Семнадцатого ноября 2019 года Поль Б. Пресьядо выступает в Париже перед 3500 психоаналитиками в рамках Международных дней Школы фрейдова дела. Представая перед людьми, чья профессия ставит ему диагноз «психическое заболевание» и «гендерная дисфория», Пресьядо в своей речи отталкивается от «Отчета для академии» Франца Кафки.
В этом произведении обезьяна, выучив человеческий язык, говорит с академией высших научных авторитетов. Далекая от эмансипации говорящая обезьяна Кафки объясняет, что изучение человеческого языка стало для нее лишь переходом из одной клетки в другую от железных прутьев к человеческой субъектности.
Обращаясь к психоаналитикам из своей клетки «трансмужчины», «тела небинарного гендера», Пресьядо призывает к разработке «новой эпистемологии, способной включить в себя радикальное множество живых существ, не ограничивающей тело его гетеросексуальной репродуктивной способностью и не оправдывающей патриархального и колониального насилия, а также обеспечивающей признание других форм политической субъектности».
Благодарю Виржини Депант за чтение этого текста и безоговорочную поддержку.
Речь трансмужчины, небинарного тела для Школы фрейдова дела во Франции
Посвящается Джудит Батлер
Семнадцатого ноября 2019 года меня пригласили в Парижский дворец конгрессов выступить перед 3500 психоаналитиками в рамках Международных дней Школы фрейдова дела[1] на тему «Женщины в психоанализе». Моя речь потрясла Дворец конгрессов. Когда я спросил, есть ли в зале гомосексуальн_ая, трансгендерн_ая или небинарн_ая психоаналитик_есса[2], в зале воцарилась гнетущая тишина, прорезанная несколькими взрывами безудержного смеха. Когда я призвал психоаналитические институции признать свою ответственность перед лицом текущих изменений в эпистемологии пола и гендера, половина зала захохотала, некоторые стали кричать и требовать, чтобы я покинул помещение. Одна женщина воскликнула так громко, что я слышал ее со сцены: «Ему нельзя давать говорить, это Гитлер». Другая половина зала аплодировала. Организаторы напомнили, что я превысил регламент, я начал торопиться, пропустил несколько абзацев и в итоге прочитал только четверть подготовленной речи.
В последующие дни психоаналитические ассоциации разрывает на части. В Школе фрейдова дела происходит раскол, позиции «за» и «против» становятся предельно жесткими. Речь, урывками снятую на десятки телефонов, выкладывают в интернет, текст расшифровывают кусками, не запрашивая у меня оригинал, затем переводят на испанский, итальянский, английский и публикуют в интернете, не заботясь ни о точности высказываний, ни о качестве перевода. В итоге приблизительные версии речи теперь циркулируют в Аргентине, Колумбии, Германии, Испании и Франции. В надежде на более широкую дискуссию я публикую полную версию текста в том виде, в каком я хотел представить его собранию психоаналитиков.
«Зачем я явился сюда? Затем, чтобы повергнуть вас в ужас. Я чудовище, говорите вы? Нет, я — народ. Я выродок, по-вашему? Нет, я — всё человечество. Выродки — это вы. Вы — химера, я — действительность»[3].
Уважаемые дамы и господа французской школы психоанализа, дамы и господа Школы фрейдова дела, и я не знаю, стоит ли мне также приветствовать всех тех, кто не является ни дамой, ни господином, поскольку сомневаюсь, что среди вас есть кто-либо, кто официально и публично отказались от полового различия и были приняты в качестве полноправных психоаналитиков, успешно пройдя процесс, который вы называете пассом[4] и который позволяет вам стать аналитиками. Я имею в виду трансгендерного или небинарного психоаналитика, который принят в вашей среде в качестве эксперта. Если такой существует, позвольте горячо поприветствовать этого прекрасного мутанта.
Мне выпала честь предстать перед Академией, чтобы рассказать вам о моей жизни как трансмужчины.
Не знаю, могу ли я представить вам сведения, которые бы не были вам, дамы и господа, профессора и психоаналитики, известны по собственному опыту, учитывая, что вы, как и я, живете в режиме полового различия. Почти всё, что я могу вам сказать, вы можете констатировать и сами, находясь по ту или другую сторону границы между полами. Хотя, вероятно, вы считаете себя природными мужчинами и женщинами, а такое предположение могло помешать вам наблюдать с надлежащей дистанции политический диспозитив, в который вы вписаны. Заранее прошу прощения за то, что в истории, которую я вам расскажу, я не принимаю как данность естественное существование маскулинности и феминности. Не беспокойтесь, вам не придется отрекаться от своих верований — так как это именно верования, — чтобы меня слушать. Примите во внимание мое высказывание, а затем вернитесь к вашей натурализованной жизни, если сможете.
Чтобы представиться, поскольку вас здесь 3500 и я чувствую себя немного одиноко по эту сторону сцены, позвольте мне вскарабкаться на плечи мастера превращений, лучшего аналитика тех бесчинств, что скрываются под личиной научной рациональности, и того безумия, что именует себя психическим здоровьем, — Франца Кафки.
В 1917 году Франц Кафка пишет
Подобно тому, как Красный Петер, обезьяна, объяснялся перед учеными, и я обращаюсь сегодня к вам, академикам психоанализа, из моей «клетки» трансмужчины. Я — тело, которое медицинский и юридический дискурсы маркируют как «транссексуальное»[6], которое большинство ваших психоаналитических диагностических пособий определяют как объект «невозможного превращения», которое находится, согласно большинству ваших теорий, за пределами невроза, на границе или даже внутри психоза, неспособное, если верить вам, правильно разрешить свой эдипов комплекс или сдавшееся перед своей завистью к пенису. Так вот, с этой позиции психически больного, в которую вы меня ставите, я обращаюсь к вам как человек-обезьяна новой эры. Монстр, которого вы создали вашим дискурсом и клиническими практиками. Я монстр, который встает с кушетки и берет слово не как пациент, но как гражданин, как ваша уродливая ровня.
Я — транстело, небинарное тело, за которым ни медицина, ни право, ни психоанализ, ни психиатрия не признают права говорить с экспертным знанием о своем собственном положении, как не признают и способности производить дискурс или какую-либо форму знания о самом себе, — я выучил, как Красный Петер, язык Фрейда и Лакана, этот язык колониального патриархата, ваш язык, и вот я здесь, чтобы обратиться к вам.
Возможно, вы удивитесь, что я обращаюсь для этого к кафкианской сказке, но сегодняшнее собрание, на мой взгляд, ближе эпохе автора «Превращения», чем нашей. Вы организуете встречу, посвященную «женщинам в психоанализе», в 2019 году, как будто на дворе всё еще 1917‑й, как будто этот особый вид животных, который вы снисходительно и натурализующе называете «женщины», всё еще не получил полного признания в качестве политического субъекта, как будто женщины остаются примечанием, заметкой на полях, странными и экзотическими созданиями, над которыми вам нужно размышлять время от времени на конференции или по случаю круглого стола. Лучше было бы организовать мероприятие, посвященное «белым гетеросексуальным мужчинам среднего класса в психоанализе», ведь большинство текстов и психоаналитических практик вращаются вокруг политической и дискурсивной власти этого вида животных. Этого некрополитического[7] животного, которое вы склонны путать с «универсальным человеком» и которое остается, во всяком случае вплоть до настоящего момента, основной темой высказывания в психоаналитических дискурсах и институтах колониальной модерности.
Помимо этого, мне нечего сказать о «женщинах в психоанализе», потому что я, как и Красный Петер, всего лишь перебежчик. Когда-то я был «женщиной в психоанализе». Мне был приписан женский пол, и, как обезьяна-мутант, я вырвался из этой тесной «клетки» — конечно, чтобы войти в другую, но, по крайней мере, на этот раз по собственной инициативе.
Я обращаюсь к вам из этой клетки «трансмужчины», «тела небинарного гендера», которую я сам выбрал и переустроил для себя. Кое-кто скажет, что это всё еще политическая клетка — но, во всяком случае, она лучше, чем клетка «мужчин и женщин»: у нее есть то преимущество, что она признаёт себя клеткой.
Вот уже шесть лет, как я отказался от юридического и политического статуса женщины. Срок этот весьма короток, если смотреть на него из глубины оглушающего комфорта нормативной идентичности, но он бесконечно долог, когда вам нужно отучиться от всего, что вы выучили в детстве. Когда перед вами встают новые административные и политические границы, невидимые, но эффективные барьеры, и повседневная жизнь превращается в полосу препятствий. Шесть лет взрослой жизни трансчеловека приобретают то качество, какое они имеют для младенца в первые месяцы жизни, когда перед его глазами возникают цвета, формы обретают объем, когда руки впервые хватают, когда горло, прежде издававшее лишь гортанные крики, и губы, до сих пор только сосавшие грудь, впервые выговаривают слово. Я говорю о присущем детству удовольствии учиться, потому что похожее удовольствие возникает от присвоения нового голоса и нового имени, от открытия мира за пределами клетки маскулинности и феминности — открытия, которое сопровождает процесс перехода. Это хронологически короткое время становится очень долгим, когда совершаешь кругосветное путешествие, когда узнаёшь себя на первых полосах СМИ, объявляющих трансгендерность «новым трендом», — а в реальности ты оказываешься в полном одиночестве, когда нужно предстать перед психиатром, пограничником, врачом или судьей.
Отвечая на ваше предложение подробно рассказать о моем «переходе» — предложение, на которое я откликаюсь с превеликим удовольствием, хотя и не без известной осторожности, — я опишу далее ту основную линию, по которой следовал человек, который прожил в качестве женщины 38 лет, начал определять себя как небинарного человека и затем влился в мужской мир, не обосновываясь, однако, полностью в этом гендере, потому что для того, чтобы быть по-настоящему признанным как мужчина, я должен был бы замолчать и слиться с натурализованной магмой маскулинности, никогда не раскрывая моей диссидентской истории и моего политического прошлого. Добавлю, что я не смогу рассказать вам те банальности, которые последовали бы, если бы я не был так в себе уверен и если бы не занимал в качестве трансчеловека таких незыблемых позиций во всех крупных цифровых шоу цивилизованного мира[8]. С 16 ноября 2016 года я — обладатель паспорта с мужским именем и полом, а значит, никакие административные ограничения не стесняют ни мою свободу передвижения, ни мою свободу слова.
Мне приписали женский гендер при рождении, в католическом городе тогда еще франкистской Испании. Жребий был брошен. Девочкам не разрешалось делать бо́льшую часть того, что делали мальчики. От меня ожидали, что я буду выполнять репродуктивный гендерный и сексуальный труд — эффективно и молча. Я должен был стать милой гетеросексуальной партнершей, хорошей женой и матерью, скромной женщиной. Я вырос, слушая тайные, передаваемые шепотом истории об изнасилованиях, о молодых женщинах, которые ездили в Лондон, чтобы сделать аборт, о вечно незамужних подругах, которые жили вместе, не подтверждая свою сексуальность публично, — «лесбухи», как презрительно называл их мой отец. Я был в ловушке. Пространства для маневра у меня было не больше, чем если бы меня прибили гвоздями. А почему? Что было такого в моем детском теле, что позволяло предсказать всю мою жизнь? Не поймешь ничего, хоть раздери себя в кровь. Не поймешь ничего, хоть упрись спиной в решетку гендера с такой силой, что она тебя чуть ли не перережет надвое.
Так же необъяснимо для меня было, почему женщины, которых подавляют, насилуют, убивают, должны любить и посвящать жизнь своим угнетателям — гетеросексуальным мужчинам. Выхода не было, но я должен был его найти, ибо я ощущал, что зажатым между двумя стенами — мужественностью и женственностью — я не смогу существовать. Я был спокойным ребенком, который сидел в своей комнате и производил мало шума; из этого мои родители заключили, что я буду особенно послушным телом и очень легко поддамся должному воспитанию. Но я смог оказать сопротивление этому одомашниванию и выжил в процессе систематического уничтожения моей жизненной энергии, который выстраивался вокруг меня всё мое детство и юность.
