Мы говорили, что человек всегда ощущает себя частью общества, частью целого. Но все-таки одно дело быть наедине с самим собой и совсем другое — находиться в массе, среди людей. Здесь, во-первых, меняется сам человек — его реакция на окружающий мир, его чувства, мысли, даже лицо; во-вторых, возникают совершенно новые психические явления, которые могут существовать только в самом процессе непосредственного общения.

Недаром еще первые социальные психологи говорили о «массовой душе», «коллективной душе», «душе толпы». Мы, конечно, не соглашаемся с объяснениями, которые они давали, но сами явления подмечены довольно верно. Вот одно из таких описаний: «Каковы бы ни были индивиды, составляющие ее (толпу. — Я. К.), каков бы ни был их образ жизни, занятия, их характер или ум, одного их превращения в толпу достаточно для того, чтобы у них образовался род коллективной души, заставляющей их чувствовать, думать и действовать совершенно иначе, чем думал бы, действовал и чувствовал каждый из них в отдельности».

Конечно, влияние массы на личность здесь абсолютизируется. Самостоятельный, волевой, убежденный в своей правоте человек не растворяется в массе, но даже у него многое меняется в результате взаимодействия окружающими людьми.

В книге Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского «Солдатский долг» описывается такой случай.

…В первый год войны, в конце июня, группа наших войск вела тяжелые оборонительные бои в районе Ярцева. Командующего обеспокоило, почему наша пехота, находясь в обороне, почти не ведет ружейного огня по наступающему противнику. «…Решил, — вспоминает К. К. Рокоссовский, — лично проверить систему обороны переднего края на одном из наиболее ответственных участков… Добравшись до одной из ячеек (по принятой тогда системе каждый солдат находился в отдельном окопчике. — Я. К.), я сменил сидевшего там солдата и остался один.

Сознание, что где-то слева и справа тоже сидят красноармейцы, у меня сохранилось, но я их не видел и не чувствовал. Командир отделения не видел меня, как и всех своих подчиненных. А бой продолжался. Рвались снаряды и мины, свистели пули и осколки. Иногда сбрасывали бомбы самолеты.

Я, старый солдат, участвовавший во многих боях, и то, сознаюсь откровенно, чувствовал себя в этом гнезде очень плохо. Меня все время не покидало желание выбежать и заглянуть, сидят ли мои товарищи в своих гнездах или уже покинули их, и я остался один. Уж если ощущение тревоги не покидало меня, то каким же оно было у человека, который, может быть, впервые в бою!

Человек всегда остается человеком, и, естественно, особенно в минуту опасности ему хочется видеть рядом с собой товарища и, конечно, командира. Отчего-то народ сказал: „На миру и смерть красна“. И командиру отделения обязательно нужно видеть своих подчиненных: кого подбодрить, кого похвалить — словом, влиять на людей и держать их в руках».

Система ячеечной обороны, принятая в тридцатые годы, при которой «рубеж выглядел очень красиво», оказалась для войны непригодной. Она была создана с учетом ударной силы танков и самолетов, но без учета законов общения между людьми, без учета законов социальной психологии, прежде всего психологии общения людей в малых группах, что и приводило к возникновению ситуаций, описанных К. К. Рокоссовским. Вскоре после описанных событий эта система обороны была ликвидирована и на всех фронтах перешли на траншеи.

Представьте себе хотя бы такие жизненные ситуации. Вы смотрите кинофильм в пустом кинотеатре и в зале, где, как говорится, яблоку негде упасть. Казалось бы, в первом случае удобнее: никто не мешает, вы чувствуете себя свободно. Но все совсем наоборот: в пустом зале фильм воспринимается значительно хуже, беднее, чем в переполненном. Присутствие других зрителей как бы поддерживает, усиливает, углубляет ваши собственные переживания. Немаловажно, и кто оказался рядом. Одно дело, если это приятный вам человек, и совсем другое, если сосед вызывает отрицательные эмоции.

Основным микроэлементом общества многие социальные психологи считают малую группу. Именно здесь разыгрываются те социально-психологические процессы, от которых зависит эмоциональное самочувствие каждого отдельного человека и эмоциональный климат всего коллектива. Что же такое малая группа?

Здесь мне приходят на память слова одного психолога, который свои лекции о внимании начинал так: «Я знаю, что такое внимание, и вы знаете, что такое внимание, но чем больше я буду говорить, тем меньше и вы и я станем понимать, что же все-таки внимание». Здесь верно схвачена одна из трудностей: приступая к изучению психологии, человек, как это ни странно звучит, слишком много знает. Вернее, думает, что знает.

В области психологии у человека слишком много понятий, которые замечательный советский ученый Лев Семенович Выготский называл «житейскими» в отличие от строгих и точных научных. Расплывчатые и неопределенные «житейские» понятия ведут себя в человеческом мышлении весьма агрессивно и нередко вытесняют, подменяют собой понятия научные. Такое противоречие ощущается в любой науке. Вспомним хотя бы понятия физики — «масса», «сила», «энергия»… или понятие «информация», такое теперь модное. Часто все они употребляются не в научном, а в житейском смысле, даже там, где требуется понятие научное.

Пожалуй, больше всех от такого смешения страдают психологи. Почти все психологические понятия широко эксплуатируются в обыденной речи. Все знают, что такое «мышление», «память», «воля», «характер», «темперамент», «способности». (Нередко такое «знание» подводит студентов на экзамене по психологии.)

И уж конечно, все знают, что такое группа. Все, кроме… психологов. Существует множество определений, ни одно из которых не исчерпывает сущности. Слишком много типов человеческих объединений приходится иметь в виду.

Как только несколько человек вступают между собой в общение, между ними возникают связи, которые объединяют их в группу. Даже мимолетное общение людей порождает определенные отношения между ними. Иногда люди еще двух слов друг другу не сказали, а контакт уже возник. Либо это нарождающаяся симпатия, либо антипатия, либо одобрение, либо осуждение.

Представьте себе хотя бы пассажиров в купе поезда, пусть даже не очень дальнего следования. Ушли провожающие, проплыл за окнами вагона вокзал, начинается нормальная дорожная жизнь. И начинается она с установления отношений между пассажирами. Почти всегда найдется человек, который возьмет на себя функции лидера. Он станет инициатором какого-нибудь развлечения. (Диапазон здесь достаточно широк — от партии в шахматы до дегустации напитков, захваченных с собой.) Другой берет на себя роль рассказчика анекдотов, третий (он грустит) окажется объектом осуждения четвертого, а этот четвертый молчаливо порицается кем-либо за шумливость.

Одним словом, роли распределились, линии отношений наметились — группа возникла. И как ни кратковременно ее существование, на этот период именно она во многом определит настроение людей, эмоциональную атмосферу. Для одних поездка окажется легкой и приятной, для других — утомительной, а иногда даже невыносимой.

Каждый человек входит не только в такие летучие, кратковременные объединения, но и в более постоянные группы: он член семьи, какого-либо производственного коллектива, спортивной команды или кружка художественной самодеятельности. Число групп не перечесть! Они различаются между собой и по значению для человека, и по длительности существования, и по способу возникновения. Одни формируются специально для какой-либо определенной цели — экипажи самолетов и кораблей, производственные бригады, школьные классы, группы детского сада; другие возникают случайно. (Так образовалась группа в купе вагона.) Третья объединяются благодаря общим интересам. Вспомните хотя бы группу рыболовов или заядлых филателистов.

Группы, которые кем-то специально организованы, названы формальными, или официальными, а возникшие стихийно — неформальными, или неофициальными, группами. Но тут мы подошли с вами к горячей точке.

Всякий, кому приходится часто выступать перед аудиторией, знает, что отношения между оратором и слушателем не сводятся к простой формуле: «Он говорит — они слушают». Между лектором и слушателями всегда есть не только прямая связь — от говорящего к слушающим, но и обратная — от аудитории к лектору. Множество подчас незаметных признаков сигнализирует опытному и наблюдательному преподавателю или пропагандисту о том, как воспринимаются его слова.

Прошло всего 5–6 минут лекции, а ты уже выделил для себя из аудитории группу сочувствующих: они, как правило, смотрят тебе в глаза, невольно кивают в знак одобрения, улыбаются, когда ты пытаешься пошутить. Знай, это твой золотой фонд, и он должен расти с каждой новой мыслью, новым аргументом. Собственно говоря, в этом и заключается искусство увлекать аудиторию. А вон там возле окошка собрались слушатели, настроенные явно критически. Это оппоненты. А в третьем и седьмом ряду сидят безразличные. Они, как правило, рассеянно смотрят по сторонам, принимают различные непринужденные позы, пытаются даже заговорить с соседом…

Впрочем, в студенческой аудитории, где преподавателя и аудиторию связывает отнюдь не только интерес к обсуждаемой проблеме, но и такие весьма существенные узы, как будущие зачеты и экзамены, все обстоит еще более сложно. За долгие годы учебы в школе и отсидок на скучных, но обязательных лекциях студент вырабатывает своеобразную покровительственную окраску. Он научается искусно симулировать внимание, заинтересованность, даже горячее сочувствие лектору: смотрит ему прямо в глаза, одобрительно кивает, даже с вдумчивым видом заносит в конспект его особо ценные замечания. Удивительно только, что потом этот лист аккуратно изымается из тетради, помещается в конверт и… Есть даже термин такой студенческий — «конспект на родину»…

Но даже и эти тренированные слушатели обычно оставляют текущие дела, когда изложение доходит до какой-либо горячей точки. Сейчас — это термин «формальная группа». Слово «формальная» в широкой публике скомпрометировано критикой формализма, бичеванием формального отношения к делу, высмеиванием формалистических выкрутасов в искусстве. Нередко, когда в качестве примера формальной группы лектор называет коллектив бригады, студенческую группу или воинское подразделение, в ответ несутся возмущенные реплики: «Неправда! У нас не „формальная“ группа, а настоящая!»

И здесь надо разъяснять, что слово «формальная» в данном случае не несет никакой эмоциональной окраски, а просто указывает на тот объективный факт, что группа специально создана для определенной деятельности.

Такая группа имеет структуру, заданную ей сверху в виде штатного расписания и т. п. Но под этой внешней структурой всегда скрывается и структура неформальная: связи, возникшие на основе симпатий и антипатий между людьми. Ленинградский психолог Игорь Павлович Волков сравнивает эти структуры с системой сообщающихся сосудов, в которые вместо жидкости «залиты» человеческие отношения с яркой эмоциональной окраской. «Сосуды» формального функционального общения находятся выше «капилляров» неформальных взаимоотношений.

В реальной жизни бывает очень нелегко поставить группе точный диагноз — формальная или неформальная. Нередко группа сначала возникает как неформальная, но постепенно приобретает жесткую формальную структуру, которая вступает в противоречие с неформальными эмоциональными связями.

Возьмем, к примеру, так называемые «криминальные» группы подростков. Они, кстати сказать, теперь очень активно изучаются и у нас и за рубежом. Возникает такая компания чаще всего случайно и на строго добровольных началах. Просто собирается несколько подростков, которым нечего делать, где-либо в парадном или на углу. Устанавливается знакомство, находятся различные способы убить время… Нередко в такую группу попадает более старший и опытный человек, который мало-помалу подчиняет себе остальных… В группе постепенно устанавливается очень жесткая иерархия власти. Войти и выйти из такой группы уже очень нелегко. Вряд ли такую группу, или, как ее теперь правомерно назвать, шайку, можно считать группой неформальной…

А однажды на лекции мне задали такой вопрос: семья — это формальная группа или неформальная? Ответить оказалось очень не просто, даже если иметь в виду нашу современную советскую семью.

Встретились двое, полюбили друг друга. Свидания, встречи, разговоры без конца, из которых неумолимо следует вывод: жить друг без друга невозможно. (Пока все развивается по механизму неформальных связей и отношений, и пара на лавочке в парке — явно неформальная группа.) Но вот после этого исторического решения и он и она вдруг очень четко осознают, что «любовь — не вздохи на скамейке и не прогулки при луне». Это еще и заявление в загс, и размышления о жилплощади, и… вообще, оказывается, существует кодекс о браке и семье, строгие пункты которого не очень похожи на сонеты Петрарки…

Любовный союз после брака уже есть семья — группа, где этот союз дополнен (а может быть, урезан?) формальной структурой. Впрочем, так не всегда было и, видимо, не всегда будет.

«Часто говорят, — читаем мы в книге Юрия Рюрикова „Три влечения“, — что грядущее идеальное общество будет расти на основах, которые в принципе похожи на основы первобытного коммунизма, но, конечно, на ступень выше. Так, например, обстоит дело с общественной собственностью, которая была в первобытные времена, с отсутствием частной собственности, государства, классового разделения труда, пожизненного закрепления человека в рамки узкой профессии… Через „отрицание отрицания“ человечество может снова вернуться к этим старым фундаментам».

Может быть, такие же «повторения, но на более высоком витке спирали, будут и с семьей, может быть, какие-то принципы древней семьи возродятся и в будущем».

«Нынешний брак, — продолжает Рюриков, — стоит на трех китах — это и экономический, и юридический, и духовный союз; первобытный брак не имел под собой юридического фундамента, часто он не был и экономическим союзом. Будущий брак — в этом его качественное изменение — из всех основ нынешнего брака сохранит, видимо, только одну духовную».

Конечно, если история развития брака и семьи пойдет «по Рюрикову», можно будет с уверенностью сказать: семья — группа неформальная Но… кажется, мы опять попали на горячую точку, и аудитория разделилась на сочувствующих, сомневающихся и возмущенных.

Только безразличных, пожалуй, нет. А вот возмущенных и несогласных, кажется, довольно много. И это не удивительно.

Когда речь заходит о вещах хорошо знакомых, близких и значимых для каждого, о предметах, где у каждого человека есть уже давно сложившиеся мнения, представления и чувства, очень трудно бывает рассуждать академично: спокойно приводить доводы «за» и «против», хладнокровно взвешивать плюсы и минусы различных точек зрения. Оппоненты быстро возбуждаются, чаще взывают к чувствам, нежели к логике, а порой, как говорится, «переходят на личность».

Так нередко случается, когда новая информация противоречит сложившимся взглядам, привычкам, симпатиям и нередко переживается человеком как чувство неприятного напряжения (психологического дискомфорта), от которого человек стремится избавиться. Впрочем, освободиться от этого состояния можно по-разному. Можно, например, вовсе не обращать внимания на факты, как говорится, закрывать на них глаза: «Слышать ничего об этом не хочу», и точка; или преуменьшить значение фактов и сведений, которые вызывают диссонанс. Или, и к этому мы рано или поздно приходим, изменить свои прежние взгляды.

Различаются группы и по количеству членов. Нижний предел ясен — не меньше двух человек. А какова верхняя граница?

Малая группа потому и называется малой, что не должна быть слишком большой. Не более 30–40 человек. Школьный класс еще можно считать малой группой, хотя внутри такой многочисленной «малой» группы неизбежно появляются более мелкие структурные единицы.

Между всеми одноклассниками все-таки возможен более или менее тесный взаимный контакт, а это одна из главных особенностей группы.

Какой бы ни была группа по способу образования, целям, длительности, количеству — это всегда нечто целое. И это целое имеет определенную структуру. Даже если взять группу из двух, казалось бы, совершенно одинаковых людей, уже они составят социально-психологическую единицу, где будут и определенные отношения, и распределение ролей.

Но здесь я уже слышу удивленный голос читателя: где вы найдете одинаковых людей?

Оказывается, природа позаботилась и об этом. Генетики обнаружили, что среди близнецов встречаются такие, которые развились из одной разделившейся на две или более частей яйцеклетки. Эти близнецы обладают совершенно одинаковой наследственностью и являются фактически двумя, тремя и так далее изданиями одного человека.

В первые месяцы жизни однояйцовые близнецы (таково их официальное название) отличаются друг от друга не больше, чем разные экземпляры одной книги. А потом из них формируются весьма оригинальные личности, похожие только внешне. И вот в том, что они становятся разными, во многом повинна именно группа.

Вот что рассказывает о близнецовских коллективах наш крупнейший специалист в этой области Иван Иванович Канаев. Ученый наблюдал за развитием девочек-близнецов Наташи и Эмы (Ноэми). В раннем детстве они были очень дружны. Их любимым местоимением было «мы», которым девочки иногда даже злоупотребляли. Так, однажды они заявили родителям: «Мы сегодня ночью видели во сне…», и дальше, перебивая друг друга, каждая рассказала свой сон.

В маленькой группе близнецов «лидером» и вожаком была Наташа, а Эма обычно играла пассивную роль. Как-то Эма во время опыта в лаборатории вертела в руках гайку и уронила ее на пол. Я, рассказывает ученый, попросил найти эту гайку. Наташа сразу бросилась искать, а Эма, заложив руки за спину, спокойно наблюдала за сестрой. На мой вопрос, почему же ищет Наташа, а не она, отвинтившая гайку, Эма ответила: «Такие дела у нас делает Наташа».

