Интересно спросить у знавших его: каким Коваль вспоминается первым делом, с ходу, навскидку? Многие, наверно, скажут: за столом, с гитарой. Кому-то, возможно, он представится с ружьем на охоте. Иным барышням, как я полагаю, вспомнится его горячее и нежное лицо, близко-близко. Я же сразу вижу его над теннисным столом, в полете удара, в атаке. В том отдельном заветном местечке нашего пединститута, которое называется — Круглый зал. Это бывшее фойе бывшего парадного входа, с колоннами по периметру, предполагающими гардероб за ними; с короткой широкой лестницей, ведущей из фойе прямо в огромный трехэтажный внутренний зал нашей альма матери, с высоким стеклянным потолком, воспетым Ковалем с такою чудной силой в одной из лучших его новелл «От Красных ворот».

Сам парадный вход, однако, да-авным-давно закрыт наглухо, и фойе образует собою уютный карман, где в наше время располагался теннисный стол, как раз в размер Круглого зала, учитывая необходимое пространство вокруг стола, особенно при защите, несравненным мастером которой был Женя Немченко по прозвищу Кок — из-за пижонского кока, украшавшего его пижонскую голову. Росту он был длинного, сложения худощавого и в игре был подобен изящному гибкому хлысту, или, я бы сказал, стеку. Поскольку Кок был, безусловно, джентльмен.

Так вот, если в атаке Женя был расчетлив и точен, то в защите — неотразим. Смотреть на их игру с Ковалем было наслаждением.

Юра атаковал не мешкая, из любых положений, атаковал сразу, хоть справа, хоть слева, всегда. На чем его и подлавливал соперник, посылая ему перекрученные мячи с непредсказуемой траекторией. То есть от Юры летели пули, а от Жени бабочки. И этот процесс превращения молниеносного свинца в трепетного мотылька был завораживающим. Женя ждал выстрела, изогнувшись в талии навстречу, дугообразно взмахивал ракеткой, как ботаническим сачком, зачерпывая пулю в ее полете и щедрым королевским жестом возвращая Ковалю порхающий шарик, не забыв подкрутить подарок в какую-нибудь коварную сторону. При этом Кок красиво откидывался назад — так благородно откидывается Атос в исполнении Вени Смехова, после того как, бывало, проткнет очередного гвардейца — и тут же сжимался в гибкую пружину, ожидая следующего выстрела. И как он ухитрялся выуживать эти Юрины торпеды изо всех углов, подгребая чуть ли не с полу, — уму непостижимо, но ухитрялся! И нередко видно было, как Юра уставал нападать на эту мягкую, податливую и непробиваемую оборону.

Но вес же чаще утомлялся неутомимый Кок, потому что, согласитесь, непрерывно сжиматься и разжиматься все-таки утомительнее, чем молотить справа и слева, раз навсегда наклонясь над столом в полете атаки.

«И всю-то свою жизнь Коваль так и провел в атакующем стиле», — разбежалось было перо продолжить воспоминание, однако стоп. В футболе, в теннисе — да, но в жизни он не атаковал — он увлекался. С головой уходя в свое увлечение гак, что оно становилось его занятием. В итоге у него оказалось три главных дела: литература, изобразительное искусство и охота с рыбалкой, Сочинение песен занятием не стало, но регулярно сопутствовало. Что касается женщин, то увлечение ими было обязательным условием его существования. И женщины его, каких я знал, все были хорошие.

Служил Юра совсем немного, года два-три. Сначала в школе, затем в редакции, это всё. От армии ему, слава Богу, как-то удалось уклониться, и получается, что всю свою жизнь он занимался исключительно тем, чего сам хотел Визбор все-таки тянул журналистскую лямку, ездил по заданиям, сдавал репортажи. Юра тоже ездил, но куда меньше и привозил не репортажи, а полноценные вещи вроде «Алого». То есть задание Коваль превращал в художественный замысел и отчитывался главным образом перед собой.

Идеально сложились обстоятельства для его жизни. И он ими воспользовался, какя думаю, если не на все сто, то уж не меньше, чем на девяносто. Это очень много, очень. Мои, например, обстоятельства сложились тоже удачно, хотя и парадоксально: советская власть за диссидентство уволила меня из школы, запретила выступать с концертами — но великодушно оставила за мной кинотеатральное поприще, совмещать которое С диссидентством невозможно. И вот в 1968 году, в тридцатъ два года, я стал тем, кем мечтал, — свободным художником на любимом поприще и уже почти сорок лет не встаю по звонку на работу. И открылась мне даль вожделенная. И спросите меня: на все ли сто использовал я ее? И лучше даже не спрашивайте.

Он меня любил, я его гоже. Хотя закадычными друзьями мы не были. Поэтому у меня с ним немного наберется совместных событий. Собственно, всего-то одно у нас общее приключение — участие в съемках фильма «Улица Ньютона, дом 1». Вскоре после института. Хотя истоки сюжета — как раз в институтской жизни в течение которой Коваль познакомился со знаменитой троицей скульпторов: «Лемпорт— Силур — Силис» называлась она, что звучало почти как «мене — текел — фарес», то есть значительно и загадочно. Прекрасные были мастера, высочайшего уровня, на мой взгляд, одного ряда с такими, как Эрьзя — Коненков — Неизвестный. Из них теперь только Силис здравствует, дай ему Боже долгих лет. А тогда они располагались в своей общей мастерской, недалеко от Парка культуры, в двух шагах от нашего института, и мы эти два шага не раз проделывали и всегда были радушно принимаемы.

В конце шестьдесят второго в этом гостеприимном подвале мы с Ковалем очутились в одной компании с кинорежиссером Тедом (Теодором) Вульфовичем. Он как раз собирался снимать фильм «Улица Ньютона, дом 1» про физиков и лириков по сценарию молодого Эдика Радзинского, и ему для эпизода «Студенческая вечеринка» нужны были вошедшие в моду барды со своими песенками, и в нашем с Ковалем лице он этих бардов услышал в самой что ни на есть натуре. В две гитары грянули мы и моих «Гренадеров», и Юрину незабвенную «Когда мне было лет семнадцать». Вульфович вошел в азарт, он был такой подвижный, ладный, под наш развеселый чес выдал какой-то невероятный чарльстон, немедленно пригласил нас сниматься в упомянутом эпизоде, и вскоре мы оказались в Питере на «Ленфильме». В просторном павильоне, в декорациях скромной малогабаритной распашонки привычно ударили мы по струнам, и кроме вышеуказанных спели и свежесочиненную специально для фильма песню — мой первый в жизни кинозаказ, «Фантастику-романтику».

Мне на «вечеринке» повезло больше, чем Юре. Участников разделим! на танцующую часть и закусывающую. Я был зачислен во вторую. Смена длилась несколько часов, дубль за дублем. Юра танцевал, я закусывал. В перерыве проголодавшийся Коваль подошел к столу и потянул к себе тарелку с винегретом.

— Не трогайте реквизит!!! — завопила помреж. — Что ж такое! Третий дубль снимаем, а на столе уже нет ничего!

Помнится, я стащил для Юры огурец, что мало его утешило. Мне-то закусывать не только не запрещалось, а прямо полагалось согласно режиссерскому замыслу. Зато в танцевальной группе Юра имел абсолютный успех — а там на подбор были хорошенькие девушки, — и дни его между съемками были упоительными.

Не помню, снимался ли он еще когда-либо. Как-то видел я его в телепередаче «Спокойной ночи, малыши», где он до того был натужен и неестественен, что я еле досмотрел. Нет уж, не его это было дело. Вот Визбор — да, это актер природный, без никакой школы, если не считать институтских капустников, где он блистал не хуже Петра Фоменко, блистательнее которого не было и нет на свете никого.

Мы с Ковалем тоже малость поблистали в художественной самодеятельности, тоже в капустнике, правда, всего один раз. При Бнзборс-тос Ряшенцсвым институтская «капуста» была в цене, еще в какой, вся Москва сбегалась смотреть, их юмор был внятен и расходился в списках.

и так далее.

Юрий Коваль. Автор неповторимых, прелестных рассказов и повестей, смешных и грустных, «детский» писатель, от строчек которого перехватывает дыхание. Шедевры: «Чистый Дор», «Листобой», пронзительный «Недопёсок» и волшебная «Самая легкая лодка в мире». «Я еще понаделаю кистью дел!» — говорил он в юности. Интересная, самобытная живопись Коваля не раз выставлялась в ЦДЛ и в ЦДХ. Каждая работа Коваля притягивает взгляд, и поначалу кажется, что тебе понятно, что хотел сказать нам художник. Но чем глубже ты погружаешься в это рассматривание, тем больше тобой овладевает нечто волшебное, и каким-то непостижимым образом чувствуешь, что и в корявыхдеревьях городского пейзажа, и в весеннем бездорожье деревенской околицы, и в прозрачных акварелях есть трепет и мерцание, полет и тайна, мечта и жизнь. И как хорошо, что это чудо нельзя понять и объяснить!

Волшебство окутывало каждого, кто попадал в это энергетическое поле — общение с Юрием Ковалем. Что же это было?

Стоит ли мне писать о том, что помню я? Но ведь истинная картина может быть составлена из памяти многих. В воспоминаниях Э. Бабаева об Анне Ахматовой я прочла, что записывание разрушает прелесть непосредственного общения. Это правда. Но я никогда не записывала по горячим следам. И еще одно не дает мне покоя: в рассказе Коваля о Борисе Шергине есть слова: «Слово — ветр, а письмо-то — век!» Ну пусть не век! Но все-таки будет записано, и кто-нибудь прочтет и мои строчки о Ковале.

Немногие из написанных им писем были адресованы мне, и чтение их тогда — это было счастье. Чем я смогу отдарить его? Есть у меня несколько стихотворений, посвященных его памяти, может быть значимых только для меня и наших общих друзей. Да может быть, этот текст и отрывки из его юношеского дневника, где уже видна его рука и что-то, что осталось в нем до конца.

Давным-давно, Боже! А ведь действительно, давным-давно, в 1955 году мы поступили на факультет русского языка и литературы МГПИ им. Ленина. Первый курс пронесся карнавалом, очарованием старинного зала под серебристым прозрачным потолком, учением, привыканием, знакомством с однокурсниками и преподавателями — Зерчаниновым (устное народное творчество), Пуришевым (зарубежная литература), Корниловым (психология), Введенским (языкознание), Гукасовой (литература XIX века). Мы были покорены талантами старших курсов (Юлий Ким, Ада Якушева, Борис Вахнюк) и бесспорным авторитетом тех, кто уже окончил институт. Они продолжали приходить сюда, интересовались нами, первокурсниками. Это Юрий Ряшенцев, Петр Фоменко, Владимир Красновский, Юрий Визбор. Ко второму курсу мы с Юрой Ковалем рассмотрели друг друга и с осени 1956 года но осень 1958-го часто, почти каждый день, бывали вместе. Участие в литературном объединении, почти ежедневные занятия на курсах живописи и рисования под руководством уникального, неповторимого педагога Михаила Максимовича Кукунова, посещения мастерской скульпторов В. Силура, В. Лемпорта, Н. Силиса; выпуск стенной факультетской газеты «Словесник», которая, к сожалению, сменила потом свое название на «Молодость»; участие в так называемом обозрении (похожем на капустник и народившийся позднее КВН), репетиции и выступление октета под руководством Ады Якушевой и, позднее, Ирины Олтаржевской и стихи, стихи — литфак! Наверное, это были те дрожжи, которые будоражили, заводили новые хлеба. Во всем этом мы принимали участие.

Занятия на кутках часто заканчивались очень поздно, ведь мы шли рисовать после лекций и семинаров, уже вечером. Часам к десяти-одиннадцати рассматривали и оценивали рисунки, акварели, масло — кто что работал, убирали краски, доски, доставали сахар, бутерброды, у кого что было. Михаил Максимович Кукунов не спешил домой, в коммунальную квартиру в доме в Обыденском переулке (дом этот он называл пирамидой Хеопса). Начинались разговоры, шутки, рассказы. Иногда, когда все уже собирались уходить, мы с Юрой оставались или на Парнасе (балкон, где расположилась студия), или на балконе напротив. Какие слова находились, какие темы!

И вот Однажды, глядя мне в глаза, Юра говорит: «Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд и руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далёко-далеко, на озере Чад, изысканный бродит жираф» Не знала, не знала я тогда Гумилева, не изучали его тогда на филфаке! Думала — вот какое чудо, глядя на меня, Юра сочинил. И показалось мне, что это я, я такая вся грустная, изысканная, и руки мои, в жизни совсем не тонкие, — тонкие и красивые.

Я влюбилась.

На лекциях мы часто сидели рядом, иногда писали записочки друг другу, сочиняли что-то в стихах. Он уже тогда писал стихи и рассказы, ездил на охоту, в далекие путешествия, вместе мы много бывали на выставках, в музеях, гуляли по улицам. С Лешей Мезиновым, нашим однокурсником, они начали писать фантастическую повесть «Суер-Выер, или Простреленный протез», первые главы которой были напечатаны в факультетской стенной газете. У газеты, протянувшейся на всю длину правой стены у входа в главный зал, всегда толпился народ — читали повести, рассказы, стихи, рассматривали рисунки, фотографии. Любимой книгой Юры в те голы была «Зависть» Ю. Олешн. В стихах Юры того времени, веселых, озорных и лирических, уже чувствовалась какая-то своя нота. Вот одно, шуточное, из посвященных мне, подпись под рисунком, на котором я была изображена весьма формально:

Это стихотворение было написано тоже для меня, и я его очень люблю:

Он любил дружеский круг, но в то же время искал уединения. Всегда готовый рассмеяться, пошутить, искренний и грубоватый, трогательно внимательный, когда любит, и безразличный, когда любовь уходит, легкий, веселый и печальный, умеющий дружить и ревнивый, несправедливый, помнящий все, уверенный в том, что способен на многое, и всегда сомневающийся «Ты одна знаешь, что я бездарен, как забор», — писал он мне в письме, зная, что мне нравится все, что он делает.

Я помню свой восторг от фестиваля молодежи в 1957 году, как мне было интересно видеть людей из разных стран мира. Каково же было мое удивление, когда я получила письмо от Юры, где он писал мне: «Фестиваль наконец кончился и начались грибы!».

Уже тогда его внутренний мир был определен. Суета, светская жизнь — это его не волновало. Природа Она захватывала его целиком, делала его зорким, чувствующим, свободным. Хотя были друзья, которых он искренне любил, девушки, которые любили его, и он вспыхивал, загорался, — он часто желал уединения. И был сам по себе.

С тех пор прошли годы и годы. Он стал писателем. Он стал художником. Он стал сценаристом замечательных мультфильмов. Он снимался в кино. Он писал песни. Он их пел, как никто другой. О его книгах написаны статьи. На кафедре русской литературы XX века, в стенах его родного МГПИ (который теперь называется МПГУ), С. А. Веднева в 1999 году защитила диссертацию «Стилевые особенности прозы Юрия Коваля».

Но может быть, его первые строки, написанные тогда, в 1957-м, в письмах ко мне в виде дневников, отчасти дадут ответ на вопрос, на который вообще-то не бывает точного ответа: «Как все начиналось?»

Небольшого размера записная книжка, на которой вытиснено: «Делегату XXIV комсомольской конференции. МАИ. 1956». Сверху рукой Ю. Коваля написано: «Розе»

1955 год, пединститут им. Ленина, первая лекция… Я вижу, как какой-то парень в сером пиджачке, худощавый, кудластый, быстро поднимается по лестнице лекционного зала. В несколько прыжков незнакомец достигает вершины и, победно обозрев всех собравшихся крупными, немного выпуклыми глазами, приземляется рядом со мной. Мы знакомимся. Фамилия у быстроногого абитуриента оказывается звучной, энергичной и соответствующей его легкоатлетическим наклонностям — Коваль.

Выясняется также, что, помимо настольного тенниса, мы с Ковалем увлекаемся Ильфом и Петровым, и Джеромом, и Зощенко. Но в настоящий момент поглощены одной-единственной идеей — сбежать с лекции по педагогике и предаться всем удовольствиям привольной студенческой жизни, о которой так сладко мечталось в школе.

Не помню уж, куда мы сбегаем и чему предаемся. Возможно, в институтский круглый зал, где стоит стол для настольного тенниса. А может быть, гораздо дальше, на Новодевичье кладбище, где на могиле Дениса Давыдова и откупориваем самую первую свою бутылочку «доброго вина». А может быть… Нет, не хочу додумывать, дорисовывать. Слишком зыбок и непрочен островок первого воспоминания о нем. Бросишь сверху одну только крупинку лжи весом в миллиграмм, и плавучий островок закачается и уйдет подводу.

А пока… Отчетливо вижу я, как, схваченные музой дальних странствий за горло (выражение наших любимых Ильфа и Петрова), мы дружно поднимаемся со скамейки и, полусогнувшись, трусим к выходу…

И кажется, тут же (на самом деле прошло не меньше двух-трех месяцев) возвращаемся… Снова садимся плечом к плечу… кладем посередине листок бумаги… «Стреляем» у кого-то из девчонок лишний карандашик. И один из нас, похрабрее, недрогнувшей рукой выводит на измятом обрывке рвущиеся изнутри, но тем не менее загадочные для самих авторов строки:

С Юрой Ковалем я познакомилась в 1958 году, когда переехала из Иркутска в Москву и меня зачислили на третий курс историко-филологического факультета МГПИ. Я попала в группу, где он учился, и первое, что услышала, было горделивое сообщение о том, что в нашей группе учится Коваль — парень хоть куда: красивый, умный, бард, влюблен в одну девушку по уши. По-моему, его знал весь курс — да и весь институт. Он был компанейский, улыбчивый, остроумный. Но чем больше я его наблюдала, тем яснее мне становилось, что в душе его — печаль. Его глаза не смеялись, когда он смеялся.

Я быстро освоилась в группе, и на четвертом курсе в моей комнате в коммуналке мы устраивали «гусиные пятницы»: вскладчину покупали гуся, бабушка моя его жарила, а мы, человек шесть семь, устраивали застолье. Среди нас всегда был Коваль с гитарой. После двух-трех рюмок водки он пел свои песни. Слова вроде были приличные, но некоторые звукосочетания вызывали хохот: вот еще одна буква — и кошмар. Но он этого не позволял. Моя бабушка, сидевшая шесть лет в ГУЛАГе, так и не научилась различать мат — она с умилением слушала песни Юры, а когда все расходились по домам, говорила мне: «Какой талантливый юноша: столько иностранных языков знает!» Я ему об этом рассказала, и он специально приходил спеть моей бабушке несколько романсов, но уже без намеков.

Вспоминаю один эпизод. Накануне выпускных экзаменов мы с Ковалем гуляли по Садовому кольцу. На Садово-Кудринской во дворе дома-музея Л П. Чехова жила моя подруга Галя Угрюмова. Мы зашли к ней. Была Масленица, и ее мама напекла блинов, накрыла красивый стол, как было принято в этой интеллигентной семье: серебро, хрусталь, красная игра, семга, вкусное вино. Родители Гали, интеллигенты, каких в советское время не часто встретишь, изящно взяли вилку и нож, приготовились резать блины. Вдруг Юра схватил блин руками и стал есть с таким смаком, что мы все тоже побросали вилки и стали откусывать вкуснейшие кусочки. Всем было весело. Неожиданно Юра посерьезнел, сел за пианино и заиграл «Лунную сонату». Мы онемели — нам в голову не приходило, что, кроме гитары, он превосходно играет на фортепьяно. Долго мы вспоминали об этом вечере, и Коваль смущался, слушая мои восторги.

Я не могу вспомнить, что нас сдружило, но мы часто встречались, говорили 0 жизни, о стихах — обо всем. Он меня выручал, когда в институте у меня были проблемы и надо было успокоить бабушку. На экзамене по философии я от страха перепутала имя профессора и вместо Клиазара назвала его Ихтиозавром, за что схлопотала двойку и очень боялась сказать о ней бабушке. Коваль пришел с бутылкой коньяка (мы жили недалеко друг от друга) и уладил дело.

Но и я однажды решила его спасти: мы сдавали экзамен по методике преподавания не помню чего, я получила четверку, а Юра ничегошеньки не знал. Мы договорились, что я залезу пол стол, накрытый длинной скатертью, и, пользуясь глухотой старушки-преподавательницы, буду по учебнику ему читать, а он — повторять. Поначалу все шло прекрасно: я читала, а он с выражением на лице повторял, иногда приказывая: «Говори медленнее». Но вдруг старушка решила размять затекшие ноги и пнула меня. Я взвизгнула — Коваль, посрамленный, получил двойку. Нас обоих выгнали из аудитории, мы купили коньяку и приехали ко мне. На этот раз моя бабушка была снисходительна к двойке, упрекала меня: из-за меня пострадал этот интеллигентный мальчик

Я бывала у него в мастерской, которая размещалась в каком-то сарае; он рассказывал о сюжетах своих картин и показывал некоторые этюды. У меня дома он красил книжные полки и с уважением говорил о моей библиотеке, тогда не очень большой.

Его любили все — да иначе и быть не могло. Разносторонне талантливый, он не был снобом, умел ценить дарования других.

Потом у него родилась дочка Юлечка. Он ее очень любил. Время от времени мы встречались. Помню, когда моей дочке было примерно полгода, мы гуляли на Чистых прудах. Юлечка (ей было, наверное, голика два) смешно ковыляла впереди, а мы с Юрой вместе катили коляску с моей дочкой; он говорит: «Смотри, Юля — вылитый Коваль, только девочка». Прохожие, думая, что мы — молодая счастливая семья с двумя детьми, нам улыбались.

Последний раз мы встретились у моей однокурсницы Гали Григорьевой в начале 1980-х. Она пригласила меня к себе поболтать. Я пришла — а там Коваль. Мне не забыть этого вечера. Мы вспоминали былое; он пел — весь вечер пел. И был грустный… Позже, в 1998 году, на выставке его творчества на Крымском Валу, я была потрясена многогранностью его таланта и горько сожалела, что слишком поздно об этом узнала. Я буду всегда его помнить.

Одно из самых сильных художестве иных впечатлений шестидесятых годов — исполнение Юрием Ковалем и Юлием Кимом песни «Когда мне было лет семнадцать…». Оба молодые Оба — с гитарами. Начинают эпически:

И тут Юлик, изображая гармошку, тоненько, лирически выводит: та-ри-ра-ра. нечто вроде проигрыша, как бы успокаивая слушателей, что ничего не предвещает той трагической истории, которая приключилась с героем этой песни.

Голос Коваля сразу же взмывает, обнажая жуткую коллизию этого произведения:

подхватывает Ким. И оба вместе заканчивают строфу, вобравшую в себя гигантскую информацию и о возрасте персонажа, и о месте события, и о сути приключившегося конфликта, и, наконец, о роковом легкомысленном отношении к нему героя:

События развиваются не спеша.

Экспозиция закончена. Начинаются события.

И вот оно центральное явление, из-за которого все дальнейшее и случилось:

Теперь события развиваются с невероятной быстротой:

Здесь полагалось назвать имя кого-либо из присутствующих слушателей песни. И я с ужасом слышу, как Коваль называет имя уважаемого всеми мэтра, сосредоточенно и с удовольствием слушающего пение. Причем Юрка явно не планировал этого заранее, а просто взгляд так упал, на легендарного поэта, а из песни слова не выкинешь:

Ни один мускул на скульптурном лице Бориса Абрамовича не дрогнул. Он весь во власти этой трагической среднерусской баллады, привезенной Ковалем из его странствий, а скорее всего, им самим и сочиненной.

Теперь все будет начинаться с этого печального вздоха.

Вот эти «глазенки», произнесенные с такой глубокой нежностью к самому себе, к несчастной своей жизни, загубленной любовью, — это такое безошибочное угадывание народного характера. И каков точный и скупой эпитет: грязный пол.

Дальше события несутся и приобретают сюрреалистический характер:

Вот ведь что: у героя, оказывается, и теща была. Стало быть, он женат! Стало быть, мы имеем дело с гибелью из-за роковой страсти! Но что уж теперь — о страсти, когда дело до могилы дошло.

И так себя жалко, что отсутствие рифмы, наблюдаемое во всей песне, тут попросту переходит в повторение одного и того же слова в конце строки, столь характерное для самодеятельных стихов. Но жалость не мешает точности адреса могилы: на Ипатьевском погосте.

На этих строчках певцы доходили до полного изнеможения, оря их во все горло, до красного лица, пугающего окружающих своим предынфарктным цветом.

И вот финал.

Песня-то, оказывается, была «веселая». Как вся наша жизнь… Великая баллада!

Коваля я впервые увидел все в том же литературном объединении. Юра тогда, как и многие из нас, увлекался Хармсом, но, в отличие от других, «переболел» обэриутами и пошел дальше, взяв от них все, что можно: причудливую образность, ироничность. Талантливые люди талантливы во всем. Это прежде всего относится к Ковалю. Он был талантлив во многом: от малого тенниса до большой литературы. Коваль олицетворяет институтское творчество той поры — не кабинетное, не отъединенное от жизни, а естественно вырастающее из нее. Наши девушки считали его красавцем, а мне он всегда казался невыразимо обаятельным. В нем было гусарское начало. И хотя обычно песню про гусар, которую они исполняли с Кимом, он адресовал мне и Илюшке Суслову, выпускнику Полиграфического, позднее создателю клуба «12 стульев» в «Литературной газете» (мы с ним работали в «Юности»), Коваль сам был настоящим гусаром, непосредственным, азартным.

Есть человек, придающий решающее значение имени и отчеству в жизни и судьбе, в формировании черт характера и даже написавший книги на эту тему. Так вот, хорошо зная двух Юриев Иосифовичей, я склонен согласиться с этой гипотезой — и Визбор, и Коваль (кстати, они много лет дружили) обладали самобытным талантом и неотразимым, фантастическим обаянием. Они создали шутейный клуб Юриев Иосифовичей, таких же, как они, общительных и симпатичных. Как-то раз Коваль ехал на заседание клуба в такси и, конечно же, разговорился по дороге с улыбчивым водителем. Выяснилось, что шофер тоже Юрий Иосифович. Ему пришлось прервать смену и рулить к Визбору знакомиться. Клуб пополнился в тот лень новым постоянным членом.

Расскажу подробнее про Коваля. Мы поступили на филфак одновременно, и вплоть до моего окончательного ухода в Гнесинку не было у меня ближе товарищей, чем Юра Коваль да Леша Мезинов, впоследствии детский писатель и редактор. Мы проводим! вместе и лекционное время — сплели рядом и коллективно писали что-то в стихах и прозе, передавая друг другу листки, — и досуг.

Юру любили все, но особенно женщины. Причем он никого специально не завлекал, не обольщал, сетей не расставлял, просто действовало то самое неотразимое обаяние. Помню, что в студенческие годы, если ты приводил в общую компанию понравившуюся девушку, можно было быть уверенным, что она потеряна и уйдешь из гостей ты уже один. Юра пел, аккомпанируя себе на гитаре, балагурил, общался с друзьями, словом, вел себя совершенно естественно, но слабый пол обмирал и таял.

В те давние голы учебы мы проводили в институте все время с утра до ночи: много часов отнимали лекции, практические занятия, подготовка в читальном зале, но каким-то непостижимым образом удавалось объять необъятное, отдать дань разным увлечениям, к тому же с удовольствием валять дурака. У Юры было два прозвища — Дяй, сокращенное от слова «разгильдяй», и Педкружок. Его все интересовало: он занимался в изостудии, в литературном объединении, входил в сборную института по настольному теннису, другим вилам спорта, да еще его угораздило из упрямства выбирать непрестижные, презираемые нами спецсеминары.

«Где Педкружок? Опять тренировку срывает! — гнусавым голосом вопрошал Кок — Женя Немченко, наш старший товарищ и тренер по настольному теннису. — Вечером ответственная игра на первенство Москвы, а его носит невесть где!»

Женя был типичным стилягой — неизменно носил пиджаке широченными плечами, брюки-дудочки, туфли на толстенной каучуковой подошве… Голову его украшал высокий набриолиненный кок, отсюда и кликуха. Он какое-то время холил у нас в лидерах, потому что, будучи отчисленным из МГИМО, и преследуемый на новом месте учебы администрацией, боровшейся с тлетворным влиянием Запала, не желал менять свой имидж.

Кок обожал Юру, который талантливо проявлял себя во всем, за что брался. Да ему и не надо было много тренироваться — все получалось по наитию. «Башня, — это, стало быть, я, прозванный так за высокий рост и неуклюжесть, — учись у Дяя! Я впервые вижу такую природную одаренность, эталонно верные удары справа и слева, сочетание нападения и защиты… Чуваки, сегодня в матче с архитектурным институтом Дяй будет играть первым номером». Как только Коваль прибегал в Круглый зал напротив Ленинской аудитории, где стояли столы для пинг-понга и тренировалась сборная, ему тут же вручалась ракетка, а мы обязаны были «благоговейно внимать».

Кок преподал нам и другие уроки, в частности искушал «зеленым змием». Правда, я, поработав до института на заводе фрезеровщиком, был достаточно «закален», а вот неразлучным «сиамским близнецам» — Леше Мезинову и Юре Ковалю, соавторам с первого дня учебы, воспитанным родителями в строгих правилах, приходилось нелегко. В дни стипендии Женя Немченко безапелляционно заявлял: «Башня, Дяй и Меша! Мы идем в шашлычную „Казбек“ бирлять суп „пити“ и шашлык по-карски, ну и выпьем, конечно…».

Это строчки из незаконченного стишка, который я сочиняла к какой-то институтской дате. Шутливый гомеровский эпитет «богоравный» не зря появился — он отражает мое и, наверно, не только мое тогдашнее отношение к Юре. Он был особенный. В институте было много талантливых ребят, но даже среди них Коваль выделялся своей статью, манерой держаться, чем-то трудно определимым. Даже манера говорить у него была особенная, и интонациями его заражались те, кто попадал в его орбиту. К тому же хороший рост, выразительные глаза, невероятное обаяние. И на Парнас он действительно «возносился» на глазах у всех — курсы рисования под названием «Парнас» находились посреди галереи третьего этажа, под самой стеклянной крышей.

Я была на два курса младше и, часто встречая его в институте, познакомилась с ним только на пятом курсе — как-то робела, как младшая перед старшим, или просто чувствовала, что мы с ним разных полей ягоды.

Потом на протяжении года-двух мы иногда пересекались — в компаниях или случайно. Когда он появлялся в компании, то сразу естественным образом становился центром общества, какие бы яркие люди за столом ни находились. Словно в центре комнаты зажигался самый яркий фонарь. По углам разносилось шепотком: Коваль пришел, Коваль пришел, — и все, кто разговаривал в сторонке или дремал в уголке, подтягивались к столу.

Я тогда почти не видела его живописи, и писать всерьез он только начинал. Я читала его шуточные стишки в институтской стенгазете, например такие:

Меня совершенно завораживало его пение, его гитара. И голос-то у него был негибкий, он не тянул звук, не играл голосом, пел отрывистыми строчками на грани речитатива, но столько в этом было невыразимого обаяния, что аж щемило сердце, хотелось слушать и слушать. Тогда-то я поняла, как можно пойти за чужой дудочкой.

Однажды зимним вечером мы шли к метро «Парк культуры», и он рассказывал, что они с Лешей Мезиновым за теяли писать роман, первые строки такие: «Темный крепдешин ночи окутал жидкое тело океана. Наш старый фрегат тихо покачивался на волнах, нарушая тишину ночи только скрипом своей ватерлинии». Какая-то нгутливая серь еэность, лаже торжественность звучала в его голосе, словно он произнес что-то очень важное для себя Много-много лет спустя я открыла «Сусра-Выера» — и узнала начало.

Затем я его долго не видела, иногда только доходили слухи: Коваль стал детским писателем… У Коваля жена-иностранка… По Ковалю сняли фильм… Коваля видели в метро с красивой барышней… У Коваля язва. Видно, не так-то легко давался ему успех.

В начале 80-х я изредка видела Юру на институтских вечерах встречах. Эти вечера были очень интересными, там пели наши замечательные барды — Юра Визбор, Володя Красновский, Юлик Ким, Ира Олтаржсвская, которая после Ады Якушевой руководила институтским октетом, выступало много хороших людей, в качестве ведущего блистал Юра Ряшенцев. Конечно, появлялся на сцене и Коваль — пел свои шутливые песенки про сундук, про Ивана Грозного, читал отрывки из прозы. Он немного погрузнел, и его крупная фигура еще больше выделялась среди остальных. Но в глазах, пожалуй, поубавилось блеска и живости, а появились затаенные усталость и озабоченность.

После смерти в декабре восемьдесят первого года общего нашего друга Валерия Агриколянского Юра с несколькими друзьями собрались у него в мастерской. И решили собираться каждый год в декабре. На следующий год пришло больше народу, и слух об этих посиделках стал шириться.

В конце восемьдесят четвертого попала и я на вечер к Ковалю. Шла с некоторой робостью, вела меня, помнится, Оля Агриколянская. От Солянки прошлись мы по Серебрянической набережной, увидели лом, стоящий особняком от остальных, прошли через какие-то клетушки — и послышался гул голосов. В большой комнате во всю длину были расставлены столы с нехитрой снедью — колбаска, сыр, бутылки. И лица, знакомые, родные институтские лица! Юра был рад мне и весь вечер выказывал это. А вечер был замечательный — разговоры, песни, шутки, и главное — удивительная атмосфера дружества, доверия, какого-то родства всех собравшихся. Конечно, пели институтские песни, запевала Ира Олтаржевская, а мы подхватывали, подсказывая друг другу слова. Возле Юры сидел его друг Женя из Вологды, был он с мандолиной, и, когда Юрка взял гитару и они грянули дуэтом, — это был восторг! Блистал остроумием Эрик Красновский, читал стихи Семен Богуславский, много было веселого молодого сумбура и шуток, У Юры вышла книга, и он, как сеятель, горстями раздаривал ее, не жалея при надписывании хороших слов.

Вообще на этих вечерах Юра не просто держался гостеприимным хозяином — в нем был дар укрупнять людей своими отзывами и похвалами, он словно приподнимал каждого на ладони, показывая: глядите, какой замечательный! — когда предлагал прочитать споен или спеть. Но гвоздем вечера бывал момент, когда они с Юликом запевали «Когда мне было лет семнадцать, ходил я в Грешнево гулять». Это пелось под гитару на пределе голосов, как поют-орут деревенские парни, возвращаясь из кино по тропинке через поле, — только здесь деревенскую песню изображали два суперталантливых человека. Стекла звенели, на лицах был полнейший восторг.

Тогда, в 84-м, придя домой, пол впечатлением от этого вечера я написала стихотворение про Яузу.

Через полгода, в начале сентября, мы были на дне рождения у нашего общего друга, историка Алика Ненарокова. Там был и Юра Коваль с молодой женой Наташей. Все было замечательно, разговоры, песни, шутки. Наташа пела романсы звучным контральто. Я прочитала стих про Яузу. Юра сказал: «Лен, ты так все угадываешь, прямо жутко!» — и, наклонившись через стол, поцеловал мне руку.

В эти годы Юра утверждался в своем успехе: выходили книги, устраивались выставки. 26 декабря 1985 года открылась его выставка в ЦДЛ; но в тот же вечер он все-таки был у себя в мастерской, не отменил встречу. Народу было меньше, чем в прошлом году. Юрины художники то появлялись, то уходили. Юра был очень усталым, но славным, рассказывал про забавные ситуации на открытии выставки и кое-что по ходу — про Эдика Успенского, Ошанина, Гену Снегирева. Пели — Юлик, Ира, хором институтские песни.

В институте и позже я жила в орбите Ильи Габая, Юлика Кима, в «околодиссиденгских» кругах, и Юриных книг практически не читала — совсем другие были интересы; Коваль же всегда отталкивался от всякой политики и социальности. А теперь я прочла все его книги, и вдруг мне все так понравилось! Особенно его «деревенские» рассказы — про Орехьевну, про голубую клеенку и про воду с закрытыми глазами — удивительная, грустная, светлая, воздушная вещь. И стало понятно, что Коваль — лирик, и нечего от него ждать какой-то там прозы жизни, он все видит по-своему, по-особенному. И что Юра очень добрый человек, особенно это стало ясно после рассказа про чокнутого бедолагу, который, на зиму глядя, пытался построить себе избушку — весь рассказ проникнут пронзительной жалостью.

В конце восьмидесятых годов Юра Коваль стал собирать старых институтских друзей у себя в мастерской. А мы и рады были собраться. Нам только дай вволю попеть наши старые институтские песни, послушать блистательное соло Юрия или Юлика Кима. Однажды запел Петр Наумович Фоменко — это было потрясающе!

У Юры тогда книги пошли одна за другой, и на этих сборищах он каждому из друзей дарил книгу, а потом отводил в уголок и делал на книжке заветную надпись. На толстеньком детгизовском томике, названном «Поздним вечером ранней весной», он написал мне: «Дорогой Гале — другу сердечному и знатоку поздних вечеров ранней весны». Может быть, не мне одной он так написал, и кто-то еще вспомнит свои прогулки с Юрой по Пироговке и Усачевке. Я вспомнила свои — ранней весной шестидесятого года…

В 1963 году Юра вернулся из Татарии. Я окончила институт и болталась без работы со свободным распределением в кармане. Юра начал устраивать свои литературные дела, ходил по редакциям. И вдруг прослышал, что в издательстве «Малыш» освобождается место редактора. Юра немедленно позвонил мне, мы встретились, и буквально за руку Юра привел меня на Бугырский Вал, дом 68… Так, судьбу свою только выстраивая, мою он в один миг определил на ближайшие тридцать лет!

В творческих номерах стенгазеты «Молодость», которыми мы, студенты истфила, так гордились, появлялись иногда странные, если не сказать экстравагантные стихи. Приведу по памяти наиболее мне запомнившиеся:

Кого-то такие стихи повергали в шок. А кто-то воспринимал их как злую пародию на творчество наших доморощенных сочинителей. Собственно, пародиями они и были.

Злыми? Нет, наверное. Хотя, надо сказать, отнюдь не железная логика песни, которую мы непрестанно распевали (сейчас она, опубликованная, получила название «Гимн московских студентов»), подчеркнута явственно и не без ехидства.

Автором этих пародий был Юра Коваль. Я был на курс моложе и, как, наверное, все мои однокурсники (не только девочки), не мог без восхищения, да что греха таить, без зависти и ревности (это уже не о девочках) смотреть на этого стройного, очень привлекательного, да просто красивого и остроумного парня. И когда впервые увидел Юру с ракеткой у пинг-понгового стола, и когда встретил его на заседании литобъединения…

Я представил тогда на суд членов литобъединения свой абсолютно безграмотный, но довольно длинный стихотворный опус. По глазам слушателей, особенно по глазам Юры и его друга Леши Мезинова, понял, что представлять этот опус было просто нельзя. (В отличие от Гоголя, я его потом не сжег, а разорвал.)

Девочки, конечно же, влюблялись в Коваля. И он тоже — часто! — влюблялся. Но можно ли было не влюбиться в Галю Гладкову? В Галю Эдельман? В Розу Харитонову? И в Лену Гилярову? И в Галю Царапкину? Ив…? И…? И…? На собственном опыте убедился: невозможно.

А что касается тех странных стихов, с которых я начал свои воспоминания… Без преувеличения можно сказать, что необычная смесь экстравагантности, даже абсурда, с удивительно точным — при этом пронизанным юмором — ощущением жизненного явления (в данном случае «поэтического мышления» наших институтских сочинителей) станет одной из характерных черт его прозы.

Конечно же, эти пародии были вовсе не злые, как думали некоторые. Уже в недавние годы кто-то поинтересовался, правда ли, что Юра плохо относился к писателю N. Я задумался, а потом ответил: «Я не помню, чтобы Юра о ком-то отзывался плохо. С юмором — да… Но плохо?»

Он любил людей, и ему платили тем же. Он был любимцем у гардеробщиков Дома литераторов. Его необычайно любили бабушки-пенсионерки, жившие в том доме на Серебрянической набережной, где была мастерская Коваля — место наших ежегодных встреч, застрельщиком и организатором которых был Юрий Коваль, хранитель нашего «лицейского дружества».

Как причитали эти бабушки, узнав о смерти Юры, какими просветленными становились их глаза, когда они вспоминали его. Написал и подумал: претенциозно. Но честное слово, это было именно так. И я (наверное, не только я) не мог)' забыть этих бабушек в день поминок.

Так сложилось, что сблизились мы уже по окончании института даже после отработки энных сроков по распределению в сельских школах. Нас как бы объединили Илья Габай, Юлик Ким и Юра Коваль.

Вспоминаю, как однажды раздался у меня дома звонок:

— Ленька! Замени меня в вечерней школе на два дня в девятом классе «Отцы и дети», в одиннадцатом — «Поднятая целина». (Может быть, темы уроков были и иными — не уверен, что помню их точно.)

— А что случилось?

— Понимаешь, я собираюсь на охоту.

Я опешил. Чуть ли не окаменел. Бросить уроки ради охоты? Но ведь это Коваль! Страстно увлекающаяся личность. Артистическая натура. Интересно, как бы И. С. Тургенев поступил в такой ситуации? Виктор Ерофеев справедливо находил «дальние узы родства» Юрия Коваля с этим писателем. Мне тогда не удалось выручить Коваля и его охоту: в какой-то из дней его уроки совпали по времени с моими.

…Когда мне стало хорошо в театральной студии в доме двадцать четыре по улице Мясницкой, я сразу захотел втянуть туда и Юрку Коваля, моего одноклассника и любимого друга. Сначала Юрка оживился. Узнав, что для начала надо будет что то прочитать, он сразу выпалил, глазом кося на аудиторию:

— Я прочитаю монолог Чацкого. Карету мне, карету!

На самом деле Юрка монолога этого не знал (мы его еще не проходили), он слышал, видимо, про Чацкого и про карету от брата Бори, но Юра тогда еще любил блеснуть чем-нибудь прихваченным на бегу. Он в студию со мной пришел, но не остался там.

Коваль, я потом это понял, не мог играть других. Он был удивительно, невероятно артистичен, но лишь для выражения себя — так был собой наполнен. Его предназначенье было — себя бы выразить, суметь бы это…

И вот в последний раз из студии мы уходили вместе. Мы шли в Армянском переулке. Мне было чуть не по себе. Уж дело к вечеру, темнеет, а мы не на своей территории. Законы улицы я знал. Мы с Юркой треплемся, а у меня в уме одно: пройти бы!

И вот, ну прямо как на грех… Стоят, как принято, кружком. Их было восемь. Я весь напрягся: пройдем или нет?

А то пойдет разборка — кто такие? И может, не понравимся… Чем кончится? Тем более что Юрка не драчун.

Мы ближе, ближе, они пока что ничего… Неужто пронесет? А Юрка, черт, сворачивает прямо к ним: — Ребята, закурить найдется?

Ему спокойно дали. Он закурил, чего-то в шутку им сказал, и двинулись мы дальше. А Юрка лаже в толк не взял, что мы прошлись по лезвию ножа

Среди иных даров у Юрки был природный и великий дар общения с людьми. Но вот трать других (я повторюсь) Юрка был никак не предназначен.

Когда в восьмом или девятом классе мы в нашей школе поставили несколько сцен из пьесы о дискриминации негритянского школьника в проклятой Америке (пьеса называлась «Снежок», а что до автора, то это никого не интересовало), с большим трудом уговорили Коваля сыграть директора школы, расиста. Актеров у нас не хватало, а пьеса нужна непременно, без нее нельзя было на вечер пригласить женскую школу. Юрка согласился только потому, что весь текст его роли состоял из одного слова. Директор входил в класс; видел негритенка (Снежка) и злобно кричал:

— Вон!

Вот и вся роль. Коваля устроила такая лапидарность, но все-таки, войдя в игру, он ощутил недостаточность масштаба. Тогда масштаб этой роли Юра придал самостоятельно.

Для начала в слове — вон — он отыскал двенадцать слогов и на премьере все их произнес. К великому несчастью, это не перелается ни на письме, ни в звуковой попытке. Но это еще не все! Еще был жест. При произнесении слова «вон» надлежало указать пальцем на воображаемую дверь. Жест Коваля стал тоже двенадцатистопным. Он вынул правую руку из левого заднего кармана штанов, и эта Юрина рука, как освобожденная пружина, завибрировала, завертелась и, отделяясь от тела, пославшего ее, в двенадцатистопном ритме без единой цезуры устремилась жуткими зигзагами неизвестно куда. Но бедное Юрино тело, не желая лишиться руки, устремилось за нею вслед и, не выдержав неправдоподобного ритма, рухнуло на пол, обретя наконец-то цезуру.

Актеры в конвульсиях согнулись пополам и рухнули все вместе, а следом рухнул и зал. Это был грандиозный успех!

Так говорила мне мама, но не очень часто. А я, признаться, и не думал исправлять этот изъян. То обстоятельство, что брат мой Вадька в институт поступил (физику списав на четверку), а я вылетел в никуда, меня совсем не занимало. Тем более что Вадька в геологии нашел свою судьбу, а я бы все равно там ее не нашел. И даже то, что Коваль учится теперь на литфаке без меня, совсем меня не задевало. О господи, ведь жизнь — бесконечная жизнь — еще мне только открывалась! И все, что в ней назначено для меня, ведь все равно, я полагал, свершится.

Но вскоре там, в Геленджике, узнал я, откуда и как возникает желание славы. Не из Пушкина и не из пушкинистов, а из прямой письменной речи любимого мною человека, вдруг возжелавшего славы.

В Геленджике той осенью (1955) пришло мне от Коваля письмо. Он не успел еще достаточно освоиться в институте, не вполне осознал, под какие своды вступил, и потому подробно писал не об институте, а о том, как охотились они с братом Борей на уток не очень далеко от их тогдашней челюскинской дачи.

«…Я вдарил по ним и промазал, а Борька, гад, вдарил и попал…»

И вот потом, в конце пространного письма, стилистика и предмет которого как будто бы были воплощены в приведенной и оборванной мною фразе, Юра открыл вдруг совсем иную тему, и совсем иная интонация зазвучала в письме:

Во времена детства летосчисление мое отличалось от теперешнего взрослого. Тогда за год много воды утекало. К концу летних каникул мы вполне перерождались в индейцев или пиратов, научались переносить лишения и стойко держать язык за зубами, когда над нами реял Веселый Роджер. Зимы были длинные, холодные, и это была целая эпоха. Мы гуляли все свое свободное время, лаже в темноте. Во дворах вместо стада машин были горы собранного дворниками снега, за развал которых нам грозил разгон. Снега в детстве всегда было огромное количество. Качество его было разным, но годилось для нас всегда. Если снег лип и на лыжах и санках кататься было плохо, то уж слепить первую в сезоне или самую красивую в районе снежную бабу точно было можно. А снежки?! Особенно если цель крупная, например — бабушка. Отец тоже с удовольствием играл с нами, а на лепку меня просто вдохновлял своими веселыми фантазиями. Только было это все очень редко и коротко — некогда.

За ломом были горки — как для санок, так и для катания на ногах или заднице, в зависимости от храбрости и возраста катающихся. Санок было мало, ледянок почему-то тогда у нас не существовало (в лучшем случае брали кусок картона), поэтому домой приходили в стоящих колом, забитых снегом шубах и рейтузах. Трое сезонных каникул были островками свободы во время в принципе любимой учебы. А свобода МЫСЛИЛАСЬ в компании на свежем воздухе, в подвижных играх и скромных детских безобразиях.

По отношению к снегу люди шестидесятых делились на две категории. Первые были конькобежцы или фигуристы, хотя фигурные коньки мало у кого тогда были. Вообще коньки были предметом роскоши и уважения окружающих, как примерно велосипед Другая же, более демократичная партия, была — лыжников. Ну, лыжи тогда были у всех поголовно, это было дешевое развлечение. Самые простые, с кожаной петлей, на валенки или поизящнее, с ботинками, не важно. Причем уточнять — беговые или горные — не требовалось, так как хоть гор в стране и было столько же, сколько сейчас, но средств их достижения и желания достичь явно меньше. «Умный в гору не пойдет…» Две эти группы товарищей являлись непримиримыми противоположностями, как физики и лирики, да и можно ли объединить мягкий теплый снег и жесткий холодный лед?..

Так вот, отец мой, Юрий Коваль, был явным лыжником. Я вообще не знаю, катался ли он на коньках. Думаю, что, наверное, умел, так как был спортивным молодым человеком. Опять же, каток был признанным местом знакомств молодых людей и девушек. Однако при мне не было случая, чтобы он хотя бы упоминал об этом, из чего я могу сделать вывод что коньки он не любил, точнее, был человеком лыжни.

А вот уж лыжи он явно любил. Да и правда, как мог человек, влюбленный в природу, не любить средство достижения ее зимой? Из этих двух досок с бамбуковыми палками можно было составить самую зимнюю легкую лодку в мире и плыть на ней куда угодно, хоть на Северный полюс. Кстати, вы обратили внимание, что без снега в прозе Коваля обойтись невозможно и одни из самых лирических — зимние страницы?