Этой жизнеспособностью я обязан не психоанализу и не психологии, а наоборот, феминистской, антирасистской, лесбийской и панк-литературе. У меня не было ни малейшей предрасположенности к общению, и книги стали для меня настоящими проводниками по пустыне фанатизма полового различия. Как в XV веке произведения Джордано Бруно или Галилея положили конец геоцентризму, так и эти книги были написаны, чтобы положить конец психоаналитическому убеждению, которое приравнивает всякое сопротивление бинарности к психозу. Я помню, как в первый раз нашел у букиниста в Мадриде испанский перевод «Лесбийского тела» Моник Виттиг[9] — книжку 1977 года, выпущенную в издательстве «Пре-Текстос». Помню розовую обложку и преждевременно пожелтевшие страницы. Словно бы одного названия было недостаточно, на обложке был напечатан один из абзацев книги: «лесбийское тело, пена, слюна, слезы, ушная сера, моча, кровь, гной, молоко, кислород, кишечные газы, брюшина, сальник, плевра, влагалище…»[10]. Покупая ее, я попытался, насколько это было возможно, спрятать обложку от продавца, не в силах принять на себя позор, который представляла в 1987 году покупка книги под заглавием «Лесбийское тело». Помню, продавец посмотрел на меня с презрением, но и с облегчением, так как ему наконец удалось избавиться от издания, маравшего его полки, словно разбитая банка, из которой сочится какая-то тухлая дрянь. Она стоила мне 280 песет. Истинная ее ценность для меня была неизмерима. Чтобы открыть для себя другие книги, которые привели меня туда, где я нахожусь сейчас, мне пришлось поездить по миру и освоить новые языки: так я нашел «Сафо и Сократа» Магнуса Хиршфельда, «Орландо» Вирджинии Вулф, «Увидеть женщину» Аннемари Шварценбах, «Доклад против нормальности» Фронта гомосексуалов за революционное действие, «Гомосексуальное желание» Ги Окенгема, «Женоподобного мужчину» Джоанны Расс, «Алхимию тела» Лорена Камерона, «В моей комнате» Гийома Дюстана, газеты Лу Салливана, романы Кэти Акер, феминистское прочтение истории науки, предложенное Лондой Шибенгер, Донной Харауэй и Энн Фаусто-Стерлинг, теоретические тексты Гейл Рубин, Сьюзен Сонтаг, Джудит Батлер, Терезы де Лауретис, Ив К. Седжвик, Джека Халберстама, Сьюзен Страйкер, Сэнди Стоун и Карен Барад. Благодаря всем этим текстам, я научился видеть красоту вне закона гендера. Я схватил эти книги и бросился бежать, как бегут, спасаясь от смертельной угрозы, как будто земля подо мной горела, и я всё еще бегу, спасаясь от рабства бинарного режима полового различия. Именно благодаря этим еретическим книгам я выжил и, что еще важнее, смог вообразить выход.
Поскольку в цирке бинарного гетеро-патриархального режима женщины получают либо роль красавицы, либо роль жертвы, а я не был и не чувствовал себя способным быть ни той, ни другой, я решил перестать быть женщиной. Почему бы не сделать отказ от феминности основной стратегией феминизма? Это было потрясающее умозаключение, ясное и логичное, до которого я, должно быть, дошел своей маткой, ведь говорят же о женщинах, что это единственное, что в них есть созидательного. Из моей мятежной, нерепродуктивной матки, по всей видимости, родились и все прочие стратегии: ярость, которая заставила меня усомниться в норме, вкус к неповиновению… Как дети без конца повторяют жесты, которые приносят им удовольствие и позволяют учиться, так и я повторял жесты, нарушающие норму, чтобы найти выход.
Однако же мне совершенно не хотелось становиться таким же мужчиной, как все другие. Их жестокость и политическое высокомерие нисколько не прельщали меня. У меня не было ни малейшего желания становиться тем, что дети белой буржуазии называют «быть нормальными» или «здоровыми». Я хотел просто выхода — неважно какого. Чтобы сдвинуться с мертвой точки, ускользнуть от пародии полового различия чтобы меня не поймали, не заставили поднять руки вверх, не загнали на границах этой таксономии. Так я начал принимать тестостерон — в кругу друзей, которые тоже искали выход. Так «женская доля», как вы ее называете, в мгновение ока покинула меня, вылетела из меня вверх тормашками, и я оказался так далеко, как никогда не мог и вообразить. Повторю: я искал выход.
Боюсь, что вы неправильно поймете, что я понимаю под словом «выход». Я употребляю его в первоначальном и прямом смысле. Я умышленно не говорю о свободе и предпочитаю говорить о поиске выхода из режима полового различия, что не означает мгновенного обретения свободы. Лично я не знал свободы ни в детстве во франкистской Испании, ни позднее, когда был лесбиянкой в Нью-Йорке, не знаю я ее и сейчас, будучи, как говорят, трансмужчиной.
Ни тогда, ни сейчас я не требовал, чтобы мне «дали» свободу. Те, у кого есть власть, постоянно обещают свободу, но как могут они дать угнетенным то, чего сами никогда не знали? Парадокс: тот, кто связывает, такой же узник, как и тот, чьи движения стесняют наложенные веревки. Это относится и к вам, уважаемые психоаналитики, великие эксперты по развязыванию пут и особенно по связыванию с подсознательным, великие любители обещать здоровье и свободу. Никто не может тебе дать то, чего у него нет и чего он сам никогда не знал. Однако же «мужчины» и «женщины» любят обманывать себя сказкой про сексуальное «освобождение», ведь свобода — одна из тех ценностей, которые больше всего любят рекламировать, поэтому подделка под нее особенно сильно банализирована именно в сфере гендеров и сексуальности. Реформистский феминизм сегодня в моде, поэтому всё больше мужчин и особенно женщин решительно объявляют себя феминистками и феминистами, подчеркивая при этом принципиальный для них факт, что женщины должны оставаться женщинами, а мужчины — мужчинами. Но о какой природе они говорят? Когда «мужчина» берет на себя небольшую часть домашнего труда, они также радостно говорят о прогрессе на пути к равенству полов и освобождению женщин. Глядя на это освобождение, я так хохочу, что моя грудная клетка сотрясается, как барабан, на котором танцует сороконожка. Гендерная и сексуальная свобода — это не перераспределение прав на насилие и не принятие угнетения в стильной обертке. Свобода — это подкоп, который роют голыми руками. Свобода — это выход. Свобода — как это новое имя, которым вы меня сейчас называете, или это слегка небритое лицо, которое вы видите перед собой — это то, что мы изготавливаем сами.
И моим выходом стал среди прочего тестостерон. Гормон в этом процессе — ни в коем случае не самоцель, а союзник, который помогает изобретать себе новое место для жизни. Так я постепенно вышел из рамок полового различия. Дел ЛаГрейс Волкано[11] говорит, что быть трансчеловеком — это быть нарочно интерсекс. Именно это и произошло. По мере того как тестостерон работал над моим телом и лицом, моим голосом и мышцами, сохранять административную идентичность женщины становилось всё труднее. Здесь начались проблемы с пересечением границ. Мы живем погруженными в политическую сеть полового различия, и я здесь имею в виду не только административные вопросы, но и целый ряд микроскопических проявлений власти, которые воздействуют на наше тело и моделируют наше поведение. Когда я понял, что покинуть режим полового различия означает покинуть сферу человеческого и войти в пространство субальтерности, насилия и контроля, я поступил так, как в свое время Галилей, когда он отрекся от своих гелиоцентрических гипотез — сделал всё необходимое, чтобы иметь возможность жить как можно лучше, и потребовал себе место в режиме бинарного гендера.
Мне был приписан при рождении женский пол, и я жил в качестве якобы свободной женщины, но я начал рыть подкоп, согласился на ярмо определения себя как транссексуала, а следовательно, согласился и на то, чтобы мое тело и моя психика считались патологическими согласно тем знаниям, которые вы проповедуете и отстаиваете. Однако позвольте мне сказать, что в этом состоянии кажущегося подчинения я тем не менее нашел больше свободы, чем было у меня в качестве якобы свободной женщины в технопатриархальном обществе начала XXI века, если под свободой понимать возможность выйти, увидеть горизонт, строить некий проект, возможность ощутить, хотя бы на краткий миг, радикальную общность всех форм жизни, всей энергии, всей материи вне иерархических таксономий, изобретенных человеческой историей. Если режим полового различия можно представить как семиотехническую и когнитивную сеть, которая ограничивает наше восприятие и то, как мы чувствуем и любим, то путь транссексуальности, каким бы извилистым и неровным он ни казался, позволил мне познать жизнь и восприятие вне этих границ.
И как ни парадоксально, в моем случае туннель к выходу проходил через строгое и академическое изучение тех самых языков, которые ранее сковывали мое тело и мою субъективность. Как профессор из «Бумажного дома»[12] изучал невидимую архитектуру банка, чтобы разработать стратегию, которая бы позволила не только войти в него, что было просто, но и выбраться оттуда с добычей, что уже сложнее, — я изучал когнитивную архитектуру полового различия, прекрасно осознавая, что отыскать добычу и сбежать с ней мне будет еще труднее, чем в «Бумажном доме».
В бесконечном лабиринте институтов нашего общества, отвечающих за истину гендера и пола, у меня было множество учителей: я объездил различные университеты, выучил языки философов, психоаналитиков и социологов, медиков и историков, архитекторов и биологов. Ах, что и говорить, когда надо, хочешь не хочешь, а приходится учиться. Мне необходимо было найти выход, и я учился как одержимый. Я не давал себе ни минуты покоя и нещадно наказывал себя за малейшую слабость. Какие успехи я тогда делал! Свет знаний со всех сторон проникал в недалекий мозг обычного транссексуала, решившего взяться за дело! И поскольку знания, позволяющие деконструировать господствующий способ мысли, с 1970‑х годов, после постколониальной критики и нарастающей эмансипации феминистских, гомосексуальных и рабочих движений, проникли в центры производства знания, то я смог получить доступ не только к нормативному знанию, но и к многочисленным субальтерным формам знания, обобщающим опыт сопротивления, борьбы и преобразований, опыт тех, кто исторически были объектами истребления, насилия и контроля. Я изучил традиции черного и лесбийского феминизма, антиколониальную критику и постмарксистские движения. С усилием, которое может показаться чрезмерным с учетом моей предполагаемой психической болезни и дисфории, я достиг уровня академической культуры западного буржуа. Когда в Принстонском университете мне присвоили докторскую степень и я увидел, как группа преподавателей мне аплодирует, я понял, что мне нужно быть осторожным. Передо мной снова была клетка — на этот раз позолоченная, но такая же прочная, как и все предыдущие. Мой предшественник Красный Петер говорил о себе, что он «спрятался в кусты» — то же сделал и я, спрятавшись в кусты университета…
И, без сомнения, именно благодаря званию «доктора» мой путь стал легче, в то время как для большинства транссексуальных людей добиться выдачи новых документов в бинарном обществе — тяжкое испытание. После множества посещений психологов, которые могли бы выдать мне справку «правильного транссексуала», позволяющую получить новое удостоверение личности, я быстро понял, что передо мной есть две возможности: либо фармакологически-психиатрический ритуал прирученной транссексуальности, а за ним — анонимность нормальной маскулинности, либо же, в противоположность и тому и другому, — шоу политического письма. Свой выбор я сделал без колебаний. Нормальная и натурализованная маскулинность была не более чем новой клеткой. Кто в нее проникнет, не выйдет больше никогда. И я выбрал. Я сказал себе: говори публично. Не замолкай. Из своего тела и разума, из своего уродства, из своего влечения и своего перехода я сделал публичное зрелище — я снова нашел выход. Так я сбежал от своих дрессировщиков-врачей, так похожих на вас, дорогие ученые и психоаналитики. Можно сказать, что у меня не было другого пути, но помните при этом, что речь шла не о выборе свободы, а о ее
Хотя я регулярно принимал тестостерон, мужчиной в социальном плане меня признали намного позднее. Поначалу, несмотря даже на то, что у меня уже пробивались борода и усы, бинарные существа гетеропатриархального общества упорно называли меня «мадам» и смотрели на меня с презрением, иногда у них вырывалось слово «лесбуха», стоило мне повернуться к ним спиной. Так продолжалось до того дня, когда, после трех месяцев, что я вводил себе каждые три недели 250 мг тестостерона, я открыл рот и из моего горла вдруг вырвался хриплый и грубый голос. Я сам же этого испугался, как будто мой голосовой аппарат захватило какое-то неизвестное существо. Ужаснула меня не мужественность голоса, а его несходство с тем голосом, благодаря которому все в то время меня узнавали. Потом я вышел на улицу и заговорил этим голосом, одновременно своим и чужим. Мои первые слова резко изменили мое положение среди тех, кто считает себя мужчинами, — они встретили меня как никогда раньше: «Послушайте, как он говорит, это мужчина!» Я ощутил эти слова как раскаленное железо, которым мне дали клеймо мужчины, принимая меня наконец в мужское сообщество. В первый день триумф был коротким, так как мой голос сразу же сорвался и опять мне изменил. Но постепенно этот чужой голос обосновался во мне. Именно этим голосом — рукотворным, но биологическим, чужим, но абсолютно моим, я обращаюсь к вам сегодня, уважаемые дамы и господа.
