегка снижается, прежде чем включится маршевый двигатель. Упреждение позволяет держать ракету на цели, которую она захватила. Если не упреждать, то ракета может опуститься слишком низко и потерять цель.

Я покинул класс, находясь под впечатлением больше от импровизированных условий для тренировки, чем от разыгранного для меня представления. Тем не менее вынес убеждение, что бойцы сумеют эффективно применять «Стингеры». В отличие от английских ракет «Блоупайп», которые в небольшом количестве появились в Афганистане почти год назад, «Стингер» был как раз тем оружием типа «выстрели-и-забудь», в котором они отчаянно нуждались. Это была ракета, которая позволяла ракетчику выжить и рассказать о своей встрече с советским штурмовым вертолетом.

Ракета «Блоупайп» требовала, чтобы боец сначала поймал цель в оптический прицел, а затем, стоя во весь рост, управлял полетом ракеты к цели. Результат этой дуэли одиночки-ракетчика с вертолетом Ми-24Д был вполне предсказуем: боец оказывался погибшим мучеником джихада.

Ракеты советского производства типа САМ-7 были вполне доступны на «черном» и «сером» рынках, но их эффективность была не намного больше, хотя и в силу других причин. Эта ракета была надежной, но с определенной оговоркой — когда она «смотрела» на раскаленные выхлопные трубы двигателей вражеского вертолета. Эта ракета очень редко могла захватить подлетающий на встречном курсе вертолет. Таким образом, афганский боец должен был ждать, пока вертолет или другая более быстрая цель подлетала, сбрасывала бомбовый груз и пускала ракеты, а затем на обратном курсе ракетчик должен был выскочить из окопа и выпустить ракету, конечно, если он еще был жив.

«Стингер» был во всех отношениях новаторским оружием и еще до того, как был произведен первый выстрел в боевой обстановке, в рядах глубоко суеверных бойцов стал распространяться слух, что он обладал некой магической силой. В конечном счете «Стингер» стал для повстанцев каким-то американским амулетом, талисманом победы.

Несмотря на то что я никак не участвовал в первоначальных дебатах в Вашингтоне относительно целесообразности передачи афганцам «Стингеров», косвенно я был вовлечен в этот процесс и знал, какое напряжение это вызвало на Капитолийском холме. Клэйр Джордж поручил мне информировать сенатора Сэма Нанна из сенатского комитета по вооруженными силам, что технология «Стингер» уже не была для Советов секретом. Офицер ГРУ, купивший эту систему у агента из НАТО, был не кем иным, как полковником Сергеем Боханом, человеком ЦРУ в Афинах. Теперь, покидая учебный класс в Оджри, я говорил себе: будем надеяться, что после всех шумных дебатов относительно использования этой штучки в войне она по-настоящему заработает.

Советы были весьма обеспокоены новой технологией, лежавшей в основе «Стингеров», и у них было два года для выработки мер противодействия. Вскоре я узнаю, насколько им это удалось.

Инженер Гафар и три десятка его бойцов, после того как неделю назад пересекли «нулевую линию» и попали в Афганистан, находились в постоянном движении. Теперь, во второй половине дня 25 сентября, они занимали скрытую позицию примерно в одной миле на северо-восток от аэродрома в Джелалабаде, в двух милях к юго-востоку от города. Этот процветающий город на протяжении последних двух тысяч лет — со времен Александра Македонского — служил прибежищем торговых караванов и местом расположения армейских гарнизонов. Джелалабад — один из городов, с которым с древнейших времен связаны наиболее кровавые страницы в истории войн Афганистана. Именно этот город был пунктом назначения печально известного британского гарнизона, который в 1842 году отступил из Кабула в составе 16,5 тысячи британских и индийских военнослужащих. После непрерывных засад на протяжении 90-мильного маршрута до Джелалабада добрался только один британской офицер.

Советский гарнизон в Джелалабаде был идеально расположен у слияния рек Кабул и Кунар, которые шли далее в обход Хайберского перевала в Пакистан, впадая в Инд в поисках выхода к морю. В последние два дня, когда Гафар и его бойцы выбирали себе огневую позицию, боевое патрулирование в воздухе было слабым. Это были скоростные самолеты МиГ и Су, которые летали слишком высоко для уверенного поражения. Гафар пропускал эти цели, не открывая огня. Он искал новые цели, предпочтительно штурмовые вертолеты типа Ми-24Д, высокоэффективные, снабженные броней и мощным вооружением боевые машины, которые с момента вторжения действовали безнаказанно. Обычно они возвращались в Джелалабад после выполнения своих заданий во второй половине дня. Гафар и его люди могли ждать, скрываясь в низкорослых кустах и скалах слегка холмистой местности. В это время ветер дул с северо-западного направления, и совершающие посадку самолеты и вертолеты, вероятно, будут заходить по ветру.

Гафар и его люди тихо сидели в засаде, снова и снова проверяя свое оружие и наблюдая за противником в бинокли. Пока одни вели наблюдение, другие тихо молились о ниспослании мудрости и успеха в бою. Они искали напутствия у Творца Смерти, у Мстителя. Сам Гафар читал молитву «О, Рашид!» — Наставление на Верный Путь, надеясь, что Всевышний направит его в соответствии с Его извечным планом.

Позже Гафар рассказывал мне, что он повторил эту молитву ровно в тысячный раз, когда в поле зрения появились цели, восемь прекрасных вертолетов Ми-24Д. Гафар быстро приказал своим двум напарникам занять боевые позиции. Оба вскинули оружие на плечо, как охотники, поджидающие добычу.

— Ждать, когда я подам команду для начала подготовки, — приказал Гафар, вскидывая свою ракету на плечо. Два других бойца, вскинув «Стингеры» на плечо, заняли позиции в ожидании команды Гафара.

— Снять крышки и поднять прицелы!

— Крышки сняты! Прицелы подняты! — ответили бойцы в унисон.

— Держать батареи блока охлаждения, пока я не подам команду ввинтить их в гнезда — подал команду Гафар. В его голосе чувствовалось растущее напряжение.

— Высота тысяча метров, дистанция две с половиной тысячи, — сообщил один из бойцов, давая другим данные о приближающихся целях.

— Включить блок охлаждения! — скомандовал Гафар, вкручивая батарею блока охлаждения в гнездо.

— Блок охлаждения включен!

— Блок охлаждения включен!

— Начать сопровождение!

Все трое одновременно щелкнули выключателями предохранителей. Послышался нарастающий шум гироскопов, указывающий на то, что «Стингеры» уловили тепловое излучение приближающихся вертолетов. Каждый стрелок, чтобы не потерять драгоценную ракету, взял под прицел заранее согласованную часть вертолетного строя. Все трое щекой чувствовали вибрацию корпусов «Стингеров» — указание на то, что цель захвачена. Послышался резкий звук прибора «свой — чужой», который еще больше увеличил возбуждение бойцов. Заходившие на посадку на аэродром Джелалабада вертолеты снизились примерно до 300 метров.

— Предохранитель! — скомандовал Гафар. Подтверждение команды поступило почти немедленно, и два других бойца нажали покрытые резиновой оболочкой продолговатые кнопки приведения «Стингеров» в полную боевую готовность.

С этого мгновения каждый боец продолжал действовать самостоятельно, полагаясь только на подготовку, полученную им в лагере Оджри, когда он следил за лучом света на белой простыне. В течение двух секунд все трое пустили ракеты. Первый «Стингер», вылетевший из пусковой трубы Гафара, пролетел, как это предусматривалось конструкцией, на пусковом заряде шесть метров, но его маршевый двигатель не запустился. Ракета упала на землю и по инерции загремела по камням. Осечка!

Однако еще до того как стих звук от первой упавшей ракеты, второй и третий ракетчики пустили свои ракеты. Тонкие стрелы ринулись к своим целям со скоростью, в два раза превышающей скорость звука, оставляя в голубом небе Джелалабада расширяющиеся белые следы. Тем временем Гафар перезарядил свой «Стингер», пристыковав к прикладу новую пусковую трубу как раз в тот момент, когда первая ракета поразила свою цель.

Первый вертолет взорвался в воздухе и упал камнем в конце взлетной полосы. Второй Ми-24Д закрутился в штопоре, вызванном потерей двух лопастей несущего винта, и рухнул на землю примерно в 600 метрах от горящих обломков первого. Гафар перезарядил свою пусковую установку и прицелился в один из оставшихся в воздухе пяти вертолетов, которые, стремясь уйти от засады, стали выполнять хаотические противозенитные маневры.

Гафар тщательно прицелился в головной вертолет и уже четко почувствовал вибрацию корпуса, указывающую на захват цели, когда вертолет сделал резкий вираж и, ревя двигателем, пошел прямо на него. Гафар взял упреждающий угол и пустил вторую ракету прямо навстречу приближающемуся вертолету. Ракета вылетела из трубы, ее двигатель запустился, и она полетела навстречу головному вертолету, который в этот момент почти лежа на боку крутым виражом приближался к Гафару. Были видны яркие вспышки 23-миллиметровой пушки, из которой он вел огонь. Снаряды, минуя цель, обдали осколками камней. Ракета, преодолев остававшееся расстояние, взорвалась от контакта с горячей турбиной двигателя.

— Аллах Акбар! — раздались крики бойцов вокруг. Взрыв бензобаков практически разорвал вертолет в воздухе на части и осыпал местность вокруг осколками. Гафар видел, как боец, в задачу которого входило сделать видеозапись атак, прыгал от восторга вместе со всеми и тоже кричал: «Аллах Велик!» Красная индикаторная лампочка его видеокамеры «Сони» все еще горела, но объектив был направлен в землю. Гафару оставалось только надеяться, что оператор успел запечатлеть хоть что-то на пленке, прежде чем его охватила эйфория от удачного нападения. Позже, просматривая эту видеозапись, я видел оба сбитых вертолета, а также беспорядочные кадры земли, пыльных сандалий и неба, которые снимал прыгающий оператор.

— Собрать оборудование и быть готовыми к отходу через две минуты! — скомандовал Гафар своим бойцам уже более спокойным командирским голосом. И, обернувшись к оператору: «Подберись поближе к обломкам и сделай съемку». И ко второй группе: «Уничтожить невзорвавшийся “Стингер”. Разбить центр ракеты большим камнем. Осторожно, не разбить боеголовку!»

Инструкции были предельно четкими: действующий «Стингер» ни при каких обстоятельствах не должен достаться врагу. Гафар на месте принял решение уничтожить электронный блок давшей осечку ракеты, а не возвращать ее на базу, подвергаясь риску взрыва боеголовки в пути. Через несколько минут группа Гафара покинула боевую позицию и направилась в район, где в 10 километрах их ждали средства транспорта. В тот же вечер они в Пакистане будут докладывать об успехе. Гафар взял радиопередатчик с прыгающей частотой, который был в ранце одного из бойцов, и впервые нарушил радиомолчание, длившееся неделю.

«Три подтвержденных уничтоженных цели, — передал он, — четвертая ракета дала осечку».

Это секретное радиосообщение было принято радиоцентром Межведомственного разведывательного управления высоко в горах за «нулевой линией» как потрясающая весть о первой крупной победе над советскими вертолетами.

Вечером в день засады в Джелалабаде со срочной новостью позвонил помощник генерала Ахтара половник Риаз. Его сообщение было коротким и строго деловым: первая группа боевиков, направленная в Нангархар, в тот день сбила три цели. Не мог бы я сообщить об этом г-ну Кейси и запросить спутниковые фотографии места боя? Я вернулся в офис и передал это сообщение об успехе в Лэнгли вместе со своими комментариями, что события в Джелалабаде, последовавшие всего через месяц после взрыва в Карге, могут вызвать перемены в настроениях афганского сопротивления.

Когда на следующее утро я стал просматривать поступившие за ночь шифровки, поверх стопки нашел два сообщения. Первой телеграммой меня благодарили за отчет о сбитых вертолетах, но предупреждали критически относиться ко всем сообщениям о якобы достигнутых успехах. Мне дали указание добиваться получения независимого подтверждения этого и других сведений о сбитых самолетах и вертолетах.

Вторая телеграмма со ссылкой на первую была короткой и деловой. В характерном для Лэнгли телеграфном стиле мне сообщалось:

«СНИМКИ СО СПУТНИКА ПОДТВЕРЖДАЮТ ПОРАЖЕНИЕ ТРЕХ ЦЕЛЕЙ В ДЖЕЛАЛАБАДЕ, О КОТОРЫХ ВЫ СООБЩИЛИ. ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕДАЙТЕ НАШИ ПОЗДРАВЛЕНИЯ С ХОРОШО ВЫПОЛНЕННОЙ РАБОТОЙ».

На следующей неделе я с интересом следил за прекращением воздушных операций советских сил в Восточном Афганистане. Когда операции возобновились, воздушное патрулирование осуществлялось уже на гораздо больших высотах, чем до засады.

Война вступала в новую стадию.

Руководитель оперативной группы по Афганистану Джек Дэвин еще раз просмотрел сделанные утром спутниковые фотографии района Джелалабада размером 30x45 сантиметров и пришел к выводу, что в войне наступил нужный ему переломный момент. В сочетании с полным уничтожением месяц назад склада боеприпасов в Карге то, что было у него перед глазами, давало ему необходимый компонент — динамику. Он снял трубку телефона и позвонил в офис Кейси, расположенный двумя этажами выше.

Ответившему секретарю директора он сказал:

— Это Джек Дэвин. Могу я зайти к нему прямо сейчас? У меня есть кое-какие фотографии, которые он должен увидеть.

— Заходите, я постараюсь вас пропустить, — ответила секретарь.

Дэвин тут же позвонил в офис заместителя директора по оперативным вопросам, чтобы сообщить Клэйру Джорджу и его заместителю Тому Твиттену, что он идет к директору со спутниковыми снимками с места события в Джелалабаде, быстро обходя тем самым лишние звенья в бюрократической цепочке.

Спутниковые снимки были большой удачей. Так случилось, что спутник как раз пролетал в безоблачном небе Джелалабада спустя всего несколько часов после того, как инженер Гафар сбил первые три вертолета. И эта была удача, которая подвернулась как раз вовремя.

Директор был один, когда Дэвина пригласили в его кабинет. Как только Дэвин разложил снимки на столе, директор подался вперед, чтобы лучше рассмотреть их.

— Вот три вертолета, сбитые в ходе первой операции, — пояснил Джек, указывая на сгоревшие остовы вертолетов, четко различимые на фотографиях, сделанных с высоким разрешением.

В глазах Кейси мелькнула озорная искорка.

— Это меняет дело, не так ли?

— Несомненно. Такого дня уже давно не было.

— Они потерпят поражение, а? — пробормотал Кейси.

— Перемены очень динамичны. Это определенно, — ответил Дэвин, не желая идти так же далеко, как Кейси, в оценке результатов первого боевого применения «Стингеров».

— Оставь их мне, Джек. Я отнесу их президенту.

Встреча оказалась очень короткой, но Дэвин ушел из кабинета директора убежденный, что старик искренне верил, что в Афганистане появилось что-то совершенно новое. Если только им удастся закрепить этот успех.

Я нажал кнопку перемотки и снова просмотрел пленку. Я видел инженера Гафара с его окладистой черной бородой в бежевого цвета шапке читрал из валяной шерсти в тот момент, когда он прицелился и пустил ракету «Стингер». Потом дрожащая картинка показала другого бойца, пускающего ракеты, и белый след его ракеты, изящной аркой прочертивший безоблачное небо. Следующие кадры показывали сближение ракеты с вертолетом Ми-24Д, который сейчас был в центре экрана. Звук от взрыва ракеты был заглушен торжествующими возгласами Гафара и его бойцов, снова и снова кричавших: «Аллах Акбар!» В следующее мгновение на экране возник какой-то коллаж из приплясывающих ног, кусков земли и неба, чьих-то колен. Это телеоператор Гафара, забыв о своей задаче снимать засаду, выпустил камеру из рук и присоединился в пляске к торжествующим товарищам, когда вскоре один за другим были сбиты еще два вертолета.

Следующая сцена показывала искореженный остов одного из вертолетов. Потом на экране появился крадущийся в направлении вертолета моджахед с автоматом Калашникова. Последние 10 секунд пленка зафиксировала жуткую сцену с безжизненными телами советского экипажа Ми-24Д. Были слышны ругательства и проклятия на пушту в адрес убитых, прерываемые короткими автоматными очередями. От автоматной очереди тело одного из убитых членов экипажа дернулось и перевернулось. Под конец оператор показал крупным планом лицо убитого советского солдата. Ему было около 20 лет, и лицо выглядело странно спокойным в этом ужасном окружении. Я подумал о своем сыне, офицере-рейнджере, которому приходилось очень много летать на вертолетах, и о родителях этого убитого солдата где-то в Советском Союзе.

Я обернулся к своему начальнику штаба.

— Сделай копии этого и немедленно отправь в опергруппу. Но последнюю сцену вырежи. Я не хочу отсылать это в Вашингтон. После редактирования покажи мне.

В Кабуле реакция на первую атаку с применением «Стингеров» под Джелалабадом была смешанной. Через несколько часов после инцидента полеты были почти полностью прекращены, пока следователи 40-й армии осматривали место происшествия, опрашивали уцелевших членов экипажей, делали выводы. Моментально был сделан вывод, что после длительных открытых дебатов в Вашингтоне, за которыми пристально следила советская разведка, «Стингеры» в Афганистан наконец поступили. Советским войскам был отдан приказ обеспечить 10-мильную «свободную от бандитов зону» вокруг каждой авиабазы; выполнить это было невозможно, и командование 40-й армии это знало, однако сам по себе этот приказ вроде бы указывал на возможность противодействия новой угрозе. Кроме того, всевзлетающие и совершающие посадку вертолеты должны были сближаться и удаляться от аэродромов по спирали. Считалось, что высота шесть тысяч метров, примерно в два раза превышающая радиус действия «Стингера», является достаточно надежной защитой.

Особые усилия прилагались, чтобы убедить советские и афганские экипажи в том, что «Стингер» является просто еще одной проблемой, которая может быть решена. Им обещали, что скоро все воздушные суда будут оборудованы системами противодействия на основе применения ракет высокой яркости, которые будут выбрасываться с самолета и дезориентировать системы теплового наведения «Стингеров», уводя их в сторону от цели.

Вместе с тем командование 40-й армии начало подсчитывать эффективность применения новых американских ракет, отмечая, сколько повстанческих групп имело их на вооружении, сколько сделано пусков, сколько советских и афганских целей поражено. Было установлено, что в течение года эффективность применения «Стингеров» составила 20 процентов, что заметно превышало трехпроцентный эффект при использовании повстанцами менее совершенной советской системы САМ-7.

После первого боевого применения «Стингеров» в Джелалабаде возросла напряженность в отношениях между специалистами-аналитиками по Советскому Сою зу и по Ближнему Востоку, входившими в опергруппу по Афганистану. Из различных источников стали поступать сведения — материалы радиоперехвата, агентурные сообщения, снимки со спутников, — на основании которых советские и афганские потери в самолетах за последние недели составляли примерно по одной единице в день, или, если придерживаться консервативного подхода, по одной единице в два-три дня. Советские аналитики отказывались принимать сведения о более высоких потерях и требовали фотографических доказательств по поводу каждого сбитого вертолета или самолета, прежде чем этот результат будет зачтен.

Джек Дэвин отмахивался от этих споров как не имеющих большого смысла и оставлял их аналитикам. Для него главным было временное прекращение полетов и применение новой воздушной тактики после их возобновления. Эффект «Стингеров» не ограничивался только численными показателями. Важным было повышение морального духа сил Сопротивления. Изменилась и тональность сообщений, поступавших из Исламабада. Моджахеды больше не отсиживались в своих лагерях в ожидании судьбы. Теперь они двигались в Восточный Афганистан, поскольку советское давление с воздуха на маршруты движения ослабло. Да, говорил себе Дэвин, день 25 сентября стал поворотным пунктом. Пусть сторонники абсолютной точности спорят о цифрах. Он знал, как и его команда в Исламабаде, что это означало.

На следующей неделе Дэвин демонстрировал драматическую видеозапись сбитых Ми-24Д избранным членам Конгресса и администрации Рейгана. Билл Кейси лично продемонстрировал ее президенту Рейгану. Эффект в Вашингтоне был таким же, как и в Афганистане. Это вызвало новый прилив решимости придерживаться избранного курса. Для этого трудно было подобрать более удачное время. Когда Кейси в следующий раз поедет в Пакистан, у него будет весомый повод отметить успех вместе с теми, кого поддерживал на протяжении последних шести лет.

Кейси так и не удалось совершить запланированный визит в Исламабад — его мир быстро сужался до Вашингтона, где он все глубже втягивался в орбиту надвигающегося скандала «Иран-контрас» и в противостояние с Конгрессом, жаждавшим его крови.

В телеграфной переписке, связанной с подготовкой визита в Исламабад заместителя директора ЦРУ по информационной работе, я предложил, чтобы делегация остановилась в уютном сдвоенном особняке, находившемся под моим контролем в тихом районе Исламабада. Я полагал, что таким образом мы сможем, не привлекая излишнего внимания, обеспечить себе большую свободу передвижения, чем если бы делегация остановилась в отеле «Холидей Инн», где всегда было много иностранных корреспондентов. Работники аппарата Гейтса были согласны, пока до них не дошли сведения, что намеченный для размещения делегации дом одновременно служил временным складом хранения образцов советского оружия, полученного нами в Афганистане. Оказалось, что начальник охраны Гейтса просто не мог представить, что его шеф будет спать, имея под кроватью готовый в любой момент взорваться советский управляемый противотанковый снаряд АТ-4. Не могли бы мы убрать взрывчатые вещества до приезда делегации? Я заверил штаб-квартиру, что сможем это сделать.

Стоял кристально прозрачный сухой сезон, сухой даже по меркам этого времени года, когда я вез Гейтса и сопровождавших его лиц на двух изящных французских вертолетах типа «Пума» и громыхающем американском ЮН-1 в тренировочный лагерь Хайберского управления. Пакистанские пилоты летели над самыми крышами глинобитных домов, примостившихся у основания гор в Северо-Западном пограничном округе. Когда мы пролетали над горным хребтом, низкорослые корявые сосны были всего в нескольких футах под нами. Придравшись к сброшенной с вертолета дымовой шашке, которая красным шлейфом указывала направление ветра, Гейтс ворчал, что визит вызвал слишком много суеты. Потом он даже назвал это «потёмкинской деревней», но я предпочитал видеть в этом хорошо налаженную связь с общественностью. Я попросил его понять, что это было лучшее, что пакистанцы и афганцы могли показать нам, и судить их по этим намерениям. Все военные инспекции похожи одна на другую, много показухи и никаких сюрпризов.

Пакистанские офицеры, отвечавшие за организацию визита Гейтса, уже приобрели соответствующий опыт во время поездки Кейси по региону и знали, что это всегда означает увеличение информационного потока из Вашингтона. Они знали, как угодить американским гостям яркой поездкой в Северо-Западный пограничный округ, слабо освоенный район проживания пакистанских племен, где располагались лагеря подготовки моджахедов. Эти лагеря могли принять одновременно до сотни бойцов в течение одной-двух недель. Сделав пару выпусков, они обычно перемещались на новое место. В этом суровом Северо-Западном регионе были неограниченные возможности для подбора мест тренировки. Советские и афганские разведслужбы, похоже, никак не могли наладить слежение за нашими передвижениями. За все время моего пребывания ни один из лагерей не подвергся ударам с воздуха или с помощью наземных боевых групп.

Для гостей была устроена выставка стрелкового оружия: автоматы, легкие и средние пулеметы, гранатометы РПГ-7 — безусловно, самое любимое оружие моджахедов, — а также 75- и 82-миллиметровые безоткатные орудия. Было и оружие группового применения: 12,7- и 14,5-миллиметровые пулеметы, 82-миллиметровые минометы, 107- и 122-миллиметровые ракеты. Все было подготовлено для стрельбы, и пакистанцы и их афганские курсанты устроили весьма эффектное шоу. Они стреляли из всего, что было в их арсенале, по целям, намалеванным известью на скалах на расстоянии 200, 300 и 1000 ярдов. И это действительно впечатляло.

Один голубоглазый афганский паренек, которому на вид было не более 15 лет, по команде вскинул гранатомет РПГ-7 на плечо, быстро вставил в ствол заряд и снял предохранитель с конический боеголовки. В оптический прицел он поймал силуэт советского танка на расстоянии 200 ярдов и выстрелил. На все это ему потребовалось на более двух сеювд Когда заряд поразил цель, взметнув фонтан каменных осколков, из сотни глоток вырвался крик одобрения. Мы видели, как стрелковым оружием разрушалась одна побеленная скала за другой, и это побудило Гейтса задаться вопросом, не были ли это подставные пакистанцы. Я так не думал. Здесь никогда не было необходимости в одном — в фальсификации умения афганцев стрелять.

Посмотрев демонстрацию легкого стрелкового оружия, мы прошли несколько сотен ярдов к другой площадке, где были установлены минометы, ракеты и безоткатные орудия. Мишенями для стрельбы на этот раз служили нарисованные мелом в глубине узкой долины большие круги на расстоянии 1000 и 2000 ярдов. Пока мы шли к этой площадке, прямо из-под ног у нас из окопов или из кустов выскакивали хорошо замаскированные моджахеды и с дикими криками направляли на нас с Гейтсом свои автоматы Калашникова. Все смотрелось великолепно, особенно когда выпрыгнул первый моджахед.

Демонстрация оружия коллективного применения была такой же великолепной — почти все снаряды попали точно в цель. Гейтс снова вслух задался вопросом: что из показанного нам было настоящим? Я ответил, что, на мой взгляд, это не имеет значения. Оружие было настоящим, люди были настоящими, и если они в конце концов пойдут с этим оружием на Советы, это уже будет отвечать нашим целям. Главное, чтобы война продолжала идти в нашу пользу.

Позже, вечером того же дня, после визита в Хайберское управление я договорился о встрече Роберта Гейтса на конспиративной квартире с одним из родственников полевого командира Ахмад Шаха Масуда. Посланец Масуда, как и следовало ожидать, обратился к заместителю директора ЦРУ с жалобой на то, что Пакистан отдавал львиную долю американской помощи заклятому врагу Масуда — Хекматияру, в частности тот получил первую партию «Стингеров». Не может ли Гейтс повлиять на Пакистан так, чтобы Масуд тоже получил свои «Стингеры»? Гейтс ответил, что сможет, и пообещал поговорить с пакистанцами о более равномерном распределении вооружения.

Желая продемонстрировать признательность, человек Масуда вытащил из своих шаровар советский 9-миллиметровый пистолет Макарова и протянул его Гейтсу. Не согласится ли заместитель директора ЦРУ принять этот небольшой подарок — знак признательности Ахмад Шаха Масуда?

Родственник Масуда стал объяснять, как Ахмад Шах Масуд сам вытащил этот пистолет из окоченевших пальцев мертвого советского полковника после большого боя в Панджшерском ущелье, а личная охрана Гейтса, как в мексиканском боевике, нервно застыла в нескольких шагах, сжимая рукоятки своих пистолетов и ожидая, что будет дальше. Все окончилось благополучно, но в последующие три года мне пришлось каждый раз предупреждать охрану высокопоставленных американских гостей, что в какой-то момент конфиденциальной беседы с полевым командиром на сцене может появиться пистолет Макарова.

Боб Гейтс уехал из Исламабада с хорошим представлением о том, как шла война в этот критический момент. Во время встречи с президентом Зией Гейтсу сказали, что нужно еще подбавить жару, но следить, чтобы котел не закипел. Президент Зия прямо попросил предоставить ему разведывательную информацию относительно планов проведения Индией крупных военных маневров на границе с Пакистаном — операции «Брастэкс». Пакистан уже несколько недель испытывал сильную тревогу по поводу этих маневров, которые планировались новым воинственно настроенным начальником штаба сухопутных сил Индии Кришнасвами Сандаржи. Гейтс ответил стандартной для таких случаев фразой: «Друзья не обсуждают своих друзей с другими друзьями». Но к этой фразе он сделал одно важное добавление, заметив, что друзья не позволяют друзьям попадать в неприятные ситуации. Эта туманная и ни к чему не обязывавшая фраза, похоже, удовлетворила пакистанцев в данный момент. Они, видимо, посчитали, что как бы ни развивались учения «Брастэкс», США будут за ними наблюдать и вмешаются, прежде чем они выйдут из-под контроля.

Леонида Шебаршина информировали, что все технические средства противодействия «Стингерам» были задействованы. Экипажи советских и афганских самолетов держались выше потолка американских ракет и принимали специальные защитные меры при подходе к аэродромам и на взлете с них, особенно в восточной части страны.

Представитель КГБ в Афганистане также узнал, что за последние несколько дней ГРУ удалось добыть две ракеты «Стингер» через свою агентуру, внедренную в афганские повстанческие формирования. Ему не были известны подробности другого случая получения документации по этой ракете из источника в НАТО, хотя он знал, что после потери трех вертолетов Ми-24Д в Джелалабаде Министерство обороны отдало распоряжение о применении мер противодействия. Получение еще двух образцов ракеты и внедрение еще более действенных тактических и технических мер противодействия может снизить эффект от появления американских ракет.

Много шума из ничего, подумал Шебаршин. Военные могут выполнить свою миссию, но главный вызов в Афганистане остается.

Участники специального заседания Политбюро, созванного для обсуждения вопроса об Афганистане, были охвачены каким-то ощущением неизбежности наступления перемен. Уже около года было известно, что Горбачёв намерен уйти из Афганистана — об этом он прямо заявил в феврале на съезде партии, — но было также известно, что он дал армии год, чтобы одержать там победу или хотя бы создать ее видимость и уйти. Сегодняшнее заседание воспринималось как сигнал окончания периода колебаний. Все это было зафиксировано в строго секретном протоколе, который Анатолий Черняев вел для своего шефа.

— Все товарищи ознакомились с запиской товарищей Чебрикова, Шеварднадзе, Соколова и Добрынина? — открыл заседание Горбачёв ссылкой на документ, который получил каждый из членов Политбюро. — Тогда давайте обменяемся мнениями. У меня такое чувство, что нам не следует тратить время понапрасну. Мы воюем в Афганистане уже шесть лет. Если мы не изменим своего подхода, нам придется воевать еще 20–30 лет. Нашим военным надо сказать, что они не извлекают уроков из этой войны. Мы что, будем там бесконечно воевать и убеждаться, что наши войска не в состоянии справиться со своей задачей? Нам надо как можно скорее закончить этот процесс.

В соответствии с принятым в Политбюро жестким регламентом первым ответил на вступительные замечания Горбачёва грозный Андрей Громыко, бывший до прошлого года самым долговечным советским министром иностранных дел — 28 лет — и в настоящее время занимавший пост Председателя Президиума Верховного Совета. Год назад именно Громыко выступил с речью, в которой выдвинул кандидатуру нового советского генерального секретаря.

— Важно определить стратегическую цель. Мы слишком долго говорили о необходимости закрытия границ Афганистана с Пакистаном и Ираном. Опыт показал, что нам не удалось это сделать из-за сложного характера местности и существования сотен горных перевалов. Сегодня необходимо поставить стратегическую цель окончания войны.

В этот момент Горбачёв вмешался, чтобы поддержать тезис Громыко.

— Необходимо включить в решение пункт о важности окончания войны в течение одного, максимум двух лет, — сказал он.

Громыко продолжил там, где его прервали.

— С нашей стороны имела место недооценка трудностей в момент, когда мы согласились на оказание военной помощи правительству Афганистана. Социальные условия в Афганистане сделали невозможным быстрое решение проблемы. Отсутствовала поддержка населения — число призывников афганской армии равно числу дезертиров. Сейчас необходим более конкретный разговор с (президентом Афганистана Мухаммадом) Наджибуллой. Нужен какой-то план действий. Здесь, похоже, нужно наше участие, особенно в контакте с Пакистаном. Что же касается американцев, то они не заинтересованы в урегулировании в Афганистане. Наоборот, им выгодно, чтобы войнапродолжалась.

Горбачёв кивнул в знак согласия: верно. Однако на этот раз не стал прерывать выступавшего.

— Сейчас положение хуже, чем было год назад, — продолжал Громыко. — Одним словом, нам необходимо более активно искать политическое урегулирование. Наш народ вздохнет с облегчением, если мы сделаем шаг в этом направлении. Наша стратегическая цель — сделать Афганистан нейтральным и не допустить его перехода в лагерь противника. Но самая главная наша цель — закончить войну. Я согласен, что надо ограничить это периодом в один-два года.

В протоколе не было четко зафиксировано, как участники заседания отнеслись к этому заявлению. Следующим в соответствии со своим рангом выступил председатель КГБ Виктор Чебриков.

— По этому вопросу уже принималось много решений, — начал он. — Много было затрачено усилий, но, к сожалению, ситуация в Афганистане и в регионе остается сложной. Я согласен с предложением Михаила Сергеевича, что вопрос нужно довести до логического конца. Да, мы ставили вопрос о закрытии границ, и Андрей Андреевич (Громыко) частично прав, говоря о трудностях такой операции в силу географических и других условий. Но неспособность закрыть границу частично объясняется и тем, что не все необходимые меры были приняты. Сейчас противник меняет свою тактику. Он уходит в подполье. Нужно искать политическое решение проблемы. Военный подход за последние шесть лет не дал нам решения. Надо пригласить Наджиба в Москву для переговоров. Он тут никогда не был, и пришло время для откровенного разговора.

В этот момент в дискуссию вступил седовласый министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе, быстро набиравший вес в кругу внешнеполитических советников Горбачёва.

— Сейчас мы пожинаем плоды принятых в прошлом поспешных решений. В последнее время было много сделано для урегулирования в Афганистане и в регионе. Наджиб взял на себя роль руководителя. Ему нужна практическая помощь, иначе мы будем нести политические издержки. Вы, Михаил Сергеевич, правильно сказали — два года. Однако ни мы, ни наши афганские товарищи не решили проблему создания афганского правительства, которое действовало бы без поддержки наших войск. Есть спор о том, кто должен обеспечить закрытие границ — армия или госбезопасность. Я поддерживаю предложение Виктора Михайловича (Чебрикова) о важности встречи с Наджибом.

— Мы можем дать указание товарищу Крючкову, который сейчас находится в Кабуле, — заметил Горбачёв.

— И товарищ Крючков, и товарищ (Юлий) Воронцов (высокопоставленный представитель МИД) — хорошие люди, — сказал Шеварднадзе, — но их беседы с Наджибом не могут заменить встречу Наджиба с генеральным секретарем.

— Концепция урегулирования существует, — вмешался Горбачёв. — Мы это установили, но практические вопросы остаются нерешенными.

Обернувшись к заместителю министра обороны Сергею Ахромееву, он спросил:

— Сергей Фёдорович, может быть, вы их решите?

Ахромеев, похоже, почувствовал, что для него это будет непосильным бременем.

— Нет, — прямо сказал он, — их невозможно решить.

В разговор включился руководитель Международного отдела и секретарь ЦК Анатолий Добрынин, в прошлом советский посол в Вашингтоне в период администраций от Кеннеди до Рейгана.

— Я выступаю за прием Наджиба в Москве. Можно прямо сейчас направить товарищу Крючкову указание о встрече с Наджибом.

— Скоро уже будет семь лет как в Афганистане ведутся военные действия, — заметил Ахромеев. — В этой стране не осталось ни одного клочка земли, который не побывал бы в руках советских солдат. И все-таки большая часть территории контролируется повстанцами. Правительство Афганистана имеет в своем распоряжении существенную военную силу: 160 тысяч человек в армии, 115 тысяч в милиции Царандоя и 20 тысяч в органах госбезопасности. Не было ни одной военной проблемы, которая, возникнув, не решалась бы, а результатов все-таки нет. Все заключается в том, что за военными результатами не следуют политические действия. В центре власть есть, а в провинции ее нет. Мы контролируем Кабул и областные центры, но на оккупированной территории мы не можем установить власть. Мы проиграли битву за афганский народ — правительство поддерживает меньшинство населения. Наша армия воевала там пять лет и в состоянии поддерживать обстановку на нынешнем уровне. Но при таких условиях война будет продолжаться долго. Для закрытия границ используется 50 тысяч солдат, но они не в состоянии перекрыть все перевалы, через которые идут грузы. Как я уже сказал, мы можем держать ситуацию на нынешнем уровне, но мы должны искать решение и выход, как сказал Андрей Андреевич (Громыко), раз и навсегда. Надо обратиться к Пакистану.

— Почему вы не даете возможности действовать Наджибу? — спросил Горбачёв заместителя министра обороны.

Ветеран дипломатической службы Юлий Воронцов, который должен был превращать размышления Политбюро в позиции для переговоров с американцами и пакистанцами, вежливо вмешался.

— Если позволите, несколько слов в продолжение мысли товарища заместителя министра обороны. Афганистан — крестьянская страна, но крестьяне меньше всех получили от революции. Правительство контролирует только пять миллионов населения из 18. Мне это объясняют тем, что контролируемые контрреволюционерами районы лучше снабжаются необходимыми товарами за счет контрабанды из Пакистана. Многие члены руководства НДПА (Народно-демократическая партия Афганистана) безынициативны и привыкли ждать указаний от наших советников. Но товарищ Наджиб не таков. Он производит впечатление талантливого и решительного человека. Ему надо дать возможность принимать самостоятельные решения и не отвлекаться на второстепенные детали. И у него должна быть возможность самому создать свою команду.

Подождав, когда Воронцов закончит, Горбачёв снова заговорил.

— В октябре прошлого года на Политбюро мы определили путь решения афганского вопроса. Мы поставили цель ускорить вывод наших войск и одновременно обеспечить появление дружественного по отношению к нам афганского правительства. Предполагалось, что это может быть достигнуто за счет сочетания военных и политических мер. Но движения ни в том, ни в другом направлении нет. Усиления военных позиций афганского правительства не произошло. Национальная консолидация не достигнута главным образом из-за того, что товарищ Кармаль надеялся оставаться у власти в Кабуле с нашей поддержкой. Говорили также, что мы сковывали деятельность афганского правительства. В целом до настоящего времени предложенная концепция реализуется плохо. Проблема не в самой концепции, а в ее реализации. Мы должны действовать более активно и руководствоваться этими двумя вопросами. Прежде всего, в течение двух лет мы должны вывести свои войска из Афганистана. В 1987 году 50 процентов и в следующем году оставшиеся 50 процентов. Во-вторых, мы должны расширять социальную базу режима, принимая во внимание расстановку политических сил. В этой связи нам надо встретиться с товарищем Наджибом и, возможно, даже с другими членами Центрального комитета НДПА и Политбюро. Надо начать переговоры с Пакистаном. Самое главное — мы должны гарантировать, что американцы не войдут в Афганистан. Но я думаю, что американцы не пойдут на ввод своих военных сил в Афганистан.

Ахромеев согласился:

— Они не пойдут в Афганистан со своими вооруженными силами.

Добрынин присоединился к этому мнению:

— С американцами по этому вопросу можно договориться.

— Мы должны дать указания товарищу Крючкову встретиться с Наджибом и пригласить его в декабре в Советский Союз, — заключил Горбачёв. — Надо будет также передать товарищу Наджибу, что основные решения он должен принимать самостоятельно. Поручить товарищам, с учетом обсуждения на заседаниях Политбюро, координировать работу, принимать оперативные решения и выдвигать предложения по решению афганского вопроса и урегулированию в Афганистане.

Люди, правившие Советским Союзом, хором ответили: «Согласны».

Решение было принято.

Счастье стало изменять Кейси. Все началось в ноябре, когда Республиканская партия потеряла большинство в Сенате, а скандал «Иран-контрас» выплеснулся на первые полосы мировой прессы. В начале декабря у директора стали проявляться признаки того, что впоследствии будет диагностировано как опухоль мозга. Его охрана в конце концов была вынуждена поделиться своей обеспокоенностью с Бобом Гейтсом. Некоторые близкие к нему сотрудники стали отмечать нарушение его мышления, он наталкивался на предметы и даже падал. Тем не менее он продолжал придерживаться своего графика работы, сопряженного со все более бурными слушаниями в Конгрессе, который в начале декабря серьезно занялся проблемой «Иран-контрас».

Даже в Исламабаде, отстоявшем от Вашингтона на 11 часовых поясов, стало сказываться влияние расследования дела «Иран-контрас». Наша программа тайных операций в Афганистане давала многим конгрессменам и работникам их аппаратов, имевшим отношение к наблюдению за деятельностью ЦРУ, возможность соблюдать необходимый баланс в этой деликатной сфере. Некоторые ярые противники действий ЦРУ в Центральной Америке горячо поддерживали нашу программу в Афганистане. Для них она была четкой и понятной, в то время как в Центральной Америке было много неясного и непонятного. Поддержка наших действий в Афганистане укрепляла их репутацию антикоммунистов, давая им возможность твердо выступать против нашей помощи контрас.

Почувствовав «запах крови» в скандале «Иран-контрас», некоторые работники аппаратов конгрессменов стали искать связь между афганской программой и попытками Билла Кейси и Оливера Норта выйти за пределы мандата, данного ЦРУ Конгрессом, по Центральной Америке. Никаких доказательств на этот счет найдено не было, потому что никакой связи между этими программами не существовало. Это не остановило тех, кто пытался откопать признаки того, что мы заворачивали в Карачи суда, груженные боевым снаряжением, и направляли их в Никарагуа и Гондурас.

Этот интерес заставил меня искать новые пути организации работы с инспектировавшими нас представителями Конгресса, глубже посвящать их в детали проводимых операций, чем это требовалось законом или внутренними документами Управления. Я потихоньку стал возить некоторые делегации в тренировочные лагеря, на склады снаряжения, чтобы они могли своими глазами видеть, на что идут выделяемые ими деньги. Это себя оправдало, может быть, даже слишком. Вскоре почти каждый на Капитолийском холме стремился совершить возбуждающую мужские гормоны поездку в лагеря подготовки моджахедов. Это была непростая эквилибристика, но в конечном счете афганская программа принесла успех — главным образом потому, что она пользовалась единодушной поддержкой Конгресса. Американское финансирование этой программы было одобрено Конгрессом, и он в такой же мере, как и ЦРУ, считал это своей собственной программой. Сам я считал, что лучше, чтобы Конгресс мочился из нашей палатки наружу, чем делал это извне, но в нашу палатку. Это себя оправдало, и когда случались какие-то задержки, я мог обращаться к наблюдающим комитетам Конгресса как к партнерам, а не как к противникам.

Но в Вашингтоне дела Билла Кейси шли все хуже. Его состояние ухудшалось с каждым днем. Наконец тревога за его здоровье достигла такого накала, что старший врач Управления Арвел Трап добился разрешения осмотреть его 15 декабря в служебном кабинете. Во время осмотра у Кейси начались сильные судороги. Доктор Трап сделал ему инъекцию валиума для контроля судорог и прибег к другим специальным процедурам, предусмотренным на случай болезни директора на рабочем месте. Через несколько минут Кейси уже был в госпитале Джорджтаунского университета.

Адъютант генерала Ахтара попросил меня подождать у телефона, пока он соединит меня то своим шефом. Я сидел в номере в отеле «Перл Континенталь» в Лахоре за чашкой кофе с Мари-Катрин, когда раздался этот звонок, и инстинктивно почувствовал, что это не связано с хорошей новостью. Голос Ахтара подтвердил мои опасения.

— Милтон, надо сообщить г-ну Кейси, что индийцы предпринимают опасные провокационные действия, наращивая силы в приграничной зоне.

— Посмотрю, что можно сделать — ответил я, понимая, что до возвращения в Исламабад вряд ли смогу что-то предпринять.

— Господин Кейси должен немедленно узнать, что ситуация становится опасной, — повторил Ахтар, как он это делал всегда, когда дело касалось маневров Индии.

Мне трудно было что-то ему ответить. В Лахоре я был не у дел, не имел защищенной связи и абсолютно никакой информации относительно роста напряженности на индо-пакистанской границе, но накануне я узнал, что за два дня до этого что-то свалило Кейси прямо в Лэнгли и теперь он проходил обследование в вашингтонском госпитале. Похоже, информация о состоянии здоровья Кейси еще не достигла Пакистана. Чтобы еще больше не волновать и так возбужденного Ахтара, я решил ничего не говорить ему. Билл Кейси был для генерала чем-то вроде личного талисмана.

— Завтра утром я буду в Исламабаде, генерал, и, как только прибуду, сразу же свяжусь.

— Я пошлю машину за вами, — предложил он.

— Я позвоню сразу же, как вернусь, — повторил я.

— До завтра, — ответил Ахтар и повесил трубку.

На следующее утро Ахтар сразу же приступил к делу. По разложенным на его столе картам он показал мне диспозицию войск и изложил оценку Пакистаном военных маневров, проводимых генералом Сандаржи по ту сторону границы.

— Они используют это как предлог для подавления сикхских сепаратистов, — сказал Ахтар. — Индийцы, особенно генерал Сандаржи, всегда обвиняют нас в создании проблем сикхам. Однако всем известно, что именно Сандаржи сам создал все проблемы — именно он, как вы знаете, стоял за инцидентом в сикхском храме.

Я действительно знал, что два года назад генерал Сандаржи взял штурмом сикхскую святыню «Золотой храм» в Амристаре, что вызвало самое кровавое восстание сикхов за последнее десятилетие. И я знал, что индийцы, как и пакистанцы, во всех своих внутренних проблемах были склонны винить своих соседей.

Как бы прочитав мои мысли, Ахтар добавил:

— Индийцы затевают какую-то возню в Синдхе, мутят там воду. Уверен, они собираются предпринять там что-то опасное — вы должны передать это Кейси. Нам нужна его помощь. Нам нужно знать, намерены ли индийцы выдвигаться к границе.

— Я сообщу о вашей обеспокоенности, — осторожно заверил его я, видя всю глубину недоверия между индийцами и пакистанцами. Каждая из сторон была готова поверить чему угодно о другой стороне. Эмоциональный накал был на грани психоза, и мне еще не раз придется заниматься растущей напряженностью в отношениях между двумя странами. Конфликт между Индией и Пакистаном был как плохой развод, тем более острый и болезненный в силу их длительной совместной жизни.

Перед уходом я решил сказать Ахтару, что Кейси болен. Пока официальных сообщений о его состоянии не поступало, но я хотел, чтобы Ахтар узнал это от меня, а не из прессы или от своего атташе в Вашингтоне.

— Генерал, — сказал я, оглянувшись у двери. — Я только что услышал, что три дня назад Кейси заболел. Сейчас его обследуют в госпитале. Обязанности директора исполняет Боб Гейтс, и я передам вашу обеспокоенность ему Хорошо, что он только что побывал здесь с визитом. Это поможет ему разобраться в обстановке.

Ахтар насторожился.

— Вы уверены, что это просто обследование?

— Насколько мне известно, — ответил я.

Я видел, что Ахтар сомневался, что речь идет о простом обследовании. Пессимист в нем, похоже, брал верх, и он чувствовал, что теряет свой талисман.

— Пожалуйста, позвоните, если будут хоть какие-то новости.

— Обязательно, — заверил я, оставляя расстроенного генерала наедине с индийцами на границе и возможной перспективой потери своего человека в Вашингтоне.

В то же утро я информировал Лэнгли о росте напряженности в Пакистане, вызванном началом индийских маневров. Тогда я не знал, что в ближайшие недели этот процесс почти выйдет из-под контроля. Не было у меня и представления о том, насколько серьезно положение Билла Кейси, физическое и политическое.

Леонид Шебаршин с особым вниманием следил за драматическим развитием обстановки на индо-пакистанской границе. Он знал, что пакистанцы будут считать индийские маневры гигантским заговором и будут убеждены, что маневры начаты как раз для того, чтобы отвлечь их внимание, а также внимание их друзей в США от войны на западной границе возможной вспышкой на восточном фронте. Он также знал, что пакистанцы придут к выводу, что этот заговор был инициирован Москвой и что все будет развиваться по разработанному там генеральному плану.

Но генерал КГБ знал, что Южная Азия сама умела попадать в трясину, без какой-либо закулисной помощи Москвы, реальной или воображаемой. На самом деле индийцы начали маневры «Брастэкс» по собственной инициативе, и Москва никоим образом не подталкивала их к созданию этой отвлекающей внимание пакистанцев ситуации, которая могла бы ослабить давление на Афганистан. Неважно, что объективно это работало именно в том направлении. Это не было частью какого-то большого плана.

Тем не менее Шебаршин должен был внимательно следить за маневрами «Брастэкс». Это старое южноазиатское пугало — просчет и излишне острая реакция — всегда может проявить себя. Это может накалить обстановку, может быть, даже больше, чем кому-то хотелось бы.

Я сидел один в приемной Межведомственного разведывательного управления, ожидая прихода Ахтара, который пригласил меня для срочного обсуждения событий на границе. Он имел в виду «Брастэкс» и реакцию Пакистана. Генерал Сандаржи и Зия провели некоторую передислокацию войск, за этим последовали ответные действия сторон, в результате которых к середине января напряженность настолько возросла, что любой неосторожный шаг мог привести к войне.

19 января делийские газеты истерически объявили о «массированном сосредоточении пакистанских войск на границе», а на следующий день на пресс-конференции премьер-министр Ганди выразил «крайнюю обеспокоенность» по поводу наращивания пакистанской группировки. В ходе следующей недели пакистанская и индийская разведки активно подпитывали прессу своих стран подстрекательскими слухами относительно военных приготовлений противной стороны. Индийцы были убеждены, что Зия тайно вывел танковый корпус на исходные позиции для нанесения молниеносного удара в индийском Пенджабе с целью отделения Кашмира от остальной части Индии. Напряжение возрастало, пресса сообщала о минировании пакистанскими саперами мостов вокруг Лахора с целью воспрепятствования неминуемому индийскому вторжению. 23 января Индия объявила мобилизацию, и Пакистан ответил тем же. Все было готово к новой войне между двумя южноазиатскими соседями. В тот же вечер Зия поручил своему премьер-министру Мохаммаду Хан Джунеджо связаться с его коллегой в Дели и начать диалог с целью деэскалации. Потом, следуя совету своих помощников, Зия объявил, что собирается посетить матч по крикету в Дели. И напряженность спала так же быстро, как и возникла.

Ахтар вошел в приемную в сопровождении своего помощника полковника Риаза, следовавшего за ним в двух шагах. Он начал говорить уже на ходу.

— Президенту это удалось, — сияя, сказал Ахтар.

— Удалось? — я был слегка озадачен выражением самодовольства и торжества.

Ахтар нахмурился.

— Да, риск был велик, но у Зии стальные нервы. Он до самого последнего момента держал войска на передовых рубежах. И он позаботился, чтобы они знали о его действиях, позволив им перехватывать его переговоры. Это было замечательно.

— Да, конечно, замечательно, — сказал я, — но мне пока непонятно, почему дело чуть не дошло до войны. В чем была проблема?

Ахтар знаком приказал Риазу прекратить запись и выйти из комнаты.

— Раджив Ганди — этот плейбой и шут, — сказал Ахтар после ухода Риаза, — потерял контроль над начальником штаба своей армии. Президент еще в октябре давал знать Дели, что если учения «Брастэкс» примут провокационный характер, он ответит тем же. Но Сандаржи решил, что может игнорировать нашу озабоченность, а Ганди вообще не обращал на это внимания, пока две недели назад его собственная пресса не заговорила о войне. Тогда он решил наверстать упущенное.

— Да-а, — протянул я, — чуть не опоздал. Это что, была просто провокация, вышедшая из-под контроля, или был какой-то другой замысел?

— Это Сандаржи, — сказал Ахтар с таким видом, как если бы доверял мне какой-то большой секрет. — Он хотел войны. Он думал, что сможет спровоцировать президента Зию на первый шаг, заставить его первым совершить ошибку. Он думал, что может войти в Пакистан и разделаться со всем за одну неделю. Потом Зия подвинул немного свои силы, особенно танки в Бахавалпуре, и у Сандаржи сразу получилась иная картина. Как раз Пакистан мог справиться с ситуацией за одну неделю!

— Все накалилось так быстро и так же быстро остыло, что мы так и не поняли: насколько близковы подошли к грани войны?

Ахтар вытянул руку и пальцемизобразил спусковой крючок.

— Вот как близко, — сказал он, нажимая воображаемый курок. — Оставалось только, чтобы какой-нибудь младший офицер с нашей или с индийской стороны на границе — действительно какой-то младший офицер — потерял контроль над собой, нажал на спусковой крючок, и все бы началось. Зия знал это. И он знает менталитет индийцев. Он поставил их на место.

— Хорошенький способ двум потенциальным ядерным державам вести дела между собой, — заметил я.

От слова «ядерным» Ахтар ощетинился.

— Но Пакистан не является ядерной державой, и вам это известно лучше, чем кому-либо.

Тема беседы и атмосфера изменились. Самые серьезные трения между США и Пакистаном касались программы создания ядерного оружия, тайной гонки вооружений с его соседом, которая шла с того самого момента, как в 1974 году Индия произвела взрыв первого экспериментального ядерного устройства. Конгресс США принял целый ряд решений о применении санкций к Пакистану в связи с его программой создания ядерного оружия, но выполнение большинства этих решений зависело от президента США. До сих пор Рейгану удавалось убеждать Конгресс, что Пакистан еще не перешел порог распространения ядерного оружия. В этой связи любое упоминание ядерных программ Пакистана выводило начальника пакистанской разведки из равновесия. Я специально задал этот вопрос, чтобы проверить, не думал ли Ахтар, что Сандаржи затеял учения «Брастэкс» как прикрытие для нанесения упреждающего удара по ядерному комплексу Пакистана под Исламабадом. Ахтар на эту удочку не попался.

— Это радует, генерал, — сказал я, чувствуя, что Ахтар хочет закончить встречу, как он это всегда делал, резкой переменой темы разговора.

— Как себя чувствует г-н Кейси? — спросил он. — Президент беспокоится о нем.

Сведения об ухудшении состояния здоровья Кейси уже распространились, и мало кто в международном разведывательном сообществе ожидал, что он вернется в Лэнгли. В Вашингтоне и за рубежом строились догадки о том, кто станет его преемником.

— Боюсь, что ему плохо, но он следит за тем, что происходит в его любимых местах, в том числе в Исламабаде.

Ахтар смягчился.

— Пожалуйста, передайте ему, что мы очень ценим все, что он для нас сделал на протяжении этих лет. И, пожалуйста, передайте мою признательность г-ну Гейтсу за ту закулисную роль, которую он сыграл в разрядке возникшей у нас тут небольшой проблемы.

— Непременно сделаю это, и, пожалуйста, передайте президенту признательность г-на Гейтса за проявленное им хладнокровие в разрешении этого кризиса. Все ведь могло получиться совсем иначе.

Ахтар поднялся и проводил меня к Риазу, стоявшему прямо за дверью.

Похоже, Горбачёву удалось добиться консенсуса, отметил про себя Анатолий Черняев, просматривая протоколы нескольких заседаний Политбюро за последние несколько недель, когда обсуждался вопрос об Афганистане. Мухаммад Наджибулла в декабре приезжал в Москву и произвел тут хорошее впечатление. В Москве его посчитали серьезным человеком, который сможет провести нелегкую работу по подготовке к тому дню, когда он уже не будет опираться на поддержку Советской армии.

Решение об уходе из Афганистана было бесповоротным, хотя Кремль все еще не решался заявить миру, что его политика интервенции была с самого начала ошибочной. Однако такие настроения не мешали членам Политбюро откровенно высказываться в своем кругу о прошлых ошибках. На заседаниях, состоявшихся 21 и 23 февраля, Эдуард Шеварднадзе ясно дал понять, что решение о выводе войск было абсолютно правильным, и даже высказался о том, кто, на его взгляд, нес ответственность за поражение в Афганистане.

— Сейчас я не буду вдаваться в обсуждение вопроса о том, правильно ли мы сделали, когда вошли туда, — заявил министр иностранных дел, обращаясь как раз к тому, от чего вроде бы отказывался. — Но мы пошли туда, не имея никакого представления о психологии этого народа и реальной обстановке в стране. Это факт! И все, что мы делали и делаем в Афганистане, несовместимо с моралью нашей страны.

— Было несовместимо, что мы вошли? — с нажимом спросил Громыко.

— И это тоже, — ответил Шеварднадзе. — Отношение к нам гораздо более негативное, чем это кажется на первый взгляд. И за это мы платим миллиард рублей в год. Это огромная сумма, и за это надо отвечать. Давайте еще раз конкретно подсчитаем, сколько нужно Афганистану, чтобы существовать экономически. Николай Иванович (он повернулся к Николаю Рыжкову, «архитектору» горбачёвской программы экономической перестройки, который в 1985 году вошел в Политбюро и вскоре возглавил Совет министров) в настоящее время не располагает такими данными, но в США считают, что нам ежегодно нужно два миллиарда. А японцы думают, что три миллиарда. Я даже не говорю о стоимости жизни наших людей.

— Сейчас мы не будем говорить о том, как возникла эта революция, — вмешался Горбачёв, — как мы на это реагировали и как колебались, вводить войска или нет.

— Да-да, — поддержал его Громыко, кивая головой.

— Сейчас мы должны заниматься настоящим и определить, какие нужно предпринять шаги.

— Доклад Эдуарда Амвросиевича (Шеварднадзе) дает реалистическую картину, — включился Рыжков. — Прежняя информация была необъективной. Обстановка снова требует от нас серьезно заняться этой проблемой.

Он заговорил о том, как трудно добиться прогресса в стране сплошной неграмотности и материальной нищеты.

— Лучше платить деньгами и керосином, чем человеческими жизнями, — сказал он. — Наш народ не понимает, что мы там делаем или почему мы там находимся уже семь лет. Легко уйти, но мы просто не можем бросить все на произвол судьбы. Многие страны отвернутся от нас. Мы должны оставить нейтральный и дружественный Афганистан. Какие шаги надо предпринять? Почему бы не сделать армию наемной? Что нужно для предотвращения дезертирства? Хорошие деньги. Лучше дать им оружие и боеприпасы, и пусть они сами воюют за то, что дотают нужным. Тем временем мы параллельно можем заняться политическим урегулированием. Нам нужно использовать для этого все контакты с Пакистаном и Соединенными Штатами.

— Мы не можем принести им свободу военным путем, — сказал Егор Лигачёв — правая рука Горбачёва. — Здесь мы потерпели поражение. И то, что сказал Эдуард Амвросиевич, является первым объективным анализом, который нам представлен. Связывая все надежды с военным решением, мы не подумали о последствиях. Думаю, что политика национального примирения является правильной. Если народ спросить, что он предпочитает: гибель наших солдат или ограничение нашего участия различными формами помощи, — думаю, что все до последнего выскажутся за второй путь. И нам надо работать с Пакистаном, с Индией, с Китаем и с Америкой. Но уйти так, как американцы ушли из Вьетнама? Нет, они скажут, что мы до этого еще не дошли.

Маршал Соколов добавил свою трезвую оценку.

— Военное положение в последнее время ухудшилось, — сказал он. — Наши гарнизоны стали обстреливаться в два раза чаще. Они ведут борьбу главным образом в деревнях, рассчитывая на наши ответные удары по населенным пунктам. Такую войну нельзя выиграть военными средствами.

— Таким образом, мы подтверждаем свою твердую политику, — подытожил Горбачёв. — И начав ее, мы не отступим. Будем действовать по всем направлениям. Проанализируйте, где и как наша помощь может быть использована наилучшим образом, запустите механизмы внешней политики через Кордобеса и Пакистан, попытайтесь договориться с китайцами и, конечно, с американцами. Когда мы входили в Афганистан, мы были идеологически зашорены, считали, что сможем сделать сразу три прыжка вперед — от феодализма к социализму. Теперь мы можем смотреть на ситуацию трезво и проводить реалистическую политику. Мы согласились со всем в Польше — церковь, индивидуальные крестьянские хозяйства, идеология и политический плюрализм. Реальность есть реальность. Товарищи, давайте скажем правду. Лучше платить деньгами, чем жизнями наших людей.

Заручившись практически полной поддержкой Политбюро, Горбачёв в последующие дни и недели продолжал пропагандировать свой курс на выход из Афганистана. Месяц спустя, на заседании Политбюро 23 февраля, Горбачёв укрепил свои позиции, заявив:

— Вот мы теперь там, и самая большая головная боль — как оттуда уйти. Мы можем уйти быстро, ни о чем не думая и возлагая вину за все на прежнее руководство. Но мы не можем этого сделать. Индия будет обеспокоена, и в Африке будут нервничать. Там будут смотреть на это как на удар по авторитету Советского Союза и национально-освободительному движению. Они нам скажут: если мы уйдем из Афганистана, империализм пойдет в наступление. Но важны также и внутриполитические соображения. В Афганистане побывал один миллион наших солдат. Оказывается, все напрасно. Они скажут: вы забыли о потерях и авторитете страны. Остается горький осадок — за что люди умирали? Нельзя исключать Америку из этого соглашения вплоть до заключения с ними сделки. И надо ткнуть в это носом Пакистан — пусть знают: Советский Союз никуда не уходит. Может быть, можно пригласить Зию уль-Хака для встречи со мной в Ташкенте, даже как-то «заплатить» ему. Нам нужно проявлять гибкость и изобретательность, иначе режим Наджиба рухнет. Продолжайте переговоры, не давайте им прерываться. И, возможно, нам придется пойти на уступки в вопросе сроков ухода. Есть ли какие-то сомнения в том, что я сейчас сказал?

Люди, правившие Советским Союзом, в унисон ответили: «Нет».

— Тогда давайте действовать соответственно.

Билл Кейси умер за месяц до того как на горных перевалах начали таять снега, но он успел увидеть первые признаки перелома в Афганистане, в наступлении которого был уверен. Переговоры с Советами в Женеве становились все более интенсивными, и это укрепляло уверенность в том, что они в конце концов поняли: победы им не видать. Но в Вашингтоне мало кто считал, что они в любой момент могут просто собраться и уйти. И война продолжалась.

После встречи с директором в июле 1986 года я его больше не видел, но даже когда вдруг счастье ему изменило, он не забыл, что я выполнял его приказ. Незадолго до своего приступа в декабре он присвоил мне почетный офицерский ранг. Такой чести удостаивались в конце каждого года один или два ответственных работника в каждом из отделов. К сожалению, мне так и не представилась возможность поблагодарить его.

Кейси сам выбрал Боба Гейтса в качестве своего преемника, но в процессе утверждения этой кандидатуры Конгрессом возникли осложнения. Против Гейтса были выдвинуты серьезные обвинения по целому ряду нарушений: от подтасовки разведывательных оценок по Советскому Союзу до сознательного уклонения от работы с информацией, связанной с делом «Иран-контрас». Гейтс снял свою кандидатуру. Только в мае на этот пост был предложен директор ФБР Уильям Вебстер. Он легко прошел утверждение Конгресса, который все еще сожалел, что упустил шанс как следует «прижать» Билла Кейси.

Свой второй сезон боевых действии я, к счастью, начал вдали от вашингтонских политических баталий, что позволяло мне полностью сконцентрироваться на войне. Я был убежден — для того чтобы сохранить динамику процесса, нам нужно подкрепить фантастический успех «Стингеров» какими-то мощными новыми успехами. Для достижения этой цели нам были просто необходимы такие же чудодейственные средства, которые бы позволяли, во-первых, поддерживать дух афганского Сопротивления и, во-вторых, не давать покоя Москве. Если силы афганского Сопротивления будут нарастать, это будет только усиливать позиции советского лидера, добивающегося ухода Советского Союза из Афганистана. В Вашингтоне никто не предлагал ослабить нажим, чтобы как-то ускорить процесс ухода Советов. Таким образом, 1987 год был отмечен усилением давления повеем направлениям.

Джек Дэвин уехал резидентом в Рим и на посту руководителя Опергруппы по Афганистану его сменил опытный ближневосточник Джек Андерсон. Это был высокий 45-летний мужчина атлетического телосложения. Ему довелось служить в бурлящем Ливане, где в начале своей карьеры он изучал арабский язык. Потом была служба в глуши Йемена и ряде стран Магриба, где он постигал переменчивые реалии исламского мира. Но только в Вашингтоне он по-настоящему отточил свое политическое мастерство. Это был абсолютно подходящий кандидат на роль руководителя Опергруппы по Афганистану, и, к моему удовлетворению, передача дел Андерсону от Джека Дэвина прошла без сучка без задоринки.

К весне 1987 года угроза с воздуха ослабла благодаря тому, что советские и афганские летчики стали летать выше потолка действия «Стингеров». На повестке дня оказались советские бронетанковые силы. На протяжении всех этих лет мы неоднократно просили дать повстанцам какое-то эффективное средство борьбы с советскими танками и бронетранспортерами, но безрезультатно. Проблема заключалась в дистанции. Противотанковый арсенал повстанцев — гранатомет РПГ-7, 72- и 82-миллиметровые безоткатные орудия были действенны только в радиусе до 300 ярдов. Обычно это означало, что моджахед мог сделать выстрел по танку или БТРу, но чаще всего после выстрела сам погибал.

Для изменения ситуации Андерсон решил — по возможности — каждый месяц поставлять в Афганистан какое-то новое оружие. Он сосредоточился на противотанковых средствах, которые будут вызывать такой же восторг афганских повстанцев, как и «Стингеры», и наводить такой же ужас на противника. Результаты были просто фантастическими. В течение двух месяцев ко мне поступили два новых вида противотанкового оружия, которые делали с броней танков то же, что «Стингеры» с авиацией.