Прекрасное время моего детства совпало с пребыванием в прекрасном доме отдыха «Березки» прекрасного издательства «Молодая гвардия» в прекрасном Лобненском районе Московской области.

Но первые наши с отцом лыжни начинались в Сокольниках. У меня до сих пор ощущение, что это самый солнечный парк на свете. Наверное, папаша выбирал хорошую погоду для дальних выходов (в плохую я гуляла рядом с домом); но в памяти прочно засели голубые просеки с косым солнечным паркетом, лежащим поперек лыжни, снегири, музыка в отдалении, доносящаяся с катка. Впрочем, выходы эти на природу были редки. Наверное, поэтому и запомнились. Когда я интересовалась у маман, не пойдет ли отец со мною погулять еще, она отвечала, что он занят в мастерской.

В «Березках» все было по-другому. 'Гуда приезжали дети родителей на все каникулы. Родители же детей, экономя короткий летний отпуск, устраивали сменный пост при своих отпрысках и сменялись через несколько дней. Мой-то папаня тогда уже в штате редакций не работал, а был на вольных хлебах, поэтому был более свободен, чем мать. Но все равно бывал там не часто, не каждый год. Однако же какой то был счастливый год — не то семидесятый, не то семьдесят второй — когда в этих «Березках» собралась куча Ковалей.

Приехал отец, брат его Боря с тетушкой Лялей, мать моя Ия, кузина Танька, ну и я, конечно, была. Вот это было счастье! Кстати, к погоде в детстве у меня не было претензий вообще — типа, жарко или холодно. Погода была прекрасна и в солнце, и в пасмур. Сейчас вспоминаются прекрасноснежные зимы без каких-то диких климатических особенностей. Была, правда, одна зима в семидесятых, когда на вновь распустившихся зеленых листьях сирени в декабре лег снег. Да и лета тоже были подходящие. Капризы мои, а не погоды, начались гораздо позже. А пока каждый день с утра после завтрака были лыжи в количестве трех-четырех часов.

Я до сих пор помню рельеф местности вокруг деревни Поповка. Более того, когда я во сне вижу синюю пронзительную лыжню, круто уходящую в заснеженный ельник, я сразу вспоминаю, где этот поворот по отношению к родному корпусу (за десять лет пребывания он правда стал родным). Это ощущение свободы, когда, став на лыжи, скользишь по грани между землей и небом со скоростью и легкостью полета птицы, мало с чем сравнимо. К тому же прел восхищенным взором развертывается дивная зимняя графика, которой ты можешь посвятить неограниченное количество времени (чем хороши беговые лыжи в отличие от горных). Да, как говорят адепты коньков, лыжи — это индивидуализм. В общении с природой, возражу им я, коллективизм плохо уместен. Нет, конечно, никто особо по одному в лес не ходил, тем более в нежном возрасте, но лыжня всегда позволяй притормозить и выпасть из движения и времени. Коллективизм проявлялся в другом — когда надо было утаптывать снег на сказочной белой поляне, разжигать костер из одной спички, чистить мандарины, разливать по глотку крепкий сладкий чай из термоса, делить бутерброды на всех поровну.

Отец, по крайней мере при нас, при детях, был сторонником активного бега на лыжне. Тогда впервые мы увидали от него, что такое коньковый ход Да и в классическом стиле угнаться за ним было невозможно. Благо чаще всего лыжня вела к излюбленным склонам для спусков. Как легко мы ездили по ним! Отец заканчивал спуск с лихим виражом и разворотом на 180 градусов. Я же чаще вообще не доезжала до низа, так как со страху цеплялась палками за снег, тормозила и вываливалась из траектории полета вбок. Посмотрев как-то на мои муки, он предложил мне очень простое решение — кататься с гор без палок. Я поначалу усомнилась в возможности этого, попробовала съехать сидя на корточках. Пару раз получилось. А потом так раззадорилась и навострилась, что без проблем каталась с довольно крутых склонов, хотя, конечно, до нынешних горнолыжных трасс им было далеко. Но нам хватало и скоростей, и адреналина, и ветра в лицо. Помню постоянное ощущение умытости от зимнего воздуха и неприлично яркий румянец на щеках

Ходить с отцом на лыжах в лес было большим удовольствием. На полях снежный покров выравнивался ветром, ближе к весне затвердевал наст и отражал небо. А в лесу на мягком снегу были видны следы зимней активной жизни. Когда мы шли по лыжне, казалось, что лес вымер, редкий звук (типа вороньего грая) раздавался далеко окрест. На белом же листе снега видны были и бисерные пробежки мышек, и торопливый фокстрот, и небрежные цветки заячьих следов. Иногда встречались тетеревиные лежки со следами от ударов крыльев. Видали лосиные и волчьи следы, кабаньи борозды, пропаханные брюхом по глубокому снегу. Медведя, врать не буду, не видала, но прекрасно представляю себе антураж из «Сиротской зимы». Конечно, всю эту снегопись отец объяснял и комментировал с глубоким знанием повадок зверей и особенностей погоды.

Однажды по целине преодолевали довольно глубокий овраг, хотели нарвать рдеющей под снегом калины. Путь нам пересекали следы зайца и, поверх них, лисы. Вдруг отец и дядя Боря, идущие впереди, с диким криком «Хватай ее! Держи!» — понеслись вперед. Дядюшка обернулся на ходу и сказал: «Лиса!» Мы с народом дунули со страшной скоростью за ними. Через десять минут бешеной гонки подуставшие взрослые затормозили. Папаня сказал: «Ушла! Я чуть было не схватил ее за хвост. Вот видишь, ее шерстинка у меня в руке. Ну ты-то хоть видела ее?» Я не могла признаться, что нет, и сказала, что что-то рыжее мелькнуло где-то впереди, но я не поняла, что это. Отец покивал головой и сказал: «Умная, зараза! Старая, наверное. А ты не стесняйся, рассказывай всем, что видела лису в лесу». Когда мы вернулись и я рассказала обо всем взахлеб мамане, она, конечно, выругала папаню за беготню на морозе, а насчет лисы сказала: «Хорошо, что не догнали, а то что бы мы с ней делали?» Только долгое время спустя я догадалась допросить дядюшку, ион признался, что это был всего лишь розыгрыш, а лисы-то и не было. Сначала я, как водится, обиделась на папаню. А потом подумала: но лиса-то была, ведь неизвестно, когда прошла она за тем зайцем, и это ее пушинка, застряв на кусте калины, оказалась в руке у отца. А вдруг бы и впрямь догнали? Побегать в охотничьем азарте по хрустящему морозу — здорово, одно слово!

Приехав к обеду в дом отдыха, очистив лыжи от ледяной корки (никто нам, мелким, в этом деле спуску не давал), добредя до номеров и содрав с себя заскорузлую одежку, мы валились без задних ног. Довольно часто после обеда у нас бывал тихий час, когда по крайней мере валялись и читали книжки. А отец часто, особенно по весне, когда уже долгие дни, уходил опять на лыжню, уже со взрослыми. После ужина вновь постепенно закипала жизнь. Чего только не делали мы по вечерам! Настольный теннис! Тоже научена играть папашей, и немало подростковых носов было мною утерто за теннисным столом! Сауна, кино, танцы. На Святках гадали всенепременно — на книге (Гомер иль Шекспир), по газете, топили воск, обручальным кольцом звенели о стекло… Асы из маминых подруг гадали на кофейной гуще и по руке. Проводились живописно-графические мастер-классы, так как все дети были гениальны, а все родители хотели это подтвердить.

Самое же большое вечернее удовольствие было — одеться и незадолго до сна пойти на источник серебряной воды со стеклянным казенным кувшином. От наших ворот дорога сбегала круто вниз, в деревню, и внизу оказывались избушки с теплыми огоньками, снежные поля и темные леса. А прямо перед глазами развертывалось немыслимо прекрасное зимнее небо, где были и мой Лев, и всякие Кассиопеи, и, конечно же, гордый Орион. Выйдешь за ворота, глянешь на небо и оробеешь на невыразимо долгое мгновение. Как вдруг сзади уже набегают с хохотом и улюлюканьем с огромными деревенскими санками, и в изумлении пропускаешь их или сама валишься туда же в кучу малу с хохотом и — только снежная пыль из-под полозьев! А потом — брык! — и на боку посреди блистающей под светом звезд накатанной дороги.

Душа моя оказалась настроена на воспарение духа, некое отрешение от суеты, от текущих забот и настроений. Даже от прошедших конкретных эпизодов. Книга Жития Юры мне не по силам.

Душа бессмертна еще и потому, что способна перелетать не из одного тела в новое тело, а прямо в души других людей. Так сказать, чистый метемпсихоз безо всякой плоти. Правда, если речь идет, конечно, только о хороших и талантливых персонах. Плохонькие души вообще никому не нужны: «никчемных», как свидетельствовал великий Данте, держат даже в «преддверии ада». И это справедливо. Ад, оказывается, тоже надо заслужить — грехом. Но кто не знает греха, тот либо ангел, либо святой. Мы же все — грешные, хотя добрые и даже праведные. На мой взгляд, этого достаточно, чтобы рассчитывать на лучшую долю.

К этому классу нормальных людей относится и мой брат Юра. Вот почему каким-то странным и почти волшебным образом герои и персонажи его творчества удобно расселяются в живых душах читателей и зрителей и тем продолжают свою жизнь. А значит, и их творец тоже. Разница времен и миров как бы стирается. Придуманный мир, пакибытие и действительность образуют общее пространство. В. И. Вернадский, Тейяр де Шарден и некоторые другие мыслители XX века именовали его ноосферой. Я с их мнением согласен. Юра тоже. Эта одухотворенная человеком зона рождается на земле, но постепенно распространяется вверх, сближаясь с высшим надмирным эоном. Сближаясь, но не сливаясь, так и хотелось бы представлять мне нынешнее местопребывание Юры, моих родителей, бабы Саши и всех других добрых и любимых людей. Их уже нет здесь, но они все же где-то есть, а главное — реально живут в наших сердцах и памяти, в чувствах и мечтах, в наших фантазиях, то есть во всей текущей жизни. Слава Богу, что Он одарил людей такой великой привилегией — удерживать в себе мистическую связь с теми, кого любили и любим, кто нас любил и, может быть даже продолжает любить, хотя и на иной, неведомый нам, манер небесного агапе. Чаще всего мы ощущаем этот контакт интуитивно и молча, так сказать, про себя. Выразить интимное чувство словами трудно.

Возьмем Васю Куролесова, Рашпиля или нашего с Юрой дорогого учителя Владимира Николаевича Протопопова. Они вместе с сотней других художественных и реальных персонажей Юриного таланта обладают для нас полным бытием. Энергия их создателя не ослабевает со временем, а даже, напротив, усиливается.

В Древнем Риме считали, что исключить из жизни дружбу и любовь все равно что лишить мир солнечного света. Юра всем своим творчеством и поведением защищал именно такую нравственную позицию. Разумеется, он не был ангелом, совершал глупости и ошибки, иногда даже допускал неблаговидности, как и всякий живой человек. И тем не менее в душе и мыслях был привержен только добру. Зло, в каком бы обличье оно ни существовало, претило складу его характера, вызывало чувство брезгливости и решительного протеста. Его герои всегда заряжены на свет и радость, на взаимопомощь и симпатию, на искренность и порядочность. В общем, для меня лично Юра был и остается человеком ярким, добрым и озорным. Такого брата я не могу не любить.

В надежде на ваше доверие, позвольте теперь откровенно поведать о самом недавнем душевном контакте с братом. Дело было так…

Недели две назад рано утром, когда я еще спал, в комнату моей сельской обители, которую мы с Юрой пятьдесят лет назад помогали строить отцу, влетел маленький купидон. Я почувствовал его появление каким-то полусонным подсознанием. Он бесшумно подлетел клипу и тоненьким голосочком прошептал: «Открой глаза». Я выполнил его приказ и обнаружил прямо перед носом трепещущее прозрачными крылышками, как у стрекозы, нежное маленькое существо с детским личиком в кудряшках. Конечно, это был купидон, а не ангел, хотя их часто путают. Можно сказать, Амур — посланец богини Венеры. Даже, скорее семейный лар. Так римляне называли доброго духа — охранителя дома.

— Борис, пора вставать, — сказал он. — К тебе прибыли гости.

— Кто прибыл? Оттуда?

— Сам увидишь. Меня послали, чтобы только разбудить тебя. Поскольку на даче нет ни компьютера, ни телефона, пришлось лететь самому. Теперь встречай гостей.

Нежный курьер улыбнулся и тут же грациозно упорхнул, помахивая на прощанье крылышками… Через минуту я вышел на террасу, где уже сидели гости. Удивительно, но собаки (у меня их две — у Юры в одной из баллад фигурирует пятнадцать псов) вели себя спокойно и на пришельцев не обращали никакого внимания. Как будто их и не было. Позже я понял, что четвероногие охранники даже ничего и не почуяли, ибо явились странники исключительно ко мне, причем в абсолютно не плотском, а духовном образе. Это были души, а не тела.

Я подошел ближе и увидел, что за столом в этот предрассветный час, как бывало прежде, сидели мои дорогие родители, брат Юра и баба Саша. Все они уже отошли в мир иной, но нисколько не отдалились, даже стали ближе. Прежде каждый из нас был занят своими делами, хотя жили мы дружно. Теперь же связь очистилась от суеты, стала более доверительной и теплой. Поэтому я нисколько не удивился, что они в очередной раз навестили нас. Может быть, подумал я, поживут на даче денек-другой. Такие задушевные встречи случались неоднократно, но как-то внезапно и скоротечно. Хотелось бы спокойно посидеть, поболтать, обменяться впечатлениями о житье-бытье, о политике, наконец. Ну, в общем, обо всем.

— Привет! — с улыбкой обратился я сразу ко всем. — Утро какое сегодня чудесное. Давно не было такого красивого и нежного восхода. Я уже соскучился и счастлив всех повидать вновь.

— Да, в нашем мире Аврора выглядит совсем иначе, — задумчиво сказал отец. — Спокойно чайку попить не удается. Поэтому мы и решили собраться на даче, чтобы посмотреть, как же ты теперь живешь.

— Да, Боренька, — промолвила мама. — Годы бегут. Давненько мы здесь не были. Я рада, что вы с Лялей (так зовут домашние и друзья мою жену) теперь постоянно, и летом, и зимой, живете за городом. Значит, не зря мы строили этот домик и сажали яблони. Какже здесь хорошо, — вздохнула она и смахнула слезу.

— Да что ты, мам, расстраиваешься, — заметил брат. — Радоваться надо, что Боря еще здесь, а не с нами. Придет час, и он придет. По мне, так лучше всего быть вместе душой, а где — вопрос второстепенный.

— Верно, Юр, говоришь. Очень верно, — поддержал я его мысль. — Мы и в самом деле неразлучны. Вон твои книги на полке, мы их перечитываем с удовольствием. И картины твои висят. И скульптуры. И песенки поем. Даже соблазнительные «нюшечки», которых ты когда-то писал акварелью на газетных листах, нашли приют в моем чердачном кабинете. Сейчас они временно висят в мастерской Коли Си-лиса. Скоро вернутся на чердак

— Это, Борь, поверь, согревает мою душу, тем более что в наших краях весьма прохладно. Когда я вспоминаю о всех, с кем расстался уже двенадцать лет назад, становится как-то теплее. Печаль уходит, уступая место покою. Здесь мы тоже общаемся между собой, но совсем не так, как прежде, в земной жизни. Не хватает обычных плотских чувств, живости, куража. Недавно мы с Лемпортом хотели было заняться резьбой, да не нашли хорошего дерева. Взяли гитару, но аккорды многие позабыли. В общем, как ни крути, что-то не заладилось. Ну ничего, все образуется. А ты-то как? Чем занимаешься? Что сумел сделать за эти годы?

— Да, да, — поддержали его родители, — нам очень интересно узнать обо всем, что творится теперь в России. Здесь информации о земных делах крайне мало, ибо вновь прибывающие почти сразу же теряют память и толком ни о чем рассказать не могут. Недаром этот мир зовется «страной забвения».

— Да и мы здесь тоже многое, даже самое хорошее, забываем, как будто его и не было, — вмешался я в разговор. — Упомнить все вообще невозможно, но мы вас любим и потому навсегда сохраним в сердце.

Мы еще немного поговорили на эту тему, а потом я кратко рассказал о своей работе, обрисовал обстановку в стране, поведал кое-что о жизни общих друзей и знакомых.

О пакибытии расспрашивать постеснялся. То ли почувствовал, что родным будет как-то неприятно, то ли просто стушевался, не зная, что и спросить.

— Борь, а может, прокатимся на велосипедах по знакомым местам? — предложил Юрка.

Я тут же согласился, и мы вышли из-за стола. В сарае стояли старые велосипеды, но оказалось, что у одного задняя шина спущена. Насоса, конечно, не нашлось. Мы пошли пешком. Что может быть лучше и приятнее прогулки на рассвете? Только вечернее чаепитие у костерка, чем мы регулярно занимались в прежние времена.

Мы медленно шли по лесу, подошли к реке, посидели на берегу недалеко от церкви. Туман плыл по пойме, превращая кусты в огромных таинственных великанов. Дух пробуждающейся земли окутывал нас своим вечно юным теплом. Я чувствовал, как радовался Юра, вновь оказавшись в объятиях любимой им природы. Он подходил к деревьям, нюхал листочки, обнимал стволы. Нагибался к цветам и прислушивался к щебетанью пробуждающихся птиц. Юра любил природу, одушевляя ее, как самый настоящий язычник. Можно сказать, что весь его талант был природным в прямом и переносном смысле слова. Мы говорили о чем-то или сидели молча, прислушиваясь к своему внутреннему голосу. И вновь становились мальчишками с самодельными удочками и куском черняшки в карманах. Здесь, на реке Клязьме, когда-то мы ловили пескарей, ходили на стадион «Спартак», где играли вторые составы столичных футбольных команд (это станция Тарасовка Ярославской железной дороги).

— Смотри, Борь, — встрепенулся вдруг Юра. — Видишь над колокольней светлую ауру?

— Нет, не вижу. Где она?

— Смотри внимательнее. Надо сосредоточить взгляд на какой-то одной точке, скажем, на левом куполе. И тогда через некоторое время боковым зрением фиксируется несколько смещенная в сторону и вверх белая аура — светлая тень, точно повторяющая всю архитектонику храма. Это, Борь, есть удивительное отражение той божественной и человеческой энергии, которые сливаются вместе. Снизу видеть эту красоту удается не всем, а вот сверху она обозначается четко и ярко. Теперь видишь?

Я стал пристально смотреть на левый купол, и постепенно светлая аура возникла на небе вокруг всей церкви. Я как зачарованный смотрел на это чудо. Был бы Юра теперь здесь, он бы, конечно, сумел лучше рассказать об этом. Я хотел о чем-то его спросить, повернулся к нему лицом, но никого не увидел. Образ брата тихо растаял в тумане. Мне стало грустно, и я медленно побрел к дому. На террасе тоже уже никого не было…

Вчера я опять пошел к тому месту, где мы с Юрой повидались в последний раз, и долго стоял, наблюдая за появлением и рассеянием волшебной ауры, в которой, как мне чудилось, светлели образы дорогого брата, родителей, бабы Саши и других близких людей.

Значит, миры каким-то образом сообщаются. Может, все это мне просто пригрезилось? Но нет, на старой даче всего пару недель назад пили чай мои родители, баба Саша и Юра.

Многие люди испытывают подобное чувство, поэтому оно никак не может быть галлюцинацией и выдумкой. Значит, все это правда…

С этой мыслью я вновь задремал И вдруг опять отчетливо услышал тоненький голосок маленького купидона-лара:

— Боря, я вернулся, чтобы попрощаться с тобой. Обнять тебя, увы, я не способен, поэтому Юра просил, чтобы я просто потрепетал немного крылышками у твоего уха и передал привет от брата.

Я сказал:

— Потрепещи, пожалуйста. Очень тебя об этом прошу. Я лежал с закрытыми глазами и вслушивался в печальную и вместе с тем прощальную песнь маленького посланца. На душе стало мирно и легко. Незаметно я заснул крепко и глубоко.

Сон оказался коротким. Когда пробудился, все шло своим чередом. Собаки лаяли на прохожих. Жена на кухне готовила завтрак. Пора было собираться на работу. Утро оставалось таким же солнечным. Настроение — приподнятым. Душа — просветленной. Вот, собственно говоря, и вся история моей последней встречи с Юрой. Что это было? Метемпсихоз? Греза? Мистика? Память? Иллюзия? Не суть важно. Важно, что хорошая и дружная семья никогда не теряет своего душевного единства, где бы ни находились ее члены.

И последнее. Когда я вдруг вижу стрекозу, а это теперь бывает редко, я всегда останавливаюсь, закрываю глаза и слушаю трепетание прозрачных крылышек. Это звучит привет от брата и всех хороших людей.

Искренне желаю, чтобы и вам посчастливилось услышать эту тихую небесную музыку — музыку вечной жизни, то есть любви.

Иных видишь сидящими, едящими или большей частью лежащими, а Гусик напоминал неугомонную птицу, вроде стрижа, который, кажется, только и делает, что носится над землей.

Ранней весной в середине шестидесятых он влек меня от Красных ворот на Абельмановку. Точно было солнце и капель.

Путь усложнялся, поскольку Гусика притягивали все ближайшие газетные ларьки.

В тени высотки на Каланчевке напротив Лермонтова — может, того еще и не было? — он распахнул свежий номер «Огонька». На ослепительно-глянцевой странице протянулась узенькая черная колонка, некая струйка утекающей зимы — «метели летели, метели мели…»

Он быстро пробежал глазами первое свое стихотворение, напечатанное в таком большом журнале: «Конечно, могли бы побуйствовать и на целый разворот», — усмехнулся вслед скоро уставшим метелям и превратил журнал в подзорную трубу, куда, пожалуй, уже стремились другие ветры, вроде осеннего листобоя, и мерещился поблизости то ли памятник Михаилу Юрьевичу, почти ровеснику, то ли сам небесный охотник Орион, взиравший с небес на беглых недопёсков.

«Должен сказать, — заметил Гусик, — что я просто радуюсь и удивляюсь тому, что научился когда-то читать и писать. Горжусь про себя этим умением, чего и тебе желаю. Ну-ка, почитай, что я задавал! Выучил, отрок?»

«Трусоват был Ваня бедный, — сообщил я. — Раз он позднею порой, весь в поту, от страха бледный, чрез кладбище шел домой…»

И когда дошел до конца, где выяснялось, что это не вурдалак на могиле, а собака, счастья сразу прибыло тем весенним днем.

Словом, к Пушкину Гусик подвел меня не с парадного, а как-то сбоку, представив сразу увлекательным, так что погодя и «мой дядя самый честных правил» не заставлял скучать.

В полуподвале на Абельмановке было полутемно, и, казалось, в кухонном углу кто-то кость ворча грызет. Гусик набрал чайник, цыкнув на кран, и тот примолк.

Заманчиво пахло маслом в тюбиках и скипидаром. Картины на стене были ярче окна. На одной раскраснелся давно, видно, кипевший чайник. Другую занимала огромная крона дерева с двумя невиданными плодами.

«Портрет Анны Ахматовой. Величайшая!» — пояснил Гусик

И с тех пор всякая настоящая поэтесса представлялась мне именно такой — мощной, как старая, дивно и обильно плодоносящая антоновка.

Составленными им колерами в баночках я рисовал на бумаге каких-то зверей, от бегемота и жирафа до козла в огороде, и Гусик выставлял оценки, низшей из которых была гуманная четверка.

Рядом с домом в Хоромном тупике, где он родился и жил тогда, находилось первое в Москве стеклянное кафе «Чудесница». Нередко мы заходили туда и поедали сосиски с кукурузой или зеленым горошком. Вкуснее ничего, кажется, не было.

«Жаль только, что сосиски без костей, — сказал как-то Гусик — Поглодать хорошую кость, особенно рыбью, вот наслаждение!»

Он всегда почтительно относился к рыбе. А приготовление ухи из пойманных самолично вологодских горбатых окуней вкупе с поеданием оборачивалось чистым шаманством.

«На твоем месте я бы уже заготавливал сахарные косточки и читал кинологическую литературу, — продолжал он на улице. — Вчера повстречал на птичьем рынке милейшего разговорчивого сеттера, который изъявил желание пойти к тебе на службу — к Александру, говорит, с превеликим удовольствием. Думаю, он прав. Ты уже созрел для собаки. Кстати, когда Пушкину исполнилось пятнадцать, его стали называть полным именем. Вот и я буду звать тебя Александром. А ты, просьба нижайшая, не кличь меня принародно Гусиком. Знаешь ли, у посторонних людей возникает слишком много вопросов — мудрено разъяснять!»

Это птичье имя выпорхнуло когда-то совсем случайно. В подмосковном саду Юра писал бревенчатый дом и плодовые деревья, а я вертелся позади, легко отыскивая различия с натурой.

— Ну ты и гусик! — обернулся он в конце концов.

— Сам гусик! — откликнулся я.

— Очень может быть! — рассеянно кивнул он. С тех пор имя и прилипло к нему — лет на пять.

О, счастливые годы! С Гусиком я ощущал себя приголубленным щенком и готов был бежать за ним куда угодно, внимающий каждому слову и незаметно для себя дрессируемый.

Я был вполне пустым сосудом и, кажется, дырявым. И Гусик от собственной избыточности наполнял меня всем, что под руку подворачивалось, — стихами, живописью, названиями трав, луговых цветов, созвездий и собачьих пород…

В Вологодской области, куда ездили на рыбалку, показывал, как ловчее тащить чуткого язя, убегая наперевес с удилищем от берега. Учил разбираться в грибах, ягодах и литературе.

Он вливал в меня Олешу, Бабеля, Зощенко и Платонова, Мелвилла, Джойса и Фолкнера, Юрия Казакова, Георгия Семенова и Андрея Битова. Кое-что оставалось.

Мой первый литературный опыт под названием «Рыба и луна», который он посчитал достойным, сразу пристроил в журнал «Рыбоводство и рыболовство».

А я-то ему чего мог дать? Да ничего, пожалуй, кроме преданности и дружеской любви.

Немудрено, что и в первой моей книжке сквозили Юрины интонации. Ведь он и правил своей рукой мои миниатюры, склоняя их ко все большей краткости. Но чаще охватывал какой-нибудь абзац дугой и помечал на полях: «Переписать, разыграть, ничего не потерять, но приобрести»…

«Смотри на машинописную страницу как художник, — говорил он. — Она должна быть графически изящна, архитектурна, а не забита буквами сверху донизу, как мешок картошкой. Оставляй воздух для дыхания!»

С переменой имен наступили новые времена. Иной раз Юра бывал так строг, что хотелось немедленно пожечь разруганный им рассказ или этюд. Впрочем, он же и останавливал: «Может, ошибаюсь. Кажется, есть пара точных слов, а в том уголке — проблески живописи. Отложи подальше, потом сам разберешься…»

Вскоре после того, как я окончил школу, Юра договорился с друзьями, чтобы те взяли меня в археологическую экспедицию на черноморский остров.

«Знаешь, Саня, как раз в твоем возрасте я поехал в Геленджик зимой, жил там один и только и делал, что писал и рисовал. Привез двадцать этюдов темперой на бумаге — они мне и сейчас нравятся, — наставлял он перед поездкой. — Остров для тебя должен быть этапом. Как Таити для Гогена. Вот лозунг. Уже в поезде записывай, как представляешь остров. Рисуй и пиши постоянно, ничему не отдавая предпочтения, но ни в коем случае не простаивай! Кроме этюдов на больших листах, ты должен привезти очерк Для себя и для меня. Очерк, который можно будет отдать в журнал „Вокруг света“. Ничто на острове не должно ускользнуть от тебя: и работа археологов, и пейзаж, и то, что под ногами, в море и над головой. Ежедневная нацеленность: накапливай строчки и образы, не позволяй себе распускаться, чего-то не записать, — накачивал он меня, как резиновую лодку перед сплавом по горной реке. — Если кажется, что нечего записывать, — все равно надо записывать. Хорошо запомни — это только кажется, что ничего нет! Ну, еще не пей вина, а выпив, не купайся в море. Покрывай голову и не сгори в первые дни. Не лезь в грязные истории. Дни и деньги трать бережливо…»

Вероятно, таким образом он и сам заодно настраивался на работу, что у него здорово получалось — коли не писал, так рисовал. Или рубил деревянную скульптуру, или же разучивал на гитаре пятый этюд Джулиани. Да и самое обычное выпивание вина обставлялось как-то любовно-художественно — с распахнутой душой и застольно-величальными песнями.

Юра был для меня не только учителем, но и, так сказать, путеводителем. Узнав, что я собираюсь поступать в геодезический институт, крайне удивился: «Что я слышу? Стыдись! Это совсем не твое дело! Иди в реставрацию. Я уже поговорил о тебе с одним монументальным императором…»

«В каком смысле император?» — не понял я.

«В прямом смысле. Стал бы я общаться с проконсулом! На прошлой неделе мылся с ним в Тетеринских банях. После парилки он так царственно запахнулся простыней с клеймом „ТБ“ на пузе, что сомнений не оставалось — император Тиберий…»

Так очутился я под державным крылом Тиберия, побывав с ним во многих уголках нашей угасавшей уже империи, где то и дело требовалось что-либо реставрировать.

Понятно, что с Юрой мы виделись реже. Зато от него приходили письма — из Крыма в Белоруссию, из Переделкино в Самарканд…

С осени 1967 года, когда Соколов-Микитов переехал из Ленинграда в Москву, я стал бывать у Ивана Сергеевича еженедельно, а то и почаще. Однажды — думаю, что это было в начале семидесятых, — я, как обычно, приехал к нему на проспект Мира, 118а. Иван Сергеевич был один и пребывал в благодушном настроении, что случалось с ним не так уж часто. Щеки у него порозовели, и сидел он не в своем излюбленном глубоком кресле, а за небольшим овальным столиком, где чаще всего принимал гостей. В комнате ощутимо витал запах хорошего коньяка.

— Ах, жаль, немножко вы опоздали, не застали моего гостя. У меня был молодой писатель Юрий Коваль, приезжал брать по заданию «Воплей» — журнала «Вопросы литературы» — интервью о состоянии русского языка. Хороший парень, да и писатель, по-видимому, неплохой. Он мне почитал кое-что из своего и оставил книжку, — показал он на другой стол, где лежал сборник рассказов Юрия Коваля. — Посидели за рюмочкой, познакомились. Предложил, как интервьюер, называть его просто «Интервьюра». Остроумный… Сказал, что охотится, любит рыбалку. Я ему о вас сказал, он взял ваш телефон, обещал позвонить…

Юра действительно вскоре позвонил, мы условились о встрече. Так, с легкой руки Ивана Сергеевича Соколова-Микитова, началась наша долгая и близкая, домами, дружба с Юрой Ковалем. Я побывал у него в Сокольниках — из его окна виднелась знаменитая пожарная каланча, которую он не раз рисовал, — на Уральской по Щелковскому шоссе, а потом и в Измайлове, где он получил квартиру неподалеку от парка.

Но чаще он бывал у нас. В течение ряда лет мы вместе встречали каждый Новый год Традиционные подарки при этом он извлекал из мешка в образе Снегурочки — но Снегурочки такого, прости господи, сомнительного поведения, что это вызывало всеобщий хохот. Ну а его подруге Беате, пожизненно ставшей близкой подругой и нашей семьи, оставалась роль Деда Мороза.

Выяснилось, что мы с Юрой близко соседствуем и в летнее время: мои родители жили тогда по Ярославской дороге в Клязьме, а дача Ковалей находилась на Челюскинской, между нами была лишь платформа Тарасовская, полчаса пешего хода. И мы стали время от времени похаживать друг к другу, чаще к нам Юра, потому что в Клязьме была речка, купание.

Судьба по-своему сблизила нас и одинаково тяжким горем: девятого декабря у меня скоропостижно скончалась мама, а у Юры десятого так же внезапно умер отец от сердечного приступа в метро. Юра после этого метро избегал и старался поймать такси.

Но кое-что нас, конечно, и разнило. Например, детство. Оно у нас было разным. У меня — деревенское, усадебное, а Юра рос сугубо городским ребенком. Известно, как много понятий и впечатлений дает первый десяток лет жизни.

Когда мы с ним забирались в российскую глубинку, в полуопустевшие деревни, для меня это было возвращением к привычному, для Юры же каждый ухват от русской печи, самоварная конфорка или угольный утюг, рубель для стирки белья на мостках были предметами старой экзотики, которые годились для украшения мастерской, чтобы показать их друзьям, знакомым художникам или литераторам, таким же прирожденным горожанам.

Когда мы ездили осенью 1979 года двумя машинами в Карелию, Юра подобрал брошенное тележное, с металлической шиной колесо и водрузил его на крышу своего «жигуля», вызывая такой «запаской» удивление встречных

— Гм, — насмешливо хмыкнул мой приятель Володя, когда мы заехали к нему в Кондопогу, внимательно оглядев принайтованное на машине колесо. — Значит, полторы тысячи километров будете тащить его до Москвы, чтобы подивить там городских — вот, мол, на каких колесах ездит темнота деревенская!

Это было прямое попадание в «яблочко». Человек от природы очень сметливый, с цепким взглядом, Володя обнажил Юрину задумку. Интерес к ней пропал. Юра отвязал колесо и оставил его во дворе, где оно, вероятно, валяется и сейчас, как память о чудачестве московских гостей.

Конечным пунктом нашей поездки было Заонежье, деревенька в три дома на берегу обширной губы Онего-озера. Другой мой давний приятель, лесник Миша, по случаю нашего приезда выловил в Онего палью — громадную красавицу-рыбину с зелеными боками и спиной, с ярко-оранжевым брюхом. Миша пошел на грех: промысел лососевых был запрещен. Но слово «гость» на Севере имеет магическое значение, для ублаготворения гостя все можно! И у Миши на случай объяснения с рыбнадзором были, как он считал, оправдательные обстоятельства. Такая живописная редкая рыбина просилась на холст, и Юра тотчас извлек ящичек с масляными красками, Витя Усков защелкал фотоаппаратом, а я сделал рисунок цветными карандашами. Натюрморт с выловленной пальей пополнил галерею Юриных картин в его мастерской, а рисунок остался Мише.

Еще по дороге в Карелию мы пытались рыбачить — не торопились «пожирать» пространство, любовались живописной дорогой, разбивали стан у приглянувшегося озера, забрасывали удочки, но почти всегда неудачно: видимо, рыбалка не такое дурацкое занятие, чтобы походя пускать в дело снасть и тут же начать таскать рыбу.

Отвели душеньку уже на месте, в Заонежье, на Хрылях, глухом, редкостной красоты озере километрах в восьми от дома. Исходивший охотой заонежские угодья, теперь я угощал Юру и Витю достопримечательностями полуострова. Рыбаки умостились на выступах высокой, обросшей мхом и лишайниками скалы, передвинули повыше поплавки (озеро было глубоким), закинули удочки — и началась веселая рыбацкая потеха! Стоявшие в бездне темной, неподвижной воды непуганые окуни жадно набрасывались на червей-навозников. За настырный нрав окуней заонежские рыбаки зовут их «урядниками». Черные и страшные, будто из преисподней, «урядники» один за другим шлепались на пружинистый мох Рыбак от случая к случаю, всегда предпочитавший удочке ружье, я только снимал «урядников» с крючков. Мне больше нравилось глядеть на ловлю со стороны. Когда клев идет бойко, смотреть на рыбаков также интересно, как ловить самому, — недаром на городских набережных за спинами удачливых удильщиков всегда набирается кучка деликатно помалкивающих болельщиков-зевак

На удочках было по паре крючков, окуни частенько заглатывали одновременно оба.

— Звездный час, Ви-итя! — восклицал Юра, выхватывая такой очередной «дубль». — Вот он, наш звездный час!

Ранние осенние сумерки вынудили рыбаков смотать удочки, дорога-то к дому была неблизкой…

Но вот наметился день прощания с Заонежьем. Стоял октябрь, нас могло накрыть затяжное северное ненастье. В канун отъезда состоялась, как водится, «отвальная». Был приготовлен роскошный, трудно вообразимый московскими жителями рыбно-дичной стол, украшением которого были «онежские помидоры», как называл Миша, — ярко-оранжевые ломтики свежепосольной нежнейшей пальи. Юра, конечно же, и в Карелию взял с собой гитару. Музицированное застолье перевалило далеко за полночь. Дошло дело до частушек и «топотухи». Миша в своих корузлых кирзачах дробил так, что позванивали оконные стекла и в лампешке подпрыгивало, подкапчивало пламя. Он был неиссякаем в импровизации частушек, где обычно фигурировала его жена Шура:

В паузах Юра вторил ему одним и тем же «сельскохозяйственным» куплетом:

… продолжить дальше текст я не решаюсь.

Взглянули на часы — около пяти утра. Можно ли было после такой «отвальной» садиться за руль?! Выехали только на следующее утро.

Юра неплохо и стрелял. В поездку по Карелии он ружье не брал. Когда мы однажды проходили рябчиными местами, я дал ему свое. Ни в одном наставлении по охоте на рябчиков не существует указаний, как стрелять их на вылетку, — в них подробно описывается, как разглядеть севшую на дерево, мастерски спрятавшуюся птицу, как подойти к ней на выстрел. Но Юра либо не читал подобных брошюр, либо пренебрег их советами. Поднялся, загремел рябец, мелькнул над тропкой, и Юра, не дав ему сесть, навскидку выстрелил вдогон. «Соскучился по стрельбе, решил испробовать ружье», — подумалось мне. Но рябчик упал. И Пыж, моя западносибирская лайка, кинулся к нему, указал место его падения.

Юра любил вальдшнепиную тягу, ждал весну, чтобы провести апрельский вечер в лесу с ружьем в руках. Тяга — единственная из охот, доступная москвичу, связанному городскими делами. Не раз мы с Юрой выезжали вместе так, чтобы за полночь вернуться домой. Подмосковный настеганный вальдшнеп тянет поздно, стрельба по нему не так-то проста, но без добычи Юра бывал редко.

Доводилось охотиться с Юрой и на его Вологодчине. Стоял сентябрь, из окон его избы на Цыпиной Горе открывались завораживающие дали разноцветных, в «багрец и золото» одетых лесов. Иногда мы бродили с ним вместе, но чаще расходились: у него были свои постоянные, излюбленные места, мне же в новых краях хотелось познакомиться с округой пошире. Под вечер собирались в избе, обменивались впечатлениями, сравнивали трофеи. Это было великолепное время бодрой ходьбы по тихим, роняющим наряд лесам, посвежевшего осеннего воздуха, высветлившейся перед скорым ледоставом воды, скромных вечерних застолий и чаепитий под гитару — как всегда, мастерски игравший Юра не расставался с нею. Время уединенного мужского братства: художники Лева Лебедев и Витя Усков, один ювелир, другой фотограф, Юра Коваль и автор этих строк… В дневнике Юры оно измерялось особыми, не календарными днями: День серой утки, День косача, День четырех рябчиков, День пустого ягдташа…

Мы объезжали окрестные, знакомые по Юриным книжкам деревни на вездеходике-луазике, «фантомасике», купленном на паях Юрой и Лёвой. По дороге в деревеньку Чистый Дор (так называлась одна из книжек Коваля) нам встретилась непроезжая разбитая гать. С одной ее стороны стоял бензовоз, с другой кузовной ЗИЛ — они ждали затребованный трактор, который должен был перетянуть их через трясину. А у нас ведь все-таки был вседорожник! Решили испытать его вездеходные качества. Лева, классный шофер, сел за руль, а мы подняли голенища болотников, чтобы подталкивать сзади. Но «фантомасик» обдал нас грязью и, к удивлению шоферов, коротавших время ожидания трактора у костра, преспокойно одолел месиво…

Юра любил свою Вологодчину, Ферапонтов монастырь с его удивительными фресками, соседствующий с Цыпиной Горой, затерянные среди лесов деревеньки, где он нашел и любовно выписал своих героев — старушек Пантелевну и Орехьевну, дядюшку Зуя, первоклашку Нюрку, мальчишек братьев Моховых… В качестве главных персонажей его рассказов действуют и животные: «картофельная» собака Тузик, пограничный пес Алый, подросток-песец Недопёсок, клест Капитан Клюквин, кошка Шамайка, выжловка Найда, лайка Кукла… Писатель Коваль был душевно расположен к ним, как к своим друзьям. Не только в литературе — друзей у него было много и в жизни. Больше, чем он мог предположить, потому что читатели, полюбившие добрые и светлые, веселые книжки писателя, тоже становились его заочными друзьями.

Книги Юрия Коваля адресованы в основном детям. Он сам считал себя детским писателем и этим гордился Потому, наверное, что очень серьезно относился к своему писательскому делу и к детской литературе вообще. Но эта серьезность не чувствуется, когда читаешь его книжки: кажется, что написаны они легко, в один присест, играючи. Такое ощущение невымученности и непринужденности — верный признак талантливости любого произведения подлинного искусства.

Однако прозу Коваля с удовольствием читают и взрослые. То, что книга равно захватывает и малого, и старого, — еще одно несомненное подтверждение ее талантливости. Читателям всех возрастов нравится мягкий юмор его прозы, ее образный язык, вложенное в нее авторское чувство.

Творчество любого писателя особенно интересно, если оно, наряду с его художественными достоинствами, отражает время, характер, язык, умонастроения и обычаи современников, дает представление о земле, где живут эти люди и где живет сам писатель. Он видел свою страну не из окна поезда или иллюминатора самолета, имея в кармане удостоверение Союза писателей на творческую командировку, — подобного рода поездки мало прельщали Юру. Он был непоседлив, часто покидал Москву, но для того, чтобы побродяжить с ружьем и удочками, пожить на своей Цыпиной Горе или на берегу Нерли неподалеку от старинного волжского городка Калягина, навестить друзей в тверской деревеньке Глебцево или приятелей-художников под Переславлем, забраться в таежную избушку на приполярном Урале, порыбачить там на северных речках Вишера и Велс и даже побывать наложной границе страны, откуда после знакомства с буднями горной заставы он привез повесть «Алый».

Пример жизни и творчества Юрия Коваля позволяет утверждать, как благодатно сказываются на художнической деятельности такие увлечения, как охота и рыбалка, по-настоящему сближающие творческого человека с природой и близкими к ней людьми. Его охотничья и рыбацкая страсть не была всепоглощающей, диктующей, как жить, — ее отпущено ему судьбой столько, сколько нужно было, чтобы мир обрел краски и запахи, которые отразились в его творчестве. И не только писательском — Юра рисовал, профессионально владел кистью, резал по дереву, лепил, обжигал эмали… Он был Художником по природе, в самом широком значении этого слова.

В его путешествиях выстраивался образ России — с ее соловьиными зорями, чистыми речками, где он плавал на своей «самой легкой лодке в мире», байдарке-самоделке «Одуванчике», с ее тихими деревеньками и живущими в них простодушными, порой чудаковатыми людьми…

Его ранний, очень ранний, неожиданный уход из жизни болью отозвался в сердцах читателей, полюбивших его книги, и особенно, конечно, в сердцах друзей, долгие годы деливших с ним радости, огорчения и многие километры совместных путешествий. Терять друзей тяжело — с их уходом невозвратимо обрывается, останавливается время дружбы, лучшее из того, чем награждает нас жизнь.

Как писатель и художник он многое мог бы еще сделать — и в литературе, и в искусстве. Он был полон творческих замыслов. Но многое и сделано. Остались его книги. И им уготована долгая жизнь.

Юрий Коваль принес рассказ «Алый» в дошкольную редакцию «Деттиза», помнится, летом, году в шестьдесят четвертом. Мы были еще на третьем этаже — в комнате с полукруглым окном, с видом на памятник Дзержинскому.

В тот день я была дежурная. Автор, дотоле незнакомый, отдал мне рукопись, попросил почитать, недолго поговорил и ушел. Примерно через час я позвонила ему в полном восторге. И мы начали работать…

Так оно и было, как в сказке.

В действительности все шло своим чередом. Книгу вставили в план, экземпляр рукописи сдали на иллюстрацию художнику. Определили редактора для работы над текстом.

Великий Лещинский (главный по хозяйственной части в Детгизе) говорил:

— Младший редактор — хозяйка редакции. Отвечает за все: за бланки, за рукописи и за каждый карандаш.

Вот такой достался Ковалю редактор, мощный. Но это была дошкольная редакция — Счастливый остров! Нас было четверо: заведующая Леокадия Яковлевна Либет, редакторы Карл Арон и Надя Терехова и я, младший редактор.

Каким-то непостижимым образом все были друзья, сябры, кунаки. Ведь издавали поэтов и прозаиков со всех концов страны. И нашу классику, и мировую — в прекрасных переводах. Мы были вольнодумцы. Издавали Новеллу Матвееву, Хармса, Введенского.

Карл Арон собирал автографы. Кто-то (Токмаков или Заходер) написал ему на подаренной книжке: «Бывают хуже времена, смотри налево из окна». Карл сидел за своим письменным столом левым боком к тому самому полукруглому, во всю стену, окну.

Леокадия Яковлевна (мы ее звали Леля) была замечательной заведующей. Она руководила умно, весело. Всегда находила верный тон в разговоре с любым собеседником. Бережно относилась к творческим людям, писателям, художникам. И еще. Она позволяла себе (в то время!) иметь собственное независимое мнение и защищать его — на всех уровнях.

Да что говорить, Лёля это Лёля! Это она приняла к изданию «Алого» и провела Коваля через все решета и драги. А в тот раз доверила работу над рукописью новичку, то есть мне.

Я думала, что «Алый» — первый рассказ Коваля, и сразу такой талантливый, безупречный. В нем уже была особенная интонация, какой не было ни у кого другого.

Мысленный диалог Алого и Кошкина поразил.

Кошкин кричит:

— Апорт!

Если пытаться изобразить одной фразой Юрин характер, то можно было бы сказать, что это человек постоянно праздничной души. Вне зависимости от того, везло ему в этот момент или не везло, переживал ли он за что-то, — все равно после разговора с ним, после общения оставалось ощущение радости, праздника.

В моем городе Санкт-Петербурге Юру чтят и любят настолько, что, скажем, в Государственном университете культуры и искусства, где существует кафедра детской литературы, каждый год десяток студентов и студенток пишут по творчеству писателя Юрия Коваля курсовые и дипломные работы. Преподает там рыжеволосая красавица, колоссальный энтузиаст детской литературы. Так вот, она однажды попросила, чтобы я ей дал координаты Юры, когда она поехала в Москву. Это было приблизительно за полгода до его кончины Она побывала в мастерской, как раз в часы, когда он вел семинар с молодыми, и настолько оказалась влюбленной в него за один этот вечер, что немедленно стала писать работу под таким несколько витиеватым названием: «Духовный космос и проблемы личностной эстетики Юрия Коваля в контексте литературного процесса второй половины двадцатого века».

С Юрой Ковалем я познакомилась летом 1978 года — совершенно случайно и весьма легкомысленно. Произошло это в кафе Дома литераторов — путем коллективного розыгрыша («кчерту подробности!»), на которые Юра был мастер. Началось с игры, а вышла дружба, серьезная и даже, я бы сказала, взаимопоучительная, дороже которой у меня мало что было и, уж конечно, не будет. Получился диалог на всю жизнь, которая у Юры оборвалась так неожиданно и так рано…

Был он гуляка праздный — и нелюдимый пустынник, крикун, весельчак, бузотер — и печальник, молчун, скрытник.

Условно говоря, Юра был мой учитель. Он научил меня различать поименно птиц («щур — это тебе не клест»), звезды и созвездия (подаренный им «Атлас звездного неба» храню как оберег), а также самые не заласканные вниманием полевые цветы и травы. Скромная моя книга «Снегирь» (1980) всей собою — включая название — обязана Ковалю. Он, как вожатый, водил меня по заснеженным лугам и полям дальнего Подмосковья и вслух, как школьный преподаватель естествознания — занимаясь с двоечниками, распутывал следы: ласки ли, крота, зайца, лисицы. Это были его личные иероглифы и его персональные охранные знаки.