Когда я начал процесс перехода, мне понадобилось какое-то время, чтобы разобраться в кодах господствующей маскулинности. Хотите верьте, хотите нет, но самым трудным было привыкнуть к вони и грязи мужских туалетов. Я мучился от запаха от брызг мочи, распределенных по местам облегчения и вокруг них, и, несмотря на мои благие намерения, прошла не одна неделя, прежде чем я смог преодолеть отвращение. Потом я осознал, что эта вонь и грязь составляют особую, строго гомосоциальную форму отношений: мужчины создали зловонный круг, чтобы отогнать женщин. Внутри этого круга, под покровом тайны, они свободны разглядывать, трогать себя и друг друга, обмазываться своими телесными жидкостями вне рамок гетеросексуальной репрезентации. Если женщины заходят в туалет для того, чтобы поправить маску феминности, то мужчины идут туда, чтобы ненадолго забыть свою гетеросексуальность и предаться тайному удовольствию побыть одним, без этих странных двойников женщин, в чьей компании они чувствуют себя обязанными находиться, чтобы исполнять свою репродуктивную и гетероконсенсуальную функцию. Через призму этого опыта и других, еще более фантастических, которые у меня сейчас нет времени перечислять, положение дел стало казаться мне еще несуразнее, но также и сложнее, и многограннее, чем я мог себе представить в то время, когда занимал политическую позицию женщины. За масками господствующих феминности и маскулинности, за гетеросексуальной нормативностью на самом деле скрываются разнообразные формы сопротивления и девиаций.
Первое, чему я научился как трансчеловек, — это ходить по улице, когда на тебя смотрят так, как будто ты мужчина. Я научился смотреть прямо перед собой и вверх, не отводя глаза в сторону или вниз. Я научился встречаться взглядом с другими мужчинами, не опуская глаз и не улыбаясь. Но самое важное, что я понял, — что в качестве так называемого мужчины и так называемого белого в патриархально-колониальном обществе я впервые получаю доступ к привилегии универсальности. К анонимному, безмятежному месту, где тебя просто оставляют в покое. Я никогда не чувствовал себя универсальной. Мне довелось быть женщиной, лесбиянкой, мигранткой. Мой опыт был опытом инаковости, а не универсальности. Если бы я отказался публично утверждать себя как трансчеловека и согласился быть признанным как мужчина, я мог бы раз и навсегда сбросить бремя идентичности.
Но почему же вы уверены, дорогие бинарные друзья, что идентичность есть только у субальтернов? Почему вы уверены, что идентичностью обладают только мусульмане, пидоры, лесбиянки и трансы, жители окраин, мигранты и Черные? А у вас, нормальных, гегемонных, белых буржуазных психоаналитиков, бинарных, колониальных патриархов, идентичности нет? Самая закоснелая и негибкая идентичность из всех — это ваша невидимая идентичность. Ваша республиканская универсальность. Ваша легкая и анонимная идентичность — это привилегия сексуальной, расовой и гендерной нормы. Идентичность либо есть у всех нас, либо ее вообще не существует. Все мы занимаем разные места в сложной сети отношений власти. Быть отмеченным идентичностью — значит просто-напросто не иметь власти назвать свою идентитарную позицию универсальной. В психоаналитических рассказах, которые вы обсуждаете, нет универсальности. Все эти мифически-психологические истории, которые Фрейд пересказал, а Лакан возвел в ранг науки, — лишь локальные истории европейского патриархально-колониального разума, которые позволяют легитимировать позицию белого отца, пока еще господствующую над всеми прочими телами. Психоанализ — это этноцентризм, не признающий свою политическую локализованную позицию. И я говорю это не для того, чтобы склониться перед этнопсихиатрией — ее гипотезы так же патриархально-колониальны и ничем не отличаются от психоанализа в вопросах натурализации полового различия.
Так как нормативные психоанализ и психология придают смысл процессам субъективации в соответствии с режимом полового различия, бинарного и гетеросексуального гендера, любая негетеросексуальная сексуальность, любой процесс гендерного перехода и небинарная гендерная идентификация вызывают лавину диагнозов. Одна из основных стратегий психоаналитического дискурса — искать признаки болезни во внутриутробном или младенческом периоде развития гомосексуального, «транссексуального» или небинарного человека, выяснять у него, какая травма спровоцировала инверсию. Некоторые из вас скажут, что, став «трансом», я отказался от своей истинной женской природы. Другие — что во мне уже была мужская природа (которую они опишут в генетических, эндокринологических или психологических категориях), которая искала выражения. Третьи сочтут, что это скрытые желания моих родителей (которых всегда воображают бинарной и гетеросексуальной парой, по возможности белой) в конце концов материализовались, сделав меня тем, кто я есть сейчас. Ерунда. Я вовсе не то, что вы воображаете. Даже я сам не знаю, кто я. Узнать, кто есть кто, не проще, чем определить точное положение электрона в ускорителе частиц.
Вопреки утверждениям гетеропатриархальных и колониальных психоанализа и психиатрии, в детстве у меня не было желания быть «мужчиной», которое могло бы легитимировать или оправдать мой переход. Если бы я упорно цеплялся за «свои истоки», если бы я следовал только воспоминаниям детства, ограниченным рамками воспитания, наказания и страха, я не смог бы сделать то, чего я добился. Чтобы иметь возможность мутировать, я дал себе два закона, и они были сильнее всех правил, которые хотело мне внушить патриархальное и колониальное общество. Первый закон, который я считал самоочевидным на протяжении всего моего перехода, — отбросить панический страх быть ненормальным, посеянный в моем детском сердце. Этот страх было необходимо вычислить, изолировать и вырвать с корнем из памяти. Второй закон, соблюдать который было несколько сложнее, заключался в том, чтобы удерживать себя от всяких упрощений. Перестать предполагать, как вы это делаете, что я знаю, кто такие мужчины и кто такие женщины, гомосексуальные и гетеросексуальные люди. Высвободить свое мышление из-за этих решеток и экспериментировать, пытаться воспринимать, чувствовать, называть вне ограничений полового различия.
Сегодня я ясно вижу: если бы я не был безразличен к упорядоченному и якобы счастливому миру нормы, если бы я не был изгнан из моей собственной семьи, если бы я не предпочел свое уродство вашей нормальной гетеросексуальности, свое сексуальное отклонение — вашему сексуальному здоровью, я никогда не смог бы сбежать… или, точнее, деколонизировать, дезидентифицировать, дебинаризовать себя. Выйдя из клетки полового различия, я столкнулся с исключением и социальным отвержением, но ничто из этого не было бы так гибельно и мучительно, как уничтожение моей жизненной силы, которого потребовало бы принятие нормы. В самом деле, я стал тем, чем стал, возможно, как раз благодаря тому подпитываемому книгами безразличию к психическому здоровью, которое сложилось у меня с юношеских лет, в том испанском городе, где мое будущее, казалось, было предначертано самим Богом, а затем переведено на множество языков врачами и психоаналитиками.
Моя жизнь вне режима полового различия намного прекраснее, чем всё, что вы могли бы пообещать мне в награду за подчинение норме. И если посреди этого туннеля, ведущего к выходу, я принял новое ярмо мужского имени, то лишь для того, чтобы яснее показать софизм, лежащий в основе всех гендерных идентификаций. Кроме того, это ярмо дало мне некоторые преимущества, которые я принимаю время от времени, как стакан воды посреди политической пустыни. Те, кто не знает о моем трансгендерном статусе, предоставляют мне те прерогативы и выказывают то почтение, которые полагаются в патриархальном и колониальном обществе белым мужчинам. Конечно, я мог бы пользоваться этими глупыми одолжениями, но для этого мне нужно было бы — невозможная задача! — потерять память.
Воспоминания о моей прежней жизни как женщины не только не стерлись — они живы в моей памяти; так что, вопреки тому, во что верят и что проповедуют медицина и психиатрия, я не перестал полностью быть Беатрис и не стал только Полем. Мое живое тело — не скажу «мое бессознательное» или «мое сознание» — именно мое живое тело, всеохватывающее в своей постоянной изменчивости и множественных преобразованиях, подобно греческому городу, в котором сосуществуют с различными уровнями энергии современные трансздания, лесбийская архитектура постмодерна и прекрасные дома в стиле ар-деко, но еще и старые сельские постройки, под фундаментами которых всё еще лежат классические животные или растительные руины, минеральные и химические основания, которые редко кто захочет увидеть. Следы, которые прошлая жизнь оставила в моей памяти, со временем всё больше усложняются и сливаются воедино, образуя сгустки живой силы, так что невозможно сказать, что еще шесть лет назад я была
Монстр — это тот, кто живет в процессе перехода. Тот, чье лицо, тело и практики пока еще не могут быть признаны настоящими в режиме детерминированного знания и власти.
Совершать гендерный переход — значит изобретать механическое взаимодействие с гормоном или с другим живым кодом — таким кодом может быть язык, музыка, форма, растение, животное или другое живое существо. Совершать гендерный переход — значит устанавливать перекрестную коммуникацию с гормоном, который стирает или, лучше сказать, затемняет то, что вы называете женским фенотипом, и делает возможным пробуждение иной генеалогии. Это пробуждение — революция. Это молекулярное восстание. Посягательство на власть гетеропатриархального Я, идентичности и имени. Это процесс деколонизации тела.
Именно эта возможная революция, присущая любому процессу перехода, пугает нормативную психологию и психоанализ, и они спешат нейтрализовать ее мощь. В господствующем медицинском и психологическом дискурсе транстело — это колония.
Транстело для нормативной гетеросексуальности — то же, что Лесбос[13] для Европы: граница, протяженность и форма которой поддерживаются лишь насилием. Здесь отрезать, там пришить, удалить одни органы и заменить другими.
Транстело — это колония. Каждый день на какой-нибудь улице Тихуаны или Лос-Анджелеса, Санкт-Петербурга или Гоа, Афин или Севильи убивают транстело с той же безнаказанностью, с какой по одну или другую сторону Иордана возникает очередная оккупация. Клиническая психология и медицина участвуют в воине за навязывание и нормализацию органов транстела.
Мигрант потерял национальное государство. Беженец потерял дом. Трансчеловек теряет свое тело. Все они пересекают границу. Граница их формирует и пересекает. Расформирует и повергает.
Транстело для эпистемологии полового различия — то же, чем был американский континент для Испанской империи: место бесконечного богатства и культуры, которую империя не могла и вообразить. Место добычи и истребления жизни. Наши трансорганы для гетеропатриархальной системы — шахты Потоси[14], которыми питается патриархально-колониальное бессознательное. Серебро отделяется от земли, шахтер погребен в скважине. Наши органы — каучук Амазонии и золото гор. Наши органы — смазочное масло, без которого машина сексуальности не сможет работать. Повсюду транстела — объекты ненависти, но и объекты фантазий, вожделения, потребления.
Транстело — это сила жизни, неиссякаемая Амазонка, которая разливается по джунглям и сопротивляется запрудам и эксплуатации.
Транстело для нормативной анатомии — то же, чем была Африка для Европы: территория для нарезки и распределения между теми, кто больше заплатит. Грудь и кожа — для пластической хирургии, вагина — для хирургии государственной, пенис — для психиатрии или для лакановских анаморфоз. То, что западный научный и технический дискурс считает половыми органами, определяющими маскулинность или феминность, — пенис и вагина, — не более реально, чем Руанда или Нигерия, Испания или Италия. Есть разница между зеленым холмом, возвышающимся на другом берегу реки, и пустыней, простирающейся на том берегу, где дует ветер. Есть эротический пейзаж тела. Половых органов нет — есть лишь колониальные анклавы власти.