Сначала тайные заготовители вооружения Андерсона достали французскую противотанковую ракету «Милан». Она направлялась к цели оператором, который с помощью электрических импульсов, посылаемых по тонкой медной проволоке, корректировал ее траекторию. Радиус поражения этой ракеты был около трех тысяч ярдов, что примерно раз в десять превышало то, что до сих пор имелось на вооружении повстанцев. И скоро с полей сражений стали поступать сообщения о замечательных успехах моджахедов, а также подчас анекдотические истории о панической реакции советских и особенно афганских танкистов при обнаружении на поле боя тонкой медной проволоки. В одном особенно ожесточенном бою на равнине в окрестностях Джелалабада у входа в долину Кунар один повстанец сбил ракетой «Милан» вертолет Ми-24Д, что добавило новые строфы в афганские военные баллады. Восточный Афганистан — место наиболее активного применения ракет «Милан» — был идеален для организации засад, и вскоре там стало заметно меньше танков.

Другая «волшебная пуля» пришла к нам прямо из арсеналов Варшавского договора. Люди Андерсона сумели достать партию безоткатных 73-миллиметровых орудий советского производства СПГ-9. Это оружие имело радиус поражения около 900 ярдов, что примерно в три раза превышало возможности прежних безоткатных средств, имевшихся на вооружении повстанцев. Начав тренировки с этим оружием, моджахеды не скрывали своего восторга по поводу того, что теперь они смогут поражать цели, находящиеся на удалении в три-четыре раза больше, чем это было возможно в предыдущие годы. Я даже сам пару раз стрелял из этого оружия в тренировочном лагере по нарисованному мелом на скале танку. Один раз я попал прямо «в яблочко», а другой — рядом, но оба выстрела вызвали восторженные возгласы «Аллах Акбар!» собравшихся вокруг меня моджахедов, которые в течение всего боевого сезона не ослабляли своего нажима, действуя из засад. А в ходе крупной наступательной операции, проводившейся Советами и их афганскими союзниками, эти системы оказались критически важными.

Но появление каждой «волшебной пули» ставило проблему распределения оружия среди групп Сопротивления. Те, кому удавалось получить это оружие, выигрывали, а те, кому его не доставалось, начинали жаловаться. Новые противотанковые средства поставлялись полевым командирам в Восточном Афганистане, где боевые действия велись более активно и где эти системы могли принести наибольшую пользу. Было совершенно ясно, что они будут более полезными в Пактии и Нангархаре, где Советы вели крупномасштабные наступательные операции, чем в Панджшерском ущелье, где наступило затишье. Было похоже, что Ахмад Шаху Масуду удалось добиться неофициальной договоренности с командованием 40-й армии о прекращении огня. И теперь большую часть своего времени он посвящал укреплению своих политических позиций на севере Афганистана.

По мере того как участники переговоров в Женеве приближались к урегулированию, афганские повстанческие группировки стали маневрировать с целью приобретения каких-то позиций в постсоветский период. В этом Ахмад Шах Масуд был далеко впереди основных лидеров Сопротивления и создал Верховный совет Севера — неформальное объединение северных полевых командиров, которое со временем станет известно как Северный альянс. Но заклятый враг Масуда Гульбеддин Хекматияр не намного отставал от него, готовясь к конфронтации, как только будут выведены советские войска, что — он был уверен в этом — произойдет довольно скоро. Война действительно близилась к концу, и я все больше втягивался во фракционную борьбу командиров и различных партийных лидеров, искавших своей собственной выгоды.

До тех пор пока боевые действия шли успешно, а конца войны еще не было видно, можно было легко терпеть критику Конгресса по поводу того, что ЦРУ якобы отдавало предпочтение фундаменталистским афганским группировкам в ущерб умеренным течениям. Но по мере того как стала поступать информация о взятом Советами курсе на выход из Афганистана, неприязнь Вашингтона в отношении фундаменталистов стала углубляться, и в этой обстановке, вполне естественно, внимание сосредоточилось на фаворите пакистанского Межведомственного разведывательного управления Гульбеддине Хекматияре и его движении «Хезб-э Ислами».

Я знал, что по крайней мере некоторые из рассказов о его диких и иррациональных жестокостях были результатом «черной пропаганды», которую распространяло специальное дезинформационное подразделение КГБ в Кабуле. Другие сведения были результатом операций индийской разведки или умеренных афганских лидеров, проводивших лоббистскую работу на Капитолийском холме. Чтобы как-то реагировать на все возрастающий поток запросов Конгресса в отношении Хекматияра и якобы имевшем место фаворитизме в отношении него, мне надо было составить более четкое представление о нем, выйти за рамки сеансов «групповой терапии», на которых мне приходилось наблюдать его. Я сказал Ахтару, что хотел бы встретиться с Хекматияром, настойчиво подчеркнув, что встреча должна проходить с глазу на глаз.

Через пару дней полковник Бача организовал мне встречу с Хекматияром в одном из кабинетов штаб-квартиры Международного разведывательного управления (МРУ), в котором не было никакой мебели, кроме трех стульев и низкого столика. Вслед за Бачей в кабинет вошел стюард, неся чайник, три чашки и вазу с печеньем. Полковник уже был готов сесть за стол, когда я, положив ему руку на плечо, сказал, что, как заверил меня генерал Ахтар, эта встреча будет проходить с глазу на глаз. Услуги Бачи не потребуются, поскольку инженер свободно говорит по-английски. Полковник сказал что-то Хекматияру на пушту, что, как я понял, означало, что он будет за дверью и в любой момент сможет прийти на помощь, и нехотя вышел из комнаты.

Гульбеддин Хекматияр происходил из пуштунской семьи Гилзай — кочевого племени Харотай, которое мигрировало из района Газни в Пуштунистане на востоке Афганистана в Кундуз в северной части страны. В течение двух лет он обучался в кабульской военной средней школе, но не окончил ее. Потом поступил в Инженерный колледж Кабульского университета, но и тут не закончил учебу. Нашел свое призвание как политический активист и ревностный приверженец ислама. В университетском городке он стал активным участником исламского молодежного движения. Был яростным противником коммунистов, которые в тот период расширяли свое влияние в афганской политике. За убийство своего противника из числа маоистски настроенных коммунистов он был осужден на два года тюремного заключения. Именно в этот период в университете у него произошли первые столкновения с другим студенческим активистом, таджиком из Панджшерского ущелья Ахмад Шахом Масудом. В последующие три десятилетия они будут бороться между собой за центральное место на афганской политической арене.

После освобождения в начале 70-х годов из тюрьмы Хекматияр бежал в Пешавар, где вместе с другими афганскими исламистами и при поддержке пакистанских властей стал одним из фундаменталистских лидеров, противостоявших Республике Афганистан. В 1975 году, когда инспирированное исламистами восстание против афганского правящего режима потерпело поражение, он основал собственное радикальное движение «Хезб-э Ислами», или «Исламская партия».

Гульбеддин достал свои агатовые четки и стал перебирать их одну за другой. Всем своим видом давал понять, что пришел сюда против своей воли, и не спешил начать разговор.

— Благодарю Вас, инженер, что вы нашли возможность встретиться со мной нынешним утром, — начал я, желая скорее перейти к делу. — Я знаю, как много у вас дел.

Легкий кивок головой, но никакого ответа.

Я перешел прямо к делу.

— Инженер Гульбеддин, вы знаете, что мы помогаем вашим людям, но вы как-то намеренно стараетесь раздражать американцев. Может быть, я что-то не понимаю?

Я знал, что Хекматияр не был инженером, но лидеры Сопротивления могли быть или церковниками, или инженерами. Если к полевому командиру или лидеру партийной группировки нельзя было обращаться, используя духовное звание «мулла» или «маулви», то лучше было называть его «инженером». Таким образом, Гульбеддин становился инженером.

— Я не могу отвечать за раздражительность американцев, — сказал он резко. — Это ваша проблема.

Этот парень действительно нас не любит, подумал я.

— Это началось два года назад, когда вы отказались встретиться с нашим президентом Рейганом, и продолжается до сих пор. Мне безразлично, что вы домаете о Соединенных Штатах, но это затрудняет мне оказание помощи вашим командирам в Афганистане.

— Это как? — Гульбеддин уловил в моих словах угрозу (Может, я собираюсь сказать ему, что его командиры будут отрезаны от каналов поступления помощи?)

— Из-за вашей репутации жестокого фундаменталиста, — намеренно используя эти термины, чтобы спровоцировать его, — который ненавидит США так же, как и СССР, и это известно в Вашингтоне. Эти сведения распространяются в Вашингтоне вашими братьями по джихаду, которые жалуются, что вы получаете от ваших пакистанских братьев больше, чем заслуживаете. Эти жалобы поступают ко мне. Некоторые у нас в правительстве считают, что вам вообще ничего не надо давать. Это беспокоит меня. И это может создать проблемы вашим командирам.

— Что означает «жестокий фундаментализм»? — спросил Гульбеддин, щелкая четками.

— Вам, так же как и мне, прекрасно известны истории о том, как вы плескали кислотой в лицо девушкам в Кабульском университете, отказывавшимся носить чадру…

— Выдумки. Этого никогда не было.

— Что вы лично убивали своих коллег по партии за проявление нелояльности. Что вы казните пленных, которых захватывают ваши командиры, особенно из народностей хазара и хугиани.

— Это тоже выдумки. Ерунда. Моя партия подчиняется дисциплине, но…

— Это выдумка или это ерунда, инженер Гульбеддин? Тут есть разница.

На это он ничего не ответил.

— Это важно для меня потому, что это важно для моего правительства, — продолжал я. — Если бы это были выдумки или ерунда, я бы не тратил на это ваше и свое время.

— Я веду борьбу с жестоким врагом и я отвечаю ему такой же жестокостью. Но эти истории — ложь, и это не имеет никакого значения. Неважно, что ваше правительство думает обо мне. Я не нуждаюсь в вашей поддержке или поддержке вашего Конгресса. Я могу захватить у противника достаточно оружия, чтоб вести джихад.

— «Стингеры»? Вы можете захватить там «Стингеры», инженер? Было хорошо известно, что командир отряда, сбившего в сентябре прошлого года первые Ми-24Д в Джелалабаде с помощью «Стингеров», принадлежал кгруппировке Хекматияра.

— Право вооруженной борьбы принадлежит народу Афганистана.

Этот парень — крепкий орешек, подумал я. Он не делает различий между фактами и фантазией.

— Инженер Гульбеддин, тогда какие важные для вас вопросы вы хотели бы обсудить?

— Давайте поговорим о том, почему вы хотите убить меня? Я знаю ваши планы.

— Я планирую убить вас?

— Да, может быть, именно вы. Может быть, сейчас. Вы вооружены. Я вижу это. — Взгляд Хекматияра был направлен мне под левую руку, где, как он, видимо, предполагал, я держал оружие, выступавшее под пиджаком. Я приоткрыл полу пиджака, чтобы он мог видеть — там не было никакого оружия, только бумажник.

Гульбеддин слегка улыбнулся.

— Они говорят, что вы всегда вооружены.

— Это полковник говорит?

Гульбеддин улыбнулся, но ничего не ответил. На самом деле я действительно был вооружен, но пистолет Макарова был у меня на поясе за спиной, где он не мог его видеть.

— Но зачем мне убивать вас? — спросил я, и на миг мне показалось, что Хекматияр высказал неплохую мысль. Позже я не раз думал, как пошла бы дальше игра, если бы я прямо там завалил его.

— Потому что Соединенные Штаты поняли, что мы победили Советский Союз, такую же сверхдержаву, как США. До тех пор, пока я жив, США не могут чувствовать себя в безопасности. Вот почему вы считаете, что меня надо убить.

— Думаю, что инженер льстит себе, — заметил я.

Гульбеддин пошевелил свои четки и снова улыбнулся, но в его темных глазах ничего не отразилось.

— Да, возможно, я льщу себе.

Встреча закончилась так же напряженно, как началась. Я ничего не добился, кроме того, что провел некоторое время наедине с человеком, который будет для меня проблемой до самого конца моего пребывания в Пакистане. Я еще дважды буду с ним встречаться, работники моего аппарата будут встречаться с его ближайшими заместителями. Но из всех лидеров «Пешаварской семерки» я только Хекматияра мог считать врагом, причем очень опасным. И, как это ни странно, мне никогда не удалось опровергнуть утверждение, что ЦРУ сделало ставку на этого радикального параноика, что мы предоставляли этому человеку, прямо оскорбившему президента Соединенных Штатов, больше помощи, чем это требовалось для борьбы с Советами. Позже Гульбеддин будет утверждать, что во время одной из наших встреч я пытался купить его за несколько миллионов долларов, которые он, конечно, отверг.

Программа тайных операций в Афганистане была санкционирована и финансировалась Конгрессом на таких условиях, которые обеспечивали значительно более строгий контроль законодательной власти, чем это имело место в других сферах деятельности ЦРУ, за исключением тайных операций в Центральной Америке. В целом интерес Конгресса к операциям в Афганистане играл положительную роль. Мы в ЦРУ считали, что Конгрессу даже слишком нравилось то, что мы делали в Афганистане. Некоторые члены Конгресса, казалось, были в большей степени заинтересованы в изгнании Советов из Афганистана, чем многие представители исполнительной власти, непосредственно занятые ведением войны. Одним из них был конгрессмен Чарли Уилсон, разухабистый демократ из техасской глубинки представлявший район, утонувший в сосновых лесах к северо-востоку от Хьюстона.

Чарли Уилсон окончил Военно-морскую академию в 1956 году и был избран в законодательное собрание штата Техас еще в период его службы в ВМС США. Начав свою службу на эсминце, Уилсон в конечном счете оказался в Разведывательном управлении Пентагона. В 1972 году был избран в Конгресс США и в 1973-м переехал в Вашингтон. К 1979 году, когда Советы вторглись в Афганистан, он уже был достаточно авторитетным членом политического аппарата демократов. Его броская внешность и хорошо известное увлечение женским полом несколько затеняли его основные черты, а именно стойкую приверженность делу, которому он служил. Ростом под два метра и необычайно худощавый, он принадлежал к числу тех, о ком говорят, что идет, в то время как он сидит. Страшно любил рассказывать о своих любовных похождениях, особенно если героиня его романа могла это слышать. Снова и снова рассказывал историю о том, как Билл Кейси якобы с изумлением отмечал, что все девушки, работающие в вашингтонском аппарате Чарли, необычайно красивы. Ответ Чарли, о котором он, правда, потом немного пожалел, звучал так: «Билл, их можно научить печатать, но нельзя научить их, как отрастить сиськи». Это и другие подобные высказывания сделали Чарли излюбленной мишенью вашингтонских феминисток, но это добавляло популярности человеку, который видел свою главную задачу в том, чтобы терзать Советы до тех пор, пока они не развернутся и не оставят Афганистан.

Чарли первый раз побывал в Афганистане в 1982 году и в ходе этого визита завязал с президентом Зией личную дружбу, продолжавшуюся вплоть до смерти президента шесть лет спустя. За первым визитом последовало много других, включая несколько вылазок через границу в Афганистан. Но именно в Вашингтоне Чарли Уилсон оказал наибольшее влияние на деятельность ЦРУ в Афганистане. К началу 80-х годов техасский конгрессмен входил в состав подкомитета по обороне Комитета по ассигнованиям Палаты представителей Конгресса США. Этот пост позволял ему контролировать выделение средств на афганскую программу ЦРУ. Чарли Уилсон как никто в любой из палат Конгресса сумел превратить законодательный орган в локомотив афганской программы ЦРУ. Он довольно быстро понял, что если ему удастся стать членом Постоянного избранного комитета Палаты представителей по вопросам разведки (ПИКПР), то это положение в сочетании с его работой в Комитете по ассигнованиям сделает его, по существу, главной фигурой в той части афганских программ США, которые были связаны с Конгрессом.

Однако у спикера Палаты представителей Джима Райта с этим назначением возникли проблемы. Входившие в состав Комитета демократы были настроены против неординарного техасца, который голосовал за продолжение помощи никарагуанским контрас. Это голосование вызвало раздражение тех, кого Чарли называл «либералами» в своей партии, особенно самого Джима Райта, твердо выступавшего за прекращение помощи контрас. Однако за кулисами в пользу Уилсона лоббировал Дик Чейни, и после того как Уилсон заверил Райта, что сконцентрируется на Афганистане, и, как сам позже выразился, пообещал «не выё…ться в Центральной Америке», он был избран в состав ПИКПР. С того момента он приобрел идеальные возможности для удовлетворения своей главной политической страсти — изгнания Советов из Афганистана и причинения им при этом максимальных неудобств.

Человек слова, Чарли никогда больше не касался деликатного вопроса Центральной Америки, даже когда Билл Кейси отчаянно нуждался в поддержке именно такого конгрессмена. После того как у Джима Райта возникли проблемы с комитетом Палаты представителей по этике и пост спикера занял Том Фоли, Уилсон продолжал заниматься Афганистаном, а Центральную Америку оставлял другим.

Мои первые контакты с Уилсоном состоялись в 1986 году незадолго до моего отъезда в Исламабад. Поскольку мы оба были из Техаса, то легко поняли друг друга и быстро нашли общий язык. Я очень высоко ценил то, что он делал для нас: каждый раз, когда нам срочно требовалось, скажем, 20 миллионов долларов для создания какой-то новой системы для афганского Сопротивления, Чарли находил 40 миллионов. После моего приезда в Пакистан Чарли был одним из первых, кто приехал туда в составе делегации Конгресса. Потом таких визитеров было много, но Чарли всегда бы самым требовательным. Был такой термин — «кодел», означавший «делегация Конгресса», который обычно приводил в ужас зарубежные американские представительства. Но «кодел», в состав которой входил Уилсон, обычно оставлял смешанное впечатление: удовольствия, сумятицы и обычной доли страха.

Наряду с обуревавшим Чарли желанием добиться изгнания Советов из Афганистана, у него были и другие страсти. В те дни его постоянной спутницей была Анелис Ильшенко, необычайно красивая женщина из украинской общины Кливленда, которая приехала в Вашингтон для работы в аппарате конгрессмена от штата Огайо. В середине 70-х годов Анелис удалось завоевать титул «Мисс Америка» для участия в мировом конкурсе красоты. Эта корона стала для нее пропуском в окружение колоритного конгрессмена от штата Техас. Другой вопрос, как она смотрелась на исламистском фоне Северо-Западной пограничной провинции, где была частым гостем вместе с Уилсоном. Анелис часто появлялась в Хайберском управлении в кожаных брюках. Я часто задавался вопросом, за кого ее принимали суровые афридии[54]: за женщину, за юношу или это вообще не имело для них значения? Во всяком случае надо признать, что Анелис производила впечатление в этой пограничной провинции.

Помощник Ахтара позвонил мне в офис с кратким сообщением: «Машина выслана. Генералу срочно надо с вами повидаться».

Меня провели мимо постов военной охраны у входа в МРУ прямо в приемную Ахтара. Обычный период пятиминутного ожидания, отвечавший представлениям генерала о протоколе, на этот раз был меньше одной минуты. Ахтар вошел в комнату один, сел и сразу же приступил к делу. Он не обращал внимания на стюарда, который расставлял на столе чай и печенье. Я приготовился выслушать очередную тираду генерала, перебирая в голове возможные темы его жалоб.

— Это Чарли, — сказал Ахтар. — Он очень недоволен.

Откинувшись на спинку кресла и с облегчением чувствуя, что проблема касается «только» деятельности техасского конгрессмена, я мысленно «прокрутил» назад то, что он делал за последние несколько месяцев. Сделал пару коротких вылазок в Афганистан еще до того, как я стал руководителем этой программы, и я знал, что еще несколько недель назад он планировал совершить новую грандиозную поездку. Но когда достиг «нулевой линии» около Мирам-Шах, пакистанские пограничники, действовавшие по приказу его друга генерала Ахтара, остановили его, однако тогда он постарался скрыть свое разочарование.

— Чарли недоволен, — снова повторил генерал, ожидая каких-то комментариев от меня.

— Да, мне кажется, это так. Он говорил мне, что его остановили у «нулевой линии». Зачем это было делать? Ведь он уже не первый раз ходил туда.

— Я остановил его потому, что это было опасно. В Северо-Западной пограничной провинции все знали, что он идет туда. Что я буду делать, если кто-то убьет его?

— Я понимаю вас, — заметил я. — Но я думал, что вы пригласили меня потому, что живой Чарли Уилсон доставляет вам больше хлопот, чем мог бы доставить новопреставленный мученик.

Ахтар слегка улыбнулся, видя, что я понимаю его проблему.

— Вот именно, — сказал он. — Об этом уже известно даже президенту. Что нам теперь делать?

Упоминание президента внесло некоторый новый поворот в эту ситуацию. Я мог себе представить, как Ахтар и Зия могли обсуждать разочарование Чарли.

— А почему бы не организовать Чарли и его друзьям эту поездку?

— Организовать? — задумался Ахтар.

— Да, обеспечить, чтобы все шло по заранее согласованному сценарию и все возвратились победителями, в первую очередь Чарли.

— Вы получите на это одобрение своей штаб-квартиры? — спросил Ахтар.

— Исключено. Это ваш спектакль. А я постараюсь помочь, оставаясь в тени.

— Вы не сообщите Вашингтону, — Ахтар не мог поверить в такое, по его представлениям, чудовищное нарушение мною дисциплины.

— Не думаю, что кто-то в штаб-квартире захочет заранее знать, что Чарли Уилсон отправляется на войну.

Ахтар пожал печами.

— Мне кажется, он хочет пострелять из «Стингера».

Боже мой, подумал я. Теперь мы переходим от второсортных сценариев к первоклассному фильму Сесиля де Милля[55].

— Может быть, как раз во время поездки Чарли в этом районе будут действовать какие-то самолеты Советов или ДРА. Все эти разговоры на границе о его поездке в Пактию наверняка дошли до русских. Может быть, они даже сбросят ему в подарок какой-то боеприпас.

Ахтар скорчил гримасу.

— Именно поэтому я остановил его впрошлый раз.

— Но в том районе должны быть какие-то реальные боевые группы со «Стингерами». Не просто Чарли со своим «Стингером», — я пропустил мимо ушей последнюю ремарку Ахтара.

— И вы считаете, что в штаб-квартире никто не захочет знать об этом?

— Генерал, — сказал я, — никто в Лэнгли не захочет ни в каком варианте иметь с этим дело. Никто не возьмет на себя ответственность приказать мне не допустить поездку или, наоборот, поддержать ее. И я не стану грузить их нашей маленькой проблемой.

Ахтар отрешенно покачал головой.

— Я поручу своим людям заняться этим и буду держать вас в курсе, — сказал он и резко переменил тему. — Милтон, надо что-то делать с пилотом МиГ-21.

— Что-то делать? — спросил я, озадаченный неожиданным поворотом.

— Он плохо приспосабливается, — загадочно сказал Ахтар.

Пилот самолета МиГ-21, о котором говорил генерал, был молодым афганцем, несколько месяцев назад бежавшим на своем самолете в Пакистан, чтобы получить убежище и денежный приз, обещанные всем афганским летчикам, которые сбегут на своем самолете. ЦРУ имело постоянный заказ на все советские боевые машины, и два года назад мой предшественник Фил Пикни удачно получил штурмовой вертолет Ми-25 в рабочем состоянии. Советский истребитель был неплохим пополнением парка советских военных самолетов в ВВС США.

— Что вы имеете в виду, говоря, что он плохо приспосабливается?

Ахтар нервно заерзал на месте.

— Он думал, что здесь все будет по-другому. Он был сыт по горло ограничениями в Афганистане и думал, что тут ему удастся немного попраздновать.

— Попраздновать?

— Ну, вы знаете эту молодежь. Они хотят мочиться. — Ахтар смущенно поежился.

— Мочиться? — переспросил я, наслаждаясь неловкостью генерала.

— Да. Может быть, ваши ребята смогут отвезти его куда-нибудь в Бангкок или еще куда-то, тут у нас в Исламабаде это трудно сделать.

Ахтар закатил глаза к потолку, как будто он доверял мне большой личный секрет.

— Понимаю, генерал. Вы хотите, чтобы мы отвезли пилота куда-то, где он мог бы пое…ться?

Включился свет!

— Да, пое…ться. Именно это ему нужно, — подтвердил Ахтар.

И вот я вышел из штаб-квартиры МРУ с двойной проблемой. С одной стороны, у меня был техасский конгрессмен, у которого никогда не было проблем с женщинами и которому теперь хотелось повоевать. С другой — афганский пилот, которому осточертела война и который рвался в Бангкоккженскому телу.

В конце концов нам удалось удовлетворить обоих.

Через несколько недель Чарли Уилсон снова приехал в Пакистан. На этот раз ему без труда удалось пересечь «нулевую линию». Его сопровождал «Гуччи-командир» Рахим Вардак и несколько очень опытных бойцов из провинциальной милиции Джелалуддина Хакани. Эта группа во главе с Чарли Уилсоном верхом на белом коне отправилась в район Хоста, совершила несколько нападений на советские и афганские гарнизоны и помародерствовала в сельской местности. Ему не удалось пострелять из «Стингера», хотя люди Хакани, чтобы привлечь внимание советской авиации, специально тащили по пыльной дороге цепи и автомобильные покрышки, но его боевая поездка на фронт запомнилась. Все это время я «прятался в траве», координируясь в меру своих сил с Ахтаром и стараясь, чтобы все закончилось хорошо и наши друзья благополучно возвратились домой.

Чарли совершил еще одну вылазку в Афганистан уже в то время, когда Советы открыто отступали. На этот раз он захватил с собой телевизионную бригаду передачи «60 минут» во главе с ведущим Гарри Ризонером и продюсером Джорджем Крили. Вся эта команда — продюсер, корреспондент, кинозвезда Чарли Уилсон на белом коне, кино- и звукооператоры в сопровождении целой орды моджахедов отправились отмечать победу над советским гарнизоном в Аль-Хеле. Телевизионное шоу, которое в конечном счете пошло в эфир, завершалось примечательными словами Зии уль-Хака о том, как была одержана победа в Афганистане: «Это сделал Чарли».

Как-то во второй половине дня мне по защищенному телефону позвонил Клэйр Джордж. Без каких-то околичностей он сразу перешел к делу.

— Милт, я прошу тебя хорошенько подумать, прежде чем ты ответишь на вопрос, который я тебе задам. Понятно?

— Понятно, Клэйр, — ответил я, ломая голову над тем, насколько важен был этот вопрос, чтобы заставить заместителя директора по оперативным вопросам позвонить мне. Я работал с ним уже много лет, но это был первый раз, когда он сам напрямую позвонил мне по защищенной линии «в поле».

— Ты каким-нибудь образом был связан с нападением на промышленный объект в глубине советской территории… в Узбекистане… за последние месяцы?

Вот, значит, в чем дело. Своим взвешенным, почти адвокатским тоном Клэйр не старался подсказать мне ответ. Он просто доносил до меня серьезность вопроса и давал мне возможность избежать поспешного ответа с кондачка. От моего внимания также не ускользнуло, что это была защищенная телефонная связь, не оставляющая никаких официальных следов. Но, как оказалось, ответ для меня был легким.

— Нет, Клэйр. Если там что-то такое происходит, то мы с этим никак не связаны. Ты можешь прямо заявить, что Управление не имеет к этому никакого отношения.

— Абсолютно никакого? Никакой предварительной информации? — тон Клэйра слегка смягчился, но в нем еще чувствовалась настойчивость. Он не хотел оставлять ни малейших сомнений.

— Клэйр, я не представляю четко, о чем ты говоришь, но я могу сказать, что у меня не было абсолютно никакой предварительной информации о нападении за Амударьей. Но если это случилось, если там было использовано наше оружие, будет ли это означать нашу причастность? Не думаю. Мы придерживаемся той позиции, что после доставки оружия пакам[56], мы теряем всякий контроль над ним.

— Пожалуйста, повтори еще раз, что мы не причастны к подготовке или осуществлению нападения в Советском Союзе.

— Клэйр, это истинная правда. Мы никоим образом не были причастны к подготовке и осуществлению нападения в Советском Союзе.

— Отлично, Милт. Ты можешь получить или не получить официальный запрос по этому поводу. Если получишь, то отвечай так же, как ты ответил сейчас мне.

— О’кей, Клэйр, но в чем вопрос?

— Ясно.

— Что там, черт побери, происходит?

— На прошлой неделе Добрынин и Шульц обсуждали некоторые события в Советском Союзе. Я просто хотел услышать от тебя.

По-видимому, Клэйр хотел сказать, что ему надо было убедиться, что я не занимаюсь с пакистанцами и моджахедами самодеятельностью и не переношу боевые действия за Амударью, на территорию Советского Союза. Телеграмма от Клэйра так и не пришла, и больше я ничего от него по данному вопросу не слыхал. Но я решил выяснить, что МРУ знало по этому вопросу.

Генерал-майор Гуль был бы превосходным танкистом в любой армии. Он приобрел репутацию смелого человека, способного на нестандартные действия, в напряженный период индо-пакистанской конфронтации на границе пять месяцев назад, когда индийская армия проводила там крупные маневры. Гуль, в то время командир танковой дивизии, дислоцированной в Мултане, на юге Пенджаба, вызвал серьезное беспокойство в Генеральном штабе Индии, когда его дивизия вдруг «исчезла». На самом деле он быстро и скрытно вывел дивизию из гарнизона и таким образом выпал из поля зрения индийских военных на ббльший период проводившихся маневров. Это вызвало опасения, что он может нанести удар в Пенджабской провинции Индии практически с любого направления.

После спада напряженности президент Зия провел одну из своих периодических перетасовок в верхнем эшелоне Генерального штаба, присвоил Ахтару, занимавшему в то время пост директора МРУ, звание генерал-лейтенанта и назначил его председателем Объединенного комитета начальников штабов. Хамид Гуль стал директором МРУ.

В ходе первой встречи Гуль сказал мне, что является «умеренным исламистом», жестким, но открытым. Я ответил, что мы отлично поладим, хотя бы потому, что этого требует наша работа. После нескольких встреч я заметил в нем такие черты, которые позволяли несколько скорректировать его характеристику: «дерзкого и смелого», его можно было назвать «безрассудным». Позже я убедился, что был прав.

Я встретился с Гулем в штаб-квартире МРУ вскоре после тревожного звонка Клэйра и нашел его вполне готовым к разговору о вылазке за Амударьей. С ним был его начальник военных операций бригадный генерал Мохаммад Юсуф, которого я считал своим самым серьезным противником в МРУ. Юсуфу не нравилось вмешательство американцев в его деятельность, и он не скрывал этого. Если бы ему было позволено сделать все по-своему, то американцы должны были поставить ему 60 тысяч тонн боеприпасов, добавить несколько сотен миллионов долларов и оставить его в покое. Он отвергал все наши предложения и игнорировал то, что выглядело как требования. Я решил, что для пользы дела Юсуфа надо было убрать, но на это требовалось определенное время.

Я взглянул на Юсуфа, на помощника, приготовившегося записывать беседу, и решил, что мне надо сначала очистить комнату.

— Генерал, давайте оставим формальности и сразу перейдем к делу, — сказал я, имея в виду установившийся протокол встреч между мной и директором МРУ, — никаких помощников и никаких записей.

Гуль согласился и жестом отпустил своих двух помощников. Поймав на себе взгляд выходившего из кабинета Юсуфа, я понял, что в МРУ у меня появился по крайней мере один враг.

— Вопрос о том, что случилось в СССР? — спросил Гуль, как только мы остались одни.

— Совершенно верно, генерал.

— Был там один случай в последние дни… Но меня заверили, что отдан приказ, исключающий повторение.

— Как это можно, генерал? Как вы можете отменять эти операции? Юсуф всегда говорил мне, что они носят спонтанный характер.

Гуль заерзал. Думаю, что на него тоже оказывалось давление со стороны его собственного правительства и он вынужден был импровизировать, объясняя нанесение ударов за Амударьей.

— Я заверил премьер-министра, что мною отдан приказ, исключающий на время проведение акций на территории СССР.

Генерал Гуль так и не ответил на мой вопрос, как он может остановить эти атаки. Премьер-министр Мохаммад Хан Джунеджо, политик из провинции Синдх, в настоящее время баллотировался в парламент — некий демократический гибрид, который сохранял Зие посты президента и главнокомандующего. У меня складывалось впечатление, что Зия решил отдать эту «горячую картошку» Джунеджо, и Гуль чувствовал давление с его стороны и в то же время был лишен защиты Зии. Вполне возможно, что Зия сам с удовольствием наблюдал состороны за этой драмой.

— Генерал, в Вашингтоне были представления, и от меня прямо потребовали заверений в том, что американцы не вовлечены в этот инцидент. Я дал такие заверения.

Гуль улыбнулся.

— Я уверен, что представления в Вашингтоне и ваши разговоры о них не достигли той откровенности, как это имело место в разговоре Сахебзады с советским послом два дня назад.

Бывший армейский генерал и герой войны Сахебзада Якуб Хан был колоритным и весьма способным министром иностранных дел Пакистана. Я мог только предполагать, как проходил разговор между Хамидом Гулем и упрямым старым воякой Якуб Ханом. По крайней мере, это объясняло ту неуверенность Гуля, которую я чувствовал с самого начала встречи.

— Я не уверен в этом, генерал. У советского посла в Вашингтоне Анатолия Добрынина был очень откровенный разговор с Джорджем Шульцем. Я уверен, что смысл сказанного был тот же.

— Советы дали понять, что в будущем на подобные атаки они будут отвечать по их источнику, имея в виду Пакистан. Я сомневаюсь, чтобы Советы вели речь об ударах по США.

Впервые за время нашего разговора Гуль улыбнулся, но его улыбка была иронической и несколько болезненной.

— Не знаю, что было сказано, генерал. Я только могу гарантировать, что атмосфера была накаленной.

— Да, некоторое напряжение было, — снова улыбнулся Гуль. — Я приказал прекратить это, — снова повторил он, и в его тоне я уловил тень признания того, что он не полностью контролирует положение.

— Это прекратится?

— Да, — решительно ответил он. — Эта деятельность прекратится, вопрос только в том, как скоро.

Гуль наконец раскрывался. Он, несомненно, будет выполнять приказы. Было ясно, что он унаследовал проблему, которая его лично особенно не интересовала. Но было ясно и то, что он уже достаточно давно занимал эту должность, чтобы успешно свалить все на своего предшественника, который в любом случае пользовался покровительством Зии.

— Генерал, нам надо будет работать вместе на заключительном этапе этой войны. И нам надо будет встречаться с глазу на глаз и проявлять такую же откровенность, как сегодня. Если бы здесь присутствовал бригадный генерал Юсуф, вряд ли мы смогли бы говорить так откровенно.

— Вы правы, Милтон, — сказал Гуль. — Нам надо следить как за войной, так и за политикой.

Я ушел с этой встречи с ощущением, что танкист только начинал учиться. Но в его глазах я увидел что-то, говорившее о том, что он будет тяготеть к политической стороне своей работы и, может быть, когда-то это ему действительно понравится.

На следующий день я получил первый из целой серии осторожных телефонных звонков от предшественника Гуля, генерала Ахтара. Не могу ли я освободиться для тихого ужина вдвоем в его резиденции в Равалпинди? Я ответил, что могу.

Ахтар не стал переезжать в новую квартиру, полагающуюся председателю Объединенного комитета начальников штабов в военном городке Равалпинди. Он предпочел остаться на прежнем месте, где был ближе к месту жительства Зии. Он встретил меня на подъездной дорожке своего колониального бунгало и провел в гостиную. Скромный деловой ужин включал: блюдо из курицы под названием «тикка», шпинат в сметане под названием «корма», шиш-кебаб, дал, свежие чапати и роги нан — плоские лепешки, испеченные в тандуре[57]. Ахтар, как обычно, ел очень мало. Вообще, встреча была организована не ради ужина, а ради того, что происходило в афганской программе после его ухода с должности директора МРУ.

Я решил опередить Ахтара своим вопросом.

— Генерал, Билл Кейси подробно рассказал мне о его беседах с вами относительно операций за Амударьей.

— Кейси всегда хотелось сделать там что-нибудь, — ответил Ахтар с ноткой подозрительности в голосе.

— Я знаю, но были и другие голоса, призывавшие к сдержанности, — заметил я. — Боюсь, что те, кто недооценивал его идеи относительно советских центральноазиатских республик, вызывали у него раздражение.

— Все началось с идеи Кейси направить через реку большое количество изданий Корана на узбекском языке. Но потом ваши люди воспротивились. Думаю, что мы взяли эту идею и развили ее дальше.

–  О, я уверен, что вам это удалось, генерал. Хотя ваши операции оказались более эффективными, чем вы это ожидали. Было очень много разговоров относительно событий к северу от Термеза...

Ахтар  опять  насторожился.  Он  опустил  глаза  и  начал  ковыряться в тарелке. Когда он снова заговорил, в его голосе слышалось раздражение.

– Я слышал, что они, кажется, зашли слишком далеко. Но как можно остановить этих людей? Вы так же, как и я, знаете, что это один и тот же народ… к северу от Амударьи или к югу, они все состоят в родстве. Если там есть какие-то проблемы, то в этом виноваты сами Советы. Они сами изгнали своих людей в Афганистан в 20-х годах. Теперь они получают то, что заслужили!

— Конечно, генерал, но вы, наверное, согласитесь, что это, по терминологии президента Зии, уже означает закипание котла?

При упоминании имени президента Зии Ахтар насторожился.

— Президент в это вовлечен?

— Я об этом не слыхал. Думаю, что это досталось премьер-министру Джунеджо. Может быть, это как раз тот уровень, на котором должна рассматриваться эта проблема.

— Да, — сказал Ахтар, как мне показалось, все еще ожидая самого важного высказывания.

— Генерал, не кажется ли вам, что бригадный генерал Юсуф может поощрять эти приграничные операции, ошибочно полагая, что это как раз то, чего хотите вы, президент и Билл Кейси… и что он может делать это, не ставя в известность Хамида Гуля?

Бригадный генерал Мохаммад Юсуф — человек весьма близкий к Ахтару — занимался оперативными аспектами афганской проблемы на протяжении последних четырех лет. Недавно его обошли в вопросе продвижения, и он не получил, как надеялся, звания генерал-майора. Складывалось впечатление, что его вообще отстраняли от этой программы. По крайней мере, об этом свидетельствовали доходившие до меня сплетни.

— Юсуф — хороший солдат, — заметил Ахтар. — Я уверен, что он держит Гуля в курсе дела.

— Я очень рад это слышать, генерал, — сказал я и переменил тему разговора, перейдя к тому, как Ахтар поддерживал себя в хорошей физической форме. — Как работает беговая дорожка?

— Около трех миль в день, — ответил он. — А у вас находится время для тренировок?

— Едва успеваю следить за тем, что происходит вокруг, — ответил я и поднялся, чтобы откланяться.

Несколько дней спустя я узнал, что Юсуф ушел в отставку, хотя я не мог проследить связь между его уходом и операциями в Узбекистане. Позже от своих контактеров в армии я узнал, что Юсуф особенно критически отзывался о моей позиции в отношении операций по ту сторону Амударьи. Для него это было еще одним примером слабости американцев. Как оказалось, Юсуф действительно принимал участие в организации операций на территории Советского Союза, хотя степень участия Ахтара осталась для меня неясной. Проблемы в советских республиках, граничащих с Афганистаном, продолжали беспокоить Советский Союз, но вспышек напряженности, подобных тем, что имели место в 1987 году, больше не отмечалось.

Симпатичного коренастого техасца Джека Даунинга — 40-летнего выпускника Гарварда и ветерана морской пехоты — многие в ЦРУ считали голливудским воплощением образа оперативного работника. Его отец был морским офицером и погиб во Второй мировой войне в сражении у Салво-Бэй, а мать принадлежала к числу первых покупателей, обратившихся к услугам фирмы «Нейман-Маркус» в Далласе[58]. Даунинг вырос в среде, пробуждавшей в нем большие надежды и чувство долга. Он был прямым и бесхитростным человеком, что в византийском мире разведки казалось несколько странным. Но также оказался превосходным лингвистом, легко осваивал иностранные языки. В вопросах разведывательного мастерства, проявляя осторожность, придерживался традиционных методов. Хорошо владел китайским и русским, и ему довелось заниматься разведкой как в Москве, так и в Пекине, и он знал о «закрытых районах» больше всех инструкторов «Фермы», вместе взятых. Во время своей первой командировки в Москву он работал с «Трайгоном», и вот теперь Гербер снова предлагал ему Москву. Гербер поставил ему задачу возродить в СССР агентурную сеть, уничтоженную провалами 1985 года.

Несмотря на то что Джек Даунинг много раз ездил из Москвы в Ленинград экспрессом «Красная стрела» — этим бриллиантом советских железных дорог, он с трудом высиживал требовавшиеся на эту поездку более восьми часов. «Красная стрела» отошла от Ленинградского вокзала в Москве незадолго до полуночи, прибытие экспресса в Ленинград ожидалось в 8:30 утра. Было совершенно ясно, что где-то в течение этой долгой ночи ему захочется выкурить сигарету.

Вскоре после рассвета Даунинг, оставив свою жену и дочь в купе первого класса, открыл дверь в грохочущий тамбур и не спеша двинулся в направлении вагона-ресторана. Наступала весна, и было достаточно тепло, чтобы покурить на свежем воздухе.

— Джек?

Держа в руке сигарету, Даунинг обернулся и увидел смуглого русского мужчину с сияющими глазами и широкой улыбкой.

— Да, — американец моментально понял, что имеет дело с работником КГБ. Они были одни в темном тамбуре, шум и ветер маскировали их контакт, но русский был очень осторожен и ничего больше не говорил. Неизвестный передал Даунингу какой-то конверт и быстро скрылся в темном коридоре. У Даунинга моментально проснулись инстинкты разведчика, и он быстро спрятал конверт в карман пиджака. Дождавшись, когда русский ушел, вернулся в свое купе. Все это заняло не более минуты.

Даже в купе Даунинг не решился открыть конверт и ознакомиться с его содержимым. Американцу и его семье предоставили то же самое купе, которое тот всегда получал в «Красной стреле», и он был убежден, что купе было оборудовано опертехникой, возможно, как аудио, так и видео.

Даунингу потребовались вся его выдержка и тренировка, чтобы спокойно просидеть с женой и дочерью оставшуюся часть пути, сжимая в кармане загадочный конверт. И только оказавшись в безопасности американского консульства в Ленинграде, Даунинг наконец ознакомился с тем, что ему передал незнакомец.

Читая письмо, Даунинг с трудом сдерживал волнение. В конверте он нашел собственную фотографию, сделанную службой наружного наблюдения, в момент, когда с женой входил в метро. На фото они были изображены в теплой зимней одежде, в стороне виднелись кучи снега. Он прикинул, что фотография была сделана прошлой зимой, вскоре после его прибытия в Москву. В конверте также была большая записка от молодого русского, который и в самом деле был офицером КГБ. Тот писал, что разочаровался в советской системе и хотел бы когда-нибудь уехать в Америку. В ожидании этого дня был готов работать с ЦРУ. Фотографию Даунинга с женой приложил как доказательство имеющегося у него доступа к информации, представлявшей уникальный интерес для резидента ЦРУ.

В первом письме неизвестный русский не назвал своего имени, но указал, что занимает важный пост в американском отделе Второго главного управления КГБ, занимавшегося контрразведывательной работой по американцам в Москве. Он был помощником руководителя американского отдела и лично отвечал за разработку резидента ЦРУ в Москве. Таким образом, он был куратором Джека Даунинга и знал о нем все, что было известно КГБ: работа, поездки, семья. Самое интересное, он знал, когда за Даунингом велось наружное наблюдение и какие другие оперативные средства КГБ использовал в слежке за ним.

Неизвестный отмечал, что, поскольку ведет разработку Даунинга, он точно знает, когда с ним можно безопасно контактировать. Он писал, что Даунинг не должен пытаться сам установить с ним контакт или заранее назначать встречи. Вместо этого дал Даунингу короткий список московских ресторанов, которые тот должен посещать вечером по пятницам. Приехав в ресторан, он должен был оставить свою машину на стоянке незапертой и спокойно ужинать или смотреть фильм. Неизвестный будет оставлять свое сообщение в машине Даунинга прямо под носом у службы наружного наблюдения. Это было возможно из-за одной пикантной привычки советской службы наружного наблюдения. КГБ знал, что по пятницам американцы получали почту из США. Это открывало возможность эпизодического просмотра почты с целью получения какой-то информации о дипломатах, которая могла бы указывать на их уязвимость. Таким образом, вечером в пятницу русский легко мог объяснить сопровождавшим его работникам бригады наружного наблюдения, что он проникает в машину Даунинга с целью поиска почты в его портфеле.

Если Даунинг сам хотел передать какое-то сообщение своему анонимному помощнику, тот мог оставить его в специально помеченном конверте. Таким образом, небрежно оставленный Даунингом в своей машине портфель будет служить почтовым ящиком для этого тайного канала связи. Русский также писал, что может и впредь иногда встречаться с Даунингом в «Красной стреле» — он всегда будет заранее знать, когда тот снова захочет совершить поездку в Ленинград.

Для Даунинга трудно было придумать более подходящее время для появления этого инициативника. Со времени возвращения Даунинга в Москву в ноябре прошлого года его все больше тревожило и угнетало состояние оперативной работы ЦРУ в Москве. Потери 1985 года лишили резидентуру всех источников на территории Советского Союза. Война взаимных выдворений, разгоревшаяся в связи с делом Николаса Данилофф, еще больше сократила оперативные возможности. Она на несколько месяцев задержала приезд Даунинга, в то время как Москва выдворяла опытных разведчиков по принципу «око за око». К этому добавились принятые Горбачёвым меры по отзыву советского административного и технического персонала посольства США, которые практически парализовали деятельность посольства. Работа посольств США в Москве и других городах мира вообще в гораздо большей степени зависела от местного персонала, чем работа соответствующих советских посольств.

Вскрывшееся в декабре дело Клейтона Лоунтри явилось еще одним потрясением для ЦРУ. Управление опасалось, что морской пехотинец мог дать КГБ доступ в помещение резидентуры ЦРУ. Поначалу контрразведчики ЦРУ считали, что сам Лоунтри не мог причинить большого ущерба. Однако в марте, когда Даунинг встречался с Клэйром Джорджем во Франкфурте, ЦРУ установило, что еще один морской пехотинец — Арнольд Брэйси — тоже мог помогать КГБ. Если Лоунтри и Брэйси действовали по сговору с КГБ вместе, то они могли дать КГБ доступ к «фамильным драгоценностям» советского отдела ЦРУ.

В этих условиях было неудивительно, что работники московской резидентуры ЦРУ, переживавшие такой затяжной период неудач, начинали сомневаться в себе и своих методах. В лучшие времена середины 70 — начала 80-х годов операции московской резидентуры ЦРУ были окружены определенным ореолом, а сами работники ходили с важным видом людей, уверенных в том, что они являются лучшими из лучших. У них были основания гордиться собой: в Москве велась работа с самой ценной агентурой, которой когда-либо располагало ЦРУ за всю свою историю.

Теперь все, что было создано в конце 70 — начале 80-х годов, потеряно, а с этим утрачено и чувство уверенности разведчиков московской резидентуры. Мюрат Натырбов уехал из Москвы летом 1986 года как раз в то время, когда КГБ арестовывал последних агентов ЦРУ. Гербер хотел заменить его. Однако в последующие пять месяцев Даунингу пришлось выжидать наступления перемирия в войне выдворений, а московская резидентура оставалась без руководителя. Отсутствие четкого руководства также отрицательно сказалось на результатах. После такого большого количества арестов и провалов работники резидентуры начинали видеть призраки и шарахаться от своих собственных теней.

Американские разведчики начинали считать, что было просто невозможно оторваться от наблюдения КГБ для проведения операции. Пошли разговоры о таинственных, почти мистических способностях КГБ следить за каждым их движением. Говорили о некой «ультраконспиративной» слежке — новой ступени наблюдения, которая применялась, как только работник начинал считать себя «чистым». Эту новую слежку нельзя было выявить и, следовательно, доказать факт ее существования. Работники ЦРУ на московских улицах уже не верили своим глазам и инстинктам и сходили с проверочных маршрутов, отказываясь от проведения операций при проявлении к ним малейших признаков внимания. В Москве стали повторять, что КГБ непобедим.

Даунинг всеми силами старался вывести резидентуру из этого состояния депрессии, но и он начинал задаваться вопросом: в чем дело, что идет не так? Даунингу было приказано перевести резидентуру в режим круглосуточной повышенной готовности. В помещении резидентуры постоянно должен был кто-то находиться просто для того, чтобы исключить проникновение посторонних. Даунинг и два других работника резидентуры договорились между собой, что по очереди будут спать в помещении офиса, и защищенная зона, таким образом, ни на минуту не будет без присмотра. Эту изнурительную обязанность он возложил на тех, чья маскировка настолько «износилась», что КГБ, скорее всего, уже расшифровал их как работников ЦРУ. Теперь то, что некоторые из них не ходили ночевать домой, уже не могло скомпрометировать их как шпионов.

Но даже эти меры предосторожности казались недостаточными. Вскоре из Лэнгли пришел приказ: все документы, всю мебель, все тайниковые контейнеры и всю технику, находившуюся в рабочей зоне ЦРУ, отправить в США для исследования. Какой-то период времени, пока ЦРУ пыталось определить, пускали ли морские пехотинцы русских в режимную зону, в московской резидентуре оставались только голые стены.

Тщательное изучение мер безопасности в Москве показало, что КГБ ни при каких обстоятельствах не мог проникнуть внутрь. Главная дверь с комбинационным замком была типа той, что имеют сейфовые комнаты в банках. За ней было еще две двери с цифровыми замками. Морские пехотинцы комбинаций к этим замкам не знали. Кроме того, замки дверей были оборудованы специальными счетчиками, фиксировавшими каждое вскрытие помещения. Показания счетчиков каждый раз записывались в специальном журнале. Точно так же записывались показания замков на сейфах. Правда, как выяснилось, эти счетчики иногда ошибались, но не настолько часто, чтобы навести на мысль о негласном проникновении КГБ в эти помещения.

Более того, в помещении резидентуры ЦРУ была установлена видеокамера, которая непрерывно записывала все происходящее. Просмотр многочасовых видеозаписей не выявил присутствия посторонних. Правда, как и в случае со счетчиками замков, здесь были технические сбои — камера иногда выключалась, но эти промежутки были сочтены незначительными. В конечном счете руководство ЦРУ отвергло мысль о том, что морские пехотинцы позволяли КГБ проникать в помещения московской резидентуры.

В конце концов шпионский скандал с морскими пехотинцами утих. Уголовное дело, в ходе которого военно-морским флотом и другими ведомствами были допущены многочисленные процессуальные нарушения, зашло в тупик. Установить, в чем конкретно выражалось сотрудничество Лоунтри и Брэйси с КГБ, не удалось, и не исключалось, что вся история была с самого начала раздута до масштабов истерики. Однако весной 1987 года, когда Джек Даунинг пытался оживить московскую резидентуру, это было его еще одной большой головной болью.

И вот как раз в тот момент, когда он пытался повернуть фортуну к себе лицом, появился этот молодой русский, предлагавший ему возможность заглянуть в сценарий своего противника.

Доложив в Лэнгли о новом потенциальном агенте в КГБ, Даунинг стал скрупулезно выполнять данные ему русским инструкции. Каждую пятницу он с женой пунктуально отправлялся ужинать в один из указанных ему ресторанов (к сожалению, этот список не включал излюбленные места Даунинга) и каждый раз оставлял в незапертой машине свой портфель, в котором было письмо для русского с конкретными вопросами о работе КГБ.

Вскоре от русского были получены сведения, от которых голова пошла кругом. Он сообщил, что получил доступ к сведениям о новой контрразведывательной кампании, планируемой Вторым главным управлением с целью дальнейшего противодействия деятельности московской резидентуры. В течение предстоящих нескольких месяцев Второй главк планировал осуществить серию подстав своей агентуры, чтобы загрузить американцев проблемой проверки надежности этих «добровольцев» так, чтобы у них не оставалось сил на работу с настоящими шпионами, которые могут действительно предложить им свои услуги. Это будут инициативники, подобранные из различных правительственных учреждений, которые, как было известно КГБ, представляли интерес для американцев. КГБ менял правила игры в Москве, становясь более агрессивным и изощренным.

Вскоре «доброволец» «Красной стрелы» передал Даунингу установочные данные по крайней мере на четырех таких агентов КГБ, намеченных для подставы американцам. Эти подсадные утки должны были с точностью часового механизма выйти на американцев в течение предстоящих четырех месяцев с предложением информации. Теперь Даунинг считал, что он проник в планы КГБ, и надеялся, что сможет отличить настоящих инициативников от подосланных провокаторов.

Офицер КГБ также передал список арестованных с 1985 года американских агентов с указанием, кто из них был казнен. Другие источники тоже сообщали об аресте разоблаченных агентов, но новый источник Даунинга дал конкретные сведения о масштабах провала. Лэнгли никогда не информировал Даунинга о числе потерянных источников. И он был потрясен, получив подготовленный его источником список. Вскоре этому информатору присвоили криптоним «Пролог».

Бэртон разделял энтузиазм Джека Даунинга в отношении неожиданного появления «Пролога». С первых дней работы в советском отделе, борясь с энглтоновской паранойей относительно «добровольцев», инициативно предлагающих свои услуги, Гербер выработал твердые правила, ставшие стандартом ЦРУ. КГБ не доверял своим людям настолько, чтобы позволить своему офицеру, имеющему доступ к важной информации, играть роль двойного агента с американцами. Какие могут быть гарантии того, что он и в самом деле не перебежит на ту сторону? Кроме того, Советы знали, что ЦРУ и ФБР поверят в искренность советского «добровольца» только в том случае, если он передаст важную секретную информацию. И КГБ никогда не шел на то, чтобы передать достаточно много секретов, которые убедили бы американцев в надежности такого агента. Таким образом, по теории Гербера, кадровый офицер КГБ, предлагающий свои услуги, не мог быть подставой. Почему «Пролог» будет исключением из этого правила?

Однако постепенно в руководстве советского отдела стали возникать дискуссии относительно «Пролога». Этот человек из Второго главка появился в исключительно подходящий момент, когда ЦРУ отчаянно нуждалось в новых источниках в Москве. И он предлагал информацию, которая должна была соблазнить ЦРУ. Не слишком ли это было хорошо, чтобы быть правдой?

Два самых закоренелых скептика в советском отделе — Гербер и Редмонд — ломали голову, как понимать «Пролога». Бежавший в 1985 году в Москву Эдвард Ли Ховард, конечно, рассказал о том, что Гербер считал непреложным правилом. Может быть, теперь КГБ обращал против него его же собственную логику?

Было еще слишком рано делать вывод. Гербер и Редмонд понимали, что установить искренность «Пролога» можно, только поработав с ним некоторое время. Пол Редмонд всегда считал, что практическая разведывательная отдача является лучшим критерием для определения надежности агента. Если «Пролог» станет передавать секреты, на разглашение которых КГБ никогда не пойдет, тогда самый большой скептик в советском отделе — Пол Редмонд — будет убежден.

Гербер согласился. Что он терял от операций с «Прологом»? КГБ было уже известно, что Даунинг является резидентом и встречи с «Прологом» его дальше не скомпрометируют, даже если русский является подставой. К тому же если русским нужно будет провести против Даунинга какую-то провокацию с целью его выдворения, они и так всегда могут это сделать. Им не надо идти на такие сложности.

А если «Пролог» действует искренне? Тогда он, может быть, раскроет тайну потерь 1985 года, и для Бэртона Гербера такая игра стоила свеч.

Ресторан, выбранный Даунингом для первой операции с «Прологом», едва ли принадлежал к числу лучших в Москве. Джек отправился туда вместе с женой в пятницу вечером, чтобы поужинать, и, следуя инструкциям «Пролога», оставил в незапертой машине свой портфель.

Джек и Сьюзи изо всех сил старались делать вид, что наслаждаются жирными и практически несъедобными блюдами, давая время «Прологу» для проверки их автомобиля. Ресторан был почти пуст, и для этого были веские причины. Сьюзи скоро обнаружила, что ей надо держать свои ноги на весу, чтобы по ним не бегали крысы.

Но, как оказалось, эту кулинарную пытку стоило терпеть — сеанс связи состоялся. Возвратившись в офис, Джек Даунинг обнаружил, что заготовленный им пакет исчез. Вместо него появилось послание от «Пролога» со списком разоблаченных американских агентов и указанием на то, какова была их судьба. Даунинг не работал в советском отделе в начале 80-х годов, когда большинство из упомянутых дел были в активной фазе; теперь он мог видеть, как много было сделано и как много потеряно советским отделом за время его отсутствия.

«Пролог» также передал копии справок КГБ на самого Даунинга и на его предшественника Мюрата Натырбова. Даунинг с удивлением узнал, что КГБ весьма высоко оценивал его собственную работу в период первой командировки в Москву, и эта оценка выгодно отличалась от той, что получил от КГБ Мюрат Натырбов.

Теперь Даунинг каждую пятницу ужинал в ресторане и при этом всегда оставлял свою машину неподалеку незапертой, чтобы «Пролог» мог легко найти ее и осуществить свой обмен. Он также старался почаще ездить в Ленинград, хотя опасался, что если будет делать это слишком часто, поездки могут привлечь внимание КГБ. Решил, что ему не следует ездить в Ленинград поездом чаще, чем раз в три месяца, а это означало, что пятничные ужины в ресторане становились основным вариантом поддержания связи с «Прологом».

«Пролог» был страшно непредсказуем, и Даунинг никогда не мог с уверенностью сказать, когда офицер КГБ выйдет на связь. Часто Даунинг и его жена мучались в очередном подобранном «Прологом» ресторане, одной из этих выворачивающих наизнанку желудок «едален», только для того, чтобы узнать, что заготовленный конверт остался на месте, а с той стороны ничего не поступило. Даунинг скоро установил, что «Пролог» выходил на связь только раз в месяц, а это означало, что три из четырех скверных ужинов были напрасными.

«Отдача» от «Пролога» — как Пол Редмонд обозначал количество и качество поступавшей от этого источника информации — теперь была стабильной, и все чаще эта информация оказывалась правильной. Инженер, о котором «Пролог» сообщал, что тот станет первой подставой, действительно остановил машину с ехавшим по летним улицам Москвы работником ЦРУ. Это новое дело создало Даунингу и Герберу необычную головную боль. Благодаря «Прологу» ЦРУ знало, что этот инженер является подставой КГБ. Но если сразу отказаться от работы с ним, то в КГБ могут решить, что произошла утечка, и начнут искать «крота» в собственной среде. Бэртон Гербер за последние два года потерял слишком много ценных агентов, чтобы рисковать «Прологом». ЦРУ придется работать с инженером как с настоящим инициативником и не давать КГБ никаких причин сомневаться в том, что американцев удалось обмануть.

В последующие четыре месяца появились и остальные подставы, и на каждую, как в случае с инженером, ЦРУ пришлось выделить по оперработнику. Вскоре работа с подставами стала основным занятием московской резидентуры ЦРУ, и Даунинг начал понимать, что у работников его резидентуры слишком много времени и сил уходило на работу с «агентами», о которых ЦРУ было известно, что они являются фальшивками.

Иногда КГБ позволял себе небрежность в работе с подставами. В одном случае один из агентов оставил свое сообщение в тайнике, который использовался для связи с другим агентом. Единственное объяснение заключалось в том, что оба агента работали под контролем КГБ и русские перепутали условия связи по двум делам.

Но ЦРУ вынуждено было продолжать работу по этим делам, чтобы не ставить под удар «Пролога». Теперь, по крайней мере, Москва была занята делом. Работа с подставами вывела разведчиков ЦРУ на улицу, и это в какой-то мере способствовало восстановлению их уверенности в своих силах. Летом 1987 года разведчики ЦРУ в Москве так часто отказывались от проведения операций, подозревая наличие за собой слежки, что советский отдел уже просто не верил в возможность проведения в Москве каких-то операций помимо «Пролога».

Они начинали видеть призраков, и им не помогала даже самая современная техника, предназначенная для выявления слежки. ЦРУ направило в Москву спецтехнику, замаскированную под портфели и предназначенную для фиксации радиопередач бригад наружного наблюдения. Работники ЦРУ при поездках по городу должны были держать такой портфель на переднем сиденье автомашины. Эта техника при каждом выезде фиксировала работу наружного наблюдения, что подтверждало худшие опасения относительно возможностей КГБ. Может быть, ультраконспиративная слежка все-таки существовала? Только много позже ЦРУ обнаружило, что чувствительная аппаратура срабатывала на импульсы от системы зажигания автомобилей, особенно когда водитель делал крутой поворот.

Лучи полуденного солнца отражались от поверхности элегантного черного лимузина марки «Кадиллак-Флитвуд», медленно двигавшегося в негустом потоке автомашин по улицам столицы Пакистана. Сильно затемненные стекла окон не позволяли любопытным рассмотреть, были ли на заднем сиденье пассажиры, но сопровождавшая лимузин «Тойота-Корона» с двумя вооруженными охранниками убедительно свидетельствовала, что пассажиры были. Однако флаг на правом крыле автомобиля был свернут и зачехлен, из чего внимательный наблюдатель мог сделать вывод, что эта поездка была неофициальной.

В прохладном комфорте лимузина посол Арни Рафаель повернулся ко мне с озорной улыбкой.

Вы знаете, каждый раз, когда я езжу в этом лимузине, я вспоминаю, как в детстве думал, что мечтой каждого еврейского мальчика является проехать по улицам Кэтскила на заднем сиденье «Кадиллака-Флитвуда».

Я взглянул на Рафаеля, который был на три года младше меня, но уже считался восходящей звездой дипломатической службы.

Может быть, — заметил я. — Правда, здесь не Кэтскил.

Это не имеет значения. Важен «Кадиллак». — Рафаель откинулся на спинку обитого велюром сиденья, и остаток дороги до посольства мы проехали молча.

Месяц назад Арни Рафаель принял посольство в Исламабаде у сварливого посла, карьерного дипломата Дина Хамильтона. Его прибытие в Пакистан совпало с растущей, но пока далеко не всеобщей уверенностью в Вашингтоне, что Советы наконец были готовы пойти на подписание соглашения об уходе из Афганистана. Рафаель знал, что до заключения этой сделки предстояло сделать еще очень много, но он прибыл в Исламабад как первый посол США за последние семь лет, у которого в перспективе было заключение мира, а не продолжение казавшейся бесконечной войны.

Я сопровождал Рафаеля, который нанес неофициальный визит в штаб-квартиру МРУ для встречи с Хамидом Гулем. По дороге мы вели нейтральный разговор, поскольку его мог слышать пакистанский водитель посла, очень внимательный человек, одно ухо которого было всегда настроено на беседы, ведущиеся на заднем сиденье. Для обсуждения результатов встречи с руководителем МРУ нам пришлось подождать возвращения в посольство.

У Рафаеля был большой опыт работы в Пакистане, он знал местный язык и страну лучше любого своего сотрудника и, вероятно, лучше, чем кто-либо в Госдепартаменте. Он был знаком с Зией еще до того, как 11 лет назад Бхутто сделал того начальником штаба армии. Это позволило ему легко восстановить психологический контакт с президентом и с его ближайшим окружением, которому было известно, что Зия симпатизировал послу. В результате перед Рафаелем открылись многие нужные двери, что стало большим преимуществом в его новом положении.

По возвращении в резиденцию Рафаель заговорил гораздо свободнее.

— Почему, когда я смотрю на Гуля, мне кажется, что этот решительный маленький генерал может захватить власть в стране?

— Потому что в один прекрасный день он действительно может это сделать, — ответил я.

Он напоминает мне время, когда я познакомился с Зией. Тогда я тоже подумал, что он может стать во главе страны.

— Бхутто, однако, так не думал. Он до самого конца считал Зию туповатым.

— Как-то всегда так получается. Тот, кто должен понимать, не понимает.

— Да, с Бхутто и Зией получилось именно так.

— Может быть, вам стоит включить наблюдение за Пи-Эл-Джи в список своих повседневных дел, — заметил Рафаель.

— Пи-Эл-Джи?

Рафаель усмехнулся.

— Да, Пи-Эл-Джи[59].

— Да, он действительно решительный человек.

Я давно обратил внимание, что низкорослые военные почти всегда отличались «крутизной» и решительностью своего характера. Во всяком случае, прозвище, данное Рафаелем Гулю, к нему пристало.

— Думаете, он действительно уловил, что вы хотели сказать ему относительно рейдов за Амударьей? Я бы и сам хотел поговорить с ним об этом, поскольку данный вопрос довольно остро звучал во время переговоров Шульца с Советами по Афганистану в прошлом месяце.

— Он получил это четко от Якуб Хана и, может быть, даже от Зии, — сказал я. — Думаю, что он не нуждается в еще одном напоминании от меня или от вас.

Я попросил Рафаеля не затрагивать в беседе с Гулем вопрос о рейде в Узбекистан, который месяц назад произвел такой фурор. Сказал, что этот вопрос был решен и ему лучше будет начать диалог с директором МРУ на позитивной ноте, чем на первой же встрече бередить старую рану.

— Отныне мы можем ожидать нападок на все, что делает Гуль и его МРУ. Пока речь шла о том, чтобы выиграть войну, на Капитолийском холме помалкивали. Но теперь, когда уже похоже на то, что Советы уходят, акулы начали кружить вокруг маленького генерала.