Как-то летом 1978 года я зашла к Тане Бек в «Вопросы литературы», и мы отправились ужинать. Мы сидели в полупустом Дубовом зале ресторана ЦДЛ и без умолку болтали, как обычно. Вдруг к нашему столу подошел седой человек «Знакомься, — сказала Таня. — Это Яков Аким». «А можно, мы к вам пересядем? — спросил Аким. — Вам так весело, а мы заскучали с другом». Мы переглянулись, вообще-то это было не очень кстати, но, видно, отказать показалось Тане невежливым. К нам подошел коренастый модно одетый мужчина с бородой. «Юра», — представился он. Так в нашу жизнь вошел праздник. Мы никогда до этого не видели Юру Коваля, и имя его в наших кругах не мелькало. Но с этого дня оказалось, что весь мир вращается вокруг Юры Коваля. Все знакомые стали признаваться, что давно мечтали познакомиться с ним. Алла Пугачева приветственно машет Юре рукой в Доме кино. Белла Ахмадулина ждет его на день рождения. Сергей Михалков пишет предисловие к его книге. По его книгам снимается кино…

И вот мы сидим вчетвером, болтаем о всякой ерунде, и настроение у всех отличное. Вечер заканчивать не хотелось, и Юра предложил поехать в кафе. На такси едем куда-то в Текстильщики, где в маленьком, но безумно шумном кафе, кажется «Марсианин», знакомый бармен очень рад встрече с Юрой, называет его «маэстро», угощает «Мальборо» (в то время это было круто!), готовит нам «марсианские» коктейли, а мы пьем и пляшем вчетвером. Юра почему-то обращается к бармену «мадам», и это безумно смешно! Был какой-то буйный вечер, не похожий ни на что. Потом ехали в метро по домам. Юра сидел напротив и вслух решал, куда ехать: домой или к маме на дачу. На дачу далеко, но мама волнуется. Телефона на даче нет. Кажется, решил ехать домой: очень устал. Нам Юра показался странноватым, но забавным.

А утром, не успели мы проснуться, раздался звонок: «Привет! Это Юра Коваль. Я тут получил гонорар за перевод. Давайте отметим. Говорите адрес, я к вам подъеду». Потом Юра извинялся за напор. На самом деле он человек скорее стеснительный, чем наоборот, просто очень хотел, чтобы знакомство продолжалось. И он подъехал Мы начали жарить картошку, Юра настоял, чтобы я показала ему ближайший магазин, где мы закупили колбасы и вина. По дороге домой он меня спрашивает: «Ты что, дура совсем?» — «Не знаю, а что случилось?» — «Ну я же тебе намекаю, что влюблен в тебя». Я смутилась. Что он, смеется надо мной? Тут же выяснилось, что он влюблен вообще. «Да я и в Таньку влюблен!» Ему нужно было быть влюбленным, так ярче жить. В то время он был влюблен и в Арсения Тарковского, много рассказывал о встречах с ним. А мы с Таней стали читать Тарковского с утра до вечера. Его сборники долго лежали у нас в сумках, чтобы почитать в метро.

В то время Юра только получил квартиру в Измайлове и занимался обстановкой. Раз он звонит и говорит: «Сейчас мне привезут мебель, я волнуюсь. Буду звонить». И звонил каждые пять минут, комментируя поэтажно поднимание дивана. В этом он весь: в жизни нет ничего неважного, незначительного. Важно и значительно все, включая и прибытие мебели. «Привет! Как настроение?» — так он всегда начинал разговор. Про настроение они с Таней могли переговаривать раз пять в день. Однажды прислал мне в Ашхабад телеграмму — про настроение. Юра был щедрым человеком, он делился своей любовью к людям, к птицам, к природе, к языку… Он подарил нам все свои книги, с удовольствием их подписывал. Одну, «Кепку с карасями», прислал мне в Ашхабад бандеролью.

Вся наша компания была влюблена в Юру. Несколько раз он приходил с гитарой, пел. Кстати, играл на гитаре профессионально, говорил, что брал уроки. Петь он любил, но из всего почему-то помню не очень приличный вариант песни «Ехали на тройке с бубенцами, а вдали мелькали огоньки». Юра пел: «Ехали на тройке… догонишь, а вдали мелькали… поймешь». В это время по его «Недопёску» снимался фильм, и он должен был спеть в фильме песню, которую еще нужно было написать. Сочиняли они ее вместе с Таней. «Я хотел в титрах указать две фамилии, но уж чересчур солидно для такой песенки. Таня не согласилась».

Как-то раз мы отправились гулять в парк, по дороге зашли к его знакомому фотографу, и Юра попросил сфотографировать нас. На стене висел большой лист ватмана, и, пока фотограф готовился, Таня с Юрой стали рисовать свои профили, так эти смешные рисунки и стали фоном. Сначала мы встали втроем, затем сфотографировались по очереди.

И еще раз — в парке, в каких-то зарослях Смотрю на эти фотографии: «Какие прекрасные лица, и как это было давно», — Иванов сказал это про нас, точно. Пока фотографировались, Юра очень волновался и дергал друга-фотографа, чтобы постарался. «Ты же великих людей снимаешь, ты посмотри, кто к тебе пришел Это же Таня Бек Ты хоть знаешь, что это значит?» — преувеличенно серьезно говорил он: друг в наш юмор не вникал и, кажется, не очень был доволен тем, что его заставили снимать.

Погуляв по парку, мы зашли перекусить в парковый ресторан, а там свадьба гуляет. Невеста в белом, жених в черном. Мы стали смеяться: фу, какая пошлость — фата, белое платье… Нет, как говорила Таня, жаме де ля ви. А Юра так серьезно возражает, что если бы он женился, то обязательно по всем правилам: невеста в белом, он в черном. «Л очень банальный человек, — убеждал он нас. — Я — простой». Мы не верили. Ну, потому, что мир так сложен, что хороший человек по определению не может быть банальным. «Девки, — уверял нас Юра, — я самый банальный человек. Я считаю, что жена должна борщ варить, котлеты жарить, а не стихи читать!» Думаю, наполовину он лукавил. Как-то Таня познакомила Коваля со своей подругой детства, немного полноватой красивой молодой мамой, и потом рассказывала, смеясь, как он описывал новую знакомую: «У нее щечки переходят в шейку, шейка в грудку, грудка в животик, а животик в попку». Ну а о том, что дала эта дружба в творческом плане, Таня рассказала сама и своими стихами, и статьями.

Помню, что Юра в то время очень тесно общался с Яковом Акимом, очень нежно опекал его. Как-то раз был в Германии, приехал с ворохом подарков. Не забыл никого. С удовольствием перечислял все, что купил заграницей. Рассказывал, что привез маме — дубленку, дочке — замшевый плащ. Яше (прошу прощения за некоторую фамильярность, но в то время он просил называть себя именно так) привез модную голубую вельветовую рубашку. Мне зеленые бусы. Юра любил яркие модные вещи, мог и поболтать о них, и это было у него очень органично. К этой своей увлеченности вещами относился с большим юмором, сам же над собой и подшучивал.

Вообще ощущение маскарада, праздника возникало всегда, как только Юра появлялся. Раз приезжают они с Яшей Акимом вечером и просят нас с Таней сходить с ними на квартиру к одному важному чиновнику от литературы, от которого зависела Юрина загранпоездка, а жил этот товарищ где-то поблизости. Отказаться было невозможно. «Зачем мы там нужны? Вдруг он будет недоволен?» — никакие доводы в расчет не принимались. «Один я не справлюсь, вы моя группа поддержки. Решено, идем все вместе». И мы всей гурьбой идем и дурачимся, представляя удивление этого человека при виде нас.

Юра был очень возбужден и скрыть свою нервозность не мог, но старался смехом перебить свой ужас перед встречей. Наверное, ему было страшно, что важные для него события в руках стороннего и, может быть, незаинтересованного человека. Юра был очень ранимым и незащищенным. Яша, человек очень чуткий и тонкий, понимал Юру лучше всех и наравне принимал участие в этом полубезумном походе. Он забегал вперед, поворачивался лицом к нам, смешил и смеялся сам (кстати, был он в этой новой подаренной рубашке). Мы шумели, хохотали, редкие прохожие оборачивались, но это только добавляло куражу. Помню, как мы все вошли и даже были приглашены к столу, помню и изумление на лице хозяина при виде нас… Мы часто с Таней обсуждали, что связывает Юру и Яшу. Яков Аким, известный поэт, замечательный детский писатель, был старше Юры, и такое легкомысленное времяпрепровождение было вроде бы не солидно, но в это время они были неразлучны. Я думаю, что все дело в Яшином умении дружить, его желании понять другого. Ему легко можно было доверится. Но в их парочке со стороны было все же что-то булгаковское.

Февральским днем по берегу Черного моря брела компания: трое высоких и один среднего роста, но крепкий. Самый высокий звался Минаевым Юрием Николаевичем, чуть пониже — Ковалем Юрием Иосифовичем, еще пониже — Силисом Николаем Андреевичем, а среднего роста, но крепким был я, автор этих строк, Лемпорт Владимир Сергеевич. Минаев был строящим архитектором Артека, по которому мы шли мимо обшарпанных цветных коттеджей; им уже по четверть века каждому, да и автор их Юрий Николаевич был уже не тонкий длинный мальчишка, выпускник архитектурного института, а пятидесятилетний полнеющий блондин. <… >

Мы, собственно, к нему и приехали, захватив с собой Юрия Иосифовича Коваля, известного писателя и, главное, нашего старого друга, который, по счастливому совпадению, приехал что-то написать в Доме творчества.

Под самой горой Аю-Даг, или Медведь-горой, Минаев строит элитарную гостиницу для членов ЦК и приезжих партийных товарищей из-за границы. Собственно, Аю-Даг — цель нашего приезда в Артек; архитекторы Полянский и Минаев предлагают украсить этот пансионат нашей керамикой, и нам необходимо посмотреть что и как

Набрала в поиске интернетного «Живого Журнала» «Юрий Коваль» и вышла на сообщество, где собрались люди, которые его любят. Читала и ревела, в который раз ощущая потерю. Потом решила написать о нем, снова и снова ругая себя за то, что была так расточительна — не записывала после встречи с ним каждый его потрясающий устный рассказ, каждое его словечко по тому или иному поводу, каждую его шутку.

В Юрия Коваля я была влюблена. После того как были прочитаны «Кепка с карасями», «Недопёсок», «Приключения Васи Куролесова», «Пять похищенных монахов», «Самая легкая лодка в мире». Я была влюблена не только в волшебную прозу Коваля, но и во весь его огромный, разнообразный, фантастический, удивительно веселый и грустный мир.

Я делилась им азартно. С теми, кто уже читал его прозу, мы становились ближе, ведь у нас был общий объект восхищения.

Тем же, кто впервые о нем слышал, я настоятельно советовала почитать его и искренне завидовала предстоящим часам удовольствия, мысленно расписывая их по минутам.

Вот сейчас она (он) раскроет книгу, вот сейчас прочтет первую строчку: «Что мне нравится в черных лебедях, так это их красный нос», и улыбнется. И улыбка не будет сходить с их лиц до самой последней страницы. И даже потом, вспоминая о прочитанном, будут улыбаться снова и снова.

И вот — Киев. Неделя детской книжки. Гостиница «Москва». Толпа писателей в комнате администрации в ожидании выдачи ключей от номеров. К одному из них и подвел меня Сережа Иванов.

Представил меня Юре и неожиданно добавил: «Кстати, в Киев прилетела только ради того, чтобы познакомиться с тобой». Хотя последняя реплика показалась мне не совсем точной, я не стала возражать.

Юра взглянул на меня с веселым любопытством и строго, я бы даже сказала, грозно произнес: «Ну держись!»

Удержаться было сложно.

Вечером, после записи на радио, после всех выступлений, мы большой писательской компанией собрались в номере Сережи Иванова.

Юра оказался блестящим рассказчиком. Удержаться от хохота не мог никто. Уже болели скулы, катились слезы, в изнеможении сползалось со стула и хотелось пощады, но Коваль не щадил. Слегка усмехаясь, он сыпал одну байку за другой, и конца им, казалось, не было.

Очень сложно передать на бумаге хоть один из его устных рассказов. Без его неподражаемой интонации, без его интригующих, специально затянувшихся пауз, без его хитроватого, медленно переходящего от одного слушателя к другому взгляда, в предчувствии очередного взрыва хохота, рассказ превратится в блюдо, хоть и изысканное, но без специй.

Потом появилась гитара. Юра запел. И это тоже было прекрасно.

… В день отъезда я прогуливалась по перрону вокзала и с отчаянием молитвы напевала песню, впервые услышанную в исполнении Коваля: «Не покидай меня, весна».

Было нестерпимо грустно. Кончился праздник. Невиданный и неслыханный ранее, яркий, веселый и прекрасный праздник общения с Юрой Ковалем.

В те печальные минуты я и не предполагала, что этих праздников будет еще очень много в моей жизни, что мы подружимся семьями и будем встречаться часто. Что даже тогда, когда Юры не станет, очутившись в какой-нибудь компании и разговорившись о литературе, я буду зажигаться и светиться при упоминании имени Коваля и рассказывать — делиться воспоминаниями, превращая обыкновенный, будничный вечер — в праздничный.

… Коваля любили решительно все — писатели и читатели, дети и взрослые, мужчины и женщины, люди простые и люди в шляпах Любили собаки, кошки, птицы, рыбы, бабочки, деревья, травы, звезды и облака.

Коваль любил всех и все. Он был неправдоподобно, потрясающе талантлив в любви ко всему на свете. И реализовывал этот дар в прозе, живописи, скульптуре, в музыке и, конечно же, в общении. Он любил и умел делиться. Его талант имел особое свойство — им заражалось все окружающее.

При этом он был удивительно, по-детски неуверен в себе. Однажды он позвонил в Казань и попросил меня приехать в Москву и обязательно захватить с собой Великого Бубу, так он называл моего десятилетнего сына. Дело оказалось в том, что в Союзе писателей, в секции детской литературы, намечалось мероприятие «Обсуждение творчества Юрия Коваля». Мероприятие ни для чего, просто так, чтобы функционеры от литературы поставили очередную галочку.

Но Юра волновался искренне: «Надо собрать побольше близких друзей, понимаешь? И мне очень нужна твоя с Бубой поддержка. Ведь обсудят, шельмы, как пить дать, обсудят. И вам придется меня как-то защищать».

Мой сын любил рисовать и ходил в художественную школу. При любой возможности я брала его с собой в Москву, в мастерскую Коваля. Именно у него Буба впервые написал натюрморт масляными красками, научился работать с эмалью. Обжигать изделия они ездили на кастрюльную фабрику. В общем, он стал Юриным учеником и другом.

Конечно же, мы приехали. Зал был переполнен близкими друзьями. Каждый выступил, находя свои, собственные слова восхищения и признательности автору потрясающей прозы. Юра слушал всех очень внимательно и очень серьезно.

После того, как «обсуждение» закончились, все направились в ресторан Центрального дома литераторов. По дороге Юра подходил к каждому, благодарил. Нам он сказал: «Друзья мои, если моя благодарность к другим пришедшим в этот день поддержать меня и имеет какие-то разумные границы, то благодарность моя вам не имеет границ. Ведь вы приехали издалека. А сейчас пришло время расслабиться, посидеть и выпить. Поскольку перепуган я не на шутку, скрывать не буду».

… Как-то раз, пообедав в ресторане ЦДЛ, я встретилась в фойе с Юрой, он тоже шел обедать. При встрече, как всегда, чмокнула его в щеку.

«Чеснока маринованного наелась?» — равнодушно поинтересовался Юра. Я охнула и инстинктивно прижала ладонь ко рту.

«Ничего, ничего… — снисходительно произнес Коваль, и добавил совсем уже ошеломляющее: — Тебе идет».

О мертвых или хорошо, или никак.

Это один из тех случаев, когда с чистой совестью о человеке можно писать только хорошее.

Эти заметки будут напечатаны, естественно, позже, а пишу я их десятого августа, когда прошло девять дней со дня кончины Юрия Коваля.

Много лет он был моим близким товарищем. Он много сделал для меня, для моей литературной работы и моей скромной литературной удачи. Он многое сделал, чтобы я был счастлив в те минуты моей жизни, когда я был действительно счастлив. Так могут сказать многие. Сам не замечая того, Юрий Коваль был очень щедр к многочисленным друзьям, вообще к людям. И мы старались отвечать ему тем же.

Наверное, необходимо сказать необходимые слова. Они состоят в том, что Коваль был одним из лучших современных писателей. Вообще, одним из лучших прозаиков, которые когда-либо писали для детей. А быть может, просто лучшим.

Его много переводили. Трудно найти какой-нибудь язык в нашей бывшей великой стране, на котором бы не звучали рассказ, или миниатюра, или повесть Коваля. Можно сказать, что он был подлинно народным советским писателем. Хотя вовсе не стремился дружить с властями — как с прошлыми, так, кстати, и с нынешними. Он заслуживал Госу-

дарственной премии — и до, и после восемьдесят пятого года. Но не получил ее!

Наверное, в этом году творчество Юрия Коваля будет оценено высшей наградой, какую только могут заслужить произведения детского писателя, — Золотой Андерсеновской медалью. Хотя чем дольше путешествуешь по жизни из пункта «А» в пункт «Б», тем яснее понимаешь, что премии не слишком-то важны.

Он начинал как поэт. И собственно, оставался поэтом всю жизнь, хотя в основном писал прозу — разную: то задумчивую и серьезную, то очень веселую. И всегда необыкновенную по языку. Что это значило? Может быть, дело в том, что Коваль видел и знал не просто жизнь, но проникал куда-то вглубь, в иное измерение — четвертое или какое-нибудь там восемнадцатое. Он видел парадоксальность жизни и находил для этого парадоксальные слова, парадоксальный синтаксис. Но эти странные, «чудные» речевые средства не воспринимались как оригинальные. Все получалось у него абсолютно естественно. Только очень хорошо.

Мне выпала удача быть редактором одного из самых мощных, на мой взгляд, рассказов — «Гроза над картофельным полем». Я поправил в этом более чем двадцатистраничном рассказе несколько слов — уже не помню каких и не помню почему. Это было почти четверть века назад, и молодость наша кипела амбициями.

Я уже тогда понимал, кто такой Коваль, и с робостью показал ему свою крохотную правку. Он сидел над текстом часа три — над этими моими несколькими словами — и для каждого из них нашел синоним, сделал не так, как было вначале, и не так, как стало у меня. На том и кончилась моя редакторская деятельность относительно текстов Юры.

Казалось, по-человечески он был очень ясен. Любил шутить, рассказывать — любил, чтоб его слушали. Вместе с тем он был по-детски непредсказуем и наивен. Однажды в какой-то поездке по Украине нас завели в просторный, исключительно светлый и тому подобное обкомовский кабинет. Коваль выглянул в окно и спросил, указывая на могучую гранитную фигуру:

— Что там за хер стоит?

Шел примерно восьмидесятый год, и обкомовцы буквально брызнули в разные стороны — подальше от «охальника».

После, уже в гостинице, у нас в номере я спросил:

— Юр, ты чего, правда не знал, что перед обкомом должен стоять Ленин?

Он несколько по-рачьи, чисто по-ковальски, выпучил глаза, рассмеялся и сказал:

— А откуда я мог знать?! Действительно…

Он старался не обижать людей. Но при этом был весьма и весьма разборчив. Однажды я стал корить его за знакомство с неким недостойным педагогическим деятелем. Он пожал плечами, улыбнулся:

— Что поделаешь, Серж? Подсунули!

Он был сложный и мудрый человек. Как теперь кажется, многое он знал наперед. Говорил: «Не умру, пока не допишу роман „Суер-Выер“». Роман был закончен Ковалем за несколько недель до смерти.

Писатель Александр Дорофеев, один из самых любимых Ковалем людей, рассказывал, что недели за три до смерти Юра сидел у Дорофеева, выпивал и рассказывал о своем переводе японской сказки про Белую Кошку, которая прожила тысячу жизней. Не докончив рассказа, Коваль заплакал… На похоронах за траурной процессией шла белая кошка. Потом сидела в стороне и смотрела, как опускают гроб, как засыпают могилу… Что это?

Юрий Коваль… Главное, конечно, что он был писатель. Большего я не скажу и ничего нового не скажу. И, боюсь, никто не скажет. Всё в его книгах.

Проститься с ним собралось много народу, И когда началось отпевание, я подумал, что все мы, собравшиеся, умрем в недалеком, по-видимому, будущем. А умерший Коваль будет жить долго.

Писать о Юре Ковале мне трудно. Во-первых, он был очень живой человек, постоянно находившийся в движении — как тела, так и мысли. Во-вторых, мы с ним не были друзьями, мы были приятелями. Поэтому я практически ничего не знал о его семейной и дружеской жизни.

Тем не менее, большое количество времени мы проводили вместе, связанные писательскими делами и путешествиями.

Я влюбился в Коваля после повести «Приключения Васи Куролесова» и всем встречным говорил, что никогда не встречал такого рода юмор, как у него.

— Сами посудите, — говорил я. — «На скамье сидел человек с неспелого цвета лицом». Или: «Ну и фамилия у капитана, — подумал Вася, — Болдырев. Как будто самовар в речку упал»,

И мы стали внимательно посматривать друг на друга, потому что ему тоже нравились мои книги.

Помню, у меня и у Юры одновременно вышли в свет книги. У меня «Гарантийные человечки». У Юры «Недо-пёсок». Обе книги я привез в село Троицкое под Переславлем-Залесским, где в то время жила моя семья.

Я дал обе книжки своей семилетней дочери Татьяне читать. Через некоторое время спрашиваю:

— Какая книга больше понравилась?

— А как? По-смешному или по-интересному?

— По-смешному.

— «Недопёсок».

— А по-интересному?

— Тоже «Недопёсок».

Меня утешило только то, что, когда я через несколько лет спрашивал у нее содержание обеих книг, она лучше запомнила «Гарантийных».

Примерно в это время я напечатал в газете «Известия» статью «Шкурка с друга», после чего попал в опалу у могущественной для детской литературы Тамары Куценко — бывшей вождихи ЦК комсомола. В то время она была заместителем председателя комитета по печати Николая Свиридова. Статья осуждала ее идею о «настоящих» писателях, и бедной Куценке сильно влетело. Потому что в то время сильно считались с газетными заметками.

И меня, в смысле печатания книг, закрыли наглухо. Точно также закрыли Юру.

В основном печатались книги Анатолия Алексина, Сергея Михалкова, Агнии Барто, книги о детстве Ленина, о дедушке Калинине и прочих.

Как человек, не терпящий непорядка, я уговорил Юрия и Григория Остера (он тоже был зачеркнут) написать письма в ЦК КПСС о том, что нас совсем не печатают. Что за последние пятнадцать лет не появилось ни одного нового имени. Что печатают в основном Алексина, а «им одним не исчерпывается вся советская детская литература».

Из ЦК пришла команда разобраться. И назначена была встреча работников издательства «Детская литература» с людьми из Комитета по печати. С одной стороны министр Свиридов, его заместительница Куценко и компания (какая-то Алексеева, какой-то Сергованцев). С другой — директор «Детской литературы» Галина Кузьминична Пешеходова, главный редактор Александр Виноградов и, разумеется, мы с Ковалем.

Намечалось персональное дело, мощный разнос с оргвыводами. Меня обвиняли в создании двухпартийной системы в «Гарантийных человечках» — 127 х 220, а Юрия в том, что недопёсок сбежал из концлагеря.

На наше счастье и на счастье «Детской литературы», об этом заседании узнала Агния Львовна Барто. Она любила и ценила Коваля и попросила Сергея Михалкова заступиться за него. И он тоже пришел на разборку.

Перед началом мы с Юрой договорились, что я возьму на себя роль истерика — затравленного творца, а Юра — роль успокаивателя-примирителя.

Я буду кричать, что чиновники — негодяи, бездари, затравливают и уничтожают талантливых творцов, а Юра будет говорить:

— Эдик, перестань. Это серьезные люди, так нельзя. Но в конце-то концов Успенский прав — нас и верно затравили, загнали в угол.

Эта сцена замечательно описана в интервью, данном Юрой Ирине Скуридиной. Я привожу здесь замечательный отрывок:

Высокий красивый парень, Юра Коваль был разносторонне одаренным, артистичным человеком. Я познакомился с Ковалем поющим, с гитарой в руках, на встрече нового, 1968 года в «Мурзилке». Правда, перед тем видел его озорную, с рисунками Юрия Молоканова книжку со сразу запоминающими стихами: «Не пью я вина, не курю я табак, Зато я имею пятнадцать собак». А тут он пел песню своего сочинения:

Интересно, что у «задушевного товарища» имена могли быть и другие, по мере надобности, например: «Мой дружок Устинов Колька мою голову держал». Как он вдохновенно это исполнял! Левая рука так и скакала по грифу, локоть правой дубасил по корпусу, карие глаза выскакивали из орбит! Первую строчку каждого двустишья он поет дважды: сначала в одной тональности, потом ее же в более высокой, срываясь на крик, а потом бархатным голосом докладывает вторую строчку: «Ты зачем осечки делал, когда резали меня?»

Пускай нет логики и всякой там фабулы-морали, но социальная атмосфера сляпана потрясающе. Я запомнил ее с голоса Коваля и позволил себе привести ее целиком, потому что ни в одной книжке Коваля или про Коваля ее нет. И еще она мне послужила как бы воротами в Коваля. Это был застольный Коваль — талантливый, блистательный, шумный.

Прошло совсем немного времени, и для меня появился другой Коваль, Коваль «Васи Куролесова» и «Чистого Дора». Он был по-прежнему смешной, но гораздо глубже, лиричнее, серьезнее, это не пятнадцать собак иметь. Как у него восхитительно пахнет железнодорожное полотно, как задвигался и заиграл красками и звуками базар, а деревенские ребятишки какие. Про Коваля-писателя говорили и еще скажут лучше и компетентнее меня. Могу только выразить свой читательский восторг и сказать, что этот автор очень хорош для иллюстрирования.

Вероятно потому, что Юра постоянно варился в среде художников и сам был художником очень талантливым, чрезвычайно сильна изобразительная сторона его рассказов.

Впрочем, и звучащая, музыкальная сторона тоже в большом порядке. Его иллюстрировали прекрасные художники — Калиновский, Чижиков, Багин, Макавеева, Лосин. Я нарисовал несколько его книжек, но, к сожалению, нет среди них такой, какую Юра заслуживал. Ну, книжка-картинка «Весеннее небо» малость получше. Большой сборник «Кепка с карасями», по издательским условиям тоновой, черно-белый, получился тухлым: Коваля нужно рисовать крупно, цветно! Юра мне сказал: «Давай с тобой сделаем книжку-картинку о природе, только я ее нарисую, а ты напишешь!» Чудак Юрка! Это для него владение словом естественно, как дыхание, он и думал, что для других тоже…

Раза три Юра побывал в моем доме под Переславлем-Залесским, по дороге в свое северное село под Вологдой. Юра был не один — фотограф Витя Усков и еще люди.

Первые два раза их вез туда на своей машине Эдуард Успенский, мой сосед по деревне. Они заночевали.

В журнальном, мурзильском варианте повести «Самая легкая лодка в мире» Юра этот визит описал, называя настоящие имена, — как они глубокой холодной ночью постучались в мое освещенное окошко, как я поднял от рисунка глаза и улыбнулся — но не им, а своему отражению, как потом различил в темноте их и возликовал, и как Юра грелся в моих валенках…

Второй раз, года два спустя, в апреле, заехали опять, опять «на Эдике», Юра, Витя Усков, писатель Саша Дорофеев, опять проездом в Вологду. В этот раз взяли с собой меня. У аустовского я прочитал хорошее выражение — «пиитиеская вотчина». Вот в такой пиитической вотчине Юры мне пришлось побывать — это село Оденьево на Цыпиной горе, километров сто за Вологдой.

Конец апреля, лежал снег, грязища необыкновенная. Машину пришлось запереть и бросить на шоссе. Выгрузили все манатки и тащили на себе — четыре километра. Село потрясающей красоты, но мертвое, зимой ни одного человека. Другие села вокруг Цыпиной горы тоже мертвые, с пустыми глазницами окон. Крутом пологие склоны холмов, зеленые, на них языками заходят ошметки снега, языками же заходят участки леса. В мае-июне, как сказал Юра, все это в белых облаках черемухи, соловьями так и гремит. Какие, должно быть, водили хороводы на этих холмах, когда были многонаселенные села, а сейчас — да что говорить…

С Цыпиной горы видно около десятка монастырей, да каких — Ферапонтов! Кирилло-Белозерский! В чашах между холмами — озера с дивной, совершенно чистой водой. Кое-где обнажается дно ото льда, и там видны камушки, которые когда-то Дионисий растирал и смешивал с яйцом, изготовляя красители для своих фресок. Вот среди этой красоты Юра сидит и пишет, и думает. Наверное, в такой обстановке могут прийти в голову совершенно замечательные литературные мысли.

Дошли наконец до Юриного небольшого дома Перед ним— некое строение, не больше деревенского свадебного сундука. Юра сказал, что это их баня (он вообще был знаток и энтузиаст бани). Поместиться там невозможно, но ведь мылись же в деревнях даже в русских печках, там-то места еще меньше.

Вошли в дом. Щели там были такие, что сквозь них виден пейзаж, а в сарайчике — та самая «самая легкая лодка в мире». На верху Цыпиной горы имелись руины триангуляционной вышки — бревна давно распались, сгнили и ни на что ни годились. Их скатили вниз, направляя пинками. На дрова… Мы топили печь, сидели за столом, потихоньку выпивали при коптилке (электричество вообще-то есть, но нужно куда-то далеко идти, просить, чтобы его включили). Холодрыга жуткая, хмель не брал. Юра вынул откуда-то гитару и вывалил на слушателей свой громадный репертуар — от «Ой, нас угнали, нас угнали» и других собственных песен перешел к проникновенному исполнению старинных русских романсов, например дельвиговского «Когда, душа, рванулась ты»; потом были негритянские спиричуэле из репертуара Армстронга, потом шансоны Жоржа Брассанса в переводе Юриного друга — художника Владимира Лемпорта. В общем, это был праздник

Фотограф Витя Усков, очевидно, имел опыт борьбы с холодом в этом доме и затопил печь. Со страшной силой он ее затопил и сразу закрыл, что ни в какие ворота не лезло, потому что если закроешь непрогоревшую печь, сразу же пойдет угарный газ СО и все задохнутся. Но, по-видимому, тяжелый угарный газ выходил сквозь щели в пейзаж, а огромная масса печи сохраняла тепло, и когда ночевали, то Витя Усков лежал на полатях в одних трусах, блаженствовал. Чудные воспоминания…

Еще я Юре Ковалю страшно благодарен за то, что он привел меня в семью Бориса Шергина. Тогда в «Детгизе» дали мне рисовать книжку этого замечательного писателя. Самого Бориса Викторовича не было уже в живых, но его племянник Михаил Андреевич Барыкин показал нам фотографии и др. Юра-то знал Шергина хорошо, дружил с ним несмотря на значительную разницу в возрасте. Я прочел тогда произведения писателя, и передо мной открылся целый мир, целая особая поморская цивилизация, сейчас, увы, исчезнувшая. А Коваль рассказал еще, что от самого Шергина слышал, спасибо ему.

А последняя встреча с Юрой была по телефону, наверное, за месяц до его кончины. Он был нездоров, лежал в постели, в трубке ответил детский голос. Я спросил, не Алексей ли это Юрьевич. Четырехлетний Алексей Юрьевич реагировал совершенно адекватно: «Да». Отдал трубку папе. Мне нужно было Юрино согласие на то, чтобы рисунок к сказке про волка Евстифейку вынести на обложку нового издания «Полынных сказок», что затеяло издательство «Аргус». Вопрос быстро разрешился; начались обычные «как живешь» и «хорошо бы увидеться», и, конечно, в голову не пришло, что увидеться не придется. Через месяц в деревню поздним вечером приехал на машине мой зять, чтобы отвезти Виктора Чижикова и меня в Москву. На похороны…

В детстве я его не читала. Как-то не успела, или не вышел еще тогда несравненный «Недопёсок»… Я познакомилась с «Юриосичем», когда у самой уже были дети. Сначала с человеком познакомилась, с писателем — позже.

Яков Лазаревич Аким привел однажды в нашу студию «детско-юношеских писателей» своего друга Юрия Коваля. Мы занимались на улице Писемского (в Борисоглебском то есть переулке), недалеко от ЦДЛ, и они, наверное, уговорились идти потом в писательский ресторан — втроем, с Сергеем Ивановым (он ту же студию вел: Аким больше поэтами занимался, а Сергей Анатольевич — прозаиками). И вот он вошел, Коваль, протиснулся в нашу узкую комнатку — в свитере, крупный такой, мягкий, но сильный. Красивый, но на писателя не похож. Мне почему-то показалось, что он за дверью оставил рюкзак, а может, ружье или удочки.

А Яков Лазаревич уже нас гостю представляет и хочет, видимо, устроить что-то вроде смотра.

— Вот Марина, — это он про меня, — сейчас нам что-нибудь п-почитает.

А у меня, как назло, ничего нет нового! Не буду же я ради этого прекрасного незнакомца старье читать, которое вся честная компания уже слышала.

— Я, — говорю, — сейчас тут одну небольшую поэму перевожу с английского… уже практически вчерне закончила.

Только она не совсем детская. То есть совсем не детская, а такая, скорее эротическая… семнадцатого, в общем, века.

Тут Яков Лазаревич смутился немножко, а собратья мои студийцы, напротив, оживились, и Коваль говорит:

— Читайте, читайте, мы же все тут взрослые люди, это даже хорошо, что у вас такие разносторонние интересы.

И я прочла по тетрадке «Блаженство» Томаса Кэрью. Милейший Андрей Николаевич Горбунов, заказывая мне для издательства МГУ эту рискованную по тем временам поэмку, все повторял:

— Только умоляю, Мариночка, побольше небесного блаженства, а то ведь выкинут вещь из состава!

Я эту вещь, кстати сказать, недавно перечитывала. Она и правда неплохо получилась. Сейчас бы, наверное, сделала с большим мастерством, но куражу того, прежнего, нет и в помине. И таких благодарных слушателей, как в тот вечер, у меня уже никогда не будет…

Память вечно всё перетряхивает и утрамбовывает, и за точность дат я не ручаюсь. Но вот у меня в руках чудом уцелевший средь бурь перестройки и журнального изобилия гласности сентябрьский номер «Пионера» за 1983 год. Слева, на шестнадцатой странице, три моих стихотворения в жанре «школьной лирики» со среднестатистическими рисуночками. Справа, на семнадцатой — волшебство. Прямоугольная картинка: плотный серый фон, желтый, светящийся в воздухе фонарик — или это поплавок небесный? — под ним растопыренная пальмовая крона безо всякого ствола, снизу лес (наш, обычный, зубчиками), река гладкая с перевернутым лесом и желтой светящейся скобочкой лодки, а в ней человечек с удочкой, в черном свитере. И надпись чуть скошенными, «бамбуковыми» буквами: «Самая легкая лодка в мире». И ниже: «рисунки автора».

В нашей тогдашней коммуналке мы с Гришей Кружковым вырываем друг у друга журнал и шепотом, чтоб не разбудить младшего, восклицаем: «Гениально! Ге-ни-аль-но!» Повесть печатается в четырех номерах, и каждый раз, глядя на уже знакомый поплавок-фонарик и нездешние буквы заголовка, мы дружно переводим дух. Но как это пропустили? Как — прорвалось?

И вот уже весна восемьдесят пятого. Только что состоялся очередной «вынос тела», и страна с мрачноватым азартом напевает: «Кто на новенького?». Сейчас Гриша достанет из ящика свежую газету с мужским портретом — и, вглядевшись в подпись, потрясенно выдохнет: «Папашка-горбач!»…

В следующий раз мы встретились с Юриосичем в ресторане ЦДЛ. Там мне назначил свидание, вполне деловое, Сергей Иванов. Мы сели за столик, и тут подошел Коваль.

— Юра! — обрадовался ему Сергей Анатольевич. — А у нас вот Марина в Союз вступает, в детскую секцию, ей рекомендации нужны. Мы с Акимом уже дали, третьим будешь?

— Буду, — твердо сказал Коваль и уселся на свободный стул,

— Но вы же моих стихов совсем не знаете, вот если только в «Пионере»… — замирая от ужаса и восторга, промямлила я.

— А мы сейчас закажем раков, и пока они будут вариться, вы мне всё и прочтете.

Под ресторанный гул, под звяканье ножей и вилокя читаю ему стихи. Им обоим. Понимаю, что можно нести любую чушь, рекомендацию все равно напишут, но мне страшно хочется, чтобы ему понравилось. Читаю «взрослое»: про свою Бахрушинку, про детство, про любовь… Стихи образуют вокруг нас троих подобие защитного пузыря, и шум не мешает.

— По-моему, надо брать, — решительно заявляет Юриосич. — Чего тут думать? Я, Сереж, так и напишу: «Надо брать. Коваль».

— Т-так, Юрочка, эти вещи не п-пишутся. (Оба наших руководителя слегка заикаются — и Сергей Анатольевич, и Аким.) Вот я тебе сейчас п-продиктую…

И под диктовку Иванова разборчивыми полупечатными буквами на листке бумаги в клеточку Коваль, посапывая, выводит: «Я, такой-то, рекомендую в члены Союза советских писателей одаренного молодого автора такую-то, чьи произведения отличаются…» — дальше было что-то про оптимизм и высокий художественный уровень, дата и подпись.

Потом они учили меня разламывать раков. А я от волнения ничего не могла есть и сидела как дура, такая вся красивая и одаренная, с новой замечательной стрижкой «каре», скрывающей малиновые уши…

В Союз меня с первого раза не приняли, — идейный уровень оказался ниже нормы, — да я и не больно-то надеялась. Жаль только, что не сохранила ту бумажку. Надо было перепечатать и копию отвезти Юриосичу на подпись, а я поленилась и отдала оригинал. Может, он и сейчас пылится в каком-нибудь писательском архиве.

Мы потом еще с ним встречались не раз, только всё как-то мимоходом. Помню, я ему похвасталась, что начала учиться верховой езде, ион спросил с каким-то жадным любопытством:

— Вы сели на лошадь? Оседлали живое тело? И головой покачал:

— А я вот почему-то не могу. А я думала, он всё может.

Однажды он нам с Маринкой Москвиной пел — просто так, без гитары. Дело было после торжественного открытия Недели детской книги в Колонном зале. Там Яков Лазаревич и Юриосич приветствовали детишек от команды «живых классиков», а мы — от «молодых поэтов и писателей». Для такого случая мне моя элегантная мама одолжила серый английский жакет и юбку до колен в благородную узенькую полоску, а Маринка нарядилась в брючный костюм-тройку: черный, вельветовый. В общем, выглядели мы на все сто, и когда Аким и Коваль после выступления пригласили нас пообедать в новый кооперативный (!) ресторан, мы долго ломаться не стали. Так в один голос и выпалили:

— Дурак откажется!

Мы были уже не ученицы, а «свои», коллеги по цеху и немножко прекрасные дамы, и это было странновато и здорово. Нас угощали долмой (я с тех пор навсегда полюбила эти игрушечные зеленые голубцы), поили вином, развлекали рассказами и пением. Мне особенно почему-то запомнилась песенка, сочиненная Ковалем для какой-то Аллочки, их с Акимом общей приятельницы. Там еще фигурировал Аллочкин муж Вадим, и когда живые классики дуэтом грянули:

тут всплеснулось вдруг такое веселье, будто чашу с пуншем внесли и поставили на стол… Правда, цены в этом кооперативном духане были совершенно несусветные, и, расплачиваясь, наши рыцари оставили там, кажется, всю свою наличность. Мы с Маринкой за них переживали, но они держались стойко: нам, мол, не привыкать. Настоящие гусары и поэты.

Он, разумеется, был поэт, наш Юриосич. И именно поэтому — такой ослепительный прозаик. Ведь в прозе всего драгоценнее — вещество поэзии (а в настоящую поэзию всегда подмешана проза). Он, по-моему, над каждым абзацем работал, как над строфой — стройной, причудливой, совершенной. И это умение двумя-тремя фразами нарисовать законченный портрет! Вот она, вся человеческая комедия, вся галерея людских типажей — в коротеньком рассказе «Клеенка». Недоверчивый угрюмец Колька Дрождев, слезливая скандалистка тетка Ксеня, кроткая Манька Клеткина, ходячий хватательный рефлекс — мамаша Мирониха. И блаженный, отрезающий от своей радости всем по кусочку дядя Зуй…

Да, а про фонарик, про поплавок небесный, мне потом объяснили: это Юриосич нарисовал блесну. И то сказать, не всякий ли поэт есть ловец человеков?

Он выступал вместе с Юлием Кимом в каком-то доме культуры, а после концерта подписал и подарил мне новую книжку, «Опасайтесь лысых и усатых». Кто-то взял ее почитать и не отдал. Я нашла и купила другой экземпляр, но за подписью ехать было уже не к кому. А я съездила бы, не поленилась.

Давно, еще в ученические годы, зашел у нас в студии как-то спор: можно ли да нужно ли говорить с детьми о смерти. Тогда умница Яков Лазаревич принес и прочел нам вслух рассказ Коваля «Вода с закрытыми глазами». Теперь, когда я его перечитываю, в ушах всегда звучит чуть заикающийся, подрагивающий голос Акима:

(Это Нюрка спрашивает, первоклассница, дяди-Зуева внучка.)

И еще:

Однажды был праздник Юрия Коваля. Он был веселый, как бразильский карнавал. И на этом празднике поэт Яков Аким сказал:

— Чтобы понять, дорог нам писатель или не очень, надо представить, что бы было, если бы его не было.

И вдруг наступила ужасная тишина. Все начали это себе представлять.

Первым исчез клест Капитан Клюквин со своей песней и клювом, скрещенным, как два кривых костяных ножа.

Не стало на Земле деревни Чистый Дор. Куда-то утекла вода с закрытыми глазами и укатился глиняный кувшин, наполненный осенним ветром листобоем.

И вот что страшно: Вася Куролесов так и не узнал, что он гений милицейского сыска. Он отказал маме Евлампьевне в ее мольбе о поросятах, не взял мешок из-под картошки, не поехал на рынок и не привез вместо парочки славных поросят рыжего облезлого Матроса.

Грохочут выстрелы, и старый вор Рашпиль, который сидел в тюрьме триста или четыреста раз, гуляет на свободе, грозя ножиком, а Вася — ни гу-гу!..

Покорный судьбе недопёсок весь недопёсий век с потухшим взором просидит в клетке. И ничего с ним не случится. Ничего.

В звездном небе, боюсь, не появится Орион, тот, что важнее всего в жизни Коваля.

И напрасно близкие, хриплые голоса — абсолютно неизвестно чьи — будут звать и кричать из-за утла: «Юра, Юра, про нас напиши!..»

— Остановитесь! — сказали мы. — Больше не надо. Плохо нам без него бы пришлось. И как все-таки здорово, что есть на свете писатель Юрий Коваль.

О, недопёсок Наполеон Третий! Круглые уши, платиновый мех! Если б я, будучи подростком, узнала историю о Вашем дерзком побеге со зверофермы, как здорово поддержал бы меня Ваш нос, точно обращенный на север.

Но именно в моем детстве не было ни Наполеона, ни Юрия Коваля. И в переходном возрасте не было. Только, считай, в зрелые годы они и появились.

Нас познакомил Яков Аким, который учил меня детской литературе. Однажды он привел к нам на семинар Коваля — и Коваль, конечно, меня поразил. Особенно поразил меня этот уголок тельняшки, светивший через вырез воротника. Он звал в какие-то такие дали, что уже было неважно, целая там у него тельняшка или треугольный кусок, пришитый к майке, который оторвал от себя ударник Витя Котелок из книги «Самая легкая лодка в мире».

Все сразу испугались читать свои произведения при Ковале. Только один кто-то не побоялся и стал читать стих, Мол:

Коваль очень внимательно слушал Слушал-слушал да и говорит:

Я все помню, связанное с ним, с самой первой встречи, так бывает.

Много лет я носилась с идеей сделать о нем шикарную радиопередачу.

И вот, когда в конце концов я пришла к нему с диктофоном, обнаружилась ужасная вещь — у меня уже не было никаких вопросов, так хорошо было просто сидеть у него в мастерской, пить чай из белой кружки с синими цветами и помалкивать, что я спросила:

— Может быть, у вас ко мне есть какой-нибудь вопрос?

— Есть, — ответил он. — Юрий Коваль спрашивает у Марины Москвиной: «Какой должна быть проза?»

— Жизнеутверждающей, — говорю я.

— Все-таки жизнеутверждающей?..

— Да, — говорю я.

— Тогда кто, Сароян или Искандер?

— Сароян! — говорю я.

— «Весли Джексон»?

— «Весли Джексон»!

— А я все-таки склоняюсь к Искандеру.

Тогда я говорю:

— Марина Москвина спрашивает у Юрия Коваля: «Какой должна быть проза?»

— Проза должна быть вот какой, — ответил он. — Она должна быть такой, что ты готов поцеловать каждую написанную строчку.

Наша передача вышла в эфир. Это был счастливый миг в моей жизни. Но не успели отзвучать финальные аккорды «Лунной сонаты», которую любил насвистывать сэр Суер-Выер (правда, юнга Ю ему сказал: «Я бы на вашем месте, сэр, насвистывал „Патетическую“»), как звонит Юрий Коваль и говорит:

— Маринка! Слушай! А почему бы тебе не сделать точно такую же передачу про моих друзей — скульпторов Лемпорта и Силиса? А то им очень понравилось. Особенно Силису, потому что Лемпорт был в полуотрубе.

Я говорю:

— Вы с ума сошли! Это передача о вас — вся моя жизнь плюс сорок пять минут.

А он:

— Друг мой! Если бы ты слышала, как они поют: «Туфельки белые, платьице белое!..» И я бы им подпел, вошел в кадр…

Говорят, что Юрий Коваль — писатель открытого сердца.

Родился ли он с таким сердцем или раскрыл его по ходу дела — неизвестно, только для многих людей, которые повстречали его, Юрий Коваль — это, конечно, подарок.

Когда-то он работал учителем в сельской школе в деревне Емельяново. В пятом, шестом и седьмом классах вел он русский, литературу, историю, географию, рисование и пение. Коловики и хорошисты, отличники, двоечники, удовлетвористы — все дружили с ним и под гитару Коваля пели хором на уроке пения Окуджаву.

Рассказы «Чистый Дор» — от тех еще емельяновских времен. И над этим словом «Дор» многие задумываются. Я понимаю его так: ДОР — РОД человеческий. И Коваль говорит — он чистый.

В этой книге он провозгласил, что человек человеку племянник.

Однажды он показал мне монокулярчик — это вроде одноглазого бинокля. Ему его подарили на день рождения. Красненький такой, изогнутой формы, на кожаном ремешке. В одну сторону повернешь — всё вверх ногами. В другую — нормально. И в то же самое время — ненормально! Особый вид открывается, непривычный.

О, Орион! Взглянуть на Вас в монокулярчик Коваля, вот было бы дело. На таволгу, на дудник, на язя, на Яузу и Серебрянический переулок, на друга сердечного Леву Лебедева, который — так уж получилось — в последний августовский Юрин день был рядом с ним.

… Вот кроме одной фразы про Леву Лебедева, я всё это писала о Юрии Ковале почти при нем самом — он это прочитал, встал, растроганный, обнял меня, потом сел, кое-что вычеркнул, кое-что исправил и даже чуточку дописал.

Что ж мне добавить теперь — уже без его ведома?

Что люди влюблялись в него с первого взгляда и уже на всю жизнь?

Что он был настоящим вождем в нашем маленьком деле?

Что без его рассказов «От Красных ворот» и «Вода с закрытыми глазами» детская литература не литература?

И что он сам обладал особым даром любви, так мало кому присущим?..

К счастью, это было сказано в его присутствии, когда его выдвигали на Государственную премию, которую ему так почему-то и не дали. Коваль слушал, очень довольный, посмеивался и говорил:

— Друзья! Всё это мне, конечно, приятно, но прошу об одном: покороче!..

Кратким был только Юлий Ким.

— Ко всему вышеперечисленному, — воскликнул он, — остается добавить, что Юрий Коваль недюжинный шахматист и прекрасный семьянин.

Что можно сказать спустя целый год, который мы прожили без него? Ничего патетического.

О смерти — мой любимый рассказ Коваля «Вода с закрытыми глазами». И он — смешной. Такова его школа, а мы в ней — ученики.

Раз как-то я рассказала ему, что весной пригласила его большого друга поэта Якова Акима любоваться цветущими вишнями, от чего Яков Лазаревич категорически отказался и даже обиделся.

Юрий Коваль очень смеялся и говорит:

— Маринка, прошу тебя, как пойдешь любоваться — зови меня, я с тобой обязательно пойду.

Ну, проходит какое-то время, звонят мне наши общие знакомые Галя и Ваня Овчинниковы — они работают в Ботаническом саду — и говорят:

— Расцвели азалии, приходи любоваться. Я говорю:

— Сейчас я позову Юрия Иосича, и мы с ним вместе придем.

— Не-ет! — они говорят. — Мы ему уже звонили. Он очень занят и послал любоваться… своего секретаря Иру Скуридину.

…А сейчас мне кажется, что он и нас с вами послал любоваться этим, в сущности, цветущим миром.

— Пора ехать к Ковалю, — сказал мой дядя Юлик, посмотрев стопку моих рисунков. И тут же набрал номер.