Транстело — это колония дисциплинарных институтов, психоанализа, медиа, фармацевтической индустрии, рынка.
Транстело — это Африка, и его органы, чтобы быть живыми, объясняются на языках, незнакомых колонизаторам, они видят сны, о которых вы, психоаналитики, не имеете представления.
Когда вы срубите все деревья и пророете насквозь все горы, когда вы проанализируете все наши сны, вы не откопаете ничего другого. Земля тогда станет свалкой, огромным транстелом, расчлененным и обглоданным. Тела колонизаторов и ваши собственные тела, дорогие психоаналитики, будут похоронены вместе с трансорганами, которые вы забрали. Но органы, которых у нас не было, никогда не будут похоронены. Наши утопические органы будут жить вечно. Они будут воинами границ.
Посреди этой патриархально-колониальной войны гендерный переход — это антигенеалогия. Нужно активировать гены, проявления которых не допускало присутствие эстрогена, а для этого связать их с тестостероном и запустить параллельную эволюцию своей собственной жизни, высвободить проявление фенотипа, который иначе остался бы скрытым. Чтобы быть трансчеловеком, нужно принять триумфальный прорыв иного будущего внутри себя, во всех клетках своего тела. Совершать переход — это осознавать, что все коды маскулинности и феминности анекдотичны в сравнении с бесконечной изменчивостью модальностей жизни.
Мимикрия — неподходящее понятие для осмысления гендерного перехода, потому что оно всё еще полагается на бинарную логику. Быть либо тем, либо этим, быть чем-то одним и имитировать нечто другое. Или вы мужчина, или вы женщина. Транс-человек ничего не имитирует, так же как крокодил не имитирует ствол дерева, а хамелеон не имитирует окружающие цвета. Быть трансчеловеком — это перестать быть крокодилом и соединиться со своим растительным будущим, понять, что радуга может стать кожей.
Когда трансгендерный опыт принимается как процесс техношаманизма, активированный присутствием языка и гормонов, он становится водоворотом преобразующей энергии, который перекодирует все политические и культурные означающие, не оставляя возможности провести четкое (а если верить оценке медицины — ключевое) различие между прошлым и настоящим, между женским и мужским. Я та маленькая девочка, которая проходит по кантабрийской деревне[15] и лазает по вишневым деревьям, царапая себе ноги. Я — тот мальчик, что спит с коровами в хлеву. Я — та корова, что уходит в горы и прячется от человеческого взгляда. Я — монстр Франкенштейна, который пытается найти кого-то, кто его полюбит, гуляющий с цветком в руке, в то время как все бегут от него. Я — читатель, чье тело становится книгой. Я — подросток, который целует девочку за дверью церкви. Я — девушка, которая переодевается в иезуита и учит наизусть абзацы «Этики» Спинозы. Я — лесбиянка-скинхед на семинарах по БДСМ в ЛГБТ-комьюнити-центре на 13‑й улице Манхэттена. Я — персона, которая отказывается идентифицировать себя как женщину и ежедневно принимает малые дозы тестостерона. Я — Орландо, чьи записи стали химией. Но мне бы хотелось избежать героического рассказа о моем переходе. В этом не было ничего героического. Я не оборотень и не бессмертный вампир. Единственное, что в этом было героического, — это мое желание жить, сила, с которой желание изменений выражалось и всё еще выражается сквозь меня. Наблюдения о моем теле и моих личных перипетиях далеко не индивидуальны — они описывают политические способы нормализации или деконструкции гендера, пола и сексуальности и поэтому могут быть интересны для производства диссидентского знания перед лицом гегемонных языков психологии, психоанализа и нейронаук.
Я говорю обо всем этом публично потому, что нельзя допустить, чтобы речь половых и гендерных субальтернов была конфискована дискурсом полового различия. Я знаю, что делаю из своего тела демонстрационный зал — но пусть уж лучше моя жизнь станет литературной легендой, биополитическим шоу, чем я позволю психиатрии, фармакологии, психоанализу, медицине или медиа сконструировать мой образ как гомосексуального или транссексуального сторонника интеграции, бинарного и образованного, как просвещенного монстра, способного изъясняться на языке нормы, дамы и господа ученые и психоаналитики.
Медицина и закон гендерной бинарности представляют процесс транссексуальности как узкую и опасную дорогу, окончательную и необратимую мутацию, возможную только в экстремальных условиях, так, чтобы лишь единицы, как можно более редкие, способны были пойти по этому пути. Однако я бы сказал, что эта дорога легче и приятнее, чем бо́льшая часть опыта, который предлагается господствующим дискурсом как обязательный или желательный и который легитимируют медицинские и юридические институции. Как таковой трансгендерный переход — это проще, чем каждый день, в одно и то же время, много лет подряд ходить в школу в детстве и юности, проще, чем моногамный брак и сохранение верности в нем, чем беременность и роды, это проще, чем завести семью, чем найти приемлемую постоянную работу, чем быть счастливым в обществе потребления, чем состариться и быть запертым в доме престарелых. Я бы даже пошел еще дальше и сказал, что, вопреки тому, что часто утверждают, процесс изменений, сопутствующий транссексуальности — это одна из самых прекрасных и радостных вещей, которые я испытал в своей жизни. Всё, что есть в транссексуальности ужасного и пугающего, заключается не в самом процессе перехода, а в том, как границы между полами наказывают и угрожают убить любого, кто пытается их пересечь. Страшна и опасна не транссексуальность, а режим полового различия.
Наконец, процесс перехода, о котором я говорю, вовсе не является необратимым. Напротив, всё, что нужно, — это несколько месяцев без тестостерона и осознанное решение «снова идентифицировать себя» с женщиной — и я опять был бы принят как женское тело, живущее в социальном пространстве. Предполагаемая однонаправленность этого пути — просто еще одна нормативная ложь психиатрической и психоаналитической истории, одно из ошибочных последствий бинарного мышления. В «трансгендерном» процессе не только необязательно становиться мужчиной — вполне можно и «быть» заново женщиной или же чем-то совершенно другим, если в этом человек нуждается или этого хочет.
Скажу совсем просто: все вы, достопочтенные мудрецы Школы фрейдова дела, можете быть гомосексуальными или стать «трансгендерными». Любой из вас, кто осмелится погрузиться в калейдоскоп своего желания и своего тела, в свой резервуар нервного напряжения, в свою память, может найти в себе некое тонизирующее возбуждение, свободную энергию, которая побудит его жить иначе, измениться, стать другим, быть, так сказать,
Но поставить себя и жить вне эпистемического и политического режима в условиях, когда новые когнитивные рамки, новая карта живого еще не получила коллективного признания — это сегодня ужасно сложно: в процессе этого перехода мне так и не удалось дойти до той цели, которую я себе поставил. Непросто придумать новый язык и все термины новой грамматики. Это огромная и коллективная задача. Но даже если отдельная жизнь может казаться незначительной, никто не посмеет сказать, что усилие того не стоило.
Но хотя я, монстр, сегодня обращаюсь к вам, дамы и господа практики и преподаватели французской школы психоанализа, я делаю это не потому, что меня интересует ваше мнение о моей так называемой транссексуальности. Скажу вам по собственному опыту: жизнь так же прекрасна и, может быть, еще прекрасней, любовь так же сильна и, может быть, еще сильнее, когда половое различие и формы гетеросексуальной и гомосексуальной любви, которые вы считаете более или менее нормальными или патологическими, признаются тем, что они есть, — великими артефактами вымысла, которые мы создали вместе и которые, возможно, когда-то и были нужны для выживания некой группы человеческих животных, но теперь уже стали сковывающим панцирем, не производящим ничего» кроме смерти и угнетения. Это выдуманные и политически легитимированные артефакты, исторические условности, культурные институты, которые приобрели форму наших собственных тел, так что мы теперь идентифицируем себя с ними. Нормативная маскулинность и феминность, гетеросексуальность и гомосексуальность, какими их воображали в XIX веке, вступили в процесс, который мы должны определять если не как крах, то, по крайней мере, — прибегая к эвфемизму или руководствуясь философским убеждением, — как деконструкцию.
Позвольте же просто пригласить вас пройти вместе со мной за строительные леса того великого политического сооружения, которое мы называем половым различием, той структуры норм и отношений власти, которые вы, вероятно, считаете необходимыми условиями жизни в обществе, но поддержание которых сегодня уже невозможно.
Я просто хочу, чтобы вы, а за вами и весь мир узнали через посредство моего опыта, знания, которое производят половые и гендерные субальтерны, но также и благодаря тем дебатам, которые сотрясают сегодня медицинские и научные практики, какая реальность скрывается за именем полового различия. Просветившись таким образом, вы решите сами.
А чтобы вы могли узнать это и сделать свой выбор, пользуясь моей необыкновенной свободой обращаться к вам с дискурсивной позиции столь же неожиданной, как и невозможной — с позиции дисфоричного монстра, произносящего речь перед Академией психоаналитиков, — я бы хотел передать вам, если позволите, по меньшей мере три идеи, так как я посвятил всю мою жизнь изучению различных видов половых и гендерных клеток, в которые запирает себя человечество.
Я хотел бы начать с того, что режим полового различия, с которым работает психоанализ, представляет собой не природу и не символический порядок, а политическую эпистемологию тела, и, следовательно, он исторически изменчив.
Во-вторых, я хотел бы сообщить вам, если вы еще не поняли, что эта бинарная иерархическая эпистемология находится в кризисе с 1940‑х годов — не только из-за протеста со стороны политических движений несогласных меньшинств, но также из-за появления новых морфологических, хромосомных и биохимических данных, которые делают бинарное приписывание пола по меньшей мере противоречивым, если не невозможным.
В-третьих, я хотел бы вам сказать, что эпистемология полового различия, сотрясаемая глубинными изменениями, претерпевает процесс мутации и, скорее всего, в ближайшие десять-двадцать лет уступит место новой эпистемологии. Трансфеминистские, квир- и антирасистские движения, но также и новые практики родства, романтических отношений, гендерных идентификаций, влечения, сексуальности, называния — всё это лишь проявления этой мутации и эксперименты по коллективному производству новой эпистемологии живого человеческого тела.
Перед лицом текущих эпистемологических изменений вам, дамы и господа французские психоаналитики, нужно будет решить, что вы будете делать, как будете себя позиционировать, в какой «клетке» вы предпочтете быть запертыми и как в столь важном процессе вы будете разыгрывать свои дискурсивные и клинические карты.
Я прошу уделить мне еще несколько минут вашего внимания, если только вы можете слушать небинарное тело и допускать в нем способность к рациональному мышлению и нахождению истины.
Прежде всего, режим полового различия, который вы считаете универсальным и почти метафизическим, на который опирается и исходя из которого формулируется любая психоаналитическая теория, — это не эмпирическая реальность и не основополагающий символический порядок бессознательного. Это лишь эпистемология живого, анатомическая картография, политэкономия тела и система коллективного управления репродуктивными энергиями. Историческая эпистемология, которая была сконструирована в тесной связи с расовой таксономией в эпоху европейского торговоколониального развития и окончательно сложилась во второй половине XIX века. Эта эпистемология — вовсе не отражение реальности, а перформативная машина, которая производит и легитимирует конкретный политический и экономический порядок — гетероколониальный патриархат.
Называя режим полового различия эпистемологией, я имею в виду историческую систему репрезентаций, комплекс дискурсов, институций, конвенций, практик и культурных соглашений (символических, религиозных, научных, технических, коммерческих и коммуникативных), которые позволяют обществу решать, что истинно, и отличать это от ложного. Чтобы объяснить, как работают эпистемологические режимы, я буду ссылаться на исследования смены научных парадигм, которые начал историк науки Томас Кун и продолжили Ян Хакинг, Бруно Латур и Донна Харауэй.