— Вы имеете в виду нашего маленького генерала?

— Да, — ответил Рафаель. — Нашего Пи-Эл-Джи.

На протяжении последующих 15 месяцев моего пребывания в Пакистане я тесно взаимодействовал с Рафаелем, причем достаточно показательным было отсутствие привычных трений между ЦРУ и Госдепартаментом. У нас были общие цели. Все было направлено на изгнание Советов из Афганистана. Когда эта цель будет достигнута, нам придется думать о следующих шагах, как строить отношения с постсоветским Афганистаном, старающимся приспособиться к мирной жизни. Это будет очень непростая задача для страны, которая на протяжении нескольких поколений не знала ничего, кроме войны.

Перевал Кунджераб между Пакистаном и Китаем — это практически последняя точка, куда можно подобраться к Крыше мира на машине «Тойота-Лэндкрузер». На высоте 16 тысяч 400 футов (примерно 5 тысяч 300 метров) над уровнем моря карбюраторный двигатель «тойоты» с невысокой степенью сжатия чувствует себя гораздо лучше, чем его более совершенные родственники из породы двигателей с впрыском топлива, однако нехватка кислорода в разряженном горном воздухе делает подобную поездку серьезным испытанием для автомобиля и водителя. Мы с женой проделали утомительное путешествие из Исламабада в Кунджераб, расположенный на построенном китайцами Каракорумском шоссе, за три дня. Только в одном месте нам пришлось на некоторое время задержаться из-за оползня, для расчистки которого пакистанским саперам пришлось применить динамит. Мы достигли Кунджераба, представляющего собой широкое плато, ведущее в китайскую провинцию Синцзян, как раз в тот момент, когда навстречу нам из Китая двигались вниз, туда, где воздух менее разряжен, старые английские грузовики «Бедфорд» и новенькие японские «Хино», перевозившие в Пакистан свой груз мулов.

Чувствуя нехватку воздуха и головокружение, я понимал, что в этот момент должны были испытывать пакистанские водители и мулы. И действительно, как только первый отряд грузовиков на пониженной передаче стал спускаться с перевала, один из «бедфордов» съехал с дороги и двинулся по неровной поверхности плато, расположенного на Крыше мира. Грузовик проехал по бездорожью не более 100 метров и на повороте как бы нехотя перевернулся набок. Колеса грузовика еще некоторое время крутились, а из кузова посыпался живой груз мулов. На удивление, все животные быстро поднялись на ноги. Качающийся от слабости водитель и его напарник выбрались из кабины перевернувшегося грузовика тоже без повреждений и вместе с другими пакистанцами принялись ловить разбредавшихся мулов, что минут за десять им удалось сделать. Еще минут через пять грузовик поставили на колеса, и мулов снова погрузили в кузов для продолжения путешествия в долину Пакистана.

Так началось мое невольное участие в торговле мулами, одном из непривычных предприятий, которыми мне приходилось заниматься в этой необычной войне.

Мулы, как может подтвердить каждый любитель этих животных, являются одним из самых удачных вмешательств человека в природу. Они соединяют в себе силу лошади со спокойным темпераментом, выносливостью и неприхотливостью осла. Соедините то и другое — и вы получите идеальное вьючное животное для войны в горных условиях. Но хороших мулов просто так в природе не встретишь. Над этим надо потрудиться.

Большинство вьючных мулов являются потомством мужской особи осла, называемого «джеком», и кобылицы, брачный союз которых дает «лошадиного мула», или «джона». Этот процесс можно повернуть в другую сторону и скрестить жеребца с самкой осла, в результате чего получается «хинни», но такой вариант часто оканчивается неудачей, и коммерческие скотоводы его избегают. Таким образом, большинство мулов, перевозивших боевое снаряжение в Гиндукуше и Белых горах Афганистана, были выносливыми маленькими китайскими «Джонами».

Как человек, выросший в Техасе, я хорошо знал лошадей, но мулы, как я вскоре почувствовал, были для меня новым и довольно сложным делом. Я знал, что лошади и мулы по-разному реагируют на звуки стрельбы и взрывов, но причины этого были мне непонятны. В предстоявшие несколько месяцев у меня были большие возможности изучить этот вопрос. Осел по своей природе очень экономен в расходовании энергии. Он внимательно оценивает обстановку и соизмеряет свою реакцию. Если ему что-то непонятно, он слегка подпрыгнет, проверит обстановку и затем присядет, пока не увидит то, что может быть для него серьезной угрозой. Хорошо тренированный осел даже не вздрогнет от звука ружейной стрельбы. В тех же условиях лошадь чаще всего рванется с места. Тренировка далеко не всегда позволяет преодолеть такое поведение. Когда этих двух животных скрещивают, полученный в результате мул обычно невозмутим. Мулы имеют репутацию упрямых животных, но знатоки считают, что на самом деле они не упрямы, просто им требуется немного больше времени, чтобы решить, стоит ли понапрасну тратить свою энергию.

По мере того как я входил в роль квартирмейстера афганской войны, я обнаружил, что нам ежегодно нужно больше мулов, чем их производится во всем мире. Годовой объем вооружений и других припасов, поставляемых ЦРУ афганским повстанцам, достигал 60 тысяч тонн, которые надо было перевезти из Пакистана через границу по 300 различным маршрутам и доставить полевым командирам. Для решения этой грандиозной задачи требовалась комбинация пяти- и десятитонных грузовиков, легких пикапов и, конечно, вьючных мулов. И вот за те годы, когда я был связан с афганским Сопротивлением, мы переправили через перевал Кунджераб из Китая в тренировочные лагеря в Пакистане несколько тысяч мулов, где стыковали их с молодыми афганскими погонщиками, учили тех и других, как вести себя и, в конечном счете, как выжить.

Китайских мулов всегда было недостаточно. К тому же они были мелковаты, и нам приходилось обращаться к другим источникам в поисках специальных мулов. Меня всегда изумляло, как работникам нашей афганской опергруппы в Лэнгли удавалось доставать именно то, что мне требовалось, именно тогда, когда это было мне нужно. Но я часто думал, что мои телеграммы в штаб-квартиру относительно мулов являлись серьезным испытанием их терпения и доверия.

Большую часть моего пребывания в Исламабаде со мной работала живая легенда из полувоенного прошлого ЦРУ, сварливый ветеран по имени Датч Снайдер. Он был опытным человеком, который знал все, что можно было знать о мулах, о погонщиках и о многом другом, принимал участие в многочисленных боевых операциях в Юго-Восточной Азии и в конце концов оказался в группе специальных операций ЦРУ, где занимался обучением работников ЦРУ и дружественных служб по всему миру искусству нетрадиционной войны. Если у Датча не было ответа на какой-то нестандартный вопрос партизанской войны, то, видимо, такого ответа вообще не существовало.

Датч помогал мне во всем, что касалось военного снабжения, и время от времени мы с ним направляли в опергруппу какие-нибудь «нестандартные» заявки на мулов, которые закупались для наших нужд, чтобы проверить, насколько внимательно там к ним относятся. Типичная телеграмма могла выглядеть примерно следующим образом.

ДИРЕКТОРУ, НЕМЕДЛЕННО

WNINTEL — ЗАЯВКА НА МУЛОВ НА 1988 БЮДЖЕТНЫЙ ГОД[60].

1. ОПЕРГРУППА ДОЛЖНА ИСКАТЬ МУЛОВ, КОТОРЫЕ СТРОГО ОТВЕЧАЮТ СЛЕДУЮЩИМ ТРЕБОВАНИЯМ:

А) ВОЗРАСТ НЕ СТАРШЕ ТРЕХ ЛЕТ;

Б) С ПОЛНЫМ КОМПЛЕКТОМ ЗУБОВ;

В) РОСТОМ НЕ НИЖЕ12 ЛАДОНЕЙ И НЕ ВЫШЕ 17;

Г) ИМЕЮТ ВЕТЕРИНАРНОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО ОБ ОТЛИЧНОМ ЗДОРОВЬЕ;

Д) ПРИОБРЕТАЕМЫЕ ОСОБИ ЖЕНСКОГО ПОЛА ДОЛЖНЫ ИМЕТЬ СЕРТИФИКАТ КАК ПРИСПОСОБЛЕННЫЕ ДЛЯ ПНЯ.

2. СООБЩИТЕ ИСТОЧНИКИ И СРОКИ ПОСТАВКИ, КАК ТОЛЬКО ОНИ БУДУТ ИЗВЕСТНЫ.

Любой деревенский работяга в Техасе или Теннесси знает, что «приспособленные для пня» означает скабрезное описание того, что могут делать жеребец мула и его подруга, когда «мальчик» стоит позади «девочки», приподнявшись на пенек от дерева. Мы с Датчем думали, что опергруппе потребуется некоторое время, чтобы понять, что пункт «д» является шуткой, но мы ошибались. Прошло, однако, некоторое время, прежде чем члены опергруппы смогли выйти за пределы своих понятий, обретенных в «Лиге плюща» [61], найти кого-то, кто знал что-то о мулах и деревенских работягах, и тогда мы получили примерно следующий ответ:

ИСЛАМАБАД, НЕМЕДЛЕННО

WNINTEL — ТРЕБОВАНИЯ ПО МУЛАМ НА 1988 БЮДЖЕТНЫЙ ГОД НА № 139987 ИЗ ИСЛАМАБАДА

ВАШИ ТРЕБОВАНИЯ ПО МУЛАМ УЧИТЫВАЮТСЯ В ПРОЦЕССЕ ЗАКУПКИ. ОДНАКО, К СОЖАЛЕНИЮ, НАШИ НАИБОЛЕЕ НАДЕЖНЫЕ ИСТОЧНИКИ ПОСТАВКИ МУЛОВ НЕ ОСУЩЕСТВЛЯЮТ — ПОВТОРЯЕМ — «НЕ ОСУЩЕСТВЛЯЮТ» ТРЕНИРОВКУ НА ПНЕ И НЕ ВЫДАЮТ СЕРТИФИКАТ О ПРОХОЖДЕНИИ ТАКОЙ ПОДГОТОВКИ. ПРОВЕДЕННАЯ НАМИ ИСЧЕРПЫВАЮЩАЯ ПРОВЕРКА ЛИЧНЫХ ДЕЛ С ЦЕЛЬЮ ВЫЯВЛЕНИЯ РАБОТНИКОВ, ЗНАКОМЫХ С ПРОЦЕССОМ КОМПЛЕКСНОЙ СЕРТИФИКАЦИИ, ПОКАЗАЛА, ЧТО ТАКИМ ОПЫТОМ ОБЛАДАЮТ ТОЛЬКО ДВА ЧЕЛОВЕКА: СНАЙДЕР И БИРДЕН, КОТОРЫЕ ПО СЧАСТЛИВОМУ СТЕЧЕНИЮ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ НАХОДЯТСЯ В ИСЛАМАБАДЕ (ДАННЫЕ ПОЛУЧЕНЫ ИЗ ИХ МЕДИЦИНСКИХ КНИЖЕК). ТАКИМ ОБРАЗОМ, ПОЛАГАЕМ, ЧТО ИСЛАМАБАД В СЛУЧАЕ НЕОБХОДИМОСТИ МОЖЕТ ОСУЩЕСТВИТЬ СЕРТИФИКАЦИЮ НА МЕСТЕ. ШТАБ-КВАРТИРА ПОЗАБОТИТСЯ О СОБЛЮДЕНИИ ОСТАЛЬНЫХ ТРЕБОВАНИЙ.

Туше[62].

В конце года дебютировало еще одно чудодейственное оружие — испанский миномет калибра 120 миллиметров. На протяжении первых семи лет конфликта в артиллерийском арсенале Сопротивления имелись только 82-миллиметровые минометы, находившиеся на вооружении стран Варшавского договора. Оружие вполне надежное, но с ограниченной дальностью и эффективностью для тех условий, в которых приходилось действовать моджахедам. Делались попытки обучить афганские минометные расчеты стрельбе с закрытых позиций, но они все-таки предпочитали действовать на прямой видимости, не превышающей нескольких тысяч ярдов. Новый и очень мощный испанский миномет имел дальность стрельбы до 10 тысяч ярдов. Более того, Лэнгли в тесном взаимодействии с американскими сухопутными силами состыковали этот достаточно примитивный миномет с высокотехнологичной спутниковой системой наведения.

Это было просто и в то же время очень эффективно. Минометный расчет ночью проникал в район заранее выбранной со спутника цели и развертывал боевую позицию на расстоянии примерно восьми тысяч ярдов от нее. Затем минометчики с помощью спутникового приемника системы GPS[63] определяли свое точное местонахождение и вводили эти данные в компьютер, который выдавал им точные параметры для наводки: азимут и возвышение — так, чтобы поразить цель с первого выстрела.

Минометчики присоединяли к миномету специальный «модуль поиска севера» и выставляли азимут в соответствии с данными компьютера, чтобы миномет был направлен точно на цель. Расчеты позволяли учесть снос ветром и обеспечить поражение цели с первого выстрела. Эта, на первый взгляд, сложная для непосвященных процедура стрельбы быстро осваивалась моджахедами, возглавлявшими минометные расчеты. В теории, которая подтверждалась полевыми испытаниями, новая система спутникового наведения дала большой выигрыш повстанцам, которые таким образом выводили свои минометы прямо к цели, не заботясь о достижении внезапности. Подготовка минометных расчетов проводилась в октябре, а в конце ноября первые расчеты отправились в долину Кунар.

Долина Кунар — одно из самых живописных мест в Восточном Афганистане. Быстрая река Кунар проходит через цепь ущелий, представляющих собой захватывающее зрелище, с отвесными стенами, поднимающимися на тысячи футов к поросшим соснами плато. Вдоль реки тянутся заросли тюльпановых деревьев, вишен, абрикосов; иногда попадаются переброшенные через ущелья подвесные мосты из веревок и досок, служащие единственной переправой через реку в суровые северные районы Пакистана.

Батальон спецназа, расквартированный в Чагасарае, примерно на полпути к Джелалабаду, в течение нескольких лет беспрепятственно перехватывал караваны на партизанских тропах из соседнего Пакистана. Сегодня ночью ситуация изменится.

Совместная группа пакистанских и афганских боевиков ночью переправилась через реку, ведя с собой четырех мулов, нагруженных стволами тяжелых испанских минометов, опорными плитами, боеприпасами и толстыми асбестовыми одеялами, предназначенными для упаковки раскаленных после стрельбы стволов минометов и их эвакуации на мулах. Караван прошел незамеченным и выбрал позицию, находящуюся примерно в восьми тысячах ярдов от места дислокации гарнизона спецназа.

Развернув минометы в точном соответствии с тем, как учили, расчет определил свое местонахождение по системе GPS и выставил азимут и возвышение минометных стволов. Убедившись, что все сделано правильно, минометчики опустили в стволы тяжелые заряды и, натянув спусковые шнуры, напряженно застыли в ожидании команды. Как только в 22:30 прозвучала команда, они дернули за шнуры, и все вокруг взорвалось подобно аду.

Три миномета выстрелили, как им было положено, но четвертый взорвался, убив двух членов боевого расчета, еще один получил серьезное осколочное ранение в челюсть. Толком не поняв, что произошло, командовавший экспедицией офицер приказал демонтировать минометы и погрузить их вместе с убитыми и раненым на мулов для спешного отход в Пакистан.

На следующий день я встретился с пакистанскими партнерами в надежде узнать, что же произошло. Настроение у всех было скверное. Первая мысль, пожалуй, самая далекая от истины, заключалась в том, что холодная погода и большая высота в долине Кунар как-то способствовали выявлению в стволе миномета дефекта, вызвавшего несчастный случай. Но мы отбросили такой вариант и в конце концов решили погрузить минометы на пакистанский военный самолет на аэродроме Чаклала и переправить их в США для испытаний. Тем же рейсом мы отправили на лечение раненого минометчика — ему почти оторвало челюсть, и на протяжении всего пути на мулах в Пакистан он придерживал ее своим тюрбаном. По словам пакистанского офицера, раненый ни на что не жаловался.

В ходе армейских испытаний в США постарались в точности воспроизвести условия, в которых произошел инцидент в долине Кунар, но все прошло нормально. Тогда заподозрили самое логичное — принципиальную ошибку, совершенную во время подготовки к стрельбе, которую минометчики зовут «двойным зарядом». Проверяя эту версию, зарядили один миномет двойным зарядом и произвели выстрел. Как и ожидалось, ствол миномета разорвало точно так, как это случилось в долине Кунар. Сомнений не было — слишком ретивый минометчик зарядил свой миномет дважды. За ошибку он заплатил своей жизнью.

Результаты испытаний были встречены всеми с облегчением. Руководивший операцией пакистанский офицер знал минометы, знал реалии боевых операций, и у него результаты американских испытаний не вызвали сомнений. Не падая духом, он, как только было дано разрешение на возобновление использования 120-миллиметровых минометов, 15 декабря снова отправился в экспедицию против той же цели. Несмотря на нежелание возвращаться к прежней цели, вторая экспедиция увенчалась полным успехом.

Минометчики снова выдвинулись под прикрытием темноты на дистанцию примерно восемь тысяч ярдов от гарнизона в Чагасарае, развернули свои минометы, определили позицию по системе GPS и, установив соответствующие азимут и возвышение, открыли огонь, который застал батальон спецназа врасплох. Советы никогда так и не поняли, что произошло. Они попытались открыть огонь по огневым точкам, но поразили собственную охрану. Моджахеды делали один залп за другим, намного превышая безопасное время пребывания на огневой позиции, пока не израсходовали весь боезапас. Потом они завернули стволы минометов в асбестовые одеяла, погрузили их на мулов и еще до наступления рассвета возвратились в Пакистан.

Днем, когда взошло солнце, спутник КН-11 прошел над гарнизоном спецназа в Чагасарае и сделал серию снимков разрушений, произведенных с помощью нового оружия. Когда 10 дней спустя я показал эти снимки пакистанцам и афганским командирам, эффект налета был ясно виден. Так же, как на снимках до и после налета на склад боеприпасов в Карге в августе 1986 года, на первых были видны целые деревянные бараки, аккуратно запаркованные транспортные средства батальона и другие признаки военного объекта, расположенного вдоль реки Кунар. На снимках, сделанных после обстрела, были видны сгоревшие остовы зданий, рассеянные и сгоревшие автомашины и несколько новых неповрежденных машин, принадлежавших советской армейской команде, прибывшей на следующий деньдля расследования инцидента.

Эта атака оказала особое влияние на настроение повстанцев. Для войны, которая в большей степени характеризовалась оборонительными операциями и действиями из засад, чем наступательными действиями против основных сил Советов, разгром гарнизона в Чагасарае знаменовал качественное изменение в том, как Сопротивление вступило в бой с 40-й армией. Несмотря на то что успех этой операции ни разу не удалось повторить с такими же драматическими результатами, эта минометная атака явилась одним из событий, которое ускорило принятие Советами решения об уходе из Афганистана. К концу 1987 года даже самые отъявленные скептики в Вашингтоне убедились, что Москва была готова уйти.

Боб Хансен уверенно шел по тропинке, ведущей к небольшому пешеходному мостику в тихом уголке оживленного парка. Он наклонился и заметил темное углубление под мостом. Это был один из его излюбленных тайников, который КГБ, надо отдать должное его фантазии, назвал «Парком». Последний рекомендованный ему тайник с кодовым названием «Ан», расположенный в более отдаленном парке в западной части графства Фэйрфакс, Хансену не понравился. Он был очень далеко от его дома в Вене, штат Виргиния, требовал слишком много усилий, слишком много возни, недостойной солидного агента ФБР. С учетом его новых служебных обязанностей, шести детей и активной общественной деятельности в рамках католической религиозной организации «Опус Деи» Хансен был очень занятым человеком, и у него не было времени для соблюдения сложных процедур, связанных с обеспечением безопасности. Используя псевдоним «Б», он только что написал своим кураторам в КГБ резкое письмо, призывая их вернуться к более удобному «Парку».

«Поймите, что я одет в деловой костюм и не могу ходить пешком по грязи глубиной в дюйм, — писал он в письме 19 ноября. — Предлагаю снова использовать первоначальное место». В сентябре он уже критиковал место «Ан» и писал КГБ: «Я уже не молодой человек, и у меня нет времени использовать предлагаемые вами отдаленные тайники. Я знаю, что это заставляет вас менять привычные методы работы, но мой опыт показывает, что более простым способом мы на самом деле можем достигать лучшей безопасности».

И вот теперь Хансен снова был у тайника, расположенного неподалеку от его дома, где он чувствовал себя гораздо удобнее. Но, самое главное, он был совершенно удовлетворен своим положением руководителя аналитического отделения ФБР по Советскому Союзу. Это положение давало ему доступ практически ко всем оперативным и аналитическим документам, имеющим отношение к Советскому Союзу, которые готовились контрразведывательными подразделениями ФБР. Одним из интересных документов, попавших к нему на стол в первый же месяц после его возвращения в Вашингтон, был отчет сотрудника ЦРУ Джека Платта о поездке в Гайану с целью восстановления контакта с Геннадием Василенко. Джек, как полагалось, направил копию своего отчета в ФБР, которое вместе с ЦРУ вело разработку Василенко под кодовым наименованием «Монолит», и вскоре она попала к Хансену.

В тот вечер в парке Ноттовэй Хансен передавал своим кураторам копию отчета Платта вместе с другими секретными документами, включая подробный перечень секретов КГБ, которые Виталий Юрченко сообщил ЦРУ и ФБР до своего любопытного возвращения в Москву. Туго завернутые в пластик документы он оставил в углублении под мостом, где его уже ждал другой пакет от КГБ с 20 тысячами долларов и письмом, в котором ему сообщали, что на его счет в советском банке положено еще 100 тысяч долларов. В письме также был перечень вопросов, на которые Хансен должен был ответить к следующему разу.

Через улицу от парка Ноттовэй в нескольких ярдах от того места, где Хансен склонился к тайнику, находились аккуратные участки с хорошо ухоженными домами, где жили со своими семьями десятки работников ЦРУ, ФБР и министерства обороны. В двух кварталах от этого места жил один старший офицер контрразведывательного подразделения ЦРУ, и почти каждый день он совершал пробежку по парку вдоль дорожки, ведущей мимо тайника «Парк». Как и Боб Хансен, он специализировался по Советскому Союзу, и через несколько лет это странное совпадение их образа жизни сослужит ему дурную службу и чуть не разрушит его карьеру и жизнь.

Руки появились как бы ниоткуда, они скрутили Василенко, повалили так, что он сильно ударился головой о пол маленького кубинского домика, и из раны хлынула кровь. Работники службы безопасности КГБ ждали Василенко в этом доме, куда он должен был приехать из аэропорта, как он предполагал, в обычную командировку по делам КГБ. На самом деле в Гаване он попал в совершенно неожиданную жестокую засаду.

Высокий, спортивный и, что самое главное, любящий повеселиться (может быть, даже слишком), Геннадий Василенко был заместителем резидента в столице Гайаны Джорджтауне, этом латиноамериканском захолустье, где ему было невыносимо скучно, особенно после его предыдущей гораздо более интересной командировки в Вашингтон. Ему нечем было особенно заняться в Гайане, кроме как думать об охоте, женщинах и выпивке, не обязательно в такой последовательности, и в то же время принимать какое-то участие в не очень активных попытках Советского Союза и Кубы вмешиваться в революционные процессы в Южной Америке. Василенко командировали в Гавану, где, как ему было сказано, он должен был в защищенном помещении местной резидентуры КГБ в советском посольстве подготовить контрразведывательный раздел годового отчета гайанской резидентуры. Он решил, что ему не потребуется много времени для описания отдельных мероприятий, проводившихся в Джорджтауне, где не случалось почти ничего, что бы заслуживало внимания, с тех пор как члены культовой общины в Джонстауне в 70-х годах совершили массовое самоубийство, выпив отравленный прохладительный напиток «Кулэйд»[64]. Таким образом, у него будет масса свободного времени в Гаване. Он надеялся, что это позволит ему повидать старых друзей и узнать последние новости КГБ. Он договорился, что его местный коллега встретит его в аэропорту, и планировал провести у него несколько дней.

Однако в аэропорту его встретил офицер безопасности КГБ и сообщил, что его друг неожиданно уехал. Офицер безопасности предусмотрительно подыскал Василенко другой дом, где он сможет остановиться. Но как только он вошел в этот дом, оказавшийся конспиративной квартирой КГБ, там была засада. Василенко даже не позволили перевести дух и сразу же подвергли допросу.

— Вы знаете г-на Платта из ЦРУ? — потребовал ответа допрашивавший.

Василенко пожал плечами.

Джек Платт. Значит, вот в чем дело, подумал он, пытаясь прийти в себя после побоев. Конечно, я знаю Платта, ублюдки. Джек, что ты наделал?

Джек и Геннадий. Американский и русский шпионы дружили с 1977 года, иногда они были почти неразлучны, что нарушало все правила холодной войны в отношении братания с врагом. Это была дружба, придававшая человеческое лицо холодной войне между ЦРУ и КГБ и показывавшая, что личная дружба может выжить в условиях жестких игр, которые вели шпионы с той и с другой стороны.

Платт работал в советском отделе ЦРУ и занимался поиском кандидатов на вербовку, когда один советский перебежчик, бывший однокашник Василенко по учебе в разведшколе КГБ, сообщил, что тот работает под дипломатическим прикрытием в советском посольстве в Вашингтоне. Геннадий не мог представить, что когда-то станет шпионом КГБ. У него была душа спортсмена. Это был типичный студент, мечтавший попасть в советскую олимпийскую сборную по волейболу. Он родился в 1941 году и в период обучения в автодорожном институте в начале 60-х годов стал одним из лучших советских волейболистов. В 1964 году, казалось, ему было гарантировано место в советской олимпийской сборной на играх в Токио, но травма плеча лишила его этой возможности.

Несмотря на это Василенко продолжал играть в клубных командах и в конце концов привлек внимание пользовавшегося поддержкой КГБ могущественного спортивного общества «Динамо» и стал играть в волейбол за этот клуб. В конце 60-х годов он по-настоящему перешел из волейбола в КГБ и после обучения в Высшей школе КГБ попал в разведку — ПГУ. В 1976 году был направлен по линии «КР» в Вашингтон и позже в шутку говорил Платту, что он единственный, кто попал в КГБ по спортивной стипендии.

В отличие от него Платт вырос в армейской среде на военных базах и обучался в дюжине различных школ на территории США и за рубежом, окончил колледж Уильямс в штате Массачусетс и в 1959 году пошел служить в морскую пехоту. В 1963 году он оставил военную службу и поступил в ЦРУ. Пять лет провел в качестве оперативного работника в Австрии и еще три — в Лаосе. Любил шутить, что был переведен из Лаоса в Париж за то, что помог Соединенным Штатам «занять второе место на военных играх в Азии».

Обратив внимание на Василенко как на потенциальный объект вербовочной разработки, Платт начал искать с ним как бы случайных встреч в неофициальной обстановке. Через посредника Платту удалось сделать так, что они встретились на игре гарлемской баскетбольной команды «Глобтроттерс» в Вашингтоне и всю игру просидели рядом, увлеченно разговаривая. К концу игры Платт почувствовал, что Василенко в самом деле ему нравится. Он совершенно не был похож на громил из КГБ, которые ему попадались раньше, — естественный и обаятельный, он, видно, любил жизнь больше, чем Маркса и Энгельса. Но это совсем не означало, что был готов завербоваться и работать на ЦРУ. Василенко, может быть, не был хорошим коммунистом, но был гордым русским и не собирался предавать свою страну.

Для Платта Василенко был исключительно интересен. Сотрудник ЦРУ, который вел эту разработку совместно с ФБР, вскоре почувствовал, что Василенко, так же, как и он сам, был игроком. Геннадий, похоже, думал, что может побуждать американца к хорошему времяпрепровождению, но при этом не переступать грани, которая сделала бы его шпионом. Он мог парировать заходы Платта, которые иногда были завуалированными, а иногда более откровенными, беря инициативу в свои руки и предлагая Платту работать на КГБ.

— Какого хрена ты можешь предложить мне? — поддразнивал Платт Василенко. — Замечательную новую жизнь в социалистическом рае для рабочих?

Дело почти рассыпалось, прежде чем Платт сумел вдохнуть в него жизнь. В сентябре Платт и работавший с ним в паре агент ФБР пригласили Василенко в ресторан «Гэнгпланк», одно из любимых заведений Платта на берегу Потомака. В то время Платт уже был алкоголиком, выпивавшим по 14–16 кружек пива в день, и попытка вербовки советского представителя была окутана пивным туманом. В тот вечер коллега Платта из ФБР тоже напился, но, в отличие от Платта, не мог одновременно пить и работать. Когда они уже достаточно долго пробыли с Василенко в ресторане, агент ФБР «разошелся» и, повернувшись к посетителям за соседним столиком, начал объяснять им происходящее.

— Эй, вы знаете, чем мы здесь занимаемся? — объявил агент ФБР, еле ворочая языком. — Я из ФБР, а он из ЦРУ, и мы пытаемся завербовать этого русского.

К несчастью, посетители, выпивавшие за соседним столиком, были аналитиками Информационного управления ЦРУ, и на следующее утро они сообщили об инциденте в Службу безопасности. Агента ФБР отстранили от этого дела и перевели из Вашингтона, а Платта вызвал его шеф, который прямо заявил ему, что он алкоголик и нуждается в лечении. Если он признает, что у него есть эта проблема, то ЦРУ возьмет на себя его лечение. В противном случае ему придется обновить свое резюме и начать поиски новой работы.

В конце концов Платт согласился пройти лечение и лег в госпиталь. На момент поступления в стационар он не пил в течение 12 часов, но уровень алкоголя в его крови показывал, что он все еще был пьян. Полностью прекратив пить, Платт через месяц вышел из госпиталя и попросил свое руководство разрешить ему возобновить контакт с Василенко. Руководство сначала сопротивлялось, ссылаясь на то, что дело было «запорото» агентом ФБР в ресторане «Гэнгпланк». Но Платт настаивал, и в январе 1988 года контакт был восстановлен. Как он и наделся, Василенко был рад узнать, что тот не исчез, и оба продолжили знакомство там, где оно чуть не оборвалось, только теперь Платт уже не пил со своим коллегой из КГБ.

Василенко дисциплинированно информировал о контакте с Платтом свое руководство в резидентуре и объяснял, что надеялся сделать из него агента. Эти руководители не слишком радовались по этому поводу, особенно когда стало известно, что Василенко встречается с Платтом очень часто, хотя признаков того, что Платт готовится предать интересы ЦРУ, не отмечалось. Но Василенко настаивал на своем, ссылаясь на то, что если работникам КГБ не разрешать встречаться с представителями ЦРУ, то как можно надеяться завербовать их? Резидент КГБ согласился, но предупредил Василенко, чтобы он действовал осторожно. Со временем отношения между Геннадием и Джеком переросли в настоящую дружбу. Они часто встречались в вашингтонских ресторанах и кафе, а также дома семьями. Дошло даже до того, что они вдвоем отправились на охоту в горы Виргинии. И все-таки Платт и его новый коллега из ФБР никак не могли продвинуть Василенко дальше того, что ЦРУ назвало «разработкой» — объектом для вербовки. Иногда он рассказывал какие-то служебные сплетни, но Платт никак не мог заставить его выдать операции.

На самом деле как раз в тот период, когда Василенко и Платт встречались за ужинами и коктейлями, русский разведчик был вовлечен в самую важную операцию всей его карьеры в КГБ. В январе 1980 года недовольный своим положением бывший работник Агентства национальной безопасности США Рональд Пелтон пришел в советское посольство в Вашингтоне с предложением продать информацию в отношении операций АНБ по Советскому Союзу. В частности, Пелтон рассказал об исключительно секретной операции под кодовым наименованием «Айви беллз», в ходе которой американская подводная лодка установила аппаратуру подслушивания на подводном кабеле, используемом советским военно-морским флотом в Охотском море на Тихоокеанском побережье Советского Союза.

Василенко был первым работником КГБ, кто встретился с Пелтоном. В ходе первого визита Пелтона в советское посольство именно Василенко организовал его вывоз незаметно для бригад наружного наблюдения. Василенко решил переодеть Пелтона и вывезти его на автобусе вместе с советскими работниками, выезжавшими из посольства после окончания рабочего дня через служебный выезд. Василенко продолжал встречаться с Платтом, но ни словом не обмолвился об инциденте с Пелтоном. Однако руководители Василенко снова стали испытывать подозрения и приказали ему прекратить контакт с Платтом. Василенко разозлился, но на этот раз не стал спорить, а просто перестал докладывать своим руководителям об этих встречах.

Тем временем руководство Платта тоже проявляло раздражение по поводу его неспособности довести отношения с русским до логического конца. Некоторые в ЦРУ хотели, чтобы он или прекратил контакт, или форсировал разработку, прибегнув к угрозе шантажа. Сейчас советский представитель поддерживал несанкционированный контакт с работником ЦРУ, и почему бы Платту, используя угрозу разоблачения, не заставить его перейти грань? Платт категорически отказывался использовать такой жесткий подход. И не потому, что считал Василенко другом — он все-таки хотел завербовать этого работника КГБ, — просто знал, что такая стратегия обречена на провал. Василенко был не очень искушенным, но у него было твердое понятие о чести, и попытка шантажа вызвала бы обратный эффект. Платт понимал, что Василенко может стать американским шпионом только по собственной воле. И Платт просто хотел продолжать дружеские отношения и быть поблизости, если такая потребность у Василенко вдруг возникнет.

В 1981 году Василенко возвратился из Вашингтона в Москву, стал работать в центральном аппарате КГБ, и Платт уже не мог поддерживать контакт, не подвергая своего друга риску. Платт пожелал Василенко счастливой жизни в социалистическом раю, втайне надеясь, что пара лет в убогих московских условиях убедит его в выгоде работы на Соединенные Штаты. Он дал себе слово, что, когда Василенко выедет в очередную загранкомандировку, найдет его и окончательно завербует.

В 1984 году Василенко действительно оказался за границей, на этот раз в Гайане. У советского посла в Гайане были превосходные связи в Москве, и он сумел убедить, что ему в посольстве нужна полноценная резидентура КГБ. В какой-то мере это было признаком статуса в бюрократической системе Министерства иностранных дел. В целях удовлетворения этой неожиданной потребности Василенко был направлен в Джорджтаун в качестве заместителя резидента. Тем временем Платт в Вашингтоне получил новое назначение. Он стал руководителем программы подготовки молодых сотрудников ЦРУ для «внутренних операций» — работы в странах за «железным занавесом». Но он старался следить за выездом Василенко за рубеж. Прошло некоторое время, и тот действительно появился в поле зрения ЦРУ. Платт начал добиваться разрешения на поездку в Гайану, чтобы попытаться возобновить прерванную в 1981 году работу. Наконец в октябре 1987 года Платт получил разрешение на поездку и приобрел в качестве подарка для Василенко охотничье ружье. Платт надеялся, что ему удастся убедить Василенко отправиться с ним на охоту в джунгли Южной Америки и таким образом после долгой разлуки восстановить дружеские отношения.

Оказалось, что Василенко так же, как и Платт, был рад встрече, но понимал, что тут была новая опасность. Одно дело было поужинать в Вашингтоне с противником — это было частью разведки. Но как он сможет объяснить своим руководителям, что его друг из ЦРУ проделал путь в тысячу миль и привез с собой дорогой подарок? Только для того, чтобы возобновить их дружбу? С этого момента все их контакты будут носить несанкционированный характер, и Василенко придется скрывать их.

Теперь ему надо было быть особенно осторожным. В Центре было полно слухов о том, что некоторые его бывшие коллеги по работе в Вашингтоне арестованы, а другие попали под подозрение. В Ясеневе происходила какая-то «кровавая баня», и моральный дух работников находился на самой низкой отметке. Проходя по коридорам, они отворачивались, чтобы не попасть на глаза очередному «кроту». Паранойя и страх, изначально присущие КГБ, приближались к уровню, существовавшему в эпоху, предшествовавшую разрядке.

Однако желание сохранить свою дружбу с Платтом в тайне вовсе не означало, что Василенко был готов стать американским шпионом. Он встречался с Платтом только потому, что ему было тут скучно, а это было каким-то развлечением. По-прежнему отвергал все предложения Платта стать американским шпионом, со своей стороны, разжигал его передачей всяких сплетен КГБ, но не переходил границы, за которой начинается шпионаж. В Гайане Платт провел несколько дней и каждый день встречался с Василенко на побережье у волнолома, воздвигнутого с целью защиты от прибоя расположенного в низине военного госпиталя. Мужчины приносили с собой закуски, выпивку, лед и устраивали пикник вдали от глаз персонала советского посольства. После обеда они устраивали соревнования по стрельбе, стреляя из пистолета по консервным банкам. Разговоры велись на нейтральные темы, но Платт все же улавливал некоторые признаки, подогревавшие в нем профессиональный интерес. В какой-то момент Василенко мимоходом заметил, что в 1985 и в 1987 годах в вашингтонскую резидентуру приезжал работник КГБ Владимир Цымбал.

Это высказывание заинтриговало Платта. Он знал, что Цымбал являлся специалистом линии «КР» по вопросам конспиративной связи. По прошлому опыту ЦРУ было известно, что Цымбал привлекался для организации особо конспиративной связи с ценными источниками. Он был одним из самых опытных технических специалистов КГБ, и там, где появлялся Цымбал, ЦРУ начинало искать шпиона. Почему Цымбал приезжал в Вашингтон в 1985 и 1987 годах? Какие тайные операции по связи проводила вашингтонская резидентура, что они требовали применения самой современной шпионской техники? Расспрашивать Василенко было бесполезно. Даже если бы он и хотел поделиться такой информацией, он не знал правды. Платту оставалось просто сообщить об этом в Лэнгли и надеяться, что аналитики контрразведки смогут как-то объяснить поездки Цымбала.

В октябре 1987 года Платт подготовил отчет о своей командировке в Джорджтаун, отметив в нем загадочное высказывание Василенко о поездках Цымбала в Вашингтон. Копия отчета была направлена в ФБР, поскольку разработка «Монолита» считалась совместной. В 1987 году Платт вышел в отставку, но сразу же возобновил работу в ЦРУ по контракту, чтобы закончить свое дело. В феврале он снова собирался съездить в Джорджтаун и повидаться со своим старым другом.

Стараясь держать себя в руках перед новыми допросами, Геннадий Василенко только мог повторять про себя: Джек, Джек, что ты наделал?

Геннадий Василенко очень мало рассказал инквизиторам в Гаване, и его посадили на теплоход, идущий в Одессу, где у КГБ будет достаточно времени, чтобы убедить его стать более разговорчивым. На борту Геннадий не находился под арестом, КГБ посчитал, что ему некуда будет деться. Но, гуляя по палубе, Василенко стал серьезно подумывать о том, чтобы прыгнуть за борт посреди Атлантики, покончить с жизнью и избавить свою семью от страданий, которые, он это знал, теперь ее ожидали. Но по мере того как судно шло своим курсом, Василенко, в конечном счете, отбросил идею самоубийства. Он не был шпионом, его не должны были арестовывать, и он будет бороться за свою жизнь.

Допросы Василенко продолжались бесконечно и касались одного и того же — в центре внимания была поездка Платта в Гайану. Ответы Василенко были неизменны.

— Да, я знал Платта. Да, я продолжал встречаться с ним после того, как мне приказали прекратить контакт, но я думал, что смогу завербовать его. Нет, я никогда не занимался шпионажем.

Василенко знал, насколько смертельно опасной может стать игра в бесконечные вопросы и ответы. В случае вынесения судом смертного приговора он здесь же может быть приведен в исполнение. Мартынов и Моторин, которых он знал по работе в Вашингтоне, были расстреляны именно здесь. Без открытого суда и без права обжалования приговора.

Но КГБ на удивление последовательно соблюдал закон, и Василенко скоро понял, что против него очень мало твердых улик. Они, очевидно, арестовали его на основе отчета Платта о поездке в Гайану, но этого было недостаточно, чтобы суд приговорил его к смерти. К счастью для Василенко, Платт даже в своих внутренних отчетах для ЦРУ никогда не преувеличивал своих успехов в разработке Василенко. Переданный Хансеном его отчет о поездке показывал только то, что Василенко встречался с ним в Гайане, не имея на это разрешения. Следователи из КГБ решили заполнить пробелы и убедить Василенко, что у них есть достаточно доказательств, чтобы признать его виновным. В ходе первого допроса в Лефортово следователи заявили, что кубинская разведка в октябре получила пленку с записью его встречи с Платтом, которую американец забыл в отеле. Признавайся, требовали от него. У нас есть улики.

Однако Василенко помнил, что Платт обещал ему никогда не записывать их встречи на пленку. Он решил поверить своему другу и считать утверждения КГБ блефом. Он понимал, что, запугивая его, они пытались заставить сознаться в том, чего он не совершал, и это спасло ему жизнь. Василенко также понял, что сама интенсивность допросов была направлена на то, чтобы он оговорил себя.

И он отказался уступить давлению и признать себя шпионом, каковым он никогда не был. После каждого бесплодного допроса следователи отправляли его в камеру, надеясь, что он сможет проговориться в неосторожных разговорах с внутрикамерными осведомителями. За период с января по июнь у него сменилось три таких соседа, но каждый из них сообщал, что Василенко не признается и, по-видимому, не является шпионом.

Следствие по делу Василенко осложнялось тем, что КГБ не удалось обнаружить какого-либо шпионского снаряжения или условий связи, которыми снабжались выявленные агенты ЦРУ. Означало ли это, что он был невиновен, как утверждал? Или он был просто слишком умен?

Время следователей истекало. Арест Василенко затронул чувствительную струну в ПГУ, где психологические травмы от имевших место в последнее время арестов, казней и измен ложились на работников тяжелым бременем. Сначала все были ошеломлены этими событиями, но теперь арест скромного и пользовавшегося популярностью офицера воспринимался в Ясеневе с возмущением. В ходе секретного неофициального опроса его коллег в контрразведке выяснилось, что никто из них не верил, что он может быть предателем. В пользу Василенко говорило также то, что его жена происходила из влиятельной семьи, и, чтобы казнить Василенко, КГБ должен был иметь «железные» доказательства.

Но таковых у КГБ не нашлось, и было решено не предавать его суду по обвинению в шпионаже. Вместо этого приняли решение уволить его за несанкционированные контакты с американцами и за контрабандный ввоз в СССР охотничьего ружья, подаренного ему Платтом. Он был выпущен из тюрьмы, разжалован и выброшен на улицу без работы и пенсии. В конце концов, его приятели по службе в КГБ постепенно помогли ему снова встать на ноги.

Между тем возвратившийся в Вашингтон Платт был расстроен. Он знал, что Василенко исчез, но не знал, был ли он еще жив или уже мертв. Поскольку признаков жизни не отмечалось, Платт оставил свою работу, недовольный тем, что такое важное дело сорвалось, но в ЦРУ это уже никого не интересовало. Он с горечью посоветовал своим друзьям в советском отделе «работать с оглядкой». Но в 1987 году ни ФБР, ни ЦРУ не особенно старались разобраться с причинами потерь такого большого числа агентов. Оперативная работа в Москве возобновилась, и атмосфера подозрительности, сгустившаяся над советским отделом, начала рассеиваться.

Мы с Арни Рафаелем сидели на веранде в свитерах и наслаждались бодрящей прохладой исламабадского вечера. В последние несколько месяцев появилась уверенность в том, что Горбачёв был готов уйти из Афганистана, и его предварительные условия создания дружественного и нейтрального Афганистана больше не были препятствием для переговоров. Переговоры в Женеве между американским представителем — заместителем госсекретаря по политическим вопросам Майком Армакостом и его советским партнером Юлием Воронцовым достигли критической стадии. В любой момент мы ждали окончательного прорыва и вместе с Рафаелем обсуждали перспективы создания переходного правительства в Афганистане, когда мой стюард прервал наш разговор. Посла приглашают к телефону, торжественно провозгласил он. Арни исчез на пять минут и возвратился.

— Это Армакост. Все закончилось. Они подпишут соглашение в Женеве. Горбачёв объявит об этом через неделю.

— Все? — переспросил я. — А что теперь?

— Вот это «теперь» может стать самой трудной частью.

Он был прав. Дорога к соглашению с того момента, когда Горбачёв два года назад сделал первые робкие шаги, изобиловала зигзагами, а Вашингтон был расколот надвое дискуссией о том, действительно ли Советы когда-нибудь уйдут из Афганистана. В середине 1987 года Майк Армакост открыто заявил, что Советы уйдут. В сентябре 1987 года Эдуард Шеварднадзе сказал Джорджу Шульцу, что к началу 1988 года русские уйдут, но Шульц держал разговор с советским министром иностранных дел в секрете до ноября 1987 года, когда наконец поделился этой информацией с директором ЦРУ Биллом Вебстером.

Однако ЦРУ все еще сомневалось, удастся ли Горбачёву в политическом плане осуществить вывод войск и не оказаться в таком же положении, в каком оказались США в конце вьетнамской войны. Боб Гейтс поспорил с Армакостом на 25 долларов, что Советы не уйдут из Афганистана до окончания президентского срока Рейгана, хотя он признавал, что решение о выводе войск уже принято.

Ровно через неделю Горбачёв обратился к советскому народу и объявил, что Советский Союз начнет вывод своих войск 15 мая и завершит его к 15 марта следующего года.

Как только стало ясно, что соглашение в Женеве будет подписано, я с Мари-Катрин выехал в короткий отпуск в Таиланд. Борьба вокруг соглашения была долгой, но Советы в конце концов смогли принять трудное решение. Официально соглашение будет подписано в Женеве 14 апреля и вступит в силу 15 мая. Таким образом, в этот день Советы начнут вывод своих войск и закончат его в течение девяти месяцев, к 15 февраля 1989 года, почти через 10 лет после своего катастрофического вторжения в Афганистан.

Мы прилетели в Чиангмай за два дня до наступления тайского Нового года и на первых порах ничего особенного не планировали, пока оживленные тайцы ухаживали за могилами своих предков, прибирали свои жилища и обливали всех, кто им попадался, очищающей водой. В порядке вежливости я связался с нашими представителями в Таиланде и сообщил, где меня в случае необходимости можно будет найти. Когда на следующий день мне позвонили и пригласили приехать в офис и ознакомиться со срочной телеграммой, я попытался окольным путем выяснить, о чем идет речь.

— Откуда она? — спросил я.

— Оттуда, где вы сейчас работаете, — был неохотный и настороженный ответ.

— Что вы можете сказать мне об этом? — продолжал допытываться я.

— Подождите минутку. — Звонивший сделал паузу, очевидно, просматривая телеграмму. — Похоже, что взорвался склад боеприпасов.

Я с облегчением подумал, что это было рутинное сообщение о еще одном успехе моджахедов до того, как женевские соглашения вступили в силу. Это может укрепить решимость Советов уйти из Афганистана. Я предположил, что мне посылали копию просто в порядке информации, чтобы сообщить хорошую новость, пока я был на отдыхе.

— О’кей, — сказал я. — Спасибо. Это замечательно. Я узнаю все детали по возвращении. Сделайте одолжение, пошлите моим людям телеграмму из одного слова — «Браво!» — и подпишите моим именем. О’кей?

— Подождите минутку. Ваши парни пишут, что это ваш склад взорвался, недалеко от того места, где вы живете. У вас в доме пожар.

— А, б… Сообщите, что я возвращаюсь как можно скорее.

К моменту нашего с Мари-Катрин возвращения в Исламабад наиболее опасные взрывы уже прекратились, но в лагере Оджри боеприпасы продолжали рваться. Взрывами там разбросало тысячи нестабильных боеприпасов, готовых сдетонировать от малейшего толчка. В момент взрыва в Оджри было около 10 тысяч тонн ракет, мин, патронов, пластиковой взрывчатки и «Стингеров». Многие 107-миллиметровые ракеты разлетелись в районе Равалпинди и близлежащего Исламабада, но поскольку они были без взрывателей, то при падении на землю не взрывались, что снизило масштабы разрушений и количество жертв. Пара 107-миллиметровых ракет попала в Американскую международную школу, вызвав вполне понятную панику среди учеников и родителей, но не причинив другого вреда.

Жителям Равалпинди повезло меньше. Первый сильный взрыв разрушил трущобы, построенные за пределами лагеря Оджри, при этом погибло несколько десятков человек. Взрывы продолжались всю первую половину дня. Облака черного дыма поднимались над лагерем Оджри, и их сносило ветром в сторону Равалпинди. Многие погибли от взрывов боеприпасов и под развалинами построек. К концу дня потери составили до 100 человек убитыми и около тысячи ранеными.

Леонид Шебаршин считал, что взрыв в лагере Оджри является еще одним хорошим примером способностей службы разведки и безопасности Наджибуллы. Он не сомневался, что за этой операцией стоял ХАД[65]. Он также был убежден, что ХАД провел эту операцию самостоятельно, без помощи спецподразделений КГБ в Афганистане. Шебаршин высоко оценил способности афганских спецслужб, особенно по части «грязных трюков», а именно к этой категории он отнес уничтожение пакистанских и американских складов в лагере Оджри. Он не был так наивен, чтобы рассчитывать на то, что афганские коллеги будут делиться с ним всеми своими планами, и не был разочарован, что массированный взрыв в Оджри нельзя будет поставить в заслугу КГБ.

Это была хорошая операция, подытожил Шебаршин, и она не могла произойти в более удобное время, всего за несколько дней до подписания Женевских соглашений.

Меня встретили в аэропорту и отвезли прямо в лагерь Оджри, где меня сопровождал бригадный генерал Джануджа, который с недавнего времени отвечал за организацию военной помощи Афганистану. Мы осторожно обходили все еще дымящиеся развалины строений, и я спросил его, как это могло случиться.

— Мы еще разбираемся, — ответил Джануджа, — но похоже, что кто-то из грузчиков уронил ящик с новыми египетскими ракетами, может быть, начиненными белым фосфором. В складе произошел взрыв и возник пожар, который вышел из-под контроля, пока рабочие выносили раненых в безопасное место. За несколько минут все взлетело на воздух.

— Опять египетские ракеты? — переспросил я, покачав головой.

— Опять египетское производство, — со злостью ответил бригадир Джануджа.

С египетскими боеприпасами уже были проблемы. В начале войны египтяне собрали весь мусор со своих складов и вместе со старыми непригодными боеприпасами отправили в Пакистан для афганского Сопротивления. Примерно год назад на складах в Оджри уже был пожар, вызванный египетскими фосфорными минами. Тогда только быстрые действия персонала позволили избежать такой же катастрофы. Потом, одаако, качество египетских боеприпасов улучшилось, и число жалоб уменьшилось. Слушая пояснения бригадира Джануджи, я подумал, что это может быть только одной из версий случившегося, вероятно, самой простой.

— Можно ли было что-то сделать? — спросил я.

— Может быть. Если бы они попытались тушить пожар, а не спасать раненых, то все могло бы получиться по-другому. Но, скорее всего, вряд ли. Пожар очень быстро вышел из-под контроля, — ответил Джануджа. — Тут оставалось только спасаться, но это не всем удалось.

Из Оджри я отправился в посольство, где посол Рафаель вместе с моим заместителем Филиппом Джоунсом координировал действия с нашей стороны. Среди американцев потерь не было, но несколько произошедших поблизости от мест проживания американцев взрывов всех взволновали, и некоторые служащие посольства потребовали немедленной отправки домой.

Арни Рафаель с момента первого взрыва, который он услышал в Равалпинди, проявлял хладнокровие. В какой-то момент, когда вокруг посольства еще разлетались ракеты, он спокойно спросил Филиппа Джоунса, стоило ли размещать склад боеприпасов так близко от Исламабада и Равалпинди. Фил откровенно ответил, что это было не очень здорово, но так хотели пакистанцы.

Он больше никогда не возвращался к вопросу о том, кто может быть виноват в происшествии. Вместо этого он послал телеграмму в министерство обороны с просьбой направить в Пакистан специалистов по обезвреживанию боеприпасов. Группы минеров прибыли довольно быстро, и в течение нескольких последующих недель ежедневно были слышны взрывы от уничтожаемых боеприпасов.

Нашему послу удалось держать под контролем попытки искать виновных среди американцев, но в пакистанских правительственных кругах процесс шел полным ходом. Лагерь Оджри еще дымился, когда были брошены первые обвинения. Премьер-министр Джунеджо выступил с нападками на МРУ и вооруженные силы. Армия выдвинула встречные обвинения в адрес генерала Ахтара, который уже год назад оставил пост директора МРУ и, в свою очередь, обвинил генерала Гуля в накоплении в Оджри неоправданно большого количества боеприпасов. Схватка между правительством Джунеджо и ставленниками Зии в армии разгорелась так же быстро, как взрыв в Оджри.

А потом поползли слухи.

Совпадение по времени подрыва 10 тысяч тонн боеприпасов в Оджри и подписания через четыре дня Женевских соглашений дало пищу для слухов, что это была диверсия КГБ. Нашлись и такие, кто еще больше «закрутили» эту версию, утверждая, что это было делом рук индийцев, возможно, действовавших в интересах КГБ. Появилась масса свидетелей, видевших индийские истребители типа «Мираж», пролетавшие на малой высоте над лагерем Оджри как раз перед взрывом. Утверждалось, что один из «Миражей» направил на склад какой-то луч, который и вызвал пожар. Все старались перещеголять друг друга, и с каждой новой версией коварство индийцев становилось все более явным. И вскоре фабрика слухов «выдала» самый пикантный вариант — во всем были виноваты американцы, которые взорвали склад в Оджри в рамках тайной сделки с Советами. Идея сговора двух сверхдержав выросла на почве вымученной концепции «негативной симметрии», о которой договорились СССР и США в приложении к меморандуму о взаимопонимании, достигнутом в Женеве. Соединенные Штаты, в частности, сделали следующее-заявление:

«Принятые гарантами обязательства являются симметричными. В этой связи Соединенные Штаты информировали Советский Союз, что они оставляют за собой право, соответствующее их обязательствам как гаранта, оказывать военную помощь группировкам в Афганистане. Если Советский Союз будет проявлять сдержанность в оказании военной помощи группировкам в Афганистане, то и Соединенные Штаты будут проявлять соответствующую сдержанность».

Этого оказалось вполне достаточно для тех, кто уже и так относился с подозрением к нашим намерениям в отношении периода, последующего за Женевскими соглашениями, и они истолковали заявление о симметрии как свидетельство о готовности Соединенных Штатов уйти. Отсюда было уже совсем недалеко до вывода о том, что американцы согласились на взрыв в Оджри.

Как и всякая буря, шум вокруг Оджри в конце концов утих после стонов и вздохов. Вопль раздался через шесть недель после взаимных атак и контратак армии и аппарата премьер-министра. На пике конфликта премьер Джунеджо мужественно попытался заблокировать решения президента Зии о повышении высших военных чинов и потребовал публичного рассмотрения результатов армейского расследования катастрофы в Оджри. 29 мая Зия ответил своим излюбленным способом, каким он обращался со строптивыми премьерами.

— Вы можете в это поверить? — спросил Арни Рафаель тоном, вполне соответствовавшим унылому выражению его лица.

Рафаель имел в виду неожиданный шаг Зии, который накануне вечером уволил премьера Джунеджо, обвинив его в коррупции и некомпетентности, одновременно распустив центральный и местные парламенты. Во главе Пакистана снова встали люди в костюмах цвета хаки.

— Конечно, могу. Ну он хотя бы не бросил его в тюрьму.

— У вас были какие-нибудь признаки, которые могли бы предупредить нас о надвигающихся событиях? — чуть-чуть настороженно спросил Рафаель.

— Абсолютно ничего. Думаю, что Зия принял это решение только вчера вечером и тогда же начал действовать. Я не собираюсь кусать локти, что пропустил это. А Вы?

— Вчера вечером я был у президента, — тихо сказал Рафаель. — Мы встретились и потом около часа ездили по Исламабаду. Разговор был о завершении дел в Афганистане. Говорили о том, что дела идут хорошо и что нам всем надо непременно постараться еще до ухода Советов установить в Афганистане переходное правительство. Он был обеспокоен тем, что нас интересовало только то, как поскорее выгнать русских, и мы с некоторой беспечностью смотрели на то, что станет после. Мы всегда можем собраться и отправиться домой, а Пакистан останется тут, рядом с Афганистаном. Ни малейшего признака, что он собирался «отключить» Джунеджо.

Слушая посла, я понимал причину его плохого настроения.

— И вы считаете себя ответственным, поскольку так хорошо знаете Зию, а он даже не сказал своему приятелю Арни Рафаелю о своих планах. Так?

— Вы же знаете, в Вашингтоне завтра же пойдут слухи. «Боже, что у нас там за посол и какие у него отношения с Зией! Он катается с ним в автомобиле — и никаких намеков, а потом тот возвращается домой и увольняет премьера», — сказал Рафаель.

— Да-а, я знаю, что вы имеете в виду. Но тут ничего не поделаешь.

— Посмотрите, — Рафаель показал жестом в сторону компьютера.

Я сел к монитору и прочел подготовленную послом телеграмму об имевшей место накануне встрече с президентом и его комментарии по поводу действий президента спустя несколько часов. Закончив чтение, я заметил, что телеграмма звучит слишком оправдательно, и предложил не отправлять ее.

— Сейчас я вернусь на работу и поручу своей политической секции направить информационное сообщение. А вы постарайтесь взглянуть на это в позитивном ключе. Теперь вам не придется тратить время на этого сопляка Джунеджо. Все вопросы можно будет решать с армией.

Рафаель улыбнулся, на этот раз без иронии.

— Значит, вы по своему каналу ничего не сообщали, что тут что-то готовится? — спросил он.

— Не поставив вас в известность? Такого просто не могло быть. Я так же, как и вы, пропустил это. Однако я не ужинал с этим типом накануне. Думаю, что мне стоит срочно подсказать своим ребятам: если им кажется, что я выгляжу неблаговидно, то пусть посмотрят на Арни Рафаеля. Он тут катился с этим парнем по Исламабаду как раз в то время, когда тот планировал свои действия, и ничего не заметил! Это отведет удар от меня.

Арни Рафаель своего решения не изменил, хотя, насколько я мог судить, Госдепартамент продолжал критиковать его за то, что он пропустил момент, когда Зия планировал свои шаги.

Я взобрался на диван в своем кабинете и прикрепил первый зеленый магнитный диск к висевшей на стене карте Афганистана. Диск закрыл Барикот в северной оконечности долины Кунар на востоке Афганистана и соответствовал первому случаю вывода боевого гарнизона 40-й армии. Потом я закрыл зеленым диском Джелалабад, и в последующие дни зеленые диски стали закрывать другие «горячие точки» на карте Афганистана. Советский Союз честно выполнял свои обязательства по выводу войск в соответствии с Женевскими соглашениями в первые шесть месяцев.

Наконец-то они уходили.

Леонид Шебаршин проснулся от раската грома, потом еще одного, прогремевшего, казалось, над самой головой. Он посмотрел в окно, уже начинало чуть-чуть рассветать. Скоро пойдет ливень, подумал он, закрывая глаза и слушая очередной оглушительный раскат грома, а затем еще четыре через равные интервалы. Теперь, когда он окончательно проснулся, мысли о летней грозе отступили. Вместо них пришло понимание, что Кабул подвергался артиллерийскому обстрелу со стороны бандитов, занявших высоты вокруг столицы. Во время короткого перерыва между залпами он расслышал жалобный голос муэдзина, призывающего к утренней молитве.

Два дня назад первые колонны советских войск пересекли Амударью в направлении Термеза, чтобы больше никогда не возвратиться в Афганистан. Войска уходили. Десятилетняя война наконец заканчивалась.

Я уже закончил свой рабочий день, когда мне домой позвонил офицер из афганского подразделения МРУ.

— Мистер Милтон, — сообщил он, — около Парачинара сбит самолет.

— Наш или их? — я никогда не был уверен, что когда-нибудь мне не сообщат, что на границе один из пакистанских «фоккеров» сбил коммерческий авиалайнер.

— Это был Су-25, и он оказался на земле в очень хорошем состоянии. Пилот катапультировался.

— Вы уверены, что это Су-25?

— Мы проверяем. Место падения охраняется милицией. Они говорят, что самолет в отличном состоянии.

— Прекрасно, полковник.

Я был в восторге. Слегка поврежденный Су-25, великолепный штурмовик — это будет хорошим пополнением нашей коллекции военной техники, которую мы собирали на афганских полях сражений последние 10 лет. Несколько месяцев назад мы передали нашим ВВС совершенно новенький МиГ-21 бис для использования в тренировочных полетах подразделения, имитирующего противника. Мой предшественник Билл Пикни сумел получить штурмовой вертолет Ми-25, находившийся во вполне приличном состоянии, который он отправил нашим сухопутным войскам для тренировок. За прошедшие годы нам фактически удалось получить по два-три экземпляра всего того, что применялось на поле боя. А некоторые образцы советской техники, например фальшфейеры, используемые Советами для противодействия ракетам с тепловым наведением, закупались ящиками через цепочку подставных лиц у советских интендантов.

— Вы можете передать своим людям на месте падения самолета, чтобы они не подпускали охотников за сувенирами?

Я не мог позволить, чтобы кто-то отвинтил носовой и хвостовой конусы, где были установлены системы управления оружием и средства авионики.

— Никого не подпустим, но вы должны сейчас пообещать, что купите самолет. Иначе от предложат его другим.

Эти предложат, подумал я. Война была прибыльным бизнесом для охотников за военной техникой и металлоломом. Она идеально отвечала интересам афганских предпринимателей. У всех тут были интересы — от НАТО до Китая. Но у нас часто было право первого выбора, и афганские торговцы знали, к кому идти с первым предложением. Я даже знал некоторых предприимчивых торговцев металлоломом в провинциях Пактия и Нангархар, которые специально организовывали нападения моджахедов на советские гарнизоны, чтобы вызвать ответный артиллерийский огонь, а на следующий день приехать на грузовике к командиру этого же гарнизона за стреляными латунными гильзами от снарядов. Ставки на этот металлолом довольно точно отражали состояние рынка вторичных цветных металлов. Это также давало неплохой доход и советскому командиру отдаленного гарнизона. Для успеха сделки хитрые афганские дилеры обычно предлагали ящик «Столичной», черной икры или крабов, полученные ранее в другом гарнизоне. Все были довольны, и очень редко кто-нибудь страдал от этого.

— Что они хотят?

— Мистер Милтон, я уверен, что вы можете получить этот Су меньше чем за 10 грузовичков марки «Тойота». И, может быть, несколько установок залпового огня БМ-12.

— Сколько грузовиков? И сколько БМ-12? — спросил я, зная, что их будет около десятка.

— Может быть, по восемь каждого, мистер Милтон. Но грузовики должны быть новыми, выкрашенными в белый цвет, с красными полосками. И будет очень хорошо, если некоторые грузовики будут с двойными кабинами — на пять мест.

— Послушайте, полковник, вы найдете новые грузовики у себя в гараже, и вы можете быть уверены, что я вас прикрою. То же самое в отношении БМ-12. Договорились?

— Да, думаю, что договорились.

— Тогда мне будет нужна ваша помощь в переправке Су через «нулевую линию», а там уже мои люди все обеспечат. Можете выставить у самолета круглосуточную охрану, пока я получу дальнейшие инструкции? Завтра у меня будет ответ. И спасибо. Это очень важно, но, ради бога, не говорите об этом своим ребятам, которые так возбудились, а то они задерут цену.

— Отлично, мистер Милтон. Но есть еще один момент. У них также находится пилот.

— Пилот!

— Да. Седовласый полковник катапультировался. Он легко ранен и находится под охраной той же милиции. Что вы думаете о пилоте?

— Позаботьтесь, чтобы с ним ничего не случилось, — ответил я.

Я давно старался убедить афганцев и пакистанцев, что моджахеды должны изменить свое отношение к советским пленным, особенно сбитым летчикам. Вскоре после моего прибытия в Пакистан мне показали фотографию советского пилота в серебристом летном костюме, который стоял по пояс в снегу, с кожей, обожженной безжалостным горным солнцем, и с пулевым отверстием в виске. Мертвая рука все еще сжимала пистолет ТТ. Он предпочел смерть плену. С пленными советскими летчиками обращались с особой жестокостью, и им приходилось соблюдать осторожность после того, как в 1986 году у повстанцев появились ракеты «Стингер». Они боялись не столько быть сбитыми, сколько попасть в руки моджахедов.

Я четко доводил до них мысль: американцы считают сбитых летчиков военнопленными, с которыми следует обращаться в соответствии с нормами международного права. Я даже готов был выплачивать вознаграждение за возвращение сбитых пилотов в Советский Союз или их переселение на Запад.

— Они отдадут его нам за еще два грузовичка и, может быть, две установки БМ-12.

— Давайте об этом договоримся так же. Вы расплачиваетесь с милицией, а я вас прикрою. И я хотел бы утром же переговорить с генералом Гулем.

— Я пошлю за вами машину, мистер Милтон.