Летом между девятым и десятым классом я начал рисовать. Во-первых, я нарисовал шарж на своего одноклассника Васильева, точнее, схему его лица, такую простую и похожую, что ее стали рисовать мои одноклассники все и повсюду. Во-вторых, я нарисовал профиль соседа по парте Михайлина. Как мне тогда казалось, с фотографической точностью. В-третьих, в Крыму мы отдыхали с писателем Марком Харитоновым и его женой художником Галей Эдельман. И я, окрыленный двумя успешными портретами, увязался в горы за Галей, попросил пастель, изобразил горы, и Галя велела мне продолжать рисовать! Я продолжил в Москве. И вот: пора ехать к Ковалю.

Я Коваля видел, конечно, и раньше. У него в мастерской. В мастерской у Лемпортов. У Юлика. На выставках. И даже у нас дома. Но всё это было не по делу.

Коваль открыл дверь мастерской с трубкой в зубах и просиял: где же ты пропадаешь? Как будто он только и думал, где же я пропадаю. Сколько раз потом повторялась эта прекрасная сцена! И как мне этого не хватает сейчас.

Юра — какой я тебе, на хрен, Юриосич? — велел разложить рисунки, как и положено, на полу. Я раскладывал и понимал: вот оно, настоящее. По делу. Коваль ходил надо мной и внимательно смотрел Потом стал разбирать рисунок, цвет и композицию.

— Чего эти две фигуры у тебя где-то сбоку на листе расположились?

— Да так сели.

— А ты что? Обойти не можешь? Обойди… твою мать!

— Месяца два я не рисовал. Переваривал. Отчим мой Олег, знавший Коваля, ворчал, мол, так нельзя, всю охоту можно отбить. А я, переварив, понял главное. Мастер отнесся ко мне серьезно. Иначе не стал бы силы на меня тратить. Он просто хотел научить меня побороть робость начинающего. Я продолжил рисование. Показал Ковалю. Вот так и повелось на всю жизнь, что время от времени показывал накопившиеся рисунки. Смотрел и Витя Белов, Юрин друг, с которым они всю жизнь делили мастерскую. Делали замечания, никаких скидок Коваль по профессии был строг всегда Мог безжалостно припечатать. Когда я сколько-то лет спустя иллюстрировал его «Чистый Дор» для детгизовской серии «Моя первая книга», он только несколько иллюстраций оценил хорошо, а про остальные сказал: «Так себе, на тройку. От моего влияния не избавился. А вот посмотри лучше Калиновского». И это была неприятная правда.

Влияние его было огромное. Пишу и думаю, что бы он сказал, заглянув мне через плечо сейчас. Хотя делать так же, как он, невозможно, можно только учиться свободе выражения.

Как-то мой учитель дизайна Василий Евгеньевич Валериус долго думал, как сформулировать, что такое гений в искусстве. Каков критерий? Предварительно мы сошлись только на двух именах в истории искусства, которые выдерживают это определение: Микеланджело и Пикассо. И Василий Евгенич очень точно сказал: «Гений — тот, для кого не существует сопромата, сопротивления материала».

Это и про Коваля. Стихи и проза, живопись и керамика, линогравюра и столб-арт — вот далеко не полный перечень его мировоззрения, если перефразировать строчки из «Суера», текст которого я помню кусками наизусть.

Кстати, я, уже студентом филфака пединститута, ездил с дядькой Юликом отдыхать. И мы каждый вечер на ночь читали вслух по очереди куски из «Васи Куролесова». Это, по моему твердому мнению, первый признак настоящей литературы. А любую Юрину вещь хочется читать вслух, с первых строк Достаточно посмотреть на артиста Филиппенко, который начинает читать на вечерах памяти какую-нибудь главу из «Недопёска» и не может остановиться!

В пединститут я решил пойти учиться после загадочных слов Юры: «Вот и хорошо, пойдешь к Масимычу на Парнас». Михаил Максимович Кукунов, отличный рисовальщик, художник-анималист и чудесный человек, преподавал в художественной студии при институте и был наш первый учитель рисунка (Гали Эдельман, Коваля и, стало быть, мой). Я шел верным путем.

На первом же учебном рисунке гипсовых фигур я нарисовал две линии горизонта согласно Пикассо, который говорил, что их должно быть две, потому что у человека два глаза. Максимыч твердо все это пресек. Коваль смеялся, потом сказал: «Научись сначала натуре, потом будешь два горизонта рисовать». Он, кстати, был сторонником и знатоком натурного рисунка. Очень был доволен, когда я перед работой над «Чистым Дором» приехал к нему на север в деревню, чтобы понять что-то про пейзаж, пространство. На обратном пути по-осеннему рано стемнело, дорога была дальняя, Юра нервничал, сосал валидол, я страшно жалел, что не умел водить. Потом, кстати, научился.

Во всем, что он делал, — глубокое знание правды вещей. Между прочим, он показал мне, как правильно чистить рыбу, ведь он поработал когда-то и на рыбкомбинате. Как-то я купил живого леща, когда их стали продавать с машин на рынке. Звоню: как, мол, умерщвлять.

— А ты ебни его об стол.

— Как?

— Головой, да посильнее. Он и уснет.

Я так и сделал. Лещ выскочил у меня из рук на замахе и запрыгал по всей кухне. Я еще раз. Он вроде бы уснул. Но когда я стал вынимать из него жабры, как велел учитель, лещ снова выпрыгнул из раковины на пол Тут я и уразумел, во-первых, что значит «ебнуть», а во-вторых, что надо все делать решительно и по-мужски. Как Коваль.

Так я и проучился на филфаке, у Максимыча, и у Коваля с Витей. У художника, кстати, должно быть много учителей. На третьем курсе я решил организовать концерт выпускников факультета. И неожиданно мне его разрешили! Многие помнят этот вечер. Были Володя Красновский, Юлик, Визбор и Коваль. Вел вечер Юрий Ряшенцев. Глоток чистейшего воздуха. На следующий год я хотел повторить, сделать концерт Юлика, но его запретили. Был 1979 год.

Для курсовой по педагогике я взял у Юры небольшое интервью. Спросил, в частности, кто его любимый писатель. Ответил твердо: Житков, Зощенко, Булгаков. Именно в такой последовательности: Житков на первом месте. Много лет спустя, в 1999-м, вышел великий роман Бориса Житкова «Виктор Вавич». Тогда только мне стало ясно, как Юра был прав. Автор «Морских историй» написал одну из лучших русских книг о революции. В предисловии написано, что роман был опубликован незадолго перед войной, но тираж тут же уничтожен. И только один экземпляр хранила Лидия Корнеевна Чуковская. Есть удивительное родство стилей, отношения к ценности слова Коваля и Житкова. Не знаю, читал ли Юра «Вавича». Мне он тогда об этом не сказал. А ведь мог прочитать, он дружил с Чуковскими.

После института я отслужил в армии офицером. Привез толстую папку рисунков. Целую серию линогравюрных лубков со своими стихами. Юра сказал:

— Молодец, у тебя есть мотор. А вот стихи мои-то покрепче будут. Пропала несчастная дама червей, теперь она стала едой для червей. Или: чем пить, поедая отдельных лещей, купил бы ты лучше нательных вещей. Неплохо, да? Поди посмотри Витьки-то Белова гравюры… Куда теперь пойдешь? Думаю, надо в реставрацию икон. Там получишь настоящее знание композиции и вообще искусства. Это школа.

Я пошел учиться дизайну к Валериусу и поступил в полиграфический на художественный. Юра волновался, как бы не испортили, не засушили дизайном-то. Не очень хотел, чтобы я стал просто оформителем книг. Но все-таки у истоков полиграфа были художник Фаворский и философ Флоренский. Это обстоятельство Коваля с таким моим обучением примиряло. Первые мои иллюстрации к книге бардовских песен он встретил прохладно. Ему хотелось от меня большей свободы, яркости. Но позже попросил сделать логотип для группы художников «Узы Яузы». Остался доволен. Потом позвал помочь с оформлением книги «Опасайтесь лысых и усатых». Дизайнерские умения наконец-то пригодились.

Когда мы с Андреем Великановым устроили акцию «Бассейн Москва» в 1994 году, я пригласил участвовать и Юру. Смысл акции был в том, чтобы ответить на вопрос, чем бы наполнить бассейн «Москва», и в мае прийти в бассейн, чтобы свой ответ как-то представить. Мы разослали тысячу писем историкам, политикам, артистам, писателям. Юра звонил мне, переживал, ходить или нет, решал, как это сообразуется с его внутренней религией. Пришел Значит, это было для него важно. Принес короткий текст. Привожу его полностью, потому что он нигде не был опубликован и говорит о другом — серьезном и не очень известном для нас Ковале.

Узнав, что я начала заниматься йогой, Коваль сказал: «Ах ты, господи!» Но дело не в этом — йогу я потом бросила. Дело в том, что на первом, вводном, занятии йог процитировал индийский афоризм: «Когда ученик готов, учитель приходит». Благодаря индийской мудрости я могу точно назвать дату своей «готовности»: 22 ноября 1988 года.

Предупреждение о том, что «учитель приходит», я получила заранее — из свежего номера «Литературки». В статье, которая называлась «Праздник белого верблюда», Коваль писал, что будет вести в редакции журнала «Мурзилка» литературный семинар для начинающих детских писателей. Это я приняла на свой счет. Вопрос о том, не пора ли мне походить на какой-нибудь семинар, ко мне периодически подступал, но я все увиливала, все трусила, все писала, как бог на душу положит, сказки и никому их не показывала.

Возможно, все решила фраза: «Что мне нравится в черных лебедях, так это их красный нос» из «Васи Куролесова», с которой я начала читать Коваля. Коль скоро семинар будет вести автор этой фразы, лучше уж идти. Я позвонила в «Мурзилку», уложила в сумку пожитки — рукопись и пузырек с таблетками валерьянки — и 22 ноября поехала поступать в ученье.

Сказано в пять — я буду в пять. И вот приближались пять часов, и я понимала, что не опаздываю, и в то же время чувствовала, что неплохо бы остаться дома. Иначе ничего не поделаешь, придется читать. Нет, в душе я надеялась, что сказка понравится. Я, собственно, для того и ехала на семинар. Мне, как Золушке, нужна была такая фея-крестная, которая бы сказала: «Решено, Золушка, ты едешь на бал! Очень вредно не ездить на бал, когда этого заслуживаешь». И все же необходимость читать вслух на публике свое собственное произведение вызывала во мне большое внутреннее сопротивление. Сопротивляясь самой себе, я отыскала здание, в котором помещается «Мурзилка», и поднялась на пятнадцатый этаж. В комнате, куда я попала, было уже довольно много народу. Оказавшись в незнакомом месте, я стараюсь забраться в дальний угол и оттуда оценивать обстановку. К счастью, тогда в редакции «Мурзилки» такой угол был, и в нем стояло свободное кресло. Я кинулась туда, села и стала ждать.

Ждать пришлось довольно долго. Чуть ли не час. Меня познабливало, точь-в-точь как перед экзаменом. Наблюдения из угла показали, что все остальные в комнате друг с другом знакомы. И еще, что они уже печатаются — во всяком случае, печатаются в «Мурзилке». Получалось, что мы не на равных: они — опытные литераторы, а я одна — новичок. Как тут читать?! «Нет, — решила я, — читать не буду».

Наконец появился Коваль. Явление Коваля меня потрясло. Я никогда прежде его не видела, но я его себе представляла. Как оказалось, неправильно. Мое воображение нарисовало мне сухонького, невысокого, седовласого человека, почему-то с рюкзаком за плечами и в кедах. Странника, путешественника, походника. Между тем в редакцию вошел довольно высокий и отнюдь не хрупкий мужчина, одетый вовсе не по-походному. Он вообще производил впечатление человека, который не привык одеваться во что попало. И, как ни старалось мое воображение, совместить этого человека с рюкзаком никак не удавалось.

Коваль обошел всех, с каждым поздоровался за руку, каждого попросил представиться и, кажется, назвать профессию. Помню, во всяком случае, как сказала ему, что я историк — временно безработный.

— Хе-хе-хе, — отозвался Коваль и тут же предложил мне покинуть мой угол и сесть в другое кресло.

В то кресло, которое он мне указал, я добровольно ни за что бы не села. Оно стояло в самом эпицентре, как раз возле того стола, за которым собирался расположиться Коваль. Еще в школе я терпеть не могла сидеть за первой партой, да и сейчас мне неуютно в первых рядах. На всякий случай я не стала торопиться — вдруг он забудет. Коваль посмотрел на меня из-за стола и очень настойчиво повторил предложение. На новом месте познабливание перешло в колотун, а доставать валерьянку было уже неудобно. Правда, я заметила, что Коваль волновался тоже. Он никак не начинал занятие и все говорил, обращаясь к Саше Дорофееву, тогда ответственному секретарю «Мурзилки»:

— Ну где Ирка-то? Опаздывает Ирка! Уволю!

В лучшей из прочтенных мною книг — «Самой легкой лодке в мире» — вот так описывается уха:

«Интересно только чудо…» — когда-то писал знаменитый детский писатель Даниил Хармс. Ожидание чуда составляет содержание и смысл человеческой жизни. Чудо каждый представляет по-своему. Для одного оно в том, чтобы написать гениальную книгу, для другого — в том, чтобы прославиться и разбогатеть. Для меня чудо — встреча с необычайным человеком! Таким чудом, которое я неосознанно ждала долгие годы, стала встреча и дружба с писателем Юрием Ковалем.

Однажды, приехав в издательство «Молодая гвардия», в редакцию одного серьезного журнала, я не застала редактора отдела поэзии и в раздумье шла по коридору. В многоэтажном здании издательства размещались редакции многих детских и взрослых журналов, и я придумывала, куда бы зайти со своими новыми стихами. Прямо перед собой увидела табличку с надписью «Мурзилка». И я рискнула зайти в редакцию этого журнала, хотя специально стихотворений для детей не писала, но было у меня много стихов-зарисовок о травах, цветах, «братьях наших меньших», — пришедших из моего подмосковного детства.

Ирина Семеновна Зарахович, ответственный секретарь «Мурзилки», встретила меня любезно и доброжелательно. А те стихи, которые я ей прочла, вызвали ее одобрение. Она сразу же пригласила меня принять участие в литературном семинаре, который журнал, заинтересованный в притоке свежих молодых сил, организовал несколько лет тому назад. И. С. Зарахович назвала мне имя руководителя семинара, писателя Ю. Коваля.

С его творчеством я была знакома. Замечательная книга «Самая легкая лодка в мире» долгое время была моей настольной книгой. Она покорила меня изумительно тонким проникновением в мир природы, мягким юмором, фантазией и философски мудрым отношением к жизни. Нравились мне и другие книги этого писателя.

Есть тайная ритмичность бытия, ритм каждого года — то раскрываться навстречу людям, то уходить в себя — замыкаться.

Одиночества, размышлений и уединения от «плена мира» в своей жизни было достаточно. Стихи я писала с самого детства, и вот теперь я ощущала глубокую внутреннюю потребность выйти навстречу людям. Мне не хватало творческой литературной среды с ее спорами, обсуждениями, в которых возникают новые мысли, обтачиваются строки и рождаются образы. Я чувствовала потребность общения с открытым и мудрым Учителем. Такого Учителя и друга я нашла в лице Юрия Коваля.

Когда я читала книги Коваля, я как-то не задумывалась о том, каков его физический облик. Но, увидев его впервые, я подумала, что человек, написавший «Недопёска» и «Шамайку», «Картофельную собаку» и «Чистый Дор» должен быть именно таким: мужественным, раскованным и естественным. Меня покорили его живые карие, чуть навыкате глаза, мягкие, теплые, веселые и насмешливые одновременно.

Я сразу и навсегда оказалась в плену его обаяния. С таким человеком хочется быть откровенной до конца, хочется заслужить его одобрение. Литературные семинары обычно проходили раз в месяц и продолжались три-четыре часа подряд. Это были часы, наполненные напряженной, интенсивной интеллектуальной работой.

Каждое стихотворение анализировалось очень детально, словно на невидимых весах взвешивалось каждое слово, каждый образ, каждый поворот мысли. Невольно вспоминались слова Оскара Уайльда: «Материал, употребляемый музыкантом или живописцем, беден по сравнению со словом. У слова есть не только музыка, нежная как музыка альта или лютни, не только краски — живые и роскошные… не только пластичные формы… у них есть и мысль, и страсть, и одухотворенность. Все это есть у одних слов!»

Юрий Коваль обладал поистине широчайшими знаниями и необыкновенным спектром интересов, его одаренность проявлялась во всем, за что бы он ни брался: в прозе, поэзии, живописи, ваянии, музыке, в педагогике. Он казался мне близким по складу личности к художникам эпохи Возрождения. Юрий Иосифович иногда рассказывал нам о звездном небе, о своем любимом созвездии Орион, и мне невольно приходили на ум слова известного астронома В. К Цераского, ректора Московской обсерватории, «вообще поэты не знают неба…»

Как он был неправ! Юрий Коваль прекрасно знал небо и не только его.

В то время я работала над новым сборником стихов «Магия природы». Многие стихи этого сборника я читала на семинаре и после занятий, снова возвращалась к ним, переделывала, уточняла, сокращала — словом, как говорил Коваль, «точила».

Помню, когда обсуждалось мое стихотворение «Медуница», Юрий Иосифович сказал, что эти цветы не любят яркого солнечного света, предпочитая прохладную лесную тень, и поэтому строчка «на солнечном склоне цветет медуница» неверна. «И не спорь со мной, — так закончил он разбор стихотворения, — я ведь старый „юный натуралист“!»

Он знал травы, цветы, деревья так, словно окончил биофак МГУ. Сколько изумительных слов, названий болотных, лесных, луговых и речных трав и цветов встречала я на страницах его книг. Таволга и вех, козья ива, розог и молочай. Как много говорили они моему сердцу!

Когда обсуждалась проза участников семинара, я слушала очень внимательно, хотя прозы я тогда почти не писала.

Вспоминаются слова Мэтра: «Глубина и объем прозы зависит от глубины вздоха». Многие высказывания Юрия Иосифовича — лаконичные, яркие, афористичные — легко запоминались и откладывались в моей памяти. Но, как гласит народная мудрость, «Сказанное слово — ветер, а записанное — век». Поэтому я решила стать летописцем семинара. Сейчас, готовя этот очерки перечитывая свои записи, я наткнулась на такую: «Писать надо о вечном и вечными словами. Ю. Коваль».

Я вспомнила, что Учитель не любил некоторые современные слова и словечки, считая, что, введенные в ткань стихотворения, они губят его. Однажды он заметил, что сочетание слов «целлофановый пакет» не поэтичное, а сугубо бытовое. Он говорил, что поэт может обойтись без таких слов, как магнитофон, антенна, инопланетяне. Юрий Иосифович обладал тончайшим языковым чутьем, его собственная живая литературная речь отличалась точностью, смелостью и лаконизмом.

Обычным рефреном его критических замечаний были слова: «Короче, короче, короче!» Над любым рассказом он советовал автору работать в сторону сжатия. Частенько он восклицал: «Здесь нужен гениальный конец! Какой? Не знаю. Это дело автора». Иногда он брал рукопись рассказа и с ходу переделывал три-четыре фразы. Они становились упругими и точными, оживали. Чувствовалась рука Мастера!

Мэтр не любил, когда в стихотворении употреблялись «драгоценные» слова — золотой, серебряный, перламутровый, алмазный, жемчужный и т. д. «Учитесь обходиться без них! Себя можешь украшать сколько хочешь, а из стихов их выброси! Слишком красиво! Пиши жестче!»

В 1992 году в издательстве «Московский рабочий» вышла моя книга «Магия природы». И я тут же приступила к работе над новым сборником «Предчувствия». Все стихи этого сборника прошли шлифовку семинара, и на титульном листе макета книги Юрий Иосифович размашисто написал: «Порыв осеннего ветра, первый снег, незамерзающий родник подвластны перу Татьяны Шорыгиной и любимы ее друзьями. Ю. Коваль».

Со временем наши встречи перекочевали из «Мурзилки» в мастерскую Ю. Коваля на Яузе. Трудно представить обстановку более благоприятную для занятий поэзией и прозой, чем эта художественная мастерская. На стенах — картины Коваля — пастелью _и маслом, его удивительно выразительные эмали. Особенно мне запомнилась одна — золотисто-красный петух на ярком синем фоне. Огромный дубовый стол — «основательный, тяжелый, без резьбы и без затей», за которым для каждого находилось место.

Глубокий, окованный медью, старинный сундук. С этим сундуком связано у меня такое воспоминание. Когда вышла моя третья книга «Предчувствия», я подарила по экземпляру друзьям и Ю. Ковалю. Мэтр был тронут, подвел меня к раскрытому сундуку, доверху наполненному его живописными работами на картоне, и предложил на выбор несколько. Я выбрала «Андреевскую церковь в Киеве». Она напомнила мне недавнюю поездку в этот город, цветущие каштаны и акации и нарядную Андреевскую церковь на вершине крутого холма. Теперь эта работа Юрия Иосифовича украшает мой дом, напоминая о чудесном времени нашей дружбы.

С какого-то момента литературные встречи на Яузе стали перерастать рамки только «детского» семинара и, на мой взгляд, превратились в значительное литературное явление, напоминавшее гумилевский «Цех поэтов». Здесь читались современные, вполне «взрослые» и глубокие вещи.

Часто в моей памяти возникает дорога от Таганки до мастерской Ю. Коваля зимой или поздней осенью. Часов пять вечера, но в Москве уже совсем темно и густыми крупными хлопьями валит мокрый снег. Я иду по набережной Яузы — кругом ни души, только, обдавая грязью, мчатся машины.

В окнах невысоких старых кирпичных домов почему-то нет света. Мне становится жутковато. И помнится, какое я чувствовала облегчение, когда наконец подходила к мастерской. Окошки приветливо светились, сквозь неплотно закрытые шторы темнели силуэты друзей.

Наши встречи в мастерской казались мне удивительными и даже несколько фантастичными. Кругом кипели бурные политические страсти, и большинство людей озабоченно занимались добыванием «хлеба насущного», а мы собирались под самодельным уютным абажуром, обсуждали отвлеченные образы, строки, слова, отрывались от грешной земли, витали в облаках, как когда-то Гомер оттачивал свои гекзаметры, не заботясь ни о чем, кроме гласных и согласных, цезур и спондеев.

После того как заканчивался разбор стихов и рассказов, мы немного расслаблялись, начинался интересный разговор. Говорили о литературных новинках, о планах на будущее.

Я особенно любила тот момент, когда в руках Юрия Иосифовича появлялась гитара. У него был красивый мужественный голос. Пел он изумительно артистично. Мне нравился «Сундук», его песенка для мультфильма. Слова своих песен Коваль писал сам, очень остроумные и колоритные. Однажды он раскрыл сборник моих стихов и спросил: «Ну, что тебе спеть?» Я попросила «В старом саду». Как удивительно ожило и зазвучало это стихотворение в исполнении Коваля!

Иногда Юрий Иосифович читал нам и свои новые вещи. Помню главы из романа «Суер-Выер». Читал он мастерски: выразительно, пластично. Сразу становилось как-то неловко за свои стихи — еще далекие от совершенства. Эти чтения сделались для меня истинным праздником. Каждый раз думалось: «Какое счастье, что такой многогранный, могучий человек — мой учитель!»

Могла ли я представить, что майский семинар 1995 года станет моей последней встречей с Ю. Ковалем. Был очень жаркий, душный день. На этот раз мы собрались в «Мурзилке». В раскрытые настежь окна врывались порывы ветра и шуршали шелковыми шторами, то надувая их, как паруса, то утаскивая за собой наружу. Когда открывалась дверь, со стола слетали листки рукописей.

Коваль, предпочитавший темные тона в одежде, на этот раз пришел в светлой рубашке и казался нарядным и помолодевшим. Как всегда, началось чтение. Новых стихов у меня накопилось много, хотелось прочесть все. Но я помнила слова Юрия Иосифовича, что даже хорошие стихи трудно воспринимать на слух, если их больше пяти. Последним я прочла стихотворение «Я знаю, что умру в апреле». Перед этим я долго болела, и меня преследовали мысли о смерти.

Приведу это стихотворение полностью:

Как всегда, мои стихи вызвали споры, а по поводу этого стихотворения Юрий Иосифович заметил: «Зачем ты пишешь о смерти? Я о ней никогда не писал и не буду. Даже думать о смерти не хочу».

Я ответила, что не задумываюсь над тем, о чем писать. Темы стихов подбрасывает сама жизнь. По дороге домой я обдумывала наш разговор, и мне пришли в голову такие строки:

Когда закончилось обсуждение наших работ, Юрий Иосифович прочел свой блестящий перевод с японского сказки о белой кошечке, перевод изящный и совершенный по форме.

Встреча, как обычно, завершилась чаепитием, все были в приподнятом настроении, ведь впереди нас ждали лето, отдых, возможность убежать из Москвы на природу. Долго не могли расстаться, желали друг другу творческих удач.

Известие о смерти Юрия Иосифовича застало меня на даче под Москвой. Я была потрясена его безвременной и трагической смертью, сразу же стало ясно, что большой кусок моей жизни оторвался и рухнул в бездну.

Появившись на семинаре детских писателей при «Мурзилке», я быстро завоевал признание как телефонист и электрик «Дорогому другу и ученику Марку Шварцу, с которым у нас пока нет телефонной связи, зато есть сердечная» — так подписал мне «Шамайку» Юрий Иосифович в 1993 году. Вскоре наши занятия стали проходить на берегу Яузы, в мастерской. Там висели картины, стояли скульптуры Коваля. Одна из работ изображала Иону в брюхе кита. И вот, на день рожденья Коваля, его увеселенья для я сочинил песню:

Мне поразительно везло на пишущих Юриев. Готовясь к дипломной работе, я набрел на тоненький дешевенький сборник рассказов «На полустанке». Это была первая книга в то время мало кому известного замечательного писателя, наследника великой русской литературы XIX века, тонкого стилиста, глубоко проникающего в современные человеческие характеры и жизненные ситуации, — Юрия Павловича Казакова.

Мы сделали три попытки протолкнуть на студию сценарии по его рассказам — безрезультатно. Их рубили также, как в журналах его лучшие рассказы.

Редактором моей дипломной работы (по сценарию Геннадия Шпаликова) стал другой замечательно пишущий Юрий — Юрий Валентинович Трифонов. Впоследствии мы не раз пытались что-то затеять и с ним — не удалось.

Первую полнометражную картину я снял по сценарию Юрия Марковича Нагибина. В то время один из «ведущих», действительно крупный мастер, очень интересный и, я бы сказал, разнообразный человек был ко мне, молодому, снисходителен.

И наконец, Юрий Иосифович Коваль. Повстречавшись впервые в конце 50-х годов в мастерской скульпторов Лем-порта, Сидура и Силиса, что в Хамовниках, мы с Юрой дру жили много лет, хотя и путешествовали и по земле, и по жизни разными дорогами.

Я снял фильм «Пограничный пес Алый» по его обаятельным рассказам-очеркам, он писал и сам исполнял песни для моих фильмов, сам снялся в небольшой роли в «Марке страны Гонделупы», где прекрасно спел свой романс дуэтом с Ией Саввиной.

Когда снимали «Зеленый остров», он пришел на ипподром во время Большого приза, поставил и выиграл (не без нашей подсказки). Мы славно отметили выигрыш в ресторане «Бега». По окончании вечера, уже в мастерской на Яузе, я получил в подарок книгу с дарственной надписью:

Я открываю наугад любую книгу Юрия Коваля на любой странице и читаю — не начитаюсь, радуюсь — не нарадуюсь.

Плейбои тоже смертны, и если мне скажут, что смерть — не плейбойская тема, я повторю то, что я только что сейчас сказал. Впрочем, речь пойдет не о смерти плейбоя. Вернее, нет, в молодости он все-таки был плейбоем, или хотя бы отчасти. Много лет назад, когда мы с ним познакомились, я часто видел его в мастерской двух веселых полуавангардистских скульпторов, с гитарой в руке, поющим слегка неприличные песенки в окружении бутылок и женщин. В том кругу заниматься сексом называлось оказывать скорую помощь, и он тоже, кажется, ее нередко оказывал. Они срывались резко и исчезали — хохоча, вместе с женщинами, а я ехал на троллейбусе домой — я был для них еще маленьким.

Потом все переменилось. Писатель К (назовем его так), который вступил в мутные воды отечественной литературы лет на десять раньше меня, усомнился в своем плейбойском призвании, а может быть, оно никогда и не было его призванием. Он как-то не то что замкнулся в себе, не то что уединился, но задумался о правде и добре, как, может быть, и полагается русскому писателю. Он меньше стал ходить по мастерским, а больше — в лес, за грибами, за свежим воздухом, за свежими мыслями. Он сам посвежел и стал чуть ли не розовощеким, с мягкими, приятными глазами.

А тут в литературе, вообще у нас в культуре, где-то на из лете 70-х годов произошло размежевание: одни пошли навстречу Ядреной Фене — так назывался один из моих ранних рассказов — то есть навстречу, если хотите, словесной вакханалии, может быть, даже наркомании зла, а другие — мои же сверстники — решили прижаться скорее к добру, к идеалу.

Среди последних оказался и писатель К Он был талантливым человеком и, наверное, не зря нашел себя в детской литературе, потому что в детской литературе быть добрым писателем необходимо по определению.

И так начались параллельные жизни в культуре, никакого соревнования в сущности не было, но возникло противостояние и в связи с этим очень много всяких моральных проблем. Писатель К никогда не писал обо мне, что я сатанист и порнограф, как это не раз случалось с его товарищами по доброй литературе, но, по-моему, в душе он был заодно с ними. Когда мы с ним все случайней и случайней встречались, он радушно выбрасывал вперед свою теплую руку, но в глазах у него было все меньше и меньше радушия, и никакой радости от встреч он не испытывал. При этом он действительно был замечательно талантлив, и когда мое поколение родило детей, то, за редкими исключениями, все читали детям его добрые книжки, и дети становились его горячими поклонниками и требовали еще и еще.

Впрочем, как-то раз, в предбаннике ЦДЛ, он изменил своей привычке быть равнодушным к нашей встрече и даже похлопал меня по плечу, и мы вспомнили мастерскую и даже немножко — ну не всплакнули, но растрогались. Но, по-моему, в его неожиданном поведении, во-первых, было что-то несомненно ликероводочное, а во-вторых, даже

несколько корыстное, потому что он потащил меня знакомить с какой-то красивой молодой дамой, а та, кажется, была моей благосклонной читательницей и одновременно мечтой его жизни.

Теплая встреча ничего не изменила по существу, и когда нам снова довелось встретиться, писатель К посмотрел на меня совсем холодно. Он во мне больше не нуждался. Однако подлая жизнь поставила нас еще раз в странные отношения. Во время перестройки детские книжки вышли из моды — во всяком случае, издательства перестали их печатать в прежних объемах, и вообще вся литература добра провисла. Зато русский постмодерн оказался созвучен каким-то всемирным настроениям, и его стали печатать повсюду, и меня тоже. Сатанисты купили себе машины, а добрые писатели продолжали ездить на метро. Сатанисты изъездили мир и увидели многое, а добрые писатели продолжали ходить в лес по грибы. Казалось, божественной справедливости настал конец. В конце концов, писатель К попросил некую писательскую комиссию выделить ему какое-то пособие по бедности, и, по-моему, ему было не по себе, когда он узнал, что я тоже член этой комиссии. Он, естественно, получил пособие, но сама просьба о пособии уже задела и меня — в плане философском. И мне захотелось вызвать его на мужской разговор, но только так, чтобы он не обиделся, и с ним как-нибудь объясниться, и рассказать ему, что… поделиться… да вот только чем?

Есть смерти, которые не укладываются в голове. Есть люди, которые не должны умирать по определению, — умные, отзывчивые. Писатель К недавно умер. Неожиданно. Вдруг. Он шел наперекор времени. А мы, выходит, плывем по течению? Или как?

Впервые я услышал говорящее имя Энде (по-немецки — «конец») аккурат в конце семидесятых. Решил — псевдоним. Потом выяснилось: фамилия настоящая, унаследованная от отца-художника.

В «Детгизе» попросили написать внутреннюю рецензию на его новую повесть «Бесконечная история». Созданная в жанре фэнтези, она мгновенно взлетела на первое место авторитетнейшего в Германии списка бестселлеров в журнале «Шпигель» и удерживалась на самом верху рекордное время. <… >

«Бесконечная история» мне очень понравилась, и я написал пространную, восторженную рецензию, которая, однако, чем-то (скорее всего, откровенным восторгом) смутила завотделом иностранной литературы. Что-то она там учуяла своим таможенным нутром, заподозревала. И заказала еще одну рецензию — доктору философии. Тот книгу с позиций «идейно-философских» приложил так, что путь к читателю ей был заказан более чем на десятилетие, до девяностых годов.

Вскоре «Бесконечная история» стала культовой в самой Германии: по статистике, она была на полке у каждой второй семьи. Ее перевели практически на все европейские языки, включая исландский. <… > Слава Энде приобрела уже вселенский масштаб, а в России его знали считанные единицы. <… >

Между мной и Энде протянулась тоненькая ниточка. Его друзья в Мюнхене были и моими друзьями. Одна из них, Би-нетте Шредер, яркое имя в мире книжной графике, проиллюстрировала и оформила книгу его стихов, которую подарила мне. В письмах к ней я, в частности, сообщал о ситуации вокруг «Бесконечной истории», о своих публикациях. А в те годы я опубликовал пару рецензий и эссе, где попытался сопоставить творчество Энде и Пройслера (уже 20 лет назад держал их в голове — вместе). В ответ получал от Энде приветы. И однажды ко мне в руки попал — от него — адрес с телефоном.

Надо знать Энде, чтобы этот факт оценить. По натуре он был человек совершенно не богемно-тусовочный. Со своей женой-японкой немало времени проводил на ее родине. В Мюнхене оба жили тихо, замкнуто и гостей принимали по великим праздникам.

Грянула перестройка. Жизнь начала стремительно меняться и приватизироваться. Иными словами: по всем швам трещать и нищать. <… >

К этому времени благодаря средствам массовой информации и фильму в России об Энде прознали уже многие.

Однажды мне позвонил Юрий Коваль, с которым нас связывали теплые товарищеские отношения. Хоть мы и жили через одну трамвайную остановку, и в гости друг к другу хаживали, и всяко-разно виделись (даже в бане, что для России — аргумент), назвать его своим Другом я все же постесняюсь. Слишком велика честь для меня. Тем более что сейчас, после смерти этого феноменального художника, самозванных друзей у него появилось с избытком.

Юра подробно расспросил об Энде и сказал, что собирается в Германию со своей молодой женой, знающей языки. «Очень хочу познакомиться с Энде! Помоги!»

Я заветный телефончик дал, но честно предупредил: шансов мало. И посоветовал действовать через МЮБ (Международная юношеская библиотека при ЮНЕСКО в Мюнхене.).

Приехал Юра из Мюнхена окрыленный. Поведал, что случилось чудо: после дипломатичных звонков и рекомендаций из МЮБ Энде все-таки Ковалей принял. Правда, не дома, а в уютном ресторане. К изумлению гостей, он оказался очень приветливым и щедрым. Во время застолья обнаружилось, что Юру и Михаэля многое роднит. Оба художники широчайшего диапазона: пишут прозу и стихи, причем и для детей, и для взрослых, много рисуют и живописуют, оба сочиняют песни на свои тексты и сами же их исполняют под гитару. <… >

После ресторана Энде неожиданно повел гостей к себе домой! Проговорив полночи напролет, спев по очереди немало песен под гитару, наши художники прониклись друг к другу такой симпатией, что Юра — по его уверению, «спонтанно» (думаю, это все же была его «домашняя заготовка») — предложил Энде написать вместе книгу.

— Как же мы ее будем писать? — спросил озадаченный Энде.

— Как в шахматах: мой ход, ваш ход.

— А как я прочитаю ваш?! — еще более изумился Энде.

— Это самая маленькая проблема! — «импровизировал» Юра. — Положим, я написал первый рассказ. Отдал его Павлу (мне). Мы с ним практически соседи. Он перевел его на немецкий. Переслал вам. Вы написали продолжение, переправили его Павлу в Москву. Он перевел его на русский. Передал мне. Вот так, троицей, с Божьей помощью, и доберемся до финала. А если мы еще сами книжку проиллюстрируем, то это будет лучшая небывалая история. И Энде дал согласие.

Все это мне рассказал вдохновенно Юра Коваль, заключив сакраментальным вопросом: «Третьим будешь?» Вестимо, я согласился не раздумывая.

История мировой литературы знает немало случаев, когда у одного произведения было двое соавторов, порой блистательных Но они подписывались под единым общим текстом. Известны редкие попытки создать «соавторскую» книгу «по переписке». Но в этом случае речь шла либо о публицистических размышлениях, либо о рассказах разных писателей на общую тему, произвольно собранных под одной обложкой.

Тут же за дело брались писатели несомненно самого высокого европейского чина (имею в виду Энде и Коваля), намеревавшиеся создать общее произведение по принципу эстафеты: рассказ каждого сюжетно должен продолжать текст соавтора.

Книга обещала стать сенсацией.

Договорились, что первый ход сделает автор идеи. И вскоре Коваль попросил меня для начала («Е2 — Е4», шутили мы) перевести один свой рассказ. Про рыжего пиратствующего кота, любящего нежиться в солнечном луче. Я, как мог, постарался. Ни потом, ни прежде не было в моей жизни более трудной переводческой задачи.

Готовый перевод вместе с Юриным рисунком кота на цветном слайде я переправил Энде. Вскоре мне от него пришло письмо, самое одобрительное. Рассказ понравился, перевод тоже. Некоторые нюансы Энде хотел бы уточнить с нами после возвращении из Японии, куда как раз собирался с женой — на неопределенное время.

Мы с Юрой напряженно ждали. Потом я стал аккуратно забрасывать удочки: как, дескать, дело движется? В ответ доносились извинения и ссылки на загруженность. А вскоре и они прекратились. Энде исчез, канул, запропал. Ни слуху ни духу. Никакие мои мюнхенские связи не срабатывали: он сделался недостижимым и ирреальным, как его проза. В итоге история и впрямь стала небывалой.

Встречаясь, мы с Ковалем всякий раз пытались найти хоть какое-то объяснение случившемуся. Искренне расстроенный Юра терялся в догадках У меня имелась своя версия, но я помалкивал: думал поехать в Германию, выяснить все у самого Энде. Да видно не судьба — сорвалось. Что ж, хоть дело и не выгорело, зато идея дорогого стоила, утешались мы.

Теперь скажу, к какому выводу я тогда пришел. На мой взгляд, изначально была допущена стратегическая ошибка. Замечательный рассказ Коваля, один из моих любимых, сам по себе — абсолютно завершенная новелла, не содержащая фермента интриги и развития. К тому же, несмотря на малый формат и внешне бесхитростную фабулу, рассказ отличается изощренностью, стилистической изысканностью, что создавало дополнительные трудности для соавтора.

Сейчас (как обычно, задним умом) думаю: эх, не стоило Юре брать готовое! Лучше б он написал что-то новое, интригующее, легкостопное. С точным читательским адресом. Юра это, вне всякого сомнения, мог сделать блестяще. Но ему, скорее всего, ужасно хотелось показать Энде, не знакомому с его творчеством, что он — мастер! И Энде наверняка Юру оценил. Однако делу это не поспособствовало, даже наоборот. Помимо того, Энде кмоменту встречи с Ковалем (я потом вычислил) «болел» другим сюжетом. Не знаю, чем он руководствовался, когда соглашался. Скорее всего, поддался порыву. Но, прочитав Юрину новеллу, сильно задумался и в какой-то момент решил «уйти по-английски».

Мы с Ковалем не остыли к Энде. Я читал все, что выходило из-под его пера, в том числе пьесы, стихи и оперные либретто. А Коваль однажды зазвал меня к себе, чтобы показать перевод одной из книжек-картинок Энде, сделанный вместе с женой. «Театр теней Офелии» в переводе Н. Дегтярь и Ю. Коваля был опубликован в конце 1990 года в журнале «Мурзилка».

В 1995 году, с небольшой разницей во времени, Коваль и Энде скоропостижно скончались.

Кроме года смерти их невольно объединило и то, что они так и не получили главной премии мировой детской литературы — золотой медали X. К. Андерсена, которую, несомненно, заслуживали. Юрий Коваль выдвигался от России дважды, причем именно в те годы, когда я был членом Международного жюри по премиям Андерсена. Как я ни сражался, в одиночку не удалось обратить в свою веру остальных членов жюри, плохо знакомых с его творчеством (переводов на иностранные языки у Коваля — по сравнению с другими соискателями — мало) и преследовавших прежде всего собственные интересы.

И все же, все же: Энде и Коваль встретились, познакомились, ощутили душевное родство, спели друг другу под гитару. И даже надумали сочинить историю. Разве этого мало?..

Недолго, совсем уже недолго осталось ждать хорошего времени, когда в каждом доме будут сидеть вечерами под умным абажуром и читать вслух Юрия Коваля. Уже и так гулом гудит в приватных разговорах, колотит мониторы Интернета, аукается на весь крещеный мир: нет, мужики, какой писатель!

Неправда. Не хочу знать, не пойду хоронить, не пошлю телеграмму вдове, не буду выражать соболезнований. Не хочу считать его умершим…

И телеграмму послала, и на поминки пошла. И вот уже сознание смиряется с мыслью об его уходе из жизни…

Много лет назад папа сказал мне, когда я приехала к нему в Переделкино: «Здесь живет Юрий Коваль. Он написал гениальную вещь —„Недопёсок“».

Я не очень прислушалась к папиным словам, потому что с недоверием относилась к молодым детским писателям. Был период «социализма с человеческим лицом», прошло время «Красного галстука», и в детскую литературу табуном ворвались очеловеченные звери — слоны, львы, жирафы, крокодилы. Не литература, а какие-то джунгли! На полке у моего маленького сына, как блины, складывались книжки молодых авторов. Стопка угрожающе росла, и почти не было книжки, которая бы не производила впечатления легкомысленной халтуры, лучшие художники были авторами иллюстраций, но все герои, все эти человекозвери были так похожи друг на друга, что не остались в памяти. Повезло только крокодилу Гене, может быть потому, что по книге был сделан симпатичный мультфильм… И вдруг — Коваль!

Юрий Коваль не был ни на кого похож. Он был сам по себе, и его знание природы, истинная любовь к животным, деревьям и травам, его мастерство, богатейший язык, уважение к читателю-ребенку сразу выделили его из массы детских писателей.

Он был необычайно талантлив… Он был артистичен и обаятелен. Обаятелен тем обаянием, которое делает привлекательным даже некрасивого мужчину. А Юра был красив. Этот обаятельный красавец в черном свитере взглянул на меня черными круглыми глазами и заторопился уходить. Дело было в Доме творчества в Переделкине. Он был куда-то или к кому-то устремлен, спешил…

Настоящее знакомство состоялось через много лет, после смерти папы. Позвонил Коваль и сказал, что он был на папиной могиле, что ему понравился памятник. Я обрадовалась, потому что долго мучилась с памятником и боялась неодобрительных отзывов — проект был намного лучше результата. Единственное, что не понравилось Юре, так это стеклянные банки для цветов. Мне они тоже не нравились, чего уж хорошего. Но приличная ваза не простояла бы на могиле и часа, ее бы украли тут же. Но Юра не хотел слушать моих аргументов, его вкус не терпел банок на могиле поэта, и мы собрались с ним поехать в магазины поискать чего-нибудь подходящего. Поездка так и не состоялась…

Но состоялась встреча в его мастерской весной 1995 года. Мы с мужем приехали посмотреть портрет папы, написанный Ковалем в восемьдесят первом году в том же Переделкине, где я увидела его впервые. Портрет был написан широкими мазками, в монументальной манере и по цветовому решению напоминал мне почему-то мексиканскую пустыню. Он был написан с живого папы, и на нем стоял папин автограф — «АТ».

Конечно, я его купила. И теперь благодарна Ковалю за то, что он его написал. Потому что я очень люблю этот портрет. На нем папа суров, аскетичен, высокомерен даже. Мне кажется, что он ждет близкого человека, он оттает, и тогда исчезнут его суровость и высокомерие, он улыбнется и станет добрым и веселым. Но пока он очень одинок…

Юра тогда сказал, что должен решать что-то с мастерской, видимо, ему придется ее освобождать, поэтому он спешит пристроить картины. Ему было очень неловко брать деньги за свою работу… Он спешил… Через несколько месяцев его не станет. Но тогда, весной 1995-го, он был жив, хотя был озабочен и невесел…

Через некоторое время Коваль прочел мои скромные «Осколки зеркала» и позвонил Он говорил со мною долго, наверное, полчаса. И все эти полчаса хвалил мои рассказы. Знаменитый писатель хвалит мои рассказы! Да еще в наше время, когда люди разучились интересоваться кем-либо, помимо себя. Юра поддержал и воодушевил меня, помог избавиться от неуверенности и сомнений. Посоветовал убрать вводный кусочек в рассказе «Шуба», который я добавила после того, как рассказ сложился, я написала это вступление как бы в свое оправдание и сама чувствовала его ненужность. Юра это понял сразу, не зная, что я долго мучилась — оставить или убрать? И посоветовал — убрать!

Незадолго до смерти он окантовал для меня репродукцию еще одного своего портрета папы, того, что в Литературном музее…

Я как Божий дар приняла Юрину дружбу. Бог дал, Бог и взял — я привыкла к сиротству. Но почему все-таки они уходят так рано? На кого они нас оставляют?

11 октября

Я здесь… почти не пью. «Суера» поставил на правильное место. Кончил эйфорию и слезы насчет окончания романа Твердо исполняю последнюю главу, вижу впереди много прекрасного…

Мое знакомство с Юрием Ковалем можно было бы назвать закономерной случайностью. Тогда, в 1988 году, я, только-только окончив филфак МГУ, работала машинисткой в ВААПе (Всесоюзном агентстве по авторским правам) и писала для иностранной редакции рекламные рецензии о новых книгах советских писателей. Однажды мне предложили поработать над буклетом о детской литературе, включавшим три новые книги Юрия Коваля, имя которого мне тогда, скажу честно, знакомо не было. Поверив на слово, что писатель хороший, я удалилась изучать материал и обнаружила, что рукопись повести «Промах гражданина Лошакова» еще не сдана в «Детгиз» и написать о ней можно только после беседы с автором. Автор же в Москве категорически отсутствовал. Все сроки прошли, Коваля всё не было, материал был обречен, и я решила: не судьба нам встретиться, а последней, третьей рецензии — появиться на свет…

Однако, на мое счастье, срок сдачи номера отложили на пару дней, и на следующее утро я получила по телефону инструкцию жены Коваля Наташи, по какому номеру, не раньше, но и не позже скольки я могу наконец поговорить с мэтром. Он назначил мне встречу у дороги возле церкви Ильи Пророка в Черкизове и подхватил меня, проезжая мимо на такси, кажется, в «Огонек». Через два дня рецензия была готова, Коваль ее одобрил… Впоследствии я четыре года проработала литературным секретарем Юрия Осича. Это предыстория. А история такова.

Наш разговор, последний в ряду моих бесед с Юрием Ковалем, записанных на пленку, задумывался в начале марта 1995 года как рабочий материал статьи о Ковале для словаря «Русские писатели XX века. 500 имен» (словарь под редакцией П. А Николаева вышел в 2000 году), которую необходимо было написать в очень сжатые сроки. К этому времени прошло три года, как я уже не работала с Ковалем и с литературоведением и журналистикой была связана лишь как внештатный автор… Юрий Осич позвонил мне однажды, был явно огорчен срывающейся статьей, но со свойственным ему юмором попросил: «Ирка, возьми меня себе». Вскоре статья была готова, я прочитала ее Ковалю по телефону, услышала от него, растроганного, что по мне плачет литература… И ничто не предвещало, что через три месяца мне придется с горечью менять время глаголов в статье и дописывать к дате рождения Коваля дату его ухода из жизни.

Не один раз довелось мне присутствовать при беседах Коваля с журналистами, и я знаю, как трудно ему было порой быть искрометным, раскованным и афористичным в заранее оговоренное время с человеком, которого он впервые видит. Искренним было и мое сочувствие при виде его мучительных попыток талантливо ответить на неталантливый вопрос… Наша с ним беседа проходила действительно экспромтом, на кухне моей квартиры под чаек и солёные огурчики (знатокам Коваля наверняка вспомнится сейчас «колбаска, хлеб, культурное обслуживание» из рассказа «Чайник»), Прослушав пленку через некоторое время, я была поражена, насколько Юрий Осич к этому разговору был готов. Он словно специально перед этим продумал и осмыслил всю свою жизнь. Предполагаю, что за его невозмутимой внешностью все же скрывалось и волнение, о чем свидетельствует повышенное количество некоторых лишних слов (обычно к Ковалю не приставали модные слова-паразиты, и речь его, чистая, живая и по-хорошему литературная, была лишь чуть приправлена для пущей выразительности острым словцом).