Парадигма определяет порядок видимого и невидимого, а значит, влечет за собой онтологию и политический порядок, то есть устанавливает разницу между тем, что существует, и тем, что не существует в социальном или политическом смысле, и создает иерархию между разными существами. Она определяет особый способ познавать реальность через язык, комплекс институций, регулирующих ритуалы социального производства и воспроизводства. Бруно Латур напоминает нам, что парадигма, несмотря на примеры, заимствованные из гештальт-психологии, — не оптическая метафора. Парадигма — не просто видение мира. Это не интерпретация и тем более не обычное субъективное представление. «Это практика, — объясняет Латур, —
Эпистемология — это блокирующий механизм в нашей когнитивной системе, который не только дает ответы на наши вопросы, но еще и определяет сами вопросы, которые мы можем задать себе в порядке предварительной интерпретации сенсорных данных. Научные парадигмы — это позиции, разделяемые социальной общностью, которые, хоть и не носят характера непреложных или наглядно демонстрируемых аксиом, широко принимаются и становятся почти неоспоримыми, поскольку служат решению всевозможных проблем. Парадигмы — это «дискурсивные вселенные», в которых царит определенная непротиворечивость, известный семиотико-технический мир, некое согласие. Но это не вселенные незыблемых значений. Эпистемологии свойственно ровно столько гибкости, чтобы допускать разрешение определенного количества проблем. До тех пор, пока проблем, которые эпистемология порождает, не станет больше, чем тех, которые она решает. И тогда эпистемология, по определению консервативная, медленная и вязкая, становится жесткой, вредной и даже токсичной, и тогда ее сменяет новая эпистемология, новый диспозитив, способный ответить на новые вопросы.
Таким образом, можно сказать, что режим полового различия — это историческая эпистемология, культурная и научно-техническая парадигма, которая существовала не всегда и которая, как и всякая эпистемология, может быть предметом критики и изменений. Историки науки и общества Возрождения сегодня сходятся во мнении, что в Средние века и, возможно, до XVII века на Западе господствовала «однополая» эпистемология, в которой анатомически идеальным считалось лишь мужское тело и мужская субъективность. В текстах Гиппократа и Галена, в анатомических трактатах Везалия тело женщины имело ту же анатомию, что и тело мужчины, и лишь в силу отсутствия внутреннего жара гениталии женщин оставались внутри тела, тогда как у мужчин — более горячего и более совершенного пола — гениталии были исторгнуты наружу. В этих текстах говорилось о мужчинах и женщинах, но также и об ангелах и демонах, о монстрах и химерах. Однако мужчины и ангелы в этой эпистемологии были онтологически и политически более реальны, чем женщины и химеры. До XIX века «женщина» не существовала как отдельный субъект ни анатомически, ни политически. Однополая парадигма функционировала по «системе подобия», в которой женское тело представлялось как иерархически низшая вариация мужского тела. Тело женщины не признавалось ни как анатомическая единица, ни как политический субъект, обладающий самостоятельным и полноценным онтологическим существованием. До XVIII века вагина была вывернутым пенисом, клитор и фаллопиевы трубы не существовали, а яичники были запрятанными внутрь яичками. Гинекология сводилась к родовспоможению. Женщин не было. Были потенциальные матери. Женскость определяют менструации и способность к вынашиванию, а не форма гениталий. Гениталии как анатомо-политический признак полового различия — гораздо более новое изобретение. В патриархальном режиме высшими и суверенными признавались только мужское тело и его сексуальность. Женское тело и женская сексуальность подчинялись им, были зависимы и составляли меньшинство — не численное, конечно, а в том смысле, который придают этому термину Делёз и Гваттари[18], — как переменная подчинения отношениям власти.
На протяжении XVIII и XIX веков новые медицинские и визуальные техники постепенно сформировали «эстетику полового различия»[19], которая противопоставляет анатомию пениса и вагины, яичники и яички, производство спермы и репродуктивную функцию матки, X- и Y-хромосомы, но кроме того, мужской производительный труд и репродуктивный домашний труд женщин. Новая бинарная эпистемология, опирающаяся на «систему противопоставлений» между полами, складывается в биологических трактатах Карла Линнея, Жоржа Кювье и Жоржа де Бюффона, в генетических теориях Германа Хенкинга, который «открыл» и назвал в 1891 году «Х-хромосому», в трактатах по акушерству Альфреда Луи Вельпо, Чарльза Клея, в колониальной гинекологии Дж. Мариона Симса[20].
Различные историки науки по-разному рассматривают процесс изменения и перехода от однополой парадигмы к парадигме полового различия. По мнению Томаса Пакера, это был резкий сдвиг, который случился в XVIII веке и совпал с процессами политической эмансипации женского тела. Но историкиня Элен Кинг считает, что переход от одной эпистемологии к другой не был внезапным — на протяжении Античности и Ренессанса однополая модель так и не смогла утвердить свое господство в анатомополитической эпистемологии и сосуществовала с моментами полупроявления модели полового различия, которая наконец возобладала в XVIII веке[21]. Несмотря на методологические и аналитические расхождения, большинство историков согласны в том, что в конце XVIII века изобретение анатомической эстетики полового различия послужило укреплению политической онтологии патриархата, установив «естественные» различия между мужчинами и женщинами в то время, когда универсализация единого человеческого тела грозила легитимировать доступ женщин к техникам управления и к политической жизни[22].
Интересно, что фрейдовский психоанализ был изобретен как теория психического аппарата и как клиническая практика в тот самый момент, когда сложились центральные понятия эпистемологии расового и полового различия: развитые и примитивные расы, мужчина и женщина, определяемые как анатомически различные и взаимодополняющие за счет своих репродуктивных свойств, а в потенциале — как отцовская и материнская фигуры в институте колониальной буржуазной семьи; и гетеросексуальность и гомосексуальность, понимаемые соответственно, как норма и патология.
Если смотреть на психоанализ с точки зрения истории уродства, истории монстров и их связи с нормативной сексуальностью, то это наука патриархально-колониального бессознательного, теория бессознательной стороны полового различия.
Психоанализ не только работает в этой эпистемологии полового различия и с ней — он сыграл, осмелюсь сказать, фундаментальную роль в покорении и создании женской и мужской «психики», а также гетеросексуальных и гомосексуальных типологий, составляющих одну из основных осей патриархально-колониального режима. Эпистемология полового различия не лежит вне психоанализа — это внутреннее и неотъемлемое условие всей психоаналитической теории сексуальности. Психоаналитические понятия структуры либидо, активности — пассивности, зависти к пенису, комплекса кастрации, фаллической женщины, генитальной любви, истерии, мазохизма, бисексуальности, андрогинии, фаллической стадии, эдипова комплекса, эдиповой позиции, догенитальной и генитальной стадий, извращения, полового акта, предварительного удовольствия, первичной сцены, гомосексуальности, гетеросексуальности — этот список почти бесконечен, — все эти понятия не имеют смысла вне эпистемологии полового различия. С изобретением новых секуляризованных и санитаризованных (то есть освобожденных от ритуалов прикосновения и крови) техник доступа к живому телу, к той «невидимой» и «неприкасаемой» части живого тела, которую психоанализ называет «бессознательным», «исцеление словом» осуществляет то, чего не может сделать ни один из прочих институтов режима полового различия — он вырабатывает язык сексуальности, насаждает чувство сексуальной идентичности и нормального или патологического гендера, дает патриархальное и колониальное объяснение снам и мечтам, постепенно формирует ядро бинарной идентификации, основанной на изобретении себя.
Убедительно прошу вас не пытаться отрицать соучастие психоанализа в эпистемологии гетеронормативного полового различия. Я предлагаю вам возможность эпистемологической критики ваших психоаналитических теорий, возможность политической терапии ваших собственных институциональных практик. Но эти процессы не могут совершиться без всесторонней критики ваших допущений. Не вытесняйте их, не отрицайте, не подавляйте, не вымещайте.
Не говорите мне, что половое различие не играет в психоанализе ключевую роль для объяснения структуры психического аппарата. Вся фрейдовская система мыслится на основании позиции патриархальной маскулинности, мужского гетеросексуального тела, понимаемого как тело с эрегирующим, проникающим и эякулирующим пенисом; вот почему в психоанализе «женщины», эти странные животные с (иногда) репродуктивной маткой и клитором, всегда были и остаются проблемой. Вот почему в 2019 году вам всё еще нужен особый день, чтобы говорить о «женщинах в психоанализе».
Не говорите мне, что психоанализ как институт не считал гомосексуальность отклонением от нормы — чем еще объяснить, что до самого недавнего времени не было психоаналитиков, которые бы публично идентифицировали себя как гомосексуальных людей? Я спрашиваю вас: сколько из вас сегодня, здесь, в Школе фрейдова дела, открыто определяют себя как психоаналитиков и гомосексуальных людей?[23]
Вы молчите? Никто ничего не скажет?
Паника в зале. Эпистемический ужас на кушетке.
Я призываю не к раскрытию личных субъективных позиций, а к признанию позиции политического высказывания в гетеро-патриархальном колониальном режиме власти. Вопреки тому, что думает психоанализ, я не считаю, что гетеросексуальность — это сексуальная практика или сексуальная идентичность. Как и Моник Виттиг, я понимаю ее как политический режим, который сводит целостность живого человеческого тела и его психическую энергию к репродуктивному потенциалу, как дискурсивную и институциональную позицию власти. Психоаналитик — это эпистемологически и политически бинарное и гетеросексуальное тело… пока не доказано обратное.
Я не прошу гомосексуальных психоаналитиков выйти из шкафа. Это гетеросексуальные нормативные психоаналитики должны срочно выйти из шкафа нормы.
В конце XIX века фрейдистский психоанализ начал функционировать как технология управления психическим аппаратом, «заключенным» в патриархальную и колониальную эпистемологию полового различия. Фрейд признан сегодня одним из важнейших мыслителей модерной эпохи, наряду с Ницше или Марксом. Но его дискурсивные разработки, так же как у Ницше и Маркса, должны быть пересмотрены и подвергнуты критике в свете новых процессов политической эмансипации и научно-технических изменений. Не думаю, что раскрою секрет, если скажу, что фрейдистский психоанализ поместил в центр клинического повествования нормализацию гетеросексуальной феминности и маскулинности, а также желание и авторитет отца. Нам срочно необходима феминистская и квир-реинтерпретация фрейдистской теории эдипова комплекса. Я не могу привести здесь герменевтический анализ его текстов[24], скажу лишь кратко, что, возлагая вину на Эдипа и сосредотачивая весь анализ на его предполагаемом «инцестуозном желании», Фрейд и нормативный психоанализ способствовали стабилизации мужского господства, поскольку сделали жертву ответственной за изнасилование и превратили в психический закон социальные ритуалы нормализации гендера, сексуального насилия и эксплуатации женщин и детей, на котором стоит патриархально-колониальная культура.
Во фрейдистском психоанализе нет ни одной попытки преодолеть гетеронормативную эпистемологию, эпистемологию полового различия, бинарного гендера — вместо этого он стремится изобрести технологию, совокупность дискурсивных и терапевтических практик, позволяющих «нормализовать» позиции «мужчины» и «женщины» с их господствующими и девиантными сексуальными и колониальными идентификациями. Можно сказать, что современный патриархально-колониальный субъект тратит большую часть своей физической энергии на производство своей бинарной нормативной идентичности: страх, галлюцинации, меланхолия, депрессия, диссоциация, неясность, повторение — всё это лишь психологические и социальные издержки, вызванные двойным диспозитивом извлечения производительной и репродуктивной силы. Психоанализ — не критика этой эпистемологии, а терапия, необходимая для того, чтобы патриархально-колониальный субъект продолжал функционировать, несмотря на огромные психические издержки и неописуемое насилие этого режима. Перед лицом деполитизированного психоанализа нам потребуется радикальная политическая клиника, которая начнется с депатриархализации и деколонизации тела и психического аппарата.
У меня нет цели говорить вам резкости. Я сам семнадцать лет проходил психоанализ с разными аналитиками: фрейдистами, кляйнианцами, лаканистами, гваттарианцами… Всё, что я вам излагаю, я говорю не как «посторонний», но как психоаналитическое тело, как монстр с кушетки.