Советская 40-я армия ушла из Джелалабада в середине мая, на начальном этапе полномасштабного вывода войск, оставив этот город, бывший когда-то зимней резиденцией королей, Второму афганскому армейскому корпусу. Многие в советском ограниченном контингенте считали, что как только русские уйдут из Джелалабада, сопротивление правительственных войск прекратится и бандиты захватят столицу провинции Нангархар. Некоторые даже опасались, что афганские союзники ударятся в панику и будут цепляться за уходящие танки и вертолеты, как это имело место, когда американцы уходили из Вьетнама. Однако этого не случилось, и одним из тех, кто считал, что этого не произойдет, был Леонид Шебаршин, который через три месяца после ухода 40-й армии из Джелалабада приехал туда с официальным визитом вместе с новым председателем КГБ Владимиром Крючковым.

После мая в Джелалабаде не оставалось ни одного советского солдата — считалось, что поездка в этот город будет слишком рискованной. Но, к удивлению Шебаршина, Крючков, твердо веривший в прочность режима Наджибуллы, решил, что может совершить короткий визит в Джелалабад. Ночью он вместе с Шебаршиным вылетел туда из Кабула покрашенным черной краской транспортным самолетом Ан-26. Шебаршин чувствовал себя очень неудобно в парашюте, который ему пришлось надеть, тем более что у него не было никакого опыта в этом плане, кроме короткого инструктажа. Просто прыгайте в открытую дверь, дергайте за кольцо на груди, и все будет в порядке, заверил инструктор. Пристегнутая к поясу кобура пистолета тоже не добавляла ему комфорта. В случае прыжка пистолет, скорее всего, потеряется. Шебаршин решил, что такие мысли недостойны мужчины, но позже он сам ради объективности говорил, что они у него были.

Оторвавшись от взлетной полосы, Ан стал делать серию крутых виражей, занявших около 20 минут, пока наконец пилот не вывел его на эшелон, недосягаемый для «Стингеров». Когда самолет выровнялся для короткого полета вдоль реки Кабул, историческому маршруту отступления обреченных британских войск полтора века назад, Шебаршин мог видеть внизу вспышки артиллерийских залпов и стрелкового оружия, которые с расстояния 20 тысяч футов выглядели, как зажигаемые спички. Едва достигнув этой высоты, Ан начал снижаться на подходе к Джелалабаду, совершая такие же закручивавшие кишки спиральные маневры, но на этот раз обращенные к земле. Как только самолет остановился, пассажиров пересадили в поджидавшую автомашину. Тем временем Ан, пробывший на земле не более одной минуты, развернулся и взмыл в ночное небо.

На два дня Крючкова и Шебаршина разместили в доме одного из полевых командиров пира Саида Ахмад Гелани. За прошедшие годы оккупационные войска причинили дому существенный ущерб, но прислуга все еще говорила о своем бывшем хозяине с большим уважением. Осмотрев элегантный старый дом, Шебаршин пришел к выводу, что его можно будет быстро восстановить.

Следующий день был каким-то нереальным. В удушливой жаре они ездили по Джелалабаду, встречались с афганскими чиновниками, раздавали медали и в ответ слышали не очень убедительные заверения, что все идет хорошо. Все было под контролем. Там и сям попадались выцветшие красные полотнища с лозунгами, провозглашавшими неизбежную победу. Мусульманский фатализм, думал Шебаршин, наблюдая происходящее.

На вторую ночь покрашенный в черный цвет Ан снова прилетел в Джелалабад, чтобы возвратить важных гостей в Кабул. Их быстро усадили в самолет, который через несколько секунд начал спиралями набирать высоту, направляясь в сторону безопасного коридора. После взлета экипаж отметил в бортовом журнале, что самолет сопровождался крупнокалиберными трассирующими очередями до тех пор, пока не вышел за пределы радиуса поражения всех имевшихся у бандитов видов оружия. В 22:45 самолет совершил посадку в Кабуле.

По возвращении в Москву Шебаршину пришлось заняться еще одной из многих проблем приближающейся к завершению войны. Один из полевых командиров независимой милиции в провинции Пактия на границе с Пакистаном, человек, политические симпатии которого часто менялись, захватил в плен пилота самолета Су-25, сбитого дней десять дней назад на границе с Пакистаном. Сейчас шли переговоры о выкупе этого полковника. Шебаршин знал, что за свободу полковника придется выплатить кругленькую сумму, намного больше, чем это могло быть в случае с лейтенантом, но для освобождения мужественного офицера стоило пойти на эти затраты. За прошедшие годы от рук бандитов погибло слишком много летчиков, и теперь, похоже, все хотели решать эти вопросы путем сделки.

Случай со сбитым в Пактии самолетом как раз попадал в эту категорию. Уже через несколько часов после инцидента в 40-ю армию и в КГБ поступило сообщение, что седовласый полковник был в безопасности и те, в чьих руках он находился, готовы были пойти на сделку. Теперь предстояло договориться о цене. Совсем неплохой способ для пилота закончить войну, особенно если принять во внимание альтернативы, подумал Шебаршин. Он пробежал глазами сообщение и нашел имя полковника. Оно было ему незнакомо.

Операция по вывозу сбитого Су-25 из Пактии прошла успешно, так же как и торговля по поводу пилота. В обмен на грузовики, пикап и ракетные установки мы получили самолет и пилота. Мы по собственной инициативе никогда не стремились получить доступ к сбитым летчикам и другим захваченным в плен советским военным, если только они прямо не заявляли пакистанцам, что хотят остаться на Западе. Память о советских допросах американских военнослужащих в лагерях Вьетнама и Кореи еще была слишком свежа, и американцы из принципиальных соображений не вмешивались в дела советских военнопленных. За прошедший год мы помогли уехать на Запад троим советским военнослужащим, которые на протяжении года были в плену у моджахедов и в конце концов решили остаться на Западе. Они выбрали Канаду, но мы помогали им там устроиться.

Большинство советских солдат, попадавших в плен к моджахедам, были людьми неблагополучными. Служба в Советской армии вообще была незавидной долей, но когда к ней добавлялось безумие афганской войны, было неудивительно, что многие военнослужащие становились наркоманами. Они часто попадали в плен, когда их выманивали из безопасных гарнизонов наркотиками. Оказавшись в плену, некоторые из них с энтузиазмом принимали ислам и вливались в ряды афганских повстанцев. Они были достаточно наслышаны о том, что их товарищей сжигали живьем или те становились объектом для развлечений дикарей с ножами. Но даже в тех случаях, когда они оставались в живых, их жизнь у моджахедов была незавидной — подчас причудливой смесью жизни приживалов и вьючных животных. К тому времени, когда они, пытаясь переселиться на Запад, попадали к нам, они часто нуждались в такой помощи, которую мы были не в состоянии им оказать.

Вывезенный из Пактии советский полковник был гостем пакистанцев, пока шли переговоры с советским посольством в Исламабаде о его репатриации. Хамид Гуль рассказал мне, что советский полковник был приятным человеком, у него не было других интересов, кроме как возвратиться домой и потом снова отправиться на войну. Он не выдал никакой информации и не клюнул на традиционную наживку для перебежчиков — грудастую блондинку, катер и пикап с номерами штата Аризона, которые Хамид Гуль предложил ему по моей просьбе. Пилот был передан советскому посольству в Исламабаде и через две недели выехал в Москву, где его встретили как героя и наградили за верность «интернациональному долгу».

Его спасение было представлено как результат героических усилий «компетентных органов». Никто не уточнял, как именно он был освобожден, и, разумеется, никто не упоминал, что ЦРУ заплатило за полковника «тойотами» и реактивными установками БМ-12. А ведь неплохая заключительная глава, подумалось мне. Но для полковника игра еще не была окончена. Через несколько лет добрый седовласый полковник окажется в эпицентре московской политической жизни.

Передав полгода назад пост руководителя МРУ Хамиду Гулю, Ахтар никак не мог отключиться от афганских дел. Несмотря на то что его переход на пост председателя Объединенного комитета начальников штабов подразумевал повышение до генерал-лейтенанта, он чувствовал, что его как-то оттеснили на завершающем этапе войны. Примерно раз в два месяца он приглашал меня на ужин для доверительного разговора и, в свою очередь, держал меня в курсе того, что происходило в армии. На мой взгляд, это была взаимовыгодная сделка, и вот в таких условиях я пришел к нему на ужин вечером 13 августа.

Ахтар пережил скандал с катастрофой в лагере Оджри и был в хорошем настроении. Но это ему едва удалось, и только потому, что Зия отправил в отставку гражданское правительство премьер-министра Джунеджо. На протяжении последних полутора лет я проводил эти неофициальные встречи с Ахтаром, в частности для того, чтобы следить за настроениями в среде корпусных командиров, старших штабных чинов, а также просто потому, что у меня установились с ним близкие отношения. Он неизменно интересовался планами Хамида Гуля по Афганистану, иногда критиковал его. Но, поскольку Советы из Афганистана уже уходили и новости обычно были хорошими, я не чувствовал, что мне надо лавировать между подозрительным предшественником и амбициозным преемником. Ближе к концу ужина я упомянул важное событие предстоящей недели.

— Думаю, что вы будете 17 августа вместе со всеми в Бахавалпуре, — сказал я, имея в виду демонстрацию на полигоне Бахавалпура американского танка М-1 «Абрамс», который мы пытались продать пакистанской армии.

— Бахавалпур? А кто там будет? — Ахтар выглядел озадаченным, он, очевидно, ничего не знал об этой демонстрации.

Уловив это, я постарался приуменьшить значение этого события.

— Там будут показывать танк «Абрамс», но вы же это все знаете. Это техническое мероприятие. Но насколько я знаю, там будет президент.

— Бахавалпур? — снова повторил Ахтар, явно раздосадованный тем, что только от меня узнал о военном мероприятии с участием президента Зии. — Вы тоже там будете?

— Нет, я не занимаюсь «Абрамсом». Я оставлю это официальным лицам, послу и нашим военным.

Остаток ужина прошел в какой-то неловкой атмосфере. Я пытался отвлечь генерала рассказом о том, как технические специалисты ЦРУ разбирали сбитый Су-25, который, как и обещали, оказался в превосходном состоянии. Но Ахтара эта и другие темы мало интересовали, и я уехал от него в Исламабад немного раньше, чем планировал.

На следующее утро я едва успел посмотреть поступившие телеграммы, как мне из Равалпинди позвонил Ахтар.

— Интересно получается с этим мероприятием в Бахавалпуре. Утром я нашел у себя на столе приглашение. Оно задержалось в канцелярии. Я и вам посылаю приглашение. Вы можете поехать со мной. Это будет интересный день.

— Благодарю вас, генерал, но мне надо проверить свое расписание, и потом я позвоню вам.

Я ни минуты не верил, что приглашение Ахтару уже было у него на столе. Я был уверен, что он дал хорошую взбучку всем своим подчиненным, и у них не оставалось другого выхода, как спешно подготовить ему приглашение. В конце дня мне с курьером доставили мое приглашение. После недолгого размышления, не передать ли его моему заместителю Джиму Морису и направить того вместо себя, я решил, что в этом нет смысла, и бросил приглашение в мешок для сжиганиябумаг.

Я только вошел в свой дом, расположенный в тихом районе Исламабада Шалимар, как зазвонил телефон. Это была мой секретарь, которая еще находилась на работе.

— Милт, это Сюзанна. Мы только что получили странный звонок о том, что самолет президента Зии потерпел катастрофу.

— Есть какая-то еще информация? — у меня сразу возникло ощущение, что сообщение Сюзанны было правдой.

— Нет, сейчас они пытаются это проверить.

— Я сейчас приеду, — ответил я.

Через 10 минут я уже был в офисе, и к этому моменту не было сомнений, что катастрофа действительно произошла. По поступившим из Бахавалпура сведениям, вместе с Зией в самолете были посол Арни Рафаель и руководитель военного атташата нашего посольства, мой хороший друг бригадный генерал Херб Вассом. Новая отрывочная информация поступала каждую минуту, и, по предварительным оценкам, командование пакистанской армии понесло катастрофические потери.

Первое, что я сделал, — направил циркулярное сообщение с грифом «Критическое» с изложением известных мне фактов. Сообщения с таким грифом направляются в случаях, когда в сфере интересов США происходят события, которые пусть даже отдаленно могут привести к военной конфронтации. Убийство лидера крупной иностранной державы попадало в эту категорию, а тут уже поползли слухи, которые скоро превратились в громогласные вопли, что самолет Зии был сбит. Это могло осложнить и без того непростые отношения между Пакистаном и Индией, особенно если индийцы сочтут, что вакуум власти в военной верхушке Пакистана создает им какие-то возможности для достижения собственных целей.

После гибели посла посольство возглавила его заместитель Элизабет Джоунс, один из лучших американских дипломатов. Бесс, как все ее звали, только что прибыла в Исламабад и до этого несчастья еще не успела распаковать свои вещи. Но уже в течение первых часов она ввела в действие план кризисного управления, который безупречно действовал до тех пор, пока ее не заменил Роберт Окли, прибывший в Исламабад через несколько дней вместе с Джорджем Шульцем на похороны президента Зии и для сопровождения в США останков посла Рафаеля и генерала Херба Вассома.

По мере того как становились ясны масштабы драмы в Бахавалпуре, список погибших в президентском самолете рос. Через час после моего возвращения в посольство поступила информация, что генерал Ахтар был среди тех, кто считался погибшим. Это список включал восемь пакистанских генералов, несколько бригадных генералов и полковников и несколько гражданских лиц, всего 31 человека, находившихся на борту президентского самолета С-130. Позже, после прибытия в Чаклалу второго самолета С-130 с заместителем начальника штаба сухопутных войск генералом Мирзой Аслам Беком, стало известно, что посол Рафаель и генерал Вассом только в последнюю минуту были приглашены президентом в его самолет для полета домой. Другой американский военный бригадный генерал Майк Пфистер возвратился в Исламабад другим самолетом. Я думал, что Майк погиб, и был несказанно рад увидеть его на следующий день живым.

День еще не закончился, но уже были получены сведения, подтверждавшие опасения, что имела место диверсия. Судя по всему, президентский самолет сразу после взлета начал нырять, как дельфин, вверх и вниз и продолжал лететь таким образом, пока не врезался в землю с двигателями, работающими на полную мощность. Сила взрыва была огромной, и возник сильный пожар. Первоначальные признаки заговора были связаны с ящиками манго из Мултана, которые в последнюю минуту были погружены в самолет в качестве подарка. И, как всегда, были очевидцы, утверждавшие, что видели взрыв самолета С-130 в воздухе еще до того, как он врезался в землю. В тот день представлялось вполне очевидным, что в ящиках манго была спрятана бомба. Но за этим последовало другое предположение, что в кабине пилотов каким-то образом был выпущен газ, который вывел их из строя. Вскоре начался поиск вероятных участников этого очевидного заговора и убийства президента Зии.

Короткий список возглавил генерал Бег, который не был с Зией в самолете и таким образом неожиданно оказался во главе Пакистана. В тот же вечер Бег выразил свои соболезнования вдове посла Рафаеля госпоже Ненси-Эли Рафаель, которая сама была работником американской дипломатической службы и адвокатом, но специально взяла долгосрочный отпуск, чтобы быть с мужем в Исламабаде.

Позже кто-то вспомнил, что в ее присутствии генерал очень нервничал и был явно не в своей тарелке. День еще не закончился, а уже поползли слухи, что катастрофу организовал Бег — он больше других выиграл от неожиданного ухода Зии с политической арены и, несомненно, был амбициозным человеком. Одни слухи плодили другие, теория заговора набирала обороты, и в списке наиболее вероятных заговорщиков появлялись все новые имена, в том числе и мое.

Сколько времени пройдет, прежде чем начнут указывать на КГБ как на организатора катастрофы самолета президента Зии, думал Леонид Шебаршин. Он уже заверил руководство, что КГБ и его афганские союзники из ХАДА не имели к этой катастрофе никакого отношения. Наверху эти заверения никто не ставил под сомнение, но интерес к катастрофе и тем, кто мог стоять за ней, был.

Сам Шебаршин считал, что это был либо обыкновенный несчастный случай, либо результат внутриполитической борьбы в Пакистане. Он слишком долго жил там и знал, что старая вражда там длится вечно и рано или поздно кто-то отомстит за казнь Зульфикара Али Бхутто, рано или поздно кто-то расплатится с Зией. Шебаршин понимал, что в любом случае ему надо держать в поле зрения обстоятельства гибел иуль-Хака.

Рано утром следующего дня, когда взятые под охрану обломки самолета президента Зии еще дымились, я получил телеграмму из Лэнгли, в которой мне предлагалось продумать вопрос о переброске бригады специалистов, разбиравших Су-25, на место катастрофы С-130 для поиска каких-то зацепок, пока место происшествия было в неприкосновенности. Обсудив это предложение со своим заместителем Джимом Морисом и военно-воздушным атташе посольства, я сообщил в Лэнгли, что было бы ошибкой использовать заезжих специалистов. Независимо от того, что им удастся найти, все это будет смазано тем фактом, что работники ЦРУ на следующий день после катастрофы будут копаться в обломках самолета президента Зии. На вечные времена останутся вопросы о том, что мы делали на месте трагедии, что мы подбросили туда или похитили, чтобы замаскировать свою причастность к происшествию. Лэнгли ответил короткой телеграммой, разделяющей мою позицию. Позже, по мере того как росло число людей, уверенных в том, что катастрофа была организована ЦРУ, а я был главным исполнителем, я благодарил себя за решение не посылать наших техников на место происшествия.

Утверждение, что США стояли за гибелью президента Зии, основывалось на незыблемой южноазиатской логике. Согласно набиравшей силу теории заговора изощренный американский эндшпиль в Пакистане и Афганистане начался с уничтожения весной лагеря Оджри, за чем в августе последовало убийство президента и его генералов, поскольку теперь «они стояли на пути более серьезных дел». Сторонники теории заговора считали, что США хотели не допустить, чтобы моджахеды создавали помехи выводу советских войск, и с этой целью организовали уничтожение склада боеприпасов в Оджри. А чтобы гарантировать срыв разработанных Зией и Ахтаром планов послевоенного устройства Афганистана, обоих ликвидировали. После этого, в соответствии с тайной договоренностью, Советы смогут уйти из Афганистана с почетом, а фундаменталистские группировки Сопротивления окажутся не в состоянии пожинать плоды своей победы в Афганистане. Советы получат свой «достойный интервал» с момента вывода войск до краха режима Наджибуллы. Посол Рафаель и генерал Вассом оказались случайными и ненамеренными жертвами, но эта потеря, в конечном счете, была приемлемой.

Это были замечательные, но абсолютно бредовые слухи. Однако как только эта история набрала обороты, ее уже нельзя было полностью опровергнуть, ее можно было только подкорректировать.

Печальный факт, однако, заключался в том, что ВВС Пакистана, по всей видимости, посадили своего президента и многих генералов в самолет, у которого были технические проблемы. Но пакистанский военный истеблишмент не мог согласиться с такой реальностью и, несмотря на полное отсутствие доказательств заговора, упрямо стоял на своем. Позже генерал Гуль говорил мне, что за катастрофой стояли индийцы, но, когда я заметил, что эта версия ничем не подтверждается, он своим ответом все прояснил.

— Милтон, вы все еще не понимаете индийцев. Они никогда не оставят ни малейшего свидетельства своей причастности. Именно это, Милтон, как раз и является доказательством их причастности.

Потом, однако, Гуль оставил индийцев в покое и стал говорить всем, что Зию убило ЦРУ.

Несколько дней спустя мне пришлось иметь дело с деликатной проблемой. Группа патологов, прибывшая из Вашингтона для идентификации останков посла Рафаеля и генерала Вассома, ничего не могла найти. Из-за страшного удара о землю и высокой температуры возникшего пожара идентификация останков представляла крайне сложную проблему для американских специалистов и была за пределами возможностей пакистанцев. Однако в конце концов американцам удалось решить эту задачу, и останки двух замечательных государственных деятелей были отправлены домой на самолете Джорджа Шульца. Но что делать с неустановленными останками?

Я связался с друзьями в пакистанской армии, и мы организовали торжественное захоронение праха неизвестного офицера в шкатулке из розового дерева ручной работы, покрытой флагом Пакистана. Передача останков состоялась на закате солнца, а утром они были погребены на военном кладбище с отданием салюта неизвестному шахиду.

Американскую делегацию на похоронах президента Зии возглавлял Джордж Шульц, он же должен был доставить домой останки Рафаеля и Вассома. Шульца сопровождал Роберт Окли, отвечавший в тот момент в Совете национальной безопасности за наш регион. Окли станет послом США в Пакистане на завершающем этапе афганской войны, и вместе мы имели возможность наблюдать наступление следующей фазы.

На похоронах Зии также присутствовали Чарли Уилсон и Анелис Ильшенко, причем ее голубой с цветастым узором шалвар-камез привлекал гораздо больше внимания, чем торжественное морщинистое лицо Джорджа Шульца. Перед отъездом делегации госсекретаря, увозившей задрапированные американскими флагами гробы, во дворе посольского комплекса состоялась траурная церемония, в ходе которой сын одного из работников посольства исполнил на трубе традиционный траурный сигнал.

В 1988 году снег выпал рано, и последний сезон девятилетней войны, которую СССР вел в Афганистане, погрузился в зимнюю спячку. Командующий 40-й армией генерал Борис Громов, осуществлявший вывод войск из Афганистана, наконец показал, что Советская армия может действовать так, как должна действовать армия сверхдержавы. Громов вывел большую часть своих гарнизонов без серьезных инцидентов, которые могли бы прервать этот процесс или вызвать дипломатический кризис. Несмотря на советы со стороны Пакистана и Соединенных Штатов оставить отходящие советские войска в покое, моджахеды все-таки предприняли несколько атак. В стране, где каждая семья похоронила родственников, ненависть была слишком сильна.

Пару раз войска Громова шли маршрутами, которые я считал очень опасными, и при прохождении долин в центре и на севере страны у них были проблемы. В тех случаях, когда Советы несли потери, они заявляли протесты. Однажды, после того как отступающие войска попали под сильный обстрел из-за того, что на развилке дорог свернули не в том направлении, как это им мог бы объяснить каждый, кто знал моджахедов, я получил осторожное предупреждение. Это произошло 1 октября во время грандиозного приема по случаю национального праздника Китая, когда ко мне подошел один из «тяжеловесов» советского посольства в Исламабаде советник-посланник Боцан-Харченко.

— Господин Б-у-у-рдон, — он как обычно исказил мою фамилию. — Может быть, мы поговорим?

— Почему бы нет, — ответил я, делая шаг назад от уставленного закусками стола, которому, несомненно, не было равных в дипкорпусе Исламабада.

— Вы должны понять, господин Б-у-у-рдон, что нападения на наши отступающие войска должны прекратиться.

— А если этого не произойдет?

— Тогда мы можем остановить вывод наших войск. И что вы тогда будете делать?

— Дело не в том, советник, что я буду делать, а в том, что будут делать афганцы. А они, я думаю, будут просто продолжать воевать и убивать ваших солдат, пока вы наконецне уберетесь домой.

— Но вы можете как-то это контролировать…

— Советник, никто не контролирует этот вопрос, кроме Советского Союза.

— Но, господин Б-у-у-рдон, вы все-таки должны понять, что если атаки будут продолжаться, то это будет иметь последствия.

— Я уверен, что последствия будут, советник.

У меня с Советами будут еще и другие подобные разговоры, но, несмотря на эпизодические нападения, график вывода войск соблюдался. В целом Советам удалось убраться из Афганистана без крупных катастроф, которые могли бы замедлить процесс вывода войск. К Рождеству 1988 года, которое знаменовало девятую годовщину войны, даже самые мстительные моджахеды были убеждены, что «советский» период их борьбы заканчивался. Они стали перегруппировывать свои силы для следующего этапа конфликта, для борьбы с марионеточным режимом Наджибуллы. А потом разношерстные группировки, составлявшие афганское Сопротивление, начали маневрировать с целью получения преимуществ на следующем этапе после падения режима Наджибуллы. Тут речь будет идти о том, кто окажется на верху кучи развалин, в которую превратился Афганистан.

Ахмад Шах Масуд стал одним из первых крупных лидеров, кто уловил эту перспективу. Он убедился, что Советы собираются выполнять обязательства, принятые ими на себя в соответствии с Женевскими соглашениями в апреле 1988 года. Чернила едва успели высохнуть на этих документах, как Масуд переключил свою энергию на формирование альянса для грядущей борьбы с пуштунским большинством. В первую очередь он готовился к схватке со своим заклятым врагом Гульбеддином Хекматияром. На севере страны ему удалось договориться с полевыми командирами и создать то, что в тот период он называл Высшим советом Севера — антипуштунский союз, состоявший главным образом из таджиков и узбеков. Это создало предпосылки для начала борьбы за Кабул, которая вспыхнет, как только марионеточный режим закачается.

Точно так же лидеры пуштунских группировок Гульбеддин и Сайяф стали накапливать вооружение для использования в постсоветский период конфликта. В результате лидеры всех группировок постоянно жаловались, что Соединенные Штаты бросили моджахедов. Лидеры Сопротивления постоянно ссылались на катастрофу в Оджри как на «доказательство» американо-советского сговора, имеющего своей целью лишить пуштунов средств борьбы за Кабул. В последние месяцы войны у меня были встречи с лидерами «Пешаварской семерки». Тема всегда была одна и та же — у нас кончились запасы, и вы поставили нас в очень шаткое положение. Во время одной из таких особенно острых встреч я решил рискнуть. Сайяф выступил с очень жаркой речью, жалуясь, что его командиры на территории Афганистана располагают только тем, что они захватят у противника, поскольку мы полностью прекратили снабжать их. Когда он закончил, я обратился к «Пешаварской семерке» через переводчика Бачу.

— Вы все говорите о нехватке боеприпасов. Особенно часто я слышу от профессора Сайяфа, что его склады пусты. Я не понимаю, как такое может быть, когда не далее как вчера мы фотографировали со спутников его склады в Алихейле и Жаваре и убедились, что они полны.

Сайяф, который почти всегда говорил через переводчика, сразу уловил смысл сказанного мною и быстро ответил по-английски:

— У меня менее 900 тонн в Жаваре и примерно столько же в Алихейле, — с вызовом сказал он. Но результат был обратным тому, на что он рассчитывал.

И тут вмешался Моджаддеди.

— Но это две тысячи тонн. Профессор Сайяф говорит, что у него нет боеприпасов, но у него их только в Жаваре и Алихейле две тысячи тонн!

Другие лидеры заволновались, и Сайяф быстро замолчал. Это был не первый и не последний раз, когда беспристрастный глаз КН-11 вмешивался для разрешения спора. Тот факт, что на самом деле фотосъемка бункеров Сайяфа в провинции Пактия не производилась, не имел значения — остальные шесть членов «Семерки» в это верили.

Соединенные Штаты и Советский Союз при соблюдении согласованного графика вывода советских войск продолжали поставлять своим клиентам оружие вплоть до весны 1989 года. По оценке ЦРУ, в стране было достаточно боеприпасов для завершения работы по свержению режима Наджибуллы, и никакого дефицита не должно возникнуть. Требования дополнительных поставок боеприпасов воспринимались как заявка на послевоенный период, когда афганцы начнут выяснять между собой, кто будет «старшим на насесте». У США не было особого интереса втягиваться в эту борьбу.

С наступлением нового года Кабул был окружен тем, что пакистанцы называли «стальным кольцом». Каждая из группировок моджахедов имела свои передовые отряды, которые вели наблюдение за Кабулом с близлежащих гор. Было ясно, что все готово к штурму столицы, как только последний советский солдат перейдет «мост Дружбы». За последние месяцы численность иностранного дипкорпуса в Кабуле упала почти до нуля, и к моменту окончания периода вывода советских войск — 15 февраля 1989 года — все было готово к началу нового этапа войны.

В этот день я был в своем офисе с 6:30 утра, ожидая поступления докладов о последнем дне советской оккупации Афганистана. Я стоял перед висевшей на стене картой, на которой уже в который раз проверял положение зеленых и красных булавок, отмечавших дислокацию советских гарнизонов в Афганистане: красных — для еще находящихся в стране и зеленых — для уже выведенных. Вся территория Афганистана была утыкана зелеными булавками. Немного красных оставалось только в районе Кабула и Мазари-Шарифа, вдоль главного маршрута вывода войск на север, через тоннель Саланг и по равнинам Шомали и Мазари-Шарифа. Сегодня все заканчивалось. Борис Громов пешком уйдет из Афганистана, подводя итог этой бессмысленной войне, продолжавшейся 3331 день.

Я получил информацию о том, что Громов на самом деле последние два дня находился в Узбекистане и что он должен прилететь в какую-то точку маршрута по дороге от Мазари к «мосту Дружбы» и присоединиться к последней колонне 40-й армии. Маленький генерал все сам тщательно срежиссировал.

Я ждал поступления докладов.

Генерал Громов хотел, чтобы все было сделано так, как надо. Представителей иностранной прессы привезли на автобусах из Термеза в специальный пресс-центр с крытым павильоном, открывавшим вид на «мост Дружбы». Прежде чем пресса успела сообразить, что происходит, какие-то люди поспешно перенесли через мост покрытое одеялом безжизненное тело погибшего накануне русского солдата, последней жертвы войны. Телекамеры нескольких десятков телекомпаний сфокусировались на середине моста, где остановился одинокий танк. Спрыгнувший с брони генерал Громов ловко одернул полевую форму и четко прошел последние сто ярдов, отделявших его от советского берега Амударьи. Он уже почти достиг конца моста, когда его сын Максим, нескладный 14-летний подросток, крепко обнял отца и вручил ему букет красных гвоздик. Последние 50 ярдов отец и сын шли из Афганистана вместе.

В тот момент Громов стал советским «героем Афганистана». Я никогда не понимал, почему.

За почти 10 лет войны Советский Союз признал потери около 15 тысяч убитыми и несколько сотен тысяч ранеными или потерявшими здоровье в результате болезней. Блестяще организованный генералом Громовым выход из Афганистана вскоре превратится для Советского Союза в катастрофу, но он сам останется героем афганской войны. Советская авантюра закончилась так же, как началась: фантазиями и иллюзиями.

Начальник службы связи вошел в мой кабинет и доложил: «Он вышел».

Я кивнул головой и сказал: «Отправляй».

Так мы отправили в Лэнгли телеграмму «вне очереди», которая состояла всего из двух слов, покрывавших весь лист.

ИСЛАМАБАД 222487

ДИРЕКТОРУ, НЕМЕДЛЕННО

WNINTEL

ТЕМА: СОВЕТСКАЯ ОККУПАЦИЯ АФГАНИСТАНА

Терпение иногда вознаграждается, подумал с удовлетворением Тед Прайс. Тихий маленький австрийский домик вместе с домохозяйкой выглядел вполне невинно. Но время от времени, не замеченный соседями, в этом домике появлялся странный посетитель, который делал важные телефонные звонки и исчезал. Этим незнакомцем был человек по имени Рейно Гикман, нелегал КГБ, находящийся под глубоким прикрытием. Как только он попал в поле зрения ЦРУ, за домом было установлено наблюдение, а телефон взят на контроль. И началось терпеливое ожидание.

Когда Гикман в очередной раз 27 апреля 1989 года пришел в этот дом, он набрал телефонный номер в США, код города 202, соответствовавший Вашингтону, и заместитель руководителя службы контрразведки ЦРУ Тед Прайс понял, что наконец-то он дождался результатов. Быстро проведенная проверка показала, что Гикман набрал номер телефона, принадлежавший директору департамента Европы и Канады Госдепартамента и бывшему заместителю посла США в Австрии Феликсу Блочу. Прайс не был специалистом по Советскому Союзу, он постигал искусство разведки на улицах Гонконга и Пекина, а также в таких столицах стран третьего мира, как Аддис-Абеба, но мгновенно понял, что у него в руках оказалась настоящая бомба.

Самоуверенный и чопорный, живое воплощение манер Старого Света, уверенно чувствовавший себя в дипломатических кругах, Блоч, по крайней мере на первый взгляд, был олицетворением традиций Госдепартамента. Блоч, для которого обычай и положение имели первостепенное значение, отнюдь не производил впечатления человека, способного на риск и готового вести двойную жизнь советского шпиона. Но телефонный звонок Гикмана внезапно все изменил. Блочу предстояло стать наиболее высокопоставленным сотрудником Госдепартамента, попавшим в разработку по подозрению в шпионаже. Прайс знал, что его охотникам за шпионами нужно будет действовать тихо и аккуратно.

Как только Блоч оказался в прицелах ЦРУ и ФБР, эти спецслужбы не стали терять времени. В ходе разработки ими был установлен контакт с французскими партнерами, которые 14 мая зафиксировали встречу Блоча и Бикмана в Париже. К этому моменту в Лэнгли уже не было сомнений, что Блоч работал на Советы. Работавшие по делу контрразведчики установили, что внешне респектабельный дипломат имел тайную склонность к садомазохизму и в Вене даже нанимал для этой цели специальную женщину. Он, по-видимому, работал на Советы с 1974 года и делал это за деньги. Жена его об этом ничего не знала.

И все-таки твердых улик, с которыми можно было бы идти в суд, у контрразведчиков не было. У ФБР не было абсолютных доказательств, что Блоч через Бикмана передавал Советам секретную информацию. Бескомпромиссный главный специалист по делам о шпионаже Министерства юстиции Джон Мартин требовал четких доказательств. Теду Прайсу и его коллегам в контрразведке оставалось только продолжать наблюдение.

Для Роберта Хансена Феликс Блоч не значил ничего, даже меньше чем ничего. Это был денди из Госдепартамента, который себя скомпрометировал и заслуживал ареста. Из материалов на Блоча, которые видел Хансен, этот дипломат представлялся ему изысканным еврофилом, как раз таким типом, на которого работник ФБР с удовольствием надел бы наручники. Но другой Роберт Хансен, советский шпион, имевший секретный псевдоним «Б», мог понять этого человека, ведшего тайную жизнь. Более того, он считал своим долгом предупредить КГБ, что один из его агентов попал в беду. Бикман был профессиональным разведчиком, действовавшим без дипломатического иммунитета, и в случае ареста ему грозило длительное тюремное заключение. «Блоч был таким растяпой, — писал впоследствии Хансен КГБ, — что мне просто не хотелось его защищать. Но он был вашим другом и был еще ваш нелегал, которого я хотел спасти».

И вот, преодолев свою неприязнь к Блочу, Хансен поставил сигнал вызова к тайнику «Боб», расположенному под пешеходным мостом в парке Айдлвуд, недалеко от его дома. Там он оставил пакет для своих кураторов из КГБ. В пакете была информация о разработке Блоча ФБР и предупреждение о том, что Рейно Бикман «засветился». Хансен также возвратил КГБ бриллиант, которым с ним ранее расплатились, — он хотел получить наличные.

Попутно он передал компьютерную дискету с секретной информацией о некоторых технических программах ФБР и записку с номером счета в швейцарском банке, на который КГБ может переводить ему вознаграждение.

Закончив мероприятие по связи с КГБ, Хансен спокойно отправился домой к своей семье. С тех пор как много лет назад в 1980 году Бонни Хансен случайно обнаружила, что ее муж связан с советской разведкой, она неоднократно прямо спрашивала его, не взялся ли он за старое. В таких случаях он всегда изображал обиду на то, что она не верит данному им обещанию. Их растущая семья жила небогато, и это убеждало ее в том, что Боб держал свое слово никогда больше не связываться с русскими. Во всяком случае, она не замечала, чтобы у него появлялись какие-то свободные деньги. Позже, правда, ее брат и золовка утверждали, что она как-то рассказывала им, что находила в доме большие суммы денег, но она отвечала, что не понимает, что они имели в виду.

Конечно, были какие-то странные моменты, когда Боб давал волю своей фантазии. Иногда он водил Бонни в дорогие магазины и настаивал, чтобы она примеряла бальные платья. Бонни думала, что это было так глупо — с ней, матерью шестерых детей, обращаются, как с Золушкой, и она совершенно четко давала ему понять, что ей не нужно такое платье. Как-то, потеряв терпение, она спросила его, куда она пойдет в таком платье?

На самом деле у Боба был ответ. Конечно, на президентский бал по случаю инаугурации. Он объяснил жене, что получил приглашения на инаугурационные балы республиканцев — по всей видимости, на бал Джорджа Буша либо на бал Рональда Рейгана или на оба.

Изучение материалов Федеральной комиссии по выборам не выявило данных о том, что Роберт Хансен когда-либо оказывал финансовую помощь кому-то из кандидатов в президенты или в ходе других выборов. Однако приглашения на инаугурационные балы, как правило, даются тем, кто принимал участие в избирательной кампании или оказывал материальную помощь кандидатам. Следовательно, вполне возможно, что он жертвовал деньги каким-то организациям или политическим партиям. Это позволяет задаться вопросом: мог ли Боб Хансен жертвовать полученные от КГБ деньги на нужды Республиканской партии?

После ареста мужа Бонни сообщила, что, по ее мнению, он оказывал материальную помощь избирательным кампаниям Республиканской партии и некоторым другим консервативным организациям. Осталось неясным, действительно ли Бонни располагала четкими сведениями о том, что ее муж оказывал финансовую помощь политическим кампаниям, но проводившееся расследование, похоже, не уделило должного внимания проверке этой информации.

Снова посреди ночи в доме Феликса Блоча зазвонил телефон. На этот раз звонивший мужчина назвался Фердинандом Паулем и сообщил, что звонит по поручению Пьера, который «не сможет с ним встретиться в ближайшем будущем». Пьер «болен», сказал Пауль. И добавил, что у него «подозревают заразную болезнь».

Перед тем как повесить трубку, Пауль добавил: «Я беспокоюсь о вас. Берегите себя».

Блоч нервно повесил трубку. Он уже понял, что ему надо думать очень быстро. Это был звонок от КГБ. Он знал, что «Пьер» — это Гикман, и сообщение означало, что Гикмана кто-то предал. Теперь КГБ сообщал ему, что над нимгоже нависла угроза.

Благодаря полученному еще в мае предупреждению Гикман успел бежать в Москву, но КГБ, получив сигнал от Хансена, ждал целый месяц, прежде чем предупредить Блоча. В силу каких-то причин Советы решили сначала предупредить Гикмана и только потом Блоча. Теперь Феликс Блоч был оставлен один на один со своей проблемой.

Когда на следующее утро Блоч приехал на работу в Госдепартамент, он понял, насколько одинок. Агенты ФБР, перехватившие ночной телефонный звонок, были в ярости, что кто-то предупредил Блоча. Они тут же предъявили ему обвинение, и Блоч почувствовал, как мир вокруг него рушится. Однако предупреждение КГБ сыграло свою роль и позволило ему выдержать жесткий допрос ФБР. Он стоял на своем, отказываясь признаваться в чем-либо, что давало бы основание для его ареста.

Раздосадованное упрямым запирательством Блоча и собственной неспособностью получить согласие Министерства юстиции на арест, ФБР установило за Блочем открытое наблюдение и стало «водить» его по всему Вашингтону. К началу июля сведения о том, что в Госдепартаменте появился человек, подозреваемый в шпионаже, стали достоянием гласности, об этом сообщила телекомпания «Эй-Би-Си». Теперь вместе с бригадами ФБР за Блочем стали ездить бригады тележурналистов, и расследование, которое Тед Прайс хотел держать в секрете, превратилось в цирк для прессы. Телевизионные кадры, показывавшие Блоча, подавленно сидящего в парке на скамейке в окружении телевизионных камер и репортеров, вызывали почти симпатию к этому довольно несимпатичному человеку.

В условиях такого всеобщего внимания ФБР стало еще труднее убедить Министерство юстиции принять правовые меры в отношении Блоча. Дело зашло в тупик, вызвав разочарование и недовольство следователей ЦРУ и ФБР, которые, по их представлениям, были так близки к тому, чтобы «пригвоздить» Блоча, а теперь бессильно наблюдали, как он ускользает у них из рук.

Конечно, Блочу не удалось полностью избежать наказания. Его уволили из Госдепартамента за нарушение требований безопасности, и он был вынужден уехать в Северную Каролину, где работал сначала продавцом в бакалейной лавке, а потом водителем автобуса. Жена с ним развелась, и он тратил все свои силы на безнадежную тяжбу с Госдепартаментом, лишившим его права на пенсию.

Дело Блоча оставалось «открытым» еще несколько лет, но он никогда не подвергался аресту, и обвинение в шпионаже ему не предъявлялось. В 1992 году, уже после окончания холодной войны, отставной архивист КГБ Василий Митрохин бежал в Англию с большим количеством секретных материалов КГБ, которые он скопировал, работая в архиве, в первую очередь из дел Управления нелегальной разведки ПГУ. По данным источников, знакомых с этим случаем, митрохинская «заначка» включала заметки о том, как КГБ действовал в деле Феликса Блоча. Средства массовой информации довольно быстро потеряли интерес к фиаско, которое потерпели ФБР и ЦРУ, но некоторые эксперты по контрразведке в этих службах продолжали ломать голову над тем, каким образом КГБ сумел так быстро получить информацию по этому делу.

Считалось, что могла произойти утечка от французов.

В феврале, после мелодраматического перехода Бориса Громова через Амударью, Дж Столц решил, что для меня настало время возвращаться в Лэнгли и принимать от Бэртона Гербера советский отдел, которым он руководил в течение пяти лет. В мае было принято официальное решение по этому вопросу, и я начал готовиться к перемене мест — с берегов Инда на берега Потомака.

Когда я после праздника 4 июля (День независимости) прибыл в штаб-квартиру, единственный признак того, что Гербер еще как-то связан со своим прежним хозяйством, был настолько незаметным, что практически не привлекал внимания.

По традиции для руководителей линейных отделов и руководства Оперативного управления у юго-западного въезда в старое здание штаб-квартиры было зарезервировано 13 мест для стоянки автомашин. Место № 1 принадлежало шефу советского отдела, а место № 13 — начальнику европейского отдела. В первый же день я заметил, что на месте, отведенном начальнику советского отдела, стоит «Тойота» Гербера, и я запарковался на свободном месте № 13. В кабинете на своем рабочем столе я среди прочих атрибутов начальника советского отдела нашел разрешение на парковку на месте № 13. Я не знаю, что побудило Гербера сохранить за собой свое старое место, первый номер или нежелание связывать себя со зловещим числом «13». Так или иначе, но для меня ни то ни другое не имело значения.

Тем временем советский отдел переехал из ранее занимавшихся им помещений в старом здании штаб-квартиры в новый корпус, возведенный за время моего отсутствия. Новое здание было задумано по последнему слову техники и защищено специальным экраном, задерживающим электромагнитные излучения, и вообще учитывало все потребности американской разведки в преддверии XXI века. Там был просторный крытый портик, с потолка которого свисали модели самолетов-разведчиков U-2 и SR-71, а во дворе — оригинальная скульптура Джеймса Санборна под названием «Криптос», посвященная развитию процесса получения информации и криптографии. Новый корпус соединялся со старым посредством слегка искривленного тоннеля, образно называвшегося «волноводом», который должен был предотвращать проникновение электромагнитных излучений с любого направления.

Однако при всей передовой технологии повсюду были признаки того, что здание возводилось несколько беспорядочно. В моем угловом кабинете на втором этаже одна стена не совсем состыковывалась с другой, и пришлось заделывать образовавшуюся щель. Примерно так, как это делается, когда хотят немного расширить пояс брюк, вшивая в него клинышек материи. Передовая технология — примитивная технология, думал я. Довольно правильное отражение того, что представляло собой Управление.

Когда я пришел на работу, Пол Редмонд уже ждал меня.

— Добро пожаловать, — протянул он руку. — Ты там слишком долго бездельничал.

— А ты тут тоже бездельничал? Или у нас появилось что-то новенькое?

Со времени отъезда в Афганистан никто не информировал меня о состоянии дел на советском направлении, которое я оставил в разгар «неприятностей 1985 года». Я специально постарался не встречаться с Гербером и не просил его вводить меня в курс дел.

— Да, дела идут, — ответил Редмонд.

В то первое утро Редмонд проинформировал меня о провалах, случившихся после моего отъезда: «Фитнес», «Миллион», «Аккорд», «Топхэт», «Джогер» из Джакарты… список потерь был очень длинным. Причина провалов все еще оставалась тайной. Некоторые из них были связаны с Эдвардом Ли Ховардом, но не все; скандал с морскими пехотинцами, на первый взгляд, давал ответ на ряд вопросов, но все же оставались неясности. Внутренние расследования в ЦРУ и ФБР тоже не принесли результатов, так же как и две наши собственные проверочные комбинации. Тот факт, что большинство провалов произошло в относительно короткий период времени, заставил нас просмотреть все некрологи на умерших работников для проверки, не мог ли кто-то из них иметь доступ ко всем этим делам. ФБР пробовало проводить прямые вербовочные подходы к работникам КГБ в надежде приобрести источник, который сможет объяснить, что произошло. Но все это не приносило результата. Однако Редмонд сказал мне, что Джин Вертефей все еще занималась этой проблемой в контрразведывательном центре.

Вертефей, очень опытный работник советского отдела, занималась потерями 1985 года с конца 1986 года, но ей не удалось продвинуться в решении загадки. К этой работе ее привлек Гэс Хэттавей, бывший в то время руководителем контрразведки ЦРУ. В тот период Вертефей была резидентом ЦРУ в Западной Африке, но Хэттавей вызвал ее в Лэнгли и поручил проанализировать ущерб и попытаться раскрыть тайну, почему ЦРУ теряло своих советских агентов.

Осенью 1986 года Вертефей возвратилась в штаб-квартиру и начала свой кропотливый и одинокий поиск обстоятельств, которые объединяли все эти дела. В обстановке глубокой секретности Вертефей и небольшой штат ее сотрудников по нескольку месяцев изучали старые дела, опрашивали ключевых работников советского отдела, имевших к ним доступ. Об этой работе она не рассказывала даже Редмонду.

Все это делалось с робкой надеждой создать какую-то обобщенную модель, найти какой-то общий знаменатель и раскрыть эту тайну. При отсутствии интереса к ее работе со стороны высоких инстанций и работая с ограниченными ресурсами, она не смогла сделать определенный вывод, была ли причина провалов во вражеском «кроте» или дело было связано с компрометацией системы связи ЦРУ. Самое большее, что Вертефей могла утверждать, это то, что резидентура ЦРУ в Москве имела доступ ко всем, кроме одного или двух, проваленным делам.

ФБР, обеспокоенное потерей своих собственных советских источников, в том числе Мартынова и Моторина, консультировалось с ЦРУ и в 1986 году начало свое собственное расследование под кодовым наименованием «Анлэйс». Но Бюро добилось не больше успеха, чем Вертефей, и скоро оба расследования выдохлись.

Расследование продолжалось несколько лет, но оно с самого начала было сковано тем, что Хэттавей ясно дал понять, что он не хочет начинать полномасштабную охоту на «кротов», которая потребовала бы проверки на полиграфе всех, кто имел отношение к проваленным агентам. Вертефей составляла свои таблицы и списки имен, но у нее не было доказательств — или бюрократической власти, — чтобы она могла добиться прогресса. Этот анализ проводился на таком низком организационном уровне, что высшее руководство ЦРУ даже не заметило, как он сошел на нет.

Редмонд сказал мне, что особенно не следил за работой Вертефей, поскольку сам все еще входил в список главных подозреваемых. Я улыбнулся на это замечание, но он съязвил.

— Не улыбайся, ты тоже в этом списке.

Вскоре я уже заметил, как принятые Гербером дополнительные меры безопасности изменили старые процедуры. Когда я уезжал в 1985 году, каждый день утром проводилось совещание, на котором присутствовали семь или восемь старших руководителей отдела. Каждый мог слышать, что происходило в смежных областях: контрразведке, внешних операциях, в Восточной Европе, в Москве, в области информационной работы, в кадровых вопросах. Теперь все это было в прошлом. Вместе с Редмондом, который оставался моим заместителем, и Стивом Вебером, отвечавшим за оперативную работу отдела, мы встречались с руководителями групп поодиночке. Таким образом, руководитель восточноевропейской секции никогда не знал, что происходило в Советском Союзе, и наоборот. Только три человека во всем отделе обладали полной информацией: начальник, его заместитель и руководитель операций. Это был не самый эффективный способ управления, но он позволял сохранять жизнь нашим агентам, и это, несомненно, было большим достижением.

После казавшихся бесконечными совещаний с руководителями отдельных направлений в то первое утро я отправился в мой новый угловой кабинет и осмотрелся. Атмосфера была несколько иной — современные конструкции из стали и голубого стекла, в отличие от готической архитектуры старого здания, но обстановка осталась почти такой же: та же мебель федералистского стиля[67], диванчики, предназначенные для встреч в узком составе, защищенный телефон STU-III на серванте. Но на двухсекционном сейфе за моей спиной было нечто такое, чего раньше у меня не было: простой черный телефон, связывавший меня со штаб-квартирой КГБ на Лубянке, — канал Гаврилова. В сейфе было подготовленное Гербером досье, в котором подробно описывалось, как эта линия связи была открыта в 80-х годах. В предстоящие два года канал Гаврилова будет использоваться чаще, чем когда-либо.

Я просмотрел подготовленные для меня материалы — каждый был запечатан в отдельном конверте. Мы проверяли около десятка новых «добровольцев» из числа работников различных министерств и научно-исследовательских институтов. Дела выглядели вполне привлекательно. То, что с нами когда-то приключилось, явно осталось в прошлом.

Осваиваясь на новом месте летом 1989 года, я должен был оценивать новую обстановку не только в советском отделе, где, как говорил Пол Редмонд, ничто особенно не менялось, но и в мире, в котором нам приходилось действовать, где перемены происходили быстрее, чем к ним можно было привыкнуть. К моменту моего возвращения в Лэнгли на горизонте появились те, кто больше всего выиграл от окончания советской войны в Афганистане, — не народ самого Афганистана, а народы Восточной и Центральной Европы.

Первое известие о грядущих переменах поступило в мае, через каких-то 90 дней после ухода Советов из Афганистана. Горбачёв во время своего первого визита в Западную Германию заявил германскому канцлеру, что сила больше не может рассматриваться в качестве эффективного средства сплачивания Варшавского пакта. Горбачёв подтвердил то, на что намекал годом раньше, а именно: «доктрина Брежнева» выброшена на свалку.

В том же месяце венгры предприняли открытый шаг, который потряс советскую империю в Восточной Европе, — они стали демонтировать проволочные заграждения на своей границе с Австрией. Именно установка этих заграждений спровоцировала холодную войну, побудив Черчилля заявить в 1946 году в Фултоне, штат Миссури: «От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике на континенте опустился “железный занавес”». Более полувека мир принимал эту шаткую демаркационную линию как границу между Востоком и Западом — между коммунистической сферой и капиталистической Западной Европой. И вот теперь после нескольких щелчков кусачками пейзаж холодной войны за одну ночь изменился. С этого момента люди стали пересекать эту линию во все возрастающем количестве, и никто не был готов встать на их пути.

Убежденный, что у Советов не хватит ни сил, ни духу предпринять что-то, в июне того же года Будапешт сделал следующий судьбоносный шаг. Венгерское правительство реабилитировало Имре Надя, героя революции 1956 года, повешенного через два года после того, как советские танки сокрушили восстание, и перезахоронило его как национального героя. Эти пробные действия в Венгрии были первыми примерами открытого вызова со стороны члена Варшавского договора. Но за ними вскоре с захватывающей дух быстротой последовали другие.

5 июня народ Польши в ходе парламентских выборов обеспечил возглавляемой Лехом Валенсой «Солидарности» ошеломляющее большинство. Коммунизму был нанесен смертельный удар в самом сердце Варшавского договора, хотя в то время внимание Америки было приковано к кадрам телехроники о кровавых событиях на площади Тяньаньмэнь, которые произошли днем раньше.

Летом 1989 года небольшие группы активистов в Германской Демократической Республике стали собираться в церквях и кафе Лейпцига, Дрездена и Берлина, обсуждать перемены и требовать свободы путешествий. Сначала они были очень малочисленны, но их количество росло, и к моменту моего возвращения в штаб-квартиру больше уже не осталось сомнений в том, что в советской восточноевропейской империи происходило что-то поистине историческое.

Леонид Шебаршин должен был чувствовать себя на коне. Но, удобно расположившись в своем угловом кабинете, находящемся на втором этаже комплекса в Ясеневе, он, окинув взглядом свою карьеру и свой внутренний мир, решил, что они идут в противоположных направлениях. Назначение на пост начальника Первого главного управления, поставившее его во главе зарубежных операций КГБ, было источником некоторого утешения. Он почувствовал большое облегчение от того, что с него свалился груз предательств и лживых обещаний афганской истории, которые на протяжении последних пяти лет были в центре внимания его профессиональной — да и в какой-то мере личной — жизни. Его положение было тем более прочно, что его прежний шеф Владимир Крючков стал председателем КГБ. Обычный генерал КГБ мог бы удовлетвориться этим уютным местечком и отбывать свое время, пока не подойдет момент начать подумывать об угловом кабинете на Лубянке и, может быть, месте в Политбюро. Но у Шебаршина такого чувства удовлетворения не было. Наоборот, за пять месяцев в новой должности он пришел к убеждению, что мир, в котором жил и работал более 30 последних лет, приближался к катастрофическому концу.

Все началось с выхода из Афганистана 15 февраля, с рокового финала авантюры, которая, по его мнению, с самого начала была обречена. Тройка старых пропагандистов, обернувшихся либералами, — Горбачёв, Шеварднадзе и Александр Яковлев — ухитрилась за несколько коротких лет подорвать основы социалистического единства, которое заботливо укреплялось на протяжении четырех десятилетий. Горбачёв и его последователи в одночасье провозгласили, что СССР должен отказаться от своей ответственности за судьбы социалистических стран Восточной Европы. Теперь они должны сами заботиться о себе. Теперь каждый был за себя, решила новая политическая троица, и вскоре все стало трещать по швам.

Шебаршин видел приближение этого еще до того, как занял место первого руководителя в Ясеневе. Афганская катастрофа знаменовала первую брешь в «доктрине Брежнева», давнем принципе Москвы, заключавшемся в том, что она никогда не оставит без помощи братскую социалистическую страну. Генерал Борис Громов еще не успел переправить свою последнюю колонну через «мост Дружбы», как во все дипломатические загранучреждения и резидентуры КГБ была отправлена телеграмма, провозглашающая новую политику невмешательства.

Еще ранней весной Шебаршин уловил первые признаки бунта в советском ближнем зарубежье: вызывающие шаги в Венгрии, опустошительные выборы в Польше и, что было еще более зловеще, растущее недовольство в Германской Демократической Республике. Он сделал мрачный вывод, что создавались предпосылки полного развала, и решил вызвать в Москву своих резидентов в странах Восточной Европы на совещание. Ему потребуется их помощь в выработке плана действий в Восточной Европе.

Но даже он не ожидал от них такой откровенности. Собравшиеся в Москве руководители КГБ представили беспросветную картину происходившего в странах пребывания. Общий вывод сводился к тому, что социалистическое единство быстро приближалось к концу. Они были вынуждены согласиться: экономическое положение Советского Союза было таким слабым, что сколько-нибудь ощутимая экономическая помощь странам Восточной Европы исключалась. Соответственно, им надо было вносить коррективы в свою работу.

Участники совещания быстро пришли к общему заключению, что идеологические устои братских социалистических стран, которые никогда не отличались особой прочностью, настолько ослабли, что крах социализма в рамках всего Варшавского договора представлялся вполне вероятным, если не неизбежным. Всего лишь месяц назад в ходе выборов в Польше были перечеркнуты 40 лет социализма. Менее сенсационным, но таким же необратимым был отход от принципов социализма в Венгрии. В Чехословакии велись разговоры о возврате к идеям Пражской весны, популярным среди предшествующего поколения. Но ключевая роль, конечно, принадлежала Германской Демократической Республике. Если там начнутся неприятности, то результаты будут катастрофическими.

Страх перед общей угрозой со стороны Соединенных Штатов, скреплявший этот альянс на протяжении четырех десятилетий, неожиданно уступил место стремлению опередить друг друга в соревновании по сближению с американцами. За это Шебаршин в равной степени винил Горбачёва и двух его ближайших политических советников, хотя наибольшую антипатию он испытывал к Шеварднадзе. Этот министр иностранных дел по несколько часов проводил наедине со своими американскими партнерами, сначала с Джорджем Шульцем, а теперь с Джеймсом Бейкером, без переводчика или помощника, который бы делал запись и следил за ходом переговоров. Никто не мог сказать, какие он заключал дьявольские сделки, пока никто не наблюдал за ним.

Последняя работа Шебаршина была связана с «санитарной обработкой» того, что Горбачёв называл «кровоточащей раной» Афганистана. Новая работа была сопряжена с гораздо более важными задачами, и он опасался, что ее результат уже предрешен.

На свое первое совещание у заместителя директора по оперативным вопросам я прибыл на несколько минут раньше назначенного времени. Стоя в одиночестве в зале заседаний на шестом этаже, где заместитель директора — сколько я помнил — проводил свои еженедельные совещания, я испытывал привычное чувство соприкосновения с историей Оперативного управления. На серых звукопоглощающих стенах были развешены портреты людей, которые определяли курс этого Управления на протяжении четырех десятков лет его существования. С одной стороны висели несколько выцветшие черно-белые фотографии бравых Аллена Даллеса и Фрэнка Визнера, возглавлявших Управление с 1951 по 1959 год, когда оно имело загадочное название — Управление планирования. На другой стене были торжественные цветные фотографии более современных начальников, в том числе Джона Стейна и Клэйра Джорджа, на фоне американского флага. В простенке висели «иконы» управления: Дик Хелмс, Дэс Фитцджеральд, Билл Колби, а также случайные люди вроде Макса Хьюджела, который продержался на этом посту в бурном 1981 году лишь два месяца.

Всего на стене было 13 портретов — опять это роковое число, и, просматривая эти фотографии, я не мог не заметить, что среди них слишком много тех, кто «плохо кончил». Даллеса уволил Джон Кеннеди после фиаско в Заливе Свиней; Визнер, преследуемый собственными «демонами», наложил на себя руки; Хелмс заявил в суде, что «не оспаривает» обвинения в том, что он не дал полной информации Конгрессу, расследовавшему деятельность ЦРУ в Чили в период режима Сальвадора Альенде. Он был оштрафован на чисто символическую сумму в одну тысячу долларов, а затем утвержден Сенатом в качестве посла США в Иране. Последней висела фотография Клэйра Джорджа, предшественника Дика Столца, который вынужден был уйти в отставку в связи со скандалом «Иран-контрас» и в настоящее время был под следствием по федеральному обвинению.

Ожидая начала совещания, я подумал, кто из приглашенных захотел бы получить пост начальника Оперативного управления, и решил, что, видимо, все.

— С возвращением, Милтон.

Оглянувшись, я увидел, что ко мне с рукопожатием идет Гербер.

— Уже устроился? — спросил он.

— Ну, ты оставил все в порядке, — ответил я. — Спасибо, я отлично устроился.

Прежде чем наступившая пауза могла вызвать чувство неловкости, подошли другие участники совещания, а также Столц и Твиттен. Столц и его заместитель заняли места за столом поближе к выходу. На противоположном конце стола сел руководитель контрразведывательной службы Гэс Хэттавей. Остальные согласно строгому протоколу расселись между ними по обе стороны стола. Я занял место, которое до меня занимали все начальники советского отдела с тех времен, как в этом зале начали проводиться совещания руководства Оперативного управления. Двенадцать руководителей, разместившихся за главным столом, были известны в ЦРУ как «бароны», руководители меньшего ранга заняли стулья с прямыми спинками, стоявшие вдоль стен.

Сегодняшнее совещание являлось «открытием сезона» для тех из нас, кто только что возвратился в штаб-квартиру. Я заметил Билла Мосби, который курировал Африку, я не видел его с тех пор, как мы с ним, в бытность его резидентом ЦРУ в Найроби, пытались провести проверочную комбинацию с легендированной вербовкой резидента ГРУ. Джим Хайэм курировал Ближний Восток, и я, будучи в Исламабаде, тесно с ним взаимодействовал. Настоящий профессионал с еле заметным британским акцентом, Хайэм провел большую часть своей на Среднем Востоке. Джек Даунинг, возвратившийся из Москвы в начале года, возглавил свой родной отдел Восточной Азии. После трех лет, проведенных в Москве, Даунинг, возвратившись в штаб-квартиру, был изумлен, как мало сделано для того, чтобы разобраться с потерями 1985 года. Но теперь, когда он отошел от советских операций и возглавил отдел Восточной Азии, он больше уже не считал себя вправе требовать каких-то новых действий.

Джон Мак-Гафин только что возвратился из Турции и возглавил важное подразделение Оперативного управления, занимавшееся анализом операций и менеджментом ресурсов. Я раньше не был знаком с Джоном, но в ближайшие годы нам предстояло много работать вместе. Еще одним «бароном», с которым я не был знаком, был новый начальник отдела стран Латинской Америки Уорд.

Получасовое совещание было примечательно в основном словами приветствия со стороны Столца и обновлением старых знакомств, да еще тем, что мы с Гербером осуществили передачу дел советского отдела.

За 12 лет работы в ЦРУ Дэвид Ролф прошел большой путь. В первой командировке в Москву ему повезло работать с некоторыми самыми ценными агентами ЦРУ, включая Адольфа Толкачёва. Теперь, в 41 год, Ролф снова был на передовой холодной войны. На этот раз он был руководителем самостоятельной загранточки, расположенной по другую сторону КПП «Чарли», в Берлине.

Для работника ЦРУ небольшая восточноберлинская резидентура в некотором смысле была более сложным назначением, чем Москва. Дело было не в том, что восточногерманская слежка более плотная или эффективная. В действительности она была не такая всеобъемлющая, с какой приходилось иметь дело в Советском Союзе. В Москве КГБ мог выставить за одним работником ЦРУ 20 машин. Восточные немцы никогда этого не делали.

Проблема была в Министерстве государственной безопасности (МГБ), печально известной службе безопасности «Штази». Вездесущая служба безопасности Восточной Германии держала население своей страны такой железной хваткой, что почти никто не рисковал работать на американцев. По одной консервативной оценке, «Штази» имела 174 тысячи негласных сотрудников, то есть агентов, или профессиональных осведомителей, и еще много добровольных «стукачей» на страну с населением 17 миллионов человек. При таком соотношении сил мало кто верил, что можно безнаказанно воровать секреты. «Штази» не вела слежку за работниками ЦРУ так усердно, как КГБ, но, может быть, в этом и не было необходимости.

К началу 80-х годов Берлин утратил характерный для него на более раннем этапе холодной войны статус одного из основных шпионских центров. После того как в 1961 году воздвигли Берлинскую стену, возможности находившихся в Западном Берлине работников ЦРУ проводить операции в Восточном секторе резко сократились. Западный Берлин приобрел репутацию скорее тренировочной базы, чем реального места для активных операций. Его даже насмешливо называли «Бранденбургской школой для мальчиков», поскольку фактически здесь оттачивали свое оперативное мастерство те, кому предстояло работать в настоящих «горячих точках», где проводились боевые разведывательные операции. Восточноберлинская резидентура ЦРУ вообще никогда не имела репутации активной загранточки и тоже считалась чем-то вроде учебной базы для подготовки сотрудников к работе в столицах других стран Варшавского договора, где велась настоящая работа.

Некоторые считали, что проблемы Восточного Берлина были как-то связаны с существовавшей там атмосферой киносъемочной площадки. Работник ЦРУ, вроде бы находившийся под бдительным оком «Штази», в отличие от его коллеги в Москве, всегда мог взять тайм-аут, пересечь КПП «Чарли» и оказаться на Западе. Каковы бы ни были причины, но небольшая резидентура ЦРУ в Восточном Берлине, открытая через 12 лет после возведения Берлинской стены, оставалась неким захолустьем.

Когда Ролф летом 1988 года приехал в Восточный Берлин, ЦРУ не имело агентуры в аппарате МГБ или в Главном управлении разведки, занимавшемся разведывательными операциями за рубежом. Отнюдь не потому, что в этом направлении не велась работа. Просто каждый, кто вроде бы собирался переметнуться на другую сторону, оказывался подставой, и ЦРУ не удавалось завербовать даже самого тупого чиновника.

Но даже в этой обстановке у Ролфа было немало работы. В течение некоторого времени его работники устанавливали чувствительные датчики в районе военных баз на территории Восточной Германии. Эти датчики фиксировали интенсивность движения транспортных средств в районе базы и передавали эти данные через спутник. Если датчики, установленные в окружении нескольких баз, одновременно отмечали возрастание интенсивности движения, это могло означать, что Восточная Германия и ее советские союзники проводили мобилизацию и готовились к войне.

Работники ЦРУ тренировались устанавливать эти датчики размером примерно с коробку от ботинок во время обучения на «Ферме» и в Западной Германии, прежде чем приступить к осуществлению боевых операций в лесах Восточной Германии. Убедившись в отсутствии наружного наблюдения, работник ЦРУ надевал очки ночного видения и углублялся в заросли, окружавшие военную базу. Он должен был зарыть устройство в землю, оставив на поверхности только антенну, чтобы со спутника можно было регулярно принимать сигналы этого датчика.

Эта была такая восхитительная и эффективная операция, что разведка сухопутных войск США решила подключиться к ней. И тут-то начались неприятности. Армия запретила офицерам дислоцированных на территории ФРГ подразделений принимать в этом непосредственное участие и поручила установку датчиков своим агентам из числа немцев. Один их них оказался двойником и немедленно передал датчик «Штази» для изучения. Восточные немцы сразу же обнаружили в нем конструкторский дефект. Все датчики работали на одной частоте. Настроившись на эту частоту, контрразведка Восточной Германии получила возможность перехватывать сигналы всех датчиков, установленных около военных баз по всей стране. Чтобы не подвергать опасности свой источник, «Штази» какое-то время оставляла сенсоры на своих местах, но операция была провалена.