Наша беседа для публикации не предназначалась, и при подготовке этого текста, когда сам писатель уже не мог выправить шероховатости и сократить длинноты при переводе устной речи в письменную, мое обычно трепетное отношение к авторскому тексту обострилось до предела. Я по двадцать раз переслушивала места, в которых голос Коваля словно сходил на нет, в страхе, что могу не расслышать что-то важное, и для начала спечатала с кассеты около пятидесяти страниц текста со всеми ковальскими «Гм» и «Хм». Особенно важным для меня это было в связи с романом «Суер-Выер» (некоторые главы которого создавались в конце 80-х годов буквально на моих глазах), где оговорки и опечатки, и раньше нередко обыгрываемые Ковалем в жизни и в литературе, заняли свое место в ряду осознанных и любимых творческих приемов писателя. Список же приемов, использованных Ковалем при создании последнего романа, пожалуй, сопоставим со словником словаря литературоведческих терминов. Применительно к Ковалю вообще и к этой беседе в частности термин М. М. Бахтина «слово с лазейкой» можно было бы трансформировать в «слово с богатыми подвалами» — теми самыми, издалека замеченными командой «Лавра Георгиевича» на одном из островов романа «Суер-Выер».

В то же время Коваль тогда наговаривал мне материал для энциклопедической статьи — жанра информативного и малоэмоционального. Поэтому второй моей задачей сейчас было представить, что бы сам Юрий Осич не захотел видеть напечатанным, зная силу печатного слова и не желая обидеть никого походя. В результате получилась некая разновидность интервью (которую оценил бы, я думаю, и сам Коваль — известный жанровый экспериментатор), где педантизм порой добуквенного сохранения авторской речи не только со всеми находками и «ковализмами», но с оговорками, паузами и междометиями сочетается с определенной самоцензурой по сути и по форме.

Юрий Коваль всегда был артистичен. Он, пожалуй, лучше всех читал слушателям свою прозу, был и виртуозным рассказчиком. В тот вечер Юрий Осич сыграл передо мной на кухне свою жизнь в литературе, будучи при этом и актером, и режиссером, и костюмером, и, уж конечно, автором пьесы

Знаю, что есть и другие версии событий, о которых поведал мне Коваль в этой беседе. Разговор о жизни и творчестве этого замечательного писателя, в сущности, только начинается. И, может быть, когда-нибудь студенты, как пишет одна из любимых учениц Коваля — Наталья Ермильченко, действительно будут защищать дипломные работы, озаглавленные: «„Суер-Выер“ — энциклопедия русской жизни».

P. S. За несколько дней до сдачи материала в редакцию «Вопросов литературы» меня ограбили. Фактом, вернувшим мне присутствие духа и в значительной степени (поверьте!) смягчившим впечатление от разгромленной квартиры, была валяющаяся посреди прихожей кассета с записью этого последнего интервью Юрия Коваля, которое я спечатывала накануне вечером, «каким-то ловким образом» выпрыгнувшая из унесенной аппаратуры.

Ирина Скуридина: Юрий Осин, наша беседа сейчас будет в некотором роде экспромтом, но экспромт этот, можно сказать, подготовлен жизнью. Поэтому, пока вы, слава Богу, живы, давайте побеседуем в жанре автобиографии о том, какой бы вы хотели видеть энциклопедическую статью о себе.

Юрий Коваль: Ну, я тебе так скажу, чтобы тебе далеко не ходить. Я родился 9 февраля тридцать восьмого года в семье работника милиции Иосифа Яковлевича Коваля. Он был из крупных чинов милиции. И когда я родился, он был начальником уголовного розыска города Курска, впоследствии он работал в уголовном розыске Москвы, во время войны уже, в отделе по борьбе с бандитизмом, на Петровке. И потом был назначен начальником уголовного розыска Московской области во время войны же. Я думаю, это был верх его достижений. Отец всю войну прошел в Москве, тем не менее был многократно ранен и прострелен.

И. С.: Значит, вы родились не в Москве?

Ю. К.: Я родился в Москве.

И. С.: А почему же он в это время был в Курске?

Ю. К.: Ты знаешь, может быть, я сейчас путаю, и, может быть, это не так важно. Может, он там был в тридцать шестом году. Я сейчас точно не помню… Конечно, Ира, здесь мы должны помнить, что это был за год — тридцать восьмой. И конечно, предполагаю я сейчас, отец был под очень большой опасностью — попасть…

И. С.: Под репрессии.

Ю. К.: Под репрессии, под очень большой опасностью попасть под эти репрессии. Возможно, поэтому его и отправили в Курск, или он как-то смылся туда, грубо говоря, получив там назначение. Нов сорок первом году он вернулся опять в Москву — это точно совершенно… А мама моя — врач-психиатр, она ученица одного из крупнейших — кажется, даже самого Ганнушкина. Но она не работала в «Ганнушкина». Ей было уже к моменту моего рождения тридцать лет. То есть я был для нее поздний ребенок, уже был Боря (Борис Иосифович Коваль — брат писателя.) рождения тридцатого года. Мама была главным врачом психиатрической больницы в Поливанове. Это неподалеку, небольшая психиатрическая больница под Москвой. И в детстве (мое детство довоенное) год, два, три я провел именно в Поливанове.

И. С.: В психиатрической больнице?

Ю. К.: Да. Там была комната, в которой мы жили. Потом мне ее показывали, я уже в более взрослом состоянии туда приехал как-то с Борей, и моя тетя Саша вспоминала, что я всегда жаловался и, когда говорили: Поедем в Поливаново, — я плакал ужасно и говорил: Не поеду в Поливаново, там холодно и тараканы… (В связи со стилистической спецификой разговорной манеры Ю. Коваля— сбивчивым обилием косвенно-прямой речи внутри основного монолога — интервьюер с благословения редактора позволяет себе определенные пунктуационные вольности. — Прим. к публикации в «Вопросах литературы», где редактором была Татьяна Бек.). Вот это семья… Ну, началась война. Ты сама помнишь.

И. С.: В общем, могу себе представить.

Ю. К.: Ты не помнишь, но предполагаешь. И тут немедленная эвакуация в город Саранск. У мамы были мордовские корни какие-то, которые можно не анализировать. Несущественно. В Саранске мама была назначена главным врачом одного из госпиталей. И когда отец был ранен в сорок третьем году, а у него были пулеметной очередью перешиблены ноги и ранение в живот, очень тяжелое ранение, маме как-то удалось его выписать в свой госпиталь. И он выехал туда и лежал в госпитале, после чего опять поехал в Москву на прохождение службы. Пожалуй, это первый раз, когда я помню отца вот так, хорошо. Я думаю, что мне было около пяти лет. Тогда в этой больнице стояло очень много костылей, и я эти костыли принимал за винтовки. Мне казалось, что это такие винтовки. Но это, Ирк, может быть, уже такая лирика… Чуть-чуть об этом, наверное, надо тебе будет написать, чуть-чуть.

И. С.: Сколько эвакуация продлилась?

Ю. К.: Три года. В сорок третьем под самый Новый год мы вернулись в Москву. По-моему, так. Как мне кажется. Ну, значит, два года…

И. С.: И жили на Красных воротах, да?

Ю. К.: До войны жили на Цветном бульваре, а после войны — у Красных ворот. Мы жили в доме два дробь шесть по Хоромному тупику. Про костный туберкулез, которым я переболел, можно не говорить. Это не обязательно, хотя тут я получил костный туберкулез, в Москве уже. Видимо, был очень ослаблен тогда. Но об этом не надо говорить. 45-й год — школа. 657-я школа на улице Чаплыгина. От школы, из всей этой истории у меня остался один друг — это Вячеслав Трофимович Кабанов. Который сейчас писатель сам и главный редактор издательства «Книжная палата». Это действительно достойный человек, мы с ним просидели вместе на одной парте шесть, по-моему, лет.

И. С.: Вы писали в повести своей, что там был потрясающий учитель литературы, одним пронзительным взором превращавший двоечников-рецидивистов в троечников.

Ю. К.: Да-да. На меня, конечно, огромное влияние оказал Владимир Николаевич Протопопов, как мне кажется — величайший из учителей, умеющий находить совершенно неординарные подходы к делу, к любой теме. Вот недавно мой рассказ (а у меня есть описание, как Владимир Николаевич входит в класс) дошел до какой-то женщины в Америке, она написала Киму, и Юлик передал мне это письмо, в котором она (я так, для тебя рассказываю, не обязательно об этом писать) описывает, как он вошел к ней в класс. Мне было смешно безумно. Он вошел, брякнул свой рюкзак на стол, это все описано и у меня, снял шапку, а они еще его не видели никогда, подошел к окну, распахнул окно настежь, борода развевается. Он встал и запел (поет басом. — И. С.): «Среди долины ровныя, на гладкой высоте». И спел всю песню «Среди долины ровныя».

И. С.: Урок литературы, да?

Ю. К.: Урок литературы. Ученики просто отпали, очевидно, от обалдения, они не знали, что делать. Владимир же Николаевич поклонился и сказал: Так начинается пьеса Островского «Гроза». (Смеется. — И. С) Вот какой это был человек: он завоевывал сразу. На меня, конечно, он оказывал тоже совершенно магнетическое действие.

И. С.: Можно ли сказать, что есть и его заслуга в том, что вы стали писателем?

Ю. К.: Без всякого сомнения. Я тебе скажу так… неординарность мышления, неординарный подход к делу, огромная ласка по отношению ко мне (все-таки я понимал, что это величина, а не просто так), особая, как мне кажется, любовь ко мне, но это, может быть, и другие так понимали… И главное, ты знаешь что— утверждение того, что я личность. Обычно все говорили: Коваль — двоечник, говно. А этот никогда так не говорил, я был Для него один из выдающихся… людей… мира… Так сказать.

И. С.: Мне кажется, что порой сильные личности даже больше нуждаются в таком приятии и дружеской поддержке.

Ю. К.: Ты знаешь, в чем дело. Я нуждаюсь в ней постоянно. В поддержке я нуждаюсь постоянно, ибо переживаю каждый миг своей жизни. Скажем, сегодня я разговаривал с издателем по поводу роскошного издания «Суера» (Последний роман Ю. Коваля «Суер-Выер» (М.: Вагриус, 1998) был напечатан уже после его смерти и не в том издательстве, с которым вел переговоры сам Юрий Иосифович.), и он мне сказал: Юрий Осич, отложим разговор до августа. Ну до августа. Чего-то спонсор деньги не дает, до августа отложим разговор… Для меня это невыносимо слышать. Мне тяжело слышать. Я начинаю подозревать его. Он говорит: Мне очень понравился текст. И мне, и главному редактору, нам очень понравилось, но спонсор, в общем, не дает денег, и так далее… Я начинаю думать, что это завуалированная форма отказа. Возможно, что и нет, понимаешь. Но я буду думать и так. Вот эта бесконечная ранимость, известная вам…

И. С.: Да уж!

Ю. К.:… и в просчете варианта она все время есть. То есть я всегда, всю жизнь, нуждался в поддержке. Всегда, всю жизнь. В любых моих достижениях меня не интересуют мои достижения. Не интересуют. Ну получили мы премию, ну мы рады, выпили, закусили, но это ничего… Когда мне говорят: Мне нравится ваша книга «Недопёсок», я говорю: Действительно, хорошая книга. Но я не переживаю ни одной секунды. Конечно, если бы сказали: Говно, мне было бы тяжело. Но это меня не интересует.

И. С.: А что вас интересует?

Ю. К.: Меня интересует и бесконечно важна постоянная поддержка. Постоянная поддержка некоторых лиц. Из последних лиц, которые мне дают поддержку, скажем, одно лицо я не назову, но постоянно поддерживает Ахмадулина последнее время. Это важно! Причем это совершенно искренне и бескорыстно и просто так, понимаешь.

И. С.: Тогда не слишком ли ранящую область вы выбрали для работы?

Ю. К.: Я выбрал, конечно, ту, к которой тянула душа.

И. С.: Ведь все-таки это тяжелый труд и такой порой легко ранящий. Взять хоть этот словарь (* Словарь «Русские писатели XX века. 500 имен» под редакцией П. А Николаева.). Петр Алексеевич Николаев рассказывал, что сложные взаимоотношения между здравствующими писателями делают очень болезненным вопрос, кого включать, а кого не включать в словник… И все-таки насколько сознателен был выбор именно этого пути? Он ведь не был случайным, хотя бы потому, что вы много искали и много всего пробовали и все равно остались, утвердились именно в литературе.

Ю. К.: Я так тебе скажу. В детстве, я упоминал Кабанова, был у нас и третий друг, мы всё время писали стихи. Это были шуточные стихи и лирические стихи, мы писали их на уроках вместо того, чтобы решать задачи по алгебре. Это правда. То есть была страсть к слову — это точно. Я и поступил в пединститут, на факультет русского языка и литературы…

И. С.: Это был уже тогда истфил?

Ю. К.: Тогда он назывался факультет русского языка и литературы. С историками нас потом слили, и окончил я историко-филологический факультет уже в шестидесятом году. В пятьдесят пятом поступил, в шестидесятом закончил. И тут надо тебе будет обязательно упомянуть, что в кругу друзей, с которыми я общался, были такие люди, как Визбор, Ким, Якушева, Петр Фоменко, эти четыре имени, Ряшенцева упомяни — пять имен.

И. С.: Аля того чтобы упомянуть, нужно сказать все-таки, что вас объединяло в вашем общении, ведь вы же все были на разных курсах?

Ю. К.: Мы были на разных курсах. Объединяла, я думаю, какая-то общая страсть к литературе, к слову и к чему-то такому новому, о чем сейчас мне даже трудно сказать, к какому-то открытию… Я не знаю, это мне очень трудно сейчас сказать, мне надо специально подумать.

И. С.: Наверное, было бы слишком просто сказать, что это была, положим, песня. КСП (* Клуб самодеятельной песни.) — это немножко другая область.

Ю. К.: Нет-нет-нет, это другая область, что-то другое. Я бы сказал, желание открыть что-то новое нас объединяло.

И. С.: И все вы в большей или меньшей степени экспериментировали и искали какие-то свои пути.

Ю. К.: Ну да. Визбор, Якушева и Ким пошли своим путем, Петр Фоменко ушел в режиссуру. Юрий Ряшенцев стал поэтом, а я стал детским писателем. Но детским писателем я стал… это особая тема… Это особый разговор. И. С.: Вот давайте сразу об этом и поговорим. Ю. К.: Ну, поговорим.

И. С.: Почему и когда именно вы стали детским писателем?

Ю. К.: Сейчас я тебе скажу. Итак, страсть к слову и к литературе владела мною с незапамятных времен, то есть еще со школьной скамьи. Владела она мною и в институте. Страсть к слову вообще. Изучение и попытка что-то писать происходили во мне всегда.

И. С.: В основном стихи изначально?

Ю. К.: В основном стихи, и прозу тоже я пробовал все время. Я пробовал все время, но не считаю, что пробовал удачно.

И. С.: Скажите мне, это была такая страсть, которая все преодолевает… или какой-то был пример перед глазами, или достаточно было импульса от учителя литературы?

Ю. К.: Нет-нет-нет. Это, ты знаешь, такое дело: хочется писать — сел да и записал. Это было, ну как тебе сказать, просто желание писать. Но пока мы учились в институте, мне это не удавалось, как-то не удавалось. Ну не удается человеку!

И. С.: Не удавалось что? Результат был не тот, которого бы хотелось?

Ю. К.: Результат был не тот, которого мне хотелось. Я писал, но результат считал плачевным. Я не мог или еще не мог. Несмотря на то что меня ребята любили, конечно, очень и все ко мне хорошо относились, тем не менее я не достигал никакой высоты. Я это знал… В этот же момент я занимался живописью, но, может быть, живопись не будем вообще трогать в этой статье?

И. С.: Я думаю, не будем трогать.

Ю. К.: Не надо, займемся литературой… только. Там где-то, может быть, строчечку ты можешь написать, если захочешь… Значит, дело в том, что уже где-то в шестидесятые годы я начал писать рассказы. Эти рассказы касались моей деревенской жизни.

И. С.: Вот интересно, давайте это немножко вспомним.

Ю. К.: Сразу после института я был послан в село Емельянове Татарской АССР по распределению, тогда это так называлось. Это, значит, село Емельянове Лаишевского района…

И. С.: Лаишевский?

Ю. К.: Лаишевский, да. Ты когда напишешь, ты мне дашь, я вычитаю… Там я работал в школе и был преподавателем самых разных предметов. Самых разных — география, история, русский, литература, пение и все такое.

И. С.: Вы там не единственный учитель были в этой школе?

Ю. К.: Там было несколько учителей, но учителей пятого-шестого-седьмого классов не хватало. Я зарабатывал бог знает сколько по тем временам. Здорово зарабатывал, надо тебе сказать. Можешь, конечно, здесь использовать легенду, которую я всюду рассказываю, о том, что первыми моими рассказами были тексты диктантов для учеников, и можешь процитировать вот это:

Хватит этих четырех строк. Это на правописание шипящих был диктант. Но это все были такие шутки и чепуха, это нельзя считать ничем серьезным, я никогда к этому серьезно и не относился. Это было просто легкое хулиганство по поводу правописания шипящих. Вот и все… Опускаю, я многое опускаю, но важное сказать надо. По возвращении из Татарии я написал несколько рассказов. И уже там написал.

И. С.: Вы отработали там срок свой?

Ю. К.: Да, я отработал там срок и вернулся в Москву.

И. С.: В каком году?

Ю. К.: В шестьдесят третьем. И написал целый ряд рассказов, связанных с Татарией. Надо сказать, что в этот момент я познакомился с Юрием Домбровским, которому я показал всего один рассказ, он назывался «Октябрьские скоро», октябрьские праздники имелись в виду. Но это тебе тоже не обязательно упоминать, название даже рассказа. Рассказ нигде не напечатан, и я сейчас не считаю возможным его печатать, но Домбровский пришел в восторг. И отнес мой рассказ в «Новый мир» со словами… он называл мою прозу «жестким рентгеном». Вот это ты можешь употребить. Это слова Домбровского.

И. С.: А как вы с Домбровским познакомились, где это было?

Ю. К.: С Домбровским я познакомился как иллюстратор его книги. Я иллюстрировал «Вторую по качеству кровать» со всеми ее принадлежностями. Но это несущественно, это ты можешь не говорить. Я познакомился с Домбровским и дал ему этот рассказ почитать, и он ему очень понравился. Понравился настолько, что он понес его в «Новый мир». В «Новом мире» рассказ ласково отклонили. Хотя могли бы и напечатать. Это были годы, когда там печатался Войнович, уже был напечатан «Иван Денисыч…» («Один день Ивана Денисовича» А. Солженицына.) и напечатан уже Домбровский с «Хранителем древностей». Поддержка Домбровского, конечно, для меня очень серьезной была… Юрий Осича Домбровского…

И С. Это один из Юрий Осичей в вашей жизни.

Ю. К.: Один из Юрий Осичей, да. Один из четверых Четвертый— я.

И. С.: Подождите, третий — Визбор, а четвертый?

Ю. К.: Визбор и Коринец. Это из магистров, конечно.

И. С.: А что, еще были?

Ю. К.: Да. Есть и сейчас. Кроме меня (Узким кругам известно «тайное» общество Юрий Осичей, в которое кроме вышеперечисленных лиц был посвящен некий таксист, однажды подвозивший Ю. Коваля и также оказавшийся Юрий Осичем.). Теперь слушай дальше…

И. С.: То есть вы уже пробовали писать, но все-таки еще тыркались, да?

Ю. К.: Я тыркался, но у меня уже было достаточное количество рассказов, которые я сейчас не печатаю, потому что позже я записал сильнее значительно. Зачем нам, собственно, ворошить?

И. С.: Логично.

Ю. К.: Где-то они валяются. Несущественно. Тут случилась очень важная вещь, если считать меня писателем-шестидесятником, то нужно сказать вот что: я вдруг понял, что у меня не хватит сил. Если «Новый мир» даже после рекомендации Домбровского отклонил меня, за что я их до сих пор не хвалю… Не обижаюсь, но и восхвалять не стану, так скажу тебе. Я понял, что мне не пробиться никогда.

И. С.: А почему вы это поняли?

Ю. К.: Я понял по состоянию дел на тот день, так обстояли дела на тот день. Что бы я ни написал, как бы я ни написал, как бы совершенно я ни писал, как бы прекрасно я ни написал — не напечатают. Ни за что.

И. С.: Почему? Не хватало пробивной силы или силы расталкивать локтями или потому (а может быть, и потому еще), что написанное не подходило под существующие шаблоны? Ю. К.: Здесь очень трудно сказать. Мне кажется, что я всегда выпадал из какой-то общей струи.

И. С.: Потому что хотели выпасть?

Ю. К.: Нет, Ир, потому что так устроен. Я не хотел выпасть. Конечно, о Ленине я писать бы не стал… Яне умею. Я просто не умею, пойми. Я не могу, не попадаю. Вот какая беда, я не попадаю, не влезаю. И в этот момент я понял, что не попаду никогда… Никогда. Я себя готовил к будущему художника. Совершенно случайно, при помощи Холина и Сапгира (не при помощи, а под их воздействием), именно Холина Игоря Сергеевича, поэта, я написал несколько стихотворений для детей. Холин отнес их в «Огонек», и там было неожиданно напечатано мое стихотворение.

И. С.: Можно считать это первой публикацией? Ю. К.: Нет, вначале я напечатался в «Вопросах литературы». С критической заметкой на книгу Вадима Кожинова. Забыл, как она называется… «Искусство должно быть понято массами». Так она называлась (Книга В. Кожинова называлась «Виды искусства» (1960)).

И. С.: Заметка называлась? Или книга?

Ю. К.: Так называлась книга, но и заметка, по-моему, точно также называлась. Это первая публикация— 1961 год, «Вопросы литературы», не помню номер. Но я не думаю, что это надо упоминать, это, собственно, лабуда.

И. С.: А в «Огоньке» в каком году?

Ю. К.: А в «Огоньке», по-моему, в шестьдесят четвертом, и это тоже лабуда. Все это лабуда, то есть это не означало ничего совершенно.

И. С.: А зарабатывали вы чем в то время?

Ю. К.: Преподавал в школе рабочей молодежи номер 114. Русский язык и литература в старших классах. Я работал преподавателем до шестьдесят шестого года… И потом поступил на работу в журнал «Детская литература». Что неважно. Меня через полгода выгнали.

И. С.: За разложение коллектива?

Ю. К.: В этом роде, да. Это несущественно. К этому моменту уже где-то вышел один сборник моих стихов «Станция Лось» и второй сборник моих стихов «Слоны на луне». Я их не переиздаю, хотя, говорят, можно переиздать. Но это меня как-то абсолютно не интересует. Кто хочет — пусть переиздает.

И. С.: Как и вообще вас не интересуют переиздания, да? Как я понимаю.

Ю. К.: Почему, сейчас полное собрание сочинений для детей я готов делать.

И. С.: Я помню, мне очень понравилась ваша мысль, что выпущенная книга — как повзрослевший ребенок, живущий уже своей жизнью.

Ю. К.: Нет, я его, конечно, люблю, но он уже живет своей жизнью.

И. С.: А вас интересует новая книжка…

Ю. К.: Только… Только, конечно… Жил я бедно, то есть денег почти не было, а уже была семья, Юля уже родилась. В общем-то, сильно отца с матерью сосал Сильно. Моя первая жена, Ия Николаевна, почти ничего не зарабатывала, естественно. Ну и я немножко подрабатывал детской литературой и потом ушел в журнал. Итак, вышли первые две книжки стихов, которые я не считаю серьезными публикациями. И тут я получил командировку от журнала «Мурзилка», который меня с трудом, но печатал, на границу. Куда я и поехал с Веней Лосиным, художником, взяв деньги на дорогу туда и обратно и суточные. Более того, мне было гарантировано, что, если я напишу стихотворение, оно будет напечатано.

И. С.: А вас посылали стихотворение написать?

Ю. К.: Стихотворение, да… У тебя там мало пленки, может?

И. С.: Нет, у меня еще кассеты есть. С пленкой нет проблем.

Ю. К.: То, что я тебе рассказываю, как тебе кажется, близко к делу или нет?

И. С.: Очень хорошо, очень хорошо.

Ю. К.: К делу близко?

И. С.: Это именно то, что мне нужно.

Ю. К.: Хорошо… (Жует. — И. С.) Так вот, я написал один рассказ сразу. Он назывался «Козырек». Рассказ прошел в журнале… Наливай еще… (Не могу сейчас точно припомнить, относилась ли эта фраза к чаю или к другим напиткам.) Рассказ прошел в журнале, и хотя я его впоследствии включал в разные свои сборники, я его не считаю сильным, хотя что-то в нем есть.

И. С.: Нет, он очень даже неплохой, я его помню. И в серии он очень хорошо смотрится.

Ю. К.: Я все-таки не считал, что это, так сказать, что-то, потому что уже у меня к этому времени было несколько сильных взрослых рассказов. И вдруг совершенно случайно я записал «Алого». Слу-чай-но!

И. С.: Уже приехав, уже вернувшись?

Ю. К.: Уже приехав. Уже сдавши «Козырек» в набор. Уже «Козырек» вышел. Я совершенно случайно записал «Алого» и в этот момент поймал прозу за хвост. Понимаешь ты? Вот что случилось со мной. Я наконец написал такую вещь, когда я определился и можно было сказать — это написал писатель Коваль.

И. С.: Да, то есть как у Лермонтова, положим, чик и вдруг…

Ю. К.: Да, чик и поймал.

И. С.: …и кончился период ученичества, да? И пошла проза.

Ю. К.: Нет, период мучений кончился, я вдруг случайно поймал. Понимаешь, Ира. Случайно. Само пошло.

И. С.: Поймал что? Можно сказать, что вы нашли свой стиль или…

Ю. К.: Себя. Я нашел себя. Да, в этот момент я нашел себя! После этого я написал еще несколько пограничных рассказов, надеясь, что этот «чик» совершится, но это не совершилось. Все — «Особое задание», «Елец» и «Белая лошадь» — все три рассказа и «Козырек» слабее «Алого». А «Алый» — это сделано. Вот какая вещь. После этого у меня были опять некоторые мучения. Я писал «Особое задание», топтался на месте, что-то как-то занудно делал, пока наконец не понял, что надо менять жанр немедленно, иначе… иначе подохну, иначе смерть мне. И здесь каким-то ловким образом мне удалось написать «Чистый Дор».

И. С.: А что значит «ловким образом»?

Ю. К.: Как-то вот так же чикнулся, как «Алый», то есть пошло вдруг внезапно.

И. С.: Кстати, всели пограничные рассказы в «Мурзилке» были опубликованы?

Ю. К.: Большинство. Не все, к сожалению. Был такой маразматик, что не все даже напечатал. «Козырек» напечатал, «Алый» и «Елец». «Белую лошадь» взяли в «Вокруг света». А «Особое задание» вообще никто не напечатал (Рассказ «Особое задание» был напечатан в четвертом номере журнала «Костер» за 1969 год.). Послали просто и всё. Но это несущественно.

И. С.: Налить чайку или подождать пока?

Ю. К.: Нет. Существенно, что второй раз этот «чик» прозвучал у меня в книге «Чистый Дор». Тут дело в том, что уже пошла любовь к Ферапонтову (Село Феранонтово Вологодской области, где расположен Ферапонтов монастырь с сохранившимися фресками Дионисия. Ю. Коваль многократно бывал там, останавливаясь в деревушке на Цыпиной горе.). Я уже был там. Я уже там был, понимаешь. Все начинается внезапно. (Наклоняется к полу. — И. С.) Вообще-то. Любая вещь, любая проза, она начинается внезапно…

И. С.: Бог с ней, пусть валяется. (Об упавшем кусочке колбасы. — И. С.) Возьмите еще.

Ю. К.: Да почему, я подниму и съем. (Смеется. — И. С.) Моя тетка Сашуля говорила: Собака не поваляет — не съест… Вот, Ирочка, и с этого момента я понял одну вещь, которая, конечно, должна прозвучать у тебя. С этого момента я понял, что во взрослую литературу я просто не пойду. Там плохо. Там хамски. Там дерутся за место. Там врут. Там убивают. Там не уступят ни за что, не желают нового имени. Им не нужна новая хорошая литература. Не нужна. Понимаешь. Там давят.

И. С.: И в издательских кругах, не только в писательских?

Ю. К.: Всюду. В журнале даже. Они не хотят… Юрий Коваль? «Октябрьские скоро»? А кто это такой Юрий Коваль? Что за говно такое? Ах, еще папа работал в милиции. Да вы что, охренели, что ль, совсем?

И. С.: А папа работал в милиции — тогда это плохо было?

Ю. К.: Тогда были годы реабилитации. Конечно, не самое лучшее.

И. С.: В общем, вырешили, что детская литература не такая уж плохая экологическая ниша?

Ю. К.: Я бы сказал так, я решил скрыться в детскую литературу, уйти туда. Тем более что была Леокадия Яковлевна Либет, мой редактор, упомяни ее, если можно.

И.С: Обязательно. Конечно. Когда вы с ней начали работать?

Ю. К.: Первым моим редактором в «Детгизе» была Инна Скороходова, если ты напишешь и ее, это тоже будет очень хорошо. И когда повесть «Алый» поимела какую-то поддержку в журналах, в «Известиях» написали, то решили ее издавать. И встал вопрос, кто будет редактор? Я выбрал самую молоденькую, Инну Скороходову, симпатичную очень внешне девочку, она была младший редактор, и ей не давали ничего редактировать. И я говорю: Вот Инна Филипповна, если согласится. Она говорит: Я с удовольствием, Юрий Осич, соглашусь. (Смеется. — И. С.) Она была чудесным редактором и долго со мной работала. И Либет Леокадия Яковлевна никогда не мешала. Потом Инна перешла в другую редакцию на повышение, потому что младший редактор — это ведь мельчайшие деньги… Первым моим редактором серьезным была Инна Скороходова, а потом всю жизнь Леля Либет, Леокадия Яковлевна. Она взяла меня и много раз говорила: Я бы ушла, если бы не ваше творчество… Вот это ты пойми, что я, конечно, из писателей, которые в свое время в детскую литературу спрятались, но я не только спрятался, а верно ей служил.

И. С.: Значит, причиной ухода в детскую литературу были не неудачи во взрослой, а хорошая интуиция писательская. Ю. К.: Ну почему, я считаю, что у меня получаются хорошие рассказы и для взрослых, которые я, в общем, адаптировал немного и включал в детские сборники. Скажем, «Гроза над картофельным полем», конечно, первоначально была написана как рассказ для взрослых, и уже в сборник моего первого избранного «Кепка с карасями», когда подводился итог десятилетней работы, я включил «Грозу». Считал ее сильной.

И. С.: Юрий Осич, я сейчас слушала первую пленку свою (Интервью, взятое мной, повторюсь, при первой встрече с Ю. Ковалем в 1988 году.), я там спрашиваю на первой нашей встрече, не выбивается ли рассказ «Крылья» из стилистики книги «Бабочки». Мне показалось тогда, что он ориентирован явно на взрослых…

Ю. К.: Ну и что?

И. С.: Тогда вы также сказали: ничего тут явного такого нет. Как бы и это для детей, и то для детей. Мне кажется, тут дело в том, что ваши рассказы ориентированы не на взрослых или детей, а на своего читателя. Потому что и «Недопёском», и «Васей Куролесовым», и другими книгами может зачитываться и наслаждаться тот, кто любит язык, стиль, способен оценить жанр, правда?

Ю. К.: Конечно. Наверное, так. Ну, наверное, так, Ириш. Ты смотри, ты сама решай, ты же умный человек, ты сама, сама же читаешь, сама знаешь.

И. С.: То есть для вашей прозы это не было принципиально большим изменением. Это не было тем адаптированием, которое упрощает и низводит до пересказа.

Ю. К.: Нет-нет-нет… Я бы сказал даже так… Во-первых, я писал, может быть, о взрослых проблемах, но языком, понятным для детей. Вот почему у меня нет банальных детских героев. Дошкольник Серпокрылов? Но это же Ван Гог. Вера Меринова — сложившаяся женщина. Только такие у меня возможны. Как сказал однажды Белов (Художник Виктор Белов): Коваль — это детский Солженицын.

И. С.: Серьезно? Давайте в этой связи вспомним историю выхода «Недопёска».

Ю. К.: Конечно. «Недопёсок» выходил очень тяжело, один из главных зам главного редактора «Детгиза» Борис Исакыч Камир пришел в ужас. Ему дали подписывать, он курировал детскую литературу. Говорит: Это что, для дошкольников? Ему сказали: Да, по дошкольной редакции. Он пришел в полный ужас и книгу снял. Уже с рисунками Калиновского.

И. С.: Она выходила сразу в виде книги?

Ю. К.: Нет, она в «Костре» была уже напечатана. Борис Исакыч Камир вызывает меня и говорит: Юрий Осич, это невозможно. На что здесь намеки?

И. С.: Это еще был полный текст, да? С золотой китайской ручкой, с пыжиковой шапкой директора Губернаторова?

Ю. К.: Да-да-да-да. Он говорит: Здесь у вас сплошные намеки. Вы даже как будто посягаете на Константин Михалыча Симонова. Я говорю: А что на него, собственно…

И. С.: Это в каком смысле?

Ю. К.: А у него Серпилин есть герой, а у меня дошкольник Серпокрылов.

И. С.: А про генералиссимуса (Звание, до которого дошкольник Серпокрылов дослужился в своих необузданных мечтаньях) он ничего не сказал? Ю. К.: Генералиссимус был вычеркнут с самого начала. И. С.: До него уже не дошло. Значит, слава Богу, удар его не хватил.

Ю. К.: Сейчас могу тебе сказать, что я придумал новый

титул — адмиралиссимус. В «Суере-Выере».

И. С.: Классно. Новый ковализм.

Ю. К.: В «Суере-Выере» это звучит так:

И. С.: Ну и что он еще сказал?

Ю. К.: Погоди, я жую.

И. С.: Это ему принадлежат исторические слова про еврея, который бежит из Советского Союза?

Ю. К.: Ему. Но это все не так прямолинейно было сказано. Он говорит: Юрий Осич, я же понимаю, на что вы намекаете. Я говорю: На что?.. Искренне. Я говорю: Я не понимаю на что. Он, конечно, стремится к свободе, на Северный полюс. Это же естественно. И я, скажем, свободолюбивый человек Он говорит: Но вы же не убежали в Израиль. Я говорю: Но я не еврей. Он: Как это вы не еврей? Я говорю: Так, не еврей.

И. С.: Если вы Иосифович…

Ю. К.: Да-да. Он говорит: Ну давайте будем считать так, что вы ни на что не намекаете. Но книгу переносим на следующий год в связи с нехваткой бумаги.

И. С.: А он был кагебешник или просто перестраховался?

Ю. К.: Я думаю, что он перестраховался, но был и кагебешник. Что, в сущности, одно и то же.

И. С.: Одно другому не мешало.

Ю. К.: Это несущественно. Впоследствии мы с ним очень-очень здоровались, чуть не целовались… Тогда же я пришел домой в очень расстроенных чувствах, а папа мой все-таки еще был полковник МВД. Преподавал в Академии милиции, и ходил в форме, и награжден был огромным количеством… иконостас был мощный. Поверь мне. Отец был очень смешливый человек. Очень смешливый. Надо сказать, я думаю, что чувство юмора, мало свойственное моей маме (ну было, конечно, но не в такой степени), у отца было просто необыкновенным. Он умел развеселить публику чем угодно, любым рассказом. Мгновенно смешил. И меня в детстве смешил, и Борю, всю семью. Ну, это, может, малороссийское, с Украины пришедшее такое. И все мои книги он очень любил, и охотно их читал, и охотно их цитировал. Правда, при этом говорил: Это, в сущности, все я Юрке подсказал. Что и правда в смысле Куролесова и куролесовской серии. И даже если я страницу написал какую-нибудь, он умел сказать: Какхо-рошо я тебе придумал! (Смеется. — И. С.) Я никогда с ним не спорил и, в сущности, я думаю, может быть, на последнем издании «Куролесова» напишу: «Памяти отца своего посвящаю».

И. С.: Это будет очень правильно.

Ю. К.: Наверное, так надо сделать. Вот сейчас будет издание с рисунками Чижикова. Пожалуй что, я это сделаю.

И. С.: Непривычно, когда такой комический, в сущности, детектив вдруг посвящается реальному…

Ю. К.: Полковнику милиции.

И. С.:… города Курска, и слова о том, что гражданин Конев (Первоначальный вариант фамилии гражданина Лошакова, героя повести «Промах гражданина Лошакова») бежал из города Курска, сразу встают на реальную почву…

Ю. К.: Ну, у него все-таки самое высшее достижение — начальник областного уголовного розыска. Курск — это меньше.

И. С.: И тем не менее.

Ю. К.: А может, Курск и лучше. Нет, я отцу посвящу, обязательно. Это надо сделать дополнительную такую штучку. Врез.

И. С.: Возможно, даже не совсем краткую, не в одну строчку. А сказать два слова, что он прострелен и так далее. В этом есть какой-то новый аспект жанра.

Ю. К.: Ты думаешь, да? Мне это в голову не приходило просто. Ну вот, слушай-ка меня. По поводу «Недопёска» у папы никаких не было сомнений, кроме того, что это гениально. А я говорю: Вот такой Борис Исакыч Камир есть у нас. Книгу рубит. Я почти плачу. Ну, не то что я плачу, но я, можно сказать, потрясен, ни с кем не разговариваю, то есть я веду себя кошмарно дома. Отец говорит: Я к нему схожу, я хочу узнать, какие у него претензии. Полковник милиции!

И. С.: Классно! Это какой год?

Ю. К.: Это, Ирка, семьдесят пятый, по-моему, или семьдесят четвертый… Говорит: Я к нему пойду. Я хочу узнать, в чем смысл его претензий к твоей книге. Я говорю: Камир говорит, что еврей бежит… в Израиль. Отец говорит: Но у тебя же не написано, что еврей, у тебя написано: недопёсок, и бежит на Северный полюс.

И. С.: Действительно, национальность недопёска неуказана. Ю. К.: У тебя, говорит, так не написано. Я говорю: Папа, ты прав, у меня так не написано. (Смеется. — И. С.) Я говорю: Но не ходи, не смей ходить. Не смей ходить! Я не желаю вашей защиты, и идите к ядрене матери, — кричу я. Он говорит: Ну ладно-ладно, успокойся, я никуда не пойду. Тем не менее через день мне звонят из издательства и говорят: Борис Исакыч Камир хочет с вами побеседовать. Снова. Я прихожу, а мне уже там мои клевретши… Там у меня клевретша была, говорит: Слушай, твой отец тут был…

И. С.: С иконостасом…

Ю. К.: С иконостасом, в полной форме. В парадной причем форме, в фуражке, с орденами, не то что с планками, не с планками, настоящие надеты ордена, здесь значок «Почетный чекист». Один из виднейших значков. Там академии все эти. Полковник. А поскольку он преподавал, у него этого лычка «в отставке» не было. Знаешь, бывает такой — полковнике отставке. Нет! Чистый полковник. Почетный чекист. Приходит…

И. С.: И говорит: Кто тут бежит в Израиль?

Ю. К.:… к Борису Исакычу и говорит: Можно к вам? Тот, видимо, говорит: Да. Отец: Здравствуйте, позвольте представиться, полковник Иосиф Яковлевич Коваль. Отец вашего автора, говорит. Вы знаете, вот Юра мне сказал… Он, конечно, глупый, но я, говорит, не думаю, что вы настолько примитивны, что считаете, что Юра написал про еврея, бегущего в Израиль. Там написано, Борис Исакыч, я читал вещь… вы знаете, мы изучаем…

И. С.: Это наша работа…

Ю. К.: Это, в общем-то, наша работа. Я там не увидел ничего такого. Тот: Ну как же, Иосиф Яковлевич, а вот это, а вот это? А отец отвечает: Ну это что — это чепуха. Ну, пыжиковые шапки, ну и что, а у вас какая, Борис Исакыч, шапка? Он говорит: Пыжиковая. Отец говорит: И у меня тоже. Ну и что такого — пыжиковые шапки, ну неудобно… Могут подумать… Короче говоря, отец говорит: Юра сделает ваши замечания, я даю вам слово, но книга должна быть издана.

И. С.: Юрий Осич, это он на самом деле был так категоричен, или это вы сейчас так рассказываете?

Ю. К.: Я тебе даю слово. Видимо, так, да. Примерно я тебе рассказываю. Потом я ему сказал: Что ты наделал? Он говорит: Что наделал? Я тебе книгу издал.

И. С.: Не только написал, но еще и издал

Ю. К.: Да, видишь, какая история. Ну, говорит, он крошить тебя будет страшно. Крошить тебя будет страшно.

И. С.: Это я знаю, потому что сравнивала рукопись с изданием.

Ю. К.: Говорит: Ты знаешь что, сопротивляйся, но в меру. Все-таки важно, чтобы была издана книга.

И. С.: И с этим я тоже согласна. Абсолютно правильно.

Ю. К.: Вот и все. Видишь. Вот так я и сделал. Я тебе рассказал просто так уже. Я увлекаюсь, Ирк.

И. С.: Юрий Осич, давайте сейчас вернемся ко времени между «Алым» и «Недопёском». Это время мне особенно интересно как период становления, когда уже ясно стало, что вы писатель, но еще впереди был «Недопёсок» — вершина уровня Казбека.

Ю. К.: Ну, может быть, так.

И. С.: Так вот, какие этапные моменты были после «Алого»? И, кстати, когда ваша семья поняла, что вы — писатель? Ю. К.: После «Алого» — «Чистый Дор»… Если говорить про мою семью — Боре-то всегда очень нравилось, маме тоже. Папа — постепенно, папа, я думаю, после «Куролесова» признал.

И. С.: То есть не признавал только папа?

Ю. К.: Не то чтобы не признавал, но, так сказать, относился к этому не столь серьезно. Ладно, думает, сегодня порисует, завтра попишет. Но после «Куролесова» он, кажется, понял, что я писатель. Более того, он уже стал болеть за меня как за писателя. Это другая вещь. Он, конечно, не ожидал, он, в сущности, не такой уж грамотный человек был, грубо говоря. Тут он вдруг понял, что родил все-таки нечто.

И. С.: «Чистый Дор» — это какой год? Как долго он писался?

Ю. К.: Слушай, я сейчас скажу то, что тебе понравится. И то, что тебе, кажется, нужно. Итак, после «Алого» у меня был целый период такого… Я писал, но это был спад. Я этот спад остро чувствовал, и мне было это глубоко неприятно. Но, поскольку я занимался живописью, живопись мне всегда давала возможность быть человеком и во время спада. Это так я просто для тебя говорю, используешь, не используешь — твое дело.

И. С.: Живопись для вас была все же вторым номером?

Ю. К.: Тут мне очень трудно сказать, очень трудно сказать, потому что я считаю, что меня жизнь заставляла. Я бы вытянул и номер один, я бы вытянул два первых номера. Итак, вернемся к литературе: после «Алого» был некоторый спад, попытки повтора «Алого», попытки выйти снова на такую величину. Испытать то чувство снова (вдохновение или как это назвать?). Это у меня не получалось до «Чистого Дора».

И. С.: Сколько это по времени было?

Ю. К.: Я думаю, что прошло года два, потому что уже в семидесятом вышел «Чистый Дор». Он начался с четырех каких-то случайных совершенно рассказов, как дядя Зуй (Главный герой рассказов сборника «Чистый Дор») (а я слышал эту историю) привез медведя в стожке сена. Это действительно подлинная история, как привез мужик (ну не дядя Зуй, правда, а другой мужик) медведя в стожке сена. Это, конечно, полный маразм, чисто северный такой, вологодчина чистая, но это вроде действительно было. Я с этого рассказа и начал писать. Отдал рассказы в «Малыш», их вроде завернули, и даже к счастью. Они как-то встали… где-то валялись… и вдруг у меня начал, пошел оформляться «Чистый Дор». И. С.: Прямо как цикл, да?

Ю. К.: Да, как цикл, как цикл. Пошел оформляться. И здесь случились две вещи. Жил-то я на самом деле не в Чистом Доре, а в деревне Гридинское. А Чистый Дор был неподалеку.

И. С.: На самом деле была такая деревня? Ю. К.: Да, конечно. Чистый Дор был там в двух километрах или в трех… И я тебе здесь должен сказать, огромную поддержку оказал мне Белов. Я ему сказал… И. С.: Вы с ним уже в мастерской вместе были? Ю. К.: Мы уже вместе имели мастерскую, уже дружили. Он оказал мне огромную поддержку тем, что… я ему сказал: Вить, если я назову книжку «Чистый Дор», как тебе кажется? Он сказал: Это будет гениально. Я спрашиваю Кима: Юлик — Чистый Дор? Он говорит: Все скажут — Чистый Двор. Все будут говорить: Чистый Двор. Я говорю Борису Викторовичу Шергину: Борис Викторович, название книги — Чистый Дор?

И. С.: Он наверняка говорит: «Гениально».

Ю. К.: Он говорит: Все будут говорить… Говорит: Название гениальное, но все будут говорить: Чистый Вздор.

И. С.: Да? Шергин так сказал?

Ю. К.: Да. Тем не менее, обогащенный этими двумя важнейшими мнениями, я не то что их посылаю, но я рассчитываю, что Ким и Шергин — литераторы, а Белов — просто простая душа. Понимаешь. И буду-ка я простой душой. И не буду ничего придумывать, а назову «Чистый Дор».

И. С.: Нужно быть Шергиным, чтобы из дора сделать вздор…

Ю. К.: Я слушаюсь Белова в этот момент, не то что слушаюсь, а просто я доверяю, как тебе сказать, самой чистой, самой нелитературной инстанции. Доверяю и думаю: а все равно мне лучшего названия не придумать. И потом я много раз получал Чистый Двор и Чистый Вздор, но название так и осталось «Чистый Дор». Книгой я очень доволен, когда я ее закончил, несколько рассказов туда не вошли, в первое издание. Они были уже написаны, но не вошли. Не вошла «Клеенка», не вошел рассказ «Около войны».

И. С.: А почему не вошли? По каким-то особым соображениям?

Ю. К.: Они не вошли по соображениям: клеенки нет. Описывается, что нет клеенки в русской деревне. А «Около войны» не вошел почему-то вообще — какой-то такой рассказ…

И. С.: Но он действительно немножко другой по стилистике.

Ю. К.: Может быть, он чуть-чуть и другой, ну а что ж? Какая-то особая вещь. Кстати сказать, возврат туда, к войне, — он неплох в этой ткани, понимаешь, но все-таки этот образ человека, летящего по небу, он меня потрясал. Этот рассказ я слышал.

И. С.: А «Клеенка» — это просто обожаемая мной вещь, где каждая фраза — как самоцвет. Ю. К.: Ну конечно, хорошая, конечно.

И. С.: Я до сих пор говорю, когда мне что-то нужно: «У меня дети малые дома сидят, плачут, клеенки хочут».

Ю. К.: Когдая написал «Чистый Дор», я понял главное свое кредо. Менять жанр как можно чаще. То есть с каждой новой вещью менять жанр. Скажем, сегодня — лирические рассказы, завтра — юмористические рассказы. После «Чистого Дора» я написал «Куролесова».

И. С.: То есть это былуже сознательный подход к жанру, да?

Ю. К.: Сознательный подход. Я меняю жанр и думаю о том, как изменить жанр, и у меня он сам подходит. То есть из папиных рассказов уже вышел «Куролесов». Причем там и Болдырев, и Куролесов — это были папины сыщики. Они работали втроем.

И. С.: То есть на самом деле были люди с такими фамилиями?

Ю. К.: Да-да, и Болдырев, и Куролесов работали вместе с отцом.

И. С.: Л Серпокрылов-то хоть придуман все-таки или тоже был?

Ю. К.: Серпокрылова не было, он придуман. Это сконструированный мной образ такого Ван Гога, ребенка Ван Гога. Я считаю, что Ван Гоги рождаются сразу.

И. С.: Наверняка.

Ю. К.: Да. После этого дело, можно сказать, пошло как по маслу. После «Куролесова» — «Листобой», потом «Недопёсок». Потом сборник «Кепка с карасями»… (Внезапно хлопает руками возле моего плеча — И. С.) Поймал — она на тебе сидела. Алёша (Сын Юрия Коваля. На момент беседы ему было четыре года.) боится моли. Боится, что она его проест насквозь. Я ему говорю, что она только шерсть ест… Итак, сформулирована была главная моя идея — смена жанра в каждой новой работе. Обязательная смена жанра. Так сейчас я сменил жанр — после «Суера-Выера» я написал ряд сказок и сейчас буду писать сказку. Понимаешь меня… Что буду после сказок делать, я пока не знаю. Сказки-то, они все сейчас уже издаются Видимо, воспоминания о Тарковском.