В первую очередь для меня было бы невозможно описать этот разнообразный аналитический опыт одним прилагательным, положительным или отрицательным. Успех или провал моего анализа во многом зависел не от верности психоаналитиков Фрейду, Кляйн или Лакану, а скорее, наоборот, от их неверности или, иными словами, от их творческого подхода, их способности выйти из «клетки». В ходе разных сессий я наблюдал, как всем моим аналитикам приходится бороться с теоретическими рамками, в которых они получили свое образование, чтобы слушать «трансгендерного» небинарного человека, не выдвигая на первый план диагноз, критику, изменение или исцеление. В некоторых случаях мое исцеление зависело как раз от моей способности сбегать, ускользать от нормы психоанализа. Так, однажды я ушел с анализа, в котором аналитик всячески пытался избавить меня от того, что он считал «множественными формами фетишизма, которые угрожают моей женской сексуальности». То, в чем психоаналитик видел фетишистские отклонения, было для меня важнейшими экспериментальными изысканиями, ведущими к новой эпистемологии сексуального живого, свободной от дихотомии мужчина — женщина, пенис — вагина, пенетрирующий — пенетрируемый. В других случаях мне удавалось пройти часть пути вместе с психоаналитиками, которых я бы назвал диссидентами на практике, но сдержанными и молчаливыми в теории. Мне хочется верить, что большинство присутствующих здесь сегодня психоаналитиков, которые слушают меня, тоже принадлежат к этой молчаливой, но потенциально революционной группе. Именно к вам я обращаюсь в первую очередь.
Никто не обязан хранить верность ошибкам прошлого. Ни вы, никто другой. Я не критикую здесь ни мизогинию Фрейда, ни расизм и трансфобию Лакана. Я критикую именно выработанную на протяжении XX века приверженность психоанализа эпистемологии полового различия и доминирующей на Западе колониальной рациональности. Это не та проблема, которая решается индивидуальными добрыми намерениями, так же как добрые намерения Бартоломе де лас Касаса[25] не помогли преодолеть расовую эпистемологию и политические колониальные практики истребления коренного населения американского континента. Но у вас есть коллективная ответственность.
Наконец, я хотел вам сказать, что дискомфорт, который вы ощущаете, когда я говорю, непреодолимое желание отрицать мои слова, потребность объяснить то, что я говорю, «гендерной дисфорией», которой я якобы страдаю, — всё это уже составляет часть кризиса, который порождают в вас эпистемологические противоречия, пронизывающие современный психоанализ. Этот кризис жизненно важен, он плодотворен.
Кризис эпистемологии полового различия, с которой некритично работал фрейдистский психоанализ, наступил после Второй мировой войны. Политизация субъектностей и тел, которые в этой эпистемологии считаются отвратительными или уродливыми, возникновение движений за репродуктивную и политическую независимость женских тел и за депатологизацию гомосексуальности, а также изобретение новых техник представления и управления биохимическими структурами живого (хромосомное чтение, пренатальная диагностика, гормональная терапия и прочее) — всё это привело в 40‑е годы прошлого века к беспрецедентной ситуации.
Медицинскому и психиатрическому дискурсу становится всё сложнее иметь дело с появлением тел, которым невозможно при рождении сразу же приписать мужской или женский пол. Начиная с 1940 года, с появлением новых хромосомных и эндокринологических технологий, с медикализацией родов выявляется всё больше детей, которых ранее называли «гермафродитами». Столкнувшись с этими новорожденными, научим медицинское сообщество заявляет об изобретении новой таксономии. Детский психиатр Джон Мани, работающий в Университете Джонса Хопкинса в США под эгидой Лоусона Уилкинса, основателя детской эндокринологии, отбрасывает модерное понятие «пола» как анатомической реальности и предлагает термин «гендер» для обозначения возможности технически производить половое различие. Современное понятие транссексуальности также появляется между 1947 и 1960 годом.
В 1966 году швейцарский педиатр Андреа Прадер изобретает и вводит в практику гендерной диагностики «схему орхидеи», называемую также «орхидометр» или «эндокринологические четки» — набор из 25 шариков разного размера[26], которые, по Прадеру, служат для измерения вирилизации яичек у детей допубертатного возраста. Как ни парадоксально, вера Прадера в «нормальность» бинарности и его одержимость таксономией побудили его придать видимость 25 разным видам морфологии яичек. Его «орхидометр» мог бы стать доказательством многообразия вариаций живого». Но Прадер не смог преодолеть эпистемологию полового различия, посчитал большинство из этих различий «патологиями» и рекомендовал целую батарею методов лечения, позволяющих приписать пациенту другой пол. Впервые медицина и психиатрия с ужасом осознают существование множества разных тел и генитальных морфологий за пределами бинарности. Научные, социальные и политические дебаты накаляются. Но вместо того, чтобы изменить эпистемологию, они решают изменять тела, нормализовать сексуальности, исправлять идентификации.
Я хотел бы поделиться с вами гипотезой, согласно которой весь лакановский психоанализ, возникший как раз после 1940‑х годов, его перепрочтение Фрейда, его лингвистический поворот — всё это уже есть первый ответ на кризис эпистемологии полового различия. Думаю, можно сказать, что Лакан пытался, как и Джон Мани, денатурализовать половое различие, но, как и Мани, он в итоге создал метасистему, которая оказалась едва ли не более жесткой, чем модерные представления о поле и анатомическом различии. В случае Джона Мани эта метасистема учреждает грамматику гендера понимаемую как социальный и эндокринологический конструкт. У Лакана эта метасистема тоже не привязана к анатомии — она принимает форму бессознательного, структурированного как язык, символического и «реального» порядка…
Но как и в случае Джона Мани, даже если эта система не сводится к анатомии, перед нами система различий, которой не удается избежать половой бинарности и патриархальной генеалогии языка. Моя гипотеза состоит в том, что Лакан не смог освободиться от половой бинарности потому, что сам находился внутри гетеросексуального патриархата как политического режима. Его денатурализация работала на концептуальном уровне, но политически сам Лакан не был к этому готов. Вот почему и фрейдистский, и лакановский психоанализ внесли огромный вклад в нормализацию интерсекс-детей и патологизацию транссексуальности.
Поэтому не думайте после этого отступления о Фрейде и Лакане, что мне легко говорить с позиции «транссексуала» перед собранием психоаналитиков. Это ничуть не легче, чем было для Красного Петера, обезьяны, спасенной из цирка и ставшей человеком, как бы ни был он свободен, как бы далеко ни были его цепи, говорить перед собранием ученых, ветеринаров и дрессировщиков, какими бы симпатичными реформистами они ни были и какие бы рояли и цветы ни украшали сцену. Практики наблюдения, объективации, наказания, исключения и смерти, применяемые психоанализом и психиатрией, когда они работают с диссидентами режима полового различия и колониального гетеропатриархата, то есть с людьми, которых считают «гомосексуальными», с мужчинами и женщинами, пережившими изнасилование, с секс-работниками, с транслюдьми, с расизированными людьми[27], возможно, не столь зрелищны, как в цирке и зоопарке, но не менее эффективны. Я не думаю, что это сравнение чрезмерно — не только потому, что нас, гомосексуальных и транссексуальных людей, секс-работников, расизированные и травестированные тела, точно так же выиначивали[28] и анимализировали, но и потому, что медицина, психиатрия и психоанализ за последние два века осуществили над сексуальными и половыми меньшинствами сравнимый процесс институционального и политического истребления.
Большинство тех, кто отказывались жить согласно нормам патриархального полового различия, подвергались, с одной стороны, преследованию со стороны полиции и судебной системы как потенциальные преступники, а с другой — патологизации со стороны психоаналитического аппарата, заключению в психиатрические тюрьмы, изнасилованиям, призванным доказать их истинную «женственность» или «мужественность», лоботомии, гормонотерапии, электрошоку и так называемому аналитическому лечению. В отношении нас, монстров патриархально-колониальной модерности, лечение словом и поведенческая или фармакологическая терапия не входили в противоречие, а дополняли друг друга. Так действовал процесс политического истребления меньшинств, несогласных с режимом полового различия. Многие из моих предшественников умерли и умирают сейчас — их убивают, насилуют, избивают, запирают, пичкают лекарствами, — а другие прожили всю жизнь и продолжают жить, скрывая свою инаковость. Я наследую им, и хотя их заставили замолчать, но это из их голосов я черпаю силу, чтобы говорить сегодня с вами, пусть и лишь от собственного имени.
Терминологическое злоупотребление, вызванное словом «транссексуал», которым многие из вас сегодня называют меня, началось еще с Дэвида Оливера Колдуэлла, Гарри Бенджамина и Роберта Столлера[29] в 1950‑х годах, в тот самый момент, когда Лакан разрабатывал свои психоаналитические теории, но эпистемический геноцид и эпистемическое и психиатрическое преследование начались гораздо раньше, в конце XIX века, когда Вестфаль[30] описал нескольких людей, «страдающих», как он это называл, «превратным половым ощущением». Вестфаль еще не проводил различия между тем, что мы называем сегодня «гомосексуальностью» и «транссексуальностью» — значение имела лишь разница между естественным и противоестественным желанием. Проблемой была «инверсия», стремление «подражать» практикам «противоположного пола». В XIX веке считалось, что гомосексуальность возникает в результате «миграции» женской души в мужское тело или наоборот. А миграция всегда вызывает проблемы, неважно, происходит ли она между телами и душами или между национальными государствами. Поэтому психология, взяв за образец репродуктивную гетеросексуальность с пенетрацией и оплодотворением биопенисом в биовагину, представляла гомосексуальных мужчин как мужчин женоподобных, с анальной, пассивной, или принимающей, сексуальностью, а лесбиянок воображала мужеподобными женщинами, чья сексуальность представлялась им фаллической, или активной.
Немецкий психопатолог Рихард фон Крафт-Эбинг обозначил сферу «сексуальной инверсии», в которой все, кто хотели жить так, как сегодня живу я, объявлялись ненормальными — «психосексуальными гермафродитами» или «параноиками, страдающими сексуальным превращением», — еще до изобретения термина «транссексуал». На смену теории гомосексуальности как сексуальной инверсии пришла в 1940‑е годы теория Альфреда Кинси, который впервые определил гомосексуальность как сексуальные отношения между людьми одного пола.
В то самое время, когда представления о гомосексуальности и гетеросексуальности меняются, Колдуэлл использует термин «транссексуальный психопат» для обозначения «больного, который решает жить и выглядеть как представитель пола, к которому он не принадлежит». Хотя первые операции по «смене пола» были проведены уже в 1930‑х, Колдуэлл, ратующий за «изменение духа, а не тела», выступает против любых телесных изменений. В то же самое время детский психиатр Джон Мани рассматривает транссексуальных людей как «больных с расстройством гендерной идентичности», поскольку они «проявляют настойчивое и иррациональное желание жить в качестве представителя противоположного пола».
Терминологические излишества продолжаются: в 1973 году Норман Фиск вводит термин «гендерная дисфория», который наконец закрепится как патологизирующее обозначение транссексуальности в «Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам» (DSM). Таким образом, переход от традиционной психиатрии к DSM знаменует собой сдвиг от языка психической болезни и безумия к «поведенческим расстройствам» и постепенный переход от внешних техник изоляции и надзора к новым биохимическим и фармакологическим техникам производства и контроля субъективности. Всё еще одержимые градацией между нормальным и патологией и различением анатомической реальности и гендерной практики, Гарри Бенджамин, Роберт Столлер и Норман Фиск закладывали основы той абсурдной таксономии, которая применяется к нам по сей день: они ввели разграничение трансвестизма, понимаемого как желание лишь выглядеть как представитель противоположного пола за счет одежды, и «истинной» транс-сексуальности как телесного превращения, которое предполагает, по Столлеру, серию гормональных и хирургических манипуляций. В 1987 году американский сексолог Рэй Блэнчард проводит «научную» кампанию за включение в DSM типологии, позволяющей различать несколько уровней патологий у «трансвеститов» и «транссексуальных женщин». Его спорная теория привязывала гендерный перформанс к гомосексуальному и гетеросексуальному влечению и к транссексуальности. Она всё еще в ходу у многих терапевтов и известна как «типология Блэнчарда».
Представление о том, что транссексуальный человек должен быть гетеросексуальным, так же как и гротескный и навязчивый вопрос: «Оперированный транссексуал? Или не оперированный транссексуал?» — которым некоторые из вас наверняка задаются, слушая меня, происходят именно из этого психопатологического контекста.
Позвольте мне развеять ваши сомнения: я сделал операцию, я тщательно удалил себе в ходе долгих политических, практических и теоретических сессий тот эпистемический аппарат, который ставит моему телу и моим практикам диагноз патологии.