Другая техническая операция была связана с недавней договоренностью между Советским Союзом и Соединенными Штатами о постепенном сокращении ядерных арсеналов, которые стороны имели на территории Германии. Для проверки соблюдения Москвой заключенного соглашения ЦРУ решило использовать детекторы гамма-излучений, которые тайно устанавливались вдоль железных дорог ГДР, ведущих в Советский Союз. Русские должны будут вывозить свое ядерное оружие по железной дороге, и это будет зафиксировано датчиками. На основе этой информации ЦРУ может сделать вывод, действительно ли русские вывозили свои ракеты домой, как это предусматривалось договором. Это была ценная информация, но технические операции все же не могли компенсировать отсутствие агентуры.

Они звали его «Кучерявый». Этот немец с ореолом пышных волос на голове входил в состав бригады наружного наблюдения МГБ, которая вела слежку за Дэвидом Ролфом и его работниками. Днем из дома на работу, вечером с работы домой.

Для работников ЦРУ, находившихся в странах советского блока, наружное наблюдение было настолько привычным фактом, что иногда они считали полезным как-то «очеловечивать» свои вездесущие тени. Им давали прозвища, как, например, Кучерявому. Иногда даже возникали ситуации для обмена профессиональными любезностями между охотниками и теми, за кем они охотились. В конце своей командировки один из работников ЦРУ в Восточной Европе по дороге в аэропорт остановил машину и оставил на обочине коробку. Это был прощальный подарок бригаде наружного наблюдения в виде ящика пива. Работник ЦРУ знал, что «наружники» обязательно проверят его последний «тайник».

У Кучерявого была одна любопытная привычка: он всегда ездил на одном и том же автомобиле. В стране с таким примитивным автопарком, как в ГДР, работники ЦРУ всегда с первого взгляда выявляли автомашину Кучерявого. Однажды предшественник Ролфа, прогуливаясь около своего дома, заметил припаркованную около соседнего жилого дома автомашину Кучерявого.

С этого момента резидент взял себе за правило, каждый раз выходя на прогулку, проверять наличие автомашины Кучерявого. Несколько раз он действительно видел ее около того же здания, прежде чем сам был переведен к новому месту службы. Перед отъездом резидент подготовил об этом справку для Ролфа. Это было немного, но это была единственная зацепка ЦРУ в отношении бригад наружного наблюдения «Штази».

Сначала Ролф думал, что место стоянки автомашины Кучерявого объяснялось тем, что в этом доме, расположенном рядом с местом проживания резидента ЦРУ, располагался скрытый пост наружного наблюдения. Ролф жил в том же доме, что и его предшественник, и так же часто выходил на прогулку, надеясь обнаружить машину Кучерявого. Потом он стал склоняться к выводу, что Кучерявый просто жил в этом доме и по вечерам, приезжая с работы, ставил машину возле своего дома.

Ролф решил прояснить этот вопрос. Однажды утром разведчик, одевшись в характерную для местных жителей одежду, смешался с ожидавшими автобуса немцами и стал наблюдать за домом. И действительно, вскоре он увидел, как Кучерявый вышел из дома, сел в машину и уехал, подтвердив предположение Ролфа и дав ему наводку, в которой он так нуждался.

Установка домашнего адреса Кучерявого дала ЦРУ редкую возможность подойти к работнику восточногерманской службы наружного наблюдения вне рабочего времени, вдали от бдительных взглядов его руководителей и других работников МГБ. Ролфу надо было выбрать такой способ подхода, который не спугнул бы Кучерявого. Если подход будет сделан неуклюже, Кучерявый может заподозрить в этом провокацию своих шефов, желающих испытать его лояльность. Было решено, что мероприятие проведет предшественник Ролфа, который специально приедет для этой цели из Западного Берлина.

В один из будних дней около 6 часов утра бывший резидент оставил под щеткой стеклоочистителя машины Кучерявого конверт с письмом, в котором ему предлагалось на весьма выгодных условиях стать американским шпионом. Оставив письмо, американец перешел на противоположную сторону улицы и стал ждать появления Кучерявого. Резидент действовал нестандартно. Ему нужно было, чтобы Кучерявый увидел, что это именно он оставил письмо. Бывшего резидента специально привлекли к этой операции, чтобы Кучерявый был абсолютно уверен, что предложение исходит от известного ему работника ЦРУ и не является провокацией «Штази».

Когда Кучерявый, выйдя из дома, обнаружил письмо, он огляделся вокруг и увидел американца. Пока он читал инструкции, как он может установить контакт с американцами, если захочет стать их агентом, бывший резидент тихо ретировался.

Через два дня Ролф проехал мимо места, где Кучерявый должен был поставить сигнал, если он готов работать на ЦРУ. Его радости не было предела, когда он увидел поставленный мелом сигнал, означавший, что Кучерявый готов стать шпионом. На протяжении последующих нескольких месяцев заместитель Ролфа неоднократно встречался с Кучерявым в отелях Западного Берлина, и немец рассказал все, что знал о службе наружного наблюдения «Штази». Это был первый случай вербовки ЦРУ действующего сотрудника наружного наблюдения Восточной Германии. Настроение в Лэнгли было приподнятым, восточноберлинское захолустье наконец-то заработало.

Кучерявый оказался настолько ценным агентом, что, если он долго не выходил на встречу, Ролф начинал нервничать. После того как связь с агентом на некоторое время прервалась, заместитель Ролфа, чтобы убедиться, что с агентом все в порядке, решил перехватить Кучерявого у дома, дождавшись его на автобусной остановке. Когда Кучерявый появился, они обнялись, как два старых друга, и обо всем переговорили. Работник ЦРУ направил в Лэнгли шифртелеграмму с отчетом о встрече и объяснением, как проведенная с немцем беседа позволила ему убедиться, что Кучерявый является надежным агентом.

«Я взглянул ему в глаза, — писал разведчик, — и понял, что он честный человек».

Громослав Чемпинский уже несколько месяцев чувствовал приближение этого. Как профессиональный разведчик Громек — так его звали друзья — умел разбираться в политике и в людях, и он понимал, что режим, которому он служил с тех, пор как в 1972 году пришел на службу, исчерпал себя. Приведя страну к экономическому застою, преследуемые все более воинственными стачками, коммунистические правители Польши были вынуждены начать переговоры за круглым столом с набирающим силу демократическим движением «Солидарность» и в конце концов согласиться на проведение в июне выборов. Партия, похоже, считала, что сможет добиться нужных ей результатов и ограничить политическое влияние «Солидарности». Для этого, как там думали, все было готово.

Но Чемпинский знал лучше. Польская разведка имела хорошую агентуру в «Солидарности», гораздо лучше, чем у внутренней службы безопасности, и у Чемпинского и его коллег было четкое ощущение того, что «Солидарность» на грани крупномасштабной победы. Коммунистов ожидал сюрприз.

Разведка решила не дожидаться окончательных результатов. За несколько месяцев до выборов работники Управления разведки и контрразведки, где служил Чемпинский, предчувствуя крах коммунистического режима, начали уничтожать документы. Массовое уничтожение досье, в первую очередь на конкретных агентов и осведомителей, началось еще в январе, задолго до того, как в июне были поданы первые голоса на выборах.

Среди наиболее секретных дел были те, которые относились к «Солидарности». Когда в начале 80-х годов профсоюзы впервые вышли на политическую арену, разведка создала специальное подразделение для отслеживания связей между «Солидарностью» и ЦРУ и другими западными организациями. Внутри «Солидарности» была создана агентурная сеть, занимавшаяся сбором данных о финансовой помощи, оказываемой «Солидарности» со стороны ЦРУ. К 1989 году польская разведка была убеждена, что эти связи весьма широкие. ЦРУ действительно тайно оказывало «Солидарности» определенную помощь — деньгами, печатными станками и некоторой другой специальной техникой, — но такая же помощь поступала от американских профсоюзных объединений АФТ—КПП и от католической церкви. В любом случае, помощь Запада не была решающим фактором, обеспечившим конечный триумф «Солидарности».

Но руководители польской разведки были убеждены, что ЦРУ будет продолжать свою программу тайных операций до тех пор, пока это не приведет к падению режима, и они не видели, что может сделать правительство, чтобы не допустить этого. Вера польских разведчиков во всемогущество ЦРУ лишала их уверенности в собственных силах и укрепляла фаталистическое настроение и мысль о неизбежности падения режима. Таким образом, к моменту ошеломляющей победы «Солидарности» польская разведка уничтожила практически все досье занимавшегося разработкой «Солидарности» специального подразделения, один из руководителей которого Александр Маковский хотел сделать все так, чтобы к моменту прихода к власти «Солидарности» он мог бы правдиво сказать, что «все дела, очевидно, исчезли».

Но даже после уничтожения самых секретных и компрометирующих досье Чемпинский и его коллеги не могли предположить, какая судьба ожидает их при новом правительстве. Сам Чемпинский, высокий мужчина с орлиным носом и пронзительным взглядом, до революции быстро продвигался по службе в разведке. До поступления в 1972 году в разведку он в колледже изучал экономику. Гордился тем, что был одним из первых выпускников новой польской разведшколы, и его первое назначение как признание его успехов в обучении привело его в сердце американской империи в Чикаго. В 1976 году перебежчик выдал ЦРУ всех находившихся в США офицеров польской разведки. Чемпинский был отозван в Варшаву, прежде чем американцы успели его выдворить. Потом он стал работать по контрразведывательной линии и к 1989 году стал руководителем контрразведывательного подразделения разведки. Его всегда хвалили за смелость и творческое воображение, но теперь его карьера была в руках сталелитейщиков, профсоюзных лидеров и бывших адвокатов, которые были в подполье или в тюрьмах за оппозицию режиму, которому он служил. Чемпинский был оптимистом, приспособленным к выживанию, но даже у него появились сомнения в отношении будущего.

— Что происходит в Лейпциге? — спросил я, не обращаясь ни к кому конкретно, во время утреннего совещания с работниками нашей восточноевропейской группы. Вот уже третью неделю подряд по понедельникам восточные немцы начинали свои демонстрации от построенной в XII веке церкви Святого Николая в Старом городе. Эти демонстрации начались 4 сентября при числе участников не более одной тысячи человек, скандировавших «Долой “Штази!”»; три недели спустя число демонстрантов выросло до 10 тысяч. «Штази» попыталась разогнать демонстрантов, но действовала очень робко и не добилась результата.

— Кто его знает, — кратко заметил Редмонд. — Но ясно, что Хонеккер теряет контроль.

Суровая правда заключалась в том, что у нас не было агентуры, которая могла бы дать нам информацию о планах правительства Восточной Германии или намерениях советского кремлевского руководства. И все же было ясно, что генеральный секретарь Эрик Хонеккер в исключительно трудном положении. Когда венгры уничтожили проволочные заграждения и открыли дорогу на Запад, тысячи немцев ринулись через границу в Венгрию и оттуда в Австрию. Хонеккер запретил поездки в Венгрию, но это только подстегнуло немцев, желающих уехать на Запад, теперь уже через Чехословакию. Посольство ФРГ в Праге было переполнено желающими получить убежище.

— Хонеккер знает, что Горбачёв его не спасет, — заметил руководитель операций отдела Стив Вебер. — Он считает его хуже Брежнева, видит в нем часть проблемы, а не ее решение.

Советский Союз имел в странах Восточной Европы около полумиллиона своих солдат, из которых около 400 тысяч находилось на территории ГДР, а остальные — главным образом в Венгрии. Но Горбачёв не хотел использовать эти войска для восстановления порядка. Хонеккер, судя по всему, сказал Горбачёву, что если бы это зависело от него, то Берлинская стена стояла бы еще 100 лет. Горбачёв ответил, что в этом смысле на него нельзя рассчитывать. Хонеккер был предоставлен самому себе.

— Белый дом что-то скрытничает, — сказал я, думая о состоявшемся неделю назад заседании Совета национальной безопасности. Они думают и надеются, что им удалось убедить Горбачёва и Шеварднадзе, что мы не собираемся «наезжать» на них в Восточной Европе. Теперь они хотят, чтобы все проявляли выдержку и не пытались остановить то, что происходит.

Белый дом, как и все, пытался на ходу выработать какую-то стратегию и реагировать на стремительно развивающиеся с каждым днем события. Никто в Вашингтоне не думал, что он контролирует ход событий или даже может сказать, что будет через месяц. Я чувствовал, что вскоре политики будут обращаться к нам за ответами, но у нас их не было. События развивались так быстро, что не оставляли времени даже для того, чтобы правильно сформулировать вопрос.

То утреннее совещание закончилось на какой-то ноте ожидания. Что-то должно было взорваться в Восточной Германии, но в Лэнгли и за рекой в Вашингтоне никто не знал, что это будет. Лишь одно я знал твердо. Мне надо было овладеть ситуацией, вырваться за пределы повседневной суеты и текучки. Нам нужно было быстро перестроиться, чтобы иметь возможность удовлетворить запросы СНБ.

— Нам надо понять, куда мы движемся, — сказал я закрывая совещание. — Надо заниматься актуальными проблемами.

У меня уже было несколько месяцев, чтобы присмотреться к отделу, понять его сильные и слабые стороны.

В руководящем звене оперативную преемственность обеспечивал заместитель начальника отдела Пол Редмонд. Он в буквальном смысле слова знал, где зарыты все трупы, но это была только часть проблемы. Он был очень искушен, но так зациклился на потерях 1985 года, что я сомневался, сможем ли мы работать вместе в долгосрочном плане.

Стив Вебер был совсем другим человеком. Он родился в Венгрии до начала Второй мировой войны и был еще ребенком, когда эта война закончилась и власть захватили коммунисты. У него возник конфликт с местной службой безопасности, и в конце 50-х годов он попал в батальон для принудительных работ. Каким-то образом подделал документы и сумел выехать на Запад, где оказался в поле зрения армейской разведки США. Проработав несколько лет на периферии мира шпионажа, он завербовался в ЦРУ, и теперь, четверть века спустя, этот венгерский беженец был у меня начальником операций и имел ранг, эквивалентный двухзвездному генералу. Это могло случиться только в Америке, думал я каждый раз, глядя на Вебера. Пришел к выводу, что могу целиком положиться на этого седовласого оперативника и его советы.

Мой руководитель контрразведки Джон О’Рейли был абсолютным ниспровергателем. Для О-P, как мы его звали, не было ничего святого, и никто не был застрахован от его острот. В своем контрразведывательном «крольчатнике» он окружил себя экзотическими атрибутами истории шпионажа, включая глянцевый портрет Джеймса Джизуса Энглтона, глядящего через очки в роговой оправе. На столе под портретом было буддистское молитвенное колесо. Ни один посетитель, приходивший к начальнику контрразведки за советом, не мог удержаться, чтобы не взять и не закрутить это колесо. О’Рейли был на этом посту уже много лет. Он знал всю историю отдела и еще больше слухов. Он уже почувствовал, что центр тяжести смещается и перед советским отделом встают новые задачи. Я решил выдвинуть О’Рейли в руководство, чтобы иметь его поближе к себе, когда начнут происходить интересные события.

Заместитель Дэвида Ролфа появился в воскресенье в резидентуре бледный и потрясенный.

— Что случилось?

— Кучерявый оказался обманщиком. Он с самого начала работал под контролем.

Заместитель резидента только что возвратился из Западного Берлина, где встречался с другим офицером «Штази», который предложил свои услуги, подбросив письмо ему в машину. Работник «Штази» начал встречу с сообщения о том, что ему известно, что Кучерявый работает на американцев и он знает, когда и где с ним встречаются. Кучерявый доложил о первоначальном подходе и с того момента работал как агент-двойник. Узнав о подходе к Кучерявому, этот офицер решил сам установить контакт с ЦРУ и работать по-настоящему.

Если Кучерявый оказался подставой «Штази», то второй «доброволец» оказался настоящим. Вербовочный подход к Кучерявому окончился провалом, но его доклад об этом — вместе с сообщением о том, сколько ему было предложено денег, — побудил второго офицера заняться шпионажем. Он, в свою очередь, вскоре станет самым ценным американским агентом и будет передавать тысячи листов документов «Штази», включая организационные схемы и списки личного состава МГБ и Главного управления разведки. Эти списки окажутся весьма кстати, когда ГДР начнет разваливаться.

Стив Вебер просунул голову в дверь моего кабинета и объявил: — Хонеккер только чтоушел в отставку.

— Что?!

— Да. Говорят, по состоянию здоровья.

— Кто преемник?

— Его заместитель Эгон Кренц.

— Что дальше? — спросил я, зная, что готового ответа не было.

— Трудно сказать, — ответил Вебер.

Дэвид Ролф был еще на работе, когда услышал, как представитель восточногерманского правительства сделал по радио заявление, которое застало его — как, впрочем, и всю ГДР — врасплох. Это сделанное мимоходом заявление помогло разрушить советскую империю в Восточной Европе.

На протяжении последних недель акции протеста на улицах городов Восточной Германии нарастали, и новый лидер Эгон Кренц понимал, что старая, проверенная временем тактика уже не могла остановить это движение. Массовый исход граждан ГДР через Венгрию и Чехословакию удалось остановить только новыми драконовскими мерами по ограничению зарубежных поездок. Теперь восточные немцы не только не могли ездить на Запад, но для них оказалась закрыта и большая часть Восточной Европы. Это вызвало возмущение. В период 30 октября — 4 ноября, согласно объективным подсчетам МГБ, около 1,4 миллиона человек приняло участие в 210 демонстрациях по всей стране.

По мере того как ширились ряды демонстрантов, возрастали и их требования. Теперь помимо свободы путешествий они требовали и свободы у себя дома. Они хотели свободных выборов и официального признания растущих оппозиционных групп.

Кренц обещал смягчить ограничения на зарубежные поездки, но партийные и государственные чиновники опасались, что результатом будет массовый исход населения, который создаст угрозу дальнейшему существованию ГДР. 1 ноября Кренц обсуждал эту ситуацию с Горбачёвым. Ему, как и до него Хонеккеру, было сказано, что Москва не собирается оказывать экономическую или военную поддержку для удержания режима на плаву.

Принятые Кренцем полумеры для облегчения зарубежных поездок только еще больше подогрели демонстрантов. У него не оставалось места для маневра. В начале ноября в условиях жесткого политического давления Политбюро попыталось утвердить новые правила зарубежных поездок. Эти новые правила должны были ослабить давление на режим, но они явно не ставили своей целью обеспечение неограниченных возможностей зарубежных поездок граждан ГДР.

Именно в этот момент возникла путаница, сыгравшая впоследствии ключевую роль. Кренц попросил члена Политбюро Гюнтера Шабовски, выступавшего в качестве официального представителя партии, объявить о новых правилах. Это был неудачный выбор. Шабовски был плохо информирован о сути новых правил и даже не прочитал внимательно текст правительственных предложений, прежде чем выступить перед прессой в 7 часов вечера 9 ноября.

Выступая в режиме импровизации, он все чрезвычайно упростил. По смыслу его высказываний получалось, что теперь правительство Восточной Германии фактически без каких-либо ограничений разрешало своим гражданам прямой выезд в ФРГ как для частных поездок, так и на постоянное жительство, что раньше допускалось только через третьи страны. Чиновники ГДР должны были без задержек давать разрешение на такие поездки.

Изумленные репортеры спросили Шабовски, когда эти правила войдут в силу, и он ответил: «Немедленно».

Пресс-конференция транслировалась в реальном времени по радио и телевидению, и, хотя Шабовски грубо исказил намерения режима, его слова фактически в одночасье изменили политику. У всех, кто слушал Шабовски, сложилось впечатление, что Восточная Германия решила открыть пограничные переходы в Берлинской стене и выпустить своих граждан, покончив с четырьмя десятилетиями национальной изоляции.

Пресс-конференция привела в смятение пограничную охрану на Берлинской стене. Некоторые восточные немцы, оказавшиеся поблизости от стены, решили немедленно проверить заявление Шабовски о новых правилах. Пограничники, слышавшие выступление Шабовски и не имевшие других инструкций, решили выпустить их в Западный Берлин. Западногерманское телевидение, передачи которого принимались в ГДР, сообщило, что людей пропускают через стену, и вскоре через вновь открытые пропускные пункты тысячи жителей Восточного Берлина хлынули на Запад.

Ролф был удивлен не меньше других, кто слышал пресс-конференцию. Он с семьей вышел на улицу как турист и свидетель истории. В тот же вечер он направил телеграмму в Лэнгли с подтверждением сообщений прессы о том, что пограничные переходы в Берлинской стене открылись и жителям Восточного Берлина действительно разрешают проход на Запад. Несмотря на историческое значение первого документа ЦРУ, в котором сообщалось о падении Берлинской стены, это была обычная деловая телеграмма.

В ней, естественно, не было никакой секретной информации. В то время у ЦРУ просто не было хороших агентов в правительстве Восточной Германии, к которым Ролф мог бы обратиться за разъяснениями по поводу внезапного крушения немецкой дисциплины. Контрразведка ГДР работала хорошо, и ЦРУ практически не имело доступа к политической иерархии.

В результате Вашингтон получал информацию о быстро развивавшихся событиях в ГДР не от ЦРУ, а от Си-эн-эн. Кадры падения Берлинской стены стали началом негласного соревнования Си-эн-эн и ЦРУ на завершающем этапе холодной войны. Когда в период 1989–1991 годов события исторического значения случались каждый день, Дэвид Ролф и другие полевые работники ЦРУ, сначала в Восточной Европе, а потом и в СССР, чувствовали постоянное давление — нужна была актуальная информация, чтобы не отстать от событий. Штаб-квартира постоянно напоминала работникам, чтобы они не гнались за новостями и сосредоточивали свое внимание на сборе секретной информации, которую президент США не мог получить из других источников. Но разведчикам было трудно оставаться в стороне от происходивших вокруг исторических событий.

К тому же о добыче секретов, которые могли помочь президенту США лучше понять развивающуюся историю, было легко говорить, но не так легко осуществить это на практике. Даже при наличии хорошей агентуры очень сложно вскрыть тайную, закулисную сторону быстро развивающихся событий. В реальности же у ЦРУ не было агентов с доступом в высокие политические сферы, которые могли бы давать важную политическую информацию. Как же в этих условиях работники ЦРУ должны были удовлетворять информационные аппетиты политиков, требовавших непрерывной информации? Посоветовать им включить Си-эн-эн и надеяться на лучшее? Именно в такой нелепой ситуации оказалось ЦРУ в Восточном Берлине в ноябре 1989 года.

Германский канцлер Гельмут Коль, находившийся с пятидневным визитом в Варшаве, был, как и все, застигнут врасплох ошеломляющим заявлением Шабовски и новостью о том, что новые восточногерманские правила поездок за рубеж вступают в силу немедленно. Во время коктейля в бывшем дворце графа Радзивилла в Варшаве Коль оживленно говорил с его польскими хозяевами, включая Леха Валенсу, но мыслями оставался в Берлине и держал ухо востро в ожидании очередного судьбоносного объявления.

Когда наконец это извещение пришло, это было почти катарсисом. Помощник прошептал ему на ухо: «Стена открыта!» Позже в тот же вечер в отеле «Марриотт» германский канцлер заявил собравшимся журналистам: «Теперь мировая история будет переписана».

В тот вечер в своем номере Гельмут Коль, как и весь остальной мир, обратился к единственному действующему источнику информации, освещавшему наиболее важный исторической момент второй половины века, — к Си-эн-эн.

Бэртон Гербер, который теперь возглавлял европейский отдел, отвечавший за операции в Западной Европе, был на ланче с директором ЦРУ Уильямом Вебстером и небольшой группой работников разведки Западной Германии в личной столовой директора, когда его вызвали для важного сообщения. Гербер извинился и вышел из столовой, и тут ему сообщили ошеломляющую новость — только что открыты пограничные проходы в Берлинской стене. Гербер вернулся и сообщил новость директору и возбужденным немецким гостям.

После ланча Гербер отправился к своему коллеге в Информационном управлении, чтобы узнать мнение аналитиков об обстановке, а потом вернулся к себе в кабинет слушать последние новости из Берлина. Для Гербера, который в течение пяти лет возглавлял советский отдел и посвятил большую часть своей жизни тайной борьбе с Советами, это был глубоко эмоциональный момент. Видя на экране, как делалась история, Гербер не мог сдержать восторга от того, что в Берлине, на этом первом плацдарме холодной войны, была одержана победа.

Я переключал телевизор между Си-эн-эн и каналами телевидения Восточной и Западной Германии, транслировавшимися в штаб-квартиру ЦРУ через спутник. Никто не мог предсказать, когда и как это случится. Ни ЦРУ, ни Госдепартамент, ни правительство в Бонне. И никто не был готов к событиям 9—10 ноября. А где была агентура? Мне часто будут задавать этот вопрос. Где наши шпионы, которые подскажут нам, что произойдет дальше?

ЦРУ не имело агентуры, могущей освещать развертывавшиеся события. Никто из наших агентов в столицах стран Восточной Европы или в Советском Союзе не мог сказать нам, что происходит, — большинство спрашивало об этом нас самих. Все они следили за развивающейся драмой по телевидению и задавались вопросом: что может произойти дальше? Даже самый лучший агент не может сказать, что сделает правительство, когда никто в этом правительстве не знает, что оно должно делать.

Все телевизионные приемники в Вашингтоне были настроены на Си-эн-эн. И наблюдая, как разрушается отвратительная стена, я в мыслях возвращался к тому времени, когда почти четверть века назад в качестве нового работника ЦРУ, прибывшего в ФРГ, впервые увидел это железобетонное сооружение. Я видел многие неудачные и отдельные удачные попытки побега через эту стену, которая всегда оказывалась сильнее как физическое препятствие и как символ, разделяющий умы людей, живших по обе ее стороны. Берлинская стена больше, чем что-либо другое, символизировала то, что привело меня в ЦРУ.

Теперь она разрушалась, а я испытывал какое-то странное чувство отчужденности. Я решил на следующий день направить циркулярную телеграмму всем резидентурам, предложив им оставить прессе то, что она может делать лучше, и информировать нас только о том, что им представляется в другом свете. Отправляйтесь на улицы, докладывайте об обстановке, писал я.

Вечер четверга был просто сумасшедшим, но Ролф с женой на следующий день отправились на КПП «Чарли» посмотреть своими глазами, что там происходит. Казалось, что там собралась вся Германия. Среди тысячной толпы жителей Восточного Берлина, ожидавших своей очереди для перехода на Запад, резидент ЦРУ ощущал себя, как на огромной праздничной вечеринке. Это был самый невероятный и незабываемый момент в его жизни. Среди моря шампанского и открытых объятий Ролф, этот восторженный рыцарь холодной войны, наблюдал воссоединение Германии. Он видел, что в Западном Берлине жителей Восточного Берлина встречали как героев, которые на 30 лет были затеряны в пустыне.

И все-таки Ролф не был уверен, что он в полной мере осознает масштаб того, что вокруг него происходило. Вернувшись домой в район Панкова, он снова оказался в спокойной нормальной атмосфере. Вдали от праздновавших на улицах жизнь Восточной Германии шла своим чередом. «Штази» все еще была на своем месте, отметил он про себя, и это все еще грозная служба разведки. Бригады наружного наблюдения тоже были на своих местах.

Все кончилось. В этом Анатолий Черняев, внешнеполитический гуру Горбачёва, был уверен. Вся 70-летняя история социалистической системы подошла к концу. Сначала ушла Польша, потом Венгрия, потом неожиданно Восточная Германия. Все произошло мирно. Китайский лидер Дэн Сяопин и болгарский лидер Тодор Живков объявили об уходе в отставку. Остались только Фидель Кастро, Николае Чаушеску и Ким Ир Сен, и они ненавидели Советский Союз. И все-таки это закончилось, решил Черняев.

Главное было в Берлинской стене. Ее падение оказало глубочайшее влияние не только на судьбу социализма, но на весь баланс сил в мире. Это означало конец Ялтинского периода, конец наследия Сталина и конец воспоминаниям о поражении гитлеровской Германии. Все было кончено.

«И все это, — подумал Черняев с какой-то смесью иронии и гордости, — было заслугой Горбачёва». Он в действительности оказался великим лидером. Горбачёв уловил зов истории и помог повернуть ее ход. Верный помощник Горбачёва никогда не отступит от своего убеждения, что драматические исторические перемены, происходящие в Восточной Европе, были результатом решения Горбачёва не вставать у них на пути.

Олдрич Черны, стройный седовласый писатель, переводчик кинофильмов и диссидент, следил за карьерой Вацлава Гавела с тех пор, как молодым юношей в начале 60-х годов попал под его влияние. Тогда Черны, собрав все свое мужество, отправился в театр и дерзко представился самому талантливому молодому драматургу Чехословакии. Гавел принял простое предложение юноши выпить с ним чашку кофе. И вот теперь, более чем через два десятилетия, Олдрич Черны вновь был готов последовать за Гавелом. На этот раз Черны поможет Гавелу сделать революцию, начала которой оба с нетерпением ожидали.

Фактически он ждали ее 12 лет. Гавел приобрел свой статус ведущего диссидента-антикоммуниста Чехословакии в 1977 году созданием «Хартии-77» — группы интеллигентов, подписавших петицию с требованием свободы слова и мысли, а также в более широком плане — свободы от репрессий, обрушившихся на чешский народ после подавления Советским Союзом Пражской весны 1968 года. Наград oil Гавелу за «Хартию-77» была тюрьма.

Тем временем Черны в 70 — начале 80-х годов подвергался преследованиям за отказ стать осведомителем чешской службы безопасности. Сначала он отверг предложение внутренней службы безопасности, а потом и внешней разведки, которая заметила его свободное владение английским языком и хотела направить за рубеж в качестве шпиона. Его строптивость стоила ему работы в издательстве, и вскоре он едва сводил концы с концами, работая грузчиком на пражской пристани.

К середине ноября 1989 года Черны стал замечать обеспокоенность Гавела тем, что новый демократический дух, охвативший Восточную Европу, может обойти Чехословакию стороной. Старые режимы опрокидывались: в Польше путем выборов, в Венгрии путем переговоров. Берлинская стена рухнула, и правительство Восточной Германии было поставлено на колени. А в Праге демонстрации были очень скромными и едва ли способными вытряхнуть коммунистов из Пражского Града. Протесты в конце октября по случаю Национального дня Чехии были такими скромными, что Гавел впал в депрессию. В начале ноября он несколько дней оправлялся от болезни… и от фрустрации. Он опасался, что Чехословакии была уготована судьба стать островом тирании, окруженным демократией, Кубой Восточной Европы.

Гавел предполагал, что день 17 ноября не принесет ничего нового, и не пошел на демонстрацию по случаю 50-й годовщины убийства нацистами чешского студента. Однако студенты и другие участники мирной демонстрации, шедшие в тот день по улицам Праги в направлении Вацлавской площади, были встречены специальными отрядами полиции по борьбе с беспорядками, готовыми к конфронтации. Полицейские ринулись в толпу, нанося удары резиновыми палками без разбора мужчинам, женщинам и детям. Этот инцидент вызвал возмущение населения и за одну ночь наэлектризовал его. Благодаря своей собственной беспросветной глупости режиму в конце концов удалось превратить чехов в революционеров.

Почувствовав неожиданный прилив энергии, Гавел решил воспользоваться массовыми протестами, вызванными событиями 17 ноября. В тот же уик-энд он собрал в переполненном зале театра «Студия актеров» диссидентов со всей Праги, включая многих старых членов «Хартии-77». Во время жаркой дискуссии кто-то заметил, что они собрались в помещении, которое было легко доступно властям, и вскоре все переместились в подвал театра «Латерна Магика», чтобы наметить дальнейшие шаги. Таким образом, театр «Латерна Магика» стал неофициальной штаб-квартирой и символом неожиданного и почти чудесного успеха «бархатной революции».

Никто не избирал и не назначал Гавела лидером новой диссидентской группы «Гражданский форум» и не поручал ей принять на себя руководство и представлять интересы народа. Но среди собравшихся на Вацлавской площади не было никаких сомнений в том, что их должен вести Гавел и никто другой. В течение нескольких дней «Гражданский форум» начал переговоры с режимом, хотя коммунисты продолжали ворчать, что никогда не сядут за стол переговоров с Гавелом. Тем временем движение протеста нарастало, подпитывая революционные настроения и ослабляя позиции режима. Один местный коммунистический лидер в Праге попытался мобилизовать квалифицированных рабочих, но, когда он появился в рабочем районе, его освистали рабочие, кричавшие: «Мы не маленькие дети!» В течение всей революции Черны с удивлением отмечал, что коммунисты всегда запаздывали на два дня.

В тесном помещении резидентуры ЦРУ, расположенной в здании американского посольства в Праге, способный молодой связист возился с видеоаппаратурой, пытаясь настроить ее на нужную частоту.

— Вот оно! — сказал он наконец резиденту Дэвиду Мэннерсу и гордо продемонстрировал свое достижение. На это ушло немало времени, но связисту удалось подключиться к совершенно особенному телевизионному шоу. Он поймал видеосигнал от специальных видеокамер наблюдения, которые чешская служба безопасности стратегически установила по всей Праге для наблюдения за своим собственным народом, находившимся в процессе осуществления революции. Теперь экран телевизора в резидентуре ЦРУ заполнили картинки огромных толп протестующих, которые двигались по улицам Праги. Неожиданно видеосигнал переключился на другую камеру, потом на третью. Мэннерс понял, что его связисту удалось подключиться к целой видеосети службы наблюдения и сейчас он видел ту же самую «живую» картинку, что и наблюдатели в чешской службе безопасности.

Наблюдая телевизионное изображение то одной, то другой демонстрации, а также изображение крупным планом сцен столкновения демонстрантов с полицией и негласным составом спецслужб, Мэннерс понял, что он в режиме реального времени видит, как чешские службы безопасности реагируют на революцию.

Переключение телевизионных камер показывало, какие демонстрации и какие их участники беспокоят чешские власти больше всего, а крупные планы лиц шныряющих в толпе агентов показывали, как власти Чехословакии пытались дезорганизовать демонстрантов.

— Начинай запись, — приказал Мэннерс своему связисту.

Это был наилучший репортаж, который ЦРУ удалось получить о революциях, прокатившихся в ту осень и зиму по Восточной Европе. После нескольких часов видеозаписи Мэннерс отправился к своему шефу послу Ширли Темпл Блэк. Он подумал, что бывшей кинозвезде-девочке[68] может понравиться это шоу. Пригласив ее в тесное помещение резидентуры, он усадил ее в первом ряду перед телевизором, на экране которого развертывалась «бархатная революция».

Редмонд просунул голову в дверь моего кабинета.

— Бюро прихватило в Нью-Йорке парня из Второго главка, — сказал он.

Этим человеком оказался бывший работник КГБ Сергей Папушин, который оставил свою службу и ушел в новую российскую экономику, где получил работу в нефтяной компании. В Нью-Йорк он приехал по делам своего бизнеса, там крепко напился и попал в госпиталь в Нью-Джерси, где на него вышла полиция, а потом и ФБР. Когда он стал трезветь, ФБР узнало от него, что он работал во Втором главке, и решило попробовать завербовать его. ФБР знало, что офицеры этого контрразведывательного подразделения КГБ были большой редкостью.

Однако напуганный Папушин ринулся в Нью-Йорк и обратился в советскую миссию при ООН с рассказом о вербовочном подходе. Невероятно, но офицер безопасности миссии посоветовал просто забыть об этом и продолжать заниматься своим бизнесом.

Вместо этого Папушин, передумав, связался с ФБР и попросил убежища.

— Когда мы сможем поработать с ним? — спросил я Редмонда.

— Мы сейчас договариваемся об этом с Бюро.

Мы опять занимались своим прямым делом, но на фоне революций, бушевавших в Восточной Европе, я как-то не чувствовал особого энтузиазма по поводу этого перебежчика.

Рэм Красильников набрал номер нашего нового резидента в Москве Майка Клайна и стал ждать.

— Хэллоу? — ответил мужской голос.

— О, привет, Майкл, — начал Красильников с характерным для него акцентом, удлиняя имя Клайна. — Это Гаврилов. Я хотел бы узнать, не могли бы мы встретиться на несколько минут завтра для обсуждения важного вопроса.

Клайн знал, что нужно было Красильникову.

— Да, конечно, могу, — быстро ответил он. — В какое время?

— В полдень подойдет?

— Отлично, — ответил Клайн с той осторожностью, с которой он всегда говорил по этому находившемуся под контролем КГБ телефону. Не имело значения, что в данном случае звонок исходил от КГБ, — старые привычки оставались.

На следующий день ровно в полдень Клайн пошел по Садовому кольцу в направлении китайского ресторана, заранее подобранного как постоянное место для этих тайных встреч. Первый раз Клайн позвонил по телефону, чтобы активировать этот канал восемь месяцев назад, вскоре после своего приезда в Москву на замену Джеку Даунингу. Тогда они договорились с Красильниковым, что китайский ресторан будет их постоянным местом встреч. Однако с тех пор контактов у них почти не было, складывалось впечатление, что горячая линия ЦРУ — КГБ подостыла.

Приближаясь к условленному месту, Клайн заметил черную «Волгу», стоявшую у тротуара с работающим двигателем, выплевывавшим в холодный воздух облачка дыма. Красильников сидел на заднем сиденье, с повязанным вокруг горла шерстяным шарфом и в шляпе, надвинутой на уши. Как только Клайн приблизился к машине, Красильников и водитель вышли из нее. Красильников протянул для пожатия руку и увлек работника ЦРУ в салон перегретой «Волги».

Пока водитель стоял на почтительном расстоянии, где он не мог слышать разговора, и курил сигарету, Красильников сказал Клайну, что, по его мнению, пришло время для проведения встречи на более высоком уровне. КГБ будет представлять он сам и начальник Управления «К» ПГУ (контрразведка) Леонид Никитенко. Они могут встретиться со своими американскими коллегами в Хельсинки или в Токио в следующем месяце. Американская сторона сама может выбрать место, добавил Красильников.

Клайн записал себе: «Токио, Хельсинки, декабрь» и повернулся к Красильникову.

— У вас есть какие-то конкретные вопросы, которые вы хотели бы обсудить? — спросил он.

— Ничего особенного, — ответил Красильников. — Просто мы давно не встречались.

Клайн добавил к своим записям еще одно слово «повестка» и подчеркнул его. Он сказал, что свяжется с Красильниковым, и вышел из машины. Не в правилах Клайна было затягивать время пребывания на территории противника.

Мне позвонил Столц и сообщил, что он уже переговорил с Гэсом Хэттавеем и Гэс поедет со мной на встречу с Гавриловым.

— Что ты думаешь об этом? — спросил он.

— Не знаю, — искренне ответил я. — Но уже два года прошло с тех пор, как у нас была встреча с Гавриловым на нейтральной территории: в 1987 году они прервали контакт. Может быть, их новая команда хочет увидеть нашу новую команду.

ЦРУ и КГБ всегда посылали на «гавриловские» встречи по два старших представителя с каждой стороны, если не считать коротких и редких контактов нашего московского резидента с Красильниковым. Присутствие двух человек с каждой стороны сильно снижало вероятность всяких «глупостей». Это сразу снимало подозрения, что кому-то было сделано вербовочное предложение и он не доложил об этом. В мире шпионажа сомнения, однажды возникнув, уже не исчезают. Поэтому «гавриловские» встречи проводились двое на двое.

Позже в то же утро мы встретились со Столцем и решили, что на предстоящей встрече будем главным образом слушать. Поскольку инициатива исходила от КГБ, мы их выслушаем и постараемся понять, чего они хотят. Единственные вопросы, которые мы сами захотим затронуть, будут вечные: статус здания нашего посольства в Москве и судьба семьи Олега Гордиевского.

Я решил, что встреча будет проходить в Хельсинки, и дал Майку Клайну телеграмму с поручением сообщить об этом решении КГБ. После этого я начал изучать оперативные досье на людей, с которыми мне предстояло познакомиться в ходе моей первой «гавриловской» встречи.

За последние годы у нас было много контактов с Красильниковым, но Никитенко был для нас человеком новым. Он попал в поле нашего зрения в бытность резидентом КГБ в Лондоне, где он был начальником Олега Гордиевского, но прямых контактов с ним у нас не было. Это может быть интересным, думал я, готовясь к своей первой встрече с Гавриловым. Их империя трещит, и толчки, должно быть, ощущаются и в Москве.

Когда сотни тысяч чехов стали каждый вечер собираться в центре Праги, скандируя лозунги и позванивая ключами, перемены пришли с ошеломляющей скоростью. 10 декабря коммунистический президент Густав Гусак ушел в отставку, и по общему согласию власть перешла к Гавелу и «Гражданскому форуму». Официально Гавел будет избран президентом только в конце месяца, но группа драматургов, театральных деятелей и поэтов неожиданно получила в свое управление страну.

Одним из самых сложных вопросов, стоявших перед разношерстной командой министров Гавела, был вопрос о судьбе чешских органов безопасности. Коммунисты потеряли власть так быстро, что у служб разведки не оказалось времени как-то перестроиться или подготовиться к плавной передаче дел. В декабре правительство представляло собой странную смесь диссидентов и коммунистов, которых еще не успели заменить. Внутренняя служба безопасности, известная как СТБ, и входившая в состав СТБ внешняя разведка (Первое управление) сохранились, и 17 тысяч служащих этого ведомства как ни в чем не бывало каждый день являлись на работу, даже после того как Гавел был приведен к присяге как президент.

Советы, конечно, понимали, что это был только вопрос времени. КГБ имел шестерых своих сотрудников в пражской штаб-квартире Первого управления, работавших там на постоянной основе. Перед Рождеством все шестеро были отозваны в Москву, и назад никто из них не возвратился.

Прямые связи СТБ с КГБ прекратились, но чешская разведка все еще управлялась коммунистами, которые не испытывали чувства лояльности к Гавелу или демократии.

После жарких дней ноября и декабря Олдрич Черны собирался вернуться к своей работе на киностудии, но у Вацлава Гавела были на этот счет другие соображения. В начале 1990 года новый президент решил, что человек, который дважды отверг предложение стать коммунистическим шпионом, должен будет помочь ему вывести разведку Чехословакии в новый мир.

Дэйв Мэннерс был вызван на спешно собранное совещание с ключевыми руководителями советского отдела, специально прибывшими во Франкфурт. Мэннерса и других резидентов ЦРУ в столицах стран Восточной Европы вызвали в Германию для обсуждения примечательных перемен, которые захлестывали регион.

Было трудно решить, с чего начать, — старые представления надо было отбросить. Соединенные Штаты когда-то были обеспокоены «эффектом домино» в Юго-Восточной Азии, а теперь Советы наблюдали, как разваливается их собственное «домино»: Польша, Венгрия, Восточная Германия и теперь Чехословакия.

События развивались так стремительно, что Мэннерс просто не мог позволить себе надолго оставить свой пост. Ему доверительно сообщили, что в штаб-квартире у него теперь будет новый куратор. «Это Рик Эймс. Он очень умен. Если поискать в штаб-квартире трех-четырех людей, которые лучше всех понимают КГБ, он будет среди них».

Было ужасно холодно и скользко, когда мы с Гэсом Хэттавеем пробирались по тротуарам жилого района Хельсинки. Встреча должна была состояться в советском посольстве ровно в 8 часов вечера, но мы подошли к воротам посольства, расположенного неподалеку от порта, на пять минут раньше. Хэттавей нажал кнопку звонка. Через секунду голос по переговорному устройству спросил, кто звонит.

— Мы здесь для встречи с Рэмом Сергеевичем Красильниковым, — ответил по-русски Хэттавей.

— Никогда не слыхал о нем, — кратко сказал голос и пропал.

Я посмотрел на часы.

— Мы пришли на несколько минут раньше, давай прогуляемся.

Через пять минут мы снова подошли к воротам и нажали кнопку звонка. На этот раз засов загудел, и железные ворота открылись. У меня в сознании мелькнула сцена четырехлетней давности, когда Эдвард Ли Ховард нажал эту же кнопку и завершил таким образом свой успешный побег от ФБР из Альбукерке в Советский Союз.

Мы с Гэсом прошли ярдов двадцать по расчищенной от снега дорожке ко входу в посольство где нас встретил советский представитель и провел в защищенное помещение на первом этаже. Там нас ждали Красильников, Никитенко и еще один работник КГБ, который представился как Виктор из контрразведывательного подразделения ПГУ.

Защищенная комната представляла собой практически комнату в комнате. Было заметно, что ее отделывал какой-то мастер, потолок и стены были покрыты звукопоглощающими плитками, на стенах несколько небрежно висели шторы. Я предполагал, что комната была заполнена «белым» электронным шумом, который генерировался за акустическими плитками, но с определенностью этого сказать не мог. В комнате было два дивана и несколько стульев вокруг невысокого круглого стола, на котором стояли закуски, от салями и салата до соленых огурцов и сыра. На приставном столике стояли пол-литровые бутылки «Столичной».

Русские, похоже, хотели получить представление о нашей новой команде. Мы, со своей стороны, были заинтересованы в том же. Располагаясь на диване, я подумал о секретах, которыми были набиты головы сидевших напротив нас в этой тесной комнате людей.

Красильников являлся как будто живым воплощением образа мастер-шпиона Карлы из шпионской серии Ле Карре. В Лэнгли это был почти мистический образ. Он выходил на сцену на заключительной стадии каждого провала. Появлялся в комнате, где находился задержанный американский разведчик, и вел почти светский разговор с попавшим в засаду американцем. В досье я видел фотографию Красильникова, но она была старой и ничем не напоминала сидевшего передо мной человека. Красильников походил на доброго русского дедушку, а не на человека, который дни и ночи занимался тем, что отправлял на казнь наших агентов и пытался выводить нас из равновесия, посылая к нам непрерывный поток фальшивых «добровольцев».

Глядя на мягкое, морщинистое лицо Красильникова, окруженное пышной седой шевелюрой, было трудно угадать в нем человека, который за последние четыре года пресек столько наших операций. Я должен был сделать над собой усилие, чтобы представить, как он допрашивает наших агентов: Толкачёва, Воронцова, Полещука, Вареника и всех других, прежде чем их увели в темный подвал на встречу с палачом КГБ.

Леонид Никитенко, крупный, полный жизненных сил мужчина с бочкообразной грудью, был похож на медведя. С первого момента, когда он протянул свою руку для рукопожатия, стало ясно, что он любит драму шпионажа, и не оставалось сомнения в том, что перед нами ее мастер. В этой тайной вселенной он чувствовал себя как дома, и ему нравился каждый момент, проведенный с нами в тесной звуконепроницаемой комнате с закусками и «Столичной». Он был как актер на сцене, который играл роль, написанную им же самим для себя.

Как начальник Первого отдела Управления «К» ПГУ Никитенко отвечал за глобальные контрразведывательные операции КГБ по американским объектам. Его последним зарубежным назначением был пост резидента КГБ в Лондоне, откуда в 1984 году он был выдворен в результате тщательно спланированных шагов британской разведки. В результате во главе лондонской резидентуры поставили давнего агента Ми-6 Олега Гордиевского. Последний все еще был убежден, что именно Никитенко стоял за его провалом, когда в мае 1985 года он был отозван в Москву, допрошен и неожиданно освобожден. Я думал, во что побег Гордиевского обошелся Красильникову.

У русских, похоже, не было какой-то специальной повестки встречи. Пожалуй, самым примечательным было, что никто даже не затрагивал то, что было у всех на уме, — отступление советской империи. Это был слон в комнате, о котором никто не решался заговорить. Никто не упоминал выборы в Польше, Берлинскую стену или то, что в тот момент происходило в Праге. Сидевшие напротив нас офицеры КГБ, видимо, были так же, как и мы, ошарашены тем, что происходило в Восточной Европе, но они не собирались делиться своими чувствами с ЦРУ.

Представители КГБ сразу же приступили к делу, задав вопрос об одном из перебежчиков, который пришел к нам в прошлом году. Наш ответ был стандартным: «Ваш г-н “Икс” в полном порядке, он живет вне страны, в которой находился в последней служебной командировке. Он пользуется полной свободой передвижений и самостоятельностью. У него нет желания встречаться с представителями советских властей». В переводе эта фраза всегда звучала одинаково: «Он у нас, но не хочет, чтобы это было открытым. И он не желает с вами встречаться».

После нескольких тостов я затронул старый и политически деликатный вопрос. Как мы будем выходить из тупика в отношении нового здания нашего посольства в Москве? Работа над проектом затормозилась на несколько лет, пока американские специалисты по вопросам безопасности пытались определить, насколько напичкано это здание подслушивающими устройствами КГБ. К настоящему времени оно становилось самым дорогим зданием в мире для такого размера. Если взять первоначальные затраты по проекту, добавить к ним расходы КГБ на установку подслушивающих устройств и наши защитные меры, то стоимость получалась феноменальной. Целые части здания были демонтированы и отправлены в Соединенные Штаты дипломатическим грузом для исследования. Посольство стояло незаселенным, и конца этому противостоянию не было видно.

Красильников ответил на мой вопрос.

— Здание вашего посольства в настоящее время абсолютно безопасно, — сказал он, осторожно подбирая слова. — Вы можете немедленно вселяться и не беспокоиться в отношении обеспечения безопасности.

— Вы хотите сказать, что сейчас в посольстве нет никаких устройств? — спросил я.

— Я хочу сказать, что в посольстве нет ничего такого, что вызывало бы ваше беспокойство.

— Хочу уточнить. Как я понимаю, вы говорите, что если раньше и были какие-то намерения по проникновению в наше посольство, то эти планы не были осуществлены. Вы это хотели сказать?

— Думаю, что вы сделали правильный вывод. Главное заключается в том, что в настоящее время ваше посольство абсолютно безопасно.

— И мы просто можем прямо сейчас туда въехать? — спросил я полушутя.

Красильников улыбнулся в ответ.

— Вы должны решать это сами. И такое решение будет правильным.

— Мы передадим ваши комментарии, — ответил я нейтрально. Мой инстинкт подсказывал мне отбросить высказывания Красильникова, но где-то в глубине души я знал, что он, вероятно, говорил правду. Где-то на этапе между принятием решения о проникновении в наше посольство и нынешним временем на Лубянке или даже в Политбюро могло быть сочтено нужным отказаться от этого мероприятия. Но было уже слишком поздно, доверие было утрачено. Однако в глазах Красильникова, когда он делал свое острожное заявление, я увидел что-то такое, что подсказывало — он пытается найти выход из трудного положения.

Хэттавей перевел разговор на семью Гордиевского — дежурная тема, возникавшая на всех уровнях контакта с Советами.

Никитенко реагировал не так эмоционально, как я ожидал, ведь Гордиевский работал у него, будучи английским шпионом.

— Вы завели разговор о жене и дочери Гордиевского, — заметил он с улыбкой, — и я вспомнил о его таинственном исчезновении из Москвы. Меня всегда интересовало, почему американцы проявляют такую заинтересованность в вывозе из Советского Союза его семьи. Это просто гуманитарный интерес или вы помогали Гордиевскому выехать из СССР?

— Наш интерес чисто гуманитарный, — ответил Хэттавей, игнорируя намек Никитенко. — Мы хотим, чтобы Гордиевский воссоединился со своей семьей.

— А наша позиция остается неизменной, — заметил Никитенко. Впервые за весь вечер его улыбка показалась холодной.

Тут Красильников решил высказаться по существу наших общих интересов.

— Я не стану утверждать, что когда-нибудь мы перестанем шпионить друг за другом, но в какой-то момент мы должны согласовать какие-то правила нашего бизнеса. Я имею в виду принуждение. Использование специальных химических препаратов и насилия. Думаю, что на каком-то этапе, возможно, не сегодня, мы могли бы рассмотреть и некоторые формы — я бы сказал — провокационного поведения.

— Вы имеете в виду утверждения о том, что мы похитили Юрченко и применяли к нему наркотики и принуждение? — спросил я.

— Юрченко, может быть, не самый удачный пример, — ответил Красильников. — Я думаю о наших операциях, направленных друг против друга в целом, а не о конкретном случае.

Хэттавей подался вперед, показывая всем своим видом, что он тоже считает заявление Красильникова провокационным.

— Советская сторона уже много лет предпочитает объяснять переход на другую сторону своих офицеров, обвиняя нас, а также англичан в том, что мы якобы используем наркотики, похищение и насилие. Вы знаете так же хорошо, как и мы, что таких случаев никогда не было, и то, что вы поднимаете этот вопрос, честно говоря, меня удивляет.

— Мы просто хотим сказать, что будет полезно обсудить некоторые базовые правила нашей работы, — вмешался Никитенко, пытаясь разрядить обстановку. — Думаю, что со временем это можно будет сделать и это принесет пользу.

— Думаю, что есть смысл держать нашу повестку открытой, — заметил я. — Хотя нам надо избегать обсуждения на этих встречах вопросов, которые было бы правильнее относить к области пропагандистских баталий. Но вы можете быть уверены в том, что ЦРУ не использует наркотики или насилие против работников вашей службы. Мы всегда считали, что с вашей стороны опасно выдвигать такие обвинения, как это делалось в случае с Юрченко, хотя нам всем известна правда об этом деле. Но ваша точка зрения принята к сведению.

После этого обмена стало ясно, что деловая часть встречи подошла к концу. Мы почти с облегчением завели разговор о суровой зиме, которая в тот момент лютовала в Северной Европе. За несколько часов мы присмотрелись к нашим коллегам из КГБ, а они к нам. Ничего конкретного не было достигнуто, но я почувствовал, что канал Гаврилова после двух лет спячки ожил. Я не был уверен в том, чего можно здесь ожидать, но полагал, что вреда это не принесет. При таком высоком темпе перемен я был рад возможности в случае необходимости использовать этот канал для объявления перемирия и обсуждения интересующих вопросов.

После двух часов, проведенных за беседой и водкой, мы с Хэттавеем отправились к себе в отель в район Хельсинкского порта. Мы шли по пустынным улицам минут десять, как вдруг услышали, что нас окликают с дороги примерно в 50 ярдах от нас. «Мистер Гатавей, мистер Гатавей…» — русское произношение фамилии Хэттавея не вызывало сомнений. Через мгновение к нам подбежал советский шофер и передал Хэттавею его бумажник. «Наверное, выпал у вас из кармана», — сообщил он, выдохнув клубы пара, и быстро возвратился к своей машине.

Взгляд, который бросил на меня Хэттавей, был очень красноречив: новому начальнику советского отдела не стоит распространяться в Лэнгли, как начальник контрразведки во время выпивки с громилами из КГБ потерял свой бумажник.

Я взглянул на большой пухлый бумажник Хэттавея.

— Послушай, Гэс, что у тебя там? Наверное, телефоны всех твоих знакомых со школьных времен? Боже, эта штука сейчас, вероятно, радиоактивна от фотографирования!

Хэттавей пропустил мимо ушей мои реплики, и остаток пути мы прошли молча, пытаясь осмыслить это путешествие в Зазеркалье и вечер, проведенный с нашими противниками.

Революция, захлестнувшая северный ярус Восточной Европы, наконец достигла Балкан, где в Румынии все окрасилось в мрачные тона. В декабре интенсивность быстро сменяющих друг друга массовых беспорядков и ответных силовых акций правительства стремительно нарастала, пока всякое подобие порядка просто не исчезло. Посольство США вынуждено было эвакуировать весь персонал в Болгарию, и для Вашингтона свет в Бухаресте погас.

Румынский лидер Николае Чаушеску и его жена Елена на несколько шагов опередили возмущенную толпу и бежали за три дня до Рождества, но вскоре были пойманы, в день Рождества преданы суду и расстреляны. Два дня спустя после праздников я встретился с Уильямом Вебстером, чтобы доложить ему обстановку на Балканах.

— 22 декабря армия перешла на сторону оппозиции, — доложил я, — и в тот же день Чаушеску бежал на вертолете. У нас все еще нет четкого представления о последовательности событий, но думаем, что их поймали через день или два. В последующие два дня над ними состоялся суд, и в день Рождества они были казнены.

Судья Вебстер встрепенулся и с задумчивым выражением лица спросил:

— А что это говорит нам о практике апелляции в Румынии, Милт?

Я уже был знаком с Вебстером по его приездам в Пакистан и знал его своеобразное чувство юмора. Подавив улыбку, я ответил:

— Думаю, что это будет хороший вопрос для постановки перед Информационным управлением. Они также могут проверить сведения о том, что в теле Чаушеску было сто пуль. Это тоже что-то скажет нам о практике румынских расстрельных команд.

Для полноты картины я добавил еще одну пикантную информацию о последних часах жизни Николае и Елены Чаушеску.

— У нас есть надежная информация, что правительство Ее Величества за несколько часов до расстрела успело лишить Чаушеску почетного рыцарского титула, которого он был удостоен за свою стойкую оппозицию Москве. Думаю, что для Букингемского дворца это стало большим облегчением.

Вебстер улыбнулся и задал серьезный вопрос, который беспокоил его уже несколько недель:

— Чем вы занимаетесь в Восточной Европе?

— Мы фокусируемся на Восточной Германии, — ответил я. — Там сейчас большие возможности. Я надеюсь вскоре получить там результаты, но, откровенно говоря, не думаю, что мы можем многого добиться на северном ярусе, в Варшаве, Праге и Будапеште.

— Это почему? — спросил Вебстер, нахмурив брови. Директора очень интересовал этот регион, в котором он побывал несколько недель назад (Вебстер предсказал падение Берлинской стены раньше, чем кто-либо из членов президентского кабинета). Сейчас он следил за событиями почти в реальном масштабе времени.

— Агрессивная оперативная работа может вызвать нежелательные последствия. Думаю, нам надо подготовиться к тому, чтобы быстро установить контакт с новыми правительствами и постараться направить их на путь истинный.

Я внимательно наблюдал за событиями в Праге и Варшаве и пришел к выводу, что сейчас похищение секретов просто не имело бы такого смысла, как установление контактов с новыми разведывательными службами и оказание им помощи в работе на их же собственные правительства.

— Как насчет Восточной Германии? — спросил Вебстер.

— Мы бегаем за ними с молотком и клещами, — ответил я, — везде, где можно. Им просто некуда деться. По мере того как процесс будет развиваться, мы их полностью перекроем.

— У вас есть какой-то график?

— Мы сейчас вплотную занимаемся Восточной Германией. Предпринимаем некоторые шаги и на северном ярусе.

— Милт, держи меня в курсе, — заметил Вебстер. — Там, в центре, к этому очень большой интерес. Я уверен, ты понимаешь.

— Я понимаю, судья Вебстер. Каждый день говорю с ними по телефону.

Валентин Аксиленко наблюдал события, последовавшие за падением Берлинской стены, глазами, которые иногда застилали слезы радости. Годом раньше этот предусмотрительный полковник КГБ добился того, что его вывели в ведомство прикрытия, в данном случае в Государственный комитет по внешним экономическим связям Совета министров. Таким образом он решил постепенно дистанцироваться от КГБ. Новый пост был практически синекурой — его кабинет располагался почти у Кремлевской стены — и позволял ему ретироваться с линии огня.

Мало кто из его коллег в Совете министров и еще меньше в Ясеневе понимали, что социализму был нанесен смертельный удар. В Польше, Венгрии, Чехословакии и самой сталинистской из всех стран — ГДР — он рухнул вполне мирно. И вот теперь на Балканах безжалостный Чаушеску был свергнут и убит. Но окружавшие Аксиленко были слишком заняты своей собственной судьбой и тем, что происходило в России, чтобы волноваться или даже замечать то, что происходило на периферии.

Во всех структурах советского истеблишмента шла переоценка моральных и идеологических ценностей. По существу речь шла о крахе власти Коммунистической партии и советской системы в целом. Большинство его коллег считали более важным подыскивать себе места для мягкой посадки, чем размышлять над тем, что происходило в Берлине или Бухаресте. Наилучшими возможностями располагали обитатели Кремля и работники КГБ. Для бедных московских обывателей это выглядело по-другому. Необходимость растягивать скудные средства для обеспечения жизни просто подавляла.

События происходили по генеральному плану — по мнению Аксиленко, он был просто необходим, несмотря на боль, которую его реализация причиняла окружающим. Эта временная боль, которую испытывала его Родина — Россия, вызывала у него слезы радости. Падение Берлинской стены стало той недостававшей искрой, воспламенившей процесс перемен, который охватил наконец и СССР. Это должно было произойти именно так, заключил Аксиленко, потрясающие мир перемены должны были начаться в странах Восточной Европы и пойти вовнутрь советской империи, к центру социалистического мира, к Москве. Он знал, что в Москве просто не может возникнуть каких-то существенных перемен. Они должны будут прийти извне.

Во время частых визитов в штаб-квартиру ПГУ, где он проверял настроения своих коллег, Аксиленко видел, что настроение в Ясеневе было мрачным, причем такие либералы, как он, сами приветствовали надвигающиеся перемены, а консерваторы изо всех сил пытались их затормозить. Ясенево было разделено на тех, кто надеялся, и тех, кто боялся. Он не сомневался в том, что впереди КГБ ждут неприятности. Рано или поздно дело дойдет до конфронтации. Поэтому он был рад, что ему удалось дистанцироваться от Ясенева и забиться в удобную нору в Совете министров.

Атмосфера была праздничной, по крайней мере на первых порах. Потом появились мотивы мести. Жители Восточного Берлина ворвались в огромный комплекс зданий «Штази» на Норманенштрассе и начали все рушить, выбрасывать секретные документы из окон на улицу. Другие ворвались в более ценные склады импортных вин и продуктов, заготовленных для офицеров «Штази». Четыре десятилетия сдерживавшаяся ненависть к секретной полиции, подавлявшей всякое инакомыслие, неожиданно вырвалась на улицы Восточного Берлина.

Для жителей Восточной Германии разгром на Норманенштрассе стал неким катарсисом, как будто выбрасывание из окон документов могло очистить кровь нации, освободить ее от подозрительности и паранойи. Они обращали свой гнев на службу безопасности за то, что та заставляла их шпионить за своими соседями, мужьями и женами, отцами и матерями.

Это был один из самых драматических моментов тех нескольких сумасшедших недель, которые превратили Восточный Берлин из коммунистического захолустья в центр исторической революции. Как и многие другие исторические события, произошедшие с момента падения Берлинской стены, штурм на Норманенштрассе передавался в реальном времени по Си-эн-эн в каждый американский дом. Это заметил и президент США и, судя по всему, высказался об этом во время утреннего доклада ЦРУ. Президент Буш спросил, удается ли ЦРУ собирать документы, которые выбрасываются на улицы Восточного Берлина. Судье Вебстеру стало известно об этой заинтересованности президента, и вскоре его мимолетное замечание вызвало лихорадочную погоню за документами.

Вебстер тоже спросил, удается ли ЦРУ собирать все эти документы. Ответ был отрицательным, и директор задал вопрос, нужно ли направить для этого в Берлин дополнительный персонал. Смысл указаний Вебстера был ясен, и я тут же посадил Редмонда на самолет, чтобы он подбавил жару Ролфу.

Пол Редмонд сидел за столом и видел перед собой двух разгневанных оперативников. Он прибыл в Берлин с неприятным посланием для Дэвида Ролфа и всей его резидентуры. И вот теперь, сидя с Редмондом в западноберлинском ресторане и слушая посланца из Лэнгли, Ролф и его заместитель испытывали раздражение.

Во всех бюрократических системах плохие новости рождаются наверху и опускаются вниз, и ЦРУ в этом плане не исключение. Просто так получилось, что Дэвид Ролф оказался получателем послания, исходившего из Белого дома от президента Соединенных Штатов.

Президент увидел по Си-эн-эн, как идет разграбление на Норманенштрассе, и спросил, собирает ли ЦРУ документы, которые валяются на улицах Восточного Берлина. Ответ был отрицательным, и в Лэнгли быстро сообразили, что для Белого дома это плохой ответ. Надо было сделать восточноберлинской резидентуре внушение, и эта миссия выпала Полу Редмонду.

Он пытался говорить вежливо, как коллега, но смысл послания штаб-квартиры был совершенно ясен: имейте в виду, что Вашингтон следит за революцией и ждет результатов. Ролф не считал, что Редмонд приехал, чтобы учинить ему разнос за прошлые ошибки, но, скорее, проинформировать его, что в Вашингтоне сложилось новое представление о том, что должны делать резидентуры ЦРУ в быстро меняющейся обстановке в Восточной Европе. Правила работы резидентур в странах советского блока изменились буквально за ночь. Вопрос был в том, что, независимо от того, нравилось это или не нравилось Ролфу и его коллегам, привыкшим к традиционным формам работы советского отдела, им надо было перестраиваться и действовать более открыто и энергично. Иначе они могли просто отстать от жизни.

Ролфу это не нравилось. Ему не нравился упрек штаб-квартиры по поводу недостаточно наступательных действий его резидентуры, он считал, что в Лэнгли плохо понимают реалии, в которых приходится действовать разведчикам ЦРУ в Восточном Берлине. «“Штази” еще не умерла, — настойчиво повторял Ролф Редмонду — Мы все еще должны действовать осмотрительно и осторожно, иначе “Штази” оставит нас без обеда».