Эма охотно и покорно подчиняется Наташе, пользуется ее активностью, а Наташа с удовольствием «командует». Конечно, такая «поляризация», кстати присущая любой группе, может вредно сказаться на развитии каждой из девочек, и одна из них вырастет слишком властной и самоуверенной, а другая — чрезмерно робкой и пассивной.

А вот какой была внутренняя структура группы из 4 близнецов-девочек Морлок (США). Здесь заправилой всей группы стала самая крупная сестра, опережавшая остальных в развитии. Она была представителем интересов четверки в окружающем мире, «депутатом». Самая маленькая в группе была «беби», которую опекали остальные. Две другие сестрички взяли на себя роли своего рода затейников: одна была «клоун», задира и шутник, а другая — «артист»: она обладала склонностью к музыке и рисованию.

Наблюдения за развитием и поведением таких коллективов позволили психологам прийти к очень важному выводу, который справедлив не только для близнецов: каждый человек в пределах общей среды имеет свою индивидуальную микросреду. И эта микросреда во многом определяет и развитие человека, и его творческие успехи, и его общее эмоциональное благополучие. Присмотритесь к любому классу, любой детсадовской группе, любой производственной бригаде. На фоне общения со многими товарищами у каждого человека есть круг ближайшего общения, есть своя микросреда. С этой точки зрения любой член группы занимает в ней определенное место, для каждого складывается своя неповторимая ситуация взаимоотношений с окружающими.

Итак, в группе у людей, во-первых, появляются и проявляются психические качества и состояния, которых прежде не было; во-вторых, группа предстает перед нами как определенная целостная структура, у которой есть свои особые качества. Вы можете прекрасно знать каждого члена группы, но о том, как они будут проявлять себя при непосредственном общении, как будет проявлять себя группа в целом, вы еще почти ничего сказать не можете. Для этого надо изучать группу как что-то целое, единое.

Естественно, все это относится в основном к группам, которые имеют более или менее длительную историю. Когда люди собираются в такую группу, возникают совершенно новые психологические явления. «Здесь, — говорит Павел Петрович Маслов, — происходит то, что в химии носит название аддитивных свойств. Свойства отдельных предметов одни, а соединенных в массу — другие. Например, осколок стекла прозрачен, а если соединить два десятка их вместе, появляется густой синий цвет. Это аддитивное новое свойство, которое не присуще отдельному осколку. Подобно этому, при соединении олова и меди (бронза) появляется твердость, которая не свойственна ни тому, ни другому».

Как писал Антуан де Сент-Экзюпери (правда, это сказано по другому поводу), в группе «есть нечто, что никак не объяснить, исходя из материалов, из которых она „построена“. Это геометрическое и архитектурное целое. Не камнями определяется собор, это он придает цену камням своим значением. Камни облагорожены тем, что они входят в состав собора. Самые различные камни служат его единству».

Конечно, далеко не безразлично для целого и качество частей, из которых оно состоит, но это уже другой вопрос.

Среди множества признаков, которые должны характеризовать группу, самыми существенными считаются следующие:

Между членами групп должно существовать взаимодействие, непосредственный контакт. Конечно, контакт зависит от совместной деятельности, которой заняты члены группы. Эту зависимость социальные психологи облекают в такие, например, формулы: «Если деятельность изменяется, то взаимодействие также изменяется, и обратно». «Лица, которые часто взаимодействуют друг с другом, стремятся любить друг друга». (Здесь надо бы уточнить, о каком взаимодействии идет речь. Взаимодействие типа «всадник и лошадь» отнюдь не способствует возникновению симпатии. Скорее наоборот! Впрочем, в таких случаях в социальной психологии говорят о «конфликтных» группах.)

«Члены группы разделяют мотивы и цели, которые определяют их поведение».

Члены группы создают групповые нормы поведения.

Члены группы сами себя и других воспринимают как членов группы.

Этот последний признак только на первый взгляд представляется само собой разумеющимся. На самом деле здесь все не так просто. Ведь каждый из нас принадлежит к нескольким группам, но своей группой, группой, которая составляет для нас наибольшую ценность, мы считаем далеко не все. В социальной психологии есть понятие «референтной» группы. Это группа, с которой, как говорит Игорь Семенович Кон, «индивид чувствует себя связанным наиболее тесно и в которой он черпает нормы, ценности и установки своего поведения».

Может случиться, что человек фактически живет и действует в группе, которую не считает своей. Он тянется к иной группе. Нередко к такой, куда он никогда принят не будет. Вспомните типичную ситуацию мещанина, стремящегося в «высшее» общество. Подобные ситуации могут вызвать серьезный внутренний разлад. Нередко, например, подросток не считает одноклассников своими товарищами. «Своей» группой для него может быть какая-либо компания ребят повзрослее, которые импонируют ему этакой независимостью, смелостью, презрением к общепринятым нормам поведения.

Похожие явления мне не раз приходилось наблюдать и в студенческих группах. Почти всегда среди однокурсников есть юноша или девушка, которые присутствуют в группе только физически, а психологически они витают совсем в иных сферах. Причины для такого разрыва бывают самые разные: вот эта модная девушка пыталась поступить в театральный. Педагогический — вынужденная посадка. И теперь вся она устремлена к своим более способным или более удачливым подругам из театрального или околотеатрального мира. Дела и заботы товарищей по группе кажутся ей мелкими и неинтересными. А для этого юноши интересны только друзья из спортивного клуба… Подобное противоречие нередко выражается в формуле «я» и «они». В данном случае «они» — это товарищи по студенческой группе, куда злая судьба меня забросила.

Лучше всего, конечно, когда группа, к которой ты фактически относишься, является для тебя одновременно и «референтной». Впрочем, есть и другая формула противоречия: «мы» и «они». Где «мы» — это наша группа, а «они» — все остальные. Так сказать, ощущение группового эгоизма.

Иногда такой групповой эгоизм ошибочно принимают за выражение коллективизма. Но это уже особый вопрос.

Потребность в общении с определенным человеком (симпатия) внешне проявляется в первую очередь в том, что человек стремится быть поближе к объекту своей симпатии. Если мы узнаем, с кем хочет человек вместе работать, учиться, отдыхать, можно будет судить и о его симпатиях, и о его стремлении к общению. На этом и основана социометрия. (В переводе с латыни «социометрия» означает: «socius» — товарищ, компаньон, соучастник; «metrum» — измерять, мерить, размежевывать).

Всем членам какой-либо группы задают один и тот же вопрос, например: «С кем бы вы хотели вместе работать в одной бригаде?», или: «Кого вы пригласите к себе на день рождения?», или: «Рядом с кем хотели бы поселиться?» и т. д. Эти вопросы называются критериями выбора.

Когда ученые подбирают критерии для исследования, они учитывают, что сами критерии могут по-разному стимулировать выбор. Одно дело — выбрать партнера для игры в домино, и совсем другое — ответить на вопрос: «Кого бы ты взял с собой в разведку?» Критерии, подобные первому, именуются слабыми, а критерии, которые, как второй, предполагают выбор для очень важной деятельности, — сильными.

Дальше определяется, сколько выборов мы разрешим сделать каждому члену группы. Кстати сказать, ребята из 7-го «Б» допустили ошибку, когда предложили написать на листке только одну фамилию желаемого соседа по парте. Когда мне надо было изучить личные взаимоотношения школьников, я давал детям такую инструкцию:

— Ребята, со следующей четверти мы решили рассадить вас по партам с учетом ваших желаний. (Точно как в рассказе Ильи Зверева, ученики реагировали на это заявление взрывом тихой, а иногда и не очень тихой радости. Ведь это так важно: сидеть с тем, кто тебе по сердцу!) Напишите на листке свою фамилию, а потом фамилию того, с кем бы вы хотели сидеть. (Ребята моментально писали эту первую фамилию, но инструкция продолжалась.)

А теперь напишите фамилию другого ученика, если с первым вас посадить не удастся.

(Пишут.)

И наконец, фамилию третьего одноклассника на случай, если нельзя будет вас посадить ни с первым, ни со вторым.

Иногда человек не хочет соглашаться с этой «системой запасных» и на своем листке пишет: «Во-первых, я хочу сидеть с Петровым, во-вторых — с Петровым, в-третьих — с Петровым!» Другие не ограничиваются тремя фамилиями и по своей инициативе дописывают четвертую и пятую. Третьи… третьи подают листок, на котором написаны по-настоящему пугающие слова: «Я хочу сидеть один». И за каждой записью история взаимоотношений человека с товарищами по группе.

Часто в социометрических исследованиях членам группы дают заранее заготовленную форму с вопросами о желании совместно работать, отдыхать и так далее с определенными одноклассниками или сослуживцами. Нередко в исследованиях используются и так называемые отрицательные критерии: у людей спрашивают, с кем бы они не хотели делать то-то и то-то. Потом выборы партнеров по разным критериям сравниваются и подсчитываются.

Большое преимущество подобных методов в том, что не надо задавать трудных вопросов о взаимоотношениях с товарищами. Далеко не одно и то же сказать: «Кому ты симпатизируешь?», «Кто тебе нравится?», «С кем ты дружишь?» — и дать ответ на практическое предложение выбрать партнеров для совместной деятельности или времяпрепровождения. В психологии окольный путь зачастую быстрее приводит исследователя к цели, чем прямой.

Выбор в действии

Хотя я в своих исследованиях применял сильный критерий выбора — с кем хочешь сидеть за одной партой? — меня одолевали всякого рода сомнения.

Во-первых, не исключено, что, решая для себя проблему — кого выбрать, какой-нибудь Петя или Маша руководствуются не столько симпатией к товарищу, сколько утилитарными соображениями. Может быть, они рассуждают так: «Попрошусь к Диме, он задачи хорошо решает, списать можно будет», или: «Хорошо бы сесть с Таней — диктанты здорово пишет!» Правда, специальные сопоставления показывали, что это не так: подростки основывают свой выбор не на этих утилитарных соображениях, а на непосредственном стремлении к эмоциональному общению.

Во-вторых, когда мы проводим эксперимент с группой, трудно добиться необходимой «чистоты» опыта. Ребята перемигиваются, переглядываются: ты, мол, меня напиши, а я тебя. Конечно, это не так уж страшно. Ведь сам сговор тоже показатель взаимоотношения, но здесь не исключена возможность действия по внушению: я не собирался его выбирать, но раз он меня выбрал, то уж ладно, назову и я его.

И еще одно немаловажное сомнение. Часто мальчики стесняются проявлять свою симпатию к девочкам и наоборот. Особенно там, где предстоит продемонстрировать свои отношения перед товарищами и учителями. А попроситься за одну парту чем не демонстрация?! Кстати сказать, в рассказе Ильи Зверева, может быть, ради усиления комического эффекта все представлено как раз наоборот: мальчики смело устремляются к первой красавице класса, а девочки решительно заявляют, что хотят сидеть с Севой Первенцевым. В жизни так не бывает. Во всяком случае, ни в одном специальном исследовании такого не обнаружено.

Наконец, мне хотелось придумать такой эксперимент, где бы люди проявляли свое отношение друг к другу не словами, а какими-то действиями. Вместе с тем надо было сохранить общий рисунок социометрического эксперимента, чтобы потом произвести необходимые подсчеты и сопоставления. Совместить все эта требования было нелегко, но помогли детские воспоминания.

Все, наверное, помнят несложную игру. Участники ее садятся по кругу, а ведущий подходит к каждому и прикасается сложенными лодочкой руками к рукам своих товарищей. В это время он должен незаметно передать одному из них какой-либо предмет — кольцо, монетку. Потом он говорит: «Кольцо, кольцо, выйди на крыльцо!» Получивший кольцо вскакивает, а те, кто сидит рядом с ним, должны успеть его задержать.

По-моему, психологический смысл игры не столько в соревновании на быстроту реакции (успеть задержать), сколько в том, что ведущий своим действием (дает предмет) выражает отношение к товарищам. Надо придумать похожую игровую ситуацию. Так возник замысел экспериментальных приемов «У кого больше?» и «Поздравь товарища».

Прежде всего надо приготовить предметы, которые будут распределяться. Сами они большого значения не имеют. Я думаю, если поручить людям распределять обыкновенные полоски бумаги, но так, чтобы их было мало, а людей много, и получение этих полосок означало предпочтение, выбор, то можно обойтись и этими, в общем-то, никому не нужными бумажками. Дело здесь в ситуации выбора, и, отдавая кому-то любой, пусть даже самый пустячный предмет, человек делает выбор.

Однако дети есть дети, и надо, чтобы им было интересно. И вот для игры «У кого больше?» были приготовлены по три переводные картинки на каждого члена группы, а для «Поздравь товарища» — открытки.

Теперь я приглашаю вас посмотреть, как будет проходить эксперимент. В класс, где сидят дети, я вас, извините, не пущу: во время психологических опытов не должно быть посторонних. Они могут оказать влияние на ход эксперимента. Даже я сам не решился приступить к эксперименту, пока не стал для детей совсем своим человеком. В таких опытах исследователь должен, как говорят, стать alter ego — вторым «я» испытуемого. Иначе ничего не выйдет. Но нам поможет современная техника: незаметно установим телекамеры, подключим микрофоны — и все в порядке.

В классе тишина. Три десятка пар ребячьих глаз светятся любопытством: что сегодня приготовил им этот вечно расспрашивающий и затевающий разные разности человек?

— Ребята, — говорит экспериментатор, — сегодня мы с вами поиграем в очень интересную игру. Чтобы она удалась, надо уметь хранить тайну. В чем заключается игра, узнаете чуть позже. А теперь можете выйти из класса.

Заинтригованные дети под руководством воспитателя выходят из класса и направляются в читальный зал.

Пока проходят эти перемещения, на партах появляются конверты с фамилиями учеников. Через определенные промежутки времени воспитатель по одному посылает детей в класс.

— Ну, — сгорает от нетерпения ребенок, — что мне делать?

— Игра называется «У кого больше?». Я даю тебе три переводные картинки. Возьми. Ты можешь положить их по одной трем любым ученикам класса. Себе класть нельзя. (Это ограничение пришлось внести в инструкцию после пробных опытов с другими детьми.) Выиграет тот, кто получит больше всего картинок. Кому ты положил картинку, никто не будет знать. Даже мне можешь не говорить, если не хочешь. (Мне это и в самом деле ни к чему: на картинках, которые получает испытуемый, совсем незаметно написан его личный номер.)

И дальше на наших глазах совершается великое таинство выбора. Первую картинку обычно кладут быстро и решительно. Потом начинаются раздумья и колебания. Человек напряженно всматривается в себя, иногда говорит вслух: «Нет, Ваське не дам. Он задавака». Колеблются, ходят от парты к парте в нерешительности… Когда все выборы сделаны, я задаю один, казалось бы, простой вопрос: «А как ты думаешь, кто тебе положил или еще положит картинку?» Чаще всего в ответ слышишь: «Не знаю». Но здесь надо проявить настойчивость и продолжать этот нелегкий разговор:

— Ну, как это не знаю. Подумай.

— Может, Петька Журавлев положит. А можно, я пойду посмотрю?

— Нет, нельзя. А еще кто?

И так до тех пор, пока не убедишься, что «выудил» все возможное. Чем старше испытуемые, тем труднее складывается разговор. Уже шестиклассники воспринимают «простой» вопрос об ожидаемых выборах как нечто весьма опасное, а студенты вздрагивают, как от удара электрическим током, и меняются в лице. И недаром: ведь надо вдруг оценить отношение к себе со стороны товарищей по группе, а это нелегко и страшновато. А мне это необходимо: нужно выяснить, как сознает личность свое положение в группе, свои взаимоотношения со сверстниками. Но об этом мы еще поговорим, а пока вернемся к эксперименту.

После разговора испытуемый выходит из класса и направляется в специально отведенное помещение. Он не должен встречаться с теми, кто еще не участвовал в экспериментальной игре. (Со студентами и старшеклассниками я просто заключал соответствующее джентльменское соглашение, а за испытуемыми помоложе приходится приглядывать.)

Так перед нами проходят все ученики класса. Когда закрывается дверь за последним, надо быстро пройти по рядам и нанести на таблицу, которая приготовлена заранее (о ней еще будет речь), соответствующие цифры и выявить победителей. Но ведь и побежденных не должно быть! Представьте, вот сейчас сюда ворвутся дети, бросятся к своим конвертам (они ведь тоже чувствуют, что дело не в картинках!) и… кто-то обнаружит в своем конверте пустоту. Нет, пусть лучше пропадут пропадом все эксперименты, чем заставить человека пережить такое. Избежать беды можно просто: у нас есть лишние картинки, положим их в пустые конверты, но считать потом не будем. Вот теперь можно звать детей, объявлять результаты, предоставить педагогам возможность интерпретировать их, исходя из своих воспитательных задач. А мы отправимся обрабатывать данные — считать, чертить, сопоставлять…

В общем, так же проводится эксперимент и со старшими. Можно, например, использовать приближение какого-либо праздника, и тогда инструкция будет звучать так:

— Скоро праздник 1 Мая. Вот вам три открытки. Положите их по одной трем товарищам, которых хотите поздравить с наступающим праздником.