А вы, дорогие психоаналитики, проделали такую операцию?
Политизация транс- и интерсекс-движений, нарастающая с 1990‑х годов, а особенно интенсивно — в последнее десятилетие, повлекла за собой переход от термина «гендерная дисфория» к «расстройству гендерной идентичности». Борьба за депатологизацию продолжается, но проблема здесь не только в депатологизации так называемой трансгендерной идентичности — в изменении нуждается вся эпистемология.
Позиция психоанализа по отношению к этой эпистемологии не лучше, чем у педиатрии или фармакологической психиатрии. Вы возражали против медикализации невроза и превращения пациента в потребителя психотропных препаратов в рамках новой когнитивно-поведенческой терапии (КПТ), но вы никогда не отказывали себе в праве участвовать ни в нормализации гомосексуальности и транссексуальности, ни в психоаналитическом управлении гендерными и половыми отклонениями.
Для Лакана транссексуальные люди — это психотики и жертвы ошибки: «они путают орган с означающим». От органа можно избавиться, но нельзя отказаться от «означающего» сексуации, символического порядка, который делит всех существ на мужчин и женщин, утверждает Лакан. Мы, транслюди, семиотически больны: мы не видим разницы между символической и реальной кастрацией, между вагиной и обычной дыркой, между «фаллосом» и каким-то лоскутом кожи, нет, совершенно нет. Но разве медицина различает вагину и простую дырку, «фаллос» и какой-то лоскут кожи, когда пол ребенку приписывают на УЗИ или при рождении? А что, если само половое различие и есть патология означающего?
Дорогие лакановские психоаналитики, необязательно воспарять на такие высоты символического порядка, чтобы прийти к тому же выводу, что и испанские национально-католические группы, которые говорят: «Не давайте себя одурачить: у ребенка есть пенис. У девочки — вульва». Считаете ли вы при этом пенис и вульву означающими сексуации или просто органами, не столь важно. А что, если усомниться, не существует ли еще что-то, кроме пенисов и вульв? А что, если бывают девочки с пенисами и мальчики с вульвами? А если полов больше, чем два? А если различия в гениталиях не будут критерием принятия человеческого тела в социально-политическую общность?
В этом и состоит сложность и вызов транс- и интерсекс-опыта. Но психоанализ предпочитает патологизировать вместо того, чтобы поставить под сомнение парадигму полового различия. В 1983 году психоаналитикесса и последняя спутница Жака Лакана, Катрин Мийо опубликовала книгу «Вне пола: эссе о транссексуальности», получившую высокую оценку газеты
«Транссексуальный пациент» представляет для психоанализа, по выражению Шилан, «неразрешимую проблему». Прежде всего, говорит Шилан, «транссексуальные пациенты» непригодны для аналитического переноса, поскольку они, по ее мнению, не могут ощутить ужас кастрации и неспособны к эмпатии с аналитиком. В то же время эффектам переноса, полагает Шилан, подвергается психоаналитик, работающий с «транссексуальным пациентом»: аналитик-мужчина, сталкиваясь с мужчиной, который хочет стать женщиной, переживает в собственном теле, говорит она, страх кастрации, когда слышит, как пациент говорит о своем желании избавиться от пениса; аналитикесса-женщина же, по мнению Шилан, с ужасом услышит от женщины (или от того, кого Шилан считает женщиной) о желании избавиться от груди, ведь это желание отрицает в глазах психоаналитикессы ее собственное материальное и эротическое ощущение груди. В конечном счете, телесный, эротический и сексуальный опыт трансчеловека вызывает у аналитика неудержимый страх[35]. Таким образом, возможно, это не трансчеловек отказывается от аналитической работы, а скорее аналитик не выдерживает столкновения с вызовом увидеть тело, находящееся вне его собственного цисгендерного и гетеросексуального опыта, вне его собственного гендера и его сексуальных условностей.
Для Лакана и его сторонников[36] половая бинарность — это символический факт и эстетика тела, столь же непреодолимые, каким было для Птолемея вращение Солнца вокруг Земли. От органа можно избавиться, но психоанализу не под силу избавиться от патриархально-колониальной эпистемологии полового различия. Если продолжать аргументацию Бруно Латура о силе парадигмы, можно сказать, что телу небинарного гендера еще труднее существовать на кушетке психоаналитика, чем гидросамолету — совершить посадку в Орли или чем кванту — «приземлиться» у Ньютона.
Но начиная с 1950 года, с растущей эмансипацией гетеросексуальных женщин, депатологизацией гомосексуальности, коммерциализацией контрацептивов, политизацией небинарных гендерных позиций, эпистемология полового различия неизбежно подвергается политическому сомнению. Политический конфликт усиливают и научные дебаты, вызванные новыми хромосомными и биохимическими «данными», полученными благодаря новым техникам чтения хромосом и эндокринной диагностики.
В 1993 году группа пациентов организует Общество интерсекс-персон Северной Америки (INSА), чтобы сделать видимой свою борьбу с медикализацией и насильственным хирургическим изменением их тел. В тот же год биологиня и историкиня Энн Фаусто-Стерлинг публикует широко обсуждаемую статью, в которой выступает за переход от бинарной эпистемологии к эпистемологии как минимум с пятью полами, призванной уважать неприкосновенность тел с морфологическими и генетическими вариациями. В последующие годы трансдвижения требуют депатологизации транссексуальности и свободы выбирать, включать ли в процесс гендерного перехода гормональные и хирургические модификации или только смену именования.
Начиная с 2010 года Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ), которую едва ли можно заподозрить в сговоре с радикальными феминистскими гипотезами или с квир-теорией, уточняет свою позицию по вопросу о существовании вариаций морфологической, анатомической и хромосомной реальности человеческих тел, выходящей за рамки половой и гендерной бинарности.
Именно ВОЗ, а не Транс-пидоро-лесбийская анархо-феминистская ассоциация сегодня утверждает, что «гендер, обычно описываемый как мужской и женский, — это социальный конструкт, подверженный культурным и историческим вариациям». И ВОЗ признает, что были и есть культуры (самоанцы в Тихом океане, коренные американские народы, тайская традиция), использующие небинарные половые и гендерные таксономии, более гибкие и сложные, чем модерная западная таксономия, глобализованная с 1970‑х годов. Принимая непатологическую реальность телесных воплощений и социальных выражений гендера и сексуальности, ВОЗ признает произвольный и неестественный характер бинарной таксономии, с которой работают социальные и политические институты на Западе, и открывает возможность не только для локального переопределения собственной терминологии, но и для более глубокого пересмотра парадигмы полового различия.
Сегодня мы знаем, что на каждые 1000–1500 новорожденных один ребенок признается «интерсекс» (это шесть детей в день в США), так как его невозможно отнести ни к одному из двух гендеров в бинарных рамках. В течение последних 20 лет дети, которых оперировали или медикализировали как «интерсекс», объединились в движение и потребовали положить конец калечащим операциям на гениталиях и принудительному процессу приписывания пола. В то же время всё больше людей начинают идентифицировать себя как «небинарные». Несколько месяцев назад выдающаяся философ_иня Джудит Батлер зарегистрировал_ась в реестре актов гражданского состояния штата Калифорния как персона небинарного гендера. Ряд штатов в США, Аргентине и Австралии признают небинарный гендер как политическую возможность. Германия только что признала третий пол (О) как опцию присвоения пола.
Одновременно установилось новое разделение на «цис» — людей (тех, кто идентифицирует себя с полом, приписанным им при рождении) и «транс» — людей (тех, кто не соотносит себя с этой категоризацией и использует практики перехода, идентифицируя себя как трансгендерную или небинарную персону).
Гендерный переход и утверждение небинарного гендера повергают в кризис не только нормативные представления о маскулинности и феминности, но и категории гетеросексуальности и гомосексуальности, с которыми работают нормативные психоанализ и психология. Когда диагноз гендерной дисфории отбрасывается и подтверждается возможность социальной и сексуальной жизни вне бинарности полового различия, то категории гомосексуальности и гетеросексуальности, активной и пассивной сексуальных ролей, пенетрирующего и пенетрируемого теряют всякую актуальность.
С другой стороны, определение гетеросексуальности как единственной нормальной репродуктивной сексуальности, патриархальные определения отцовства и биополитические определения материнства выглядят устаревшими в свете многообразия регулирующих и вспомогательных технологий репродукции: оральных контрацептивов, экстренной контрацепции, трансотцовства, искусственного оплодотворения, суррогатного материнства, экстернализации матки и прочего.
Не знаю, как передать вам всю срочность этой воодушевляющей новости: мы живем в исторический момент беспрецедентной важности — эпистемология полового различия меняется.
В ближайшие годы нам предстоит вместе разработать новую эпистемологию, которая сможет учитывать радикальную множественность живого, не сводя тело к его гетеросексуальной репродуктивной способности, и которая не будет легитимировать гетеропатриархальное и колониальное насилие.
Вы свободны верить или не верить мне, но поверьте хотя бы одному: жизнь есть мутация и многообразие. Это очень серьезно и очень важно. Вы должны понять, что будущие монстры — это ваши дети и внуки.
Сегодня на наших глазах происходит преобразование порядка политической и половой анатомии, сравнимое с переходом от птолемеевской эпистемологии к гелиоцентрической эпистемологии Коперника. Или со сдвигом от однополого режима к анатомии полового различия в период с 1600 до 1800 года. Или с той трансформацией, которую принесли в ньютоновскую физику в начале XX века квантовая физика и теория относительности.
Процессы, ведущие к эпистемологическому преобразованию, подразумевают глубинные технологические, социальные, визуальные и сенсорные изменения. Так, например, изменения, которые привели от геоцентрического режима и аристотелевской физики к гелиоцентрическому режиму и физике ньютоновской, повлекли за собой изобретение печатного станка и парового двигателя. Книгопечатание ускорило переход от устной культуры к культуре письма и чтении, к постепенной секуляризации библейских текстов и способствовало процессам европейской колониальной экспансии и экспроприации в Америке. Внедрение модерной науки, нормализованная институционализации гетеросексуальной семьи и распространение глобальной рыночной экономики сопровождались биополитикой в отношении населении национальных государств через практики классового разделения, половой иерархизации, расовой сегрегации и этнических чисток.
Именно этот режим интегрированного глобального капитализма, говоря словами Феликса Гваттари, мы и покидаем сегодня. Если на экономические, политические и технологические изменении, которые привели к режиму полового различии и колониальному капитализму, ушло три столетня, то скорость технических изменений и безотлагательность политических решений в связи с разрушением экосистемы и шестым вымиранием[37], возможно, требуют от нас, неизбежно гораздо более быстрых изменений. Интернет, квантовая физика, биотехнологии, роботизация труда, искусственный интеллект, генная инженерия, новые вспомогательные репродуктивные технологии и космические полеты — всё это также ускоряет беспрецедентные изменения, ведущие к изобретению новых способов существования и взаимодействия между телом и машиной, живым и неживым, человеком и нечеловеком, одновременно с возникновением и исчезновением новых политических иерархий. Потрясение, сравнимое с тем, которое произвели в физике в начале прошлого века квантовая механика и теория относительности, совершается сегодня в сфере техник воспроизводства жизни и коллективного производства половой и гендерной субъектности.
Перед лицом этого эпистемического кризиса множатся процессы политической ренатурализации, дискурсивной регрессии и когнитивного затормаживания. Как объяснил Кун, пока одна научная парадигма не сменится другой, накопившиеся нерешенные проблемы приводят, как ни парадоксально, не к здравой критике, а к «закоснению» и временному «гиперболическому утверждению» теоретических гипотез претерпевающем кризис парадигмы. Вероятно, и текущий процесс гиперболического разыгрывания патриархально-колониальных идеологий и связанных с ними популистских и неонационалистических аппаратов власти можно объяснить как процесс повторного утверждения старой парадигмы, отрицания эпистемологического кризиса и сопротивления перед лицом перемен.