И. С.: Давайте вернемся в историю. Как все-таки приходило признание? «Алый», «Недопёсок», «Куролесов» — это были годы формального признания и, сточки зрения сегодняшней, кажется, довольно быстрого успеха. Как на самом деле было?

Ю. К.: Нет, формального признания не было никогда. После выхода «Недопёска»…

И. С.: Хорошо, назовем это фактическим признанием. Когда все-таки читающая публика приняла и признала писателя Юрия Коваля?

Ю. К.: Я думаю, что после «Алого». Я думаю, что после «Алого»…

И. С.: К вам заотносились серьезно.

Ю. К.: Ко мне заотносились серьезно целый ряд серьезных людей. То есть все художники-иллюстраторы. Все. Главные художники-иллюстраторы. То есть я имею в виду: и Чижиков, и Лосин, и Монин, и Перцов, и все-все-все-все. И Митурич, и Дувидов. Они сразу всё поняли. Художники, между прочим, не будучи ревнивыми, как писатели, очень сильно… И. С.: Интуичат?

Ю. К.: Очень сильно не только интуичат. Но они читают хорошо. Они очень хорошо читают прозу. И первым был Самуил Мироныч Алянский, очень уважаемый в «Детгизе» человек Ну, это замечательный… друг Блока. Главный издатель издательства «Алконост», который издавал Блока, дружил с Анненским и так далее.

И. С.: Он художественным редактором был?

Ю. К.: Он был консультант по художественному оформлению, у него была особая должность. То есть он иногда приходил, Самуил Мироныч, снимал кепку и смотрел, что ему показывали. Самуил Мироныч сказал, когда прочитал мою книгу: Как будто выпил хорошего вина. Можешь употребить. С. Алянский — это звучит. Для знатоков книги — это звучит. Хотя это нигде не зафиксировано, это он просто сказал мне.

И. С.: Это после «Алого» он сказал?

Ю. К.: Он прочитал тогда многое. Первой моей книгой, которую он редактировал, была «Кепка с карасями» с рисунками Коли Устинова. Но именно на «Алом» я был уже признан детскими писателями и детскими художниками. То есть всей детской литературой я был уже признан на «Алом». Потому что и для тогдашнего дня, несмотря на то что он написан был про пограничную собаку (а уже были такие фильмы, как «Ко мне, Мухтар!»), «Алому» удалось переплюнуть всю эту официально-пограничную тематику. Понимаешь, какая история. То есть он оказался доверительным для любой души. А не только для, так сказать, ура-патриотических настроений. Вот чего мне удалось достичь в «Алом», как я понимаю. Как Льву Николаевичу Толстому, скажем, в «Казаках», или в «Хаджи-Мурате», или в «Кавказском пленнике», которого я особенно люблю. То есть было наплевать, советская это граница, несоветская граница — важно было вот это: человек и собака, их любовь. Любовь была важна. В конечном счете. Об этом и написана вещь.

И. С.: Конечно, написать рассказ про любовь на пограничную тему непросто.

Ю. К.: Это было не то чтобы сложно. Но так получилось. Я ведь не задумывал этого, Ир. Так получилось.

И. С.: Юрий Осич, на «Алом» вас признали люди, которые с вами работали, а как дальше складывалось? Как все же происходило фактическое признание писателя?

Ю. К.: Я тебе скажу, что фактического признания особенно не происходило, Ир. Потому что меня несколько раз выдвигали на Государственную премию, но таковой я не получил. Дважды я выиграл конкурс. Был Всесоюзный конкурс на лучшую детскую книгу. «Приключения Васи Куролесова» выиграли этот конкурс, не помню уж, в каком году, сейчас(В 1972 году). Третью премию я получил, и причем это считалось диким достижением. И «Полынные сказки» выиграли первую премию (1987 год).

И. С.: Выигрыш потому, что ввели тайное голосование в том году, когда вы участвовали в конкурсе, и никто из присутствующих не знал, кто за кого голосует.

Ю. К.: Нуда, нуда. Выиграли, значит… больше никаких не было. Была вот эта премия «Китайская ваза», которую ты можешь упомянуть. Тогда ее получили четыре писателя в мире. А конкурентов было больше ста. Сто восемьдесят, по-моему. Потом премия «EUROPIA» в Италии. И четыре книги, занесенные в бест-лист библиотеки ЮНЕСКО («Приключения Васи Куролесова», «Картофельная собака», «Недопёсок» и «Пять похищенных монахов»). После каждого из изданий в ФРГ книжка попадала в бест-лист.

И. С.: А как случилось, что, имея по одному изданию в России, практически без переизданий, что, конечно, очень плохо для наших детей (но это моя больная тема), как получилось, что вы стали широко публиковаться по миру?

Ю. К.: Видишь ли, широта их публикаций, она тоже относительна. Это, конечно, успех. Без всякого сомнения. «Приключения Васи Куролесова» были изданы на немецком языке в Штутгарте, в издательстве «Thienemann Verlag». Успех этой книги, которой я не знаю сколько тысяч экземпляров вышло (там для них, скажем, десять тысяч продал — уже успех), я думаю, что успех этой книги сопутствовал распространению ее.

И. С.: Изначально это был какой-то книгоиздательский контакт?

Ю. К.: Это был… нет, это был контакт с переводчиком — с Хансом Бауманном. Юрий Коринец поехал в ФРГ, мне позвонил и сказал: Юрка, дай мне твою новую книжку, я отвезу переводчику Хансу. И отвез. Коринец переводил тогда Крюса и Пройслера.

И. С.: Он сам переводил или с подстрочников?

Ю. К.: Нет, он знал немецкий прекрасно. Он был, конечно, очень талантливый писатель, Коринец, очень. Я бы сказал, что, если говорить про Коринца, если тебе любопытно, он сделал странный какой-то крен, и зря его сделал. Зря сделал такой немножечко просоветский чуть-чуть такой крен. Понимаешь… И может быть, зря. Как-то так… видимо, отчаялся, я так думаю. Видимо, он отчаялся, плохо ему было, думаю я. Ну написал «Остров Большевик», «Остров Пионер», «Остров Комсомолец». Я его как бы за это поругал. Тут начался наш разлад, хотя я его очень любил и сейчас вспоминаю с нежностью. Значит, о чем я?

И. С.: Он отвез ее в Германию, и это сработало…

Ю. К.: Успех первой моей книги в Германии, без всякого сомнения, сработал на Франкфуртской ярмарке. То есть «Приключения Васи Куролесова», переведенные Хансом, купили сразу несколько издательств. И с этого момента стало привычным для них там издавать меня. Таким образом, я был издан почти во всех странах Европы.

И. С; Я уточню — главным образом через издательство «Тинеманн», которое купило мировое право и начало издавать ваши книги по всем странам, правильно?

Ю. К.: Да, это ни в коем случае не наши, это издательство «Тинеманн».

И. С.: В этом были и свои минусы, потому что они переводили на другие языки с немецкого. Юмор при этом сильно терял, я думаю.

Ю. К.: Да. Но тут ничего не сделаешь… А сейчас выходит книжка в Японии.

И. С.: Скажите же мне: как могло случиться, что в других странах книги издавали и переиздавали по нескольку раз, а в России при этом почти ничего не переиздавалось? Ю. К.: Что тут сделаешь? Дело в том, что «Пять похищенных монахов» вышли, можно сказать, первыми-то в ФРГ. Вроде уже был сигнал из ФРГ, а здесь еще книжка не выходила. Они же быстро делают.

И. С.: Можно ли сказать, что в России вам при этом не очень хорошо жилось?

Ю. К.: Нет-нет-нет. Конечно, нет.

И. С.: То есть потихонечку издавали и издавали по книжке в год.

Ю. К.: Да. Правда, меня чуть было не запретили в восемьдесят пятом году. После выхода «Недопёска». И. С.: Все-таки Камир его выпустил, но потом ему дали по башке…

Ю. К.: Выпустил. Он его выпустил после визита папы, потом дали по башке всему издательству и решили запретить не «Недопёска», у которого, в сущности, тираж-то уже разошелся… А следующую книжку. Это были «Пять похищенных монахов».

И. С.: Так вот почему она вышла в Германии раньше.

Ю. К.: Да. Стали ее запрещать. Просто сняли из плана готовую книгу, отыллюстрированную.

И. С.: Как наказание автору, да?

Ю. К.-. Да… Все. Этого автора просто нет. Решили сделать так, что автора нет. Нету!

И. С.: Это было как-то аргументировано?

Ю. К.: Леле Либет было сказано — вычеркиваем из плана. Всё.

И. С.: Просто взяли: чик и закрыли автора как явление природы.

Ю. К.: Да. Чик и закрыли. Вычеркнули из плана издательства К сожалению, это делал Николай Васильевич Свиридов. Он был тогда председатель Госкомитета по печати при Совете министров РСФСР. А детскую литературу курировала Тамара… Алексеевна, по-моему, Куценко. И именно она это сделала. То есть позвонила и приказала: Коваля из плана… — что у него там, «Пять похищенных монахов» стоит? — вычеркнуть. И не только Коваля, но еще Успенского. У него стояли «Гарантийные человечки».

И. С.: А почему Успенского-то?

Ю. К.: За «Гарантийных человечков». У него там было написано потому что: «Долой порох, да здравствует творог!»

И. С.: Неужели из-за этого?

Ю. К.: Да. «Долой порох, да здравствует творог!» — написал Эдик

И. С.: А страна в это время усиленно вооружалась…

Ю. К.: Ну, не знаю, что тут делалось. Видимо, да. Меня же — за старое, за «Недопёска». То есть меня решили ликвидировать как класс, и Успенского тоже заодно, просто ликвидировать. Никаких новых книг. Всё. Выпустили. Просмотрели! Просмотрели, ваше сиятельство. Ошибка-с. Исправим, итит твою мать. И вычеркнули. Именно в этот момент происходит исторический звонок Успенского ко мне.

И. С.: Вы до этого уже были друзьями?

Ю. К.: Мы друзьями не были никогда А знакомы были, конечно. Он мне сказал: Ты знаешь, что нас вычеркнули? Я говорю: Я знаю, ну и что? Хер с ними, я художник. Что такого? Я ждал этого, в сущности, я ни на что не рассчитывал… Нет, говорит, мы пишем с тобой письмо в ЦК Коваль, говорит, прекрати, будем бороться. Я говорю: Да? А что, а что мы напишем? Он говорит: Да хрен его знает, приезжай ко мне, сейчас что-нибудь напишем. Я еду к нему, мы пишем с ним письмо в ЦК.

И. С.: Чайку налить?

Ю. К.: Да… не надо. Пишем с ним письмо в ЦК в результате которого собирается коллегия министерства, или как это назвать, Комитета по печати, во главе с председателем комитета Свиридовым, во главе с Куценко и со всеми заведующими отделами, на которую едут Пешеходова, директор «Детгиза» к тому времени, Сергей Владимирович Михалков, Успенский и я… Михалков приехал со своей медалью.

И. С.: Героя Соцтруда?

Ю. К.: Героя Соцтруда, да. Насколько я понимаю, Пешеходова и Михалков приехали поддерживать нас — меня и Успенского. Конечно, это было странно с их стороны. Мягко говоря, думал я. И ни Эдик, ни я им до конца не доверяли. Эдик это недоверие и ненависть к Михалкову пронес через всю свою жизнь. Я значительно человек более спокойный и, как бы сказать тебе…

И. С.: И благодарный.

Ю. К.: Да не только благодарный. Но в этом есть и мое равнодушие. Потому что меня немножечко другие заботят вещи, понимаешь. Уже тогда понимал я и ему сказал: Это неспроста они нас поддерживают.

И. С.: А почту неспроста?

Ю. К.: Ну это особый разговор. Я думаю, что мы были поводом.

И. С.: Возможно, там были какие-то дворцовые интриги?

Ю. К.: По-моему, да. По-моему, мы были только предлогом для того, чтобы удержаться Пешеходовой на месте. И она его попросила: Сережа, защити. Как мне кажется. Потом ее все равно сняли.

И. С.: То есть ее готовы были стряхнуть вместе с вами и Успенским?

Ю. К.: Да, она бы, видимо, улетела. Мне кажется, что, если бы он нас не защитил, ее бы выкинули. И немедленно назначили нового директора. Видимо, так. Но мы так глубоко это не понимали, я и сейчас не знаю точно, Ира… Надо сказать, что мы с Успенским выработали роскошную тактику ведения ближнего боя. Мы сразу с ним договорились. Дело в том, что он человек много говорящий и может трепаться безостановочно. Причем с проклятиями, с воплями, со всякими выходками хулиганскими. Я это знал. Про себя же я знал, что я могу очень точно и кратко…

И. С.: Резюмировать.

Ю. К.: Врезать. Словом. И мы с ним договорились так: он будет изматывать противника тысячей мелких уколов и ударов, когда же противник будет совершенно измотан и измордован и ничего не будет соображать, тут моя очередь бить.

И. С.: В самое сердце.

Ю. К.: Успенский говорит: Ты только мне мигни, что ты готов сказать, — я прекращу. Я говорю: Для этого мы должны сесть так, чтобы… не каждую же секунду мысль приходит. Ну, чтобы не то что мигнуть, а посмотреть друг другу в глаза. Я ему должен был просто дать знак — да, сейчас можно. И это так и происходило все. То есть мы некоторое время слушали, как один из идиотов, я забыл его фамилию, зачитывал рецензию на мою повесть «Приключения Васи Куролесова» и всячески ее поносил.

И. С.: Это не Веденяпин (Автор дилетантской газетной заметки «Накуролесили», в которой, ругая видеоряд диафильма но повести «Приключения Васи Куролесова», он поносил и автора повести, Ю. Коваля) был случайно? Ю. К.: Нет-нет, это был какой-то другой. Я забыл его фамилию. Эдик-то помнит, конечно. Я забыл.

И. С.: А Эдик помнит?

Ю. К.: Конечно, помнит. Он помнит всех. Тот, судя по всему, приготовил достаточно длинный доклад на тему, как херово мое произведение. Понимаешь, какая история. (Смеется. — И. С.) Мы сидели. Я думаю, что Успенский высидел минуты три. Не больше. Как вдруг, пока тот еще читает свой доклад, Успенский вскочил грубо со словами: Кого мы слушаем? Что за обормот? Что он несет? Вы кто такой? Вы что, специалист по литературе? И пошел на него, попер: Да что вы читаете нам? Вы цитируете величайшую литературу в мире. Молчать. Скотина. Дурак Идиот. Кто, где здесь Свиридов? Свиридов, кто у вас работает? Даже он не может два слова связать. Он ударения неправильно ставит. Посмотрите, кто обсуждает Коваля, кто обсуждает меня… Тот говорит: Эдуард Николаевич, Эдуард Николаевич, вам слова не давали. А тот: Как не давали? Мне слова не давали? И пошел, попер просто сразу. Он разрушил сразу все планы к ядрене матери.

И. С.: Всю их рекогносцировку.

Ю. К.: Абсолютно. Просто спутал карты, планы. Они не ожидали такого, думали, что он будет сидеть, ждать. (Смеется. — И. С.) И вот он нес-нес-нес, все не знают, куда деться, не знают, что делать. Я говорю: Эдуард Николаич, присядь, давай все-таки выслушаем. Это первая моя фраза была. Он сел — послушался… Этот чудак начинает снова читать. Эдик терпит — минуты две. Ну минуту примерно терпит, потом вскакивает: Коваль, ты что меня останавливаешь, как я могу это слушать! (Смеется. — И. С.) И дальше все разыграно было как по нотам. Ты не можешь себе представить, как это было. И я тебе должен сказать: жаль, что не было видеокамеры. Я не помню ни одной своей гениальной фразы. Но Эдик потом меня уверял, что я бил, просто припечатывал. Потом он меня уверял, что страшные были удары нанесены мной. То есть он все время взбудораживал и сбивал их совершенно с панталыку, а я как-то чудовищно припечатывал. Эту теорию мы с ним очень долго исповедовали и так и действовали в разговорах с «большими» людьми.

И. С.: То есть вы на каком-то этапе были объединены общей борьбой?

Ю. К.: Да, мы были объединены этой общей борьбой против Михалкова и отчасти против Алексина, потому что это были друзья не разлей вода, и, конечно, как Эдик считал, они были погубители детской литературы на то время.

И. С.: И я с ним солидарна.

Ю. К.: Ну, может быть и так. Я склонен здесь повторить идею Сапгира, которая звучит более мягко. Его не печатали тоже как детского писателя. И идея Сапгира звучала так: Ну что всё Барто да Михалков, Барто да Михалков? Ну невозможно кормить одной пшенной кашей все время. Вот так я бы скорее сказал. А мы были явно, и Эдик, и я, явно не пшенная каша в этом смысле.

И. С.: Они чуть было не зарезали вас. Вы с Успенским себя тогда отстояли, утвердили — и все? Вы отбили эту атаку — повторялись ли они дальше?

Ю. К.: Атака эта происходила при любой книге, при издании любой нашей книги…

И. С.: Но все-таки не такая серьезная уже?

Ю. К.: Я не помню. Не такая серьезная, когда просто зачеркивают. Но у меня не было случая, когда бы моя книга была издана с полным ощущением благополучия. Может быть, такие маленькие книжки, как «Весеннее небо» — книжечка про птиц. То есть издание, в сущности, не то что ничтожное, а просто маленькое, тихое, скромное изданьице. Или «Избушка на Вишере». Пожалуй, проходили легко и лирические мои рассказы. В остальном же я не помню случая, когда книга мне бы обошлась без огромной крови с моей стороны. Даже книги с Мавриной.

И С: Надо сказать при этом, что, будучи стилистом, вы отрабатываете каждое слово. Для вас любая правка — это кровь.

Ю. К.: Без всякого сомнения. Любая правка — это страдания. Любая правка, кроме моей собственной, меня мучила ужасно. Леокадия Яковлевна меня, конечно, тоже правила, но я ей прощал очень много. Во-первых, я ее очень любил, и петом — знал, как много она для меня делает…

И. С.: Хорошо, что было после «Пяти похищенных монахов»?

Ю. К.: После «Монахов» я писал довольно много. Я писал взрослые рассказы, которые потом вошли в огоньковскую книжку «Когда-то я скотину пас». Я написал шесть книг с Мавриной («Стеклянный пруд», «Заячьи тропы», «Журавли», «Снег», «Бабочки», «Жеребенок»), которые очень люблю, у меня был тогда период таких кратчайших рассказов, который, наверное, не повторится.

И. С.: Как родилась идея сотрудничества с Мавриной? Ю. К.: Тут автор опять Леокадия Яковлевна, которая просто посчитала нас подходящими друг другу. Она нас собрала и попросила меня сделать книжку с рисунками Татьяны Мавриной.

И. С.: И еще неизвестно, кому это был больший подарок, вам или Мавриной.

Ю. К.: Это мне очень трудно, Ирочка, сказать. Ахмадулина придерживается той точки зрения: Ну конечно, она ничего, но проза! Проза!

И. С. Аля меня это еще одно подтверждение того, что ваша проза, как я всегда думала, рассчитана на определенный круг читателей. И это ни хорошо, ни плохо, это исторический факт. Она просто имеет своего конкретного читателя.

Ю. К.: Увы, это так. Наверное, да, Ир.

И. С.: Прошел большой пласт детской прозы и взрослых рассказов, мавринские книжки продолжались… И наконец мы подошли к «Полынным сказкам», на которых мне бы хотелось остановиться подробнее, поскольку они, по-моему, не были оценены критикой по достоинству и история их создания неизвестна широкому читателю. А жаль, поскольку это, я бы сказала, энциклопедия русской жизни для детей.

Ю. К.: Бог его знает. Я тебе скажу, ты слишком уж замахнулась на энциклопедию. Дело очень простое с «Полынными сказками». Дело в том, что моя мама тогда очень болела, это были ее предсмертные годы. А я ее очень любил, и мне хотелось сделать для нее что-то. А что может сделать писатель? Написать. Что же еще, Ир? В конечном счете, что ты можешь сделать доброго-то? Ну купить бутылку водки, ну что? Ну что?

И. С.: Это, видимо, самый простой добрый поступок, который вы, Юрий Осич, можете совершить. Вот она, мятущаяся душа писателя!

Ю. К.: Ну да, ну да. Вот я и выбрал этот вариант — все-таки вспомнить ее рассказ и написать книгу, целиком ей посвященную.

И. С.: Насколько эта книга основана на реальности?

Ю. К.: Абсолютно основана на реальности. Это абсолютная реальность. «Полынные сказки» — это четкие рассказы мамы. Конечно, устный рассказ — это уже условная форма. Мама рассказывала мне все это, а я это определил и заключил в форму.

И. С.: Рассказывала когда, в детстве?

Ю. К.: Она мне рассказывала это всегда. Еще когда я был маленький, и это повторялось. Потом она сделала запись, которая у меня сохранилась. Запись своего детства, есть и более позднее время, я смотрел на эту запись даже не так, как музыкант смотрит в ноты, а как музыкант смотрит: это тональность до мажор или си-бемоль мажор? Вот так. Ты поняла. Ну, говори, еще что?

И. С.: У «Полынных сказок» была особая история. Давайте поговорим о ней. Вы рассказывали, что композиция книги строилась на религиозной основе. В книге был описан весь цикл жизни русской деревни — от сева до уборки, от рождения до смерти. И от всего этого остались лишь намеки.

Ю. К.: «Полынные сказки» выходили тяжело. Правка была чудовищная, жуткая. Скажем, «Сказка о колокольных братьях», которая мне очень нравится, была абсолютно оригинальна. Ведь это потрясающая мысль, что там на колокольне колокола — это ее, Лели, братья. Конечно, она глубоко религиозная. Но у меня ведь нет такой, церковной религиозности (то есть исполнения обрядов и так далее), а есть какая-то глубинная вера. Понимаешь ли. Какая-то глубинная, изначальная вера, то есть правильная, какая и должна быть у любого человека. А для маленького человека, которому скажешь: У тебя там на колокольне братик есть. Там колокольчик звенит или колокол большой — это твой брат. Ты представляешь, какой это сильный образ… для маленького человека, для маленького восприятия. И когда эту сказку у меня оттуда полностью выкидывают… Ира, это большой удар. Это сильный удар… Причем, я считаю, в то наше атеистически-ханжеское время я нашел форму.

И. С.: А для меня важно, что вы это сделали не через пять лет, когда все об этом вдруг записали, а тогда, когда об этом нельзя было писать.

Ю. К.: Да, но я даже обошел цензуру. Я и цензуру-то обошел!

И. С.: Но там же не только эту сказку вырезали, еще и по мелочам много попереправили. Рукопись была пропитана российской народной религиозностью.

Ю. К.: Ну какой-то, да. Школа-то церковноприходская описана там, а церковно-приходская школа, как ты ни крути, она церковно(!) — приходская, понимаешь. Правда, поп, которого мне мама навязала, он там получился такой неприятный, и татары ему подкинули свинячью башку, этому попу. Я не стал с этим спорить, тем более что я вступил бы в конфликт с матерью.

И. С.: С другой стороны, я до сих пор разделяю служителей церкви и веру как таковую.

Ю. К.: Это твое дело, Конечно. Церковь есть церковь, а вера есть вера. Это разные вещи, совершенно очевидно. Церковь — это тот храм, куда ты приходишь… помолиться, в сущности. А хочешь — дома молись. Кто тебе мешает? С этой точки зрения вещь была пропитана, как бы сказать тебе, глубинной верой, которая мне свойственна вообще. Ирка, мне она вообще свойственна. В любом виде… Сейчас мне надо переиздавать «Полынные сказки», и я не знаю, где найти старый экземпляр. У тебя не осталось, посмотри.

И. С.: Я помню, что у меня была машинопись «Недопёска», где было много мелкой правки, но из «Полынных сказок» я помню только выброшенную главу о колокольных братьях… Это было до меня, и у меня нет экземпляра машинописного, в котором делались исправления. Он, видимо, погиб в издательстве.

Ю. К.: У меня даже «Колокольные братья» где-то валяются, не пойму где. Я тоже буду смотреть. Сегодня я занимался знаешь чем? Я редактировал «Шамайку». Слава богу, ты мне дала экземпляр «Шамайки» еще до сокращения, и я там кое-что вставил. Она в «Малыше» выходит, и я решил восстановить то, что могу. Хотя это уже сейчас непросто. И. С.: Жаль, я в свое время не смогла сделать копий листов с восстановленной правкой, которые мы отдавали в издательство. Но тут уж ничего не поделаешь… Давайте вернемся к нашим баранам.

Ю. К.: Вернись к баранам, действительно.

И. С.: В «Полынных сказках» была только «религиозная» правка?

Ю. К.: Там правка была связана только с религиозной линией. Выкинута сказка о колокольных братьях, выкинуто описание церкви: слова о том, что это был высокий дом, который шел до неба и даже, кажется, выше неба, а дальше уж — что там было… И еще что же? Выкинуты две монашки, которые жили при церкви.

И. С.: Они не выкинуты. Просто не обозначено, что это монашки.

Ю. К.: Они сокращены или не обозначены, кажется, там есть… И. С.: Там есть две сестры. Только непонятно, что это за сестры. Эзоповым языком о них говорится. Ю. К.: Эта глава тоже пострадала. Ведь текст может пострадать от маленькой редактурки. Словечко, запятую, тут союз, там союз поменять. Ну, слово «монашки», конечно, вылетело. Эта глава пострадала, и я безумно, конечно, печален от того, что она пострадала, и не помню точно, как ее восстановить. Мне кажется, что это была хорошая и мягчайшая из моих глав.

И. С.: Но несмотря на это, книга, как и все предыдущие, разошлась моментально и в этом же году выиграла на всесоюзном конкурсе…

Ю. К.: И было второе издание.

И. С.: В следующем году была переиздана по условиям конкурса.

Ю. К.: И выдвинута на Государственную премию.

И. С.: И она была выдвинута на Госпремию. Но именно она была выдвинута потому, что остальные не подходили по годам издания. И ее, к сожалению, прокатили («Полынные сказки» были выдвинуты на Государственную премию именно в тот год, когда изменились условия ее присуждения и не стало отдельной премии по детской литературе).

Ю. К.: И ее зарубили. Ну, этого я и ожидал. Я ожидал, что ее зарубят. Мне трудно сказать тебе сейчас почему… Потому что… есть люди, которым принято давать премии, а есть люди, которым не принято давать. Я не вошел, еще не вошел в число тех людей, которым принято давать премии.

И. С.: Слава богу, Юрий Осич.

Ю. К.: Я это тебе просто так говорю… (Смеется. — И. С.)

И. С.: Возможно, вы вообще не из тех людей, которым принято давать премии.

Ю. К.: Ну да, не из тех, да.

И. С.: Расскажите мне напоследок про теперешнее существование. После «Полынных сказок» прошел огромный кусок времени. Как поживает сэр Суер-Выер (Герой последнего романа Ю. Коваля)?

Ю. К.: После сказок был написан «Промах гражданина Лошакова», ты должна это помнить, многие еще рассказы были написаны, была написана «Шамайка», повесть. Довольно много написано вещей, и главная, конечно, работа ушла на «Суера-Выера», который до сих пор печатался во многих журналах. «Огонек», «Столица», «Русская Виза», «Уральский следопыт» — четыре журнала, но все-таки по фрагментам — какие-то маленькие фрагменты.

И. С.: Что за явление в вашей жизни «Суер-Выер»? Апофеоз экспериментов с жанрами?

Ю. К, Ты знаешь, про «Суера-Выера» я тебе скажу то, что я думаю, но это не означает, что я буду прав. Я не знаю. Потому что не мне судить, и сейчас я в таком состоянии и в таком положении, когда как бы не мне судить, а я судим сейчас… теми, кто читает. От этого у меня особенно плохое и печальное настроение. Потому что я все время, я все время, как говорится, под прицелом разных людей.

И. С.: Тех, чье мнение для вас важно?

Ю. К.: Тех, чье мнение для меня важно. Ну, не так уж важно, но все-таки. Из всех моих близких мне людей единственный человек, который прочел полного «Суера-Выера», — это Татьяна Бек. Таня говорит, что это гениально. Но надо учесть, что Таня меня очень любит, это надо учесть, и тут нечего говорить. Она ко мне относится как к брату, как я не знаю к кому, то есть очень хорошо относится. Белла, которая читала главы отдельные, от него просто в полном восторге. И вся вещь будет посвящена ей. Так я понял после того, как в тяжелейшие минуты моей жизни в этом году она меня поддержала, поддерживает и пишет сейчас, мучаясь, ночами не спя, предисловие к «Суеру-Выеру», не прочитав всей вещи в целом. Говорит: Это несущественно, я знаю, что это за вещь. Но я думаю, что ей нельзя давать даже рукопись, потому что… Таньке можно было дать. А Белле нужно книгу. Она такой человек.

И. С.: Я понимаю. Она права. Ей как бы и несущественно…

Ю. К.: Ей несущественно. Она всех посылает на… То есть Остров посланных на… ею особенно любим. Я говорю: Может быть, там у меня нет больше такой сильной главы. Она говорит: Ничего, этой достаточно. (Смеется. — И. С.) Есть еще один человек, я не скажу тебе кто, который читал эту книгу и тоже считает ее гениальной. Есть еще люди, которые читали. Вот сегодня мне один человек сказал, что, к сожалению, он… что текст очень понравился, я тебе говорил уже, но спонсор не дает денег, поэтому переговоры об издании книги будем проводить в августе. Я тебе хочу сказать, что сейчас мое положение очень незавидное. Несмотря на все эти магистерские знаки (В то время у Ю. Коваля была перевязана рука, в связи с чем он был одет в некую мантию с широкими рукавами, не стягивающими больное место, которой он, однако, гордился), меня волнует сейчас только лишь, только лишь «Суер».

И. С.: Незавидное в каком смысле?

Ю. К.: В смысле душевном. Я болен.

И. С.: «Суером», да?

Ю. К.: Я болен судьбой «Суера». Я болен судьбой «Суера». Я болен судьбой «Суера»… (Повторы были свойственны живописной речи Юрия Осича, но, когда беседа касалась последнего романа, тон его становился напряженным, фразы подчеркнуто акцентированными с оттенком предвидения, что вполне соответствует настроению последних страниц его романа.)

И. С.: Он уже закончен полностью? Ю. К.: Да. Я поставил точку.

И. С.: Это не то, что раньше было, когда он как бы остановился, завис немножко?

Ю. К.: Нет-нет-нет. Я поставил точку. Причем я со всей полной… со всей силой поставил точку. Поверь мне. И. С.: Верю.

Ю. К.: Там написано так… Там написано так, что всё. Понимаешь. Всё! Это болезнь, Ир.

И. С.: Я понимаю, и все же, в чем причина мучений — неуверенность по поводу новой вещи, жажда признания или что? Ю. К.: Я думаю, что я написал вещь, равную по рангу и Рабле, и Сервантесу, и Свифту, думаю я. Но могу и ошибаться же. И. С.: То есть вас сейчас мучает именно это: насколько адекватно самоощущение?

Ю. К.: Насколько я написал вещь. Насколько я написал вещь.

И. С.: Но это, я думаю, покажет самое ближайшее время, правда?

Ю. К.: Я не знаю, Ир, трудно сказать. Не обязательно. Не обязательно.

И. С.: Я имею в виду издание, поскольку в виде книги она… Ю. К.: Необязательно.

И. С.:… другой жизнью заживет, чем рукопись…

Ю. К.: Она будет издана. (С уверенностью. — И. С.)

И. С.: … и какие-то точки над «г» расставит.

Ю. К.: Конечно, да. Рукопись читают так, а книгу читают так

Книга — это другое дело. Книга и воспринимается лучше.

И. С.: Юрий Осич, о «Суере» мы пока закончим, но я не хочу в своей работе ставить на нем точку, потому что это еще некоторое тире или многоточие.

Ю. К.: Да, конечно, да.

И. С.: Мы упустили «Лодку» (Повесть «Самая легкая лодка в мире» и одноименный сборник, выпущенный «Молодой гвардией» в 1984 году). Какое место «Лодка» занимает в вашем творчестве?

Ю. К.: Думаю, что очень важное. Кстати сказать, мы ее действительно не упомянули. Я же писал ее много довольно лет. Как «Недопёска» я восемь лет писал, так примерно восемь лет писал я и «Лодку». А «Суера» — сорок, кстати сказать, начиная с пятьдесят пятого года. И. С.: То есть идея родилась тогда?

Ю. К.: Тогда родилась идея, и мы написали некоторый текст, который у Лёши (А Мезинов, однокурсник Ю. Коваля, детский писатель) есть, из которого я взял несколько фраз и пошел по своему пути просто-напросто. Странное явление природы… «Лодка», конечно, тоже важнейшая вещь. Очень сложная. Очень сложная в письме. Дикое количество времени. Это не залпом было написано.

И. С.: Очень сложная и изумительная вещь, как и «Недопёсок». «Лодка» — единственная из книг, напечатанная в «Молодой гвардии». Она проходила гладко?

Ю. К.: Там меня очень поддержала Мадлена Катаева, которой «Лодка» понравилась. Она меня очень поддержала, сразу ее приняла, захотела издавать и почти не редактировала. Отредактировала там одну только фразу, и то, можно сказать, выкинула не она, а цензура. И. С.: Какую фразу, помните?

Ю. К.: Конечно, помню. Когда я описываю пединститут, а там стояли у нас скульптуры Ленина и Сталина, я написал: «Какие прекрасные девушки толпились у ног двух важнейших скульптур нашего времени», Вот это «двух важнейших скульптур нашего времени» было выкинуто.

И. С.: Вполне безобидная фраза. Вы потом ее не восстановили случайно?

Ю. К.: По-моему, я восстановил в последнем издании, надо посмотреть, проверить по «Лысым и усатым» (Последний прижизненный сборник Ю. Коваля «Опасайтесь лысых и усатых»). Там, по-моему, восстановлено.

И. С.: Значит, в основном она прошла более-менее гладко?

Ю. К.: Она прошла гладко и замечательно незаметно. Замечательно незаметно. Даже Белла Ахмадулина, которой я подарил эту книжку, то ли она ее не прочла тогда… Но позже Белла мне сказала все-таки: «Всю ночь смеялась, как дурак».

И. С.: Над «Лодкой»?

Ю. К.: Над «Лодкой», да. Всю ночь смеялась, как дурак. Она любит про себя в мужском роде сказать… Несколько месяцев назад, где-то в октябре, она мне звонит очень печальная и говорит: Я не могу жить без вашей прозы, я все время читаю «Лодку», все время читаю «Лодку». Папашка — это я, самая легкая лодка в мире — это я, всё там — это я. В результате я ей посвящаю вторую вещь, то есть «Лодку». И теперь я посвящаю ей «Суера». Три книги от меня — это тоже большой рекорд, «Недопёска», «Лодку» и «Суера». С Беллой особые отношения, это, конечно, особые отношения, они вообще не вписываются ни в какие рамки…

И. С.: Кстати говоря, «Лодка» ведь никаких наград не получила. Если не считать предисловия Арсения Александровича, которое похлеще премий, пожалуй (В сохранившемся машинописном оригинале предисловия Тарковский, в частности, называет «Недопёска» «одной из лучших книг на Земле»).

Ю. К.: Нет, она получила Андерсеновский диплом (Почетный диплом IBBY — Международного совета по детской книге.).

И. С.: И совсем уже финально давайте поговорим — неправильно будет сказать: о кумирах, — но о тех людях, чьим мнением вы особенно дорожили, кого можно было бы назвать учителями в литературе, и общение с которыми было для вас этапным явлением,

Ю. К.: Ну конечно, я тебе хочу сказать: с самого начала Шергин.

И. С.: Как вы познакомились?

Ю. К.: К Борису Викторовичу я поехал по заданию журнала «Вопросы литературы», сделать с ним интервью. Он жил в Москве на Рождественском бульваре, все это описано в моих воспоминаниях. Дело в том, что интервью не получилось… Но мы немедленно с ним сдружились. Мы как-то с ним сдружились быстренько. То, о чем мы с ним говорили, было невозможно превратить в материал для «Вопросов литературы». И то, что собрано в моих воспоминаниях, — это я уже собирал месяцами и даже годами («Веселье сердечное (Воспоминания о Б. В. Шергине)» // «Новый мир», — 1988. —№ 1.). За один визит это было сделать невозможно. Хотя с другими я делал за один визит. Или за два: в первый визит — запись, второй визит — редактирование. А здесь — нет. Хотя он очень хотел бы, чтоб получилось, но это не получилось.

И. С.: Здесь надо сказать, что он был, конечно, мэтром, но и вы скрасили его одинокие дни.

Ю. К.: Я тебе скажу так. Может быть, я и скрасил, конечно… Никто не приходит к слепому старику, а я все-таки приходил. Это так. Это точно. Но я тебе хочу сказать, что он один из тех людей, кто оказал мне прямую поддержку как литератору. Ну во-первых, написал мне рекомендацию в Союз писателей, что на дороге не валяется, между прочим. Рекомендация Шергина… Важно было то, что я читал ему рассказы и смотрел, как он реагировал. Он же был слепой. Он смеялся, как ребенок! Как он хохотал, хватаясь за животики буквально. Руку так вот, к уху, а он плоховато слышал. Как? — говорит. — А-ха-ха-ха-ха. Какая была чудесная реакция, понимаешь ли. Это была поддержка из поддержек. Вот это он — Борис Викторович. Про Соколова-Микитова (И. С. Соколова-Микитова Ю. Коваль также интервьюировал по заданию «Вопросов литературы») я так не скажу, мы дружили, но такой связи не было. Огромная поддержка, конечно, Юры Визбора. Этот любил любую мою строчку, любую мою книгу.

И. С.: И с ним вы были некой нитью связаны постоянно.

Ю. К.: Вообще да, с давних времен. Она иногда была потоньше, иногда потолще. Иногда чаще вдруг как-то встречались. Мне известно, что Визбор возил мои книги из больницы в больницу в последние годы. Он возил с собой постоянно все мои книжки и мавринские. И очень любил их читать друзьям. Я говорю: Юрка, а ты чего читаешь? Он говорит: Я читаю рассказ «Анчутки» из «Журавлей». Я говорю: Но там же есть опечатка. Он говорит: Я заметил и все переделал. — А как ты переделал? — Да хрен знает! Я, — говорит, — каждый раз по-своему переделываю эту опечатку, не помню уже точно как — как в голову придет. Визбор — огромная поддержка, как и Ким, впрочем. Тоже, конечно, огромная поддержка.

И. С.: Причем с ними не было конкуренции, как у писателей частенько бывает, а нормальная, человеческая дружба…

Ю. К.: Не-не-не, никакой конкуренции.

И. С.: Полное приятие…

Ю. К.: Да. Не так давно Кима в «Литературной газете» спросили: А кто ваш любимый писатель? А он ответил: Юрий Коваль. А его спрашивают: А почему Юрий Коваль — ваш любимый писатель? Он говорит: Не знаю, потому что мой любимый писатель — Юрий Коваль. Люблю и все, — говорит. А меня спрашивают в «Книжном обозрении»: А кто ваши любимые писатели в этом году? А я говорю: Мне очень понравилась книга Ахмадулиной и Ким. А они говорят: У Беллы Ахмадулиной действительно вышла книжка «Ларец и ключ», а Ким-то при чем? Ля говорю: А он всегда мой любимый писатель. (Смеется. — И. С).

И. С.: Ну это такая… Ковальская штучка…

Ю. К.: Это взаимная такая штучка. Мы совершенно не сговаривались. Абсолютно не сговаривались. Случайно. Любим — и все, видишь, какая история. Мы с ним случайно совпадали часто, с Юликом. В разных интервью. Это было предновогоднее интервью, где моя книга «Опасайтесь лысых и усатых» признана не самой веселой, а… Написано было так: Наиболее оптимистичной книгой года признана книга Юрия Коваля «Опасайтесь лысых и усатых». Второе место занял С. Берия «Мой отец Лаврентий Берия». Среди веселых! (Смеется. — И. С.) Так что мне Берию удалось опередить.

И. С.: Вот папа, наверное, был бы рад.

Ю. К.: Ну конечно, да.

И. С.: Хорошо, а кто еще из «столпов»?

Ю. К.: Огромная поддержка Арсения Алексаныча Тарковского, который…

И. С.: Как он появился в вашей жизни?

Ю. К.: Мы жили все в Переделкине. Андрей Битов мне сказал: У тебя чего-нибудь новое есть, дай я хоть почитаю на ночь. Я дал «Недопёска». Андрей Битов, прочитав книжку, передал ее Татьяне Алексеевне Тарковской. Татьяна Алексеевна прочла книжку, пришла в неописуемый восторг и сказала: Арсюша, ты должен это почитать. Арсений Саныч, прочтя книжку, пришел в бешеный восторг. Он меня целовал, обнимал всячески, трогал мою руку и говорил всем встречным-поперечным, которые ничего не понимали: Это Юра Коваль. Он «Недопёска» написал. Вы знаете, что такое недопёсок?.. Короче говоря, вот так С Арсением Алексанычем я мог познакомиться только таким образом. Только через литературу. И он бесконечно меня поддержал. Бесконечно меня поддержал. Ну, как сказать тебе?

И. С.: Он поддержал, как я понимаю, приятием…

Ю. К.: Это было признание… Ир, Тарковский — это признание. Понимаешь, какая вещь. Шергин — это признание. Белла потом прочла «Недопёска» и тоже рехнулась, она сошла с ума. Она сошла слегка с ума на этой почве. Она даже разговаривала голосом недопёска. То есть у нее был особый голос такой, она говорит: Вы понимаете, каким голосом я с вами разговариваю? Я говорю: Каким? Говорит: Это голос недопёска. (Смеется — И. С.) Это чудно, но это факт. И она написала на книжке, которую попросила, чтоб я подарил дочери Льва Ошанина, она написала «Недопёсок — это я». А я пожалел, что на моей-то она так не написала. У меня-то этой нет надписи. Белла потом на многие годы исчезла и вот этой осенью снова стала мне звонить, потрясенная повестью «Самая легкая лодка в мире» и всей книгой «Опасайтесь лысых и усатых». Сейчас она ходит, у них там в Доме книги еще продаются «Опасайтесь лысых и усатых», она скупает их столько, сколько есть денег, приносит домой и дарит всем, кому только может.

И. С.: Очень грамотный писательский подход.

Ю. К.: Она ведет себя так. Говорит: Я хочу вам доставить удовольствие. И дарит. То же самое делает Ким. Дарить! Конечно. Дарить хорошим людям с надписью: От меня и моего друга. И всё. Да что там, господи. Белла так и пишет. Лемпорт так пишет. Лемпорт и Силис (Владимир Лемпорт и Николай Силис — скульпторы, очень близкие друзья Ю. Коваля) купили у меня по сорок книг и всем дарят (Наш разговор проходил на той стадии становления в нашей стране рыночных отношений, когда гонорар автору порой выдавался только книгами). Силис сейчас у меня восемь «Недопёсков» купил. Говорит: Я знаю, куда я дену. А он точно денет.

И. С.: Это продолжается, в сущности, их такая салонная жизнь. Как в свое время у них была просто своя постоянная выставка в собственной мастерской, так и сейчас высокое искусство продолжает распространяться не на лотках, заваленных обложками с обнаженными красотками и окровавленными монстрами, а вот так — через свою сеть.

Ю. К.: Через свою, да. Я же действительно ваш друг. Почему же не дарить книгу друга, интересно? Это нормально. Я считаю, что это нормально.

И. С.: А потом и книга эта как маленькая ленинская медаль. «Недопёска» подарить! Я «Недопёска» на особой полочке держу. Я «Недопёска» не очень-то и дарю.

Ю. К.: Так «Недопёсков» нету больше — всё!

И. С.: У меня еще есть парочка.

Ю. К.: Парочка пускай лежит. Сейчас, понимаешь в чем дело… Сейчас очень похоже, что будет полное собрание сочинений, и они все будут в форме последнего «Недопёска». Все эти шесть книг.

И. С.: В формате, да?

Ю. К.: Размер, да, почти квадратный. И там будет первое — «Алый». Второе, видимо, «Чистый Дор» и рассказы. Третье — «Вася Куролесов». Четвертое — это, видимо, новые сказки, пятое — «Недопёсок» и шестое — «Шамайка».

И. С.: А «Полынные сказки»?

Ю. К.: «Полынные сказки» они не включили. Сказки вообще — но, может быть, и «Полынные» там будут. Я же после «Суера» написал три новых сказки, среди них «Сказка про Зеленую Лошадь», которую я считаю очень хорошей. «Сказка про Зеленую Лошадь» — так, очевидно, и сборник будет называться.

И. С.: Юрий Осин, ну, мне кажется, мы всё обсудили.

Ю. К.: Всё?

И. С.: Теперь мне надо всё переработать, переварить…

Ю. К.: Всё. Выключай…

Если бы Юрий Коваль дожил до этого декабря, он получил бы к Новому году великолепный подарок — две свои книги: «Сказка про Зеленую Лошадь» в издательстве «Малыш» и «Приключения Васи Куролесова» в «Самоваре». Но у настоящих писателей, увы, нередко бывает так, что подарки от них получаем мы, причем именно тогда, когда их самих уже с нами нет.

Когда-то вчетвером они организовали «Тайное общество Юриев Иосифовичей» — Визбор, Домбровский, Коваль и Коринец. В августе прошлого года ушел из жизни последний — Юрий Коваль. Автор «Недопёска», «Самой легкой лодки в мире», множества замечательных рассказов. Писатель, который всю жизнь считался детским, но с книгами которого, прочитав в детстве, не расстаются до старости. Он был шире и глубже этих прилагательных: детский, взрослый, хороший… Он был — Писатель, и о том, какой он, никто не расскажет. Надо просто взять книжку и прочитать. Так что вам, дорогие читатели, два новогодних подарка от Юрия Коваля и «Арт-Фонаря» — веселый и грустный. Веселый — фрагменты его последнего романа «Суер-Выер» (сам он говорил: «Да какой же это роман! Это совсем другой жанр — это пергамент»). Грустный — кусочек последнего же его интервью, которое при жизни Коваля так же, как и «пергамент», опубликовано не было. И только сейчас, готовя его к публикации, я заметил, что тогда, за полгода до смерти, о своей жизни он говорил в прошедшем времени…

Это интервью было уже готово к печати, когда пришло трагическое известие — умер Юрий Коваль. Не стало удивительного жизнелюба, веселого, доброго человека. Но именно такими свойствами обладает его блестящая, совершенная проза, которую он оставил нам.

Конечно, радиопередачи не читать, а слушать надо — ловить интонацию. А у Юрия Коваля интонация была — будь здоров: неповторимая и ни на кого не похожая. Она даже в печатном тексте чувствуется — для тех, кто слышал его, конечно, хоть раз.

Я в тот день Юрия Иосифовича слышала и видела впервые. До этого, правда, читала, но стеснялась пригласить его, такого гениального, к себе на передачу, все ждала особого случая…

И вот мы сговорились о встрече. Решили, что я приеду к писателю в мастерскую: хотелось и запись сделать, и на картины с эмалями посмотреть. Коваль встретил меня на мосту. По дороге все расспрашивал, приглядывался. Наверное, понял, что я волнуюсь — нечасто я тогда с живыми классиками вдоль Яузы прогуливалась… Было начало лета, но все еще прохладно. Когда пришли, Юрий Иосифович, не очень-то меня спрашивая, взял свой толстый крупной вязки свитер и, надев его на меня поверх всех одежек, сказал: «Вот так и сиди. У нас здесь холодно».

Так что интервью я брала, кутаясь в теплый свитер Коваля. Мы много говорили, пили чай. Юрий Иосифович все сокрушался, что к чаю не купил ничего. Мои уверения, что вкус чая уникален сам по себе, не действовали. Я бы и не запомнила этой мелкой детали, если бы позже, когда шли до метро особым «ковальским» маршрутом, с заходом к его любимым домам и церквушкам, Юрий Иосифович вдруг резко не остановился возле первого же магазина и не вернулся через некоторое время из него… с пачкой печенья. Протянул ее мне. Оказывается, выпитый мною пустой чай не давал ему покоя, и он придумал такой приз в утешение!

Сейчас я особенно жалею о том, что не стала спорить тогда с Юрием Иосифовичем и послушно не включила микрофон, чтобы записать весь наш длинный разговор. Он убедил меня в тот день, что впереди еще много времени и интересных бесед, в подтверждение своих слов написав на подаренной мне книге: «Жанне Переляевой в день знакомства и на долгую, надеюсь, дружбу». И дату поставил: 3 июня 1994 года.

Татьяна Визбор: В последнее время очень часто, к сожалению, приходится открывать эфир грустной музыкой. Здравствуйте, канал «Четыре четверти» на «Радио России». Сегодня мы вспоминаем прекрасного писателя, великолепного художника, замечательного человека Юрия Коваля. 10 сентября сорок дней, как его нет с нами.