Эта осторожность была следствием подготовки и опыта, полученного им в период холодной войны. Как и многие работники советского отдела, он сформировался в борьбе с КГБ и разведками стран Восточной Европы, когда они были на пике своего могущества, и привык уважать их силу. Несмотря на то что Ролф своими глазами видел падение Берлинской стены, он был убежден, что старые порядки в Восточной Германии еще живы. Он считал, что МГБ все еще может справиться с этой политической бурей. Если работники ЦРУ откажутся от использования традиционной для работы в «закрытых районах» тактики и станут действовать более открыто, МГБ может нанести ответный удар. И это может еще больше загнать их в угол.

В итоге после 9 ноября Ролф и его заместитель в течение нескольких недель не могли определиться, возможно ли действовать в ГДР смелее. Правда, наблюдение «Штази» ослабевало, были дни, когда наблюдение вообще не велось, но как долго это будет продолжаться? Ролф пока этого не знал. Ролф вообще подозревал, что штурм на Норманенштрассе был организован самой «Штази». Он не верил, что это было частью народного восстания. Считал, что этот спектакль был поставлен «Штази», чтобы спровоцировать призывы к наведению порядка и стабильности. Он полагал, что это было современным вариантом знаменитого поджога Рейхстага. Тем, кто в Вашингтоне слишком много смотрел телевидение, могло показаться, что из окон «Штази» на улицу летят настоящие секреты. И во время ланча в ресторане на западноберлинском Мексико-плац Ролф сказал Редмонду, что «Штази»» еще не умерла.

Тогда Редмонд не стал спорить с Ролфом. Он постарался понять резидента и сказал, что вашингтонские представления не всегда совпадают с реальностью.

— Однако иногда представления и есть реальность, — заметил он. — И представление сводится к тому, что все мы прохлопали.

Редмонд достаточно жестко подытожил, что восточноберлинская резидентура должна начать рисковать, у нее должны появиться новые дела… или…

Ролфу и его заместителю это, конечно, не понравилось, но они поняли, что от них требуют. В ответ они без промедления начали кампанию по сбору остатков того, что еще сохранилось от МГБ. К своему удивлению, работники ЦРУ вскоре обнаружили, что от этого когда-то могущественного ведомства почти ничего не осталось. Как в Праге и Варшаве, старый порядок в Восточном Берлине тоже стал давать трещины.

Анджей Милчановский, «крутой» провинциальный адвокат и давний диссидент, исправно платил членские взносы в «Солидарность». Рожденный в 1939 году в той части Восточной Польши, которая была позже поглощена Украиной, Милчановский рано возненавидел коммунизм. Вскоре после того как Советы, действуя на основе своего катастрофического договора с Гитлером, вторглись в Восточную Польшу, НКВД — предшественник КГБ — арестовал отца Милчановского, местного прокурора, известного своими антикоммунистическими убеждениями. Позже его семья узнала, что арестованного увезли в Киев, где расстреляли вместе с другими польскими правительственными и военными руководителями.

Мать Анджея бежала с ним во Львов, а потом в деревню, и только после окончания войны они смогли обосноваться в Западной Польше. Милчановский изучал право в Познани и, подобно своему отцу, стал местным прокурором, но был недоволен коммунистическим режимом.

В конце концов Милчановский оставил прокурорскую должность в Штеттине, стал адвокатом и в 1978 году взялся защищать двух местных диссидентов. Это дело оказало очень большое влияние на Милчановского, и когда в 1980 году возникла «Солидарность», он уже был готов стать лидером местного движения в Штеттине. Он был членом городского стачечного комитета. В момент введения в 1981 году чрезвычайного положения возглавлял стачечный комитет на Штеттинской судоверфи. Был арестован и получил пять лет тюрьмы. По амнистии этот срок был сокращен до двух с половиной лет, и когда в 1984 году Милчановский вышел на свободу, то сразу же вернулся в диссидентское движение и стал лидером подпольного комитета «Солидарности» в Штеттине. В августе 1988 года он возглавлял стачку против местной транспортной компании, ставшую одним из многочисленных проявлений протеста, которые так раздражали коммунистический режим, что в конце концов заставили руководство пойти на переговоры за круглым столом с «Солидарностью».

После победы «Солидарности» Милчановскому было поручено заниматься вопросами, связанными с разведкой, и вскоре ему пришлось решать, что делать с унаследованной от коммунистов службой.

На первых порах он был раздосадован тем, что так много дел уничтожено. Когда попросил принести ему дела одного конкретного департамента, пришел офицер и положил перед ним несколько бумажек.

— Это все ваши дела? — раздраженно спросил Милчановский.

— Да, — спокойно ответил офицер без тени смущения.

Несмотря на трагическую историю своих личных взаимоотношений с коммунизмом, Милчановский подошел вполне прагматично и хладнокровно к решению судьбы польских разведчиков. Польша претерпела неожиданные и весьма радикальные преобразования, но Советский Союз по-прежнему находился близко от нее. Милчановский считал, что новая демократия уязвима для внешних угроз. Он решил, что Польша не может позволить себе уволить без разбора всех своих лучших шпионов, и впоследствии с негодованием наблюдал, как новое правительство Вацлава Гавела разогнало все свои разведывательные службы и начало набирать желторотых новичков. Это было не что иное, как одностороннее разоружение, считал Милчановский, о чем и сказал чехам на встрече, которая оставила у них очень неприятные воспоминания.

Одной из новых обязанностей Милчановского было руководство работой специального комитета, который решал, кого из старых разведчиков можно оставить, а кому придется уйти. Громослав Чемпинский был выбран разведкой представлять перед этим комитетом интересы своих офицеров. Вскоре этот бывший коммунистический шпион установил тесный контакт с Милчановским, бывшим диссидентом, который теперь оказался его шефом. В конечном счете Чемпинский был назначен заместителем начальника польской разведки по оперативным вопросам.

Однако время от времени они ожесточенно спорили о том, кого из офицеров надо оставить. Комитет по проверке лояльности особенно настороженно относился к тем, кто проявлял особую активность при коммунистах, и часто оставлял тех, у кого не было заметных оперативных результатов. В конечном счете комитет согласился оставить около 600 офицеров из примерно одной тысячи работников разведки, хотя впоследствии Милчановский сожалел о некоторых решениях в отношении конкретных лиц. Он обнаружил, что многие из тех, кто отличался особой активностью и вызывал наиболее придирчивое отношение к себе комитета, были наиболее способными. Те офицеры, которые ничем не отличились при коммунистах, чаще всего были не «кухонными» диссидентами или тайными польскими героями, а просто лентяями.

Одним из наиболее способных уволенных офицеров оказался Александр Маковский, который следил за «Солидарностью» и ее связями с ЦРУ. Чемпинский выступил перед комитетом с особым ходатайством в пользу Маковского, но новое правительство просто не могло простить ему прошлую работу против «Солидарности».

Олдрич Черны удивился, когда Иржи Кризан, первый помощник Гавела по национальной безопасности, предложил ему прогуляться по саду вокруг Пражского Града, резиденции президента.

— Нам надо избавиться от разведки, и в этом ты должен нам помочь, — тихо сказал Кризан Черны. — Там все эти старые коммунисты, и их надо убрать. Гавел хочет, чтобы ты этим занялся, — добавил Кризан.

— Хорошо, — ответил Черны. — Когда ты хочешь, чтобы я начал?

— Прямо сейчас, — ответил Кризан. — Через пять минут у нас встреча с английской разведкой.

Первые робкие попытки нового правительства реформировать службы безопасности окончились провалом, и теперь Гавел просил Черны распутать этот узел.

Формально СТБ была распущена в феврале, и работникам было сказано не появляться на службе, пока не будет разрешения специальной комиссии по проверке лояльности. Единственным нетронутым подразделением внешней разведки осталось контртеррористическое. Но вместо старых служб безопасности нужно было создать что-то новое, и первоначально правительство Гавела создало организацию под названием Бюро по защите конституции и демократии. Для работы в этой организации пригласили тех, кто подвергся чистке после разгрома демократического движения в 1968 году. Исходили из предположения: раз коммунисты от них избавились, они должны быть не так плохи.

Однако очень скоро выяснилось, что новая организация не оправдала надежд. Получив шанс, старые работники занялись тем, что они знали лучше всего с 60-х годов: разработкой американцев и англичан. Но что еще хуже, некоторые подразделения, в первую очередь служба наружного наблюдения, не были поставлены в известность, что их деятельность прекращается. И вот в начале 1990 года бригады СТБ продолжали вести слежку в Праге за работниками ЦРУ и Ми-6, как если бы революции вообще не было.

Кризан хотел, чтобы Черны начал все сначала. Он начнет создавать новую разведку, которая нужна новой прозападной чешской демократии. В этом Черны будет помогать Ян Румл, диссидент с прической в виде хвостика пони, которого Гавел назначил заместителем министра внутренних дел, курирующим вопросы разведки. Вместе они создадут спецслужбу, где количество сотрудников будет гораздо меньше, чем при коммунистах, укомплектуют ее молодыми кадрами, не обладающими какой-либо подготовкой в области разведки. Чехословакия в очередной раз начнет все с чистого листа.

Однако, прежде чем начать новую жизнь, новое правительство должно было решить, что делать со старыми делами СТБ и Первого управления. Некоторые досье были уничтожены уходившими коммунистами, но большая часть архива сохранилась, включая и картотеку, дававшую ключ к регистрационным журналам, которые велись на протяжении 40 лет и содержали установочные данные на агентов, их контакты с разведкой, объекты, на которые они нацеливались. Досье СТБ показывали, что эта служба в свое время имела 10 тысяч информаторов и агентов, которые были внедрены во все звенья федеральной и местной властей. Чтобы не допустить возникновения кампании «охоты на ведьм» в новом правительстве, все действующие дела периода «бархатной революции» были уничтожены. Были оставлены для анализа только старые дела.

В начальный период пребывания у власти Гавела Прага была полна слухов о том, что бывшие офицеры СТБ планируют реванш, в ходе которого режим Гавела будет свергнут и к власти снова придут коммунисты. Более внимательное исследование источников этих слухов показало, что поводом для них служило то, что старые офицеры СТБ периодически собирались, чтобы выпить, обменяться новостями и просто вырваться на какое-то время из дома. Черны и другие приближенные Гавела вскоре с облегчением узнали, что СТБ мертва и нет никаких признаков существования чешской версии сети «ОДЕССА» — почти мистической организации бывших офицеров СС, внедрившихся в структуры послевоенной Германии, — которая могла бы возродиться и создать угрозу новой демократии.

Начав демонтаж старого аппарата, Черны и Румл уделили особое внимание налаживанию контактов с англичанами и американцами. ЦРУ не поддерживало никаких контактов с диссидентами в период «бархатной революции», но теперь чехи попросили ЦРУ помочь им наладить систему безопасной связи и обеспечить охрану президента Гавела. ЦРУ снабдило чехов новой аппаратурой связи и провело обучение телохранителей Гавела. Тем временем британская разведка Ми-6 взяла на себя подготовку оперативных работников для чешской разведки.

Чехи также взаимодействовали с американцами и англичанами в выявлении своей законсервированной агентуры в странах Запада. ФБР и ЦРУ попросили правительство Гавела и новую разведку отозвать нелегалов, которые были внедрены в США в годы правления коммунистов. На момент окончания холодной войны у чехов было за рубежом около 20 нелегалов, в том числе несколько в США и Великобритании. Они никогда активно не работали, их планировалось использовать только в случае войны или крупного кризиса.

Однако некоторые из нелегалов так долго были на консервации, что забыли о том, что являются шпионами. Когда новая чешская власть попыталась отозвать их, два или три таких «спавших» в Америке шпиона просто отказались возвращаться, ссылаясь на то, что являются американцами, что у них есть семьи и своя жизнь, которую они не хотят ломать. В Великобритании тоже один или два агента отказались возвращаться домой. Правительство Гавела решило, что их следует оставить в покое, тем более что никто из них не причинил США ил и Великобритании никакого вреда.

С самого начала холодной войны ЦРУ тайно финансировало некоторые журналы, книги и различные академические издания, публиковавшиеся в Западной Европе эмигрантами из стран советской империи.

Эти эмигрантские издания доносили правду до жителей стран Восточной Европы и Советского Союза, испытывавших настоящий информационный голод. Они давали возможность знакомиться с запрещенной литературой и во многих случаях помогали сохранить историю преследуемых меньшинств. Поддерживавшимся ЦРУ изданиям не было необходимости распространять лживую пропаганду; им просто нужно было говорить правду о режимах, которые были построены на лжи и фабрикациях. Тайная программа доставки новостей и литературы людям в странах советского блока была одним из самых значительных — и благородных — успехов холодной войны.

Хорошим примером в этом отношении была Польша. Вместе с АФТ-КПП и католической церковью ЦРУ помогло «Солидарности» создать техническую базу, позволившую ей в темные дни военного режима и подполья доносить информацию до масс.

В то же время финансируемые ЦРУ литературные произведения и другие материалы позволяли знакомить подвергавшиеся преследованиям меньшинства в Советском Союзе с объективной информацией об их собственной истории. На протяжении долгих лет ЦРУ совершенствовало технику контрабандного ввоза нелегальной литературы для этих групп. Управление насытило страны Восточной Европы и Советский Союз Библией, «Архипелагом ГУЛАГ» и другими великими произведениями, иногда в виде миниатюрных книг, которые можно было легко спрятать от властей.

Эмигрантские издательства в Париже и других западных столицах, при негласной подаержке со стороны ЦРУ, активно подогревали мечты о свободе в России, Польше и Чехословакии. В 80-е годы некоторые из них расширили ассортимент своей продукции за счет видеоматериалов, документальных и музыкальных программ, которые можно было приобрести в магазинах Запада и тайно ввезти в страны Востока.

Многие работавшие с ЦРУ эмигранты поседели от терпеливого ожидания в своем изгнании. И вот неожиданно пришла свобода. Ранее запрещенные издания теперь можно было свободно покупать в газетных киосках Праги, Варшавы и Будапешта.

К началу 1990 года в ЦРУ пришли к выводу, что финансовую поддержку эмигрантских организаций пора прекращать. Для тех работников ЦРУ, которые обеспечивали поддержку эмигрантских изданий, это был праздник со слезами на глазах. Они должны были прощаться с людьми, которые долгие годы терпеливо ждали и надеялись, несмотря на то, что практический эффект от их публикаций был малозаметен.

Для большинства эмигрантов из стран Восточной Европы прекращение тайных связей с ЦРУ не представляло особой проблемы. Многие из них уже готовились к возвращению домой и открытию там легальных издательств. Им Управление больше уже не было нужно.

Однако с эмигрантами из Советского Союза дело обстояло сложнее. В Москве революция еще не наступила. Даже некоторые работники в пропагандистском подразделении ЦРУ, обеспечивавшем тайную поддержку эмигрантских изданий, были не склонны спешить с прекращением советских программ. Идеологическая борьба с коммунизмом шла так долго, что психологически было просто трудно провозгласить победу и «выключить свет». Однако эти программы обходились ЦРУ в миллионы долларов, и Управление больше не могло их оправдать.

Вскоре работники ЦРУ в Западной Европе начали потихоньку встречаться с находившимися у них на связи эмигрантскими издателями и подсказывать им: произошло то, чего они ждали 40 лет, пришло время возвращаться домой.

Резиденту польской разведки в Лиссабоне Рышарду Томашевскому за время его карьеры приходилось вести серьезные дела по американцам, и именно поэтому работник Оперативного управления ЦРУ Джон Палевич по прозвищу «Мистер Польша» выбрал его как человека, к которому следовало подойти с целью проверки готовности поляков к новым отношениям с ЦРУ.

Радикальные перемены, происходившие в 1989 году в Восточной Европе, убедили ЦРУ, прежде всего работников советского отдела, что настало время попытаться установить контакт с разведками новых демократических правительств, освобождавшихся из-под советского влияния. Первой стала Венгрия, в Вене состоялась встреча ЦРУ с представителями венгерской разведки. ЦРУ хотело наращивать усилия в этом направлении и, отталкиваясь от установленных с Будапештом контактов, развивать связи с другими столицами, включая Варшаву и Прагу.

Было принято решение исключить подходы в Вашингтоне, поскольку там потребовалось бы привлекать ФБР, а Управление хотело, чтобы эти контакты были односторонними и конспиративными. Прямой контакт в Польше тоже был исключен из-за опасений неоправданной расшифровки работников резидентуры ЦРУ в Варшаве, если предложение американцев будет отвергнуто.

Заместитель начальника советского отдела Пол Редмонд, на которого была возложена задача установления контактов с восточно-европейцами, решил использовать с поляками венгерскую модель, то есть подходить к ним через резидентуру в одной из нейтральных стран.

Но в какой? За долгие годы ЦРУ накопило огромный массив информации о польской разведке — Первом управлении Министерства внутренних дел. Многое было известно о личности и биографии польских офицеров, служивших в разных странах.

Наиболее подходящими представлялись кандидатуры резидентов в Риме и Лиссабоне. Римский резидент учился в Гарварде и хорошо знал американцев. Но он с большой долей вероятности мог находиться под плотным наблюдением местной контрразведки, и ЦРУ не хотело, чтобы какая-то страна, даже дружественные итальянцы, знали об этом подходе. Палевич отправился в Лиссабон, чтобы лично постучаться в дверь Рышарда Томашевского.

Однако как только Палевич появился в посольстве Польши в Лиссабоне и назвался представителем директора ЦРУ, польский разведчик немедленно занял оборонительную позицию. Палевич сказал ему, что он прибыл с инструкциями начать диалог разведок с польской службой и Томашевский избран в качестве посредника, который должен передать это послание в Варшаву. Полагая, что речь идет о какой-то провокации, Томашевский стал утверждать, что является дипломатом, представляет Министерство иностранных дел и просто не может обсуждать с Палевичем такие вопросы. Было ясно, что Томашевский пока не получил никаких указаний нового правительства в Варшаве относительно того, считать ли американцев друзьями или противниками.

Палевич понял, что Томашевский подозревает его в том, что он записывает беседу на пленку, и это его особенно беспокоило. Сотрудник ЦРУ попытался использовать другой подход.

— У вас есть фотоаппарат? — спросил он.

Томашевский отступил на шаг и, ощетинившись, почти закричал:

— Нет! Зачем мне фотоаппарат? Я дипломат!

Стараясь говорить как можно спокойнее, Палевич объяснил:

— Вы сфотографируете мой паспорт, и, когда доложите о нашем разговоре в Центр, там смогут проверить, кто я и где работаю. Почему бы вам его не сфотографировать?

Палевич протянул поляку свой дипломатический паспорт, в котором был указан его адрес и контактный телефон в штате Мэриленд. Томашевский взял паспорт и вышел из комнаты. Вернувшись через некоторое время, он просто вернул Палевичу паспорт и попросил его уйти.

— Не будете ли вы так любезны попросить своего секретаря вызвать мне такси, — попросил Палевич глубоко потрясенного польского разведчика, пытаясь выигратьеше несколько минут.

— Нет! — воскликнул Томашевский. — Пусть вас подвозят те, кто обеспечивал вашу операцию.

Польский офицер, очевидно, полагал, что Палевич является одним из членов бригады, которая хотела поймать его в ловушку, но он не собирался идти в расставленную американцами западню.

На следующий день Палевич возвратился в Вашингтон и, когда он появился в отделе, стал объектом постоянных шуток по поводу провала его миссии.

— План был хорошим, но мы просто послали не того человека, — шутил Пол Редмонд.

Будучи сам выпускником Гарварда, добродушно заметил, что ему придется следующий подход делать самому в Риме. Он был уверен, что два выпускника Гарварда сумеют договориться.

Пару дней спустя, когда Палевич у себя дома выходил из душа, зазвонил телефон. Это звонил Томашевский из Лиссабона, причем по телефону-автомату. Он специально не стал звонить из посольства, чтобы португальская служба безопасности не могла подслушать его разговор.

Маскируя разговор под сугубо деловой, Томашевский выразил глубокое сожаление по поводу произошедшего на прошлой неделе недоразумения и сообщил, что его «головная контора» заинтересована принять это предложение. Можно ли продолжить переговоры? Палевичу стало ясно, что Томашевский доложил о подходе в штаб-квартиру, и его там основательно «пожевали» за то, что он необдуманно отверг предложение ЦРУ.

Очередная возможность представилась очень быстро, и Громослав Чемпинский и Анджей Милчановский постарались в полной мере ее использовать.

— Мы завершаем подготовку плана нелегального вывода на Запад «Пролога», — доложил я Дику Столцу в его кабинете на седьмом этаже.

При этом разговоре присутствовал заместитель Столца Том Твиттен.

Дело загадочного «добровольца» из КГБ, который когда-то подошел к Джеку Даунингу в поезде «Красная стрела», продолжало тянуться, а сомнения в отношении возможности подставы никак не разрешались. Нам наконец удалось благодаря перебежчику из Второго главного управления Сергею Папушину, который попался на крючок ФБР в Нью-Джерси, установить личность «Пролога». После того как этому перебежчику показали фотоальбом, он назвал нам имя и должность «Пролога».

«Это Александр (Саша) Жомов», — сообщил Папушин. Жомов был работником Первого отдела Второго главка, работавшим с Рэмом Красильниковым и его заместителем Валентином Клименко. Мы решили преподнести Жомову небольшой сюрприз, дав ему понять, что знаем его имя. Одно из писем, переданных ему в «Красной стреле», начиналось словами «Дорогой Саша». Но он проявил хладнокровие и никак не отреагировал.

К весне 1990 года небольшая группа работников ЦРУ, занимавшаяся этим делом, пришла к выводу, что «Пролог» был либо самым ценным шпионом ЦРУ в Москве, либо исключительно изощренной подставой КГБ. Разобраться с ним можно было, только выведя его на Запад. И вот несколько недель назад мы сообщили ему, что начинаем подготовку к его нелегальному выводу, и с этой целью он должен передать нам свои фотографии, которые необходимы для подготовки документов прикрытия. Через пару недель у нас уже были фотографии и можно было изготавливать документы. Теперь следовало переходить к разработке детального плана. Но тут появилась одна загвоздка. Мы не могли использовать действительно изощренный план вывода «Пролога», поскольку не исключалось, что эта подстава как раз и была направлена на выявление наших методов. Нам надо было предложить что-то такое, что не раскрывало бы слишком много о том, как мы проводим такого рода операции. И я решил, что настало время проинформировать обитателей седьмого этажа. Я все еще надеялся, что дело «Пролога» доброкачественное, но должен был поделиться со Столцем и Твиттеном теми сомнениями, которые возникли у многих работников советского отдела.

— Что он фактически дал нам? — спросил Столц.

— Он подтвердил многое из наших потерь 1985 года. И он предупредил нас о некоторых подставах, которые планировались под нас. Он также передал нам некоторые внутренние документы КГБ, содержащие оценку нескольких наших последних московских резидентов.

— А что-нибудь такое, что наносило бы им реальный ущерб? — спросил Твиттен.

— Нет, — ответил я.

— Думаешь, он работает под контролем?

Сейчас Дик Столц, старый и опытный разведчик, выдворенный из Москвы в самом начале своей карьеры, выступал в роли оперативного работника, ведущего это дело. Он знал, как трудно дать объективную оценку такому «добровольцу», как «Пролог».

— Каждый раз после мероприятия по связи с «Прологом» я провожу совещание небольшой группы допущенных к этому делу работников — около пяти человек. И я задаю им по два вопроса. Первый: работает ли он под контролем? Примерно в половине случаев мы приходим к выводу, что он работает под контролем, а в остальных случаях вывод прямо противоположен. И в промежутке между такими опросами позиции постоянно меняются.

— А какой второй вопрос? — спросил Твиттен.

— Нужно ли нам, несмотря на все имеющиеся сомнения, проводить операцию по его выводу? Тут всегда четыре к одному высказываются, что стоит.

— Что мы теряем, если он окажется подставой? — спросил Столц.

— Паспорт и не самый интересный вариант негласного вывода. Вот почти и все.

— А что думает Редмонд?

Прежде чем ответить на этот вопрос Столца, я на секунду задумался.

— То же, что и я. Зависит от дня. Но что бы он ни говорил, думаю, что в глубине души он верит в эту операцию. И у него нет сомнений в том, что мы должны пойти на вывод «Пролога». Я тоже так считаю. Если это подстава, должна быть какая-то причина, зачем они два года использовали ее против нас. А если он надежен, то это будет чистое золото.

— А можем мы попытаться добиться от него ответа хоть на один действительно значимый вопрос, прежде чем станем его выводить? — спросил Твиттен.

— Мы на протяжении двух лет пытаемся это сделать. Каждый раз, когда мы на него наседаем, он говорит, что бережет свою информацию до момента вывода. Тогда, говорит он, все будет наше. Как можно с этим спорить? Он ведь контрразведчик КГБ. Это мы проверили. На его месте мы бы тоже придерживали информацию до вывода на Запад.

— Что Гербер думает об этом парне? — спросил Столц после некоторых колебаний.

— Это вы должны сказать мне, — ответил я. — Мы с Гербером об этом не говорили. И он не голосует во время моих опросов. Но мои информаторы доносят, что у него есть сомнения. Как и у каждого.

— Ваши рекомендации? — подытожил Столц. Он любил консенсус.

— Надо это делать.

— Том? — спросил он, обращаясь к Твиттену.

— А что мы теряем?

— Тогда делаем.

Решение Столца было однозначным.

— Когда мы проинформируем судью? Директор ЦРУ должен дать согласие на вывод «Пролога». Если что-то сорвется, то это может вызвать дипломатический инцидент.

— На следующей неделе, когда потребуется подпись на американском паспорте. Он должен будет пойти к Лари Иглбергеру.

ЦРУ могло делать фальшивые советские документы, удостоверяющие личность, но оно не имело права выдавать фальшивый американский паспорт своему шпиону без согласия Госдепартамента.

— Подготовьте весь пакет документов, — сказал Столц, давая понять, что совещание окончено.

Где этот проклятый полковник?

Этот вопрос задавали себе работники ЦРУ в Восточном и Западном Берлине. Исчезнувший полковник из американского отдела Главного управления разведки Восточной Германии был одним из приоритетных объектов вербовочной кампании ЦРУ, нацеленной на бывших работников спецслужб ГДР. Он когда-то работал в Нью-Йорке и мог располагать сведениями об агентуре из числа граждан США. Как и тысячи других работников распадавшихся МГБ и Главного управления разведки, он был уволен и стал теперь для ЦРУ самым важным безработным в Германии. Если ЦРУ удастся «разговорить» его, то с его помощью можно будет выявить глубоко законспирированные шпионские операции, проводившиеся разведкой ГДР против США. Но полковник просто исчез, и его розыск превратилсяв крупную операцию.

Январский визит в Восточную Германию Пола Редмонда встряхнул восточноберлинскую резидентуру, и Дэвид Ролф понял, что пришло время для наступательной работы. Ему не потребовалось много времени, чтобы определиться, как это надо делать. Резидентура Дэвида Ролфа предложила простой план фронтального наступления на разрушающуюся «Штази» начиная с осуществления прямых вербовочных подходов к как можно большему числу работников МГБ и Главного управления разведки. Оперативным работникам было сказано перестать миндальничать и ходить вокруг да около: получать наводки, искать подходы к объектам, изучать и разрабатывать их. Речь шла о том, чтобы находить работников восточногерманских спецслужб и напрямую предлагать им сотрудничество как страховку от наступающих смутных времен. Тут было не до тонкостей. Нужно было выступать с открытым забралом и предлагать им простую сделку: покупать информацию за наличные. Количество увольняемых работников спецслужб росло с каждым днем. Если ЦРУ не начнет немедленно действовать, они просто разойдутся по домам и забудут все свои секреты.

Вооружившись организационными схемами, полученными от источника в «Штази», а также данными о личности работников спецслужб ГДР, собранными за предшествующие годы, Ролф и его работники стали вечером звонить этим разведчикам домой. Сначала звонки с напоминанием о «трудных временах» делались по телефонам-автоматам в Западном, а потом и в Восточном Берлине. «Я представляю западную разведку, — говорили американцы. — Не хотите ли работать с нами?»

Вербовочные предложения по телефону делались смело и грубо… и они не приносили успеха. Немцы неизменно вешали трубку, видимо, не исключая розыгрыша или даже провокации со стороны «Штази», организованной с целью проверки лояльности оставшегося офицерского корпуса. После двух или трех недель такой бесплодной работы ЦРУ решило отказаться от звонков и начать стучаться в двери. Для усиления восточноберлинской резидентуры было направлено несколько работников из Западного Берлина.

Работники ЦРУ в Западном Берлине в последнее время редко привлекались к проведению операций на Востоке. Резидентура (база) в Западном Берлине подчинялась резидентуре в Бонне и имела свои собственные задачи. Но теперь на Востоке было так много потенциальных объектов вербовки, что Ролфу требовалась помощь. Этим и объяснялось, что поиском пропавшего полковника занимался работник из Западного Берлина.

В конце концов один источник в Западном Берлине сумел выйти на след полковника. Оказалось, что после увольнения пять месяцев назад этот высокопоставленный работник разведки нашел себе работу привратника, что само по себе символизировало то, что произошло со «Штази» и всей Восточной Германией. Работник ЦРУ подошел к полковнику, пригласил его «посидеть» и сделал свое предложение. Если полковник расскажет об агентах из числа американцев, с которыми ему довелось работать на протяжении своей долгой карьеры, ЦРУ проявит настоящую щедрость. Полковник явно нуждался в деньгах, и вот теперь ему предлагали больше, чем он когда-либо сможет заработать в своем новом качестве.

Бывший полковник разведки ГДР смерил американца негодующим взглядом и дал единственно приемлемый для него ответ: «Вы, очевидно, знаете, кем я был, — сказал он. — Теперь вы знаете, кем я стал. Единственное, что у меня осталось — это моя честь. Я не собираюсь отказываться от нее. Пожалуйста, не приходите больше ко мне».

Озадаченный работник ЦРУ внезапно почувствовал глубокое профессиональное уважение к этому человеку. Не важно, что он служил коррумпированному и тираническому режиму, который сейчас рассыпался. Немец будет до конца сохранять лояльность и сделает все возможное, чтобы сохранить свое достоинство. Работник ЦРУ попрощался с ним и сделал так, как его просили. С этого момента ЦРУ больше никогда не тревожило этого полковника, предоставив ему возможность затеряться в новой Германии.

После многих лет бесплодных усилий и разочарований ЦРУ неожиданно стало обладателем новой и постоянно расширяющейся агентурной сети в Восточном Берлине, появившейся на свет фактически за несколько недель. Телефонные вербовочные подходы оказались бесполезными, но когда ЦРУ изменило тактику и «пошло по домам» бывших работников МГБ и Главного управления разведки, результаты не замедлили сказаться.

Далеко не каждый человек был готов, как бывший полковник разведки, поставить умирающую страну выше своего будущего, и вскоре так много восточных немцев было готово с нами сотрудничать, что мы в Лэнгли начали думать о том, как нам справиться с таким количеством новых агентов. Нам пришлось создать специальную оперативную группу по Восточной Германии, чтобы обеспечить обработку поступавшей из Восточного Берлина информации.

Правда, надо отметить, что большинство этих агентов использовались непродолжительное время. Только один офицер «Штази», тот самый, кто сообщил, что Кучерявый является подставой, оказался полезным в долгосрочном плане. Но задача переработки увеличивавшегося потока информации с каждым днем становилась все труднее. Размеры вознаграждений, которые мы были готовы платить бывшим офицерам «Штази», стали падать, поскольку их информация представляла все меньшую ценность из-за того, что Восточная Германия уходила в политическое небытие.

И все же некоторые из наших новых шпионов продолжали преподносить нам разведывательные сюрпризы, когда они покидали свои кабинеты в «Штази», нагруженные секретными документами. Один из таких агентов перещеголял всех. Уходя с работы, он взял с собой целый архив и предложил работать на Запад.

В начале весны 1990 года работники западногерманской контрразведки из Баварии связались с представителем ЦРУ в Мюнхене и попросили помощи по возникшему делу. Один восточный немец связался с ними и сообщил, что у него на Востоке есть друг, который хочет продать документы. Не могло бы ЦРУ помочь встретиться с этим человеком. В то время западные немцы еще не решались проводить самостоятельные операции на территории Восточной Германии.

Запрос был направлен в восточноберлинскую резидентуру ЦРУ, и его исполнение поручили самому младшему работнику. Молодой разведчик отправился в небольшую деревеньку, находящуюся неподалеку от Восточного Берлина, позвонил по телефону и назвал обусловленный пароль. Восточный немец согласился с ним встретиться.

В тот же вечер работник ЦРУ и немец встретились в лесу за деревней. Когда американец подошел к машине своего партнера, тот открыл багажник, и работник ЦРУ увидел, что он весь заполнен связками документов, завернутых в газеты. Он перегрузил эти материалы в багажник своего автомобиля, и вскоре ЦРУ уже изучало их в Западном Берлине.

Оказалось, что это огромное собрание аппаратных журналов «Штази», в которых фиксировались тысячи и тысячи перехватов телефонных разговоров в Западном Берлине и Западной Германии. Там было около 17 тысяч индексированных карточек с указанием номеров контролировавшихся телефонов, периодичности контроля и в отдельных случаях с аннотациями перехваченных разговоров. Эти данные дали ключ ко многим операциям «Штази» в ФРГ. Они показывали, кто был объектом оперативной заинтересованности восточных немцев, а это могло помочь установить, как разведка ГДР добивалась своих целей — проникновения в правительственные органы Западной Германии. После сортировки и первичного анализа эти материалы были переданы для детального изучения западным немцам.

И все-таки ЦРУ не удавалось выйти на документы, отражавшие наиболее важные шпионские дела МГБ и Главного управления разведки, а также совместные дела с КГБ, представлявшие наибольший интерес. Толпа, громившая в январе комплекс на Норманенштрассе, тоже не нашла этих дел. Разгневанные демонстранты взломали только ящики с делами, содержавшими обычные соседские доносы, которыми так печально прославились коммунистические режимы.

Только много позже ЦРУ удалось получить информацию о том, что несколько специально отобранных офицеров «Штази» уже вывезли ящики с самыми секретными делами в восточноберлинский аэропорт Шёнефельд. Оттуда упакованные в ящики дела были переправлены в Москву. «Штази» отдавала КГБ на хранение свои драгоценности короны.

Таким образом, наиболее ценные материалы «Штази» оставались вне досягаемости ЦРУ — пока.

Пройдут годы, прежде чем ЦРУ сможет добыть эти материалы в КГБ. И когда это случится, оно найдет там обширную информацию об операциях восточногерманской разведки на Западе.

Политические колеса неотвратимо вращались в сторону поглощения Восточной Германии Западной, но ЦРУ все еще сохраняло заинтересованность в вербовке высокопоставленных офицеров МГБ и Главного управления разведки, особенно тех, кто мог раскрыть агентуру из числа американцев. В этой связи наиболее приоритетными объектами прямых вербовочных подходов были офицеры, связанные с операциями против США. Возглавлял этот список начальник американского отдела Главного управления разведки полковник Юрген Рогалла.

Дэвид Ролф не питал особых надежд на то, что ему удастся убедить полковника Рогаллу стать шпионом своего старого противника. Как и другой полковник разведки, Рогалла принадлежал к числу твердых кадров «Штази». Но Управление все-таки хотело попытаться, и Рогалла в предварительном порядке получил псевдоним «Пульсар».

Ролф удивился, когда со второй попытки установить контакт с Рогаллой полковник пригласил его к себе в квартиру, находящуюся в центре Восточного Берлина. Рогалла провел его в гостиную, и после того как оба присели, Ролф изложил свое предложение. ЦРУ, сказал Ролф, проявит большую щедрость, если он согласится помочь. Ролф также постарался дать понять, что ЦРУ очень хорошо позаботится о таком высокопоставленном офицере, как Рогалла. Если рядовые офицеры «Штази» получают только денежное вознаграждение, то ему могут предложить переселиться в США.

Рогалла задал несколько уточняющих вопросов, чтобы, по его словам, лучше понять, что Ролф имеет в виду. Наконец он сказал Ролфу, что ему надо подумать, и попросил американца зайти к нему через два дня. Ролфу очень не хотелось возвращаться через два дня, он знал, что Рогалла может устроить засаду или даже «темную» с участием КГБ. Но ему пришлось согласиться, и через пару дней он снова был в гостиной немецкого разведчика. Рогалла попросил Ролфа повторить предложение. Когда американец закончил, Рогалла сказал, что решил отклонить предложение ЦРУ. Ролф поблагодарил и уже собрался было уйти, как Рогалла попросил его задержаться.

— Тут есть кое-кто, с кем я хотел бы вас познакомить, — сказал он.

— Нет, благодарю вас, спасибо, — заторопился Ролф. — Мне надо идти.

— Я проявил терпение, выслушав вас, — сказал Рогалла. — А теперь я попрошу вас тоже потерпеть. — С этими словами он повернулся к занавеске, отделявшей гостиную от небольшой кухни. — Герр генерал, — позвал он. — Прошу вас.

Занавес, как в театре, раздвинулся, и в гостиную шагнул седовласый и безупречно одетый генерал Вернер Гроссман, начальник Главного управления разведки и преемник ушедшего в отставку легендарного Маркуса Вольфа.

Гроссман рукопожатием поздоровался с Ролфом, и оба присели поговорить. Ролф почувствовал облегчение, что его не арестовали и из-за занавески не выскочила свора головорезов «Штази».

— Мы знаем, чем занимаетесь вы и ваша контора, — сказал Гроссман Ролфу. — Мы знаем, что вы пристаете к нашим офицерам и отставникам, позорите их перед семьями.

«Значит, прямые подходы стали их беспокоить, — подумал Ролф. — Может быть, потому что они приносят результат». Его мозг лихорадочно работал.

— Мы знаем, что ваша служба способна на большее, — наставительно внушал Гроссман с тевтонской прямотой. — Подобные действия непрофессиональны. Вы должны немедленно прекратить это. — Он строго посмотрел на Ролфа. — Если вы не прекратите эти приставания, мы обратимся в полицию. А если вы будете и после этого продолжать, то мы выйдем на прессу.

Ролф остолбенело смотрел на Гроссмана. Как печально, думал он. Еще год назад этот человек мог посылать людей на смерть. Теперь самой страшной угрозой, какую мог высказать начальник Главного управления разведки, было то, что он обратится к репортерам.

— Генерал Гроссман, был очень рад с вами познакомиться, но должен сказать, что у меня такая работа. Вы можете делать то, что считаете нужным. — С этими словами Ролф поднялся, пожал руки Гроссману и Рогалле и вышел.

На следующее утро у меня на столе была телеграмма Ролфа. Я передал ее директору, который уже давно забыл о своей угрозе сменить весь персонал восточноберлинской резидентуры, если там не сумеют воспользоваться ситуацией.

Я также направил телеграмму Ролфу о том, что его встреча с Гроссманом и Рогаллой была уникальным событием в анналах ЦРУ и в карьере любого разведчика. К этому я добавил телеграмму лично в адрес резидента с историческим выводом.

1. В ДОПОЛНЕНИЕ К НАШЕМУ ОФИЦИАЛЬНОМУ ОТВЕТУ НА ВАШ ПРЕВОСХОДНЫЙ ДОКЛАД О ВСТРЕЧЕ С РОГАЛЛОЙ И ГЕНЕРАЛОМ Я ХОЧУ ТОЛЬКО ДОБАВИТЬ, ЧТО ВАШ ОТЧЕТ ГЛУБОКО ВЗВОЛНОВАЛ НАС И ДАЖЕ НАПОМНИЛ О КАКОМ-ТО СПЛАВЕ ЧЕСТИ И СОЗНАНИЯ НЕОТВРАТИМОСТИ СУДЬБЫ, ПРОЯВЛЕННОМ ДРУГИМИ ГЕРМАНСКИМИ ГЕНЕРАЛАМИ В СТАЛИНГРАДЕ. ВАШ ГЕНЕРАЛ ГРОССМАН ЛЕГКО МОГ БЫ ОКАЗАТЬСЯ НА МЕСТЕ ФОН ПАУЛЮСА. НАМ ТОЛЬКО НЕ ХВАТАЛО ПОСЛЕДНЕГО ПОСЛАНИЯ ФЮРЕРА, В КОТОРОМ ГОВОРИЛОСЬ ЧТО-ТО ВРОДЕ: «СОБАКИ, ВЫ ХОТИТЕ ЖИТЬ ВЕЧНО?»

2. ТЕПЕРЬ ЭТО ИСТОРИЯ, И ВЫ ЕЕ ЧАСТЬ.

До объединения Германии оставалось всего четыре месяца, и мы решили, что настало время ЦРУ побеседовать с Маркусом Вольфом, человеком, олицетворявшим разведку ГДР. Таинственная фигура в мире шпионажа, Маркус Вольф возглавлял Главное управление разведки почти с момента его создания и до своей отставки в 1986 году.

За последние полгода обстановка вокруг него осложнилась, и в создавшихся условиях его вполне могли привлечь к ответственности не только за участие в угнетении граждан Восточной Германии, но и за контакты с международными террористическими группами. Легендарному немецкому мастер-шпиону реально угрожали арест и тюремное заключение, что создавало благоприятный момент для ЦРУ сделать ему предложение.

Один американский бизнесмен, имевший коммерческие интересы в Восточном Берлине, был знаком с одним из друзей Вольфа, и мы попросили его выступить в качестве посредника. Вольфа спросили, не хочет ли он встретиться с представителем ЦРУ, и тот ответил, что готов выслушать, что ему хотят сказать. К этому времени Вольф уже был знаком с подобными процедурами. В мае он получил сходное предложение от западных немцев. «Раскройте нам ваши самые ценные источники в ФРГ, и вы будете избавлены от преследований и станете заметно богаче», — заявили ему, надеясь соблазнить его перспективой личной безопасности и материальной обеспеченности. Вольф внимательно выслушал предложение и отклонил его. Теперь он решил, что пришло время выслушать американцев и подвести черту.

Для осуществления подхода пригласили отставника Гэса Хэттавея. Хэттавей вместе с заместителем Ролфа встретились с Вольфом на его даче в пригороде Берлина Прендене. Хэттавей представился как посланец директора ЦРУ Уильяма Вебстера и, не теряя времени, изложил цель своего визита. Позже жена Вольфа Андреа высказала свое впечатление о Хэттавее как о «типичном бюрократе».

Хэттавей обнаружил, что Вольф был готов все выслушать, но не проявил интереса к переезду в США. Он подошел к этому разговору как к шутке, ответив на предложение переехать в Калифорнию замечанием о том, что жизнь в Сибири ничуть не хуже. Вольф был дружелюбно уклончив — настоящий мастер такого рода игр. Позже он вспоминал, что Хэттавей особенно рассчитывал, что он сможет пролить свет на страшные потери, понесенные разведкой США пять лет назад.

После этой короткой встречи никто больше не встречался с Вольфом и не интересовался, не изменил ли он своего решения. Хэттавей оставил ему карточку с напечатанным на ней телефоном в Нью-Йорке и паролем на тот случай, если он когда-либо захочет установить контакт, но больше мы от него ничего не услышали.

За последние несколько недель Дэвиду Ролфу пришлось заниматься этим более 10 раз, и это уже становилось скучным. Казалось, каждый советский гражданин, которому удавалось купить билет на автобусную экскурсию по ГДР, хотел перебежать на Запад. «Добровольцы» из числа советских граждан были всегда, но теперь они повалили валом. Ролфу приходилось встречать по четыре человека в неделю, и все хотели получить политическое убежище. Большинство были простыми туристами, не располагавшими информацией, которая интересовала бы ЦРУ. Ролф и его сотрудники по очереди принимали таких «добровольцев» и советовали им обращаться за получением статуса беженцев в обычном порядке.

Как-то, взглянув на такого молодого русского, ожидавшего в приемной, Ролф устало вздохнул и подумал: как быстро удастся от него избавиться? Этот русский, одетый в рубашку с короткими рукавами, шорты, бейсбольную кепку, обратился к морскому пехотинцу, который вызвал Ролфа и сообщил ему, что в приемной находится очередной «доброволец». Перед Ролфом предстал молодой человек лет тридцати, и резидент быстро определил его как туриста, еще одного недовольного своей судьбой рабочего какого-нибудь московского или ленинградского завода.

Ролф был слишком утомлен, чтобы следовать четко структурированной процедуре опроса заявителей. Он решил, что будет краток и через пару минут выставит этого парня за дверь.

— Что я могу сделать для вас? — спросил он небрежно, даже не предложив ему сесть.

— Я хочу уехать в Америку, — ответил посетитель.

Сколько раз он уже это слышал?

— Это очень трудно, — ответил Ролф. — Надо представить большое количество документов, мы тут вам ничем не можем помочь.

Надо избавляться от него, подумал резидент.

— Я думал, что это возможно, ведь я советский офицер.

— Что вы сказали? — встрепенулся Ролф.

— Я летчик-истребитель.

Устраиваясь в кресле напротив молодою человека, Ролф с ужасом подумал, что он только что сходу чуть не выгнал перспективного кандидата в агенты.

Русский «турист» оказался майором советских ВВС, награжденным ветераном афганской войны, который в настоящее время был инструктором и учил молодых летчиков летать на не подлежавших экспорту новых модификациях самых совершенных советских истребителей МиГ-29. Он служил на советской авиабазе неподалеку от Лейпцига в глубине восточногерманской территории и в свой выходной день специально приехал в Берлин для установления контакта с американцами.

Стараясь побыстрее загладить первоначальную небрежность, Ролф спросил, каким временем располагает пилот. Оказалось: около 45 минут. Ролф дал ему блокнот и попросил написать о МиГ-29 все, что он считал заслуживающим внимания.

— Сам я ничего не знаю о МиГ-29, — добавил Ролф, — но в Вашингтоне у нас есть люди, которые знают. Если их заинтересует то, что вы напишете, мы будем с вами работать.

Ролф оставил русского одного на 45 минут и, когда вернулся, обнаружил, что летчик успел сделать около 12 страниц записей и рисунков. Он взял эти записи и сказал пилоту, что если Вашингтон заинтересуется его сведениями, то в следующую субботу они встретятся в одном из восточноберлинских парков. Он также попросил его никогда больше не приходить в посольство.

Ролф направил заметки пилота в Лэнгли по закрытому факсу и на следующий день получил ответ, что игра стоит свеч. Заметки пилота уже раскрывали о МиГ-29 то, что не было известно американским военным экспертам, и этим стоило заняться.

Когда в субботу Ролф встретился с пилотом в восточноберлинском парке, русский летчик согласился остаться на своем месте и работать с ЦРУ, пока будет подготовлено все необходимое для его побега. Ролф также сказал ему, что они могут встречаться в одном из парков Лейпцига, который был всего в тридцати минутах езды на автобусе от советской авиабазы. Ролф снабдил своего нового агента фотоаппаратом, с помощью которого тот мог тайно фотографировать техническую документацию к МиГ-29 и другие имеющиеся на авиабазе секретные материалы. На случай срыва основной встречи была обусловлена запасная — Ролф должен был ждать пилота через два дня в небольшой немецкой деревеньке в трех километрах от авиабазы.

Пилот МиГ занимался шпионажем с удовольствием, и вскоре от него были получены десятки комплектов технической документации советских ВВС. Потом он захотел узнать, какой ЦРУ дало ему псевдоним. Обычно псевдонимы агентам не раскрывались, но пилот очень настаивал, и Ролф сдался.

— Ты «Спаниель».

— «Спаниель», как собака? — переспросил изумленный пилот. — Вы назвали меня собакой!

Ролф пытался объяснить, что псевдонимы выбираются произвольно компьютером и это имя никак не отражало то, что ЦРУ о нем думало. Это, однако, не успокоило разъяренного пилота, который потребовал немедленной смены псевдонима. Вскоре «Спаниель» стал «Макраме».

Обида пилота из-за псевдонима ничуть не помешала ему стать ценным источником. Его недовольство советской системой и особенно командованием ВВС служило основным мотивом. Вскоре он уже фотографировал тысячи страниц документов советских ВВС, практически все, что представляло какую-нибудь ценность, в секретной библиотеке его базы.

Он работал так быстро, что специальный миниатюрный фотоаппарат ЦРУ размером с зажигалку типа «Бик» уже не удовлетворял его. Ролф уступил его требованиям и дал ему деньги на приобретение в Лейпциге собственной 35-миллиметровой фотокамеры. Количество фотоматериалов от пилота резко возросло. Он не прятал свой дорогой фотоаппарат и вскоре стал неофициальным фотографом авиабазы, снимал своих друзей-летчиков и даже своих командиров, давая им фотокарточки, которые они могли отправлять своим семьям.

Напряжение, наконец, начало спадать. Операция по выводу «Пролога» началась.

Оперативно-техническая служба позаботилась о том, чтобы создать документальное обеспечение Саши Жомова — паспорт, а также набор обычного «мусора», имеющегося в карманах у всякого человека. Все это было тщательно проверено и направлено в Москву. Там это должны были передать Саше Жомову через тайник. Дальше он должен будет, действуя самостоятельно, выехать из СССР по паспорту на имя американца с Западного побережья, посетившего Москву и Прибалтику.

Американский паспорт Жомова с реальными отметками о посещении различных стран представлял его как американца, путешествующего по частным делам. После обычных визитов в Москву и Ленинград этот американец отправлялся в Прибалтику и оттуда паромом из Таллинна в Хельсинки. Пакет со всеми материалами был заложен в тайник в Москве, и дальше все зависело от Жомова. Я отправил группу работников в Хельсинки для встречи парома из Таллинна. Назад пути не было. Теперь мы получим ответ.

Паром из Таллинна прибыл в Хельсинки по расписанию, но «Пролога» на нем не оказалось. Опергруппа прождала один день, потом еще один. Опять никто не появился. На четвертый день я отозвал своих работников. Мы попросили Майка Клайна и его жену Джил отправиться «Красной стрелой» в Ленинград, чтобы проверить, не появится ли там «Пролог», и если появится, получить от него объяснения.

Майк и Джил Клайн спали в поезде «Красная стрела» урывками, но они вообще никогда не могли как следует спать во время этих поездок, просто дремали минут по десять. Майк всегда волновался, что может проспать и пропустить утреннюю моментальную встречу с «Прологом».

В 6:40 утра Клайн тихо вышел из купе и по проходу качающегося вагона пошел в тамбур покурить. Он зажег сигарету и стал ждать. С каждой затяжкой он бросал взгляд на часы. Прошло 10, потом 15 минут. Никаких признаков «Пролога». Клайн решил, что встреча не состоится, и вернулся в свое купе. Он ничего не сказал Джил, а только отрицательно покачал головой, чтобы дать ей понять — операция сорвалась. И тут Джил весело объявила Майку и скрытым микрофонам, что теперь ее очередь перекурить, и отправилась в тамбур.

Пока она курила, заметила молодого человека — судя по всему, это был «Пролог», который прошел через тамбур в другой вагон и потом вернулся. Она подумала, что стоит сказать Майку о странном поведении этого человека. Но по дороге к своему купе в коридоре разговорилась с американскими туристами, ехавшими в Ленинград. Продолжая говорить с ними, она уголком глаза увидела, как человек, в котором заподозрила «Пролога», снова вошел в коридор спального вагона и двинулся к группе американцев. Проходя позади Джил, он незаметно вложил ей в руку конверт и не задерживаясь прошел мимо. Джил проводила его взглядом, отметив, как он перешел в следующий вагон. Туристы продолжали разговаривать, не заметив моментальную передачу, проведенную у них прямо под носом.

— А, б… — раздраженно проворчал я, читая вместе с Редмондом наши экземпляры телеграммы Югайна. Записка, полученная Клайном от «Пролога», тоже была написана в раздраженном и даже злобном тоне. Он писал, что, готовя для него документы, мы действовали легкомысленно и даже глупо. Пытаться выехать по этим документам для него было равносильно самоубийству. Теперь, заявил он, ему надо будет на некоторое время затаиться. В подходящий момент он сам восстановит контакт.

— Ну мы получили ответ, не так ли? — по-деловому спросил Редмонд.

— Да-а, — ответил я. — Мы получили ответ.

— Где-то мы выигрываем, в чем-то проигрываем, — подытожил Редмонд. Я видел, что он был разочарован не меньше меня.

Никто из нас не поверил в горестный плач «Пролога». Он протестовал слишком энергично. КГБ действительно силен, но наш пакет документов был безупречен. Вся эта история была просто неубедительной. А это означало, что «Пролог» работал под контролем.

Клайн также сообщил, что во время прогулки по Ленинграду он с женой находился под особенно плотным наружным наблюдением, что как-то выделялось на фоне их прошлых визитов в Ленинград. Они это поняли, когда заметили в составе бригады наружного наблюдения самого «Пролога». Неплохой трюк, подумали они.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанское, — сказал я себе без особой убежденности, прежде чем позвонить заместителю начальника Оперативного управления, до того как он сам позвонит мне. Ни я, ни Редмонд не скрывали своего разочарования. Позже я признался себе, что шансы на успех операции «Пролог» всегда были не больше, чем у игроков в покер, пытающихся набрать выгодную комбинацию карт. Они получили наш паспорт и неплохой план вывода агента, который мы, однако, больше использовать не будем, по крайней мере там же.

Теперь надо было понять, что за игру вел с нами КГБ. Он нарушил свое кардинальное правило — никогда не подставлять кадровых офицеров КГБ. Надо было разобраться в том, что это означало для наших других операций против них.

В августе, когда иракская армия Саддама Хусейна вторглась в Кувейт, создав исходный мотив для войны в Персидском заливе, интерес к нашему пилоту МиГ-29 усилился.

ВВС Ирака были вооружены истребителями советского производства, и иракские пилоты проходили обучение в Советском Союзе. Стремление Пентагона получить больше информации по самолетам МиГ-29 было уже отнюдь не академическим.

Наш советский пилот опередил нас — он фотографировал не только техническую документацию о конструкции МиГ-29, но и тактические пособия, что дало американским ВВС возможность своевременно узнать, чему советские инструкторы учили иракцев.

В начале августа, просматривая последнюю партию фотоснимков пилота, Ролф заметил на краях некоторых снимков еще одну пару рук. Было похоже, что это руки женщины, которая придерживала страницы во время фотографирования. Очевидно, кто-то еще знал, что пилот занимается шпионажем, но сам он об этом никогда ЦРУ не говорил. Кто это? На следующей встрече в Лейпциге Ролф спросил пилота об этой паре рук.

— Это моя жена, — ответил он. — Я беру инструкции домой, и она помогает мне фотографировать их.

— Значит, она знает, чем вы занимаетесь? — взволнованно спросил Ролф. Он подумал еще секунду и предложил привести ее в следующий раз.

На очередную встречу в парке пилот привел свою жену. Она оказалась очаровательной молодой брюнеткой и во время беседы убедила Ролфа, что полностью поддерживает решение своего мужа работать на ЦРУ. Она сказала, что горит желанием уехать на Запад вместе с двумя детьми и будет помогать своему мужу в шпионаже, если это позволит им начать новую жизнь в Америке.

Сергей Папушин, которого ФБР «прихватило» после попойки в конце 1989 года в Нью-Джерси, все еще жил на конспиративной квартире ЦРУ, но интерес к нему постепенно слабел. Первоначально КГБ был так обеспокоен этим делом, что направил в США его отца, резидента КГБ в Софии, чтобы тот попытался убедить сына возвратиться домой. Но Папушин стоял на своем. Теперь, спустя девять месяцев, после опросов, проведенных ЦРУ и ФБР, стало ясно, что осведомленность Папушина о контрразведывательной деятельности КГБ против США была ограниченной. Он работал в подразделении, занимавшемся разработкой английских разведчиков в Москве, и это представляло интерес для Лондона. Но нам он мало что мог предложить, и унылая рутина повседневной жизни выговорившегося перебежчика стала давить на него. Он опять стал сильно пить.

ЦРУ пыталось настроить его на нужную волну, но его это просто не интересовало, и бывший офицер КГБ, не нашедший себе места в новой обстановке, втянулся в привычную рутину выпивки-похмелья.

В трезвые моменты он проявлял недовольство тем, что ЦРУ и ФБР его практически игнорировали. И пошел на то, что, по его представлениям, гарантировало бы ему внимание: попросил одного из работавших с ним американцев передать руководству ЦРУ, что в Управлении есть советский агент. КГБ завербовал одного из ваших.

ЦРУ действительно было вынуждено снова внимательно выслушать Папушина. Он заявил, что КГБ удалось проникнуть в московскую резидентуру ЦРУ. У него были друзья в американском отделе Второго главного управления, и то, что он слышал от них, позволило ему сделать вывод о наличии в резидентуре ЦРУ советского агента.

Однако дальнейший подробный опрос показал, что он просто выдумал эту историю. Ничто из того что он рассказал в ходе опроса, не подтверждалось, и в конце концов мы пришли к выводу, что он обманул нас в порыве отчаяния. Еще один тупик на пути поиска ответа на вопрос о том, что жепроизошло пять лет назад.

Когда Саддам Хусейн вторгся в Кувейт, горстка находившихся в Кувейте американских военных и работников ЦРУ была вынуждена укрыться в Багдаде, не имея дипломатической неприкосновенности. Существовала вполне реальная возможность, что эти люди могут стать заложниками, и ЦРУ начало готовить операцию по их спасению. После того как другие союзники отказали в помощи, ЦРУ обратилось к полякам.

Генерал Хенрик Ясик, непосредственный начальник Громека Чемпинского в службе внешней разведки, считал, что любая попытка спасения американцев была слишком рискованной. В Ираке находилось около четырех тысяч поляков, и, если помощь ЦРУ со стороны Польши станет известна, они сами могут стать объектами репрессий иракского режима. Но Чемпинский понимал, что это была возможность для поляков доказать ЦРУ, что они могут стать надежными партнерами и ищут такой возможности. Министр Анджей Милчановский, контролировавший деятельность разведки, преодолел сопротивление Ясика и одобрил проведение операции. Но он решил не ставить в известность об этом плане свое политическое руководство, в том числе премьер-министра. Он боялся, что операцию запретят, и решил, что с Чемпинским они либо утонут, либо выплывутвместе с американцами.

В конце августа шестеро американцев все еще находились в Багдаде, поддерживая связь с Лэнгли и ускользая от иракских служб безопасности. Варшава и Лэнгли также поддерживали постоянный контакт, пока Чемпинский и его работники пытались разработать вариант обхода служб безопасности Ирака, которые, как это предполагалось, уже искали американцев.

Это была очень непростая задача.

Встреча была подстроена, но я, кажется, был единственным человеком, кто понимал это. На протяжении последних нескольких недель шли споры — что делать с Восточной Германией после того, как она объединится с ФРГ? Администрация Буша приняла решение вести курс на поглощение Восточной Германии Западной, с твердым условием сохранения членства объединенной Германии в НАТО, даже если это нанесет ущерб внутриполитическим позициям Горбачёва. Даже если власть в Москве снова окажется в руках сторонников жесткой линии, объединение Германии останется реальным фактом. И вот теперь нам нужно было договориться о разделении труда в объединенной Германии.

Теперь, когда было достигнуто окончательное соглашение и до формального объединения, назначенного на 3 октября, оставалось несколько дней, бюрократы всего западного мира лихорадочно пытались приспособиться к новой германской реальности, и Оперативное управление ЦРУ не было исключением. На протяжении холодной войны Восточной Германией занимался советский отдел, а Западная относилась к компетенции европейского отдела. Объединение Германии создало бюрократическую проблему — кто должен отвечать за разведывательные операции в новой Германии?

Не было сколько-нибудь серьезных аргументов в пользу сохранения Восточной Германии в сфере ответственности моего отдела, если не считать, что там все еще оставалась Западная группа советских войск численностью около 400 тысяч человек. Однако большинство в советском отделе, особенно те, кто работал в Восточном Берлине, были с этим не согласны.

Бэртон Гербер был самым привередливым из всех «баронов» Оперативного управления в том, что касалось сферы его ответственности. Он никогда не посягал на чужую территорию, но и не позволял другим посягать на его собственную. С тех пор как я принял у него советский отдел, мы особенно не разговаривали, хотя у нас были доброжелательные, впрочем, порой весьма принципиальные обмены мнениями на еженедельных совещаниях у заместителя директора по оперативным вопросам. Он говорил мне, насколько сильное эмоциональное впечатление произвело на него падение 9 ноября Берлинской стены, и я делился с ним своими сходными чувствами по поводу той ночи в Берлине. И вот теперь мы собрались на совещание, чтобы определить, как каждый из нас будет решать свои задачи в Восточной Германии после объединения, до которого оставалось меньше 10 дней.

Гербер привел с собой четырех работников своего отдела — оперативников и администраторов. Я взял с собой Джона О’Рейли, который занимался у меня в отделе менеджментом и планированием. Встреча началась с обмена сердечными приветствиями и не обещала быть напряженной, хотя обе стороны многого от нее ждали.

Гербер был настроен на то, чтобы избежать конфронтации. Он открыл совещание ссылкой на совпадение наших интересов и на то, что мы работали на одного и того же босса — заместителя директора по оперативным вопросам. Он выразил уверенность, что мы сможем работать, постепенно разграничивая сферы нашей ответственности.

— Бэртон, — сказал я, прослушав его некоторое время, — зачем попусту тратить время? Через восемь дней появится единая Германия. Она будет в Европе и в НАТО. Она относится к европейскому отделу. Если ты хочешь ее — она твоя. Пусть твои кадровики поговорят с моими, и мы без всяких глупостей осуществим передачу.

Мои слова были встречены продолжительным молчанием. Потом Гербер, всегда остававшийся джентльменом, поблагодарил меня за предложение и сказал, что переговорит с заместителем директора и начнет эту процедуру. Я не сказал ему, что сам уже говорил с Диком Столцем о своем намерении отдать Восточную Германию. Он будет отвечать за объединенную Германию, а я буду наблюдать за Западной группой советских войск, все еще расквартированной в восточной зоне.

В момент этой встречи Пол Редмонд был в отъезде, и я не успел сказать ему о своих планах. Когда он узнал об этом, то просто взорвался:

— Какого х… ты отдал Бэртону Восточную Германию? У нас там полно работы.

— Потому что это было правильно, — отрезал я. — Пол, ради бога, через неделю она станет частью ФРГ. Зачем ты за нее цепляешься?

— Потому что это интересно — вот почему.

Я понял, что дело было не в его обычных колкостях, для него это действительно было очень важно. Это расхождение во мнениях еще более обнажило наметившийся разлад между мной и моим заместителем. За тот год, пока я руководил советским отделом, я начал испытывать беспокойство по поводу того, что некоторая часть руководства отдела как бы застряла во времени. Неужели они не видели, что пронесшиеся по Восточной Европе революции неизбежно должны были изменить роль ЦРУ? Печальная истина заключалась в том, что замкнутая субкультура советского отдела мешала расставаться с холодной войной. Как сказал Редмонд, дело было слишком интересным.

Мои проблемы не ограничивались Полом Редмондом. Мне было достаточно ворчания Стива Вебера и Джона О’Рейли, чтобы понять, что далеко не всем в отделе нравилось, что я пришел на смену Герберу. Вебер говорил мне, что сторонники жесткой линии не намеревались сдавать свои позиции. Они не верили в необратимость происшедших в Восточной Европе перемен и опасались, что, когда маятник качнется в обратную сторону, будут застигнуты врасплох. Вебер советовал мне проявлять терпеливость в отношении работников восточноевропейской группы. Большинство из них считало, что привычный им мир, в котором они прожили так много лет, рухнул. Они сидели у сейфов, заполненных описаниями тайников в Праге, Будапеште и Варшаве, а я им говорил, что тамошние ребята являются нашими новыми друзьями. Они приспособятся к переменам, говорил мне Стив Вебер, просто им потребуется время.

О’Рейли был настроен менее оптимистично в отношении сторонников жесткой линии, занимавшихся Советским Союзом. Он советовал мне избавляться от них. Отправь их в контрразведку, там они будут счастливы.

Оба были правы. И я решил, что мне надо начать с Пола Редмонда.

Закруженная вихрем кучка листьев пронеслась по булыжной мостовой мимо хмурого советского часового у входа в Музей капитуляции в Карлсхорсте, расположенный в самом сердце большого объекта КГБ в Восточном Берлине. Этот когда-то модный жилой район вошел в историю в мае 1945 года, когда представители немецкого вермахта подписали здесь акт о капитуляции. Само здание музея, где фельдмаршал Кейтель, адмирал фон Фридебург и генерал Штумпф подписали исторический акт о безоговорочной капитуляции, когда-то было офицерским клубом вермахта, но на протяжении последних 45 лет слово Карлсхорст стало синонимом советского КГБ. И вот теперь ослепительным осенним днем, через 45 лет после капитуляции и за день до воссоединения Восточной и Западной Германии, я шел по тихой Рейнштайнштрассе с Рэмом Красильниковым. Со мной в Берлин на очередную «гавриловскую встречу» приехали Тед Прайс, сменивший Гэса Хэттавея на посту руководителя контрразведки ЦРУ, и наш московский резидент Майк Клайн. Я оставил своих спутников на конспиративной квартире КГБ вместе с начальником контрразведки ПГУ Леонидом Никитенко и решил прогуляться вдвоем с Красильниковым.

— Милтон, ты знаешь, сколько людей погибло во время Великой Отечественной войны? — спросил Красильников под впечатлением исторического окружения и тех событий, которые должны были произойти через день.