Новые тоталитарные режимы полового различия могут задержать эпистемический крах, но не способны остановить его. Возможно, эта смена обозначит переход от «полового различия» (бинарной оппозиции, которая может мыслиться как диалектическая или дополняющая, как дуализм или дуэль) к бесконечному числу различий, тел и желаний, не имеющих и не поддающихся идентификации. Это не призыв к нейтрализации различий, к возвращению домодерного монизма, будь он женским, мужским или нейтральным, к единой и однородной сексуальности или к простому переворачиванию иерархий. Речь идет об умножении практик и форм жизни, об умножении желаний, способных раскрыться вне генитального удовольствия.
Говоря о новой эпистемологии, я имею в виду не только преобразование научно-технических практик, но, скорее, процесс радикального расширения демократического горизонта для признания политическими субъектами всех живых тел, так что приписывание пола или гендера больше не сможет быть условием возможности социального и политического признания. Именно эпистемическое насилие парадигмы полового различия и патриархальноколониального режима оспаривают феминистские, антирасистские, интерсекс-. транс- и крип-квир-движения[38], требуя признать полноправность живых тел всех тех, кто жили раньше с клеймом политических субальтернов.
В свете этого эпистемического перехода, уважаемые члены Французской академии психоанализа и Школы фрейдова дела, на вас лежит огромная ответственность. Вам предстоит решить, хотите ли вы остаться на стороне патриархальных и колониальных дискурсов, настаивая на универсальности полового различия и гетеросексуальной репродукции, или вступить вместе с нами, мутантами и монстрами этого мира, в процесс критики и изобретения новой эпистемологии, которая сделает возможным перераспределение полноправности и признание других форм политической субъектности.
Вы не можете больше систематически ссылаться на тексты Фрейда или Лакана, будто они обладают универсальной ценностью, не ограниченной историческими рамками, будто эти тексты не были написаны изнутри патриархальной эпистемологии полового различия. Делать из Фрейда и Лакана закон так же абсурдно, как призывать Галилея вернуться к трудам Птолемея или требовать от Эйнштейна отказаться от теории относительности и продолжать мыслить в терминах ньютоновской и аристотелевской физики.
Сегодня тела, которые когда-то были уродливыми порождениями патриархально-колониального режима полового различия, говорят и производят знание о самих себе. Квир-, крип- и трансфеминистские движения, #МеТоо, Ni una menos, Black Lives Matter, движения коренных народов совершают фундаментальные перемены. Вы не можете продолжать говорить об эдиповом комплексе или об имени отца в обществе, которое впервые в истории признает, что функционирует на основе фемицида, в котором жертвы патриархального насилия разоблачают своих отцов, мужей, начальников, партнеров; где женщины разоблачают институциональную политику изнасилования, где тысячи тел выходят на улицу, чтобы выступить против гомофобной агрессии, против почти ежедневных убийств трансженщин, против институциональных форм расизма. Вы больше не можете настаивать на универсальности полового различия и на стабильности гетеросексуальных и гомосексуальных идентификаций в обществе, где законом разрешено менять гендер и идентифицироваться как человек небинарного гендера, в обществе, где уже есть тысячи детей, рожденных в негетеросексуальных и небинарных семьях. Продолжать практиковать психоанализ с опорой на понятие полового различия и такие клинические инструменты, как эдипов комплекс, сегодня так же абсурдно, как и делать вид, что вы ориентируетесь в мире по птолемеевской геоцентрической карте, отрицать изменения климата или утверждать, что Земля плоская.
Мы отвергаем не только половые и патриархальные практики гетероцентричного и бинарного родства и социализации. Мы отвергаем вашу эпистемологию, и нам нужно сделать это резко и решительно. Наша позиция — эпистемологическое неподчинение.
Сегодня для вас, психоаналитиков, важнее слушать голоса тел, исключенных патриархально-колониальным режимом, чем перечитывать Фрейда и Лакана. Не ищите больше прибежища у отцов психоанализа. Ваш политический долг — заботиться о детях, а не оправдывать насилие патриархально-колониального режима. Пришло время вынести кушетки на площадь, коллективизировать речь, политизировать тела, дебинаризовать сексуальность и деколонизирован бессознательное.
Освободите Эдипа, присоединяйтесь к монстрам, не маскируйте патриархальное насилие якобы инцестуозными желаниями детей и поставьте в центр вашей клинической практики тела и слова тех, кто пережили изнасилование и патриархальное насилие, тех, кто уже живет вне патриархальной нуклеарной семьи, вне гетеросексуальности и полового различия, тех, кто ищет и производит выход.
Скоро мы, возможно, столкнемся с новым некрополитическим альянсом колониального патриархата и новых фармако-порнографических технологий. Вне всякого сомнения, мы уже видим растущую фармакологизацию так называемых психиатрических патологий, коммерциализацию индустрии заботы, компьютеризацию мозга и семиотико-информатическую роботизацию техник производства субъектности через Facebook, Instagram, Tinder и т. п. Но опасности и эксцессы такого распространения новых техник контроля и производства раздробленности среди людей не могут служить психоанализу оправданием для того, чтобы избегать пересмотра собственных категорий.
Я не стремлюсь к разгрому психоанализа или к победе нейронаук или фармакологии. Моя цель — это месть «объекта» психоанализа и психиатрии (в равной степени) институциональным, клиническим и микрополитическим механизмам, поддерживающим насилие гендерных, половых и расовых норм. Клиника должна совершить переход. Это возможно только путем революционной мутации психоанализа и критического преодоления патриархально-колониальных предрассудков. Переход клиники означает смену ролей: объект изучения становится субьектом, а тот, кто до этого момента был субьектом, соглашается быть подвергнутым изучению, расспросам и экспериментам. Он соглашается меняться. Дуальность субъекта/объекта (как на клиническом, так и на эпистемологическом уровне) исчезает, а на ее месте возникают новые отношения, ведущие их к совместной мутации, помогающие каждому стать другим. Речь пойдет о силе и изменчивости, а не о власти и знании. Речь пойдет о том, как вместе учиться залечивать наши раны, отказываться от техник насилия и изобретать новую политику воспроизводства жизни в глобальном масштабе.
Психоанализ стоит перед историческим, беспрецедентным выбором: либо он продолжает работать со старой эпистемологией полового различия, фактически легитимирует патриархально-колониальный режим, на который она опирается, и тем самым становится ответственным за совершаемое ею насилие, либо психоанализ раскрывается навстречу процессу политической критики своего дискурса и своих практик.
Второй вариант предполагает, что нужно начать процесс депатриархализации, дегетеросексуализации и деколонизации психоанализа как дискурса, нарратива, институции и клинической практики. Психоанализ должен открыться для критической обратной связи со стороны традиций трансфеминистского политического сопротивления, если он хочет перестать быть технологией гетеропатриархальной нормализации и легитимации некрополитического насилия и стать вместо этого технологией изобретения субъектностей, противоречащих норме.
Я стою перед вами сегодня не как обвинитель, а скорее как вестник, разоблачающий эпистемологическое насилие полового различия, и как исследователь новой парадигмы.
Психоаналитики, если вы за эпистемический переход — присоединяйтесь к нам! Произведем выход вместе!
Вопреки фантазиям самых консервативных среди вас, тех, кто боится, что без эпистемологии полового различия психоанализ будет изуродован, я скажу вам, что только эта глубинная трансформация и может спасти психоанализ.
И я говорю вам это с моей позиции трансмужчины, небинарного тела, которому пришлось измениться, чтобы выйти из своей старой «клетки» и выжить, изобретая изо дня в день, без уверенности и стабильности, новые практики свободы. Бросая ретроспективный взгляд на пройденный путь и на ту цель, которую я себе ставил, я не испытываю ни сожаления, ни радости. Слишком много еще предстоит сделать.
От всего сердца я призываю к мутации психоанализа, к возникновению психоанализа-мутанта, достойного происходящих сегодня изменений парадигмы.
Возможно, лишь этот процесс превращения, каким бы ужасным и разрушительным он вам ни казался, заслуживает сегодня снова называться психоанализом.
Школа фрейдова дела (Écolе de la cause freudienne) — французская психоаналитическая ассоциация лакановского направления, существует с 1981 года. —
Употребление феминитивов, гендерно-чувствительных и гендерно-нечувствительных форм в переводе следует решениям оригинала.
На русском языке цитируется в переводе Б. Лившица. Лоренца Бёттнер (1959–1994) — трансгендерная художница без рук, исследовавшая политическое пересечение трансгендерности и инвалидности через живопись и перформанс.
Пасс (la passe) — введенная Лаканом процедура перехода из анализант_ки в аналитик_ессу. По вольной или невольной игре слов, термин «пасс» также используют трансгендерные люди для обозначения способности восприниматься в желаемом гендере.
Прямые и косвенные цитаты из рассказа Кафки «Отчет для академии» далее приводятся по переводу Л. Черной.
Устаревшие термины, такие как «транссексуальность», используются автором при цитировании дискурса, который он критикует. Использовать его в других контекстах не рекомендуется.
Этот термин создал камерунский постколониальный теоретик и историк Ашиль Мбембе, отталкиваясь от предложенного Фуко понятия «танатополитика», чтобы описать форму господства, которая состоит во власти решать, кто может жить, а кто должен умереть. Некрополитика — это управление населением через техники насилия и смерти. —
Снова перефразируя Красного Петера, который ссылается на свои незыблемые позиции «на сценах всех крупных варьете цивилизованного мира» Пресьядо отсылает к своей известности как философа и куратора, которая отчасти защищает его от стигмы трансгендерности.
Моник Виттиг (1935–2003) — французская философиня, одна из основоположниц лесбийского феминизма, авторка концепции гетеросексуальности как политического режима и лесбийства как политического сопротивления.
Дел ЛаГрейс Волкано (род. 1957) — американск_ая небинарн_ая интерсенк-художни_ца и активист_ка, автор_ка фотопроектов и книг о квир-сообществах и способах, жизни.
«Бумажный дом» (La casa de papel, в международном прокате Money Heist) — испанский телесериал об ограблении банка, впервые вышедший на экраны в 2017.
С 2015 года остров Лесбос — один из главных пунктов прибытия бежен_ок которые ищут защиты в Европе, переправляясь через Средиземное море. В этом качестве и ввиду постоянных споров европейских политик_есс, не желающих принимать бежен_ок, остров стал одним из форпостов «крепости Европы».
Потоси — город в Боливии, знаменитый своими залежами серебра.
Кантабрия — провинция на севере Испании.
В квантовой механике квант — это мельчайшая неделимая частица, как по энергии, так и по массе и движению. Для ньютоновской физики «квантов» не существует. —
Меньшинство для Делёза и Гваттари — скорее политическая категория, «стать-меньшинством» они понимают как этическое действие.
В 2013 году антирасистский коллектив
Гробовое молчание в зале нарушается лишь редкими смешками и свистом. —
Более подробный анализ вы найдете в моей следующей книге «Парламент метеков» (
Бартоломе де лас Касас (1484–1566) испанский теолог и писатель, первый епископ Чьяпаса (Мексика). Известен как жесткий критик Конкисты и автор исторических работ, описывающих насилие испанских колонизаторов в Америке.
Фактическая неточность: в действительности орхидометр Прадера состоит из 12 шириной объемом от 1 до 26 миллилитров.
Раса в критических исследованиях расы понимается как социальный конструкт и вектор власти, как и гендер. Расизацией (
Выиначивание — конструирование в качестве «другого». Русский эквивалент термина
Дэвид Оливер Колдуэлл (1897–1959) — американский психиатр, автор термина «транссексуал» Гарри Бенджамин (1885–1986) — немецкий и американский сексолог и эндокринолог, пионер заместительной гормональной терапии для транслюдей. Роберт Столлер (1924–1991) — американский психиатр, автор влиятельной теории о разграничении биологического пола, гендерной роли и гендерной идентичности.
Карл Фридрих Отто Вестфаль (1833–1890) — немецкий невролог и психиатр, автор первого в истории модерной западной медицины научного описания гомосексуальности.
Janine Chasseguet-Smirgel, Le corps commr miroir du monde. Paris: PUF 2003, 33
Chiland, Colette. Op. cit., р. 566.
Шестое массовое вымирание (также голоценовое или антропоценовое вымирание) — текущее массовое вымирание видов на Земле в результате деятельности человека.
Крип (англ. crip, франц. hand) — политическое самоназвание людей с инвалидностью. Подобно квир-движению, крип-движение борется с нормативностью и стремится к утверждению радикального разнообразия телесностей.