Передо мной фотографии, сделана она в мастерской Юрия Коваля, где ежегодно собирались давние друзья, выпускники педвуза. Стол, граненые стаканы, пачка «Явы», яблоки, зелень. Визбор с гитарой, улыбающийся Ким, обнимающий его Коваль.

Недавно по Российскому каналу была показана передача Вениамина Смехова «Театр моей памяти» о Юрии Визборе. Эта программа напомнила мне ту самую старую фотографию, где Визбор с гитарой, Юлий Ким, Юрий Коваль. Юрий Осич Коваль эту программу в эфире уже не видел. Одиннадцать лет нет отца. Завтра — сорок дней Ковалю. Юлий Ким, который должен был быть сегодня у нас в студии, в больнице. Сердце. Юль Черсаныч, держитесь…

Далась мне эта черно-белая фотография! Смотрю на нее и тупо верю, что все живы, здоровы, и в этом — счастье.

Татьяна Бек: Я начну издалека. Мы с Юрой очень подружились в конце 1978 года, 79-й, в 80-м мы остались друзьями после таких более острых, возбужденных отношений, но немножко друг от друга устали. И позже совершенно отошли друг от друга — у него Наташа появилась как раз, у меня тоже… я вовсю уезжала подолгу в Грузию. Короче, мы надолго как-то разбежались, а встретились потом уже совершенно в другом раскладе… В начале 90-х, когда начались новые времена, в «Общей газете» (такая замечательная была газета — на днях закрылась) решили устроить целую полосу, посвященную Ковалю. И вот, так же как вы, они опросили разных людей, которые не знали о монологе другого, и потом устроили такой коллаж: о нем говорит, скажем, Битов, о нем говорит какой-то художник, и его собственный монолог, где… а мы с вами говорили, Юра иногда любил мыслить списками: «люди, которые на меня оказали огромное влияние в жизни». И там у него был списочек, человек на двадцать, от первых учителей. Из писателей там у него были, скажем, Битов, Ахмадулина, Тарковский… [меня не было], я для себя это отметила, потому что я знаю, что я даже количественно гораздо больше дала… У него были такие звезды.

Но я абсолютно… я умею прощать. Иногда не умею, а Юре, конечно, все прощалось. И я с улыбкой это прочла. Но самое пикантное было в том, что на этой полосе был и мой монолог. Я там страницы на три написала абсолютно восторженно о Юре, что такое Юра для нас, и в моей жизни, и какой он талант… с огромной любовью, даже говорили журналисты, что лучше всех… И я видела, что на лице у него было (мы встретились в ЦДЛ) мучительное какое-то состояние. И вот тогда я почувствовала: Юре было так стыдно, он был так смущен… Он даже сначала наврал, в нем же много было детского вранья, мол, ты знаешь, это просто они там мне половину списка вычеркнули.

Ирина Скуридина: Очень может быть, кстати сказать.

Т. Б.: Не думаю.

И. С.: Ну да. Хорошо. Ладно.

Т. Б.: И вот после этого у нас так потихоньку, потихоньку возобновились отношения, но на совершенно уже другом этапе. Если в начале, когда мне было, скажем, тридцать, а ему сорок, — это очень большая разница. И вообще, я была начинающий поэт, а он уже был такой для нас мэтр. Я просто смотрела снизу вверх и в рот, и искренне, кстати… но при этом я и сейчас считаю, что он был гений… Как-то мы купили путевки в Малеевку, и там я писала свое, он писал «Лодку» и переводил Брассанса, французского знаменитого шансонье, и я ему помогала.

И. С; Это, мне кажется, был безумно интересный период и очень творческий.

Т. Б.: Да-да, это отдельный рассказ. Это у него был безумно творческий период — он при мне писал «Самую легкую лодку в мире». Там есть и мои прототипы, о которых я ему рассказала. Есть у него очень смешной персонаж Петюшка Собаковский — это от меня, я кончила за шесть лет до этого университет, у нас был абсолютно сумасшедший такой еврей из Харькова Петя Собаковский, который в общежитии подрался с негром. Абсолютно оба пьяные выясняли, кто… то ли кто хуже, то ли кто более преследуется: негры или евреи, и потом был разбор на комсомольском активе, и этого Петю мы отстаивали, его чудом не выгнали из комсомола. И Коваля это так и насмешило, и растрогало, что он назвал одного героя Петюшка Собаковский. Потом Клара Курбе, это тоже, я не буду называть сейчас, известная журналистка, очень манерная женщина… моя знакомая. Я рассказывала, а он с нее списал. А потом у него там все время обыгрывается борьба хорошего с плохим, борьба ветра с морем, в общем такой идет пунктир, и он мне говорит как-то: «Тань, какая может быть еще борьба?» Ая подумала и сказала: «Борьба борьбы с борьбой». И ему так это понравилось, что он просто мне жал руку, и он это вставил, и это, я считаю, не устарело. Наоборот, с каждым годом это все больше характеризует нашу местную жизнь. Потом он переводил Брассанса. Он играл на гитаре его мелодии, и я думаю, что он очень многому научился от Брассанса… Я очень рада, и это замечательно, что его включили в антологию авторской песни, потому что эта сфера его работы недооценена, и надо потом вообще выпустить кассету даже, настолько гениальные… и настолько он на многих повлиял: и на Кима, и на Городницкого, и на Ряшенцева с его мюзиклами… Он настолько на меня сильно влиял, он мне столько дал за этот месяц в Малеевке, что моя книжка «Снегирь», которая вышла в восьмидесятом году, должна была бы быть посвящена ему. И если она у меня войдет в избранное, то я, может быть, как-то это обозначу: памяти Юрия Коваля… Интересно, сейчас в процессе разговора всплывают какие-то детали. Во-первых, там ряд стихотворений — просто портреты.

(он тогда с бородой ходил)

он обожал это стихотворение.

И. С.: Замечательное.

Т. Б.: И потом там есть еще цикл стихотворений, который называется «Дневник начала зимы», где тоже про него, про то, как мы гуляем… Вот за этот месяц, что мне дал Коваль, ну кроме каких-то человеческих впечатлений: он меня научил различать птиц. Снегирь, клест, щур, поползень, сойка, — я стала орнитологом, я их различаю, я их следы различаю, я их окраску различаю, голоса. Так. Звездное небо… У меня даже сохранился, он мне подарил, атлас звездного неба Тут я хочу не то что себя похвалить, хочу объяснить — он мне еще так много дал, потому что его это переполняло, он как-то сочетал любовь к природе абсолютно стихийную и почти естественно-научную, и было довольно мало людей, которые это с таким интересом слушали и воспринимали. То есть я оказалась очень благодарным, видимо, учеником для него.

И. С.: И обучаемым.

Т. Б.: Обучаемая, да… И я умела вот так кивать: «Ой, как интересно! Водолей! Волосы Вероники! Большая Медведица!» Он это все описывал мне, когда мы гуляли вечером, и даже рассказывал историю этих названий, этих созвездий… Затем, все вот эти зимние животные: крот, норка, хорек, ласка… «Ласка», — он так умел обсасывать, как леденцы, эти названия. Причем сейчас я думаю, что, может быть, он половину даже артистически разыгрывал, не так уж он знал эти следы и эти норки. Но поскольку я такой слушатель, он мне говорил: «Неужели ты не понимаешь, что это вот сейчас пробежала норка, а за ней гналась ласка, они обе гнались, там, за кротом». Он разыгрывал целые сказки… И теперь я думаю, что уже прошло-то больше двадцати лет, и Юра уже семь лет как умер, а у меня до сих пор в стихах, даже современных, — отголоски. Вот, например, стихотворение, одно из самых последних… Холодно? (Об открытой форточке, под которой мы сидели. — И. С.) Давайте я закрою…

И. С.: Да, интересно…

Т. Б.: Да, мне интересно самой, я сама не знала, что я это помню… я не хочу брать эти личные перепалки, потому что они у всех одинаковые, интересней вот эти творческие…

И. С.: Да, популяризатор он был замечательный.

Т. Б.: Вот я и говорю: как будто в одном лице он был и Брем, и Пришвин, и Бианки, и что-то гениальное свое. Мы ходили куда-то на речку и изучали движение этой речки. Он знал циклы жизни этих животных, у кого какой средний возраст. Я даже думаю до сих пор: он как мой учитель. Например, в одном из стихотворений, у меня депрессия, я ничего не хочу и иногда я отключаюсь, хочется где-то отлежаться:

Вот это чисто от Коваля. Я только сейчас в разговоре с вами поняла, что это — то самое зимнее поле между Домом творчества в Малеевке и деревней Вертушино… Мы сходили там в сельпо, купили какие-то тужурки, там продавались ватники, валенки, — он любил все это со смаком стилизовать. И мы выходили в зимнее поле, и он мне показывал эти норы. Это же оттуда, а больше я никогда ни с кем не гуляла по зимним… Представляете, насколько это сильно осталось в подсознании. Или вот такое стихотворение, год назад:

Я говорю это уже совсем другому мужчине и по другому поводу, но в подсознании у меня тоже Коваль. Это был любящий птиц орнитолог. Он был в одном лице и орнитолог, и сам певчий какой-то дрозд, да?.. Так что в Малеевке это был такой месяц, который стоит нескольких лет общения с другими людьми… Про что мы еще говорили? Ну давайте я еще расскажу…

И. С.: Мы говорили о том, что он любил эти списочки, но при этом иногда он, может быть, кого-то упускал. Скорее всего все-таки не по конъюнктурным соображениям. У меня есть и пример. Мы попали однажды в ЦДЛ в день юбилея детского поэта N. Он снял большой зал: огромное количество народа и все по ранжиру.

Т. Б.: Он вообще очень ранжированный человек.

И. С.: Увидев нас, он подошел, поздоровался с обоими и пригласил на свой банкет одного Коваля, при этом он меня знал, я к тому времени сделала с ним интервью на разворот газеты «Жили-были», но это даже неважно. Ко мне приглашение не относилось, я стояла рядом, испытывала неловкость за приглашающего и думала, как бы из этой ситуации выбраться. Юрий Осич же оскорбился, принципиально пошел в другой зал и устроил там свой параллельный праздник… То есть у него было вот это чувство «исторической справедливости».

Т. Б.: Ну вот видите, а со мной совершенно противоположное… Я начала с того, что я на Коваля вообще как-то не могла обижаться, за «списочек» я не обиделась, за нашу последнюю встречу не обиделась, когда я прождала его целый час зимой на улице… Так вот, мы долгие годы не общались, а потом уже как-то он меня увидел вдруг такой повзрослевшей, может быть, даже отчасти постаревшей, но такой очень сильной женщиной и творчески уже какой-то взрослой, и мы даже немножко поменялись ролями. И. С.: Я бы сказала, что поначалу вы были моложе и смотрели снизу вверх, а потом вы вдруг немного стали старше его. Т. Б.: Да-да, по крайней мере, в профессиональном смысле — да.

И. С.: И в человеческом, я бы сказала, плане…

Т. Б.: А он, к сожалению или к счастью…

И. С.: Задержался чуть-чуть.

Т. Б.: Он задержался, или… а может быть, это была его форма роста. Но, вы знаете, ведь все в жизни связано, и хорошее, и плохое. Может быть, за счет этого он сохранил свою детскость и свежесть. Но в социальном каком-то смысле он даже немножко вспять пошел Мне было больно, когда я его видела в ЦДЛ. Я уже туда ходила как взрослый такой профессионал, а он все сидел с какими-то дикими пьяницами, и они как-то не очень приятно даже там наклюкивались… Это как раз плевать, не мне судить, я сама много наклюкивалась в жизни, но было видно, что какие-то они немножко бездельники, помните, вот эта вся его компания? Как-то мне бы его хотелось видеть в более сильном коллективе. Пусть это будут не знаменитые люди, но творчески сильные. А там какое-то было немножко переливание из пустого в порожнее. Это я все тоже видела.

И. С.: Ну, наверное, ему было нужно в какую-то клоаку чуть-чуть иногда закатываться.

Т. Б.: Да, может быть, ему там было легче.

И. С.: Скорей всего да, при его таком обостренном…

Т. Б.: Самолюбии.

И. С.:… самовосприятии, я бы даже сказала… Может, ему такой фон был нужен.

Т. Б.: Да. Нет, я его принимаю полностью таким, как есть… Ну и дальше уже он как-то стремился очень к общению. Ему было очень важно перескочить из детского прозаика во взрослого, в полноценного взрослого. У него, как ни странно, был какой-то комплекс. В детской литературе он был признанный мастер, мэтр, там ему смотрели в рот, преклонялись, он даже какой-то семинар вел в последние годы, у него были ученики. А вот он не мог стать ну, как Битов, Макании какой-нибудь там… взрослым прозаиком.

И. С.: Тань, а как вы думаете, что это было? Комплекс неполноценности или нормальное качество любого нормального писателя? Почему для него не было очевидно, насколько хороша его взрослая проза?

Т. Б.: Ой, ну Ир, вы знаете, многие талантливые люди… у них какая-то шизофрения. С одной стороны, у них даже мания величия и они временами могут сказать другу типа «Старик, я гений», а при этом все время они сомневаются. Это даже нельзя анализировать. Он же в интервью с вами как раз рассказывает, помните, что, когда сам Домбровский его так похвалил и отнес в «Новый мир» и там понравилось, но вот сказали, что нет, недотягивает, недолет… Да вы что, именно у вас. «Я понял, что я никогда не пойду во взрослую прозу, там плохо, там несправедливо, там высокомерно, там обижают». Хотя вы знаете… вот, например, я… Наверное, он был прав, что я очень сильная. Меня столько обижали в поэзии! Мне просто говорили: «Ты писательская дочка», эти пьяные мэтры… Мне Давид Самойлов сказал в двадцать лет: «Ты никогда не будешь как Ахматова или Цветаева, а иначе быть не стоит, поэтому бросай писать стихи». У меня в одно ухо влетело, а в другое вылетело. Я сейчас пишу мемуары, и недавно написала: «Всё равно я ему благодарна за штудии — мы ходили в его семинар. Но попался бы он сейчас феминисткам каким-то, они бы ему оторвали вообще все места и сказали бы: „А почему ты себе позволил быть Самойловым после Пушкина и Пастернака?“». Понимаете, это еще мужской такой вот шовинизм… И много чего мне говорили. Но я знала свое и шла своей… А у Юры… он очень зависел… Это как у Пушкина: «хулу и похвалу приемли равнодушно» (У А. С. Пушкина «Хвалу и клевету приемли равнодушно…»). Он и хулу, и похвалу неравнодушно принимал. От хвалы он перевозбуждался, от хулы он куда-то опускался.

И. С.: Причем, я бы сказала, это бывало по-разному, правда. Когда он был силен духом, он был на высоте той мысли, что это все — ерунда и преходящее, но когда ему не хватало энергии жизненной…

Т. Б.: А у него, видимо, были такие перепады…

И. С.: … тут он становился настолько раним безумно и чувствителен и к хуле, и к похвале. Действительно.

Т. Б.: Да. Ну, это как раз мне тоже очень знакомо, потому что у меня у самой такое синусоидальное психическое устройство, что когда я на пике, мне кажется, что я лучше всех во всех отношениях, а потом через два дня у меня может быть абсолютно нулевая самооценка, и у нас с Юрой… я очень его понимаю… Короче, он поэтому мне принес эту свою прозу «Суер-Выер». А я просто ему сказала: «Как тебе не стыдно, что ты сомневаешься. Это высочайший уровень».

И. С.: А скажите, в чем были его сомнения? Я застала период, когда он читал эти главы. Он их писал и читал, и это все рождалось на моих глазах. И, конечно, восторг был полный, приятие было полнейшим.

Т. Б.: От кого?

И. С.: От слушателей.

Т. Б.: А кто эти были слушатели?

И. С. Это были все, кто угодно. Он читал всем.

Т. Б.: Нет, нутам были профессиональные писатели? Или он больше читал все-таки художникам…

И. С.: Пожалуй, больше все-таки разным другим людям, не писателям.

Т. Б.: Ну не то что это какой-нибудь Битов или Искандер?

И. С.: Нет-нет, при мне такого не происходило. Возможно, он читал кому-то из них отдельно.

Т. Б.: Не уверена. Он читал, ну там журналистам… мы знаем его круг. Он мне сказал, что чуть ли не «я тебе первой из литераторов даю полностью». И он настолько сомневался!

И. С.: Мне интересно, что он при этом говорил? Читки шли на ура и стали стилем его жизни в это время, особенно первых глав.

Т. Б.: А вы как раз тогда… это какие годы?

И. С.: Я думаю, что это, наверное, 88-й, 89-й, примерно так.

Т. Б.: Ну это как раз, когда мы абсолютно потеряли друг друга, поэтому я тогда его образ жизни не знаю, его круг. Ион, видимо, тогда как-то отошел от крута литераторов… А тут он хотел вернуться в большую литературу. Детская — это у него отдельно было. Ну, он сомневался, он говорил, что, во-первых, это очень долго писал, чуть ли не тридцать лет, и «я как-то не уверен». Он, потом, знаете, почему еще не очень был уверен. Он при всей его начитанности был человеком очень неровно начитанным. Он был очень образован в разных сферах и иногда неожиданно — в музыке, в живописи, а в литературе у него какими-то урывками, а вот, например, современную прозу он не очень хорошо знал. Всякие направления… Может быть, он в этом как-то был не уверен.

И. С.: То есть он сомневался — хотел войти, а не очень знал, ВО ЧТО он входит.

Т. Б.: Да, во что он входит — там же тоже какие-то образования.

И. С.: Потому что он, конечно, был ориентирован на классику...

Т. Б.; А в XX веке — на продолжение классики. Какой-нибудь Бунин, Пришвин.

И. С.: И, в частности, про «Суера-Выера» — он же очень себя привязывал к традициям гоголевским и свифтовским. Раблезианство тоже было его любимой темой. Т. Б.: Ну, это я всегда говорила о нем… Как-то по телевизору Шаталов его книжку показывал, и как раз тогда он меня пригласил на передачу, и мы о Ковале говорили. А до этого показывал книжку Гоголя, очень красивое новое издание.

И он говорит: «А тебе не кажется, что Коваль вышел из Гоголя?» Я говорю: «Безусловно, и сам этого не скрывал». А потом я это по телефону говорю Наташе, а она мне: «Ну конечно, у него даже былевой глагол — поноздрёвствовать, я ему часто говорила; „Кончай ноздрёвствовать“». Да, от фамилии Ноздрёва. И когда она это сказала, я даже перечитала главу о Ноздрёве, у нас в школе всегда говорят, что это отрицательный герой, Ноздрёв — пьяница, картежник, врун. А это же светлейший герой, он оптимист, он всех любит, он просто хвалится… И. С.: Он фонтан жизни.

Т. Б.: Это такой сгусток энергии, фонтанирующий.

И. С. Причём он хочет всех приобщить к тому, чем сам занят, чем он увлечен.

Т. Б.: Он людей хочет как-то подружить, поэтому он немножко врет, чтобы как бы рекламу сделать своим… И действительно, я поняла, что в Юре очень много от Ноздрёва. Ну не в самом Юре, а в образе автора, в его интонации очень много ноздревского, в лучшем смысле слова. И, видимо, у него была робость, правильно вы сказали, что он куда-то входил и не совсем знал, куда. И он меня выбрал, кроме общей любви и симпатии, еще и как человека, который внутри этого литературного процесса, это ему было очень важно… А то вдруг окажется, как бывает, — он полез с чем-то, что давно уже прошли. Как один человек говорит в таких случаях, мне очень нравится: «Когда ты шел туда, мы уже шли обратно».

И. С.: Интересно, как бы он отнесся к слову «тусовка», теперь модному. Ужасное слово.

Т. Б.: Я думаю, он бы не любил это слово, он вообще не любил такие слова, какие-то захватанные, которые все употребляют, он любил слова или старые, или странные, или которые он сам как-то повернул новой гранью.

И. С.: С каким-то свежим смыслом.

Т. Б.: Да, свежие слова, а такой жаргон — это, в принципе, захватанные словечки.

И. С.: Вот я и думаю, что он по-человечески, наверное, был действительно очень ранимым и он боялся в те времена, а сейчас, я могу себе представить, как он боялся бы этой «взрослой» литературной тусовки. Вокруг детской литературы собрались люди, которые все-таки были более щепетильны, что ли…

Т. Б.: Ой, Ирочка, там были жуткие акулы и крокодилы…

И. С.: Разные, да. Это понятно. Но все-таки: детские библиотеки, встречи с детьми… Это все было как-то чище, проще.

Т. Б.: Да. Там были сами дети, потом там учителя — это очень светлые люди, бескорыстные… А тот же X или Y, они более даже хваткие, чем взрослые писатели. A Z?! Как раз в детской литературе писатели часто жуткие такие «хваты».

И. С.: Наверное, у каждого будет своя версия, почему он с трудом себя вписывал вот в эти «взрослые» тусовки, не был до конца уверен в себе. По-моему, ему хотелось быть звездой…

Т. Б.: А звездой он мог быть только… Вот у него была своя такая тепленькая, уже обжитая, обдышанная ниша. Он мог жить только в каком-то небольшом очень теплом пространстве, где его принимали таким как есть. Он человек был очень ранимый, очень самолюбивый. Ему нужна была атмосфера какого-то обожания, но при этом обожания непошлого…

Ирина Скуридина: Перед нашей ветреней вы очень корректно сказали, что к друзьям Коваля себя не относите…

Юрий Норштейн: Не то что к друзьям, я даже к малознакомым себя не отношу…

И. С.: И тем не менее у вас, мне кажется, могла быть такая… мультипликационная картинка о нем.

Ю. Н.: Пожалуй, вы правы, именно мультипликационная, потому что у меня такое ощущение, что он писал мультипликационным языком. И я думаю, что, если бы здесь сидел Коваль, он не счел бы мои слова унижением, поскольку мультипликационный язык невероятно сжат, образен и пахуч. Такая корица. Он источает запах, этот язык, буквально на всех думающих. Я, конечно, говорю о лучших фильмах, и поэтому, если оценивать его язык, то он невероятно мультипликационен. «Что мне нравится в черных лебедях, так это их красный нос». На самом деле это пушкинская фраза. Пушкинской корректности и ясности. Я не один раз уже говорил, что когда делал фильм «Лиса и заяц», я все время ходил и повторял про себя строфу из Онегина: «На красных лапках гусь тяжелый, задумав плыть по лону вод, ступает бережно на лед, скользит и падает; веселый, летает, вьется первый снег, звездами падая…» Абсолютная картинка. И понимаете, вот «что мне нравится в черных лебедях — красный нос». Это то яркое, что сразу вспыхивает в темноте. То яркое, что сразу обозначается на снегу, поскольку все бело и ничего не видно. И в этом смысле, конечно, язык его невероятно пахуч. Когда я прочитал «Чистый Дор», то я сразу… у меня аж зубы заломило. А потом я понял, что нет — это невозможно… всё здесь остается в литературе и никуда не может идти. Что же касается «Недопёска», то, глядючи на рисунки Калинов-ского, я думал, что из этого может быть сделан фильм. И даже один мой студент, Миша Алдашин, — у него до сих пор в этом направлении ломит зубы, и он знает иллюстрации Калиновского, и у него есть тайная идея, и он, действительно, очень хороший режиссер и остроумный человек…

И. С.: Мультфильм по «Недопёску» — это предел мечтаний.

Ю. Н.: Что касается знакомства, я, конечно, знаете… дурак… Мне надо было напрашиваться в его знакомцы.

И. С.: Тем более он вас так ценил, что нужно было лишь чуть-чуть инициативы проявить.

Ю. Н.: Это же как в любви. Сколько любовей теряется из-за того, что один или другой не проявляет инициативы. И рушится целый мир… А уж если, знаете, уважение, которое подобно любви к какой-нибудь прекрасной даме!.. Уважение мое к Ковалю было совершенно неизмеряемо. И когда на студии, я помню, в просмотровом зале Лёшка Носырев собирался чего-то смотреть и вдруг говорит: «О, Юр, ты всё хотел с Ковалем познакомиться, вот он». Тогда мы и познакомились. Буквально трехминутное пересечение. Всё. Единственно, что я ему сказал тогда: «Юра, вы знаете, у нас было лето имени Коваля. „Чистый Дор“ был настольной книгой, которую мы читали друг другу, детям, дети говорили словарем Коваля. Вот, чтоб вы знали об этом»… «Чистый Дор» — это, собственно, первая книга, которая попалась, и имя Коваля тогда я и узнал. Купила её моя жена, и книга долго лежала без движения, как-то недосуг было, имя неизвестно… через картинки куплена была.

И. С.: Это была книга с Николаем Устиновым?

Ю. Н.: Да-да. А потом я однажды вечером приезжаю на дачу, а она говорит: «Ты знаешь, что это за книга?» И начала читать кусочки, и было сразу понятно, что это абсолютно невероятная высота… И простота. Причем у Коваля же нет грани, где заканчивается ирония, начинается проза, которая переходит в мгновенный трагизм. Причем у него и трагизм не мясистый, а летучий. Пушкинский. Конечно, у него совершенно невероятная пушкинская основа, но если попытаться для себя прочертить линию, я думаю, это Бунин, Юрий Казаков — такие переклички! Я думаю, что Коваль любил их. Это совершенно очевидно… Ну и, конечно, потом попалась книга «Недопёсок», которую я мгновенно схватил где-то в магазине с полки. И кроме того — ну совершенно невероятные рисунки Калиновского. Я их просто рассматривал отдельно и думал, что Коваль, наверное, был в полном восторге, потому что это такая адекватность тексту, текст изобразительный.

И. С.: Он очень трепетно относился к работе с художником. И почти все его прижизненные книжки — шедевры художественного оформления.

Ю. Н.: Ну еще бы — он сам такой художник! Он… имеет право требовать. Понимаете, у него такой запас вкуса, такая свобода в знании народной живописи, народных росписей, пермской живописи или городецкой… Ну абсолютное знание этого всего. Понятно, что он не допустил бы никакой пошлости по отношению к своим книгам…

И. С.: Мне Лёша Носырев рассказывал, что один из гонораров его был в виде книг выплачен, книгами. И он должен был сам эти книги продавать. Хорошая постановка вопроса — в фартуке стоит Коваль на рынке и кричит: «Коваль! Коваль! Кому Коваль!»

Ю. Н.: А на выставке живописи Коваля я увидел свободу совершенную, свободу мастера… свободу народной живописи. Будто это все в одну секунду делается и никаких переделок не терпит. Здесь нет того подробного набора живописи, скажем, который мы видим на поверхности фальковской живописи, где сто сеансов и это видно. Что, естественно, не мешает быть этой живописи прекрасной. Или сезанновских сто сеансов, сколько угодно сеансов — полное удовольствие. А здесь легкость, только сравнимая с его прозой. Тут что-то такое есть моцартовское. Это о Моцарте воспоминания были, что если он сидел, писал, а ветер смахивал его нотный лист, то он за ним не нагибался. Он брал новый и записывал новую мелодию. Вот, очевидно, Коваль и обладает этим совершенно невероятным свойством — он щедр на то, чтобы выбросить. Вот так прочитывается его проза.

И. С.: Он, действительно, очень легко относился к черновикам, к записыванию мыслей и заметок, к записным книжкам, говорил: «Что забылось, то не была важным». И шел дальше.

Ю. Н.: Ну вот видите, я этого не знал, а собственно вот это и есть существо его.

И. С.: Это мог позволить себе только очень богатый человек.

Ю. Н.: Ну конечно, конечно, у него там запас огромный… еще и соседям отдаст…

Начну с кончины. Умер Юрий Коваль. Еще первого августа мы сидели в мастерской на Серебрянической набережной Яузы: Игорь Соколов, Вадим Разин, Алёшка, мой сын, и я. Мы собрались, чтобы договориться об общей встрече 2 августа.

И вдруг пришел Коваль. Вернее, приехал из Плуткова и жаловался на здоровье. Приехал больной, с каким-то вместилищем таблеток. Я не представлял, как можно столько пить лекарств. Это все было страшно. Я говорю: «Юра, приходи завтра, давно не виделись».

Второго Коваль не пришел, а мы все собрались и беседовали. И вдруг Вадим говорит, что каждый умирает в одиночестве и вообще никто никому не нужен. Я тут возмутился, накричал на него: «Что же тогда ты сюда ходишь?» И ужас в том, что, как потом оказалось, в этот самый миг Коваль и умер.

Третьего с утра жена меня разбудила, сообщив: «Звонили, сказали, Коваль умер». И тут я просто провалился. И в итоге я не был на похоронах, хотя всю жизнь мы были вместе… Появился я на девятый день, в мастерской на поминках, осиротевший. И меня все время мучила шальная мысль, может быть неправильная: была дикая жара, и если бы он, плюнув на все свои заботы домашние, на магазины, вместе с Лёвой пришел бы в прохладу мастерской — может, все было бы не так…

С Ковалем познакомил нас Володя Есаулов, который учился с ним в одной школе и дружил. И в институте мы вместе учились, Коваль на филфаке, а Есаулов и я — на худграфе.

Как потом оказалось, в наших с Ковалем жизнях было много совпадений. Мы оба родились в 38-м году, в один день — девятого февраля. И так по судьбе получилось, что всю жизнь мы были вместе в мастерских Вместе путешествовали, вместе плавали по великим вологодским озерам, вместе охотились и рыбачили. Он многое знал о природе, и я много чему научился. У него было старинное ружье бельгийской фирмы «Братья Гекко», двустволка. И мне по случаю досталась мелкокалиберная винтовка «Братья Гекко». Я любил мел-кашку как снайпер, а он любил двустволку как охотник. У меня был спортивный интерес, а у него охотничий азарт.

Во всех наших путешествиях Юра много рисовал. Когда мы добрались до охотничьей избушки на речке Вишере и оказалось, что в избушке нет икон, Юра взял молоток, отвертку, заточил ее напильником и из кедровой плахи вырезал первую икону Космы и Дамиана. Он любил окутать романтикой путешествие и в первой же далекой поездке решил, что нас должны охранять святые Косма и Дамиан. Они были лекарями и чудотворцами, в общем, к путешествиям не имели отношения, но Юре так сказали, и он решил, что они лечат людей, охраняют охотников и рыбаков. Когда мы ловили рыбу и садились потом у костра, мы приглашали Коему и Дамиана с нами посидеть, отведать ушицы и выпить рюмочку. Первый тост был за них. Этот ритуал даже местные наши проводники стали поддерживать.

А познакомились мы с Юрой в мастерской скульптора Николая Силиса, где я появился в 1968 году. В мастерской Юра пел, прекрасно играл на гитаре, и обаяние его было неотразимо. Дружба началась с совместного увлечения — Юра приезжал из поездок, мы обсуждали его и мои снимки. У него был фотоаппарат, он серьезно занимался фотографией, и у него были очень хорошие фотографии с Белого моря, где он снимал рыбу в сетях, охотничьи избушки с дымом. Возможно, эти снимки сохранились.

Потом Юра пригласил меня на охоту. И мы поехали с ним вдвоем, я — с фотоаппаратом, он — с ружьем. Это была граница Московской и Тверской областей, и уже там, в первой поездке, я сделал пару его удачных фотографий, которые часто выставлялись… Через много лет Юра сказал: «Если бы не Витя, я стал бы прекрасным фотографом». Но дублировать друг друга в поездке и тащить двойную аппаратуру было нелогично. А брать чужую он не хотел — уж лучше рисовать.

У нас завязалась дружба. Мы периодически встречались в мастерской Силиса. Юра приглашал меня в свою мастерскую в Серебряническом переулке. Вечерами там собиралась компания, где все были близки по духу. У Юриных друзей-художников (позже объединившихся в группу «УзыЯузы») была традиция в Пасху устраивать небольшую выставку — каждый выставлял по три-четыре новых работы. Выставляли живопись, обсуждали, смотрели, а еще ходили в церковь. В общем, получался такой художественный праздник в Пасхальную ночь. Году в 70–71-м мы собрались на такую выставку на Пасху, я был, как всегда, с фотоаппаратом и стал снимать возле церкви. Там меня и захомутали дружинники, обвинили, что я снимал «несоветское», посадили в воронок и, конечно, увезли бы. Но тут Юра начал рваться в воронок, кричать, стучать, говорил: «Я советский писатель, давайте я тоже туда сяду». Кончилось тем, что мне пришлось им отдать пленку и меня выпустили. Но выпустили только потому, что Юра со своей настойчивостью не уходил, продолжал рваться туда — товарища никогда не бросал.

Еще об отношении к друзьям. Однажды Юру пригласили поработать в журнал «Рыбоводство и рыболовство». Какая-то дама была беременна, и его взяли в штат ровно на месяц. За этот месяц Юра сразу всех друзей пригласил работать в журнал и умудрился напечатать девять человек, в том числе вышла и моя фотография на обложке.

Когда наступала весна, у Юры начинался зуд: надо было убегать из Москвы, ехать куда-то, и каждый раз мы готовили какую-нибудь поездку. Зуд начинался еще в феврале, но обычно ему приходилось долго ждать, всегда находились какие-то дела и обязательства. Очень серьезными по масштабу были поездки на реки Вишеру и Велс. Мы ездили туда несколько раз, и всегда требовалась особая подготовка, потому что нужно было лететь самолетом до Свердловска или до Перми, потом вторым маленьким самолетом — до Красновишерска, а оттуда подниматься по реке почти сто километров до поселка Велс. Это был последний посёлок на нашем пути и последний магазин, в котором мы запасались сухарями, продуктами.

В первой поездке мы поднимались высоко в верховья Вишеры. В 63-м году Юра уже был там с Николаем Силисом и его братом Вадимом и теперь со мной вернулся туда, помня эти уникальные места. Там с одной стороны начиналась река Печора, а с другой — речка Мойва, то есть мы были почти на границе Полярного Урала. Поднимались на лодках, иногда моторы были невозможны из-за маленькой глубины, шли на шестах. В верховьях Вишеры были два дома и жили Пантелеймон и его дочка с мужем (рассказ «Пантелеевы лепёшки» написан там). Когда-то, наверное, они сбежали от людей и построили эти уединенные дома в верховьях реки. Километрах в двадцати от них была охотничья избушка, а вокруг на сто километров никакого жилья.

В следующий раз нас забрасывали на лодках в верховья Вишеры, и мы через перевал уходили в верховья реки Велс. На этой речке, в закрытом, далеком от жилья месте Вадим Силис построил охотничью избушку. Она была совершенно новая, и мы поехали на нее посмотреть.

Многие писатели высиживают за столом свои рассказы и мысли, но для Юры это было неприемлемо, ему нужно было прожить всё и все его герои реально встречались нам в путешествии. После поездки на Велс была сделана книжка «Избушка на Вишере». Мы специально изменили название реки, так как боялись, что на Велс начнут добираться путешественники, хотя и на Вишере была своя избушка.

Когда кончалась наша поездка, Юра хотел оставить в избушке вырубленную икону, но местные сказали, что все равно ее украдут, а в худшем случае истопят ею печь, и Юра забрал ее с собой. Во второй избушке на Велсе вместе с Силисом они вырубили целый рельеф на стене — этих же святых. И когда мы издавали книжку в издательстве «Детская литература», я очень переживал, что крупный план избушки выкинут из книги. Два святых на фотографии читались, пусть и неявно, но никто не возражал, и фотография состоялась. Так что Косма и Дамиан все время нас сопровождали в путешествиях и после них

В удивительных местах на Цыпиной горе Игорь Соколов, Витя Белов и Юра купили в складчину дом. Туда ездили все, кто хотел, и большими компаниями, дом этот многих согрел и многим показал Ферапонтове Гора-то, в общем, была просто возвышенностью, но открывающийся оттуда пейзаж грел душу. Приезжая туда, мы отдельной поездкой обязательно бывали в Кирилло-Белозёрском монастыре, удивительном памятнике архитектуры. В Ферапонтово мы ходили за хлебом, за водкой — там был ближайший магазин — каждые два-три дня, проходя три-четыре километра мимо Ильинского озера, церкви. А придя туда, было как-то неприлично не посетить Валентина Ивановича Вьюшина, который был на вид строг, но всегда нас принимал и в душе любил, когда к нему приходили, а Юру-то особенно любил, открывал нам монастырь в любое время. Нам повезло, потому что мы могли свободно походить, повосхищаться, когда там никого не было.

Вьюшин был сторожем и уборщиком, имел все ключи и когда-то, во время войны, сохранил для всех Ферапонтово. Помню его рассказ, как в монастырь хотели выгрузить мерзлую картошку. Он взял ружье, встал на крыльцо и сказал председателю: «Застрелю». А в военные годы это было неповиновением властям, и на следующий день он сложил в чемоданчик самое необходимое, попрощался с женой и стал ждать, когда за ним придут. Председатель позвонил в Москву о саботаже, но звонок попал на грамотного человека, который знал, что такое Ферапонтово. Это и спасло Вьюшина, хотя это скорее было исключением из правил, счастливым случаем. Тем не менее, если б выгрузили там картошку, фресок мы бы уже не увидели.

Все время Юра исследовал возможности пройти дальше и куда-то еще проехать. Машины у нас тогда не было, да и дороги были ненадежные, грунтовые… А хотелось путешествовать, открывать новые места, леса, озера. Потом, где дорога — там уже жизнь. Юре хотелось проплыть по протоке в озеро Белоусово, поплавать и порыбачить на лесном озере, и не только с берега, попутешествовать там, куда люди еще не пробирались. Эти навязчивые мысли и привели к зарождению идеи легкой лодочки, которую можно было брать с собой — Юра начал вынашивать идею самой легкой лодки в мире. Осуществлялась она много лет, и само плавание, конечно, происходило не в один раз, было несколько путешествий.

Эту идею он стал осуществлять, а если что-то появлялось в его голове, всех, кто вокруг, он заражал ею, как бациллами, всех подключал и всем давал возможность проявить себя в ее реализации.

Особенно они любили помечтать с Лёвой (Лев Лебедев, друг Юрия Коваля), Лёва был тоже фантазер. Я их немножко приземлял: «Ну, ребята, вам сейчас катер подавай с мотором, на который можно погрузить автомобиль и поехать». Это сейчас оказалось все возможно, но тогда такие идеи осуществить было нельзя, и все же у них они были всегда. Результаты получались разные, но все идеи Юра старался реализовать. И чаще всего придуманная сначала история продумывалась, осуществлялась и становилась реальностью.

Позже была создана лодка, но путешествовать всегда непросто. У Юры тогда не было машины. А у Эдуарда Успенского машина была, и на наш вопрос-просьбу Эдуард, не задумываясь, ответил: «Да, я вас отвезу». Так долго за рулем просидеть он не мог, взял соседа-таксиста, и мы поехали. Поехали с приключениями: лопались колеса по дороге, они были староваты, а таксист гнал здорово, машину мы жутко перегрузили и лодкой, и своими харчами, рюкзаками. Купить в то время колеса было невозможно, но, учитывая популярность Успенского, вдруг нам человек под честное слово продал свои колеса, а Эдик пообещал ему привезти новые (и выполнил потом свое обязательство, а Юра поучаствовал деньгами). Эдуард нас привез, переночевал на берегу и уехал, а мы утром выехали в Коровий залив. Все было точно так, как описано в книжке — стояли коровы, мы между ними выплыли. Так началось наше путешествие.

Повесть была напечатана, сначала в «Мурзилке», фрагментами, а потом — в «Пионере», и когда вышел первый номер, Юра принес мне журнал, на котором написал: «Великому капитану-фотографу», — и я его, конечно, храню.

На «Одуванчике» мы совершили три большие поездки. Самое главное — на нем получалось подняться в верховья впадающих в озера речушек. По этим речушкам никто никогда не сплавлялся. Нам открывались какие-то деревни. Иногда в них был один житель или вообще никто не жил. Переночевав, двигались дальше. Вот это было настоящим открытием, потому что мы попадали в такие места, куда люди с трудом добирались по дороге. То есть какая-то связь с деревней была, дороги-то существуют, потому что реки перестали давно быть связующими артериями. Особенно такие малые речушки. Но мы шли своим путем открытий. Тем более когда сидишь в лодке и смотришь наверх на берег, то взгляд немножко меняется, возникает другое ощущение путешествия.

Следующей идеей после самой легкой лодки в мире была покупка машины для путешествий. Вместе с близким нашим другом Лёвой Лебедевым Юра купил машину ЛуАЗ. Первым делом Лёва повесил в машину иконку Николы, потому что считал, что именно Никола должен нас охранять. Первое путешествие, которое было на ЛуАЗе, начиналось очень трудно: машина новая, грелись тормоза — просто докрасна стали накаляться диски. Мы с трудом добрались до Сергиева Посада. Там поняли, что ехать дальше нельзя, оставили машину и пошли поклониться мощам Сергия Радонежского. Пришли в храм, помолились, поставили свечку, посмотрели на красоту старых икон, вернулись к машине, сели и… машина поехала спокойно, безо всяких проблем. Наверное, уже притерлись колодки, остыли диски, и мы потихоньку поехали дальше. Это была поездка, когда Юра начал вести дневник «Монохроники» — через Загорск мы ехали в Плутково, а потом Юра мечтал посетить места своей первой книжки — деревню Чистый Дор. В это время он писал рассказы с Мавриной и, я думаю, хотел еще раз ощутить это вживую.

«Монохроники» — единственная литература, которую он позволял себе в путешествиях. Других записей не делал, а только рисовал. И надо сказать, что рисовал он много всего, в каждой поездке. Тем, кто видел его картины в стиле «шаризм» и другие условные работы, может показаться, что все это — из головы. Ничего подобного — все с натуры. Однажды на Цыпиной горе Юра рисовал пейзаж, и получалось, что телеграфный столб стоит как раз посредине. Я подошел и говорю: «Юра, ну сдвинь ты столб. Зачем такая точность… Это я не могу в фотографии ничего сдвинуть, а ты можешь себе это композиционно позволить». Но нет, он был всегда точен в своих рисунках, не хотел врать.

Можно вспомнить и такую удивительную историю. Мы ехали с Юрой на ЛуАЗе на Гору, там в одном месте довольно крутой подъем и камень с одной стороны. Юре всегда не хотелось прыгать на этом камне, и он брал правее, а тут была большая трава и не видно, где край дороги. Уходя от камня, он залез на эту траву, а под травой уже не было дороги, и мы начали переворачиваться. Мы перевернулись на бок, потом на крышу, потом на другой бок, встали на колеса, потом еще упали на бок, потом на крышу и еще раз на бок. Вот такой кульбит. АЛуАЗ — это же брезент и железки, и машина была набита — канистры, топоры, пила, продукты. Когда мы крутились, это все летало вместе с нами. И когда мы приземлились и выползли оттуда, первое, что сказал Юра, хватая меня то за руку, то за плечо: «Ты цел? Ты цел?», проверяя мои конечности, не сломаны ли они. На что я ему ответил, тоже находясь немного в шоке: «Юра, надо вытащить аккумулятор, а то он потечет и мы дальше не поедем». Вот отношение: Юрке наплевать на машину, он проверяет, цел я или нет, а я думаю об аккумуляторе.

Когда мы выползли из машины, там невдалеке какие-то бабы и мужики метали стог. Увидев, как мы крутились, они побежали к нам. Подбежали, мы поздоровались, и эти бабы тихонечко и быстренько поставили на колеса нашу машину. Мы поставили на место аккумулятор, она спокойно завелась, и мы стали разговаривать с этими как бы крестьянами. Оказалось, что эти ребята и девчата из Ленинградской консерватории жили в Ферапонтово — их прислали помогать колхозу. Они сказали, что будут вечером давать концерт, и пригласили нас. Вечером мы в охотничьих сапогах, телогрейках и вполне походном виде пошли по грязи в Ферапонтово, к монастырю, и видим шествие — идут девушки в длинных вечерних платьях, ребята — в черных смокингах, в бабочках Это шествие по Ферапонтову нас поразило. Они принесли колокол, свечи и стали петь а капелла хоралы XV века. А у Лёвы в это время ухудшался слух, и было предчувствие, что будет совсем плохо со слухом. И туг вдруг это пение, хоралы, свечи, звон колокола и такая акустика… И Лёва сказал, что, перед тем как ему оглохнуть, Бог дает услышать божественное пение, и у него даже покатились слезы.

Это нас так растрогало, что мы всех пригласили вечером к себе. Приехали все ребята с девчатами, и мы устроили второй концерт, где солировали то Юра, то ребята из консерватории, и надо сказать, что хор у нас получился колоссальный. Очень важна прямая реакция Юры — тут же всех пригласить. И хотя денег у нас было в обрез, мы путешествовали, но, естественно, водка вся была за наш счет и закуска тоже. Застолье было не такое, как было бы сейчас, но какое-то количество консервов, которые должны были нас питать ближайшее время, тут же улетели. Зато вечер получился прекрасный.

Мы путешествовали очень много с Юрой и Сашей Дорофеевым. Ездили на рыбалку… О двух случаях я бы хотел сказать. Мы приехали на Цыпину гору, оставили машину внизу, потому что наверх было не въехать, выгрузили рюкзаки, и надо было подниматься в гору. А Юра в то время очень увлекался скульптурой, и когда мы рыбачили, он нашел громадный березовый срез, из которого собирался резать скульптуру, но он был неподъемный. Я никогда не отличался физической силой, Сашка всегда был здоровее меня. Мы подошли к горе, и Юра говорит: «Ну, ребята, кто понесет?» А мы устали, ленивые, и с Сашкой переглядываемся. Я смотрю на него, он смотрит на меня, и пауза так сильно затянулась, что Юра сказал: «Ладно», нагрузил на себя и пошел До дома было километра полтора в гору. Саша уже говорит: «Юра, дай я понесу». Он не дает. Я уже говорю: «Юр, ты брось это. Давай-ка понесем вместе». Нам стало стыдно. Но Юрка пер вперед и вошел в гору с этим бревном. И это было на нашей с Сашей совести… Потом из этого бревна Юра вырубил прекрасный женский портрет.

И еще один эпизод. Мы приехали поздней осенью с Сашей и Юрой и жили на Горе. В то время снимался фильм «Недопёсок», и Юре нужно было написать песню к фильму, и еще какой-то контракт у него был, так что Юра работал дома, а я-то уходил с утра на фотопоиск Он нервничал, с трудом оставался, потому что ему хотелось на охоту, да и вообще, когда что-то происходило без него, он всегда переживал. Тут выпал снег, рано стало темнеть, и я чувствую, что опаздываю к обычному времени, забрался далековато, а надо еще из леса выйти. Когда я подошел к краю леса, смотрю, уж Юра с горы спустился и встречает меня внизу. Ну, конечно, начинает ругать: «Ты что, с ума сошел, скоро уж совсем темно, а тебя все нет». Мы стали подниматься в гору, вдалеке, в окне нашего дома, светилась оставленная Юрой лампа. А кругом первый снег, и он такой голубой-голубой.

Когда выпадает первый снег, все очень меняется в природе и появляется новое внутреннее ощущение пейзажа. Тогда-то и родилась песня «Поднебесный снег», и он ее посвятил Саше и мне, потому что мы были в то время с ним на Горе. Она была не придумана, а пережита Юрой — это правда так и было в жизни.

Лёва Лебедев когда-то вдвоем с товарищем проплыл из Плещеева озера в Волгу и в этом путешествии открыл для себя Плутково. Ему так понравилась эта деревня, что он через какое-то время вернулся туда и купил дом. Не было асфальта, была грунтовая дорога, не было моста через Нерль. В Левин дом нам нравилось ездить. А потом Юра решил, что ему уже пора иметь свой дом. Он вообще хотел в каждой деревне иметь свой дом. Мы приходили в Чистый Дор, и Юре хотелось иметь дом в Чистом Доре, он договаривался о цене, узнавал, потом мы ехали в другую деревню, и Юре уже там хотелось иметь свой дом, потому что она была в лесу, вокруг на много километров не было жилья, а в следующей деревне было прекрасно охотиться, потому что вокруг сосновый и еловый бор, и Юре уже здесь хотелось иметь охотничью избушку, он договаривался о цене, и мы ехали дальше.

И тут уж Лёва сказал Юре: «Тебе надо купить дом в Плуткове». Берег Нерли и нетронутый лес рядом с тогда еще совсем необжитой деревней (дачников были единицы) соблазнили его, и он купил дом. Купив по дому, они напали на меня и сказали, что и мне пора. Но так как я был ленив и мне было приятнее жить у Лёвы, ходить на речку, собирать грибы, а не заниматься хозяйством, то они меня долго уговаривали, пока Юра не сказал, что он договорился с председателем. Лёва с Юрой пообещали сделать на повороте с шоссе в деревню знак «Колхоз „Дружба“», а председатель за это мне продавал дом. Тут уже ничего не оставалось делать, и мы с тех пор жили рядом.