Как говорится, лиха беда начало. Достаточно было найти основную идею опыта, и разные варианты вырастают уже как грибы после дождя. Например, воспитательница говорит детям:

— Нарисуйте три рисунка, а потом подарите их по одному трем товарищам…

Или так: воспитатель на основании предыдущих опытов уже знает, кто кому симпатизирует, и сам назначает, по какому адресу будут направлены рисунки:

— Один рисунок ты подаришь Васе, другой Томе, а третий Сереже.

Здесь выбор будет в другом: кому, как и что нарисовать. О, как точно отражается и в содержании и в исполнении рисунка степень симпатии к адресату! Сколько здесь оттенков и нюансов! В рисунок для любимого товарища маленький художник вкладывает душу и создает его на пределе художественных способностей. И рисует то, что лучше всего удается. Совсем иначе выполняется задание, когда рисунок предназначается нелюбимому сверстнику. Одни дети в таких случаях просто, как они сами выражаются, «малякают», другие выполняют задание нарочито небрежно, третьи — как бы нечаянно портят рисунок, рвут бумагу.

Весьма поучительная картина. Нет, не напрасно мы обижаемся, когда вещь, сделанная для нас, выглядит небрежно. Недаром говорим, что человек работал «без души». Стоит присмотреться и к тому, как мы делаем что-то для других и как эти другие что-то делают для нас.

А ленинградские исследователи для изучения взаимоотношений между школьниками использовали что-то вроде старинной «летучей почты». Да, да, той, что так любили не только наши матери и отцы, но даже бабушки и дедушки.

Психологическая табель о рангах

Еще Сальери поверил «алгеброй гармонию». Вообще, точные знания никогда никому не мешают… Даже поэтам, которые пишут слова ко всяким песням. Песни запоминаются, слова их накрепко отпечатываются в памяти, подчиняясь неумолимому закону частоты повторения.

Из песен многие черпают разные знания, в том числе и психологические. Задаст, к примеру, лектор студентам вопрос — «Что такое любовь?» — и хотя вопрос чисто риторический, но непременно кто-нибудь прошепчет в ответ: «Это встреча!» А то еще есть песня, где многие сложные понятия гениально просто раскрываются словом «Манжерок!». Кратко и хорошо.

Иногда песни полемизируют с устоявшимися в науке положениями. Так, психология и педагогика настойчиво доказывают, что упрямство — признак слабой воли, что это недостаток, что его нельзя смешивать с настойчивостью. Но хорошо поставленный баритон систематически внушает совсем другое. Помните, «от любви моей, от любви твоей стал упрямей я, стал еще сильней» (подчеркнуто мною. — Я. К.) Нет, честное слово, это вам не «Манжерок». Это серьезнее, чем может показаться. И я вполне сочувствую физику, который жаловался на песню, где речь идет о ракете, которая помчится «со скоростью света».

Есть песни и с социально-психологической тематикой. Кстати сказать, они очень неплохо иллюстрируют многие полезные истины, вроде «третий должен уйти», «давай никогда не ссориться» и т. д. И уж совсем близко к теме наших бесед подступает песня, в которой автор смело использует математические, статистические подходы к проблеме. Итак: «Пришли девчонки — стоят в сторонке». Причина их неудач? «Потому что на десять девчонок по статистике девять ребят…»

Давайте отправимся на эти танцы и кое-что уточним. Итак, перед нами неформальная малая группа (19 человек), которая собралась потанцевать. Предположим, за вечер будет сыграно 10 танцев. Каждый парень пригласит на танец одну девушку. Ребята могут сделать 90 приглашений. Девушек — 10. Делим 90 на 10. Блестящие перспективы «по статистике» ожидают каждую: она может станцевать 9 танцев.

Могла бы, если бы дело было в статистике, а не в психологии. Нет, статистика здесь не виновата. Виновата скорее психология: одну пригласят 50 раз, а другую — ни разу.

На танцах можно великолепно изучить многие вещи из области психологии выбора: например, посчитать количество приглашений, которые получила каждая девушка, и выявить «королеву бала». Или зафиксировать число отказов, адресованных кавалерам… Или… Впрочем, на танцах положено танцевать.

В наших экспериментах каждый человек по статистике мог получить в среднем 3 выбора, а вышло иначе. Что это значит? Что измеряет число полученных выборов?

Отдавая свой выбор тому или иному члену группы, мы как бы заявляем: «С этим человеком я хочу общаться. Он устраивает меня больше, чем все остальные». Следовательно, чем больше выборов получает человек, тем выше его положение в системе личных отношений. Если должность, звание и другие официальные атрибуты характеризуют место человека в системе деловых отношений, то числом полученных выборов можно измерить его положение в неофициальной, неформальной системе личных отношений, или, как говорят в социальной психологии, его социометрический статус.

Здесь существует своя табель о рангах. Самую верхнюю ступеньку занимают те, кто получил наибольшее число выборов. Их именуют «звездами». Чтобы попасть в эту категорию, надо получить значительно больше выборов, чем тебе в среднем положено. Так, если каждый член группы мог в среднем рассчитывать на 3 выбора, то те, кто получил 6 и больше выборов, попадают в «звезды».

Ступенькой ниже располагаются те, кто получил среднее и выше среднего число выборов. Это «принятые» или «предпочитаемые».

Те, у кого число выборов ниже среднего, — «пренебрегаемые»; лишенные выборов — «изолированные». А кто получил выборы отрицательные (в результате эксперимента, где спрашивали «С кем ты не хочешь…»), попадают в категорию «отверженных».

Мне эти термины не очень нравятся. В них на основании одного только показателя как бы выносится суровый психологический приговор человеку, но условно их приходится использовать за неимением лучших.

Как же размещаются члены группы на этих ступеньках? Оказывается, здесь существуют довольно постоянные соотношения, и можно даже примерно предсказать, сколько людей будет на каждой ступеньке. На самый верх обычно попадает не больше 3–4 членов группы, на второй ступеньке — человек 10–12, на третьей — столько же. На последней ступеньке — «изолированные» — может очутиться до 5 человек. Это расчеты для группы из 30 членов.

Некоторые данные говорят о том, что распределение людей в группе на социометрические категории в известной степени зависит от возраста членов группы и от характера воспитательной работы. Но точных соотношений уловить пока не удалось.

На основании того факта, что любая группа делится на людей с разными социометрическими статусами (это явление именуется социодинамическим законом), Морено делает далеко идущие политические выводы. Деление общества на буржуа и пролетариев, рассуждает он, устарело. Люди делятся на социометрически богатых, социометрически одаренных и социометрически нищих, социометрический пролетариат. Надо сделать так, чтобы не было социометрического пролетариата, обеспечить каждому человеку социометрическое богатство. Для этого необходимо макроструктуру общества привести в соответствие с его микроструктурой, произвести… «социометрическую революцию». И тогда все беды современного общества исчезнут.!

Ловко, не правда ли? Излюбленный трюк: подменить социально-политические и экономические противоречия, присущие капитализму, психологическими, которые есть в любом обществе, объявить, что марксизм устарел. Но даже самый несимпатичный, «изолированный», «отверженный», социометрически «нищий» миллионер не перестает быть эксплуататором и хозяином жизни в капиталистической стране. А самый обаятельный и симпатичный рабочий — «звезда» группы — остается пролетарием, которого эксплуатирует этот «нищий» миллионер. Нет, никакие словесные ухищрения не в состоянии помочь: социометрические принцы остаются нищими, а нищие — принцами.

Вторая координата

Чтобы определить местоположение какой-либо точки на географической карте, необходимо знать обе координаты: широту и долготу. Приключения отважного экипажа яхты «Дункан» с детьми капитана Гранта на борту потому и затянулись, что ни на одной из трех записок, извлеченных из бутылки, найденной в желудке акулы, не оказалось цифр, обозначающих долготу острова, на который высадились потерпевшие кораблекрушение. Мы с вами тоже говорили только об одной координате положения человека в системе личных взаимоотношений — количестве полученных выборов. Но необходима вторая координата и даже третья.

Вторая координата — это взаимность сделанных и полученных выборов. В нашем эксперименте, где каждый член группы сделал три выбора, число взаимных выборов может для каждого человека колебаться от 0 до 3.

Это имеет очень большой психологический смысл. Представьте себе, что вы выбрали для какой-то деятельности трех товарищей и все трое ответили вам взаимностью, то есть ваша симпатия к ним оказалась взаимной. А если наоборот? Если те, кого вы выбрали, прошли мимо и ни одно из ваших стремлений к общению не нашло отклика?

Здесь может быть множество разных вариантов взаимных и невзаимных симпатий, притяжений и отталкиваний, которые, если их изобразить в виде рисунка, образуют причудливые узоры групповых структур. И если вам в книге по социальной психологии неожиданно встретятся такие термины, как «цепь», «штурвал», «колесо», «ракетница-вертушка», не думайте, что произошла ошибка и речь вдруг пошла о технике. Все это фигуры, которые отражают взаимодействие между членами группы, или, как их еще называют, социограммы.

Впрочем, теперь сплошь и рядом одна область знаний использует названия, заимствованные из другой, подчас весьма далекой области. И не мы первые начали. Вспомните хотя бы, как широко применяет литературоведение одно геометрическое понятие — треугольник: «он», «она» и «третий лишний». И эта схема действует настолько безотказно, что писатель готов даже ее выдумать…

Просто так, для интереса. А Валентин Берестов за неимением треугольника предлагает даже более сложную конфигурацию…

«Что же мне прикажете делать с моими товарищами, — горестно, со свойственным ему юмором жалуется он в одной из повестей об археологах. — Ввести любовную интригу? Треугольник? Кстати говоря, для нашей экспедиции когда-то более характерными были не „треугольники“, а (ввожу новый термин) „цепочка“.

Некто А., по слухам, влюблена в Б., а тот слишком часто консультирует В., которую видели плачущей ночью на башне из-за того, что Г. не обращает на нее внимания. И так далее. До некоего К., ожидающего писем от Л.

Цепочка, таким образом, обрывалась в Москве, где загадочная Л. выходила замуж за уже совершенно никому не известного М.».

Эта главка так и названа Валентином Берестовым: «Цепочка вместо треугольника». Только вот утверждение насчет новизны термина, пожалуй, не совсем точно. Впрочем, по-видимому, здесь мы имеем дело с двумя независимыми друг от друга открытиями. Но социальная психология, как мы видим, в заимствовании терминов шагнула далеко вперед.

Подсчет отношения числа всех взаимных выборов к общему количеству выборов позволяет сравнивать разные группы. Например, у нас есть две группы по 30 человек, где проведены соответствующие эксперименты. В каждой группе сделано по 90 выборов (это число было задано в условиях эксперимента). А вот количество взаимных выборов зависит от взаимоотношений, которые сложились в каждой из групп. Если в одной группе 45 взаимных выборов, а в другой только 30, это составляет соответственно 50 и 33 процента. В зарубежной социальной психологии эти величины обозначаются как «индекс групповой сплоченности».

Можно ли на этом основании судить о качестве коллектива? Оказалось, что нет. Иногда в классе, где хромает дисциплина, плохо ведется общественная работа и неважная успеваемость, обнаруживается более высокий коэффициент взаимности (так мы называем эту величину), чем в классе, который с педагогической точки зрения значительно лучше первого. И в какой-либо дворовой компании, которая сплотилась на почве праздного времяпрепровождения, весьма высокий коэффициент взаимности… Но нас устраивает не любая сплоченность, а коллективистская, на почве какой-то общей, полезной для общества деятельности. Так что сама найденная величина нуждается в дальнейшем психологическом анализе, но это ничуть не снижает ее ценности: во всяком случае, есть точное основание и для сравнения и для дальнейших поисков. Психологи из Ленинграда выяснили, например, что в бригадах коммунистического труда коэффициент взаимности чаще всего выше, чем в других производственных коллективах.

Имея в своем распоряжении две координаты (количество полученных выборов и взаимность), мы можем построить настоящую карту взаимоотношений — круговую социограмму. Карта как карта: здесь и два «полушария», и свои благоприятные и неблагоприятные для личности «климатические зоны», есть свои «материки», даже «острова».

Попробуем нарисовать такую карту. Вычертим четыре концентрические окружности и полученный щит поделим сверху вниз диаметром на две половины — мужское и женское полушария. Теперь мы имеем центральный круг, окруженный тремя кольцами. Выберем условные обозначения. Договоримся мужчин обозначать треугольником, а женщин — кружком.

Взаимный выбор обозначим прямой линией, невзаимный выбор — прямой со стрелкой, которая идет от выбиравшего к выбранному, пунктиром — взаимную антипатию, пунктиром со стрелкой — антипатию без взаимности. Теперь можно заполнять карту. Только предварительно условимся еще о том, что правое полушарие будет мужское, а левое — женское.

В центральном круге помещаются «звезды», в первом кольце — «предпочитаемые», во втором — «пренебрегаемые», в третьем — «изолированные». Соединяем символические изображения людей линиями симпатий и антипатий. Карта готова.

Посмотрите, как она выглядит. Прежде всего видно, сколько в этой группе «звезд», «предпочитаемых», «пренебрегаемых» и «изолированных». Если карта построена на основе нескольких экспериментов, она как бы обобщает эти данные. Это значит, что и положение членов группы, и их отношения друг к другу, зафиксированные здесь, отражают устойчивое положение и устойчивые отношения. А теперь посмотрим, сколько у нас «звезд», «предпочитаемых», «пренебрегаемых» и «изолированных».

Вообще говоря, по характеру этого распределения о качестве коллектива судить довольно трудно. Мне приходилось видеть, как в хороших, по мнению окружающих, коллективах «изолированных» оказывалось больше, чем в неблагополучных. Может быть, в хорошем коллективе у людей выше требовательность друг к другу, товарищи более строго судят друг друга. Но такая требовательность хороша только тогда, когда она ведет к борьбе за товарища и не дает ему засиживаться в «изолированных». Четвертый круг — очень опасное место для личности.

Этот количественный анализ заставляет нас задуматься и над вопросами, на которые в социограмме ответа нет. Достаточно того, что она их помогает поставить.

Прежде всего возникает вопрос о том, кто и почему оказался в центре или на периферии. Что вообще обеспечивает человеку то или иное положение в коллективе? Как пребывание в той или иной климатической зоне нашей карты влияет на самочувствие человека, на формирование его личности? Осознает ли человек свое место в группе? Можно ли передвинуть человека с одного уровня на другой и как это сделать?

А если заштриховать треугольники и кружочки, обозначающие лиц, которые занимают какое-то официальное положение, то мы не только получим новую информацию (станет ясно, как официальная структура коллектива соответствует структуре личных отношений), но и ряд новых проблем.

Об этих вопросах мы еще будем говорить, а пока одно задание. Начертите четыре концентрические окружности и попробуйте с помощью треугольников и кружков вычертить карту группы, к которой принадлежите сами, — бригады, класса, лаборатории. Сначала определите свое место, а потом перебирайте в памяти своих коллег и помещайте их туда, где, как вы полагаете, они на самом деле оказались бы, если бы в вашей группе провели эксперимент «выбор в действии», ну, хотя бы поздравление с Новым годом, а у каждого только по три открытки, и никто не знает, кто кого поздравит.

Только еще одно предупреждение: никому не показывайте незашифрованный чертеж.

Задание с секретом

Те, кто попытался выполнить задание, уже поняли, какое это, в сущности, трудное дело. Я говорю даже не о том, как непросто найти место для себя (об этом особый разговор). Разве за другого легко сказать о его месте в группе, о его симпатиях и антипатиях? А ведь фактически каждому из нас в той или иной мере приходится ежедневно решать подобные проблемы.

Мы строим свои взаимоотношения с людьми в большой степени на основе прогнозирования их отношения к нам и их взаимоотношений между собой. Кстати сказать, многие наши жизненные неудачи и промахи, разочарования и огорчения нередко объясняются именно неумением или неспособностью ориентироваться во взаимоотношениях с людьми. Такое умение необходимо каждому человеку, но есть люди, для которых понимание взаимоотношений — профессиональная способность. Это все те, кто так или иначе должен управлять другими: педагоги, дирижеры, режиссеры, бригадиры и вообще руководители всех рангов и видов.

Не знаю, могут ли правдиво сыграть на сцене горячую любовь или искреннюю дружбу артисты, которые в жизни ненавидят друг друга, а вот что из таких людей нельзя составить хорошую футбольную группу нападения — это уже доказано. Особенно важно знать взаимоотношения между детьми педагогу, учителю, воспитателю. Недаром большинство подобных исследований теперь ведется именно в школах. Надо дать в руки учителей надежный инструмент в дополнение к педагогической интуиции. Именно таким инструментом может служить и описанная здесь социограмма.