— Русских или вообще? — уточнил я, пытаясь определить, куда он клонит. Я еще не так хорошо знал этого человека, но с каждой встречей он приоткрывался все больше. Я с удивлением узнал, что он был поклонником Элизабет Баррет Браунинг, но не обязательно Роберта Браунинга, добавлял он с улыбкой[69]. Теперь у меня было ощущение, что мне приоткроется еще одна грань этого незаурядного человека, может быть, что-то связанное не столько с поэзией Элизабет или Роберта Браунинга, сколько с многострадальной русской душой.

— Я назову тебе обе цифры. Более 21 миллиона русских и в целом по миру около 50 миллионов. Все это началось здесь, в Германии, еще до того как ты появился на свет.

Красильников, всегда очень тщательно выбиравший слова, казалось, был погружен во что-то. Его явно беспокоило нечто выходившее за цифры потерь во Второй мировой войне.

— Сколько вы потеряли в битве за Берлин, Рэм? — спросил я, нащупывая нить.

— Больше, чем вы за всю войну. Вы, американцы, как всегда, рассудили правильно и позволили нам взять Берлин. За каждого убитого немца маршал Жуков отдал четыре советских жизни. А теперь ты знаешь, что происходит? Знаешь, почему я хотел, чтобы наша встреча состоялась здесь изавтра?

— Нет, но, я думаю, ты мне скажешь.

— Да. Потому что несмотря на то что мы с боями и ценой больших людских потерь вошли в Берлин 45 лет назад и несмотря на то что мы были одной из четырех оккупационных держав, послезавтра мне для приезда в Берлин надо будет получать визу. Для военных этот вопрос будет как-то урегулирован, пока они полностью не выйдут отсюда, но мне и моим коллегам послезавтра будут нужны визы. Ты не видишь в этом иронии?

Правда заключалась в том, что я это чувствовал. Это была моя третья встреча с Красильниковым на протяжении менее года, и я чувствовал, как наши личные отношения заклятых врагов, относившихся с подозрением к любым мотивам другой стороны, постепенно сменялись отношениями оппонентов, которых происходящие события вовлекали в сферы общих интересов. Эта эволюция была постепенной, очень робкой с обеих сторон, и пока еще рано было говорить о возникновении доверия. Но существовало понимание того, что наш мир менялся. Этот изменяющийся мир стал новым элементом в отношениях с моим спутником, целиком поглощенным решением контрразведывательных проблем, которые ставила перед ним деятельность ЦРУ. Он оказался настолько поглощен этим, что у него не оставалось времени для обдумывания другой реальности — его система шаталась. Рэм Красильников, чье имя образовано сокращением слов «революционный мир», не видел, что все уже закончилось, разве только мелькала подобная мысль в какой-то короткий момент минутной слабости, которую он мог быстро подавить. Он, похоже, все еще был убежден, что если ЦРУ прекратит свою подрывную деятельность против СССР и социалистического единства во всех точках соприкосновения, кризис пройдет. В тот момент я подумал, что Рэм Красильников застрял все в том же искривлении временного пространства, которое захватило Пола Редмонда. Им надо встретиться, подумал я. У них очень много общего.

Мы совершили эту небольшую прогулку по предложению Красильникова. Я постоянно имел в виду, что при определенных обстоятельствах могу предложить ему альтернативу его пенсии КГБ. Был уверен, что у него были такие же мысли в отношении меня. Этим мы зарабатывали себе на жизнь. И когда он во время перерыва в «гавриловской встрече», проходившей на конспиративной вилле КГБ в 200 метрах позади нас, предложил прогуляться, я принял это приглашение. И теперь, прогуливаясь с этим седовласым генералом КГБ по Рейнштайнштрассе, я почувствовал, как этот человек на мгновение приоткрылся. До воссоединения Германии в составе НАТО оставалось менее суток, и это означало конец Варшавского договора. Но Западная группа советских войск все еще оставалась на территории Восточной Германии, и главная причина этого состояла в том, что советское правительство было не в состоянии обеспечить возвращающихся военнослужащих и их семьи квартирами и всем необходимым для жизни, если они возвратятся все сразу. Здесь, в Германии, где Советы превратили Группу войск в своеобразное государство в государстве, события были предсказуемы, а в Москве все было полно неопределенности.

— Да, — сказал я. — Конечно, в этом есть какая-то ирония. Вы могли это предсказать?

— А кто-нибудь мог? — спросил Рэм без сарказма.

— Вероятно, нет. Завтра Германия объединится. Варшавский договор не выживет. Все закончилось. Теперь нам надо думать о том, как мы должны приспособиться друг к другу в этом меняющемся мире. Может быть, до этих перемен было легче. Ты об этом не думал?

— У кого есть время на это? У меня работа, как и у тебя. Но нам надо предпринимать шаги в направлении установления более рациональных отношений, — сказал Красильников.

Я не пытался вербовать генерала во время нашей непродолжительной прогулки по улицам Карлсхорста, так же как и он не пытался завербовать меня, хотя оба мы об этом думали. Меня также очень интересовало, думал ли он в тот момент о том, как несколько месяцев назад Лубянка переиграла Лэнгли с «Прологом», но если он и размышлял об этом, тонепоказал вида.

Возвратившись на конспиративную виллу КГБ, мы снова принялись за работу. Особенно общителен и многословен был начальник Контрразведывательного управления ПГУ Леонид Никитенко. Со времени нашей прошлой встречи в Хельсинки он стал еще более раскованным. В какой-то момент во время ланча я спросил его:

— Леонид, тебе очень нравится разведка?

Он улыбнулся, какое-то мгновение подумал и ответил.

— Милт, другого такого занятия просто нет. Мы политики, мы солдаты, но больше всего мы актеры на этой замечательной сцене. Я не знаю ничего лучше разведки. Но раз уж мы заговорили о философской стороне разведки, у меня есть к тебе вопрос.

«Вот оно», — подумал я.

— Милтон, почему это так много работников ПГУ в эти дни переходят на вашу сторону? Я изучал каждый случай, и ни один из них, из этих людей, до этого не проявлял антиобщественных склонностей. Многие из них имели дипломы с отличием наших университетов — красные дипломы с золотыми буквами. Может быть, это их жены? Может, они были недовольны? Что с ними происходит?

Я немного подумал, прежде чем ответить. За последние месяцы к нам действительно перешло немало молодых майоров и подполковников. Утром я уже делал свое традиционное заявление принимавшим нас работникам КГБ относительно последней серии перебежчиков — они в безопасности, они на свободе, и если они захотят поговорить со своими бывшими руководителями, мы сообщим об этом. Теперь это уже были не пьяницы и неудачники, а работники высокого класса, которые шли к нам со своими планами устройства на Западе. Мы были в восторге от этих новых перебежчиков, а КГБ, неудивительно, был этим обеспокоен… и озадачен. Своим вопросом Никитенко раскрыл мне необычайно интересное обстоятельство, отражающее состояние дел в КГБ в это бурное время. Там испытывали беспокойство по поводу того, что лучшие офицеры уходили.

— Леонид, — сказал я наконец. — Позволь мне в ответ на твой вопрос рассказать одну историю. Попытайся представить. Действие происходит в совете директоров крупной американской компании по производству корма для собак. Президент компании делает разнос своим сотрудникам за плохие экономические показатели последнего квартала. Он с гордостью говорит, что его продукт самый питательный из всех американских брендов. Он говорит, что фактура продукта самая лучшая, и предлагает всем заглянуть в банки, поставленные перед каждым. Он берет свою банку и подносит ее к своему носу. Это даже пахнет прекрасно, восклицает президент.

Я сделал небольшую паузу и всмотрелся в почти ничего не выражавшие лица Никитенко и Красильникова, которые недоумевали, к чему я клоню. Потом я продолжил.

— Тогда почему же, спрашивает президент, продажи падают, падают, падают? Люди за столом нервно поеживаются, и наконец вице-президент по продажам поднимает руку и произносит всего одну фразу: «Собакам это не нравится!»

Никитенко какое-то мгновение смотрел на меня, с его лица исчезло выражение вежливого внимания, и совершенно неожиданно в тон он повторил мою ключевую фразу: «Собакам это не нравится? Собакам это не нравится? Что это значит?»

Тут вмешался Тед Прайс.

— Леонид, это означает, что собакам это просто не нравится. Они хотят чего-то другого.

Мы с Прайсом и Клайном не знали, понял ли Леонид суть рассказанной истории. В последние несколько месяцев ПГУ подвергалось особой критике за перебежчиков, которые переходили к нам примерно каждые шесть недель. Этот ручеек превратился в такой поток, что мой бюджет на перебежчиков приходилось постоянно пересматривать в направлении увеличения. Пока Никитенко пытался осознать причины появления такого количества перебежчиков, я посматривал на Красильникова, стараясь оценить его реакцию. Ничего. Я не уловил никаких признаков злорадства по поводу того, что на ПГУ сыпались эти удары. Он не производил впечатления человека, который считает это своей проблемой.

Больше с Леонидом Никитенко мы не увиделись. Через несколько недель Красильников через Майка Клайна сообщил мне, что Никитенко скоропостижно скончался во время пребывания в одной из стран Латинской Америки. Не было признаков какого-то злого умысла, но Красильников попросил меня аккуратно проверить это для него и для ПГУ. Мы это сделали и убедились, что Никитенко умер от сердечного приступа. Я направил эту информацию Майку Клайну, который передал ее Красильникову. Потом неоднократно задавался вопросом: что владевший только английским языком начальник контрразведки ПГУ делал в Латинской Америке, где он и умер? Не мог ли он встречаться с кем-то из наших рядов, кто предавал нас?

Тед Прайс, Майкл Клайн и я провели последние часы 2 октября с толпой людей на главной улице Восточного Берлина — на Унтер ден Линден. Когда часы наконец пробили полночь, центр тяжести послевоенной Европы сместился из небольшого немецкого города на границе с Францией во вновь ставший мегаполисом неразделенный Берлин. У меня было какое-то неясное тревожное чувство, которое я никак не мог определить. Вспоминал свой утренний разговор с Красильниковым и думал, где он был в эти часы в новом Берлине.

На следующий день одна из немецких таблоидных газет опубликовала фотографию демонстранта с высоко поднятым над головой плакатом: «А теперь Австрия?» — слегка завуалированный намек на цель, которую ставил перед собой Гитлер.

Настал день, а я все еще не мог отделаться от чувства беспокойства, охватившего меня накануне после утренней прогулки по улицам Карлсхорста. На исходе был век, который считался «американским», но реальность была такова, что большинство испытаний, выпавших на долю человечества с 1914 года, имели свои корни в Германии. Назовут ли когда-нибудь историки XX век «германским веком»? Я в этом сомневался.

Чемпинский решил взять на себя руководство операцией по спасению американцев. Он отправился в Багдад с группой своих офицеров и на месте, прямо под носом служб безопасности Саддама Хусейна, стал разрабатывать план. На первых порах он почти потерял надежду избавиться от иракской слежки. Однако в конечном счете 25 октября, спустя два месяца после того как американцы впервые обратились к полякам за помощью, группа Чемпинского сумела по фальшивым документам тайно вывезти американцев из Ирака, прежде чем иракские власти смогли их обнаружить.

Получив известие об успехе операции, министр внутренних дел Анджей Милчановский почувствовал большое облегчение. Он очень рисковал, скрывая это мероприятие от премьер-министра, и поэтому с явной гордостью встретил работников ЦРУ, когда те из Ирака проезжали через Варшаву домой в США. В обстановке бурного ликования по поводу благотворного влияния этой операции на американо-польские отношения решение Милчановского держать своих шефов в неведении было легко забыто. Неожиданно произошел позитивный сдвиг в переговорах о погашении долгов, и Польша теперь уже стала рассматриваться Вашингтоном как партнер и надежный союзник. Эта операция проводилась в тот момент, когда многие ведущие деятели «Солидарности» все еще настороженно относились к разведке и критиковали Милчановского за его стремление сохранить на службе многих старых офицеров. В результате споры в правительстве о судьбе разведывательной службы прекратились, и в будущем заявки Чемпинского на выделение ресурсов редкополучали отказ.

Офицер безопасности американского консульства в Западном Берлине не был уверен, кем был появившийся в приемной человек и что ему было нужно, но он говорил что-то о советских военных, и офицер безопасности решил поставить в известность ЦРУ.

Когда в консульство приехал работник ЦРУ, чтобы побеседовать с заявителем, тот уже ушел. Это не смутило работника ЦРУ, и, догнав посетителя на улице, он вернул его в консульство для беседы. Если этому человеку действительно было что сказать о советских вооруженных силах, то ЦРУ это было интересно. Агенты из числа военных всегда были дефицитом.

В начале разговора сразу же выяснилось, что заявитель не является советским военным. Оказалось, что это был несколько необычный посредник. Он был владельцем автофургона, торговал бутербродами и другими закусками на советских военных базах и за долгие годы подружился со многими солдатами и офицерами. Один высокопоставленный советский офицер решил, что он может довериться водителю автофургона, и спросил его, бывает ли тот на Западе. Когда водитель ответил положительно, офицер попросил его передать американцам, что хочет предложить им информацию и свои услуги.

Работник ЦРУ провел еще одну встречу с водителем автофургона уже за пределами консульства, передал ему список вопросов для советского офицера и пояснил, что ЦРУ может заинтересоваться перспективой работы с этим военнослужащим в зависимости от его ответов на вопросы.

Когда через одну или две недели водитель снова оказался на Западе с ответами офицера на первичные проверочные вопросы, ЦРУ встало по стойке «смирно». Новый «доброволец» служил в одной из частей «первой линии» Западной группы войск в районе Шлоттхейма к югу от Берлина. Его батальон находился на направлении наиболее вероятного советского удара в районе печально известного «промежутка Фулда», который фигурировал во всех военных учениях за последние 50 лет как стартовая позиция для вторжения на Запад, которым должна была начаться Третья мировая война. Это боевое подразделение должно было одним из первых вступить в соприкосновение с войсками НАТО на равнинах Центральной Германии в случае начала войны между СССР и США.

На этот раз работник ЦРУ договорился о личной встрече с «добровольцем» и аккуратно вывел из игры водителя автофургона. «Доброволец» оказался командиром батальона в звании полковника и без промедления заверил, что готов сделать все, что угодно, чтобы выехать на Запад. Он добавил, что его возвращение в СССР уже запланировано и он хочет при первой же возможности бежать в Америку вместе с женой и двумя детьми. Оказалось, что далеко не каждый советский офицер ждал возвращения домой.

Полковник представлялся весьма перспективным, но он был не один. В сговоре с ним были его адъютант в звании капитана и подружка адъютанта, служившая в том же батальоне в качестве шифровальщицы. Масштабы операции расширялись. Теперь нам предстояло разработать план бегства уже не одного, а шести человек. Полковник получил псевдоним «Розетта», а капитан стал «Стоуном», и мы начали думать над тем, как лучше использовать в разведывательном плане внезапно открывшиеся возможности.

На следующей встрече работник ЦРУ сказал полковнику, что его ценность автоматически возрастет, если он сможет захватить с собой какие-то образцы советского оружия. Полковник охотно согласился и попросил дать ему перечень того, что интересует ЦРУ.

Пентагон регулярно публикует секретный перечень моделей иностранного оружия, образцы которого он хотел бы заполучить, чтобы держать свое оружие на шаг впереди в соревновании вооружений. Одной из наиболее приоритетных систем была зенитная ракета СА-19. Это был снаряд длиной более четырех метров, и его не так-то просто было унести на спине человеку, пытающемуся пересечь границу, но ЦРУ все же решило спросить «Розетту», не сможет ли он получить образец.

Да, сказал полковник, его подразделение имеет на вооружении ракеты СА-19, и, конечно, он попытается похитить образец и привезти его с собой.

— Но когда я привезу ракету, вам понадобится грузовик для ее транспортировки.

Вечером накануне того дня, когда полковник и его «команда» намеревались совершить побег, Дэвид Ролф и работник ЦРУ, который вел дело советского офицера, встретились с полковником на автостоянке неподалеку от старой границы между Восточной и Западной Германией, чтобы согласовать последние детали. Полковник побледнел, когда увидел автофургон, на котором американцы собирались увезти СА-19.

— Вам понадобится грузовик побольше, — сказал он ледяным голосом.

Ролф обратился к молодому сотруднику ЦРУ из Франкфурта, который привез автофургон.

— Меня не интересует, как ты это сделаешь, но достань хороший дорожный грузовик и пригони его сюда завтра к обеду.

На следующий день ровно в полдень работник ЦРУ с водителем подъехали на полуприцепе, который им удалось добыть в армейском гараже во Франкфурте. В качестве точки, где должна была состояться встреча с капитаном и его подружкой и членами семьи полковника, ЦРУ подобрало уединенное место на старой границе между Восточной и Западной Германией, на окраине деревеньки вблизи советской военной базы, и другое место — в близлежащем лесу, где американцы должны были встретиться с полковником и получить ракету. Безумный план полковника был рассчитан на строгое чувство дисциплины советских солдат, приученных беспрекословно выполнять приказы старших начальников. В тот день после обеда полковник неожиданно объявил смотр своему батальону. Выполняя приказ, солдаты и офицеры построились на плацу возле главных ворот базы.

Пока шло построение, полковник на большом военном грузовике ГАЗ подъехал к полковому оружейному складу и вызвал начальника склада. Пока его батальон стоял в строю на другом конце базы, полковник помахал перед носом у заведующего складом заявкой и потребовал выдать ему и погрузить в грузовик ракету СА-19. Как только ракета оказалась в кузове, он дал завскладу список оружия и приказал погрузить его. Когда погрузка закончилась, сел за руль и уехал.

И вот в то время как практически весь персонал базы стоял в строю, полковник нажал на газ и ринулся в противоположный конец базы, где пробил грузовиком забор и выехал в открытое поле.

Было уже темно, когда работники ЦРУ, ожидавшие в точке встречи в нескольких километрах от базы, услышали рев двигателя приближающегося грузовика и треск ломаемых деревьев. Неожиданно грузовик вынырнул из кустов и замер на поляне, полковник выскочил из кабины и крикнул сотрудникам ЦРУ, чтобы они пошевеливались.

— Быстро! Быстро!

Трое мужчин поспешно перегрузили упакованную в ящик ракету и другое вооружение на американский грузовик и уехали, бросив советский грузовик в лесу. Когда они мчались к границе, то заметили, что за ними пристроился Ролф, в машине которого были жена полковника с детьми и капитан со своей подружкой.

После 15-минутной гонки эта странная автоколонна пересекла линию границы и остановилась. Полковник вышел из машины, сбросил свою серую армейскую шинель на землю и начал топтать ее сапогами. Потом он снова сел за руль, и колонна пошла дальше. В пути до Франкфурта была сделана еще только одна остановка: чтобы покормить в Макдоналдсе детей.

Вскоре ракета СА-19 уже была на пути в США, где ее с нетерпением ждали американские специалисты, которые таким образом получили возможность выработать контрмеры еще до того, как спустя несколько месяцев в небе Ирака появились первые американские истребители.

Москва была не в восторге от происшедшего. Из-за «Розетты» и «Стоуна» лишились своих должностей главнокомандующий Борис Снетков и еще три генерала Западной группы войск.

В декабре запас документов «Макраме» стал истощаться. Помогая нам, он многим рисковал, и мы решили, что пришло время вывести его из игры. Ролф поджидал его в одном из парков Лейпцига, чтобы сообщить о нашем решении, но впервые за шесть месяцев агент на встречу не вышел. Ролф вынужден был перейти на запасные условия связи.

Два дня спустя Ролф дождливым холодным вечером отправился в район небольшой деревеньки неподалеку от советской авиабазы. Он припарковал свою машину и пустынными улицами пошел к запасному месту встречи, на кладбище, расположенное на окраине деревни. Стараясь не привлекать к себе внимания, он дрожал от холода, зная, что долго оставаться здесь не может. Если кто-то из прохожих его заметит, то ему будет трудно объяснить, что делает на деревенском кладбище в эту дождливую ночь. Может быть, пилот провалился, подумал Ролф. Может быть, его уже вывезли в Москву…

Он уже был готов покинуть кладбище, как вдали показалась фигура на велосипеде, двигавшаяся в его сторону. Вглядываясь в темноту, решил, что фигура была слишком миниатюрной для пилота, и заторопился в сторону своей машины. Однако, бросив последний взгляд на велосипедиста, увидел, что это была женщина. Остановился и стал ждать. Женщина оказалась женой пилота. Она три километра ехала от базы на велосипеде в дождь и замерзла, ее волосы слиплись, и неказистое пальто насквозь промокло. Ролф посадил ее в машину, включил печку, и она сообщила ему, что ее муж в безопасности. У него умерла мать, и он вылетел в Союз для ее похорон. Жена помнила условия запасной встречи и самостоятельно ускользнула с базы, чтобы выйти на встречу вместо мужа. Глядя на то, как она дрожит от холода, Ролф поклялся, что, как только они с мужем окажутся в Америке, позаботится о том, чтобы у нее было приличное зимнее пальто.

После объединения Германии советскому пилоту, жившему в месте, которое когда-то принадлежало Восточной Германии, больше не составляло труда выехать в Западный Берлин. И вскоре пилот МиГ-29 вместе со своей семьей уже летел в США на борту самолета С-5, который, возвращаясь из района Персидского залива, с этой целью сделал посадку в Западной Германии. Советскому пилоту так понравился этот самолет, что он не выходил из пилотской кабины до самой посадки на авиабазе «Эндрюс» под Вашингтоном.

В штаб-квартире Ролф связался с Национальным оперативным центром по переселению (НОЦП) — специальным подразделением ЦРУ, занимавшимся проблемами обустройства перебежчиков, — чтобы передать им своих подопечных. Но умаявшийся офицер НОЦП пытался отбиться от него.

— Мы на пределе своих возможностей, — заявил он. — Поступает слишком много советских. Не могли бы вы какое-то время еще побыть с ними, пока их устроим?

Ролф не знал, что ЦРУ просто задыхалось от советских перебежчиков. Он собирался сразу же возвратиться в Германию, но ему пришлось согласиться, и он отвез семью своего перебежчика на конспиративную квартиру в Виргинии. Советский пилот прибыл как раз вовремя, чтобы проконсультировать американские ВВС накануне начала войны с Ираком. Вскоре он уже помогал тренировать американских пилотов, направлявшихся в район Персидского залива, приемам противодействия советской тактике воздушного боя. А Ролф оставался с ними достаточно долго, чтобы отвести жену пилота в американский универмаг и купить ей за счет ЦРУ хорошее зимнее пальто.

Вскоре после начала войны в Персидском заливе из НОЦП меня попросили встретиться с Сергеем Папушиным в его мэрилендской квартире. Тот, кто отвечал за работу с ним, сказал, что встреча с ответственным работником ЦРУ улучшит его моральное состояние. Папушин по-прежнему безуспешно боролся с алкоголизмом, и такая встреча могла помочь стабилизировать его состояние. Я пошел на эту встречу вместе с Родом Карлсоном, который уже давно вышел в отставку, но теперь работал по контракту, помогая нам справиться с потоком советских перебежчиков, возраставшим с каждым месяцем.

Квартира Папушина была в безупречном состоянии. Сам он был аккуратно одет, выглядел чистым и трезвым, прямо как мормонский проповедник, подумал я, а не законченный пропойца из КГБ. У нас с ним состоялся хороший разговор о его акклиматизации в Америке. Он рассказал, что ищет себе подружку, и я пожелал ему в этом успеха. После встречи я сказал Карлсону, что Папушину, может быть, удастся выбраться и найти свое место.

Я абсолютно ошибался.

Спустя две недели один из контактировавших с ним работников ЦРУ зашел проведать его и обнаружил тело молодого советского перебежчика из КГБ под кроватью рядом с пустой бутылкой из-под «бурбона». Мы подняли тревогу — еще бы, перебежчик, предупредивший нас о том, что в ЦРУ есть советский агент, был обнаружен мертвым. Мы решили сделать вскрытие, чтобы убедиться, что Папушин не был убит.

Результаты вскрытия были однозначны — он умер от алкогольного отравления. В этом был виноват только он сам. Тело Папушина было отправлено в Москву для похорон. Один старый друг из КГБ, присутствовавший на церемонии прощания, рассказал, что лицо Папушина было настолько опухшим, что он был почти неузнаваем. Его можно было узнать только по старому шраму на руке.

Возвращение Олдрича Эймса в штаб-квартиру ЦРУ летом 1989 года, после трехлетнего пребывания в Риме, было каким-то неопределенным. Его командировка прошла совсем не гладко. В семье Эймса ожидалось появление первенца, и это драматически изменило его отношения с Розарио, требовательной женой-колумбийкой. На службе он тем временем плыл по течению. Переходил с одного места на другое и уже задавался вопросом, не было ли связано зависание его карьеры с тем, что его заподозрили в шпионаже.

Но проблема оказалась не в этом. Причина, не дававшая ему хода, была более прозаической. Эймс приобрел репутацию неглупого, но безынициативного работника, типичного середняка из тех, кто заканчивает свою карьеру на уровне Джи-Эс-14. Он неплохо владел пером и был тонким аналитиком советской разведки, но многие в ЦРУ считали его ленивым и наглым, а это представляло собой «ядовитое» сочетание. Он принадлежал к тем, кого не увольняют, но обходят стороной.

По возвращении из Рима Эймс был направлен в «родной» советский отдел, но место он получил неважное — в западноевропейской секции. В декабре, через месяц после падения Берлинской стены, его перевели в группу по Чехословакии, но он тут же ушел в отпуск и уехал в Колумбию, а в Праге между тем шла «бархатная революция».

Возвратившись из отпуска в январе, он извинился перед нашим резидентом в Праге Дэвидом Мэннерсом за свое отсутствие на работе как раз в то время, когда Вацлав Гавел и другие диссиденты пришли к власти. Он, конечно, не сказал Мэннерсу, что во время рождественского отпуска встречался в Боготе с посланцем КГБ. Эймс проработал на чехословацком направлении лето 1990 года, но в октябре был переведен из советского отдела в аналитическое подразделение Контрразведывательного центра.

Одним из моментов вносивших напряженность в его жизнь, была предстоящая проверка на полиграфе, которую он должен был пройти после возвращения из Рима. Последний раз он проходил полиграф в 1986 году, через год после того, как начал работать на КГБ (работники ЦРУ каждые пять лет должны были проходить такую проверку). Ему удалось на несколько месяцев оттянуть проверку, но к апрелю 1991 года это уже стало невозможно. Готовясь к проверке, которая была назначена на 12 апреля, он знал, что ему многое нужно было скрыть, и ломал голову над тем, как обмануть полиграф.

Как опытный оперативный работник, не раз проверявший на полиграфе других, Эймс хорошо знал его возможности и ограничения. Он бывал по ту сторону проверки и знал, на что обращает внимание оператор полиграфа. Он также был в курсе, что результаты проверки очень часто отражают ожидания специалиста по технике. Значит, его способность пройти испытание будет зависеть от того, сумеет ли он установить хорошее взаимопонимание с оператором.

Проверка шла успешно, пока Эймс не споткнулся в вопросе о деньгах. Когда оператор вернулся к этому вопросу, Эймс понял, что тут у него проблема. Он начал говорить о своих карьерных планах в ЦРУ. «Мы достаточно подробно обсуждали формирующиеся у меня планы заняться экспортно-импортной деятельностью с друзьями в Нью-Йорке и Колумбии, — вспоминал он позже. — Это были только планы, и они так и остались планами, но эта продолжительная дискуссия потребовалась для того, чтобы убедить оператора, что я пока не нарушил и не собирался нарушать требований относительно коммерческой деятельности в период, предшествующий выходу в отставку». Этот тонкий отвлекающий маневр позволил ему успешно пройти испытание.

Оператор предложил сделать перерыв и продолжить проверку утром следующего дня. Эймс был встревожен, но он уже достаточно хорошо изучил поведение экзаменатора, методы его работы и пришел к выводу, что в поведении оператора не было признаков того, что тот пытался скрыть возникшие подозрения.

На следующий день проверка продолжилась, и Эймс добавил новые мысли к своим рассуждениям о будущей карьере в бизнесе. Проверка завершилась благополучно.

Он почувствовал огромное облегчение, которое удивило даже его самого. Он даже не представлял, что может так владеть своими чувствами, как владел своим рассудком.

Через три дня после того как Эймс «сыграл матч» с полиграфом в Центре на Тайсон Корнер, в нескольких милях оттуда Роберт Хансен с трудом протискивался в узкое место, чтобы провести тайниковую операцию с КГБ. Тайник «Дорис» был расположен под пешеходным мостиком в парке Кэнтербери. Там Хансен оставил компьютерную дискету — 22-ю по счету, переданную им КГБ с 1985 года, — с секретной информацией. В документах были подробности вербовочной операции, которые его просили сообщить.

КГБ тоже оставил в тайнике «Дорис» свой пакет для Хансена, в котором было 10 тысяч долларов, а также записка с русскими сентиментальностями.

Дорогой друг!

Время летит. Как сказал поэт:

Вам удалось замедлить течение вашей жизни и найти время для того, чтобы послать нам сообщение. Мы это ценим.

После этого лирического отступления КГБ поставил Хансену конкретные задачи по получению информации. Среди прочего русские хотели знать, как американское разведсообщество собирается реагировать на политические процессы в Советском Союзе. КГБ был обеспокоен тем, что ЦРУ попытается воспользоваться этой ситуацией. И если ему удастся доказать, что ЦРУ активизируется за кулисами политической жизни в СССР, эта информация, наверное, может быть использована против реформаторов в Москве. Может, Горбачёва еще удастся остановить, прежде чем он разрушит то, что осталось от империи.

Ричард Керр был очень уравновешенным работником, и было приятно, что такой человек, как он, может вырасти от простого аналитика до заместителя директора ЦРУ. За многие годы я довольно хорошо узнал Керра, пока он занимал многие важные посты в аналитических и административных подразделениях, прежде чем занять второй по значению пост в ЦРУ. Я всегда считал, что его стоило внимательно слушать, даже когда то, что он говорил, было облечено в слегка юмористическую форму. Однажды в разговоре с премьер-министром Пакистана Беназир Бхутто в Исламабаде он завершил свое описание конкретного аспекта обстановки в Афганистане таким образом: «Если это похоже на утку, ходит, как утка, и крякает, как утка, то ЦРУ, вероятно, назовет это уткой». Бхутто, получившая образование в Радклиффе[70], поняла смысл высказывания Керра, но делавшие запись беседы пакистанцы были поставлены в тупик.

Мой разговор с Керром позволил высветить недостатки в работе Оперативного управления по советской линии, которой оно инстинктивно придерживалось с 1989 года.

— Вы, ребята, только тем и занимаетесь, что копаетесь в грязном белье друг друга, не так ли? — сказал Керр с обезоруживающей улыбкой. — Вы гоняетесь за этими парнями из КГБ.

На это мне нечего было ответить. Мысль Керра была грубоватой, но вполне ясной — советский отдел застрял в другой эпохе. Я с ним согласился и начал вносить коррективы в нашу работу.

Слишком большая доля усилий, затрачиваемых ЦРУ на добычу информации, имела слабое отношение к тому, что происходило в быстро меняющемся мире. В старое время нашим коронным достижением было получение советского перебежчика, но теперь мы обнаружили, что просто занимаемся вопросами переселения, без каких-либо признаков того, что мы получали от этого что-то полезное. Я не раз затрагивал эту проблему и спрашивал, а стоит ли нам принимать так много перебежчиков, но Редмонд и старая гвардия были убеждены, что следующий перебежчик из КГБ принесет с собой настоящую информацию. Но этого просто не случалось. Мы не только не получали от этого потока перебежчиков важной контрразведывательной информации, но и не добывали важной разведывательной информации, которую требовал от нас СНБ на этапе очень деликатного эндшпиля с Советским Союзом. Именно получение такой информации стало для нас в тот момент самой важной задачей.

Редмонд был потрясен, когда в начале 1991 года я отказался принять очередного перебежчика невысокого уровня из КГБ в нашу программу переселения и обустройства перебежчиков. Вместо этого я приказал, чтобы он при нашей закулисной поддержке обратился за получением иммиграционных документов через обычные каналы для беженцев. Он именно так и сделал и влился в ширившийся поток советских иммигрантов в США. Если бы у него было что-то полезное для нас, я бы не возражал, чтобы мы сами занялись его обустройством. Но Редмонд и некоторые другие работники отдела считали такое решение непростительным. Он был убежден, что я «смягчился» в отношении Советов.

Я пришел к выводу, что Редмонд был просто ослеплен «мелочевкой» шпионажа и не видел большой картины. Он, кажется, не хотел признать, что Берлинская стена рухнула безвозвратно и Советский Союз был на грани распада.

Как-то во время одной нашей горячей дискуссии я взорвался.

— Ради Иисуса, Редмонд, ты просто становишься похож на тех, с кем я пришел сюда бороться, — я думал о паранойе КГБ и наследии Джеймса Джизуса Энглтона. — Ты становишься похож на наших противников.

Редмонд все еще был поглощен проблемой наших потерь 1985 года. Я пришел к выводу, что его надо убирать из отдела, и седьмой этаж согласился назначить его заместителем начальника Контрразведывательного центра, где он сможет сконцентрироваться на ловле шпионов.

Он будет счастлив. И я буду счастлив.

Первые зловещие признаки грядущей конфронтации в КГБ полковник Валентин Аксиленко уловил весной 1991 года.

В начале года председатель КГБ Крючков создал в центральном аппарате КГБ новое подразделение для ведения внутренней пропаганды. Новое подразделение, получившее название «аналитический центр», действовало независимо от Первого и Второго главных управлений и подчинялось непосредственно председателю КГБ. Крючков освободил Николая Сергеевича Леонова от руководства операциями КГБ в Северной и Южной Америке и поручил ему возглавить новый пропагандистский центр. Леонов получил четкие указания: переломить тенденцию роста опасных настроений либерализма и пораженчества в КГБ.

Для решения этой проблемы Леонов решил сосредоточиться на самом главном, что составляло суть его организации. Он возродит в КГБ былую патриотическую гордость, найдет в исторических корнях этой организации смысл и энергию, которые требовались председателю для подготовки КГБ к решающей великой битве — на этот раз не за социализм, а за выживание Советского Союза.

Леонов, который считался в КГБ вундеркиндом и в 30-летнем возрасте стал доверенным лицом Фиделя Кастро в революционные времена на Кубе, взялся за дело с присущей ему страстью. Тут же на столах и в помещениях КГБ стали появляться брошюры и листовки, подогревавшие патриотический национализм, который, как считалось, всегда тлел в душе каждого русского человека и даже в циничных душах привыкших к городской жизни офицеров КГБ. Лозунгом стало «величие России» — листовки и брошюры не столько превозносили достоинства марксизма, сколько били тревогу по поводу опасных заговоров, завуалированных под перемены.

Леонов неустанно продвигал тезис о том, что целью Соединенных Штатов было уничтожение Советского Союза. Бесконечные вариации на эту тему беспрерывно вплетались в антизападную пропаганду, исходившую с большой помпой из его ведомства. Все это было направлено на то, чтобы поднять патриотический дух рядовых работников КГБ.

Аксиленко пришел к выводу, что в конечном счете все это было дерьмом. Он и его коллеги в КГБ могли бы просто игнорировать это как пропаганду и пустую риторику, если бы это не сопровождалось тревожными приказами. В апреле по распоряжению Крючкова всем офицерам было выдано личное оружие с указанием повседневного его ношения[71].

Почти за два десятилетия до этого Леонид Брежнев провозгласил, что классовая борьба в СССР мирно завершилась победой социализма. В Советском Союзе больше не осталось внутренних врагов. Таким образом, КГБ был «по-тихому» разоружен — офицерам КГБ было приказано сдать личное оружие. Выдавая пистолеты Макарова, а некоторым даже автоматы Калашникова, Крючков готовил КГБ к какому-то, пока еще неизвестному, последнему бою, заключил Аксиленко. Крючков готовился к конфронтации, и он хотел, чтобы его офицеры были вооружены и готовы к действиям. Председатель КГБ, судя по всему, не понимал, что приказ о вооружении только укрепил решимость тех офицеров КГБ, которые считали, что перемены были единственным способом спасти ссср.

Валентин Аксиленко, как и многие другие офицеры, решил тихо уйти в отставку, чтобы не оказаться вовлеченным в патриотическую борьбу Крючкова.

Олдрич Эймс проскользнул мимо моего помощника Дотти и направился прямо к моему столу.

— Милт, я решил, что пришло время для моего возвращения в советский отдел. Я хочу работать с делами. Я хочу вернуться и работать по внутренним операциям.

Я был больше чем озадачен. Передо мной стоял Эймс, чье имя было в коротком списке работников, за которыми надо следить, а он пришел ко мне и почти требует, чтобы я снова взял его в отдел, откуда я его только что выставил. Но помимо этого я обратил внимание на происшедшие в нем перемены. Олдрич Эймс, с которым я накоротке встречался перед его отъездом в Рим, был неряшливым парнем с плохими зубами. Теперь это был практически новый Эймс в спортивном пиджаке и брюках, стоивших полторы тысячи долларов; его зубы, которые мне казались непоправимо испорченными, были покрыты прекрасными коронками, стоившими, на мой взгляд, по тысяче долларов за штуку.

Я ответил Эймсу, что свяжусь с ним. После того как он ушел, я отправился в кабинет Редмонда.

— Рик Эймс сейчас ввалился ко мне в кабинет и заявил, что я должен взять его обратно в отдел и поручить ему работу по самым важным делам. Что ты об этом думаешь?

Редмонд, занимавшийся в это время упаковкой своих вещей для переезда в Контрразведывательный центр, помедлил с ответом. Он просто смотрел на меня, пытаясь понять сказанное мною.

После возвращения Эймса из Рима у службы безопасности возникли некоторые вопросы в связи с его неожиданным богатством. Редмонд, внимательно следивший за работой Контрразведывательного центра по анализу потерь 1985 года, сообщил мне, что там заметили покупку Эймсом дома в Арлингтоне за 500 тысяч долларов, которую он осуществил, не прибегая к кредиту.

Была проведена проверка банковских счетов Эймса, и работник службы безопасности специально выезжал в Боготу для проверки рассказа Эймса о том, что неожиданно свалившееся на него богатство было связано с семьей его жены. Итоговый отчет по командировке работника показывал: это было вполне правдоподобно. Его финансовые дела были в порядке, семья жены действительно производила впечатление богатой.

Между делом Редмонд сказал мне, что в Оперативном управлении было еще несколько работников, купивших дорогие дома, но в отличие от Эймса они пользовались кредитом.

— А мою ссуду нашли? — спросил я.

— Пока не искали… еще, — без улыбки ответил Редмонд.

Несколько позже, летом этого же года, Эймс вернулся в отдел для подготовки аналитического документа по КГБ, но он никогда больше не был допущен к нашим важным делам. Через несколько месяцев я снова отправил его из отдела, на этот раз в центр по наркотикам.

Редмонд покидал советский отдел и переходил в Контрразведывательный центр со смешанным чувством. Он всегда занимался только операциями по Советскому Союзу, и ему было тяжело расставаться с этой частью его жизни. Но наибольшую тревогу у него вызывало то, как работал советский отдел — под моим руководством.

Редмонд и другие работники так называемой старой школы были особенно недовольны моим решением снизить приоритетность традиционного «хлеба» советского отдела — более или менее неограниченных вербовочных операций по работникам КГБ во всем мире. За подписью Дика Столца и Тома Твиттена я направил телеграммы в наши резидентуры в ряде стран Африки и Латинской Америки, в которых четко указал, что советский отдел больше не заинтересован в разработке каждого находящегося в третьей стране советского разведчика, особенно если в результате этой операции мы могли получить перебежчика. С этого времени мы будем подходить к таким разработкам более строго.

Я рассматривал крушение советской империи как момент, требовавший новых идей. С одной стороны, мы нуждались в актуальной разведывательной информации для выработки политических решений, а с другой — мы начинали нащупывать общую почву с Советами в вопросах борьбы с международным терроризмом и наркотиками, а также по проблеме контроля их ядерного арсенала, насчитывавшего десятки тысяч ядерных боеголовок. Мы делали первые шаги к сотрудничеству в этих направлениях, и нам надо было менять свой подход к Советам.

Это предполагало снижение уровня того провокационного давления, которое мы на протяжении трех десятилетий оказывали на них буквально в каждой заштатной стране третьего мира. Короче говоря, я считал, что теперь, когда мы начинали напрямую работать с Советами по целому ряду важных проблем, они становились для нас разведывательным объектом в подлинном смысле этого слова. Нельзя было допустить, чтобы левая рука провоцировала их в одной столице, а правая одновременно пыталась в другой столице побудить их к сотрудничеству. Я был намерен более тонко подходить к выбору объектов разработки.

Я также решил, что в будущем все новые перебежчики должны были заранее зарабатывать себе право на переселение в США, и приказал тщательно проверять всех потенциальных перебежчиков в этом плане, прежде чем давать им какие-то обещания по переселению в США. За прошедшие два года мы переселили в США более дюжины перебежчиков, все были более или менее похожи друг на друга. В каждом случае меня уверяли, что последний перебежчик был настоящей «золотой жилой», но эта реклама никогда не подтверждалась реальностью. А реальность заключалась в том, что офицеры КГБ становились частью большого потока советских граждан, пытавшихся начать новую жизнь на Западе, и они обращались к нам, полагая, что доброе старое ЦРУ им поможет. Со временем этот поток стал для нас большой обузой, поскольку каждый перебежчик с семьей в долгосрочном плане обходился американским налогоплательщикам примерно в 1 миллион долларов.

Редмонд и другие «старики» советского отдела считали мои действия ересью. Целые поколения работников ЦРУ посвятили свои карьеры попыткам вербовки офицеров КГБ и ГРУ, находившихся в советских посольствах в странах третьего мира. Спору нет, некоторые самые продуктивные агенты ЦРУ был приобретены, когда они работали в отдаленных посольствах, но времена менялись. Редмонд опасался, что если мы перестанем поддерживать созданную нами глобальную систему поиска кандидатов для вербовки из числа сотрудников советской разведки, ее будет трудно воссоздать.

Находясь на своем новом посту в Контрразведывательном центре, Редмонд поддерживал тесный контакт со старыми друзьями в советском отделе, и почти каждый день они жаловались ему по поводу того направления, в котором я вел отдел. Редмонд понимал, что бессилен помешать мне в реформировании отдела, которое он считал фактическим демонтажем традиционной системы «советских операций». И вот вместе с Робертом Уэйдом, старшим представителем ФБР при Контрразведывательном центре, разделявшим взгляды Редмонда, он решил привлечь более широкое внимание в ЦРУ к спору относительно будущего направления операций по Советскому Союзу.

В июле они вызвали меня и руководство советского отдела в целом на диспут. Редмонд отпечатал листовки с рекламой предстоящих дебатов и распространил их по всем кабинетам отдела.

«В некоторых подразделениях отмечается растущая тенденция проводить “политически корректную” линию в отношении КГБ, заключающуюся в том, что КГБ уже не является больше эффективной организацией», — говорилось в листовке.

«С учетом отмеченной тенденции заместитель руководителя Контрразведывательного центра Пол Редмонд и Роберт Уэйд из ФБР вызывают руководство советского отдела на диспут. Тезис: “КГБ больше не представляет угрозы для национальной безопасности США”. Оппоненты, естественно, будут отстаивать противоположные позиции. Контрразведывательный центр и ФБР обеспечат водку, советский отдел — сыр бри».

У контрразведки, конечно, был свой резон указывать на то, что КГБ все еще мог заниматься шпионажем против нас, но в «космической» перспективе я видел КГБ как один из трех столпов, на которых держался Советский Союз: армия, партия и КГБ. Армия переживала трудные времена, партию рвали на части, и, в моем представлении, КГБ уже не был тем элементом, который мог удержать трещавшую по швам империю. Угроза, исходившая от КГБ на протяжении последних четырех десятилетий, была лишь частью целого, которое включало армию и десятки тысяч нацеленных на нас ядерных боеголовок. Вопрос был совсем не в том, может или не может КГБ проникнуть в ЦРУ и ФБР, в этом никто не сомневался, но это не было самым важным компонентом нового уравнения. У меня не было уверенности в том, что Боб Уэйд и Пол Редмонд смогут обсуждать этот вопрос вне рамок своего узкого контрразведывательного мира, поэтому я бросил вызов Редмонда в мешок для сжигания бумаг и занялся проблемами последних шести месяцев советской истории.

Вскоре после того как Редмонд освободил свой находившийся рядом с моим кабинет в советском отделе и еще продолжал устраиваться на новом месте в Контрразведывательном центре, он получил звонок по защищенному телефону STU-III. Это был наш резидент в одной из европейских стран. Он позвонил, чтобы сообщить, что один из его работников получил какую-то информацию о проникновении КГБ в советский отдел. Это был очень подробный и исключительно деликатный отчет, который резидент не решился доверить обычной шифропереписке. И он решил лично позвонить Редмонду.

Редмонд попросил резидента направить своего работника в Вашингтон, где он должен остановится в одном из отелей в пригородной зоне Виргинии[72] и напрямую позвонить ему. Этот работник должен был назваться «Бобби», который здесь проездом. Он ни при каких условиях не должен был показываться в Лэнгли. Редмонд сам приедет к нему в отель.

Резидент заверил Редмонда, что на следующий день этот работник будет в Вашингтоне.

Редмонд спустился ко мне — его кабинет теперь располагался этажом выше, — вошел в кабинет и плотнозакрыл за собой дверь.

— У нас кое-что происходит. Это может быть как раз то, что мы искали, — сказал он. У него было абсолютно серьезное выражение лица, и я понял, что речь идет о его главной страсти — поисках «крота». Потом он рассказал мне о звонке европейского резидента.

— О, дерьмо! — только и мог сказать я.

Я знал работника, представившего эту информацию. И знал, что ему нельзя верить. Он был известен своим легковесным подходом к разведывательной информации. Мне уже приходилось «разгребать» после него пару операций в Восточной Европе, и я пришел к выводу, что он фабриковал свои отчеты об этих операциях.

— Пол, — сказал я. — Я чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы эта информация исходила от кого-то другого. У этого парня большие проблемы с правдой. То, что он приносит, всегда выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой. И ты понимаешь, что и это, видимо, из той же области.

Я видел, что Редмонд, услышав мою оценку этого разведчика, немного сник.

— Я буду иметь это в виду, — ответил он. — И я свяжусь с тобой сразу после встречи с ним.

Мне было как-то неловко разочаровывать Редмонда в отношении полученной им новой наводки, но в целом я был удовлетворен тем, как складывались наши отношения. Если не считать его вызова на диспут, мы сумели отодвинуть наши разногласия и работать совместно. После того как Редмонд ушел, я подумал, что теперь на своей новой работе в Контрразведывательном центре он наконец-то сможет сконцентрироваться на изучении дел проваленных агентов, которые таким грузом лежали на нем все эти годы. Он был шокирован, когда после перехода в Контрразведывательный центр узнал, что расследование по провалам 1985 года было практически прекращено. Поскольку он сам входил в список подозреваемых, ему было как-то неловко задавать вопросы относительно хода расследования в последние годы. Редмонд с разочарованием узнал, что Джин Вертефей и ее небольшая группа практически не добились прогресса. Расследование, начатое по инициативе Гэса Хэттавея в 1986 году, было отодвинуто на второй план вместо того, чтобы оставаться в центре внимания. Сам Гэс вышел в отставку, и в руководстве ЦРУ никто больше не интересовался, чем занималась Вертефей. Редмонд решил изменить это. Он просто считал это своим долгом перед казненными агентами.

На следующий день Редмонд снова связался со мной и сообщил, что встретился с прибывшим в Вашингтон оперативным работником. Оказалось, что информация о проникновении в советский отдел была получена им от источника из числа работников КГБ. После обстоятельной беседы Редмонд попросил его подробно описать все, что сообщил его информатор из КГБ. На следующий день Редмонд сравнил отчет этого работника с его первоначальным сообщением, которое поступило из Европы.

Сравнив два отчета, Редмонд заметил, что во втором документе работник привел гораздо больше деталей, чем было в том, который он составил непосредственно после встречи с источником из КГБ. Редмонда особенно обеспокоило, что во втором отчете появились ответы на вопросы, которые он поставил в ходе беседы с работником в отеле, но изложено это было так, как будто эта информация получена непосредственно от офицера КГБ. Оперработник сказал, что беседа с Редмондом стимулировала его память.

Работник нашей европейской резидентуры утверждал, что КГБ удалось завербовать одного из сотрудников советского отдела, русского по происхождению. Редмонд не был уверен, можно ли доверять отчету этого работника, но понимал, что с этим сигналом надо разобраться. И он не хотел, чтобы работник резидентуры заметил, что у него есть какие-то сомнения.

В тот момент я собирался съездить в Африку для того, чтобы информировать резидентуры об изменении нашего подхода к выбору объектов вербовочной разработки, а потом собирался заехать в Европу. Я решил сделать остановку в столице, где действовала резидентура, получившая сигнал, встретиться с нашим работником и попытаться самостоятельно во всем разобраться.

Мы сидели друг против друга в защищенном от подслушивания помещении, которое давшто одновременно ощущение безопасности и клаустрофобии. Резидент организовал мою встречу с работником под предлогом того, что, когда он встречался с Редмондом в Вашингтоне, я был в отъезде и теперь хотел бы получить информацию об этом весьма деликатном деле.

— Слышал, что у вас появилось живое дело, — сказал я.

— Да-а. Надеюсь, — ответил он, избегая моего взгляда.

— Расскажите мне об этом, — попросил я.

— Парень из КГБ, с которым я работаю, сказал мне, что он слышал что-то о проникновении в ваш отдел. Он говорит, что завербовали какого-то сотрудника, русского по происхождению.

— Он знает имя? — спросил я, подаваясь вперед, чтобы показать особый интерес.

— Имени нет, — ответил мой собеседник, — но он думает, что имя этого человека начинается на букву «К». Сидевший напротив меня работник все еще избегал смотреть мне в глаза, хотя в остальном внешне нельзя было сказать, что он нервничал.

— Вы думаете, на эту букву начинается его имя или псевдоним? — спросил я.

— Вы знаете, я об этом как-то не подумал, — оживился мой собеседник и начал свой подробный, хотя несколько бессвязный и перегруженный деталями рассказ.

Беда, однако, заключалась в том, что мне раньше уже приходилось слышать его рассказы. ЦРУ пока не удалось поймать его на фабрикации, но он много раз подходил очень близко к этой грани. В одном из прежних случаев мы пытались организовать встречу другого работника с его источником, чтобы проверить его сообщение, но всегда этому что-то мешало, и никто другой с этим источником так и не встретился. И вот теперь, сидя напротив него в звуконепроницаемой комнате, я говорил себе, что не верю ни одному его слову.

Когда он закончил свой длинный и сложный рассказ о проникновении КГБ в советский отдел, я некоторое время сидел молча с выражением, как я надеялся, дружелюбного, может быть, несколько настороженного внимания на лице. Тягостное молчание длилось около полминуты, пока он не начал приводить дополнительные подробности. Появились новые детали, которых не было в первоначальном отчете и в том, что он подготовил по просьбе Редмонда.

Через неделю, возвратившись в Вашингтон, я встретился на «Ферме» с Бэртоном Гербером и его резидентом для приватного разговора об упомянутом разведчике и его сенсационных докладах.

Я четко заявил, что считаю его сообщение вымыслом.

— Ты уже написал об этом? — спросил Гербер, всегда уделявший большое внимание вопросам протокола.

— Да, написал.

— Я пока еще этого не видел, — заметил он с некоторым раздражением в голосе.

— Пока это меморандум для внутреннего пользования, — ответил я. — Пока я его еще не рассылал, но теперь, после нашего разговора, я это сделаю.

— И что теперь? — раздался третий голос в комнате, разряжая обстановку. — Вы говорите, что там ничего нет? Что этот парень просто сидит на тротуаре и все это выдумывает?

Резидент был в изумлении.

— Да, примерно так, — ответил я. — Но мы не можем полагаться просто на мою интуицию. Надо поговорить с этим офицером КГБ.

Гербер предложил использовать бывшего заместителя резидента ЦРУ в Москве, у которого был оперативный псевдоним «Клеттеринг». (ЦРУ проводит важное, но мало кому понятное различие между «псевдонимом» [pseudonim] и «вымышленным именем» [alias]. Оперативный работник получает один псевдоним, как правило, на весь период своей работы в ЦРУ. Этим псевдонимом подписываются телеграммы, под этим псевдонимом он может проходить во внутренней переписке. В то же время работник ЦРУ может использовать множество вымышленных имен для сокрытия своей личности в ходе оперативной работы. Работник ЦРУ не может использовать свой псевдоним в качестве вымышленного имени.) «Клеттеринг» обладал необходимым опытом для того, чтобы в ходе беседы с офицером КГБ понять, что стояло за рассказанной нам историей.

«Клеттеринг» имел ученую степень по России и принадлежал к числу наиболее способных оперативных работников своего поколения в советском отделе. Он был заместителем в Москве у Майка Клайна, а теперь работал в Лэнгли и занимался нашими внутренними операциями; но в данный момент он сидел на веранде приморского ресторана в одной из европейских столиц и вел одну из самых необычных бесед в своей карьере.

На организацию встречи ушло несколько дней, но в конце концов это удалось. Напротив него сидел аккуратный, с изысканными манерами, офицер КГБ — тот самый, на которого ссылался работник резидентуры как на источник сенсационной контрразведывательной информации, так взволновавшей Редмонда, по крайней мере на первых порах.

Клеттеринг подробно пересказал русскому собеседнику информацию о проникновении в советский отдел, которая якобы была получена от него. Русский внимательно и с большим интересом выслушал рассказ.

— Это действительно серьезная проблема, — сказал наконец он. — Но это не имеет отношения ко мне. Это имеет отношение к вашему работнику. Я с ним встречался, но, должен огорчить вас, все, что он вам рассказал, — плод его фантазии. Но очень богатой фантазии!

Работника нашей резидентуры уже перевели в Вашингтон, и, когда он был подвергнут более строгому допросу, от его уверенности и самой истории мало что осталось. Но он все еще пытался выкрутиться, так и не признав, что выдумал всю эту историю. В конце концов он решил, что достаточно прослужил в ЦРУ, и просто подал в отставку. Еще одна глава в поиске правды завершилась, и в ней не оказалось ничего, кроме лжи.

Как и предыдущая тревога, вызванная перебежчиком-пьяницей Сергеем Папушиным, утверждавшим, что он знает о проникновении КГБ в московскую резидентуру ЦРУ, история, придуманная работником нашей европейской резидентуры, была ложной. Это оказалось еще одним тупиком за последние годы на пути поиска разгадки провалов 1985 года. Ничего путного не вышло и из таинственного «мистера Икс», анонимного «добровольца» в Германии, который предупреждал, что безопасность связи ЦРУ была нарушена. Ничего не вышло и из наших попыток проверить эту версию путем легендированных комбинаций по ложной вербовке советских разведчиков, в том числе и проводившейся с моим участием в Найроби. Не было выявлено признаков того, что КГБ читал нашу переписку, поскольку Советы не принимали никаких мер в отношении тех советских офицеров, которых мы «подставляли» в своей шифропереписке. Расследование снова оказалось на нулевой отметке.

Ролф все еще с трудом понимал это. Когда в декабре прошлого года он прочел телеграмму с сообщением, что его переводят в Москву, посчитал это шуткой. Руководитель небольшой загранточки в Восточной Германии, Ролф все еще был на уровне Джи-Эс-14, слишком молод для того, чтобы быть кандидатом для самого ответственного назначения в советском отделе. На должность резидента ЦРУ в Москве всегда назначали офицеров из числа членов так называемой старшей разведывательной службы — это был эквивалент генеральского звания.

Но назначение не было шуткой. Ролф сделал правильный вывод из строгого внушения, полученного им от Редмонда, и теперь его вознаграждали за поразительные успехи его берлинской кампании «вербовки в лоб». Выдвижение Ролфа в Москву было частью моих усилий по омоложению советского отдела. Для Ролфа это была мечта, ставшая реальностью.

Ролф знал, что его выдвижение вызвало раздражение некоторых более старших работников отдела, считавших себя более достойными этой должности. Но он был исполнен решимости доказать их неправоту. В то же время он понимал, что успех Берлина будет трудно повторить.

— Во всяком случае, я еду туда, где есть стабильность, — шутил он на прощальной берлинской вечеринке в июне.

Однако весной 1991 года Москву едва ли можно было считать стабильным местом. Теперь Горбачёв ходил по канату между реформаторами, которых когда-то сам привел к власти, и коммунистами, сторонниками жесткой линии, убежденными, что он был ответственным за крушение старого порядка в Восточной Европе и сокращение своей собственной власти. Советский лидер уже давно утратил контроль над темпами перемен, и его перестройка выглядела устаревшей и малопривлекательной даже в глазах многих его сторонников. Он рассчитывал на то, что если сбросит «балласт» Восточной Европы, то Советскому Союзу станет легче и хаос остановится на границе.

Очень скоро выяснилось, что он ошибался. К 1991 году в самых западных Прибалтийских республиках Советского Союза возникли мощные движения за независимость, вынудившие Москву в конце концов прибегнуть к силе. В январе в Литве на короткое время вновь всем стал править страх. Подразделения КГБ и армии вошли в Вильнюс. Против демонстрантов были брошены танки. В ходе штурма телевизионного центра были убиты 14 человек и много ранено. Военная сила в Вильнюсе была применена в тот момент, когда внимание всего мира было захвачено кризисом в Персидском заливе, и этот инцидент получил относительно небольшое освещение на Западе.

Однако усилия Москвы повернуть время вспять потерпели сокрушительное поражение. Советские войска не смогли остановить движение за независимость в Литве, а применение силы вызывало весьма острую реакцию среди русских, считавших, что время таких жестоких акций прошло. Журналисты стали выходить из коммунистической партии, по советскому радио и телевидению передавались репортажи о стычках и гневные комментарии граждан, члены советского парламента устроили демонстрацию на улицах Москвы. Верховный Совет хотел знать о том, сколько демонстрантов было убито в Вильнюсе, и потребовал провести расследование.

Горбачёв был вынужден дистанцироваться от применения силы, но мало кто верил ему. В декабре 1990 года Шеварднадзе ушел в отставку с поста министра иностранных дел, многозначительно намекнув на грядущую диктатуру и прямо заявив, что власть снова оказалась в руках сторонников жесткой линии. Горбачёв отмахнулся от опасений своего старого советника, но правда заключалась в том, что он был так близок к этим сторонникам жесткой линии, что просто не замечал, с каким неуважением они относились к нему и его политическому курсу.

Теперь даже на окраинах Советского Союза, далеких от нетерпеливой и бурлящей Прибалтики, поднимались новые демократические и националистические движения. В июне Борис Ельцин стал первым всенародно избранным российским президентом, и на официальных мероприятиях стал появляться трехцветный российский флаг. Появление нацеленных на независимость президента и правительства России создало смертельную угрозу Горбачёву и советскому порядку в целом. К моменту прибытия Дэвида Ролфа в Москву было ясно, что кто-то должен уступить.

В Лэнгли уже несколько месяцев отмечали тревожные признаки. Источник ЦРУ в среде советских военных в Германии еще шесть месяцев назад сообщил, что там началась вербовка добровольцев среди офицеров Советской армии для участия в каких-то чрезвычайных мероприятиях в Москве. Сообщалось, что министр обороны маршал Дмитрий Язов приказал сформировать в Западной группе войск особые части из надежных военнослужащих, готовых выполнить любые задачи по защите Союза. ЦРУ не имело данных о том, что такие добровольцы фактически были направлены в Советский Союз, но весной и летом 1991 года в воздухе явно витала опасность того, что для подавления гражданских волнений может быть использована военная сила.

В июне госсекретарь Джеймс Бейкер специально предупредил советского министра иностранных дел Александра Бессмертных о возможности переворота и назвал некоторых участников заговора. Эта информация поступила от мэра Москвы Гавриила Попова, который предупредил американского посла Джека Мэтлока. Однако когда Горбачёв узнал о предупреждении американцев, он отмел это как фантазию.

К середине августа аналитики ЦРУ пришли к выводу, что решение Горбачёва подписать в том же месяце новый Союзный договор может вызвать выступление сторонников жесткой линии. В ежедневной разведывательной сводке от 17 августа ЦРУ предупредило президента Буша, что намеченное подписание договора фактически установило для консерваторов в Москве предельный срок действий. Существовала большая вероятность того, что они начнут действовать в течение ближайших нескольких дней до подписания договора.

Посещение «моста Дружбы» вызвало у меня странное чувство. Я в течение трех лет помогал людям на той стороне реки воевать с теми, кто был на этой стороне. И теперь я смотрел за реку через мост в каком-то «неправильном» направлении. Со мной был Джек Дэвин, возглавлявший в тот момент центр ЦРУ по наркотикам. Целью нашего визита в Среднюю Азию было обсуждение с советской стороной путей сотрудничества в международной войне с наркоторговлей. Когда я впервые прибыл в Исламабад, Дэвин был руководителем опергруппы по Афганистану, и мы оба чувствовали себя как-то неловко, стоя на «мосту Дружбы» и глядя в сторону Афганистана вместе с сопровождавшими нас офицерами КГБ.

Мы летели вдоль советско-афганской границы на советском вертолете Ми-8, точно таком, какие часто афганские повстанцы сбивали ракетами «Стингер», которые я помогал им поставлять во время войны. Мы медленно летели на небольшой высоте вдоль северного берега Амударьи, и пилот начал говорить по переговорному устройству. Сидевший напротив меня полковник КГБ насторожился, слушая переговоры. Потом он что-то коротко ответил.

— Что он говорит? — спросил я полковника.

— Он попросил объяснить вам, что мы летим так низко потому, что у афганских бандитов за рекой еще остались ракеты «Стингер». Они не так эффективны, если лететь ниже 300 метров. Пилот хотел, чтобы я сказал вам это.

— А что вы ему ответили?

Полковник посмотрел мне в глаза пару секунд и холодно ответил:

— Я сказал, что вы это все уже знаете.

Я ехал в громыхающей «Волге» КГБ, в салоне которой так сильно пахло бензином, что можно было предположить наличие течи в топливной системе. Рядом со мной на заднем сиденье был Рэм Красильников, который, несмотря на происшедшие в Москве за последние два года потрясения, по-прежнему занимал пост начальника Первого отдела Второго главного управления. Это место для него было привычным и надежным. Минут двадцать я следил за движением машин вокруг нас, и мне показалось, что я заметил слежку.

— Рэм, это возможно, что ваши ребята «водят» нас по городу?

Красильников посмотрелна меня с недоумением.

— Нет, это невозможно.

Ответ был безапелляционным. Спорить с Красильниковым в его доме было бесполезно.

Однако пока мы ехали, Красильников стал более внимательно присматриваться к ритму автомобильного движения. Через пару минут он сказал:

— Может быть, Милтон.

Потом, посмотрев на шедшие рядом с нами бежевые «жигули», добавил:

— Да, это возможно.

С минуту он выглядел озадаченным, но потом овладел собой и больше уже никак не комментировал странную ситуацию, когда бригады наружного наблюдения КГБ вели слежку за гостем генерала КГБ в его собственном автомобиле.

В начале августа мы провели несколько дней в Москве, пытаясь нащупать области, где ЦРУ и КГБ могли бы сотрудничать. Вполне перспективными представлялись борьба с наркоторговлей и распространением оружия массового поражения. Выращивание мака в Афганистане и республиках советской Средней Азии означало, что этот регион был одним из ведущих поставщиков героина, и проблема наркомании в советских городах обострялась. Одновременно распад советской империи в Восточной Европе создавал новые проблемы для Вашингтона, усиливал тревогу относительно безопасности ядерного, химического и биологического оружия. Мы затрагивали эти темы в беседах с нашими партнерами из КГБ в общем виде, констатировали их актуальность, но никогда не связывали это с крушением старого порядка.

Мы встречались на конспиративной квартире КГБ в жилом районе Москвы недалеко от штаб-квартиры Коммунистической партии. Когда-то этот дом использовался жестоким и извращенным приспешником Сталина Лаврентием Берией, который среди прочего возглавлял его разведку. Встречи проходили на втором этаже особняка, и во время перерывов я мог осмотреть дом. Там мне попалась очень большая отделанная плиткой ванная комната со старинными кранами и, что совершенно необъяснимо, с гинекологическим креслом, снабженным стременами. Мне оставалось только догадываться, как в этой комнате мог развлекаться Берия.

Находясь в Москве, я получил возможность увидеть просто анекдотическое свидетельство уменьшившегося влияния КГБ в советском обществе. Вместе то своими спутниками я в сопровождении веселого полковника КГБ по фамилии Кузьмин попытался войти в Кремль для осмотра Царь-пушки. У входа мы были остановлены охранником, который с апломбом указал нам на свои часы и заявил, что мы опоздали. Три минуты назад вход в Кремль был прекращен. Кузьмин попытался уговорить охранника, объяснив ему, что мы были важной американской делегацией, но тот был непреклонен. Тогда Кузьмин, заговорщически подмигнув мне, сказал: «Смотри».

Хорошо отработанным движением он выхватил свое красное удостоверение КГБ, раскрыл его и поднес к лицу охранника:

— Комитет государственной безопасности. А теперь, пожалуйста, пропустите нас.

Охранник взял в руки удостоверение, внимательно рассмотрел его и возвратил полковнику.

— Мне все равно, даже если бы вы были Крючковым. После закрытия сюда вы не пройдете.