В Плуткове не было бани, была валяльня, где валяли валенки. В валяльне стоял котел, и Юра устраивал нам парную. Но там были щели, через которые дуло, земляной пол, и как самый рукастый Лёва построил первую баню. С этого началось, и через какое-то время все стали строить бани, и я могу фиксировать, что культура бани пошла в Плуткове от Юры и от Лёвы.

Юра вложил в свой дом очень много души. Он сделал свой интерьер, сохранив стиль русской избы. Сейчас современные люди, приходя в деревню, тут же начинают ломать русскую печь, что ужасно, делают какой-то свой ремонт, начинают чем-то обивать бревенчатые стены… Юру же чистые бревенчатые стены грели, напоминали охотничьи избушки. И надо сказать, я вижу по своему сыну, что Юра и в нем зародил щепетильное отношение к «окружающей среде».

Я помню такой случай: когда мы вышли из тайги, устали, несли рюкзаки через перевал, пришли в поселок Велс, сил нет, долго не ели и вечером садимся ужинать. Я говорю: «Ну давайте, ребята, сейчас я быстренько открою, подогреем чего-нибудь и все». И тут Юра говорит: «Нет, давай тарелочки, давай рюмочки». «А мыть, — я говорю, — ты будешь?» Потому что я так устал, что хотелось грохнуться спать. А ему — нет, он пришел, и ему важно было после похода, после кружек, после сапог, ощутить домашний уют, чтобы это все было по-человечески. Это для него было важно, даже, может быть, больше, чем вкусовые качества. Хотя и вкусовые качества были важны, особенно в ухе. Мне не хватало иногда терпения, а он выберет каждую печеночку, сердечко. Не всегда же мы ловили крупную рыбу — а мелкую чистить, все выбирать очень хлопотно, но это было его отношение к деликатесам…

К деревенскому интерьеру Юра был очень внимателен. Это так кажется, что все в его доме крестьянское. Но все деревенские избушки делились перегородками на клетушечки: вот здесь кухонька, здесь спаленка. Он лишнюю перегородку убрал, и просторный зал получился. Стены деревянные отмыл и привел в человеческое состояние, и кажется, что это деревенское, а вид-то уже другой, потому что это свобода простора, и пространство стало изящным, недеревенским.

Мало того, для него было важно, как покрашен наличник: он соблюдал колер, чтобы отношение цвета дерева к цвету наличника было деликатным. А второй этаж, точнее чердак, для него стал местом уединения. Там он оставался один на один с собой, а еще он мог чуть-чуть подняться над пейзажем и наблюдать его сверху. Ион там сделал как бы свой писательский салон — был сделан красивый пол, приведена в порядок крыша, и больше ничего. Там он писал, и там мы частенько сидели и слушали.

Юра много писал в Плуткове, и когда какое-то произведение начинало у него созревать и были удачные куски, очень любил почитать. Ему нужно было проверить на слушателе, он собирал нас, мы садились, и он нам читал, а сам внимательно смотрел в глаза, какая у нас реакция: там ли мы смеемся, там ли мы хохочем, там ли мы затихаем. Все произведения Юра читал, читал кусками, иногда, правда, хитрил — какую-то главку пропускал, потому что считал, что она немножечко не дописана… Это все он проверял на нас, и надо сказать, что из-за этого я не могу слушать никого другого, читающего Коваля. Какой бы ни был прекрасный актер, но я вижу, когда он не попадает в Юрину интонацию, когда вносит свое отношение, и понимаю, что это может быть для кого-то хорошо, но для меня неправильно звучит, мне очень тяжело слушать…

Хочется сказать пару слов и о его старших друзьях. Когда я говорю, что Юра гениален, ну кто я такой? «Капитан-фотограф». А вот когда Арсений Александрович Тарковский говорил ему: «Юрочка, ты гениален», вот это было важно, это сразу давало возможность всем остальным понимать масштаб, потому что этот человек говорил искренне. Когда они встречались, меня поражало их взаимоуважение. Юра говорил: «Арсений Александрович, вы почитайте», и Арсений Александрович говорил: «Юрочка, ты мне прочти. Я хочу тебя слышать».

Также было с Борисом Викторовичем Шергиным. Когда мы у него были, то Юра не стремился спеть или рассказать свое, а все время просил: «Борис Викторович, спойте или расскажите». И Борис Викторович откликался, рассказывал какую-нибудь историю или даже пропевал былину, а потом просил: «Юрочка, ну спой ты мне, расскажи, как там в Москве». Вот эта взаимная любовь к произведениям друг друга и взаимное желание услышать друг друга было очень важным.

С Яшей Акимом был такой случай. Мы собрались большой домашней компанией у Вадима Чернышева, все друг друга давно знали, и вдруг встает Яша и говорит: «Я ценю это время. Почему? Потому что я живу в одно время с Юрой. И я должен вам сказать, что он гениальный писатель». А Яша все-таки был старше нас всех, он прошел войну, он был уже давно признан, Юра тогда еще и не был так уж признан. И мы все думаем: собрались все свои, что уж Яша так говорит. Юра заулыбался: «Ну, Яшенька, я же тебя тоже люблю». Я тогда заерзал, думал, зачем так пафосно друг о друге говорить. А вот Юры не стало, и я понял, что я-то при жизни нечасто говорил такие слова, а Яша, умудренный опытом, сказал.

Прошло много лет. Юры уже не стало, и Лёвы не стало. Я периодически езжу в Плутково, и совсем молодые люди приходят помянуть Юру и Лёву, люди другого поколения, молодежь. Надо отдать им должное — все они помнят, как Юра им читал, они восхищаются его картинами и его книгами. Но я словно осиротел там, для меня это большая потеря и совсем другая жизнь… Этой весной вдруг я узнаю, что прямо напротив моего дома, через дорогу, будет строиться часовня, и в июне приезжает архиепископ Тверской Виктор освятить ее закладку. Это событие, конечно. Не так много сейчас строится новых храмов. И когда я прихожу на службу, то узнаю, что это будет часовня Космы и Дамиана. Вот я и думаю, что Юра к этому приложил руку, чтоб мне не было так одиноко и грустно.

С Ковалем я встретился, когда закончил обучение в Строгановском училище и оказался в одной мастерской с Владимиром Лемпортом и Вадимом Сидуром. Туда и ворвались эти два «хулигана», тогда мы их иначе не воспринимали, Юра Коваль и Юлик Ким. Но для того, чтобы рассказать о них что-нибудь конкретное и подробное, нужно рассказать о ситуации, в которой мы тогда находились, и о том, что мы из себя представляли.

Мы представляли конгломерат из трех человек, из которых двое — Лемпорт и Сидур — были участниками войны, оба инвалиды войны, а я был довольно молодой человек, моложе одного на шесть лет, а второго на четыре года. Познакомившись в Строгановском училище, мы прожили вместе в подвале общежития семь или восемь лет. Там мы притерлись, выяснили, что можем существовать вместе и даже вести совместную творческую деятельность.

После института мы еще ощупью входили в жизнь. А потом, когда, оглядевшись, поняли, в какое общество мы попали, начали сердиться. Был короткий период «оттепели». Мы успели написать несколько статей в центральных газетах по поводу того, что происходит вокруг нас. Был грандиозный скандал по этому поводу в Союзе художников.

И вдруг… Я не помню, как именно и кто открыл дверь Юре Ковалю и Юлику Киму, но они ворвались к нам — не пришли, а именно ворвались. И мы поняли, что мы уже не молодые художники, какими себя считали. Рядом с нами появились люди совсем другого поколения, другой формации, с другими взглядами и, главное, с другим темпераментом.

Когда Юрка Коваль увидел у нас гитару — началось такое бешеное ознакомление друг с другом, что мы втроем ну просто обалдели, я не подберу другого слова. Мы с Лемпортом тогда степенно разучивали ну, скажем, «Экосез» Шуберта или «Лунную сонату» Бетховена для двух гитар. И вдруг появился Коваль, который брал гитару и начинал не просто петь, а сочинять на ходу. Они еще не закончили институт, и к нам потянулись их однокурсники: Роза Харитонова, Галя Царапкина, Галя Эдельман, Миша Гуревич, Юра Ряшенцев, Аркадий Филиппов, Ада Якушева. Другие. Они приходили с дамами, с подругами, с девушками.

Мы все были тогда где-то на границе диссидентства, хотя слова этого не знали. Юлик Ким познакомил нас с Петей Якиром, с Красиным, со многими людьми, которые пострадали от репрессий. Я еще ничего не знал о своем репрессированном отце.

Конечно, мы изображали из себя мэтров, а они прислушивались к нам, уважали. У нас в мастерской уже было довольно большое количество скульптур, явно не вписывавшихся в стилистику соцреализма, которую в нас вдалбливали в институте. Мы уже были протестантами, они почувствовали это, и мы почувствовали, что нам нужны эти люди.

В институте Коваль серьезно занимался еще и живописью. К концу института он почти решил, что будет художником, и приносил нам на оценку свои произведения. Конечно, Володя Лемпорт и Вадим Сидур давали «ценные указания». Юрка Коваль железно слушал, но темперамент у него перехлестывал наши тугодумные оценки.

В те времена была жесткая система образования: после окончания института надо было отработать те самые пять лет, которые на тебя потратили. Коваля отправили в Татарию, в Емельянове, Юлика Кима — на Камчатку. Мы уже полюбили друг друга, начали переписываться. И письма у него были прекрасные, к сожалению, не все они сохранились. Вскоре мы поняли, что Юрка — это не просто художник, письма его читать было одно наслаждение. Он применял в них такие обороты, что не придумаешь и не перескажешь. Он писал, что занимается живописью, работает с ребятами, ведет какой-то класс, описывал, как общается с учениками. Когда я учился, учитель был одно, а ученики — совсем другое… Между партами и учительским столом была стена. А Коваль смешался со своими учениками и с ученицами, смешался в одну кучу. Он с ними ходил в походы, рисовал, разговаривал, общался как с равными.

Самое удивительное, что в это время и Лемпорт заразился живописью, скорее всего от Коваля, потому что после института мы были «черно-белыми», то есть попытались было что-то раскрашивать, но поняли, что скульптуру раскрашивать нельзя, она формой уже набирает ту информацию, которая должна поступать в глаза, в мозг человека. Короче говоря, Лемпорт стал живописцем, первым в нашем коллективе. Писал он тогда размытой акварелью. А единственным учителем живописи был у нас Борис Петрович Чернышев — очень хороший художник и человек удивительный. Потом он стал нашим наставником в искусстве. Борис Петрович занимался живописью потому, что это была его сущность… Если он видел лужу, а у него в сумке была кисть и сухие краски, он подбирал на улице любую газету и начинал, макая в лужу кисть, писать то, что видел или что хотел видеть. Спустя много лет Коваль в память о нем сделал целую серию ню на газетах.

Познакомились мы через Марию Прилежаеву на 50-летии Игоря Мотяшова. Они с Юрой любили друг друга, он вообще всех любил, с Агнией Барто был близко знаком… Юра тогда подошел, посидел с нами, а потом говорит: «Ребятки, вы знаете, я обещал Марию Павловну отвезти домой, но выпил и машину оставлю. Или я вам такси вызову, или вы уж везите ее сами»… Круг наших друзей — Володя Александров с Лидой, Яков Аким с Аней, Богдан Чалый, приезжавший с Украины, — стал расширяться. Мы не встречались часто, но если был случай, когда мы могли быть в этом окружении, — Юра был там и мы с ним виделись.

Однажды Юра был у нас в гостях. Посидел немного и говорит моему сыну Максиму: «А гитара-то у вас есть?» — «Есть». — «Ну-ка давай ее сюда». Максим принес гитару, Юра по струнам прошелся и говорит: «Расстроена, мальчик. Такты запомни, если тебе нужно поправить гитару, то есть дядя Юра, который очень часто бывает в мастерской на Яузе. Ты позвони, приходи, я тебе настрою».

Потом за столом Юра со мной разговорился. Ля в школе работаю, он поинтересовался, что и как, я рассказала, он спрашивает: «Как в класс-то входишь? Не боишься?» Я говорю: «Когда-то, может, нервничала, боялась». — «А знаешь, у меня есть песня „Пятнадцать собак“. Она написана на мелодию одной аргентинской песни, и когда я иду выступать перед детьми, гитара всегда со мной. Я по аккордам прохожусь и объясняю, что у меня есть песня, очень веселая, про собак, у каждой собаки свое имя, и я буду петь и перечислять. А вы, — говорю им, — считайте. И с первых моих слов вся аудитория, огромный зал — мой».

Я однажды была на таком вечере в ЦДЛ. Дети, понятно, не могут сидеть тихо. Но Юра выходил, такой высокий, красивый, когда он говорил, он был очень обаятельный, от него нельзя было оторвать взгляд, С первой же минуты, как он начинал петь, зал затихал и дети считали собак, они с ним работали, и Юра выходил победителем.

«Так что, — он говорит, — имей в виду: для того чтобы заставить их на тебя обратить внимание и чтобы ты держала их в напряжении и с интересом, надо обязательно что-то яркое бросить. Я помню из своей практики, я же учителем в селе работал, однажды мне надо было говорить о симметрии, а я не математик Я набрал кленовых листьев, пришел в класс и сказал: „Ребята, обратите внимание, у меня в руках листья Это от какого дерева?“ — „От клена“. — „Давайте посмотрим, как расположены на них линии“. Я им раздал листья, и мы работали на этой теме — класс был в моих руках».

И еще один урок он припомнил. Тема была связана почему-то с долями. Наверное, в этом селе ему приходилось вести много предметов. «Я взял у бабушки, у которой жил, блюдце то ли с перламутром, то ли с золотом и поставил на него яблоко. Начал урок и говорю: „Вы читали в сказках Пушкина о золотом яблочке наливном и золотом блюдечке: Катись-катись, яблочко?“ — „Знаем“ — „Так вот теперь мы с вами будем работать с этим яблоком“». Они впились глазами в яблоко. Юра разрезал яблоко пополам, потом каждую половину на доли, потом еще раз, а потом они съели это яблоко. Яблоко было большое, и на всех хватило по дольке. В сельской школе, конечно, такой урок был событием.

Я запомнила эти советы и, особенно, когда иду в новый класс, всегда думаю, чем мне их привлечь, чтобы взять в плен сразу при первой встрече. Я придумываю что-то такое, чтобы была связь — у меня с ними и у них со мной. Этому научил меня Юра. Он тогда сказал пару фраз, и дальше я развиваю это сама и отталкиваюсь от этого, но всегда помню: «Чтобы привлечь внимание детей, надо обязательно выйти к детям с чем-то необычным, ярким и неожиданным. Чтобы это захватило их в плен»…

После этого пели. У нас не принято было говорить: «Юр, спой такую-то песню». У нас патриархом был Яков Лазаревич. Я как-то вылезла и говорю: «Юр, ну давай уже споем», а он мне тихо: «Яша еще не готов, вот когда я почувствую, что он готов…» Тогда Юра давал аккорд, и Яша подхватывал. Часто начинали с той песни, которую Яков Лазаревич любил, а песню эту, «Не покидай меня, весна», написал Юлий Ким. Яков очень хорошо вел, и Аня вместе с ним. Много пели Окуджаву и песни на стихи Беранже. Хорошо это у них получалось. А потом Юра написал песню на Яшино стихотворение «Мне странно, что я еще жив».

Эту песню он пел настолько проникновенно и, конечно, мы тут все подпевали. Иногда солировал Яков Лазаревич, мы слушали и не мешали. Юра, когда Яков пел, тоже уходил в тень и только фон создавал.

Когда Юра у нас побывал, он сказал: «Ну, ребята, приходите ко мне в мастерскую». Дочь Ольга очень загорелась, и мы пошли — Оля, я и муж. Коваль нам позвонил: «Приходите во столько-то». Мы пришли, они сидят, розовые, распаренные, со своим другом Витей Беловым, с которым мастерская на двоих была. Мы, говорят, из бани только. Они показали нам мастерскую, картины. Юра — свои, Витя — свои. Одна картина Белова мне запомнилась особенно — мужчина и женщина, они оба спиной, но головы их повернуты и смотрят в противоположные стороны. Я и спрашиваю у Юры тихонько: «Как понимать-то картину эту?» А Витя услышал и говорит: «А тут, Зоечка, вот в чем дело. Ведь мужчина и женщина всегда смотрят в разные стороны». В тот вечер пришли Юрин брат с женой, очень веселые ребята. Борис говорит: «Юра, подыграй-ка, мы споем». И запели ту самую песню на аргентинском языке, на мелодию которой были написаны «Пятнадцать собак». А потом и «Собак» спели. Мы сидели разинув рот, счастливые просто оттого, что находимся среди этих людей.

Первая моя «встреча» с Юрием Ковалем состоялась на страницах журнала «Пионер». Редактор «Союзмультфильма» Марианна Качалова предложила мне почитать журналы с его «Недопёском». Я прочел, мне очень понравилось, но одно дело литература замечательная, другое дело прозу на экран переводить… Затем главный редактор сменился, пришел ненадолго Анатолий Митяев, бывший главный редактор «Мурзилки». Очень приятный человек; я не знал тогда, что он был женат на бывшей жене Юры. У меня была идея поставить второй фильм по Борису Шергину, и речь шла о сценаристе, соавторе, чтобы вместе писать. Митяев предложил Коваля. Было лето 1977 года, мы с ним созвонились и встретились. Первое мое впечатление от Юры — довольно поджарый тогда, в вельветовых темно-синих брюках, в курточке, с сумкой через плечо легкий человек, располагающий к себе. Мы сразу нашли общий язык Я говорю: «Мне хотелось бы по Шергину поставить фильм „Дождь“». Он говорит: «Ну так Борис Викторович мне рекомендацию давал в Союз писателей». Одним словом, совпали: общая любовь к Северу и к Шергину, к его произведениям.

Когда-то давно, прочтя Шергина, я был поражен, стал ездить на Север и изъездил его весь, но, к сожалению, не довелось мне повидать живьем Бориса Викторовича, он умер в 1973 году. И Юра первым делом предложил посетить квартиру на Рождественском бульваре, где Шергин жил, еще был жив его названый племянник Михаил Андреевич Барыкин, родом из Хотькова. Юра писал о нем в своих замечательных воспоминаниях «Веселье сердечное». И мы побывали у Михаила Андреевича, естественно, взяли с собой бутылочку портвейна, была очень располагающая атмосфера…

Еще до встречи с Юрой, в 1963 году, я ездил в Ферапонтов монастырь, был там целый месяц — копировал портальную фреску «Рождество Богородицы». Я был в полном очаровании от Дионисия, окрестностей и Цыпиной горы… А потом оказалось, что у Юры на Цыпиной горе дом. Все эти совпадения, конечно, не были случайны и нас еще больше связывали.

Началось наше сотрудничество с Юрой. Писали мы вместе. Тогда он жил в Сокольниках, мы там встречались, начинали сразу обговаривать: я свои идеи высказывал, он — свои, и тут же на машинке тук-тук-тук. Мы очень легко написали этот сценарий, и принят он был в Госкино очень хорошо. Фильм «Дождь» вышел в 78-м году, и это один из любимых моих фильмов, хотя он не очень-то был известен, но тонкая и красивая получилась вещь о северных мастерах-красильщиках.

У меня на стене, среди других, висят портреты Окуджавы и Слуцкого с их автографами работы Владимира Лемпорта, есть у меня его же портрет Юры Коваля. Юра был необыкновенный человек. Этот портрет столько лет у меня в доме, и он сам — у меня в душе, как неотъемлемая часть добра и красоты человеческой.

Юрочка все хотел его подписать, но так и не случилось. Ведь мы общались практически только во время съемок фильма Юлия Файта. Тот тоже добряк невероятный, вечно улыбающийся красавец. А я была мерзкая женщина. Мерзкая в том плане, что тяжелая была жизнь, работы тогда было много, сын и все в семье тоже было на мне. И у меня с давних-давних пор сложилось такое отношение к детям: я общаюсь с ними на равных, даже если ребенку три года. Просто на равных. И если они чем-то меня раздражают, то они получают по полной программе. У нас в фильме «Марка страны Гонделупы» был мальчик, по сценарию наш с Юрой сын, как сейчас помню, похожий на маленького Ленина. Он был очень самостоятельный, гордый, такой-сякой. Когда он прокалывался, тут я возникала, и парень бедный не знал, куда ему деваться… И здесь, как черт из коробочки, появлялся Юрочка.

Не знаю, как это у него получалось, что было у него в натуре, какое невероятное добро и такт, но он без напряга так «выруливал» ситуацию: и мальчика поднимал — мальчик начинал сиять, все обиды проходили, и меня ни в коем случае не задевал. У Юрочки было какое-то необыкновенное сердце. Масса есть людей хороших, добрых. Ну разве моих друзей Булата, Володю Высоцкого и прочих можно назвать недобрыми? Ни в коем случае. Но у Коваля было особенное чувство добра, справедливости, отношений между людьми. Я не могу это передать, это живет в моей душе, а словами не скажешь.

Кстати, если бы не он, я никогда не запела бы в кино. В студенческие годы я много выступала — на концертах в колхозах пела «Пряху», «В низенькой светелке огонек горит», и голос был уникальный… Потом мне сделали операцию на связках, и голос поменялся. После этого я пою только дома, в компании… А тут надо было петь на экране… А у меня нет голоса, как я считала, совершенно.

Это была Юрина песня, и кроме замечательной игры на гитаре и пения у него был еще один талант — уйти в тень, выделяя партнера. Такого просто не бывает… Я не буду называть одного знакомого. Он показывал мне однажды материал, где играл вдвоем с другим актером. И я сказала: «Ну что ж ты делаешь-то? Ты же должен как-то его подать. Вы же вместе должны работать на фильм». — «Ну вот еще. Пусть сам выкручивается как умеет». Это я всегда не любила и до сих пор не люблю. А Юрочка был как раз человеком, который мог, пожертвовав собой, что называется, «вырулить» партнера.

Причем он даже и не жертвовал. Он просто пел:

Пел он замечательно и не навязывал мне ничего. Но когда он запел, я забыла, что у меня нет голоса, и стала ему подпевать. Дело было даже не в песне, а в отношениях между нашими героями, которые через эту песню выявлялись. Мы не песню пели, а как бы разговаривали, признавались друг другу в любви, не называя все своими именами. И это в фильме все сделал Юрочка, я тут совершенно ни при чем…

И вот мы всё собирались повидаться, и книжку он обещал, и подписать этот рисунок изумительный. Сделан этот рисунок был в мастерской Лемпорта-Сидура-Силиса. Коваль был человеком, который входил в их крут, а там уже были Левитанский, Слуцкий, Окуджава, все они были шестидесятники. И Юрочка там был, никогда не лидерствовал, а там вообще никто не лидерствовал. Они чем-то родня для меня, они родные по крови, по своему добру, по своей какой-то честности, открытости, по своей грусти… Иногда просыпаешься — ну ничего плохого, а почему-то такая грусть невероятная. Юрочка называл это «великой осенней печалью». Жаль, что мы больше не встречались — я бы прочла ему танку Исикавы Такубоку, чтоб снять с него эту печаль.

А может быть, через свою тоску он освежал чувства. Как всякий неординарный, необыкновенный, необычный, отдельный человек, он мог существовать так, как в этот момент диктовало ему его сердце, его душа.

Познакомились и перезнакомились мы все в «Мурзилке». В здании «Молодой гвардии» я тогда работал и в «Мурзилке», и в «Вокруг света», и в «Юном натуралисте», и в «Вожатом», и в «Веселых картинках», и в «Пионерской правде». Никуда не надо было выходить — мы играли в пинг-понг в холле, иногда высовывалась голова заинтересованного в ком-нибудь из нас человека и говорила: «Витя, зайди». Время от времени нас всех расхватывали по комнатам прямо от этого стола. Мы с Ковалем так и познакомились: поиграли в пинг-понг и пошли в шашлычную на Краснопролетарской, где разрешались тогда споры и завершались дискуссии.

Редактором «Мурзилки» в то время был Анатолий Васильевич Митяев, человек очень внимательный к молодежи. Он понимал, что будущее журнала надо отрывать от пинг-понговского стола. И у него с большим успехом начинали работу многие литераторы и художники. Сам Анатолий Васильевич располагал к этому: все мы увлекались рыбалкой и часто ездили рыбачить на его машине. Вот и Коваль пришел к Митяеву и полюбился ему сразу. Митяев тут же предложил ему и художнику Вениамину Николаевичу Лосину командировку на границу, к пограничникам. Лосин — блестящий рисовальщик. Ему ничто не стоит нарисовать и пограничную собаку, и лошадь, и кого угодно в любом ракурсе. И они поехали с большим удовольствием. Результат превзошел все ожидания — великолепные рисунки Вени Лосина и великолепная проза Коваля ошеломляли. Еще когда повесть «Алый» публиковалась с продолжением в «Мурзилке», я с нетерпением ждал следующего журнала. Хотя я тогда уже был членом редколлегии и мог бы рукопись взять, но я нарочно не брал — мне было интересно сохранять интригу.

К прозе Коваля в своем театре я пришел достаточно случайно. Передо мной стояла одна задача: найти свою веселую книгу. Где ее искать? Все веселье Хармса и веселье Введенского, то есть обэриутское веселье 20-х годов, я перебрал… И я искал такое свое веселье, дающее возможность для построения театра. В тот момент Юлий Ким принес мне «Суера». «Твой навеки, Юлик», — написал он, и это обязывало меня прочесть роман полностью…

В первый раз я услышал имя Коваля от моего хорошего друга, к сожалению, до сих пор недостаточно известного в Москве ленинградского поэта и прозаика Сергея Вольфа, к слуху и вкусу которого я очень прислушивался. Когда он чем-то восхищался, это всегда бывало правильно. Он с восхищением цитировал целыми кусками на память рассказ «Чистый Дор»… Может, еще от кого-то слышал, что хороший человек, но не более того. Встретились мы впервые в Переделкине, и я запамятовал бы дату, если бы при последней нашей встрече он, надписывая мне книжку, не написал: «Другу по канаве 1978 года».

78-й был знаменательный год для меня, потому что «Пушкинский Дом» вышел в Америке и я попал уже в зону запрета. Но канаву я не очень помнил, а он запомнил, значит, мы шли по Переделкину, падали, может быть…

Есть люди, которые сами выбирают себе друзей. Юра был всеобщим любимцем, в Переделкине его обожали все вахтерши, сестры, официанты. Он умел быть обаятельным и любимым, но в то же время друзей он выбирал сам и по-своему. А для меня эта вот рекомендация Вольфа была уже чистым мостом, мы очень быстро сблизились и сошлись, хотя сначала я еще не был его читателем…

Именно тогда он сочинял «Самую легкую лодку в мире». И поскольку он ее сочинял, на нем был такой хемингуёвый свитер и трубка капитанская. В общем, когда он вставал из-за стола, он становился капитаном той лодки, и в этой легкой лодке уже плыл. Правда, это я понял уже позже. Трудно через столько лет не переставлять местами более позднее отношение к более ранним впечатлениям.

Он меня научил, кстати, и с тех пор я всегда это повторял, пока живал в Переделкине, жить в деревянном дому, а не в этом сталинском особняке. И я всегда искал потом деревянную комнату. Жил он на втором этаже в одном из этих деревянных коттеджей. Он был джентльмен и аккуратист, у него все лежало очень правильно на столе, он вообще любил аксессуары, что есть такое мальчиковое свидетельство — еще одно подтверждение тому, что он именно мог быть детским писателем. Потому что надо любить игрушки, чтобы мочь это делать. Это лишь одно из условий, конечно. И очень любил русскую речь, удивительный был слухач и поклонник русской речи. Это видно и по его рассказам о Шергине, потому что он всегда говорил про кого-то и, чтобы он сказал про себя, надо было его расспрашивать. Но если его расспросить, то мог и прочитать какую-то страницу из свеженаписанного. Прочитав, прислушивался с опаской, с боязнью какой-то — так или не так. Но это бывало так.

Подружились, значит. Кроме общей любви к литературе и сходства вкусов, еще выпить любили. Это тоже нас роднило. Хотя он, по-моему, заставлял себя работать каждый день, дело шло всегда у него медленно, добросовестно, туго, времени свободного оставалось достаточно. А я вообще либо пишу, либо не пишу, так что я чаще бывал свободен. И мы, как-то не договариваясь вовсе, придумали такую схему — сейчас уже об этом можно рассказать. Там же проживала Белла Ахмадулина на своей дачке, тогда она еще там проживала. Зима, я помню, и хорошая была зима, такая зимняя, русская. В общем, мы, как рыцари, совершенно бескорыстно решили влюбиться в Беллу, я Беллу знал давно, а он увидел ее впервые, а может быть, я даже их и познакомил, хотя, может быть, он ее и раньше знал… Ну конечно, все знали Беллу. В результате мы рыцарствовали у Беллы, то есть выпивали втроем. Мессерер присоединялся позднее, потому что он был всегда занят конкретной работой — ездил в город, а мы были праздные творцы. Это блуждание, его трудно описать, и что было говорено — тоже трудно описывать, но легкость какая-то и то, что знакомство было раньше чтения, ужасно мне нравилось, то есть все сошлось.

Позже я прочитал «Недопёска» и «Куролесова». «Куролесов», кстати, — пионерское сочинение, не в смысле ругани, а в смысле первенства. Это первый детский настоящий детектив в русской литературе советского периода. Среди маститых, проживавших тогда в Доме творчества Переделкино, был Арсений Тарковский. Когда мне что-то нравилось, я приносил это Арсению Александровичу. И вскоре он Коваля очень полюбил, именно нежно любил, да и Коваль его боготворил. И все это было замешано на чистом слове, и в связи с этим на дружбе, на пьянке, и была какая-то чистота этих взаимоотношений.

Вообще с определенного возраста, а мне уже было за сорок, друзья обретаются реже, остаются в обретенном наборе, так что впервые у меня было чувство обретенного друга, которого еще можно было прибавить к замечательному списку, который я внутри себя по биографии имел. Я чувствовал, что в будущем этот список вряд ли увеличится, и испытывал ощущение последнего друга в том самом сердечном смысле. Мне никогда не нужен был коллектив или какая-то группа, нужен был всегда один, а потом оказалось, что все-таки этих друзей пять-шесть и, по-моему, все были такие как он. Вот это наше тройное братство-сестринство в Переделкине, оно было очень светлым, хотя я в этот момент был запрещен. Сейчас часто спрашивают, как вы жили, как вы страдали, и вообще принято хвастаться запрещенностью. И я говорю: «Да лучше всех». Потому что были настоящие друзья, настоящие любови, настоящие бутылки, и свобода передвижения по СССР не была ограничена: империя была доступна, и как странники мы, конечно, тоже сошлись. Хотя мы странствовали в разных направлениях: он хорошо знал Север, погружался по-настоящему в исконно русское слово, а я там только служил в стройбате.

Воспоминания мои получаются скудны деталями, потому что слишком много было единения. Роднило нас и чувство свободы, свободные были люди, хотя дела по советским меркам у Юры шли неплохо: детские книжки издавались и переводились, у него тогда даже была немецкая невеста, я помню, милая очень женщина, а у меня, впрочем, в ту пору была югославская невеста, тоже прекрасная женщина. Но у нас так и не сложился такой путь на Запад — жена как средство передвижения. Это нам не было по совести, в общем, не сложилось. Замечательное было время, замечательный был возраст, замечательный был снег, замечательный был смех, замечательное было понимание. Потом как-то жизнь развела, потому что как только меня выпустили на Запад, так меня здесь и видели: я стал после пятидесяти восполнять западный опыт…

Правда один раз он меня зазвал нарисовать портрет, и даже, по-моему, какой-то нарисовал Я пошел ради дружбы, потому что в принципе я почему-то это не могу перенести — сидеть и позировать. А ему я позировал Так что единственный мой портрет, который был писан, — был евонный. Ион его где-то выставлял. Тогда я посетил его мастерскую, видел дверцу шкафа, расписанную Шергиным.

Я думаю, что он — один из самых чистых служителей русского слова, которые тогда жили, поскольку его проза, более абсурдная и абстрактная, тогда еще не была известна, и он был закрыт детской тематикой. Но времена поменялись, советская власть была хороша тем, что плохое от хорошего было очень легко отличить. А тут все бросились в этот пролом гласности, и сразу стали сколачиваться бригады. Эти бригады очень активно захватывали площади, как сказано где-то у Стендаля: таланты, заслуги, честь, подвиги — все пустое, важно принадлежать к какой-нибудь клике. Он не принадлежал к клике, и друзья его тоже не принадлежали ни к каким кликам. Значит, надо было выступить во взрослой литературе… Но мне, например, он ее не показал; она для меня стала новостью уже после его смерти…

Эта гласность вообще дала много для публикации, но одновременно и для засорения литературного пространства. Ясность советского-несоветского-антисоветского пропала. А Юра был несоветский писатель. Он не был антисоветским, но и советским он не был ни в чем. И этим досталось труднее всего, потому что, опять же, ты ни с той, ни с другой, ни с третьей стороной. Он был человек благородный и поэтому пользоваться методиками, пиаровскими, националистическими, групповыми совершено не был способен. Что он любил, то он любил и этому не изменял. «Другу по канаве 1978 года» — значит, я и был друг по канаве 78 года. С тех пор мы встречались редко, как-то мы, как и многие, растерялись за этот период, о чем я теперь могу только сожалеть.

Хорошо, что он себе избрал детскую литературу и у него все получилось. Я вспоминаю одну историю. Как-то кто-то из американских крупных писателей, настоящих, но не имеющих широкого тиража, мне рассказывал, что Роальд Даль, классик детской литературы, многотиражной, востребованной, и в то же время взрослый прозаик с великолепным стилем, ему сказал: «Слушайте, с вашим талантом пишите детские книги и заработаете себе на хлеб». Тот заскромничал и говорит: «Да нет, я не умею, это какое-то особое призвание. Я не знаю, как подступиться». Тогда Роальд Даль сказал: «Знаете, может быть, вы и правы, ведь эти дети — такие сволочи, если ты всю душу им не вывернешь, они читать не будут».

Думаю, он очень много души «выворачивал» в этих как бы простых текстах. Юрий Коваль — чистая литература, прозаик на всем протяжении. В слово «прозаик» я вкладываю особый смысл. Это человек, чувствующий слово не меньше, чем поэт, но в прозе. Я вообще считаю, что русская литература непрофессиональна по традиции. Она любительская. Быть любителем, высоким любителем, так, чтобы выдавать образцы, а не продукцию, — вот это и есть традиция русской литературы. Поэтому, хотя он и был детским писателем, он был прозаиком прежде всего, и для него слово больше всего и значило. Книги у Юры все разные; менять, даже изобретать жанр в каждой новой книге я считаю правильным. Я исповедую золотой век русской литературы — они стрелялись и не успевали повторяться. Никакого производства. Отсутствие производства — это, по-моему, признак, а теперь уже можно сказать — призрак русской литературы. Сейчас, когда появился рынок, появились и профессия, и производство. Сакрального смысла русское слово уже не несет или может потерять и перестать нести, а Коваль в этом смысле был служителем русской речи…

В 94-м году у меня заподозрили быстрорастущую опухоль мозга, и, по общему мнению, мне жить оставалось две недели. К счастью, это оказался абсцесс на фоне какой-то большой простуды. Я как раз только успел закончить основной труд своей жизни — «Империю в четырех измерениях». Короче говоря, мне промыли мозги в буквальном смысле этого слова и все обернулось счастьем. Началась у меня вторая жизнь: я уехал на реабилитацию: попал в Америку, в Израиль, в Италию. А в России в это время все стали помирать, и у меня сложилась сама собой такая книжка из мелких текстов — «Жизнь без нас». В основном она состоит из таких непосредственных некрологов. Глава называется «Штурм».

«10 февраля. День смерти Александра Сергеевича. Теперь это вот как происходит — возвращаюсь я, скажем, из Нью-Йорка под самый Новый год. Давненько меня не было, не в курсе. Звоню объявиться, поздравить с наступающим и никакого „здрастьте“: „Ты знаешь, что Юра умер?“ — „Какой Юра?“ Перебираешь в уме ближайших Юр. „Коваль“. А вот этого как раз не перебрал, этого как раз и не должно быть, в смысле не может быть. Этого не бывает, чтобы Юра Коваль. Не надо, чтобы Юра Коваль. Не хочу. Он же мне книжку только что подарил, надписал: „Соседу по канаве 1978 года. С намеком“. Намек такой — давненько мы, братец, не того, не встречались, а надо бы, братец, и того, встретиться наконец. Наконец мы теперь и встречаемся — на похоронах. На них пожимаем руки тем, кто не умер. Давненько не виделись. Приблизительно с предыдущих похорон. Теперь зато видимся все чаще. За месяц еще троих не стало. И вот это-то как раз еще не все».

… И так далее. И это, по-моему, единственное, что я написал про Юру, прилетев из Нью-Йорка, в смысле самой неожиданной смерти.

Вообще такое ощущение, что кто-то кого-то замещает и поэтому кто-то кому-то должен. Это я всегда помню. Юра был из этих благодарных людей, который тоже помнил, кому он что должен. Не в смысле поллитры, конечно.

Во-первых, я хочу рассказать о счастье. Юра был счастливый человек и веселый в основном. Хотя он часто бывал печален. Но о печали я совершенно не хочу рассказывать. Хочу рассказать о счастье.

Было мне 19 лет. Тут надо сказать, что я росла на русской классике — в основном на Федоре Михайловиче; Федора Михайловича я через себя сильно пропустила. Очень любила стихи Блока, годов пятого-седьмого. В результате этого всего моим героем был герой демонический. И самое интересное, что мне еще удавалось находить таких демонических героев. С этим я и жила…

Вот однажды, в совершенно неясной компании, непонятно каким способом и образом я оказалась в мастерской Коваля и Белова в Серебряническом переулке (но это я уж потом узнала) — оказалась непонятно где, помню только, что это был изумительный московский старый двор, сумерки и поздняя осень… Мы постучали в какую-то дверь, дверь широко распахнулась, впуская нас, и меня поразило лицо с невероятными глазищами… В эти свои 19 лет я не могла предположить, что дверь мне тогда открыла судьба.

Там началось наше «сидение»: мы пели-пили, что-то происходило, а я не могла оторвать от него глаз и понимала, что абсолютно влюбляюсь. Понимала, что вот он — мой демонический герой. То есть я тогда Коваля восприняла сквозь эту свою призму, и он почему-то ей совершенно просоответствовал, вот какой курьез. Была уверена, что наконец я его нашла, и так прошел вечер, а потом пришлось уйти. Меня проводили, посадили на такси, я уехала и, проснувшись утром, поняла, что абсолютно влюблена, непонятно в кого, непонятно где встреченного. За столом следующим вечером я услышала, кто это. И это только добавило огня. Но я совершенно не понимала, где я была и каким образом можно было это все продолжить.

Я стала искать его книги — пол-Москвы обошла, сбив ноги, не найдя совершенно ничего, пришла домой, открыла почтовый ящики увидела там журнал «Юный натуралист», который я в жизни не выписывала. Ну просто ошиблись — не в тот ящик положили. Открыла его, а там две страницы блестящих Юриных рассказов.

Потом я долго ходила по старой Москве одна и бесконечно искала этот двор и дом. Но поскольку я искала в местах, которые были довольно далеко от дела, естественно, ничего не находила. Времени прошло довольно много, а место так и не находилось. Помню, я однажды шла от Солянки в Библиотеку иностранной литературы, повернула голову налево и вдруг остро увидела этот переулок с будкой в углу. Я мистически туда пошла и поняла, что вот оно — нашла. Но никаких героев, никого там не было, по-моему, они оттуда уже уехали к тому времени.

В таких вот бесконечно ностальгических поисках прошло некоторое количество лет… Мне было 23 года, я заканчивала институт и каким-то образом все же попала на сборища в их мастерской уже на Серебрянической набережной.

Когда я его видела, со мной начинались совершенно немыслимые вещи, а он все время уходил. Он умел как-то тихо исчезнуть, даже когда все плотно сидели… И так тоже было долго, и столько у меня переживаний было по этому поводу, пока однажды…

Я помню, это был майский день, и на этой же Серебрянической набережной опять пили-пели. Мы как-то встретились с ним глазами и уже, я помню, не могли оторваться. У всех на глазах, откровенно. В тот вечер он мне подарил книжечку «Белозубка». Там было написано: «Наташе-певице в память от любителя мышей» (я тогда пела русские романсы, которые почему-то всех развлекали). Был вечер, мы вышли из мастерской и пошли по Серебряническому переулку. Перед церковью, чудесной синенькой, свернули, зашли в развалющие церковные врата. Он поддерживал меня под руку, и в этот момент (эту деталь я помню — сколько лет прошло) рядом внезапно газанул какой-то автомобиль. Его первая реакция, поскольку он держал меня, была — схватить крепче и уберечь. Я это мгновенно почувствовала и еще подумала тогда: как странно, найденный мной наконец-то герой вдруг уберегает, что демоническим героям не присуще. Им же присуще что? Раз-ру-шать. А тут — мгновенный жест и яростное осознание. И я потом вот это «уберечь!» имела всю жизнь, которую прожила с Юрой.

Потом мы пошли и, помню, совершенно сумасшедше посидели на лавочке на Яузском бульваре, после чего он уехал, а я пошла себе бульварами домой с таким чеховским текстом в душе: «Я — чайка»…

Мы стали встречаться. Я помню, у меня было ощущение: странно, демонизма-то никакого нет. И дальше ему удалось

совершенно не насильно, абсолютно естественно выбить из меня всякий демонизм, вернуть меня к каким-то моим же внутренним истокам, совпадающим во многом с его, и сделать мою жизнь, в которой никакому демонизму места не осталось, легкой, веселой, прекрасной, человеческой и чудесной. Без каких бы то ни было усилий.

Он тогда писал «Лодку», не мог ее закончить, не мог нарисовать Клару Курбе. В Юриных «Монохрониках» есть вот такой кусочек:

Коваль Ю., Козлов Б., Мазнин И. Что я знаю / Рис. И. Рублева. — М.: Малыш, 1964.

Коваль Ю., Мезинов Л. Сказка о том, как строился дом / Рис. Ю. Зальцмана. — М.: Малыш, 1966.

Коваль Ю., Мезинов Л. Сказка про Чайник / Худож. Н. Строганова — М..-Малыш, 1966.

Коваль Ю., Мезинов Л. Красная борода / Худож. В. Белов. — М.: Малыш, 1967.

Станция «Лось» / Рис. Ю. Молоканова. — М.: Малыш, 1967.

Алый / Рис. В. Лосина. — М: Дет. лит., 1968,1982.

Особое задание / Рис. В. Трубковича. — М.: Дет. лит., 1969,1970.

Путешествие на границу / Рис. В. Лосина. — М: Малыш, 1969.

Слоны на Луне / Рис. Г. Алимова и В. Стацинского. — М.: Малыш, 1969.

Чистый Дор / Рис. П. Вагина. — М.: Дет. лит., 1970.

Приключения Васи Куролесова / Рис. А Дурасова. — М.: Дет. лит, 1971,1973.

Листобой / Худож. П. Багин. — М.: Дет. лит, 1972.

Весеннее небо / Худож. Н. Устинов. — М.: Дет. лит, 1974.

Кепка с карасями / Рис. Н. Устинова — М.: Дет. лит, 1974,1985.

Избушка на Вишере / Рис. и текст Ю. Коваля; Фотогр. В. Ускова. — М: Дет. лит, 1975,1980.

Недопесок / Худож. Г. Калиновский, — М.: Дет. лит, 1975, 1979, 2011.

Стожок / Худож П. Багин. — М.: Дет. лит, 1975.

Алый / Худож Н. Устинов. — М.: Дет. лит, 1976.

Приключения Васи Куролесова; Пять похищенных монахов / Худож Г. Калиновский. — М.: Дет. лит, 1977.

Маврина Т., Коваль Ю. Стеклянный пруд / Худож. Т. Маврина. — М.: Дет. лит, 1978.

Тигренок на подсолнухе / Худож С. Остров. — М.: Дет. лит, 1978.

Картофельная собака / Худож П. Багин. — М.: Дет. лит, 1979.

Маврина Т., Коваль Ю. Заячьи тропы / Худож Т. Маврина — М.: Дет. лит, 1980.

Чистый Дор / Худож. Г. Макавеева. — М: Дет. лит, 1981.

Белозубка / Худож. М. Митурич. — М.: Малыш, 1982.

Маврина Т., Коваль Ю. Журавли / Худож. Т. Маврина. — М.: Дет. лит, 1983.

Самая легкая лодка в мире / Рис. авт. — М.: Молодая гвардия, 1984.

Тигренок на подсолнухе / Авт. текста Ю. Коваль, А. Носырев; Худож. В. Кудрявцева. — М.: Всесоюз. бюро проп. киноискусства, 1984.

Маврина Т., Коваль Ю. Снег / Рис. Т. Мавриной. — М: Дет. лит, 1985.

Маврина Т., Коваль Ю. Бабочки / Рис. Т. Мавриной. — М.: Дет. лит, 1987.

Полынные сказки / Рис. Н. Устинова — М.: Дет. лит, 1987,1988.

Поздним вечером ранней весной / Худож. Г. Юдин. — М.: Дет. лит, 1988.

Березовый пирожок / Худож. П. Багин. — М.: Малыш, 1989.

Маврина Т., Коваль Ю. Жеребенок / Рис. Т. Мавриной. — М.: Дет. лит, 1989.

Когда-то я скотину пас. — М.: Правда, 1990. — (Б-ка «Огонек»).

Пять похищенных монахов / Худож. Г. Калиновский. — Ставрополь: Кн. изд-во, 1990.

Шамайка / Худож. Р. Варшамов. — М.: Дет. лит, 1990, 1992.

Воробьиное озеро / Рис. Г. Макавеевой. — М.: Малыш, 1991.

Капитан Клюквин / Рис. В. Толкова. — М.: Дет. лит, 1991, Сказки / (на рус. и англ. яз.) Худож Н. Устинов. — М.: Рекл. — изд. дом «Имидж», 1991.

Чистый Дор / Худож М. Ким. — М.: Дет. лит, 1991.

Приключения Васи Куролесова; Промах гражданина Лошакова; Пять похищенных монахов / Худож К Терещенко. — Ижевск: Странник, 1992.

Опасайтесь лысых и усатых / Рис. авт. — М.: Книжная палата, 1993.

Недопёсок / Худож Д. Трубин. — М.: Малыш, 1994.

Приключения Васи Куролесова / Худож. В. Чижиков. — М: Самовар, 1995,1997,1998–2001,2004–2007,2009–2011.

Сказка про Зеленую Лошадь / Худож Л. Казбеков, Н. Николаева. — М.: Малыш: Прибой, 1996.

Сосед и соседка купили бульдога / Худож Н. Кочеткова. — М.: РОСМЭН-ЛИГА, 1997; М.: РОСМЭН,2000.

Суер-Выер / (пергамент) В оформл. использован рис. авт. — М.:Вагриус, 1998,2001.

Юрий Коваль / (каталог живописи, графики, скульптуры и эмалей) — М.: Самовар, 1998.

АУА / (монохроники) Рис. авт. А. Тарковского, В. Лемпорта и Н. Силиса. — М.: Подкова, 1999.

Куролесов и Матрос подключаются / Худож В. Чижиков. — М.: Самовар, 2000,2009.

Листобой / (избранное) Рис. авт. — М.: Подкова: Деконт+, 2000.

Избранное / Рис. и картины авт. — М.; Астрель: АСТ, 2006.

Круглый год / (по одноим. мультсериалу по рассказам Юрия Коваля) Худож. А Жакулина, В. Федорова и др. — М.: Мир Детства Медиа, 2012.

Межелайтис Э. Идет по свету солнце / (пер. с литов.). Худож. Г. Макавеева. — М.: Малыш, 1978.

Вангели С. Чубо из села Туртурика / (пер. с молд.). Худож. Б. Диодоров. — М.: Дет. лит, 1984.

Зиедонис И. Вересковый край / (пер. с латыш.). Рис. А. Аземши. — М.: Малыш, 1987.

Зиедонис И. Сказки / (пер. с латыш.). Худож С. Коваленков. — М: Дет. лит, 1987.

Вангели С. Панталония — страна чудаков / (пер. с молд.). Худож Ю. Леу. — Кишинев: Нурепоп, 1990.

Сано Иоко. Сказка про кота, который жил миллион раз / (пер. с япон.). Рис. авт. — СПб.: ДЕТГИЗ, 2011.

Составитель: В. Г. Семенова, дополнения: С. Ю. Андреев.

В следующем издании мы исправим замеченные вами неточности и опечатки.

А для работы над полным собранием сочинений Юрия Коваля — собираем его письма, редкие фотографии, автографы, аудиозаписи, воспоминания, фотографии картин и рисунков из частных коллекций. Пишите нам на koval.kniga@gmail.ru или в сообщество Suer_vyer_ Живого журнала.

Коваль Юрий. АУА: Монохроники. Повесть. М.: Подкова, 1999.