На непосвященного человека она производит поначалу впечатление какого-то колдовства.

Учителя бывают поражены не только скоростью воспроизведения картины взаимоотношений, но и ее точностью. Ведь, в конце концов, главное преимущество эксперимента в том, что он открывает нечто недоступное непосредственному наблюдению. Иначе неизбежно возникает вопрос: «А зачем все это нужно?» Именно этот вопрос задал себе и я, прежде чем приступить к экспериментальному изучению взаимоотношений. А что, если опытный учитель и без всяких исследований знает взаимоотношения своих учеников?

И учителя получили задание с секретом. С педагогами тех классов, где мы предполагали проводить экспериментальную работу, состоялась примерно такая беседа.

— Анна Петровна, у меня к вам небольшая просьба. Вот видите, список класса. Напишите против фамилии каждого ученика фамилии трех одноклассников, которых он, по вашему мнению, выберет, чтобы вместе сидеть.

Надо сказать, что почти всем это задание поначалу показалось небольшой просьбой. Они довольно бодро начинали заполнять матрицу за учеников. Еще бы: ведь некоторые по нескольку лет работают с ребятами, хорошо их знают. Но уже очень скоро и Анна Петровна, и все остальные убедились, что не так-то просто ответить за детей на простой, казалось бы, вопрос.

— А про этого не знаю. Сидит он на «Камчатке». На переменах вроде с Семеновым больше ходит или с Пчелкиным. Хотя нет, кажется, я его видела с Потапенко. А эта… Ну, Сидорову она обязательно выберет… А еще кого… Слушайте, честное слово, мне некогда. У меня вон тетрадей куча…

Когда мы сравнили предсказания педагогов с результатами опытов, выяснилось, что они, увы, оказываются неважными пророками, когда дело касается взаимоотношений. У многих число ошибочных предсказаний достигает 85 процентов. Но, пожалуй, самый убедительный довод в пользу эксперимента — это субъективность их суждений. Два педагога судят об одних и тех же детях, и один относит школьника к высшей группе, а другой — к низшей.

Но не будем торопиться обвинять учителей. Не все можно увидеть простым глазом. Недаром личные отношения в группе составляют ее микроструктуру. И вместо микроскопа приходится использовать эксперимент.

Что такое равнозначность?

Продолжим путешествие по карте группы. Здесь мы увидим острова — кружки и треугольники, ни с кем не соединенные. Проплывем пока мимо них и причалим к какому-либо архипелагу. Это несколько островов, соединенных прочными перешейками взаимной симпатии. Группировка. Наконец можно ее увидеть, посмотреть, кто в нее входит, кто здесь заправляет. Это очень важный элемент структуры группы. Бывает, что она вообще распадается на такие вот группировки, а членам их до общности интересов и дела нет.

В одном из 7-х классов, где я работал, выявилась группировка из четырех девочек. Лидером у них была Маня Шалаева — маленькая, востроглазая, отважная до дерзости. Своих подружек она держала в черном теле. По одному ее взгляду девочки отказывались отвечать, демонстративно захлопывали тетради на контрольной. Иногда такие группировки даже название себе придумывают. В одном классе была группировка ТОД (тайное общество девочек) и БОДР (боевой отряд дружных ребят). Каждая группировка имела своего лидера. Между двумя микроколлективами не утихала «холодная война»: ссоры, отчужденность.

В группировках складываются свои законы, свое представление о том, что такое хорошо и что такое плохо. Все это воздвигает между школьниками и учителями преграду, которую Лидия Ильинична Божович и Лия Соломоновна Славина назвали «смысловым барьером». Для людей одни и те же требования имеют совершенно различный смысл, они говорят на разных языках. Преодолеть этот барьер порой не легче, чем биологическую несовместимость.

Некоторые психологи считают, что группировки — это основные единицы структуры личных отношений. Но оказалось, что не во всех группах есть группировки и что сами группировки — это частный случай одного более общего явления, на которое я натолкнулся неожиданно.

Надо было выяснить, как меняется устойчивость взаимоотношений между детьми в зависимости от возраста в младших и старших классах через одинаковые промежутки времени. Было проведено пять однотипных экспериментов и построены многоэтажные таблицы (по этажу на каждый эксперимент).

Теперь можно считать. Это слово не очень привычно, когда пишут о таких, казалось бы, неуловимых явлениях, как симпатия. Математики или физики, авторы популярных книг, гордятся, если им удается все объяснить без цифр и формул. А психологи, кажется, пока не прочь щегольнуть и цифрой и формулой.

Итак, я сравнивал устойчивость отношений от эксперимента к эксперименту и… не обнаруживал никакой разницы между младшими и старшими. Цифры почти совпадали. А разница была. Она как-то присутствовала, но уловить ее не удавалось.

Здесь я мог бы нарисовать классическую картину, так хорошо известную из многочисленных рассказов и очерков об ученых: исследователь сидит, тупо уставившись в таблицы, и ждет внезапного озарения, ждет того, что в психологии называется инсайтом. Самое интересное заключается в том, что внешне это почти действительно так и выглядит.

Таблицы, схемы, формулы и другие материализованные модели проблемной ситуации не оставляют исследователя в покое нигде. Более того, как считают некоторые психологи, в мозгу возникает модель этой ситуации, которая продолжает работать как бы сама по себе. И в этом разгадка знаменитого «вдруг»: ты занимался какими-то посторонними делами, и вдруг… в голову пришла счастливая идея.

А она пришла не так уж внезапно. Она выработана той мысленной моделью проблемной ситуации, которая все время действовала и даже не всегда осознавалась. Нередко эта счастливая идея после того, как она уже осознана и записана, кажется настолько простой и даже сама собой понятной, что здесь и разгадывать-то вроде нечего было.

В конце концов после длительного рассматривания таблиц обнаружилось одно любопытное обстоятельство. Оказалось, что внутри группы у каждого человека есть зоны предпочтения, или, как они были потом названы, круги желаемого общения. Чтобы понять, что это такое, давайте порассуждаем. В группе из 30 человек мы провели пять последовательных экспериментов, и каждый раз все члены группы могли выбрать троих товарищей. Посчитаем, сколько человек выбрано каждым испытуемым за все пять экспериментов.

Здесь возможны два крайних случая. Если ваши отношения к товарищам по группе совершенно устойчивы и постоянны, вы во всех пяти экспериментах будете выбирать одних и тех же, то есть в каждом новом эксперименте вы назовете одну и ту же тройку. Все пятнадцать выборов (3×5) вы отдадите трем членам группы. Зато каждого из них вы выберете по пять раз.

Если же все товарищи по группе для вас равны: одинаково приемлемы, одинаково безразличны либо одинаково нежелательны, то вы всякий раз выбираете совершенно случайно, так сказать, с закрытыми глазами. И тогда может случиться, что вы выберете всякий раз новых людей — всего 15 человек. Таким образом, теоретически число выбранных может колебаться от 3 до 15. Оно и на самом деле колеблется в этих пределах, но до крайних точек почти никогда не доходит. Оказывается, у человека в группе есть разные круги желаемого общения.

В первый, самый тесный и, наверное, самый важный круг входят те, к кому вы испытываете устойчивую симпатию. Они выбираются не в одном, а в двух-трех экспериментах.

Во втором круге желаемого общения оказываются те товарищи по группе, которые выбраны хотя бы один раз. Надо заметить, что величина этого круга никогда не достигает предела, ведь в группе хорошо знакомых людей никогда не бывает выбора с закрытыми глазами. Это, конечно, не застывшие какие-то единицы. Тот, кто сегодня входит во второй круг общения, завтра может перейти в первый, и наоборот.

Теперь легко определить и группировку: ее образуют люди, которые взаимно составляют друг для друга первый круг общения.

Зная круг общения человека, можно предсказать его выбор. Но с предсказанием в психологии дело обстоит непросто, особенно с предсказанием выбора. Недаром даже такую сравнительно простую задачу, как выбор охапки сена, так трагически неудачно решил Буриданов осел. Впрочем, напрасно он мучился: охапки-то были одинаковые — съел бы сначала одну, а потом другую. Я подозреваю, что мало-мальски голодный осел так бы и поступил.

Одинаковые охапки… Еще можно сказать о них — тождественные. Здесь все ясно. Но ведь люди-то в группе разные… И тут обнаруживается одно интересное явление. Самое примечательное то, что оно «выскочило» не только в результате изучения межличностных отношений, но и в опытах по памяти, очень далеких от социальной психологии. Опыты эти проводил мой друг Исаак Моисеевич Розет. Мы с ним независимо друг от друга обнаружили принцип равнозначимости.

Кроме одинаковости фактической, физической или тождественности математической, есть еще один вид равнозначимости — равнозначимость психологическая. Она возникает тогда, когда какие-либо явления, вообще говоря совершенно разные, становятся для субъекта как бы одинаковыми. Розет любит иллюстрировать это положение примером из биографии собственного сына. Мальчик вспоминает, что передавали по радио «симфонию Фейхтвангера» вместо Бетховена. Откуда такая ошибка? Папа восхищается романами Фейхтвангера не меньше, чем музыкой Бетховена. И недаром для Андрюши они выступали в детстве как равнозначимые. Но равнозначимость эта существует только для него. Она субъективна.

Теперь вы сами на каждом шагу начнете подмечать подобные случаи. Например, услышите, как это мне довелось, такой диалог в магазине:

— Выбейте, пожалуйста, 300 граммов медицинской колбасы.

— Гражданин, такой у нас нет.

— Ах да, врачебной…

— Гражданин, хватит шутить. Я на работе!

А гражданин и не думал шутить. И вы уже, конечно, догадываетесь, что колбаса ему нужна докторская…

А вчера я обнаружил подобное, сидя у телевизора. Может быть, вы тоже смотрели передачу «Звездной эстафеты» 24 января 1969 года, во время которой космонавт Евгений Васильевич Хрунов спутал в рассказе двух Алексеев — Леонова и Елисеева. Но самое для нас здесь интересное то, как он объяснил эту ошибку:

— Они мне так близки оба, что я…

Поистине драгоценная поддержка из космоса. Ведь в этой оговорке слились воедино равнозначимость как фактор припоминания и как фактор взаимоотношений между людьми.

А теперь вернемся к кругам общения. Так вот, выяснилось, что люди, которые входят в круг общения одного порядка, равнозначимы для субъекта. Фактически они совершенно разные — один высокий и шумный, с копной всегда всклокоченных черных волос, другой уравновешенный, небольшой, застенчивый, с последними «воспоминаниями» о шевелюре, но для меня они равнозначимы как собеседники, как друзья, вообще говоря, как люди, примерно одинаково удовлетворяющие мою потребность в общении.

А теперь попробуйте предсказать, кого я выберу, если мы все окажемся в группе, где проводится эксперимент, в котором предложено выбрать одного партнера, ну хотя бы для загородной прогулки. Ясно, что будет выбран непременно кто-то из них. Но кто именно? На этот вопрос можно ответить только вероятностью: либо А, либо Б. В научной формулировке применительно к межличностным отношениям это звучит так: выбор членов группы, которые входят в круг общения одного порядка, равновероятен. А теперь вспомните наш эксперимент с заполнением социограммы и продумайте, кто из окружающих входит для вас в первый круг, кто во второй. (Только не путайте кольца социограммы, которые символизируют статус человека, с кругами общения!)

Интересна не только сама равнозначимость, но и случаи, когда она нарушается. Приведу только один пример. Замечали ли вы, в каком порядке ваш начальник или руководитель перечисляет одинаковых по должности сотрудников? Нет? А вот некоторые здесь очень чувствительны и склонны думать, что первыми он называет тех, к кому лучше относится, больше ценит. Так что, пожалуй, для руководителя есть смысл придерживаться алфавитного порядка: никому обидно не будет.

Осторожно — человек!

Когда у человека исчезают воспоминания, он погибает как личность. Есть такая страшная болезнь — ретроградная амнезия: человек живет только этой вот минутой. Жизнь, в общем-то, теряет смысл. В золотой фонд нашей памяти входят не только разные значительные события собственной жизни, строки любимых стихов, лица друзей и подруг. В этом фонде и рассказы наших родителей о далеких годах их детства и юности.

Бережно переворачивают старики страницы далеких лет. И вот ты уже наизусть знаешь, как мама-гимназистка, переодетая горничной, пробирается с подругами в театр и как их там однажды настигает классная дама по прозвищу Шпротка… Или как пришлось целую зиму работать и не ходить в гимназию, чтобы накопить денег и пойти учиться с нового учебного года… А когда становишься старше, открываются самые дорогие страницы альбома — незабываемые впечатления юности. Сколько потом было всякого у поколения, которое родилось в начале века, — войны, революция, голод, болезни, потеря близких… Но ничто не может стереть некоторых, казалось бы, таких неважных воспоминаний. Моя мама часто рассказывала историю одного вечера.

— Я была в черном платье, у пояса живая красная роза и больше ничего… Все в белых, а я в черном. Не на что было шить белое.

И ее глаза, может быть, единственное, что еще осталось неизменным за прошумевшие полвека, затуманиваются. Она замолкает. Впрочем, она могла бы и не продолжать. Эту историю дети и внуки знают наизусть, как и историю другого незабываемого вечера, когда столичный студент в уплату за пари «завивает Эсфирь локоны или это естественные» преподнес маме сто роз. Но это был другой вечер. А сегодня танцы, модный вальс «На сопках Маньчжурии» и, главное, «летучая почта»…

Надо ли говорить — мама получила рекордное количество писем, и ей присудили приз… Она запомнила эту игру на всю жизнь. Запомнила, потому что это особенная игра — игра с выбором. Выбрали меня или нет. А что запомнили девушки, которые не получили ни одного письма?

Везде и всегда выбор, который отражает предпочтение, сопровождается напряженным ожиданием. Недаром есть игры, где это напряжение стараются снять, лишая выбор произвольности и отдавая его в руки случая. Помните считалки? «На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич» — случай слеп. Никто не виноват, что выбор пал не на меня: ни я, ни тот, кто выбирает. Все в порядке.

Осторожнее с выбором. На дверях психологических лабораторий надо прибивать таблички: «Осторожно — человек!» А над статьями, где описываются методы, эти слова надо помещать как эпиграф… Когда из Левиной шапки (вспомните рассказ Ильи Зверева «Дни народовластия») вынули записки и выяснилась ужасная вещь: почти на всех учеников 7-го «Б» вообще нету спроса, председатель совета отряда Кира Пушкина строго сказала:

— Эти цифры нельзя объявлять!

Она была совершенно права. Но ее не послушались, и в классе все перессорились. А могло быть и похуже. Есть не только врачебные тайны, но и тайны психологические. Интересно, что студенты тех групп, где я проводил эксперимент, почти никогда не спрашивают о результатах. Догадываетесь почему? Боятся. Это и в самом деле страшно — узнать о себе правду, особенно когда не уверен, какой она будет, эта правда.

Все это надо знать не только психологу и педагогу. Ведь каждый из нас ежедневно выступает и как испытуемый, и как экспериментатор в этой великой лаборатории, которая называется жизнью. И один из самых распространенных и вечно волнующих экспериментов — опыт с выбором. Накануне любого праздника или собственного дня рождения мы с вами становимся участниками всеобщего эксперимента с выбором, и в нашем почтовом ящике — его результаты. Пишите открытки, звоните по телефону. Ведь, в конце концов, неважно, в какой форме нас поздравили, важно, что из 241 миллиона 478 тысяч жителей нашей страны нас кто-то выбрал, кто-то вспомнил. Нельзя, чтобы хоть у кого-нибудь пустовал почтовый ящик или молчал телефон.

Нелегко, наверное, быть начальником. Особенно в наше время, когда всему и все учатся, а ты, подобно Чапаеву, «не проходил академиев». Писатель из ГДР Гейнц Кноблох так раскрывает в своей юмореске некоторые аспекты системы «начальник и мы»:

Что говорят о начальнике у нас? Если начальник приходит на работу вовремя, то говорят: «Это он нарочно вовремя приходит, чтобы к нам потом придираться». Если же он опаздывает, то говорят: «Конечно, ему все прощается; на то он и начальник». Если он спрашивает: как поживает семья сотрудника, то говорят: «Вечно он сует нос в чужие дела». Если же он не спрашивает, то говорят: «Это такой человек, что до людей ему дела нет». Если он просит вас вносить предложения, говорят: «Это потому, что у него самого голова пустая». А если сам начинает вносить предложения, говорят: «Все по-своему делает». Если он быстро принимает решение, говорят: «У него все наспех»; если же медленно принимает решение, говорят: «У него нет никакой решительности». Если он собирается расширить отдел, увеличить штаты, говорят: «Хочет, чтобы у него был самый большой отдел». Если же он не собирается этого делать, говорят: «Всегда выезжает на наших горбах». Если он придерживается правил и постановлений, говорят: «Закостенелый бюрократ»; если он обходит постановления: «Совести нет у человека». Если он шутит: «Идиотские шуточки». Если он не шутит: «Ты хоть раз видел, чтобы он улыбался?» Если он прислушивается к советам, говорят: «Сам ни на что не способен»; если не прислушивается: «Самоуверен и заносчив». Если любезен: «Завоевывает дешевый авторитет», если не любезен: «Задается». Если его отдел работает хорошо: «Ничего удивительного, всю работу тянем мы». Если отдел работает плохо: «Мы-то при чем? Ведь начальник у нас никудышный».