Дискуссия окончена. Повернувшись кругом, охранник пошел прочь. Мне пришлось отложить знакомство с Царь-пушкой до следующего визита в Москву, но выражение изумления на лице полковника Кузьмина было достаточной компенсацией за эту отсрочку.

Мы покинули Советский Союз утром 8 августа. И хотя мы видели, что советская система находилась в состоянии сильного стресса, ничто не предвещало событий, последовавших всего через 10 дней. Тот факт, что КГБ пригласил нас в Москву именно в это время, позже позволил мне прийти к выводу, что принимавшие нас люди не имели ни малейшего представления о том, что их ждало впереди.

Поток советских разведчиков, предлагавших свои услуги ЦРУ, продолжал возрастать, и вместе с ним росло число неизбежных просьб о выдаче средств для совершения самоубийства с целью избежания ареста и допросов. Одна такая просьба попала на рассмотрение ко мне, и мне пришлось встретиться с главным химиком нашей технической службы, который стал в деталях, которые каждый предпочел бы не знать, объяснять действие так называемой Л-таблетки, то есть летальной таблетки, эвфемистически называвшейся «спецпрепаратом».

Он объяснил, что цианистый калий всегда был наиболее популярным средством «ухода». Он действовал очень быстро и надежно — большинство обитателей бункера Гитлера надкусили именно стеклянную капсулу с цианидом. Недостаток был в том, что для смертельной дозы требовалась капсула довольно больших размеров, которую шпиону было трудно прятав в повседневной жизни, не привлекая внимания. Были и другие, более современные и легче маскируемые средства, но они действовали медленнее, что создавало большие неудобства! Если маскировка не составляла проблемы, то лучше было использовать цианистый калий, который действовал быстро и аккуратно.

Химик принес с собой пару учебных Л-таблеток. Это были наполненные нейтральным газом капсулы, закамуфлированные в различных безделушках. Все, что вам нужно сделать, надкусить место, где скрыта капсула, и сделать пару глубоких вдохов. Он протянул мне через стол одну из капсул.

— Хотите попробовать? — на полном серьезе спросил он.

Я взял в руки одну из безделушек и взвесил ее в руке.

— Вы уверены, что это учебная? — спросил я.

— Конечно… хотя, подождите минутку… Думаю, что да…

Химик впервые улыбнулся, когда я довольно быстро выронил из рук капсулу.

Я попросил об этой встрече, чтобы получить возможность внятно объяснить Биллу Вебстеру ситуацию, когда я буду лично подавать ему на утверждение очередную заявку на выдачу Л-таблетки. Судья Вебстер был вдумчивым и осторожным человеком, и я уже высказывал свою озабоченность Дику Столцу, считавшему, что единственной проблемой, которая может возникнуть, было то, что Вебстер испытывал вполне понятное отвращение к самой идее, а также требовал каких-то гарантий. Он хотел убедиться в том, что специальные препараты не выдаются без разбора, в частности для убийства других людей. Столц был весьма возбужден, когда рассказал мне, как санкционировал выдачу Л-таблетки «Трайгону». В те менее сложные времена он сам санкционировал выдачу этого спецсредства, не запрашивая одобрения директора ЦРУ и тем самым защищая его. Это время давно прошло, с сожалением сказал Столц. Доложите это судье и расскажите ему все, что он должен знать.

Через неделю я представил свой меморандум Биллу Вебстеру. Он спросил, действительно ли мы трижды отказывали нашему советскому агенту в его просьбе. Я подтвердил: да, отказывали. Может ли он использовать это средство против другого человека? Я заверил его, что в жизни все возможно, но способ принятия яда затрудняет его использование для совершения убийства. Без каких-либо колебаний или дальнейших вопросов судья Вебстер подписал мою заявку.

Горбачёв уже собирался завершать свой отпуск на живописном курорте черноморского побережья Крыма в Форосе, куда он выезжал с женой для краткосрочного отдыха, в котором так нуждался, и готов был возвратиться к московским политическим интригам. Несмотря на свои прежние опасения, он был готов подписать новый Союзный договор сразу по возвращении в столицу. Договор знаменовал собой исторический шаг по передаче власти от союзного центра России другим союзным республикам. Несмотря на согласие подписать договор, Горбачёв знал, что ему пока не удалось добиться четкого политического урегулирования с новым российским президентом Борисом Ельциным. Задиристый бывший партийный лидер из Свердловска, одержавший в июне крупную победу на выборах в Российской Федерации, был явно на подъеме. Но Горбачёв все еще контролировал аппарат национальной безопасности Советского Союза, и, таким образом, схватка за политическое лидерство между союзным центром и республиками была еще далека от завершения.

Покой горбачёвского отпуска был нарушен около 5 часов вечера 18 августа, когда к нему из Москвы прибыли неожиданные визитеры. Прибывшая делегация включала председателя Военнопромышленной комиссии Олега Бакланова, главнокомандующего сухопутными войсками генерала Валентина Варенникова, аппаратчика ЦК и Политбюро Олега Шенина[73] и руководителя собственного аппарата Горбачёва Валерия Болдина. Их сопровождал начальник Девятого управления КГБ, отвечавшего за безопасность советских лидеров, Юрий Плеханов.

Неожиданные визитеры сообщили Горбачёву, что являются представителями Чрезвычайного комитета[74], взявшего власть в стране. К моменту их приезда вся телефонная связь курортного комплекса была отключена, в том числе и линия связи, позволявшая советскому лидеру осуществлять управление ядерными силами страны. Горбачёв оказался отрезанным от внешнего мира.

Вскоре выяснилось, что прибывшая в Форос делегация состояла из второстепенных лиц. Подлинной движущей силой заговора был председатель КГБ Владимир Крючков, которого Горбачёв ошибочно относил к числу своих союзников.

Горбачёв гневно отверг требование делегации поддержать деятельность Чрезвычайного комитета и присоединиться к его усилиям повернуть время вспять. В понедельник рано утром по советскому радио и телевидению было объявлено о создании некоего Чрезвычайного комитета, который, как утверждалось, взял на себя власть в связи с внезапной болезнью Горбачёва. Фактически Горбачёв, его семья и ближайшие помощники оказались изолированными в Форосе, не зная, что их ждет впереди и не разделят ли они судьбу Романовых, казненных на заресоветского эксперимента.

В то утро поездка Дэвида Ролфа на работу из своей квартиры на юге Москвы в американское посольство ничем не отличалась от других таких же поездок, которые он совершал в понедельник утром. Проезжая в своем «БМВ» по улицам Москвы, не заметил ничего такого, что могло бы предупредить его о приближении событий, которые уже начали развиваться. Накануне вечером он рано лег спать и утром перед выездом на работу еще не слушал новости. Для него это был обычный знойный августовский день.

Придя в 7 часов утра в офис, он встретил еще одного сотрудника посольства, который сказал ему, что по радио только что объявили о введении какого-то чрезвычайного положения, а также о вводе в Москву войск. Так резидент ЦРУ в Москве узнал о перевороте, который изменил ход XX века. У ЦРУ просто не было источников в Кремле, которые могли бы дать американцам своевременную и подробную информацию о том, когда и где может совершиться переворот. Таким образом, когда Ролф приехал в посольство, он не знал, что переворот со вчерашнего дня уже шел и что Горбачёв с семьей был блокирован и лишен связи с внешним миром.

Ролф действовал быстро и тут же отправил своих работников на московские улицы выяснять обстановку В Вашингтоне была еще глубокая ночь, и он мог ждать примерно до полудня, прежде чем отправить свою первую телеграмму, которая должна была лечь на столы руководителей в Лэнгли к началу рабочего дня. Ролф понимал, что ему опять, как и в Берлине, придется бегать наперегонки с Си-эн-эн. Он фактически уже отставал от средств массовой информации. Накануне, в воскресенье 18 августа, в 11:30 вечера советник президента США по национальной безопасности Брент Скоукрофт узнал из передач Си-эн-эн, что в Москве может произойти переворот.

Когда от выехавших в город работников московской резидентуры ЦРУ стали поступать первые сообщения, выяснилась странная картина. На улицах Москвы не было ни блокпостов, ни КПП, которые как-то ограничивали бы движение по городу. Один работник даже сообщил из аэропорта Шереметьево, что дорога к нему полностью свободна, а сам аэропорт продолжал нормально функционировать. Выяснилось также, что лидеры переворота не позаботились взять под контроль радиостанции и телевизионные студии. Они все еще продолжали сообщать о происходящем. На улицах появились армейские подразделения, главным образом танки и бронетранспортеры, но они не предпринимали никаких действий.

Уже в первые утренние часы у Ролфа возник вопрос: «Что это за странный такой переворот?»

Отправив первые телеграммы, Ролф набрал номер телефона на Лубянке.

— Могу я поговорить с Гавриловым? — спросил он ответившего ему офицера КГБ. Когда в трубке послышался знакомый приятный голос Рэма Красильникова, Ролф не стал терять времени.

— Когда мы можем встретиться? — спросил он своего партнера.

Леонид Шебаршин видел, что теперь все становилось на свои места. Слушая в своем кабинете в ПГУ сообщение о создании нового Чрезвычайного комитета, он испытывал чувство тревоги. В течение лета до него уже доходила кое-какая информация о подготовке какого-то смелого шага, который позволит выправить положение, и он старательно избегал втягивания в этот процесс. Он знал достаточно много, чтобы решить, что большего знать не хочет.

Все началось в июне, когда Ельцин одержал победу на выборах. В тот момент Шебаршину стало ясно, что жребий в отношении Советского Союза брошен. Мысль о происходившем сейчас путче возникла еще до выборов Ельцина, и Шебаршин тогда же узнал об этом. Но он без особого труда принял для себя решение стоять от этого в стороне. И вот теперь, читая заявление Чрезвычайного комитета, он не видел там ни одной свежей идеи, просто какая-то смесь расплывчатых призывов о возвращении к тому, что было раньше. Шебаршин пришел к выводу, что комитет потерпит поражение. И он подозревал, что цена краха будет очень высокой.

Когда Ролф выехал с территории посольства, на московских улицах стояли танки Таманской гвардейской дивизии. Он поехал в северном направлении по Садовому кольцу и остановился у площади Маяковского. Подошел к припаркованной неподалеку черной «Волге» и сел в салон на заднее сиденье рядом с седовласым Рэмом Красильниковым. В тот же момент водитель вышел из машины и, оставив их вдвоем, пошел через площадь за сигаретами. В первый день происходящего переворота у ЦРУ и КГБ было о чем поговорить.

Ролф старался расспросить Красильникова, что ему было известно о путче и особенно о роли в нем КГБ.

Красильников защищался, ссылаясь на то, что действия Чрезвычайного комитета были законными и конституционными. Он утверждал, что Горбачёв был болен и не способен действовать. Вскоре должен собраться Верховный Совет, который рассмотрит меры, принятые Чрезвычайным комитетом, и обеспечит их законность. Уклоняясь от раскрытия какой-либо информации об участии КГБ в путче, Красильников в целом одобрил принятые меры. Бросая вызов Чрезвычайному комитету, утверждал Красильников, Ельцин совершает ошибку. Но если Ельцин хочет конфронтации, добавил генерал КГБ тоном, в котором прозвучала угроза, то он ее получит.

Красильников особо подчеркнул, что не видит причин, по которым путч может повредить отношениям между КГБ и ЦРУ, а в последние месяцы эти отношения заметно улучшились. Недавно в Москве побывал со своей делегацией руководитель советского отдела ЦРУ, а на октябрь, напомнил Красильников, была запланирована встреча в Хельсинки, которая, как он считал, должна пройти по плану. В конце концов, заметил он сухо, путч был внутренним делом Советского Союза.

Престарелый советский мастер-шпион не пролил много света на степень участия в путче КГБ, но тем не менее четко высказался в поддержку происшедшего. Покинув «Волгу» и направляясь к себе в офис, Ролф раздумывал над вопросом: говорил ли Красильников только от себя или выражал мнение всего офицерского корпуса КГБ?

В тот вечер Ролф сидел в своем офисе и одну за другой отправлял телеграммы в Лэнгли, в то время как тысячи русских бодрствовали у здания Белого дома, защищая человека, в котором они видели свое спасение, — Бориса Ельцина. Пока не было никаких признаков того, что силы заговорщиков намеревались прорываться через толпу и воздвигнутые ею самодельные баррикады и принимать какие-то меры против Ельцина. И каждым часом своего бездействия они помогали демократам консолидировать свои силы и укреплять уверенность в победе. Пока Ельцин и его сторонники стояли на этих бастионах, Михаил Горбачёв, все еще изолированный на своей черноморской даче, быстро терял свое влияние.

В то время когда ЦРУ напрягало все свои силы, пытаясь понять развивающийся в Москве кризис, КГБ проводил очередную тайную операцию в нескольких милях от штаб-квартиры ЦРУ.

19 августа Роберт Хансен вышел к тайнику «Фло», расположенному под пешеходным мостом в лесистой части парка Льюинсвиль, поблизости от жилого фешенебельного района городка Маклин. Тот факт, что Хансен и его кураторы из КГБ были готовы проводить тайниковые операции практически в тени штаб-квартиры ЦРУ, показывал их уверенность в том, что они в любых условиях могут успешно противостоять деятельности американской контрразведки. За годы сотрудничества Хансен выдал русским многие секретные приемы, использовавшиеся ФБР против Советов, и помог им научиться избавляться от слежки.

И в этот день Хансен передал через тайник «Фло» несколько меморандумов ФБР о методах, применявшихся для ведения слежки за конкретным советским разведчиком. В дополнение к другим секретным документам, записанным на компьютерную дискету, Хансен включил свое эссе, которое он сочинил специально для советских кураторов.

Учитывая политическую нестабильность в Советском Союзе, предложил КГБ изучить историю города Чикаго. В частности, он писал, что Советы могут извлечь пользу из детального изучения деятельности легендарного мэра Чикаго Ричарда Дейли[75], когда он железной рукой с помощью хорошо «смазанной» политической машины превратил Чикаго в «город, который работает». Может быть, Советам требуется вдохновиться политикой чикагского образца, чтобы восстановить порядок и стабильность?

В октябре КГБ поблагодарил «Б», отметив, что его «волшебный исторический экскурс» оказался на редкость своевременным.

«Вы когда-нибудь пытались заниматься предсказаниями? — писали ему. — Может быть, после выхода в отставку вы организуете собственное частное агентство разведки и предсказаний? В мире так много людей, желающих заглянуть в будущее».

Я только что прибыл из Тель-Авива в Каир для серии встреч.

Когда я вошел в свой номер в гостинице, телефон уже звонил.

— Милт? Это Билл Пикни.

Пикни сейчас был резидентом ЦРУ в Каире.

— Похоже, в Москве все разваливается, — сообщил он. — Банда старой гвардии отняла власть у Горбачёва. Я направляю к тебе работника с последней информацией и уже заказал билеты на следующий рейс в Вашингтон, если ты захочешь возвратиться сегодня вечером.

— О, черт возьми, — проворчал я, включая Си-эн-эн.

Через два часа я уже летел в Вашингтон.

Когда я на следующий день, вернувшись из Каира, пришел в офис, советский отдел и Оперативное управление в целом возбужденно гудели, как потревоженные ульи. Некоторые члены старой гвардии переживали сладкое ощущение реванша, особенно те, кого я убрал из отдела. Они были правы, а я оказался не прав. Вот чего стоят идеи Бирдена об исторических переменах в Советском Союзе, а также его планы перестройки отдела и приспособления его к новым реалиям. Счастливые дни возвращались!

— Шеф, тебя трахнули, — сказал О’Рейли, когда я проходил мимо его кабинета.

Я вернулся, зашел в кабинет О’Рейли и плюхнулся в кресло напротив его рабочего стола. Взяв с его стола буддистское молитвенное колесо, я стал его раскручивать.

— Расскажи мне об этом, — попросил я.

— Вчера тут нашептывали, — ответил О’Рейли. — Бирден слишком рано свернул свои знамена, говорили они, а некоторые вообще выглядели просто счастливыми.

— А что ты думаешь? — спросил я О’Рейли.

— Они ошибаются, — ответил он, подавая мне стопку телеграмм. — Посмотри это, и ты поймешь, что на самом деле трахнули Крючкова и его банду.

К полудню 20 августа пьянящее чувство правоты как-то «рассосалось». Из поступавших разведывательных и открытых сообщений складывалось впечатление, что переворот захлебнулся и все больше походил на какую-то нелепую импровизацию. Что-то там явно не ладилось.

Разведывательная информация относительно специально отобранных добровольцев в Западной группе войск подтверждала этот вывод. Эти кадры были тщательно отобраны за несколько месяцев, но теперь они не были подняты по тревоге и по-прежнему сидели в своих казармах в состоянии такого же смятения и недоумения, как и весь остальной мир. Им просто было сказано подготовиться. Чуть позже им сообщили, что, возможно, придется в срочном порядке явиться в известные им центры подготовки. Так и не дождавшись приказа, большинство из этих добровольцев занялись своими обычными делами, а также толками и пересудами по поводу доходивших до них слухов.

Как и добровольцы Советской армии, Леонид Шебаршин с понедельника сидел у телефона и ждал приказа, который так и не поступил. Рано утром в понедельник ему позвонил председатель КГБ Владимир Крючков и попросил предоставить все ресурсы его Управления в распоряжение Чрезвычайного комитета. Шебаршин согласился и приказал внешней разведке заняться сбором информации об обстановке в Москве.

В течение дня он направлял Крючкову сообщения своих работников. Шебаршин также согласился поднять по тревоге работников военизированного подразделения ПГУ и приказал им собраться в Центральном клубе КГБ. Крючков, в прошлом начальник ПГУ, хотел, чтобы у него под рукой были надежные силы, которые можно было бросить на штурм Белого дома против «сброда», защищавшего Бориса Ельцина. Однако после первого звонка и лихорадочной активности понедельника наступила странная тишина. Больше Крючков не звонил.

Эта тишина была для Шебаршина самым красноречивым свидетельством того, что что-то шло явно не так. Шебаршин был человеком КГБ и, если бы в понедельник Крючков приказал ему пустить в дело военизированное подразделение, выполнил бы приказ председателя. Но повиновение имело свои границы. К утру среды ему было уже ясно, что переворот обернулся фарсом, и он решил, если Крючков позвонит и прикажет ему действовать, не подчиняться приказу председателя КГБ.

Шебаршин позвонил командиру военизированного подразделения и сказал ему, что тот должен подчиняться только исходящим от него приказам и игнорировать все остальные. И решил, что сам никаких приказов отдавать не будет. Шебаршину стало ясно, что Крючков и его подручные страдали фатальным отсутствием воли.

По всей Москве военные, разведчики и политики приходили к такому же выводу. У заговорщиков просто не было уверенности в своей правоте, чтобы они могли подкрепить свою непродуманную попытку захватить власть жесткой демонстрацией силы, и поэтому они на каждом шагу совершали ошибки. Люди, подобные Леониду Шебаршину, — верхний слой бюрократии, который фактически держал в своих руках рычаги управления советской системой, — подсчитали шансы и просто перестали отвечать на телефонные звонки.

На очередной встрече с Рэмом Красильниковым Дэвид Ролф, садясь в машину, отметил, что генерал КГБ выглядел очень усталым, растрепанным, как если бы он не спал с момента начала переворота. В нем уже не было той уверенности и бравады, которая была заметна на предыдущей встрече. Теперь он уже более осторожно относился к этому кризису, который приближался к своему жалкому финалу. На этот раз была очередь Ролфа передать КГБ сообщение ЦРУ.

Намеченная на октябрь встреча в Хельсинки откладывалась, сказал Ролф Красильникову. Точно так же, как и запланированный визит в США делегации КГБ. ЦРУ сообщало, что новые отношения между двумя разведывательными службами, которые еще две недели назад представлялись такими многообещающими, замораживались. Провал возглавляемого Крючковым переворота означал, что КГБ оказывался в числе тех, кто проиграл эту историческую партию. ЦРУ решило дождаться появления новых лидеров России.

В среду мы пришли к выводу, что переворот встретился с серьезными трудностями и, вполне вероятно, может окончиться провалом. Этот анализ был доставлен заместителем советника по национальной безопасности Робертом Гейтсом президенту Бушу, отдыхавшему в своей летней резиденции в Кеннебанкпорте, штат Мэн.

В основу оценки ЦРУ были положены данные, говорившие о том, что заговорщики не контролировали положение. Не было традиционных признаков такого рода — массовых арестов, отключения связи. Телефонная и факсовая связь между учеными и студентами американских и советских университетов действовала бесперебойно и была проникнута духом вызова.

В конце дня президент США заявил по национальному телевидению, что перевороты иногда кончаются провалом, сделав США первой страной Западного альянса, которая высказалась в том плане, что кучка заговорщиков из числа старой гвардии не сможет повернуть назад стрелки часов в СССР. Это заявление президента было подхвачено Си-эн-эн и облетело весь мир. О нем узнали и в Москве, где советские лидеры сидели прикованными к экранам телевизоров.

По мнению Леонида Шебаршина, скольжение по наклонной плоскости ускорялось. Чрезвычайный комитет был в состоянии свободного падения. Возвращение Горбачёва из Крыма утром было чем-то неправдоподобным. Президент, как обычно, был встречен в аэропорту Внуково-2, но встречали его совсем другие люди. Там не было членов Политбюро, вице-президента или членов Президентского совета. Работники Девятого управления КГБ просто затерялись в этой пестрой толпе людей в военной форме и в гражданском платье, многие из которых были вооружены пистолетами и автоматами. Толпа была оживлена и, кажется, слегка пьяна.

Сходя по трапу самолета, Горбачёв приветственно помахал рукой встречающим, был дружелюбен, но как-то заторможен. Он неуверенно улыбался, может быть, он был уставшим, а может быть, чувствовал себя виноватым, в этом Шебаршин не был уверен. К трапу подкатил огромный бронированный президентский лимузин, и двери машины распахнулись.

— Чья это машина? — неожиданно спросил президент. — Девятки?

Услышав в ответ: «Да, Михаил Сергеевич, Девятки», — Горбачёв жестом отмел в сторону этот «ЗИЛ» вместе с телохранителями и заявил:

— Я не поеду с Девяткой!

Большинство присутствовавших знали, что начальник Девятого управления КГБ Юрий Плеханов был одним из тех, кто по поручению Чрезвычайного комитета держал Горбачёва под домашним арестом в Форосе, и что сейчас сам Плеханов был арестован.

Толпа встречающих реагировала одобрительно. Охранники, не теряя присутствия духа, немедленно подогнали к трапу «Волгу», президент сел на заднее сиденье этой машины, и перестроенная кавалькада с сиренами и красно-синими мигалками помчалась в Кремль.

В тот же самый момент председателя КГБ Владимира Крючкова, председателя Военно-промышленной комиссии Олега Бакланова[76] и министра обороны Дмитрия Язова — бывших ближайших соратников Горбачёва, арестованных московскими прокурорами в аэропорту, — другой дорогой везли на допрос.

Шебаршин размышлял над иронией высказывания Горбачёва о том, что, возвратившись в Москву, он оказался в другой стране. Вполне возможно, это было сказано искренне. Наступали новые и странные времена.

Сомнений больше не было — старая гвардия в Москве потерпела поражение. В Лэнгли старая гвардия тоже приумолкла. Завершая этот день, я начал продумывать стратегию реагирования на события, стремительно развивавшиеся в Москве после провала сторонников жесткой линии.

Я передал Ролфу приказ седьмого этажа сообщить Красильникову, что сотрудничество с КГБ приостанавливается до прояснения обстановки и появления нового руководства. Мы ничего не теряли от такой паузы в отношениях с КГБ, которая могла продолжаться около недели. Наоборот, сейчас стоило посмотреть, не появятся ли на Лубянке какие-то новые перспективы, которые мы сможем использовать.

Я также стал планировать очередной визит в Москву, который должен был состояться, как только утрясется неразбериха.

Я продолжал работать в условиях «полиэкранного» мира, следя одним глазом за спутниковыми передачами из Москвы, а другим — за официальными сообщениями. Но все это приводило к одним и тем же выводам. Даже авиационная гонка в Форос старой гвардии во главе с Владимиром Крючковым на одном самолете и российских лидеров во главе с вице-президентом Александром Руцким — на другом выглядела дешевым фарсом.

Читая сообщения об отъезде Горбачёва из Фороса с Руцким, в то время как Крючков и другие заговорщики находились под стражей, я впервые испытал особенный интерес к фотографиям и биографии вице-президента, поступившим вместе с информацией. Сообщалось, что ветеран афганской войны, кавалер многих наград летчик-истребитель Александр Руцкой в августе 1988 года был сбит в Восточном Афганистане. В то время он был полковником, и с помощью «компетентных органов» — под этим эвфемизмом понимался КГБ — ему удалось спастись. После войны Руцкой ринулся в водоворот российской политики и примкнул к Борису Ельцину.

История была замечательная! Все наконец встало на свои места. Руцкой был тем самым полковником, которого захватили в Пактии в Афганистане в последний год войны. Это был тот самый полковник, которого освободили, после того как я заплатил требуемый выкуп «Тойотами» и ракетными установками.

Это обстоятельство добавило свой штрих последним дням августовского путча, и я подумал, что когда-нибудь мне удастся встретиться с Руцким и поговорить о былых днях.

На какое-то мгновение Шебаршин подумал, что ему просто повезло. Он избежал втягивания в заговор против Горбачёва и в то же время не сыграл никакой роли в подавлении путча. Но потом ему вспомнилось изречение Паскаля: «Не называй человека счастливым, пока он жив, в лучшем случае ему просто везет».

Счастье или нет, но Шебаршину удалось увернуться от обеих пуль. И теперь ему надо было заниматься последствиями происшедшего — он знал, что тут все будет замешано на лжи и лицемерии. Прибыв в Ясенево утром в день возвращения в Москву Горбачёва, он застал на работе уже нескольких офицеров, как всегда подтянутых, но возбужденных. Они внимательно присматривались к нему, и он, подсознательно стараясь казаться смелым и деловитым, весело приветствовал охрану и других встретившихся ему на территории комплекса ПГУ сотрудников, радуясь, что среди них в этот ранний час не было представителей старшего состава.

Газеты запаздывали, но радиопередачи были полны сенсационных сообщений. Шебаршин просмотрел мировую реакцию на события в Москве. В иностранных столицах неизменно приветствовали великую победу демократии, подумал он с кривой усмешкой. Германский канцлер Гельмут Коль заявил, что провал путча открывает новую главу в истории СССР и России. Британский премьер Джон Мейджор объявил о возобновлении экономической помощи Советскому Союзу, замороженной с началом путча. Министр иностранных дел Франции Ролан Дюма предложил Европейскому сообществу пригласить Горбачёва для совместного обсуждения будущего Советского Союза в Европе. Генеральный секретарь НАТО Манфред Рёдер заявил, что руководство СССР стало более стабильным и демократичным.

Москва возбуждена, а демократия празднует, отметил про себя Шебаршин. Те, кто не успел сделать этого вчера, сегодня спешили отмежеваться от заговорщиков и пристроиться к рядам победителей. Настало время предавать вчерашних друзей и искать свидетелей своей лояльности новому режиму. Горбачёв теперь предстал перед всем миром и советским народом как невинная жертва путча, человек, которого предалите, кому он доверял.

Горбачёв не успел еще прийти в себя от длительного перелета из Крыма, как поползли слухи, что он, президент, не был таким уж беспомощным арестантом и пассивным свидетелем того, что происходило. Вполне возможно, что он оказался в сложной ситуации, которая требовала неординарного решения. Может быть, ему просто повезло, что он избежал пули, подумал Шебаршин с горькой иронией. Игра была еще не закончена.

Позже, разбирая свой сейф, Шебаршин отложил в одну сторону все зарегистрированные документы, их надо было отдать помощникам. В другую стопку легли записи распоряжений Крючкова, проекты документов и рабочие записи. Это все должно быть немедленно уничтожено. Но некоторые документы, например анонимный доклад, принадлежащий перу одного из «демократов» и содержавший подробную характеристику российского президента Бориса Ельцина, решил он, нельзя доверить никому. Шебаршин разорвал документ на мелкие клочки и спустил их в туалет.

Закончив эту работу, Шебаршин еще раз проверил свой сейф и пришел к выводу, что если новая власть заинтересуется содержимым сейфа начальника ПГУ, человека, назначенного на эту должность Крючковым, там найдут только коробку с личными документами и пистолет с 16 патронами. И больше ничего.

Пистолет был тщательно почищен и смазан. Магазин с патронами был в рукоятке, но патронник был пуст. Глядя на свое личное оружие, Шебаршин подумал, что пистолет Макарова является простым и надежным оружием, которое хорошо ложится в руку. Свинец, содержавшийся в одной пуле, был эквивалентом человеческой жизни, неважно какой, достойной или никчемной.

Закончив уборку в сейфе, он услышал, как старые вьетнамские часы в приемной пробили 9 часов, и в тот же момент в дверях появился дежурный офицер. Все в порядке, доложил он, без происшествий в Москве и за рубежом. Внешняя разведка уселась на прежнее место.

Стоявший на столе телефон руководства требовательно зазвонил. Шебаршин осторожно снял телефонную трубку, зная, что число абонентов этой сети не превышало трех десятков высших руководителей страны, включая начальника Первого главного управления. Он подумал: кто же это может звонить?

В трубке раздался женский голос:

— Леонид Владимирович? Это приемная Горбачёва. Михаил Сергеевич просит прибыть сюда в 12 часов.

С некоторой заминкой Шебаршин задал вопрос, который еще неделю назад не имел смысла:

— Где это?

Женщина, не показав никакого удивления, вежливо пояснила:

— Третий этаж здания Совета министров в Кремле. Ореховая комната.

— Отлично, я там буду, — сказал Шебаршин и, повесив трубку, подумал, что события принимают какой-то новый оборот.

Чтобы быть поближе к Кремлю и не опоздать к назначенному сроку, Шебаршин решил поехать на Лубянку. Подъезжая к центру города, он обнаружил, что все кругом было спокойно, никаких толп, флагов и возбужденных лиц на улицах. Когда его автомобиль въехал на площадь Дзержинского, он заметил, что толпы людей, как обычно, осаждали магазин «Детский мир». То, что магазин игрушек и здание КГБ выходили на одну площадь, всегда было предметом для шуток в Москве, но теперь было не до этого. Вокруг памятника Дзержинскому, стоящего на высоком пьедестале посреди площади, собралась толпа людей. Пьедестал был обезображен грубо намалеванными лозунгами, среди которых был лозунг «Долой КГБ». Такая же надпись была видна на фасаде здания КГБ и — даже странно — надпись на английском языке: «Е…ть КГБ». Это специально для иностранной прессы, ловившей своими фотокамерами каждый поворот в нашей судьбе, подумал с раздражением Шебаршин.

То, что Шебаршин увидел, привело его в ярость, он подумал, что эти надписи сделаны теми же самыми мелкими людишками, которые украшают своим «творчеством» стены общественных туалетов. Теперь они занялись политикой, подумал он. Эта мысль не успокаивала.

У Боровицких ворот Кремля шла тщательная проверка документов; охрана по сравнению с обычной была усилена и более насторожена. Шебаршин отметил два больших «ЗИЛа», стоявших у входа, и увидел начальника генерального штаба генерала Моисеева, направлявшегося к Ореховой комнате, которая уже начала заполняться угрюмыми и серьезными людьми. Они коротко обменялись приветствиями, но не успели поговорить, так как в этот момент в комнату вошел Горбачёв. Поздоровавшись за руку с несколькими из присутствовавших, он пригласил Шебаршина в соседнюю комнату.

Разговор был оживленным и кратким.

— Чего Крючков добивался? — спросил Горбачёв. — Какие приказы давались КГБ? Грушко знал о заговоре?

Шебаршин чувствовал себя неловко, как будто от него требовали каких-то признаний. Он столкнулся с Грушко (на Лубянке), который после ареста Крючкова оказался старшим начальником в КГБ. Когда сказал, что его вызывает Горбачёв, в глазах Грушко мелькнул страх.

Позже Шебаршин почувствовал какое-то недовольство собой из-за того, что, оказавшись лицом к лицу с Горбачёвым, как-то забыл о своей глубокой неприязни к этому человеку. Когда он рассказал о своей встрече с Крючковым 19 августа, Горбачёв воскликнул: «Ублюдок! Я верил ему больше, чем кому-либо, ему и Язову. Вы это знаете».

Шебаршин кивнул в знак согласия. Когда он снова спросил, был ли Виктор Грушко участником заговора, Шебаршин ответил: «Я не знаю. Может быть, он знал об этом». В какое-то мгновение Шебаршин подумал, что президент почему-то уверен в том, что он сам не был вовлечен в заговор. Но допрос продолжался.

— Кто у вас начальник пограничных войск?

— Илья Яковлевич Калиниченко, — ответил Шебаршин.

— Как они меня окружили и стерегли, — ворчал президент, — был дан приказ стрелять, если кто-нибудь попытается уйти.

Шебаршин попытался сказать что-то в защиту Калиниченко, человека, которого он считал неспособным на нечестность, но президент его игнорировал.

Потом Горбачёв заявил, что назначает Шебаршина исполняющим обязанности председателя КГБ.

— Отправляйтесь сейчас же, соберите заместителей и сообщите им о решении, — приказал он. — И отдайте приказ своим коллегам подготовить отчеты об их действиях в период 19–21 августа. Отправьте мне это личнов запечатанном пакете.

В Ореховой комнате новый председатель КГБ встретил уже не атмосферу подозрительности, а теплые улыбки и символические рукопожатия. Так, на всякий случай, подумал он, усмехнувшись про себя.

По возвращении в КГБ Шебаршин собрал нескольких своих коллег и объявил им решение президента. Каких-то вопросов не возникло, и все согласились с его предложением собрать на следующий день старший состав и определить очередные шаги. Шебаршин также предложил создать комиссию для расследования деятельности КГБ в период путча и назначить председателем этой комиссии Геннадия Титова. Он считал, что Титов будет хорошим председателем комиссии, но сомневался, разрешат ли ему оставаться на этом посту. Титов как старый кадр и сторонник жесткой линии имел столько же друзей, сколько и врагов. Он может справиться с работой, но не с политической ситуацией, подумал Шебаршин.

После краткого заседания он прошел по длинному коридору в свой новый кабинет. По дороге ему встретился старый друг из Девятого управления КГБ, сообщивший ему, что один из членов Чрезвычайного комитета, бывший министр внутренних дел Борис Пуго застрелился. Шебаршин был знаком с Пуго и задался вопросом, почему этот честный и преданный своему делу человек мог покончить с жизнью. Неужели он и его коллеги по заговору были так уверены в успехе, что провал для них был равносилен смерти?

Вечная память Борису Карловичу Пуго, сухо подумал Шебаршин. Такое же чувство возникло у него, когда он узнал, что еще один заговорщик и достойный человек маршал Ахромеев повесился.

Дэвид Ролф с понедельника держал свою команду на улицах Москвы, где страх сменился атмосферой торжества. Его работники смешивались с толпой, стремясь запечатлеть образы потерпевшего провал контрреволюционного переворота, который сейчас привлекал внимание всего мира.

Один из работников резидентуры ЦРУ находился в толпе на площади Дзержинского и заметил, как люди стали малевать лозунги на стенах здания КГБ, в то время как другие окружили памятник Дзержинскому, этот отлитый в бронзе символ репрессий. Как и все вокруг него, работник ЦРУ стал фотографировать происходящее, думая, что, может быть, ему представился уникальный шанс сделать фотографию, которая запечатлеет для истории события на этой площади.

Начальник охраны комплекса зданий КГБ на площади Дзержинского доложил новому председателю КГБ, что толпа на площади растет и, возможно, готовится к штурму зданий. Какие будут приказания?

— Закрыть и заблокировать все ворота и двери, проверить решетки, — сказал Шебаршин. — Ни при каких условиях, независимо, как будет развиваться обстановка, не применять огнестрельное оружие. Я попрошу московские власти установить контакт с милицией.

С большим трудом служба охраны КГБ нашла кого-то из руководства милиции, кто пообещал прислать подкрепление. Но эта помощь так и не пришла. Шебаршин принял это как еще одно проявление сумятицы и неразберихи во всех учреждениях Москвы. Вскоре он получил звонок из союзной прокуратуры, которая сообщила, что против Крючкова возбуждено уголовное дело и оперативная группа готова выехать для производства обыска в кабинете Крючкова.

— Хорошо, пусть приезжают, — сказал он не колеблясь.

Сразу же после этого поступил звонок из российской прокуратуры и тоже о том, что против Крючкова возбуждено уголовное дело и группа следователей в сопровождении Центрального телевидения выезжает дляпроведения обыска в его кабинете.

Телевидение! Шебаршин вспыхнул, но быстро взял себя в руки и смирился с новыми реалиями. Да и какая разница, подумал он. Он предложил российскому прокурору присылать своих следователей и проинформировал его, что тут же будет работать группа союзной прокуратуры.

Через 10 минут у него в кабинете уже были около дюжины российских следователей во главе с Генеральным прокурором Российской Федерации. Их внешний вид сильно отличался от того, что Шебаршин и его коллеги привыкли видеть на Лубянке, — лишь немногие были в пиджаках и галстуках, и все выглядели какими-то измятыми. Шебаршин отметил, что они были вежливы, но слишком возбуждены. К его удивлению, решения они принимали быстро и вполне рационально. Они разделились на группы — одна стала работать в кабинете Крючкова, а другая отправилась к нему на дачу, где жена Крючкова Екатерина Петровна уже второй день была в слезах. Третья группа отправилась проводить обыск в московской квартире Крючкова.

Сориентировавшись в обстановке, Шебаршин попросил помощника принести крепкого чаю и сел писать отчет Горбачёву. В это время зазвонил телефон. Он снял трубку и услышал голос Горбачёва:

— Я подписал указ о назначении вас временно исполняющим обязанности председателя КГБ, — сказал он. — Работайте.

Сидя в кабинете председателя, Шебаршин подумал, почему три часа назад или даже прямо сейчас у него не возникло мысли отказаться от этого назначения. Была ли это сила привычки не отказываться? Или это была дисциплина? Возможно, его опыт заставлял его подчиняться старшим, особенно в данном случае, когда его судьбой распорядился сам президент. Но Шебаршин тут же сделал для себя малоприятное открытие, которое попытался отогнать прочь. Это было простое тщеславие, решил он. Леонид Шебаршин, сын простого сапожника из Марьиной Рощи, до недавнего времени простой офицер разведки, стал во главе Комитета государственной безопасности.

Люди слабы, решил он. Все дело в тщеславии.

После краха путча стопа телеграмм на моем столе, казалось, с каждым утром росла все больше. Просматривая сообщения, я мог примерно так же, как все в Вашингтоне, Москве и других мировых столицах, следить за новой траекторией, на которую выходил Советский Союз. Нельзя сказать, чтобы эта картина была четкой.

В то утро я получил разведсводку, в которой говорилось, что толпы в центре Москвы становятся все более агрессивными и достаточно одной искры, чтобы возникли массовые беспорядки. Наиболее воинственные толпы собирались на Лубянке, и многие, похоже, подбадривали себя старым русским способом — водкой, которая лилась рекой. Короче говоря, пришла очередь бояться другой стороне.

Толпа, собравшаяся на площади Дзержинского, насчитывала около 20 тысяч человек, и она с энтузиазмом встретила предложение свалить статую «железного Феликса». По всей Москве толпы рушили бронзовые свидетельства господства большевиков и отвозили их на временное кладбище около Третьяковской галереи. Теперь пришла очередь Дзержинского.

Под бдительным оком московской милиции правительство Москвы взяло на себя руководство операцией по демонтажу памятника, и большая часть субботнего дня ушла на поиск достаточно мощного подъемного крана. Когда кран наконец занял позицию около памятника, толпа начала петь песню о Магадане, городе на западе Сибири, известном своей ключевой ролью в сталинской системе уничтожения — ГУЛАГе. Молодой вице-мэр Москвы Сергей Станкевич наклонился к микрофону и пытался повести за собой хор, но оказался плохим дирижером, и пение оставалось нестройным, толпа все-таки не хотела отказываться от траурной лирики.

Леонид Шебаршин наблюдал за происходящим на площади из окна пятого этажа здания КГБ. Он видел, как к памятнику подъехал кран, как на плечи статуи вскарабкался доброволец-«палач» и обмотал шею и туловище статуи Дзержинского стальным тросом. Потом выпрямился, подтянул спадавшие штаны и жестом показал: «Готово! Можно вешать».

Это, наверное, стропальщик, подумал Шебаршин. Заместитель мэра Москвы Станкевич, естественно, сам не смог бы накинуть петлю. Нет, всегда есть кто-то, кто отдает приказы и кто их исполняет.

Наконец, статуя была поднята с пьедестала, и этот символ репрессий, возвышавшийся над площадью с 1926 года, был положен на бок[77]. Через несколько дней его отвезут на площадку в районе Парка имени Горького, где он присоединится к статуям Ленина, которые уже начали свозить на это импровизированное кладбище.

Мало кто в толпе заметил нарисованную на противовесе стрелы крана эмблему и название фирмы «Крупп», но работник резидентуры ЦРУ в нужный момент поднял свою фотокамеру и сделал снимок, которого ждал в течение всего дня.

И только на следующий день, когда проявили пленку, стал ясен иронический смысл того факта, что статую Дзержинского снимал кран немецкого производства. Многие обратили внимание на то, что статуя Дзержинского, которая, как считалось, была отлита из металла бронзовых стволов старинных пушек «Круппа», была снята с постамента краном, произведенным тем же самым германским концерном.

Вконец истощенный, Леонид Шебаршин вернулся на свою дачу только под утро. Встревоженная жена Нина ждала его, она уже слышала сообщение о назначении мужа.

— Считаешь, это надолго? — спросила она.

— Думаю, что на несколько дней, — ответил он.

Через несколько мгновений Шебаршин уже спал, его последней мыслью было не забыть на следующий день запросить резидентов о настроениях работников резидентур и, что еще более важно, настроениях агентов. Было важно поддержать помощников.

Когда к трем часам ночи площадь Дзержинского опустела, небольшая группа офицеров КГБ, не привыкшая оглядываться, крадучись и обходя кучи мусора, покрывавшие площадь, подошла к статуе своего поверженного кумира. Темной краской они написали на пьедестале слова, которые «железный Феликс» унесет с собой в неопределенное будущее:

Потом они растворились в ночи.

Шебаршин проснулся внезапно, как от толчка. Несколько мгновений он пытался понять, не было ли все это дурным сном: Чрезвычайный комитет, арест Крючкова, «казнь» Дзержинского. События прошедшего дня казались отрывками какого-то кинофильма: встреча с Горбачёвым, следователи в кабинете Крючкова — какая-то бессвязная мозаика.

Окончательно проснувшись, подумал, что принесет новый день. Он знал, что его ждут неприятности. Но также знал, что новые демократы в конце концов поймут, что ни одна власть не может править без системы обеспечения государственной безопасности. К сожалению, упиваясь победой и предаваясь мстительному торжеству, они не будут думать о будущем. Да, неприятности будут, решил он, и очень скоро.

Через два часа он уже был на Лубянке и сразу же нарушил традицию. Исполняющий обязанности не должен был занимать кабинет председателя КГБ. Это не было вопросом строгого соблюдения протокола, а, скорее, одним из глубоко укоренившихся русских суеверий. Сесть преждевременно в кресло означало спугнуть удачу. Но Шебаршин решил, что драматизм ситуации позволяет ему отказаться от соблюдения этой традиции и игнорировать суеверия. Он сел за стол Крючкова.

Кабинет председателя был огромным, мрачным и лишенным каких-либо следов его прежнего владельца. Крючков был безразличен к окружавшим его вещам, он их просто не замечал. Все, что ему было нужно: хорошо освещенный стол, телефоны и какая-нибудь шариковая ручка, пусть даже самая дешевая. Эти ручки стояли в стаканчике веером. Как только Шебаршин сел за стол, на него обрушился шквал телефонных звонков со стоявших на приставном столике телефонов: звонки по специальному кремлевскому телефону, звонки по телефону верховного командования и какие-то просто непонятные ему звонки. Он переключил телефоны на помощника, решив отвечать только на звонки от руководства и верховного командования.

Поступавшие сообщения не были совершенно новыми. В адрес КГБ раздавались угрозы, какие-то силы готовились штурмовать здание, и все ждали указаний шефа. Шебаршин решил, что нужно подтвердить отданное им накануне распоряжение: КГБ не должен позволить втянуть себя в противостояние с толпой.

Телефон снова зазвонил. Это был начальник Следственного управления, сообщавший, что сторонники московской диссидентки Валерии Новодворской готовились штурмовать тюрьму в Лефортово с целью освобождения своего лидера. Шебаршин знал о Новодворской и всегда игнорировал ее как представителя истерической части политического спектра. Но он понимал, что как раз именно эта часть в настоящее время контролировала положение.

Почти со скукой он спросил:

— Она у нас?

— Да, — ответил начальник Следственного управления.

— Что нам надо делать?

— Выпустить ее.

— Кто может это санкционировать? — спросил Шебаршин.

— Вы.

— Тогда отпустите ее, — завершил диалог Шебаршин.

Это был очень долгий день, думал я, готовя проект телеграммы Ролфу, в которой предлагал ему на следующей встрече с Красильниковым попытаться осторожно прозондировать, не ищет ли генерал какой-то «страховки» с нашей стороны. Но сделать это надо исключительно деликатно, просто филигранно, инструктировал я своего резидента.

Перед уходом я некоторое время сидел один в кабинете, пытаясь понять драму, которая сейчас развертывалась с такой необратимостью. «Что это было? — думал я. — Неужели история действительно собиралась преподнести нам один из своих сюрпризов? Она почти полвека тащила нас по пути казавшейся бесконечной, тянувшейся через поколения борьбы — по крайней мере в том, что касалось моего поколения, — а потом вдруг устала и сыграла отбой? Может быть, я чего-то не понимаю? Может быть, правы были сторонники жесткой линии, вроде Редмонда? Может быть, однажды утром в понедельник, приехав в Лэнгли, мы обнаружим, что Берлинская стена почти восстановлена и снова подпирает развалины Варшавского договора?»

После двух бурных недель это просто не имело смысла. Может быть, потребуется еще какое-то время, чтобы все это осознать? С этим я захлопнул дверь своего сейфа и поставил свои инициалы в листе учета времени ухода с работы.

Шебаршин не ошибся, когда сказал своей жене, что, вероятно, будет исполнять обязанности председателя КГБ лишь несколько дней. После обеда, когда ликование на площади Дзержинского стихло, из аппарата президента ему сообщили, что министр внутренних дел и либеральный оппозиционер Вадим Бакатин назначен председателем КГБ. Шебаршин сохранял за собой пост заместителя председателя и одновременно начальника разведки — Первого главного управления.

Шебаршин понимал, что в анналах советской истории он оставит своеобразный рекорд. Он был председателем КГБ — 21-м в этом ряду, который начался в 1917 году Феликсом Эдмундовичем Дзержинским, — но только на протяжении одного дня.

На этот раз им больше не надо было прятаться на заднем сиденье принадлежавшей КГБ «Волги». Москва внезапно стала открытым городом, и они могли встречаться в более комфортной обстановке за ланчем в китайском ресторане гостиницы «Пекин».

Угощаясь китайской пищей русского производства и разговаривая о происшедшем путче и его ошеломляющих последствиях, Ролф видел, что Красильников изменился. Например, генерал отметил, что Борис Ельцин проявил большое мужество в противостоянии с заговорщиками. Когда Ролф напомнил Красильникову его прежнее высказывание — если Ельцин хочет конфронтации, то он ее получит, — генерал КГБ пожал плечами и заметил, что имел в виду не военное противостояние, а идеологическое. Чрезвычайный комитет ввел нас в заблуждение. К счастью, Второй главк никак не замарал себя связью с заговорщиками. В путче он не участвовал, подчеркнул Красильников.

Слушая и всматриваясь в изрезанное глубокими морщинами лицо Красильникова, Ролф наконец решился сделать свое предложение.

— Ты знаешь, Рэм, я всегда с удовольствием общался с тобой. Эти встречи были для меня очень полезны. Конечно, мы не знаем, чем все это кончится. Но как друг я хочу спросить, не нужна ли тебе какая-то моя помощь, я буду счастлив помочь. У меня нет никаких полномочий говорить об этом, но если тебе что-то надо…

Лицо Красильникова посуровело, он поднял руку и как бы отгородился ею от Ролфа.

— Перестань. Не делай этого.

На этом Ролф оборвал свое вербовочное предложение. Рэм Красильников, этот профессор контрразведки, не собирался работать на ЦРУ, независимо от того, каким бы мрачным ни представлялось будущее КГБ.

Ролф отказался от мысли продолжить вербовку, и Рэм Красильников не стал делать из этого инцидента препятствия к продолжению разговора. Он стал объяснять новые реалии, в которых оказался КГБ.

Теперь по решению Ельцина КГБ будет расчленен, сообщил Красильников. Первый главк становится самостоятельным, так же как и подразделения радиоразведки Восьмого и Шестнадцатого управлений (русская версия американского Агентства национальной безопасности). Пограничные войска и охрана руководства тоже станут самостоятельными службами. Во главе КГБ будет либеральный реформатор Вадим Бакатин, который уже предложил реформировать разведку. И угадай, кто будет возглавлять группу советников, которая поможет Бакатину реформировать КГБ? Конечно же, шеф Рэма Красильникова, Геннадий Титов, нынешний начальник Второго главка.

В этот момент Ролф понял: «Эти ребята просто так не сдадутся».

Но Бакатин быстро сумел расчленить КГБ. Сразу же после путча он высказал следующее мнение об этой организации: «Видите ли, самое страшное заключается в том, что в своем прежнем виде КГБ обладал абсолютной монополией на правительственную связь, слежку, секретность, зашифровку и расшифровку документов, защиту границ СССР и даже охрану президента. Я уверен, что именно это сыграло решающую роль в путче. Парадокс в том, что основную угрозу Советскому Союзу представляла структура его органов безопасности».

Роберт Страус был одним из самых ловких людей, которых я повидал за четверть века своей работы с ловкими людьми, иногда, правда, с большими оговорками, относя себя к их числу. Такой вывод я сделал уже в ходе моей первой встречи со Страусом, этим техасцем с характером игрока в покер по очень высоким ставкам, врачевателем Демократической партии[78] и одним из самых искусных адвокатов, когда-либо работавших на улице К-стрит в Вашингтоне[79]. И вот, наблюдая теперь за ним на Лубянке, всего в 30 метрах от выходившего окнами на площадь Дзержинского кабинета-музея Юрия Андропова, я убедился в том, что с первого момента был прав в отношении нового американского посла в Москве.

После утверждения Конгрессом кандидатуры Страуса в качестве посла Джорджа Буша в Москве я информировал его о Советском Союзе с позиций ЦРУ. Он сразу же создал непринужденную атмосферу, рассказав пару анекдотов о Дж. Эдгаре Гувере того периода, когда он сам работал в отделении ФБР в Далласе. Видимо, этим он хотел создать определенное настроение и одновременно показать мне, что тоже знает кое-что о моем мире.

— Я был молодым работником далласского отделения ФБР, когда Эдгар совершил одну из своих имперских поездок, — начал Страус, растягивая слова на техасский манер, привычный для меня с детства. — Я на машине встретил его и должен был показать ему город, но тут была одна загвоздка. Эдгар не любил, когда водитель делал левый поворот. Ему, видимо, не нравилось, когда его на повороте прижимало к борту, но хочешь не хочешь с этим приходилось тогда мириться. И вот мне пришлось изощряться, чтобы возить его по всему Далласу и не делать левых поворотов!

Я решил, что Боб Страус рассказывал мне не только о том, как он возил директора ФБР, но и как он проходил критические перекрестки своей жизни. Он также сообщил мне, как он, демократ, принял предложение президента-республиканца стать послом в Москве.

— Я сидел напротив президента в Овальном кабинете, и он попросил меня поехать послом в Москву. Я сказал, что не голосовал за него на последних выборах и, по-видимому, никогда не буду голосовать за него. Президент ответил, что это не имеет значения, и я нужен ему в Москве.

Пока я рассказывал ему об остановке, он перебил меня вопросом:

— Что я скажу Советам, если они спросят меня, почему президент остановил свой выбор на мне?

— Очень просто, — ответил я. — Скажите им, что президент направил вас в Москву не потому, что вы что-то знаете о России или как функционирует Советский Союз. Он направил вас потому, что вы знаете все о том, как работает Вашингтон.

Страус посмотрел на меня взглядом игрока, которому выпала хорошая карта, и сказал:

— Милт, ты мне нравишься.

И вот теперь, сидя рядом с этой старой лисой и наблюдая, как он общается с новым председателем КГБ Вадимом Бакатиным, бывшим министром внутренних дел, которого Горбачёв уволил, желая спешно дистанцироваться от либералов весной 1991 года, я понимал, что Джордж Буш направил в Москву именно такого человека, который был здесь нужен.

Бакатин задал Страусу несколько вопросов, а потом обратился ко мне:

— Сколько в ЦРУ аналитиков?

— Около двух тысяч, — ответил я.

Бакатин подозвал к столу помощника и спросил его, сколько аналитиков в КГБ. Выслушав ответ, он повернулся ко мне:

— Вот мне говорят, что меньше дюжины! — тон у него был очень раздраженный. КГБ никогда не придавал большого значения анализу, поскольку поколения кремлевских лидеров не хотели слышать плохие новости.

Бакатин заявил, что настало время прекратить характерное для периода холодной войны соперничество между нашими службами. Он пожаловался, что все деньги и другие ресурсы уходят на слежку за нашими посольствами в Москве и Вашингтоне. Указывая на сейф, стоявший в углу его большого кабинета, Бакатин сказал:

— В этом сейфе вся документация о мероприятиях по внедрению подслушивающих устройств в ваше посольство. Теперь ваше посольство пустует, и мы в тупике.

Страус насторожился. Раньше мы уже говорили с ним о том, как сдвинуть Советы с места в вопросе «жучков» в нашем посольстве. Я информировал его о высказываниях представителей КГБ за год до этого на встрече в Хельсинки, что наше посольство «безопасно». Но Страусу нужны были четкие доказательства на этот счет. Пока посол говорил с Бакатиным о необходимости решения проблемы посольства, я передал ему записку: «Попросите у него чертежи».

Искоса взглянув на мою записку, Страус продолжал говорить о том, какая важная предстоит работа и как необходимо раз и навсегда решить проблему посольства. И его последняя фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы:

— Господин председатель, есть один способ, как вы можете помочь нам преодолеть препятствие в отношении статуса посольства. Почему бы вам просто не передать нам эти чертежи из вашего сейфа? Я уверен, что они помогут нам найти верный путь.

Я следил, как работники КГБ в этот момент подались вперед. Когда переводчик Бакатина перевел эту фразу, на их лицах было выражение, близкое к шоку. Подумав момент, Бакатин сказал:

— Мы вернемся к этому разговору, господин посол.

Страус элегантно поставил этот вопрос, и, на мой взгляд, Бакатина это очень заинтриговало. Потом подошла моя очередь говорить. Я передал приветствие от нового исполняющего обязанности директора ЦРУ новому председателю КГБ. Билл Вебстер в конце августа ушел в отставку, и обязанности директора исполнял Дик Керр, пока кандидат на пост директора Роберт Гейтс проходил процедуру утверждения Конгрессом.

— Господин председатель, — сказал я, — исполняющий обязанности директора ЦРУ г-н Ричард Керр шлет вам свои приветствия, и как историк он хотел бы донести до вас свое понимание событий, с которыми вы были так тесно связаны в последние 40 дней. Г-н Керр связывает начало века с августом 1914 года и Балканами, а начало XXI века с августом 1991 года и Москвой.

Бакатин улыбнулся, а Страус дважды посмотрел на меня.

Наша встреча с Бакатиным закончилась короткой экскурсией в кабинет-музей Юрия Андропова, выходивший окнами на площадь Дзержинского, которая была лишена ранее гордо стоявшей здесь статуи «железного Феликса». Потом, когда мы со Страусом спускались по широкой лестнице к парадному входу с Лубянки, посол попросил меня:

— Милт, как это ты сказал о 1914 годе, повтори снова.

Я повторил, озадаченный тем, куда клонит этот старый лис. Страус подумал с минуту и потом сказал мне:

— Милт, я не хочу больше слышать это от тебя. В этом городе или в любом другом. Понимаешь меня?

— Конечно, господин посол. Но, может быть, вы объясните, почему?

— Объясню. Это настолько чертовски хорошо сказано, что теперь это принадлежит мне. Я краду это у тебя и не хочу этого больше слышать.

И он улыбнулся.

Спустя несколько недель я встретил ссылку на 1914 год в интервью, которое Страус дал газете «Вашингтон пост».

Вадим Бакатин действительно передал чертежи подслушивающих устройств КГБ в нашем посольстве в Москве. Правда, никто в Вашингтоне не поверил, что это была полная схема, и это не прекратило дискуссию о том, что делать с нашим посольством.

Тем не менее этот поступок способствовал увольнению Бакатина и привел к тому, что в истории КГБ ему досталось больше ругательств, чем любому другому председателю, когда-либо возглавлявшему эту организацию.

Позже я встретился с группой новых руководителей КГБ, один из которых дал мне яркое описание той роли, которую сыграла телекомпания Си-эн-эн в восприятии КГБ критических моментов путча. Офицерский состав КГБ, не зная, кого поддержать, заговорщиков или сопротивление, сплотившееся вокруг Ельцина, оказался в обстановке информационного вакуума. В условиях отсутствия всех других источников Лубянка следила за развитием событий в Москве по Си-эн-эн.

Один генерал, в голосе которого изумление смешивалось с иронией, так описал эту ситуацию.

— Мы тут сидим в КГБ и смотрим Си-эн-эн, как, наверное, и вы, Милтон, делали это в Лэнгли, и видим, как Ельцин выходит из здания парламента и взбирается на танк. Но мы видим, что танковые орудия развернуты не в том направлении, они больше уже не направлены на здание парламента. Потом на экране появляется отдыхающий президент Буш и заявляет, что путчи иногда проваливаются. К этому времени на Дзержинке уже вовсю шушукаются, что ЦРУ знает лучше КГБ, что происходит здесь, в Москве. У меня даже было сообщение, что президент Буш позвонил Борису Ельцину в момент, когда тот был окружен танками, и посоветовал ему держаться! И мы просто включили свои телефоны и разъехались по домам и дачам.

Тщеславие имеет пределы, решил Шебаршин, после того как менее одного месяца пробыл заместителем у председателя-реформатора Вадима Бакатина. В среду, 18 сентября, он подал рапорт об отставке, и в пятницу по нему было принято решение. Он прослужил в КГБ почти 30 лет и теперь отправлялся на дачу, чтобы понять значение происшедшего. На это уйдет несколько лет, а потом он начнет писать об этом.

На этот раз штаб-квартире не пришлось подстегивать Дэвида Ролфа. Он сам решил воспользоваться революционной атмосферой в Москве и развернуть агрессивную вербовочную кампанию. В неразберихе, последовавшей за крахом путча, слежка в Москве практически прекратилась. Впервые с момента начала холодной войны работники ЦРУ могли ходить и ездить по Москве, встречаться с русскими чиновниками, не опасаясь разоблачения и ареста. Москва перестала быть «закрытой» зоной.

Еще пять месяцев назад работники ЦРУ опасались магической возможности КГБ вести за ними всеобъемлющую, так называемую ультраконспиративную слежку. Теперь работники ЦРУ в Москве, подготовленные по полной программе (включая «палки и кирпичи», тайники, сигналы мелом на стенах, кратковременные радиопередачи), могли просто позвонить своему русскому контактеру и пригласить его на ланч.

Московская резидентура составила список советских и российских чиновников, на которых стоило тратить время и силы, и начала обзванивать их, чтобы выявить тех, кто был заинтересован во встречах. Это была рутинная работа с контактерами, какой занимаются дипломаты по всему миру, но раньше это было недоступно ЦРУ в Москве. И это принесло результаты. Оперативные работники отметили, что после провала путча московские чиновники охотно шли на контакт, высказывали свои оценки и мнения, которые, как они считали, стоило довести до Вашингтона, особенно если с этим было связано бесплатное угощение в ресторане.

Кончина Советского Союза, как все подобные катаклизмы, все разворошила и вызвала к жизни некоторые старые призраки. Старые агенты ЦРУ, которые были арестованы или просто ушли в подполье, стали появляться на свет и требовать оплаты своих услуг в период холодной войны. Одним из таких призраков был бывший офицер ГРУ, который десяток лет назад приложил просто чрезвычайные усилия, чтобы стать шпионом ЦРУ. В 1981 году он поплыл по Москве-реке в сторону пляжа, выделенного иностранным дипломатам. Там вышел на берег, нашел американского дипломата, расположившегося на пикнике со своей семьей, и передал ему записку с предложением своих услуг. Записка попала в ЦРУ, и на встречу с «добровольцем» отправился работник резидентуры, но офицер ГРУ был вскоре разоблачен и арестован. Теперь он вышел из тюрьмы и пришел в посольство за помощью. ЦРУ согласилось оказать ему некоторую помощь.

Осенью 1991 года КГБ представлял собой сбитую с толку массу. Крючков был арестован, а Ельцин исполнен решимости вырвать клыки у аппарата разведки и безопасности. КГБ не только был расчленен, как это предсказывал Красильников, но были значительно сокращены ассигнования, что привело к массовым сокращениям и увольнениям. Сам Красильников уцелел, но теперь он не был единственным каналом связи с ЦРУ. Теперь американские резиденты напрямую встречались с представителями СВР — преемника Первого главного управления, представителями ФСБ — преемника Второго главного управления и даже с представителями нового российского КГБ, который подчинялся непосредственно российскому президенту Борису Ельцину.

И все-таки были признаки того, что старый КГБ просто так не исчезнет, как это произошло со «Штази».

Дотти (секретарь) не знала цели встречи, кроме того, что это была беседа в Контрразведывательном центре. Она добавила, что меня там ждут. И вот я оказался в небольшой комнате за столом совещаний вместе с Сэнди Граймс, Джин Вертефей, Джимом Милбурном и Джимом Холтом. Два последних участника этой встречи были работниками ФБР, прикомандированными к ЦРУ для оказания помощи в расследовании потерь 1985 года, которое после перевода в Контрразведывательный центр Пола Редмонда получило второе дыхание.

Никто не пытался скрыть суть происходящего: группа изучала список подозреваемых, и я с самого начала был в этом списке. Мы затронули ряд вопросов, касавшихся того, когда и как я получил доступ к сведениям о некоторых проваленных операциях. По большей части в 1985 году, ответил я. Затем был задан несколько странный вопрос.

— Если бы вы захотели стать шпионом КГБ, как бы вы это сделали?

Немного подумав, я ответил.

— Это было бы не так уж трудно. У меня есть негласный, но вполне санкционированный контакт с высокопоставленными лицами из КГБ, и время от времени я исчезаю для встреч и бесед с ними по интересующим нас вопросам. Если бы я захотел стать шпионом КГБ, я легко бы замаскировал это моим официальным контактом с ними. В чем это могло бы заключаться? — спросил себя я. Пара листочков бумаги, переданных на одной из таких встреч, и у нас в советском отделе была бы очередная катастрофа.

Позже я узнал, что из 42 человек, опрошенных этой контрразведывательной группой, только Олдрич Эймс запнулся на этом вопросе.

Боб Хансен заложил свой последний тайник для КГБ под пешеходным мостиком. На этот раз в тайнике был секретный документ под названием: «Первое главное управление КГБ: структура, функции и методы». Этот документ мог представлять интерес для ПГУ.

В записке Хансен сообщил, что получил повышение по службе и на новой должности теперь не будет напрямую связан с советскими делами.

Вскоре Хансен прервет контакт с Москвой. Во время деловой поездки в Индианаполис, в конце 1991 или начале 1992 года, он снова зайдет в католический храм и признается священнику, что является русским шпионом. Точно так же, как это было в 1980 году, когда его жена «застукала» его, он обратился к церкви за искуплением своих грехов. Теперь он решил закончить свою двойную жизнь.

Вполне возможно, однако, что решение Хансена не было исключительно результатом его религиозных убеждений. Вероятно, крах Советского Союза и смятение в КГБ подвели его к мысли, что шпионаж в пользу Москвы больше не имел смысла. Он так и не сможет полностью прекратить это. Восемь лет спустя он снова начнет работать на русских. В последний раз.

Советский Союз прекратил существование. Без каких-либо фанфар подразделение советских солдат в последний раз спустило над Кремлем советский флаг с серпом и молотом, подняв вместо него трехцветный флаг России.

Все кончилось, подумал я. Все, что мы называли холодной войной, завершилось. Это было хорошее ощущение. Это не была «сухая» победа ни в коем случае. Но все-таки мы их победили. Наши противники из КГБ были очень способными. Может быть, мы не были такими же талантливыми, но наша система оказалась лучше. По большому счету, мы, наверное, были тоже достаточно хороши.

Я помню реакцию многих гостей нашей рождественской вечеринки, устроенной в коридоре штаб-квартиры, когда мы раздавали гостям сувениры, которые исключительно тонко отражали наши действия за этот и за многие предыдущие годы. Это была пуговица-значок белого цвета с изображением красного серпа и молота и красной надписью сверху: «Советский отдел, Рождество 1991 года». Чуть пониже справа от символа СССР были слова:

«Партия окончена».

Но она не была окончена — еще нет.