И «начальники» в ГДР всерьез взялись за изучение социальной психологии…

Среди зеленых холмов Тюрингии раскинулся небольшой, но очень интересный город Иена. При слове «Иена» одни вспоминают знаменитый на весь мир оптический завод «Карл Цейс», другим приходят на ум детали из биографий Гёте, Шиллера, а третьи — социальные психологи — назовут имена Гибша и Форверга. Да, в науке, как и в литературе и искусстве, тоже есть прекрасные дуэты.

С директором института психологии Гансом Гибшем мне довелось познакомиться в Москве на XVIII Международном психологическом конгрессе, где он руководил симпозиумом «Психология взаимоотношений людей в малых группах». А спустя три года я гостил в Иене по приглашению его друга и соратника Манфреда Форверга. Форверг и его коллеги рассказали мне об интересных экспериментах психологов ГДР, направленных на улучшение руководства социалистическими предприятиями. И это не только лабораторные опыты. Институт психологии заключает хозяйственные договоры с предприятиями и уже с трудом удовлетворяет поступающие заявки. Хозяйственники так поверили в психологию, что оплачивают не только опыты, которые проводятся на предприятиях, но и лабораторные эксперименты, не сулящие пока никаких практических результатов.

Супруга Манфреда Форверга доктор Гизела Форверг (великолепная семейственность!) изучает социально-психологические отношения между руководителями и коллективом и влияние их на эффективность деятельности групп. Выяснились некоторые важные факторы, определяющие успешность работы руководителя. Это, например, способность решать деловые проблемы, умение объединить коллектив, высокая активность руководителя и его умение активизировать своих коллег, «доминантность», или способность подчинить себе сотрудников, преданность делу, которым занята группа, буквально идентификация себя с задачами группы, с эмоциональными отношениями внутри группы. Теперь разрабатываются специальные тесты (испытания), которые помогут выявлять людей, способных к руководству.

Впрочем, дело не только в отборе, но и в обучении нелегкому искусству руководить. Известно, например, что для руководителя очень важно умение убеждать, аргументировать. И вот иенские психологи разработали специальные упражнения, развивающие эту способность. Особенно интересно проводятся занятия с женщинами-руководителями, которые, как выяснилось, порой панически боятся публичных выступлений. Группе женщин дается проблема для дискуссии. И вот одна из учениц должна выступить с защитой предложенного решения. Группа настроена оппозиционно. Ситуация, которую можно назвать «солист против хора». Каждая участница группы два раза выступает в этой роли.

На второй стадии обучения создается ситуация «дуэт против хора». Теперь две женщины выступают в защиту определенного тезиса. Причем совещаться им не разрешается: пусть учатся понимать союзника без слов.

На третьей стадии предлагается только проблема, решению которой ученицы должны посвятить 10–15-минутный доклад… Разумеется, без конспекта.

Обучают руководителей и разрешать конфликты. Разработана даже особая методика. Конфликтные ситуации моделируются в… игре. Да, в настоящей ролевой игре, которой занимаются дошколята. С той лишь разницей, что дети придумывают игру сами и изображают взрослых, а для взрослых эту игру придумывает психолог, и играют они в самих себя.

Прежде всего задается ситуация.

Например, такая.

Коммерческий директор вашего предприятия коллега Майер на протяжении 12 лет успешно выполнял свои функции. Но в условиях хозяйственной реформы, когда его задачи значительно усложнились, он уже не в состоянии действовать столь успешно. Возникла необходимость предоставить 60-летнему коллеге Майеру (до пенсии, по существующим в ГДР законам, еще 5 лет) новую работу и как-то сообщить ему об этом.

В обсуждении участвуют: директор предприятия, начальник отдела кадров и секретарь партийной организации. Ну и, разумеется, сам Майер. Между участниками распределяются роли и на первых порах даются заранее заготовленные аргументы.

Исполняющий роль Майера выходит, остальные совещаются. Потом его приглашают, и происходит трудный разговор…

На следующем занятии участники обмениваются ролями. Все это, по-видимому, не только упражняет способность убеждать, но и помогает руководителям войти в положение подчиненных, так сказать, «побывать в их шкуре».

Довольно интересной, не лишенной актуальности и для нас показалась мне и такая ситуация.

«В цехах машиностроительного завода в последнее время появилось много молодых рабочих. И вот обнаружено, что они самовольно „продляют“ обычный перерыв на завтрак чуть ли не на полчаса. Это вызывает протесты и возмущение со стороны остальных рабочих.

Руководитель отдела коллега Вернер до сих пор не нашел пути борьбы с этой непредвиденной помехой. Он не раз вступал в безуспешные дискуссии с нарушителями и, наконец, решил подать в отставку. Старые рабочие, которые любили своего шефа, пытались ему как-то помочь, но и их усилия не увенчались успехом. Тогда директор решил созвать специальное совещание, чтобы найти выход из положения.

Участвуют сам директор, рабочий, настроенный непримиримо, рабочий, который не имеет твердой точки зрения, и, наконец, представитель от нарушителей. Каждому участнику даны основные аргументы выступления, которые ему предстоит развить.

Гневная речь директора:

— Если этот плохой пример не пресечь, на всем предприятии начнут самовольно удлинять перерывы. Это в конце концов может привести к сокращению производства. Необходимо мобилизовать сознательных рабочих, которые не захотят терпеть нерадивых. Пора поднять дисциплину на заводе! Пора понять, что пустующие места — это следствие удлинения перерывов…

Непримиримый рабочий:

— Нечего с ними нянчиться. Опоздал на полчаса, отработай после смены…

Неуверенный рабочий:

— Конечно, нельзя делать что вздумается, но все же, с другой стороны, надо учесть…

Представитель нарушителей:

— О чем, собственно, весь этот шум? Мы свою норму выполняем. И ничего страшного, если отдохнем 10–15 минут лишних…»

Услышал я об иенских экспериментах и подумал: «А что, если взять и пойти у нас в Минске на завод и предложить такую игру директору?»

Но до сих пор никак не могу решиться. Так и кажется, что он в лучшем случае снисходительно усмехнется и напомнит деликатно, что завод существует не для того, чтобы в бирюльки играть, а делать тракторы, автомобили. Словом, это в зависимости от профиля завода. Впрочем, надо попробовать.

Большой энтузиаст научной организации управления Валерий Иванович Терещенко приводит в одной из своих статей требования к качествам управляющего, разработанные в США. Я думаю, что они представляют интерес и в связи с нашими беседами.

Первое — управляющий должен быть управляющим, а не погонщиком.

Погонщик погоняет, а начальник ведет.

Погонщик всегда полагается на свою власть, начальник — на кооперацию, содействие и помощь тех, кого он ведет.

Погонщик предоставляет своим подчиненным жить в мире слухов, догадок и толков; начальник держит их в курсе дела, привлекает к решению различных проблем и делает проблемы предприятия их собственными проблемами.

Погонщик всегда говорит «я», начальник — «мы», объединяя себя с тем коллективом, с которым работает.

Погонщик всегда говорит: «Чтоб вы были здесь вовремя», начальник, подавая пример, сам приходит всегда вовремя.

Погонщик имеет козлов отпущения за все совершенные ошибки, начальник исправляет эти ошибки и т. д.

Второе качество — вера в свое дело, смелость, целеустремленность, решительность и умение эти качества показать своим подчиненным.

При подготовке и повышении квалификации управляющих в США, рассказывает Терещенко, учат не только тому, как они должны проявлять эти качества, но и тому, как выработать их в себе.

Вот, психологические рекомендации: держитесь прямо, не опускайте голову вниз, когда вы находитесь в присутствии подчиненных, когда ходите по заводу. Прямая походка, поднятая голова, четкий шаг сразу помогут выработать привычку уверенности в себе. Когда здороваетесь, не подавайте расхлябанную руку, а в пределах приличия крепко пожмите руку того, с кем вы здороваетесь.

Здоровая самоуверенность, смелость ассоциируются всегда со спокойствием.

Но как сохранить самообладание? Вот иллюстрация этого любопытного метода. Когда вы чувствуете, что готовы взорваться, не отвечайте человеку, которому хотите сказать что-то резкое, а сделайте три спокойных вдоха и выдоха. Сделайте вид, что задумались, и по счету «раз, два, три» вдохните и выдохните три раза, после чего отвечайте. Это замечательное средство. Оно дает человеку возможность моментально овладеть своими нервами. Ритмичное дыхание физиологически как бы приводит в порядок вышедший из-под контроля организм.

Третье качество — знание науки об организации и управлении.

Четвертое качество — умение ценить время подчиненных.

Пятое качество — строгость и требовательность.

В этом отношении надо быть очень осторожным. Строгость и требовательность никогда не должны переходить в придирчивость, в жестокость.

Шестое качество — критикуй и умей воспринимать критику.

Седьмое качество — умение наказывать и поощрять.

Когда речь идет об отношениях начальника с подчиненными, пишет Терещенко, американская практика требует, чтобы первый выговор делался наедине и никогда в присутствии людей, в присутствии коллектива.

Восьмое качество — приветливость и тактичность.

Девятое качество хорошего управляющего — чувство юмора. Юмор обычно бывает связан с хорошим настроением, а хорошее настроение — это фактор производительности труда. Одно из обследований показало, что рабочие, работавшие на одном станке, когда они были в плохом настроении, делали операцию в среднем за 2,5–3 минуты, когда же их развеселили, рассказали им анекдот, тот же самый процесс занимал 1–2,5 минуты.

Десятое качество — это умение говорить, разговаривать и слушать.

Одиннадцатое — умение молчать.

Эйнштейна однажды спросили: «Вы умеете все изображать формулами, даже самые сложные проблемы, вы преуспели в жизни, могли бы вы написать формулу вашего жизненного успеха?» Эйнштейн ответил: «Пожалуйста». Подошел к доске и написал: X + У = успех. «Что такое X? — умение работать. А что такое У? — умение играть (здесь игра слов в дословном переводе); умение играть в то же время означает умение развлекаться, умение отдыхать. Ну, что же такое умение отдыхать? Умение молчать, — ответил Эйнштейн».

Двенадцатое качество — знать своих подчиненных. Это очень важный психологический момент, особенно в больших коллективах, где всегда есть опасность, что человек может «потеряться».

Один из американских профессоров прикладной психологии, Д. Лэрд, рассказывает, что президент крупной фирмы завел такой порядок: утром на столе в его кабинете всегда лежали отчеты за последний день. Секретарша, однако, должна была класть поверх этой папки личный отчет — она узнавала, у кого сегодня день рождения, у кого родился ребенок, кто женился, и информировала президента. Он же начинал день с того, что брал телефонную трубку и говорил: «Ну, Джордж, поздравляю, я уже знаю, что дочка твоя вчера вышла замуж!» Затем: «Поздравляю, Джон, с днем рождения». У кого-то умерла мать: «Прими мои соболезнования».

Это отнимало всего минут пять, десять. После этого управляющий клал трубку и начинал работать. Он считал, что такой подход и весь этот личный отчет обеспечивали ему успех работы.

Мы, конечно, прекрасно понимаем, что эти 12 заповедей — все тот же бизнес на психологии. Но это совсем не отрицает их полезности и применимости в условиях социалистического производства.

Когда люди обмениваются впечатлениями о своей производительности труда, о том, в каких условиях им лучше всего думается, работается, можно услышать самые различные суждения.

— Не умею работать, когда вокруг люди, — заявляет один.

— Да, творчество нуждается в одиночестве, — вторит ему другой.

— А мне безразлично, лишь бы компания была подходящая, — возражает третий.

Надо сказать, что эта проблема довольно давно заинтересовала ученых. В самом общем виде ответ на этот вопрос можно найти уже в «Капитале» Карла Маркса. «…При большинстве производительных работ уже самый общественный контакт вызывает соревнование и своеобразное возбуждение жизненной энергии… увеличивающее индивидуальную производительность отдельных лиц…»

В двадцатых годах нашего столетия были проведены первые специальные психологические опыты. Владимир Михайлович Бехтерев в России, В. Меде в Германии, Ф. Олпорт в США специально давали людям различного рода задания, которые надо было выполнять то в одиночку, то в группе, и измеряли таким образом ее влияние. Оказалось, что ответить на вопрос, как лучше работать, в одиночку или в группе, трудно. Здесь выявились и индивидуальные черты людей, их способности, их отношение друг к другу и т. д. Меде, например, нашел, что при коллективной работе выигрывают слабые члены группы, а сильные проигрывают.

— Подобно тому, — писал он, — как два тела неодинаковой температуры стремятся благодаря выравниванию температуры к одному среднему уровню, точно так же коллективное действие приводит участников к взаимному уподоблению и отождествлению.

Ф. Олпорт тоже пришел к довольно мрачным выводам:

— Думать и рассуждать в присутствии других, — говорил он, — это значит бессознательно подчинять себя их влиянию… Работа в обществе других, хотя бы между ними и не было прямого контакта и общения, создает тем не менее определенные воздействия тормозящего характера…

В те годы, пожалуй, только Владимир Михайлович Бехтерев показал, что все обстоит не так просто. Перед аудиторией студентов он демонстрировал в течение 20 секунд гобелен, на котором был изображен ландшафт. Каждый из присутствовавших должен был записать свое впечатление на специально подготовленных листах. На это давалось 10 минут. Потом одну из работ, которая признавалась лучшей, прочитывали вслух, и начиналась дискуссия. Каждый мог внести любые поправки, дополнения, высказать свое мнение. После этого вновь раздавались листы, и все участники опыта могли дополнить и исправить свои первоначальные записи. Оказалось, что большинство (63 процента) выиграло от участия в коллективной работе. Только 12 процентов проиграли: после обмена мнениями они внесли ряд ошибок.

Предвосхищая новейшие исследования, Бехтерев говорил, «что коллектив (в зависимости от его состава) не тормозит, а, наоборот, возбуждает те или иные проявления личности, в особенности если ее стремления совпадают с общим настроением. Возможно ли стимулирование личности в тех случаях, когда она проявляет себя вразрез с коллективом, остается еще большим вопросом».

Идеи о групповой деятельности как ускорителе творчества в наши дни воплотились в специальном методе коллективного думания, который получил название брейнсторминг — мозговая атака.

Коллектив, которому предстоит решить какую-то проблему, разбивается на две неравные части: большую — «группа генерации идей» и меньшую — «группа оценки». «Мозговой штурм» ведет группа «генерации идей». Руководитель, который выступает в роли дирижера этого коллективного мозга, очень кратко излагает суть проблемы и правила брейнсторминга. Они очень просты. Прежде всего строжайше запрещается какая-либо критика любых мнений и предложений. Ведь именно боязнь показаться смешным, сказать что-нибудь невпопад больше всего сковывает творческую мысль человека. Желательно, чтобы все члены «группы генерации» были равны по положению: присутствие начальства порой мешает свободному полету фантазии…

Не бояться высказывать самые неожиданные и фантастические предложения — одно из основных правил брейнсторминга. Как можно больше предложений! Они должны мчаться лавиной, безостановочно. Если наступает заминка, дирижер сам подает любое, пусть самое невероятное и даже нелепое предложение. Весь этот поток идей стенографируется или записывается на магнитофон.

Потом «группа оценки», которая состоит из опытных экспертов и специалистов, выловит жемчужные зерна новых и полезных идей. А их бывает немало. И самые неожиданные. Так, на одном из предприятий долго не могли решить задачу: быстро, просто, но прочно соединить два провода. Один из создателей брейнсторминга, американский психолог А. Осборн, которого пригласили помочь, созвал специальное совещание. Посыпались предложения.

— Надо зажать две проволоки зубами, и дело с концом! — крикнул кто-то в шутку. Именно это шутливое предложение и легло в основу изобретения — клещевидного зажима, способного производить холодную сварку проводов…

Нечто подобное произошло еще в годы второй мировой войны в главном штабе английского флота. В то время всем не давала покоя проблема борьбы с немецкими торпедами, которые наносили англичанам большой урон. Кто-то из офицеров, видимо, опять-таки в шутку предложил оригинальное средство:

— Выстроить всех матросов вдоль борта и скомандовать: «Дуй изо всех сил!»

Идея была подхвачена. Только вместо матросских легких использовали насосы для откачки воды из трюмов. Мощные струи отклоняли торпеду от курса, и она не попадала в корабль.

Интересный опыт брейнсторминга описывают чехословацкие инженеры. На семинаре, посвященном чехословацкому полиэтилену, собрались 150 специалистов. Вечером 30 из них приняли участие в брейнсторминге. Председатель удивил присутствующих необычным вступлением. Он начал со сказки о пряничном домике. Вся обстановка в нем была из пряников… Потом рассказал об универмаге, где все было из золота. А в заключение последовал главный вопрос: «Как выглядел бы этот универмаг, если бы все в нем было из полиэтилена?» Так была преобразована проблема «Для каких целей экономически выгодно использовать чехословацкий полиэтилен?», ради которой собралась конференция.

Эксперимент себя оправдал. За 15 минут было внесено 61 предложение, из них 8 можно было немедленно внедрять в практику, 19 нуждались в создании простейшей технологии, 26 потребовали консультаций специалистов и, наконец, 8 сделано… от слишком хорошего настроения.

В пользу брейнсторминга говорят такие цифры. Под руководством Осборна в одной из фирм 46 брейнсторминговых групп на 300 заседаниях предложили 15 тысяч идей, из которых полторы тысячи были незамедлительно реализованы.

Очень близок к брейнстормингу и другой способ активизации коллективного творчества, так называемая синектика. Особенность ее заключается в том, что здесь для обсуждения проблемы собираются специалисты разных областей и с разным жизненным опытом. Столкновение самых неожиданных мнений, невероятных аналогий приводит к рождению новых идей, которые поначалу кажутся «сумасшедшими», а потом… реализуются.

Специалисты по брейнстормингу предлагают использовать его не только на производстве, но и в семье. Например, при решении проблемы, как провести летний отпуск… Идея брейнсторминга может помочь не только при коллективном творчестве, но и в индивидуальной работе. Надо на время выключить внутреннего критика, который сидит в каждом из нас, и стараться думать «свободно и раскованно». Не ждать вдохновения. «Вдохновение нельзя выжидать, — говорил Петр Ильич Чайковский Игорю Грабарю, — да и одного его недостаточно: нужен прежде всего труд, труд и труд… вдохновение рождается только из труда и во время труда; я каждое утро сажусь за работу и пишу. И если из этого ничего не получается сегодня, я завтра сажусь за ту же работу снова, я пишу, пишу день, два, десять дней, не отчаиваюсь, если все еще ничего не выходит, а на одиннадцатый, глядишь, что-нибудь путное и выйдет». Ну разве перед нами не вдохновляющий пример личного брейнсторминга?

Группа, которая исцеляет

Лечение… игрой.

Сочетание некоторых понятий кажется порой не только неожиданным, но даже бессмысленным. На самом деле, что может быть общего между медициной и игрой? И тем не менее существует целое направление, которое так и названо — «игровая терапия». «В капиталистическом мире, — заметил как-то известный советский психиатр Владимир Евгеньевич Рожков, — о том или ином достижении медицины можно судить по тому, как к нему относятся бизнесмены. Они не пропустят ничего, что сулит хотя бы малейшую выгоду».

Не пропустили и возможностей, которые, как оказалось, таит в себе игра. Давно уже существуют специальные учреждения, где лечат игрой, а в США Д. Морено открыл даже психодраматический театр, где всегда есть и зрители, и добровольные актеры-пациенты. Опять необычное слияние понятий — психодрама… Элементы игровой терапии, лечения игрой, правда, на совсем иной теоретической основе, постепенно начинают использоваться нашими психотерапевтами и психиатрами. Но обо всем по порядку.

Игра — одно из самых загадочных явлений в нашей жизни.

Среди многочисленных тайн игры — загадка выбора сюжета и роли. Почему один ребенок хочет быть врачом, а другой непременно отцом? Наблюдения показали, что этот выбор и то, как ведет ребенок свою роль, порой открывают самые потайные переживания маленького (и не только маленького) человека. Даже такие, о которых он сам ничего не мог бы рассказать.

Интересные наблюдения на этот счет сделала психолог Елена Семеновна Махлах, которая в лаборатории Божович специально изучала игру школьников.

— Мы обратили внимание, — рассказывает исследовательница, — на увлечение некоторых девочек игрой в «дочки-матери». Постоянная участница этих игр девятилетняя Рая. Она целиком входит в воображаемую ситуацию, всегда берет на себя роль матери и изображает ее с большим чувством.

Вот картинка с натуры. После ужина (исследование велось в детском доме) Рая и ее подружка Таня затеяли игру в «дочки-матери». Рая нежно взяла куклу и стала ее переодевать.

— Пора купать, — обращается она к подруге.

— Сейчас, подожди, надо еще все приготовить.

Рая перестелила постель, потом подняла свою «дочку» и начала что-то ласково ей нашептывать, приговаривать, укачивать. Личико у девочки какое-то умиротворенное и веселое, совсем иное, чем в обычной жизни… В таких играх девочка находила настоящую радость.

Оказалось, что у Раи, в отличие от других детей детского дома, есть тяжело больная мать. И вот в игре изливает девочка свою любовь к матери, тоску по материнской ласке. Она как бы перевоплощается в мать и отдает воображаемой дочке то, что хотела бы получить сама.

В игре человек не только может обнаружить то, что его беспокоит, но и найти облегчение, разрядку. Американский психиатр Роберт Равич использует игру для оказания помощи парам, у которых не ладится супружеская жизнь. Ситуация здесь моделируется с помощью двух игрушечных поездов, которые необходимо привести к цели через запутанный лабиринт. На пути к цели супругов подстерегают опасности в виде тупиков, столкновений и даже крушения. Все зависит от того, смогут ли супруги разумно договориться о тактике движения.

Вот как описывается поведение одной такой супружеской четы — Анжелы и Майкла. Вначале супруги рыцарски уступали друг другу дорогу. Например, она пускала свой поезд обходным путем, когда его состав двигался напрямик, и наоборот. Так им удавалось избегать «крушений» — слишком близкого подхода обоих поездов к точке пересечения, при котором происходит отключение электроэнергии.

Но вот Анжела заявила:

— Не надо ничего говорить друг другу. Давай играть молча, и посмотрим, что произойдет.

Произошло столкновение…

— Ты собираешься отвести свой поезд? — спросил Майкл.

В ответ Анжела упорно продолжала молчать. Он отвел поезд сам, а она торжествующе рассмеялась.

На десятом «путешествии» большинство супругов обычно находят свою систему безаварийного движения.

Исследования, проведенные более чем с сотней супружеских пар, показали, что реакции на игру, характер обсуждения возникших здесь проблем позволяют психотерапевту поставить семье правильный диагноз и найти путь выхода из конфликта.

По мнению Равича, все супружеские пары можно разделить на несколько категорий. К первой относятся супруги, которые быстро постигают суть игры и почти сразу находят оптимальный маршрут для своих поездов. Ко второй категории относятся те, кто спорит из-за каждого сантиметра пути. Они изматывают друг друга, но так и не находят выхода. В третьих парах быстро обнаруживается «поляризация» и доминирование одного из супругов, который подчиняет себе другого. Наконец, есть пары, играющие совершенно вразнобой…

Соблазнительная перспектива: игра вместо бракоразводного процесса!

Великолепно использует игротерапию для лечения детей, страдающих неврозами, ленинградский врач Александр Иванович Захаров. Игру взрослых, которые страдают душевными расстройствами, тоже можно специально организовать. В этом и заключается мореновская психодрама.

Психодраматический метод, говорит Морено, использует пять основных инструментов: сцену, пациента, режиссера-психотерапевта, терапевтических помощников и публику. Сцена предоставляет больному свободу от реальности. Здесь он может воплотить свои иллюзии и галлюцинации и тем самым разрешить болезненные душевные конфликты.

Хочешь быть богом? Пожалуйста. Наполеоном? И это можно. Пациента просят действовать на сцене совершенно свободно. А чтобы ситуация была правдоподобной, к его услугам не только костюмы и декорации, но и специально подготовленные партнеры. Если ты бог, партнеры могут изображать апостолов, если Наполеон — маршалов. Можно воспроизвести на сцене какие-то тревожащие эпизоды прошлого, можно смоделировать будущее…

Иногда «вспомогательный актер» — психотерапевт — может показать больному его самого — воплотить в действиях и монологах его собственные проблемы и дать, таким образом, возможность человеку как бы увидеть себя со стороны.

Публика в этом странном спектакле принимает очень действенное участие. Она специально подобрана так, чтобы ее волновали те же проблемы, что и «актеров». Она поддерживает «актеров» своим сочувствием и сама как бы освобождается от душевной напряженности.

Во всем этом, конечно, много неясного, и недаром наши психиатры относятся к психодраме настороженно. Тем более что Морено, верный своей тенденции подменять социальные явления психологическими, на этот раз предлагает даже психиатрический метод лечения социальных конфликтов. Эта психодрама для общества, которая названа им социодрамой, очень смахивает на организацию разного рода провокаций. Так, психотерапевты, по мнению Морено, должны, пользуясь социодраматической техникой, проводить «предупредительные дидактические и терапевтические митинги, проникать в группы, где возникают социальные трудности, присоединяться к забастовкам, собраниям, манифестациям с целью повлиять на их ход и т. д.». Однако кое-какие элементы игровой терапии иногда используются и у нас и в целях диагностики, и для перевоспитания больного.

В Ленинграде мне рассказали об одной такой игре под условным названием «Катастрофа». Специально подобранная группа душевнобольных вводится в необычную ситуацию.

— Представьте себе, — говорит врач, — что вы спелеологи, ученые, которые исследуют пещеры. И вы долго не поднимались на поверхность. А когда вышли, обнаружилось, что за время вашего отсутствия на земле произошла катастрофа, которая уничтожила всех людей, но оставила в сохранности всю материальную культуру. Пустые города, безлюдные деревни. Вы — единственные люди на планете! Надо как-то устраивать жизнь.

Много интересного и поучительного, а главное — полезного для понимания пациентов может представиться здесь взору врача. Каждый из больных в этой воображаемой реальности как-то по-особому проявит свою внутреннюю сущность, выявятся проблемы, которые его беспокоят и, может быть, стали причиной болезни.

Что каждый из них потерял в катастрофе? А может быть, и от чего-то избавился? На какую роль в жизни претендует каждый из них? Как вообще распорядились бы они своей судьбой, если все начать сначала? Ситуация фантастическая, но ведь и в ней могут отразиться реальные мысли и чувства человека…

Впрочем, не потому ли мы с вами готовы страдать и умирать вместе с Гамлетом, что в нашем собственном душевном королевстве «не все спокойно»?

Не так давно в работах наших психиатров замелькали милые сердцу социальных психологов понятия. Они заговорили о структуре группы, лидерах, выборах. Межличностные отношения — врач и больной, врач и группа больных, больные и их родственники — при ближайшем рассмотрении оказались могучими силами, которые, если их взять под контроль, могут стать орудием исцеления.

Группа больных может оказаться либо соперником психотерапевта, либо союзником. Только нейтралитета нельзя ждать. Даже положительное или отрицательное воздействие лекарственных препаратов зависит от того, какое отношение к ним задает лидер группы больных.

И вот врач превращается в педагога-организатора. Из больных с учетом диагноза каждого больного и их взаимных влияний друг на друга создается группа. Основу такой психотерапевтической группы составляют активные больные с «установкой на лечение». Это ядро, «лидеры», должно пользоваться авторитетом у остальных больных. Вокруг «психотерапевтического актива» располагаются те, кто может ему помогать, кто склонен поддерживать общее настроение, — «сублидеры», и те, в ком эти тенденции еще предстоит развить. Включаются в группу и пациенты, которые явно «ушли в болезнь».

Чтобы создать такую группу, применяются самые различные социально-психологические методы. Особенно часто используется социометрия. Вот как выглядит, например, «малая социометрическая анкета».

— С кем и почему вы хотели бы находиться в одной палате?

— С кем и почему хотели бы работать?

— С кем и почему хотели бы гулять и развлекаться?

Но изучение отношений больного к больному — только одна сторона медали. Другая сторона — анализ системы «врач — больной». Изучается, как относятся больные к врачам и сестрам, кому доверяют, кого отвергают. Дальше идет кропотливая работа по организации нужной структуры в группе, нужного настроения и благотворных взаимных влияний. Ведь внутригрупповые влияния, если их не взять под контроль, могут свести к нулю все усилия медицины.

Среди больных есть такие, кто подрывает авторитет врача и доверие к некоторым видам лечения, другие сеют пессимистическое отношение к будущему лечению: «Лечись не лечись — все равно ничего не выйдет»; третьи нарушают лечебный режим, четвертые распространяют всякие фантастические слухи о причинах и симптомах болезни. «Больной, — говорил Василий Алексеевич Гиляровский, — верит другому больному больше, чем врачу». Нередко «испорченный телефон», который так активно действует и в больничной палате, и в амбулаторной очереди, способен вызвать обострение болезни. Это, по выражению большого энтузиаста коллективной психотерапии Сергея Сергеевича Либиха, эгротогении (от латинского aegrotus — больной).

Но вот группа создана. Начинается лечение «в коллективе и через коллектив». Сначала идут коллективные убеждения, разъяснения и дискуссии. Интересно, что выступления врача перед группой больные часто воспринимают значительно лучше, чем беседу с глазу на глаз. Убеждение врача в группе, говорит Николай Владимирович Иванов, рассматривается больными как серьезное научное объяснение, тогда как при индивидуальном разговоре пациент иной раз считает слова врача лишь формальным убеждением «по долгу службы».

Неврозы недаром называют «болезнью неведения». Часто успех лечения зависит от осознания больными тех проблем, которые породили внутренний конфликт. Эти проблемы могут обсуждаться пациентами под руководством врача-психотерапевта. В такой групповой дискуссии врач опирается на лидеров-союзников. Они задают тон, создают нужную психологическую атмосферу. Конечно, далеко не всегда можно открыто говорить о болезни членов группы в их присутствии. На помощь приходит «анонимное обсуждение» и «терапевтическое зеркало».

Психотерапевт рисует больным образ незнакомого им человека, в котором они постепенно узнают самих себя как в зеркале. Этот прием напоминает известную психологическую методику, которая иногда применяется при изучении взаимоотношений между школьниками.

— В одном классе, — говорит экспериментатор, — есть мальчик, которого все любят. Он всегда окружен друзьями, готов поделиться с ними своими секретами, прийти им на помощь. Кто это?

Группа помогает психотерапевту произвести, по выражению Сергея Сергеевича Либиха, «коррекцию масштаба переживания» и создать для каждого больного «лечебную перспективу».

Многие больные, страдающие неврозами, неправильно оценивают себя и свою болезнь. Они преувеличивают тяжесть заболевания, считают, что попали в безвыходную ситуацию, и не видят пути исцеления. Чтобы скорректировать «масштаб переживания», больному на одной из бесед обещают предоставить возможность высказать мнение о своем состоянии. Сделать доклад. Двое других больных выступят в роли содокладчиков. Они раскритикуют пессимизм своего товарища по группе и выскажут надежды на хороший исход лечения. Остальные поддерживают надежды на лучшее будущее, высказывают свое положительное отношение к личности товарища.

Чтобы создать у больного уверенность в выздоровлении, открыть перед ним «лечебную перспективу», в группу включаются пациенты, находящиеся на стадии выздоровления. В качестве таких живых примеров могут выступать и бывшие больные, которые давно выздоровели. Коллективная психотерапия, как мне кажется, может использоваться не только в психоневрологических клиниках. Отношение больных друг к другу в любой больничной палате создает для каждого из них «эмоциональную атмосферу», которая либо помогает исцелению, либо прибавляет к телесным страданиям душевные муки. Одно дело — видеть, что товарищи по несчастью, соседи по больничной палате тебя принимают, сочувствуют, радуются улучшению твоего состояния, и совсем другое — когда обитатели палаты окружают тебя холодным безразличием или скрытой враждебностью. Трудно сказать, как развивались, бы события в «Повести о настоящем человеке», если бы соседом Алексея Мересьева в самую трудную минуту жизни случайно не оказался комиссар Воробьев…

Социальная психология учит, как такие «случайности» планировать.

В генетике существует понятие о сцепленных генах. Они расположены в одной и той же хромосоме, например в половой, и в этом случае обусловливают появление признаков, сцепленных с полом. Весьма неприятным случаем такого признака является гемофилия (несвертываемость крови), сцепленная с женской Х-хромосомой. Цветослепота, при которой человек путает красный цвет с зеленым (ему уже не сидеть ни за штурвалом, ни за баранкой), — признак, сцепленный с мужской Y-хромосомой. Но обо всем этом очень подробно рассказано в книгах и статьях по генетике.

О сцепленных признаках я заговорил в связи с факторами, определяющими положение человека в группе. Может быть, все-таки существуют такие наследственные или врожденные признаки, с которыми «сцеплено» то или иное место человека на социально-психологической пирамиде.

Первый претендент на подобный признак — внешность человека. Конечно, она тоже «социальна». Вернее — мы смотрим на окружающих людей сквозь приему наших общественно выработанных вкусов и эталонов красоты. Мы еще со школьной скамьи помним классический пример Николая Гавриловича Чернышевского о светской «полувоздушной» красавице, которая кажется поселянину решительно «невзрачной», даже производит на него неприятное впечатление, потому что он привык считать «худобу» следствием болезненности или «горькой доли». А не так давно я слышал, как одна молодая женщина говорила, что в прошлом году «у нее были модные ключицы». Она, кажется, шутила, но могла бы заявить это и всерьез, если в минувшем сезоне законодательницей моды оказалась похожая на нее киноактриса, которая на время стала эталоном красоты…

Но все-таки есть и «вечное» представление о красоте: такие ее признаки, которые заставляют всех соглашаться, что А красивее Б. И при прочих равных условиях А, наверное, будет выбран в первую очередь. И это начинает чувствоваться уже в дошкольной группе. А в школе… По данным исследования, о котором только что шла речь, «звезды» в первых, третьих и шестых классах все оказались красивыми! В связи с этим нельзя не вернуться к событиям из «Дней народовластия» Ильи Зверева. Три богатыря столкнулись возле второй парты, за которой «сидела первая красавица и примерно тридцать шестая ученица Аня Козлович» (подчеркнуто мною. — Я. К.), она же получила потом семь выборов. А «этот красавчик Сева», со «своими телячьими ресницами», которому еще вчера Юрка при всех кричал: «Ты глуп, как пуп», получил 15 заявок.

Да что школьники… Серьезные ученые из Академгородка и те, как мы видели, предпочитают иметь руководителя с импозантной внешностью. И все это несмотря на то, что еще в прошлом веке великие писатели-романтики доказали, что под прекрасной оболочкой порой скрывается черная душа, а в груди Квазимодо бьется нежное и любящее сердце… Это противопоставление хорошо знакомо каждому из нас. Мы нередко говорим: «некрасивый, но симпатичный», но «привлекательный», или: «лицо красивое», но «злое», но «отпугивающее». И все-таки довольно часто строим свое отношение к человеку по первому впечатлению, а здесь мы почти целиком во власти его внешнего облика и манеры поведения. Но что такое это «первое впечатление»?

«В первую секунду встречи, — говорит Франц Ферфель, — новое лицо оставляет у нас впечатление, в котором, как в зашифрованной телеграмме, полностью содержится наше будущее отношение к нему. Что бы ни сталось потом, в более светлый час, но сразу мы еще не можем разобрать шифр этого впечатления».

Теперь за разгадку шифра первого впечатления взялись социальные психологи. Ленинградский исследователь Алексей Александрович Бодалев провел такой эксперимент. Группе из четырнадцати человек было сказано, что в комнату, где они расположились, несколько раз войдет незнакомый человек, и перед ними ставится задача, внимательно наблюдая за этим человеком, всякий раз после его ухода записывать впечатление, которое он вызовет. В роли «незнакомого человека» выступал двадцатишестилетний мужчина, обладавший актерскими способностями. Роль, как мы дальше увидим, не из легких.

В первый раз он приоткрыл дверь в аудиторию, где сидели испытуемые, поискал глазами кого-то и, сказав тихо: «Простите», прикрыл дверь… В следующий раз «незнакомый человек», войдя в комнату, со спокойным выражением лица и с руками по швам на одну минуту замер у стола. В третий раз он вел себя насколько более активно: прошелся между столами, за которыми сидели студенты, заглянул к одному из них в записи, погрозил пальцем девушке, которая в этот момент хотела заговорить с соседом, потом посмотрел в окно и удалился. Через три минуты (таким был интервал между всеми очередными появлениями) незнакомец вернулся в аудиторию снова и начал мастерски читать басню Михалкова, пока через минуту его не прервали. Во время своего последнего появления молодой человек дал пятиминутное интервью: присутствующие могли предложить ему любые вопросы, кроме тех, которые требовали бы прямого ответа о чертах его личности.

Испытуемые за все пять «свиданий» видели незнакомца немногим более 9 минут. Их высказывания были расклассифицированы на несколько групп: характеристика физического облика, экспрессии, внешности, внутреннего состояния качеств личности. Особо были выделены высказывания испытуемых об отношении, которое у них вызвал незнакомец.

После первой 10-секундной встречи впечатления касались в основном внешности и одежды незнакомого человека. Но после каждого нового предъявления увеличивается общее число высказываний, которые относятся и к его внутренним качествам.

При этом оказалось, что люди склонны выделять различные стороны впервые увиденного человека. Одни больше говорят о внешности, другие — об одежде, третьи — о мимике и позе, четвертые — о жестикуляции, походке, дикции. Неодинаковой была также полнота и направленность высказываний о его предполагаемых внутренних качествах. Одни нашли незнакомца вежливым, другие решили, что он общителен, третьи приписали ему откровенность…

Столь же различным было и отношение, которое возникло у испытуемых к новому знакомому. Шесть человек из четырнадцати отметили, что он симпатичен, располагает к себе, приятен. На двух человек он произвел неблагоприятное впечатление. Один испытуемый сказал, что «симпатии к себе не пробуждает, но и антипатии не вызвал». Остальные своего отношения не выразили.

Вот как по-разному воспринимаем мы даже совсем незнакомого человека. Часто эта оценка зависит не столько от объекта восприятия, сколько от личности воспринимающего, от его тенденции видеть в человеке одно и не замечать другого. Недаром автору исследования, о котором я рассказываю, пришло на память стихотворение Расула Гамзатова:

Алексей Максимович Горький советовал: «Никогда не подходи к человеку, думая, что в нем больше плохого, чем хорошего».

Иногда считают, что первое впечатление — самое правильное. Результаты этого исследования говорят о другом. Выяснилось, что люди делают крупные ошибки даже тогда, когда перед ними поставлена специальная задача понаблюдать, а потом воссоздать психологически верный портрет человека. Так пытались испытуемые по первому впечатлению судить о чертах личности незнакомого им человека.

Вы скажете, что это слишком рискованно? Конечно. А разве мы ежедневно не рискуем подобным образом?

Но, оказывается, об одной стороне личности, которая нас теперь особенно интересует, удается догадаться довольно точно: 75 процентов испытуемых, взявшихся судить, правильно назвали по первому впечатлению черты личности незнакомца, выражающие его отношение к другим людям. Да, здесь мы особенно чутки и наблюдательны. Другие черты личности испытуемые угадали значительно хуже…

В другом исследовании изучалось, как связаны между собой оценка внешности человека и его психологических качеств. Через эпидиаскоп студентам демонстрировали фотографии человеческих лиц. И вот после полуминутного знакомства испытуемые должны были оценить внешность изображенного человека и его психологические качества: «нравится», «не нравится», «безразличен». Оценка внешности и внутренних качеств могла либо совпадать, либо не совпадать. Например, вы могли сказать, что внешность «нравится», а психологические качества «не нравятся» или «безразличны». И вот выяснилось, что в большинстве случаев оценки совпадают. Если уж нравится лицо, то и внутренний облик человека представляется привлекательным.

Автор этого интересного исследования Виктор Николаевич Панферов так формулирует основной вывод: оценка психологических качеств, даваемая одним человеком другому на первых этапах общения, в 84 процентах случаев строится на основе оценки внешности, из нее вытекает и ею регулируется. Оказывается, одно и то же лицо часто воспринимается одинаково многими людьми. Видимо, и здесь существуют какие-то эталоны, стандарты, которые позволяют на основе одной только внешности приписывать одному человеку доброту, искренность, серьезность, а другому — жестокость, честолюбие, легкомыслие…

Как мы воспринимаем лицо другого человека, зависит и от нас самих: от нашего настроения, опыта и даже… профессии. В той же лаборатории изучались, например, особенности восприятия человеческого лица… водителями такси.

Испытуемым (40 шоферов-профессионалов одного из таксомоторных парков Ленинграда и столько же шоферов-нетаксистов) показывали диафильм, состоящий из 16 кадров-объектов, в числе которых было два мужских и два женских лица. После этого они отвечали на вопрос: «Что вы видели на экране?»

И вот оказалось, что таксисты значительно чаще, чем другие люди, выносят человеку приговор на основании восприятия его лица: приятен — неприятен, симпатичен — несимпатичен. Они чаще дают обобщенные определения личности: хороший человек, плохой человек, порядочный человек, преступник. Заметно чаще пытаются они по лицу судить и о профессии человека.

Пожалуй, это и не удивительно. Ведь водителю такси на основе очень краткого знакомства с пассажиром приходится выбирать тактику своего поведения, от которой зависят и этические, и, если хотите, экономические показатели его труда. Я думаю, что похожие данные получились бы и при исследовании представителей других профессий, например официантов, кондукторов, продавцов.

Может быть, при отборе кандидатов на должности, которые требуют умения общаться со многими людьми, надо учитывать способность быстро схватывать хотя бы некоторые самые общие психологические особенности другого человека? Не в этой ли способности кроется один из существенных компонентов психологического такта?

Странная, вообще говоря, получается картина: с одной стороны, чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть, с другой — уже с первого взгляда можно угадать довольно много…

Наверное, «пуды соли», которые мы съедаем с разными людьми, не пропадают даром: постепенно и незаметно накапливаются и откладываются в памяти какие-то обобщенные образы, характерные черты внешности, с которыми чаще всего сочетаются определенные качества личности. В момент первой встречи происходит сличение. Эти еще не разгаданные наукой связи срабатывают, и мы интуитивно, с первого взгляда постигаем кое-что из внутреннего мира нового знакомого и нередко довольно точно угадываем, прогнозируем, как будут развиваться в будущем наши с ним отношения. И удивляет здесь не столько то, что это постижение неполно и неточно, сколько то, что такая догадка вообще возможна.

Так обстоит дело с одним «сцепленным» признаком — внешностью, но есть еще один и, может быть, более существенный — темперамент.

Уравнение с четырьмя неизвестными (или второе «и все-таки»)

Темперамент относится к числу психологических понятий, о которых все знают. Давая характеристику своим знакомым, мы употребляем названия различных темпераментов — об одном утверждаем: «типичный холерик», другого именуем «сангвиником», третьего — «флегматиком», четвертого — «меланхоликом». Да и себя обычно относим к одной из четырех категорий. Иногда в студенческой аудитории, когда речь заходит о темпераменте, я провожу несложный опыт. Прошу поднять руки тех, кто считает себя холериком, потом предполагаемых сангвиников и т. д. Оказывается, чаще всего люди считают себя холериками или сангвиниками. Флегматики попадаются реже, а уж в меланхоличности редко кто соглашается признаться.

В ходе лекции студенты узнают, что хороших или плохих темпераментов не бывает, что на базе любого темперамента можно воспитать у себя любые черты личности и что среди великих людей встречаются представители всех четырех типов: Крылов и Кутузов были флегматиками, Пушкин и Суворов — холериками, Лермонтов и Наполеон — сангвиниками, а Гоголь и Чайковский — меланхоликами. Здесь же на лекции они легко относят к одному из классических темпераментов своих старых знакомых — мушкетеров из романа Александра Дюма-отца и убеждаются, как трудно правильно определить свой собственный темперамент: ведь в «чистом» виде каждый тип встречается редко и большинство людей соединяют в себе черты разных темпераментов… Проблема темперамента все еще остается в психологии уравнением с четырьмя неизвестными. Впрочем, многое говорит за то, что неизвестных значительно больше…

Нам же надо выяснить только одно: как «сцеплен» темперамент человека с особенностями его общения с другими людьми и положением в группе. Ведь темперамент представляет собой проявление очень постоянных и устойчивых свойств нервной системы и во многом передается по наследству.

В некоторых учебниках психологии утверждается, что темперамент — врожденная основа характера. Это совсем не значит, что темперамент не зависит от условий жизни и воспитания. Напротив. Специальные исследования показывают, что такие изменения возможны. Но пределы, в которых колеблются изменения свойств темперамента, как считает советский психолог Вульф Соломонович Мерлин, зависят «именно от наследственного фактора».

«Роль темперамента, — говорит он, — можно было бы сравнить с ролью почвы в развитии растения. В зависимости от почвы одни и те же семена дают растения… различной урожайности, различного внешнего вида. И вместе с тем от почвы не зависит, какой сорт растения на ней взрастает. Точно так же и свойства темперамента образуют ту психологическую почву, на которую падают воздействия внешней среды и воспитания…»

Темперамент тесно связан с особенностями общения человека с окружающими. Настолько тесно, что многие психологи предлагают по этим особенностям определять сам темперамент.

На XVIII Международном конгрессе психологов турецкий профессор А. Векслеар предложил положить в основу деления людей по темпераментам их способность активно или пассивно относиться к окружающему — «автопластию» и «аллопластию». С этой точки зрения холерик — человек активной «аллопластии». Он не приспосабливается к среде, а пытается среду приспособить к себе. Для него характерно стремление выделиться из окружающих людей, «подмять» их под себя.

Сангвиник тоже отличается активной «аллопластией». Он легко приспосабливается почти ко всякой среде, к любым переменам. Оптимист. Легко вступает в контакты с людьми. В нем всегда теплится надежда на лучшее будущее.

Меланхолики и флегматики — люди пассивной «аллопластии». Они успешно приспосабливаются лишь к узкой среде — семья, кружок друзей и почти не нуждаются в широком общении.

Хотя Векслеар склонен смешивать черты, которые действительно зависят от темперамента, и качества, относящиеся к личности человека, в его рассуждениях есть рациональное зерно. Наши психологи давно уже установили, что сангвиники и флегматики по-разному общаются с окружающими людьми. Сангвиник быстро устанавливает социальный контакт. Он почти всегда является инициатором в общении, немедленно откликается на подобные проявления со стороны другого человека, но его отношения к людям могут быть изменчивыми и непостоянными. Он как рыба в воде чувствует себя в большой компании незнакомых людей, а новая, необычная обстановка его только возбуждает.

Флегматик не таков. Социальные контакты он устанавливает медленно, свои чувства проявляет мало и долго не замечает, что кто-то ищет повода вступить с ним в знакомство. Зато он устойчив и постоянен в своем отношении к человеку. Флегматик любит находиться в узком кругу старых знакомых, в привычной обстановке.

С делением людей по темпераментам тесно связана и другая классификация, которая теперь приобрела большую известность. Швейцарский психолог Карл Юнг заметил, что если для одних людей наибольшее значение имеют внешние предметы и события, если одни обращены, так сказать, вовне, то другие углублены в свою внутреннюю жизнь, их интересуют не столько внешние события, сколько собственные переживания и собственная личность.

«Рассматривая течение человеческой жизни, — говорит Юнг, — мы видим, что судьбы одного обусловливаются преимущественно объектами его интересов, в то время как судьбы другого — прежде всего его собственной внутренней жизнью, его субъектом». Первых он назвал экстравертированными, а вторых — интровертированными. Экстраверты и интроверты.

Исследования других психологов показали, что интро- и экстраверсия очень ярко проявляются прежде всего в процессе общения. В этом отношении экстраверты напоминают сангвиников, а интроверты — флегматиков. Много интересного рассказал об экстравертах и интровертах советский ученый Борис Герасимович Ананьев на III съезде психологов СССР.

«Примечательны, — говорил он, — социально-психологические характеристики этих людей. Экстравертированные занимают более или менее постоянное положение в малой группе и на курсе в коллективе, причем чаще всего относятся к предпочитаемым или к лидерам.

Статус в малой группе у интровертированных чаще всего отрицательный: их изолированность в малых группах — распространенное явление. Тем удивительнее на первый взгляд, что в большой группе их статус становится положительным и они значительно чаще, чем другие, становятся предпочитаемыми и даже лидерами».

Общительность сама по себе еще не обеспечивает человеку благоприятное положение. Скорее всего она положительно действует на первых порах, когда человек только входит в малую группу. А потом, наверное, начинают «работать» другие, более важные качества человека. И нередко чрезмерно общительный человек может даже вызывать досаду и раздражение.

Любопытную модель для характеристики общения между людьми предложил немецкий философ Шопенгауэр. Он сравнивает поведение людей, которым приходится тесно общаться, с поведением замерзающих дикобразов:

«Холодной зимой общество дикобразов теснится близко друг к другу, чтобы защитить себя от замерзания взаимной теплотой. Однако вскоре они чувствуют взаимные уколы, заставляющие их отдалиться друг от друга. Когда же потребность в теплоте опять приближает их друг к другу, тогда повторяется та же беда, так что мечутся между двумя этими невзгодами, пока не найдут умеренного расстояния, которое они смогут перенести наилучшим образом».

У меня всегда мурашки пробегают по коже от этой неуютной и жестокой картины…

Потребность в общении, которая присуща человеку, совсем не предполагает непрерывного пребывания в непосредственном контакте с другими людьми. Напротив, человек нуждается и в относительном одиночестве. Даже очень общительному человеку иногда необходимо побыть одному. Просто так, без видимых причин. А при серьезной творческой работе без добровольного затворничества не обойтись.

В связи с этим вспоминается характерное замечание, которое я прочел в одной научной книге. Выразив в предисловии признательность коллегам, автор заканчивает так: «Наконец, я благодарю членов моей семьи и друзей, которые предоставили мне уединение, необходимое для написания этой книги…» А сколько книг, статей и картин так никогда и не были написаны только потому, что «члены семьи и друзья» не предоставили друг другу «необходимого уединения».

Вообще у каждого человека потребность в общении проявляется очень своеобразно и в зависимости от общей структуры личности, и в зависимости от конкретной ситуации. В воспоминаниях современников о Владимире Ильиче Ленине содержатся драгоценные черточки, которые характеризуют его и с этой стороны.

«Есть в воспоминаниях об Ильиче, — пишет Мариэтта Шагинян, — два удивительных рассказа, на первый взгляд противоречащих друг другу. В одном Н. А. Алексеев рассказывает, как он встретил приехавшего в Лондон Ленина: „Владимир Ильич объяснил мне тотчас по приезде, что прочие искровцы будут жить коммуной, он же совершенно не способен жить в коммуне, не любит быть постоянно на людях (подчеркнула М. Шагинян). Предвидя, что приезжающие из России и из-за границы товарищи будут по российской привычке, не считаясь с его временем, надоедать ему, он просил по возможности ограждать его от слишком частых посещений“. Но вот почти в это же время — за несколько дней до приезда в Лондон — Ильич остановился в Брюсселе. Его там встретил Н. Л. Мещеряков: „…я повел Владимира Ильича показывать город, учреждения рабочей партии, знаменитый тамошний кооператив и т. д. Когда мы вышли из кооператива, вдруг показались толпы рабочих… Ленин при виде этой толпы сейчас же оживился и обнаружил большое тяготение примкнуть к демонстрации. Мне пришлось чуть не повиснуть на нем, чтобы как-нибудь замедлить его движение“».

Читаешь — и почти видишь, почти физически чувствуешь непроизвольную тягу Ленина к толпе, к массе, чувствуешь физическое усилие Мещерякова, который пытается оттянуть Ленина, чтоб помешать ему попасть в неприятности на чужой земле…

И дальше Мариэтта Шагинян дает психологически верное истолкование этих, казалось бы, противоположных воспоминаний:

«Как будто — противоречие. На самом же деле — слитное свойство характера: потребность сосредоточиться, быть с самим собой; и страстная тяга — быть с народом, в народе. Тут, может быть, и корни любви Ильича к библиотеке. Ты один, сосредоточен в себе, ничто и никто не отвлекает; а в то же время — ты в волне умственных энергий огромного числа людей, работающих с тобой рядом».

Скажите, почему уже полуторамесячный ребенок радостно реагирует на склонившегося к нему взрослого человека? Почему принудительная изоляция является тягчайшим наказанием для человека? В конце концов, биологические потребности и у ребенка, и у изолированного взрослого могут нормально удовлетворяться — это ничуть не уменьшит значения непосредственного общения с окружающими людьми. Дело в том, скажете вы, что не хлебом единым жив человек. Уже у младенца есть могучие социальные потребности, которые непосредственно не связаны с потребностями биологическими. Это, как говорит Лидия Ильинична Божович, потребность в новых впечатлениях и потребность в общении.

А как у них, у наших «меньших братьев»? Принято думать, что животные стопроцентные утилитаристы: они обладают только биологическими потребностями, которые единственно и способны вызвать какие-то эмоции. Оказывается, это не совсем так, а может быть, даже и совсем не так.

«Уже у животных, — пишет Павел Васильевич Симонов и, разумеется, немедленно оговаривается в скобках, — (нет, я отнюдь не ставлю знака равенства между животным и человеком) имеется класс потребностей, способных вызывать положительные эмоции без некоего утилитарного результата».

Особенно интересно для нас здесь изучение таких неутилитарных потребностей у наших ближайших «родственников», у обезьян. Ведь в конце концов, как подчеркивает известный советский зоопсихолог Нина Алексеевна Тих, потребности людей имеют глубокие биологические корни в эволюции всего отряда приматов. В докладе на III съезде психологов СССР Тих высказала очень важные мысли о возникновении у животных потребностей (а следовательно, и эмоций), которые выходят за пределы биологической необходимости. Например, еда уже у обезьян приобретает характер наслаждения. (Вот, оказывается, как глубоко уходят корни нашего пристрастия к лакомствам!)

Разыскивание пищи стало основой для возникновения особой познавательной потребности, основой «стремления к неизвестному». Потребность в размножении послужила толчком для мощной потребности в половом общении, которая у приматов почти уже от нее не зависит. Но самое важное для понимания групповых взаимоотношений у обезьян заключается в том, что, как говорит Нина Алексеевна, «необходимость в стадных объединениях, вызванная инстинктом самосохранения, привела к развитию самостоятельной потребности к жизни среди себе подобных, в общении с членами стада (подчеркнуто мною. — Я. К.). У высших обезьян изоляция из привычной „социальной“ среды в ряде случаев приводила животных к гибели».

Интересно, что потребность в общении уже у обезьян избирательна! Ведь животные, как утверждает Конрад Лоренц, знают друг друга в лицо, так сказать, «персонально». И они совершают выбор среди других членов стада. Особенно ясно эта избирательность проявляется при устройстве семьи. Рассказывая о брачных обычаях животных, Конрад Лоренц предвидит реакцию читателей.

«Многие из моих читателей, — замечает он, — особенно те, которые немного знакомы с психологией… привыкли рассматривать животных в той или иной мере как грубую скотину и считать, что любовь и брак у этих созданий базируются на мотивах гораздо более плотских, нежели у человека. Это совершенно несправедливо в отношении тех животных, в жизни которых любовь и брак играют важную роль».

Конрад Лоренц, мягко говоря, несколько увлекается, но в том, что животные, которые предназначаются в зоопарке для создания брачной пары, должны понравиться друг другу, кажется, сомневаться не приходится.

«Еще до того, — говорит известный натуралист Джеральд Даррелл, — как вы приведете молодых, так сказать, к алтарю, он или она способны вдруг невзлюбить нареченного, и, если вы не будете начеку, либо жених либо невеста может стать трупом задолго до начала медового месяца».

Впрочем, избирательность проявляется не только при возникновении брачных пар. Исследователи открыли у обезьян нечто очень похожее на дружбу! Советский зоопсихолог Николай Юрьевич Войтонис из наблюдений за поведением обезьян в Сухумском питомнике делает вывод, что у них существует непосредственное стремление одних индивидов к другим. На этой основе в стаде возникают пары, которые охотнее всего вместе проводят время. Они вместе играют, взаимно обыскивают друг друга, вместе оказывают сопротивление агрессии.

«Узами дружбы» были связаны и человекообразные обезьяны, которых наблюдал известный психолог Вольфганг Келер. В его колонии самка Рана, которую постоянно отталкивали другие обезьяны, держалась рядом с Консулом, самым молодым самцом группы. Чаго, взрослая самка, была в дружбе с Грандо, а Чика не расставалась с Терцерой. В повседневной жизни дружба была слабо заметна, но она сразу же обнаруживалась (друг познается в беде) в минуты тревог и опасности.

Впрочем, было бы большим заблуждением рисовать взаимоотношения в обезьяньем стаде только розовыми красками. Групповая структура у этих животных, по-видимому, еще более, чем у других, подчиняется суровым законам господства и подчинения. Вместе с тем эти законы необходимы. Вожак в обезьяньем стаде обеспечивает охрану от внешних врагов и других опасностей. Он объединяет своих подопечных в единую группу и, наконец, способствует сохранению мирных отношений в пределах стада. Советские зоопсихологи Надежда Николаевна Лодыгина-Котс и Нина Алексеевна Тих склонны полагать, что роль вожака сводится, по существу, не к господству и подчинению, а к регулирующей функции сохранения стада в целом и его отдельных сочленов, что имеет большое значение для выживания вида.

Кровавые поединки в борьбе за власть отмечают чаще всего те исследователи, которые наблюдали обезьян не в естественных условиях, а в зоопарках. И вряд ли можно перенести выводы, полученные при изучении «группы в клетке», на весь вид. Об этом, в частности, свидетельствует и очень интересная книга Джорджа Б. Шаллера «Год под знаком гориллы». Отважный исследователь вместе с женой почти два года провел в горах Восточной и Центральной Африки. Они изо дня в день наблюдали за жизнью и поведением горилл.

«Если в стаде, — рассказывает Шаллер, — находится больше одного самца с серебристой спиной (свидетельство зрелого возраста. — Я. К.), всегда существует отчетливо выраженная „табель о рангах“. Власть может, например, выразиться в требовании уступить дорогу на узком пути или в том, что животное, низшее по рангу, прогоняют с насиженного местечка… Вразрез с общепринятым мнением иерархия не вызывает раздоров и распрей, а, наоборот, поддерживает мир в группе, так как она отводит каждому члену группы определенное положение: каждое животное точно знает, какое место оно занимает по отношению к любому другому животному.

Самцы с серебристыми спинами доминируют над всеми другими членами группы, так как, по-видимому, размер животного и его сила являются до какой-то степени решающими факторами при установлении иерархии. Подобным же образом самки занимают главенствующее положение по отношению к подросткам, а последние главенствуют над теми из детенышей, которые отбились от матерей».

Шаллер приводит картинку с натуры, которая совершенно наглядно моделирует эту структуру власти.

Однажды, когда начался ливень, подросток нашел убежище под деревом. Он сидел скорчившись, привалившись к стволу, и поглядывал на завесу воды, падавшую на землю вокруг его сухого уголка. Но когда к дереву поспешно направилась самка, подросток покинул свое убежище и убежал под дождь. Едва самка устроилась на сухом местечке, из кустов появился самец с серебристой спиной. Он уселся рядом и одной рукой начал спокойно, но решительно ее отталкивать, пока она не очутилась на дожде, а самец на ее месте, в укрытии.

Ну как тут удержаться от сравнений и аналогий, которые прямехонько приводят неосторожного в гибельные объятия сразу двух чудовищ: антропоморфизма — «у животных все как у людей», и биологизаторства — «у людей все как у животных» или даже: «жаль, что у людей все иначе»…

И Джордж Шаллер не удерживается. «Подобие такой иерархии, — замечает он, — можно найти и в человеческой семье, когда отец является главою, а дети находятся в подчиненном положении и повинуются приказам старших». Раздоры возникают, по мнению Шаллера, когда отец или мать нерешительны в проявлении своей власти, позволяя молодежи сегодня поступать как им вздумается, а завтра запрещая эти действия.

И кажется, автор предлагает далее рецепт решения проблемы «отцы и дети», почерпнутый из наблюдений за гориллами. Самцы-гориллы, хотя они достаточно, с точки зрения Шаллера, сдержанны и терпимы, не принимают возражений, и пререкания возникают редко. Достигается это весьма простыми способами, описанными еще в нашем средневековом «Домострое», автор которого решительно рекомендовал «бить сына во младости» и советовал не бояться «сокрушить ему ребро».

«Однажды самец с серебристой спиной сидел на корточках на колоде. Рядом с ним сидел подросток. Самец протянул руку и стал слегка отталкивать подростка, пока тот не отодвинулся примерно на фут. Минут через пять самец поднялся и повернулся к подростку, который не обращал на самца внимания даже тогда, когда тот его отталкивал. Неожиданно самец так грубо пихнул подростка, что тот кубарем свалился с колоды».

Конфликт поколений разрешен.

Именно так стремятся разрешить этот конфликт и западные политики. Правда, вместо затрещины применяются слезоточивые газы и резиновые дубинки. Находятся даже люди с профессорскими дипломами, которые выдвигают «биологическую версию» студенческого движения в капиталистических странах. Американец Роджер Мастерс, профессор политических наук Йельского университета, пишет: «Все приматы живут группами в иерархии господства и подчинения. Эта социальная структура может быть жесткой, как у резуса, или гибкой, как у шимпанзе. Но всегда взрослые, особенно старшие самцы, образуют центральную иерархию группы, тогда как подростки и младшие самцы занимают периферийные позиции. Эти периферийные индивиды обычно ведут себя очень агрессивно как в рамках своей группы, так в отношении других групп того же вида…»

Малопочтенный профессор «забывает» добавить, что такое поведение характерно лишь для «группы в клетке», да и то далеко не всегда. Но эти «мелочи» могли бы несколько «испортить» впечатление от ошеломляющего по своей грубости вывода: «Аналогия с поведением студентов бросается в глаза».

Бедные студенты, бедная наука, которую компрометируют подобные профессора. Но вернемся к нашему разговору.

Вожак в стаде обезьян занимает привилегированное положение в силу ряда причин. Самый сильный, наиболее агрессивный, ловкий в драках. Есть сведения, что и в интеллектуальном отношении вожак превосходит всех остальных.

Специальные исследования выявили нравы и обычаи господствующих обезьян. Прежде всего деспот забирает весь корм, данный на двоих. Впрочем, так обстоит дело с привычной пищей. У макак, которых наблюдали японские ученые, непривычная пища «считается недостойной главарей». И конфеты, которые посетители бросали обезьянам, обитателям горы Такасакияма, подбирали сначала только детеныши, потом незнакомое лакомство отведали их матери и уже в последнюю очередь — взрослые самцы…

«Господин» терроризирует своего партнера, почти не встречая сопротивления угнетенного. «Альфа» — зачинщик и победитель всех драк. Вместе с тем он в два раза чаще других бывает инициатором игр, он более любознателен, никогда не убегает и не пресмыкается перед другими. Эти закономерности, установленные при наблюдениях над парами обезьян, нельзя, оказывается, распространить на большие группы, где все значительно более сложно.

Группа из трех индивидов, говорит Ян Дембовский, качественно отличается от группы из двух.

Об этом свидетельствуют весьма любопытные эксперименты. Первоначально в общую клетку поместили обезьян Кристи и Катрин, у которых очень слабо выражалось стремление к доминированию. Обе обезьяны находились на одинаковом уровне и не добивались превосходства. Но вот к ним был введен «третий лишний» (Ред.). Он сразу же обрел власть по отношению к Кристи. И началась цепная реакция… Кристи, в свою очередь, начал терроризировать Катрин, чего до этого времени не делал. Таким образом, оба стоящих выше на иерархической лестнице индивида создают общую группу, и что характерно: терроризирование слабого начинает скорее средний индивид, чем сильный…

Мы закончим наше путешествие в мир животных опытами Хозе Дельгадо по экспериментальной «коллективной психологии» животных. Когда Дельгадо освоил метод вживления электродов в различные участки мозга животных и получил возможность искусственно их стимулировать, возникла весьма сложная проблема: как узнать, какую именно эмоциональную реакцию удалось вызвать. Ведь одна и та же внешняя картина, например широко раскрытые глаза и оскаленные зубы, может быть результатом различных внутренних состояний: страха, ярости. Распознать эмоцию подопытного животного может, видимо, только его собрат, который будет реагировать в соответствии с внутренним содержанием эмоции.

Особенно успешным оказался этот метод в опытах с обезьянами.

В семействе макак-резусов уже знакомый нам уклад. Все подчиняются вожаку — главе семьи, самому свирепому и сильному самцу. У вожака несколько «жен», среди них есть любимые и нелюбимые. Всю пищу забирает себе вожак, никто не смеет подойти к кормушке, пока он не насытится… Только маленьким детенышам позволяется хватать пищу из-под носа у главы семьи, да кусок-другой бросит он любимой жене.

Все меняется, когда в мозг обезьянам вводят радиоуправляемые электроды. По сигналу экспериментатора отважно бросается в бой трусоватый и не однажды битый молодой самец. Другой сигнал — и вожак становится вялым и пассивным. Он без боя уступает свое место у кормушки.

Наконец, обезьяны научаются сами «управлять» друг другом. С помощью экспериментатора, конечно. Он вживляет «альфе» электроды в область мозга, которая тормозит агрессивность, а управление радиосигналами выводит на рычаг, установленный тут же в клетке. Спасаясь от гнева вожака, обезьяны мечутся по клетке и время от времени случайно нажимают на рычаг. И, о чудо, ярость властелина немедленно утихает. Нащупав его ахиллесову пяту, обезьяны обретают надежное орудие защиты. Теперь при первой же попытке вожака напасть на какую-либо из обезьян жертва агрессии бросается к рубильнику и мгновенно успокаивает разбушевавшегося деспота…

«Групповая психология» животных делает свои первые, но уже очень решительные шаги. И мне кажется, что некоторые сопоставления с нашей собственной психологией здесь возможны и даже неизбежны.

В одном из писем к Карлу Марксу Фридрих Энгельс писал: «…изучая сравнительную физиологию, начинаешь испытывать величайшее презрение к идеалистическому возвеличиванию человека над всем прочим зверьем».

Конечно, человеческое общество не вырастает непосредственно из животной стаи. Его возникновение — результат гигантского революционного скачка. И тем не менее не бесполезно хотя бы иногда произносить известные слова Аристотеля: «человек по своей природе животное общественное» — с ударением на предпоследнем слове.