— O, придите, все верующие, радостные и торжествующие…

Голос Саммер разнесся по дому, вытаскивая меня из постели после того, как я почувствовал прохладу рядом. Мы легли спать вместе, но пространство рядом со мной говорило о том, что ее уже давно не было рядом.

Я сел, проверяя будильник.

Пять утра.

Так вот, я был ранней пташкой.

Саммер? Точно нет.

Вообще-то, совсем нахрен нет.

Однажды она ударила меня по лицу одной из своих модных подушек, которые она настояла, чтобы мы оставляли на кровати, когда я разбудил ее до семи.

Мои ноги коснулись прохладного пола, когда я поднялся, отсутствие холода в остальной части дома наводил на мысль, что у нее был включен камин или духовка. Или, зная ее, и то, и другое.

Что я мог сказать?

Саммер с головой окунулась в Рождество, как ребенок с маркером, просматривающий гребаный каталог игрушек.

Это было серьезное дело.

Я перестал спрашивать, зачем ей понадобилось так много гирлянд, где-то после шестой поездки в магазин, чтобы купить еще. Я, по-видимому, просто не понял концепции слепых зон. И как некоторые огни должны были быть сплошными, в то время как несколько других мигали. Но только медленно. Примерно, как усталые глаза. В противном случае это не расслабляло, а возбуждало.

У Саммер были всевозможные теории на этот счет.

Что касается меня, ну, у меня не было настоящего Рождества с тех пор, как моя мать умерла, когда я был ребенком.

Что я знал об этом?

Поэтому я просто откинулся на спинку стула и наблюдал, как она три часа нанизывала гирлянды на дерево, о котором договорилась, чтобы мы пошли и срубили.

— Звезда или ангел? — спросила она, когда закончила, поворачиваясь ко мне с ними в руках.

И я не знаю, что, черт возьми, на меня нашло, потому что никто из тех, кто когда-либо встречал меня, никогда не мог обвинить меня в том, что я слащавый, или сентиментальный, или, черт возьми, даже милый.

Но стоя там, мерцающие огни позади нее, еще больше разжигая ее блестящие рыжие волосы, щеки раскраснелись от огня, который она настояла разжечь, маленькие серьги-колокольчики, свисающие с ее ушей, да, я думаю, это просто вывело меня из себя.

— У меня уже есть ангел, детка.

Тогда ее глаза тоже растаяли, заставляя меня задуматься, может быть, желание быть сентиментальным должно быть тем, с чем мне не следует так сильно бороться.

Тающая Саммер уступала только возбужденной Саммер.

— О, пой, хор ангелов. Пой в ликовании…

— Детка, какого хрена ты делаешь? — спросил я, выходя в конец коридора и видя ее на кухне.

Или то, что раньше было кухней.

Теперь, ну, это выглядело так, как будто около пяти дюжин пекарен взорвались по всему пространству.

Я был почти уверен, что у меня нет противня для печенья.

И все же их было по меньшей мере десять вокруг нее, некоторые беспорядочно лежали везде, на микроволновке, а один ненадежно примостился на крышке кофеварки.

С другого конца комнаты я не мог разглядеть, что это за печенье, но весь дом пах сахаром, шоколадом, арахисовым маслом и пряниками.

— Ой! Я тебя разбудила? — спросила она, поворачиваясь с извиняющимся видом, с длинной полосой муки на щеке и чем-то красным на кончике носа.

Чертовски симпатичная штучка, которую я, кажется, когда-либо видел.

Симпатичная?

Какого хрена?

Я терял самообладание.

Но, наблюдая за Саммер тут, на моей кухне, в пижаме с леденцами и рубашке, на которой было написано, что Непослушание — неприемлемо, я был почти уверен, что, если она потеряет его, я никогда не хотел его найти.

— Ты спала? — спросил я, подходя ближе и видя остатки муки, сахара, масла и яйца, разбросанные по всем поверхностям.

Саммер была кем угодно. Только не поваром.

— У меня было несколько часов, — сказала она мне, поворачиваясь, чтобы открыть духовку, наклоняясь, чтобы заглянуть внутрь, давая мне слишком хороший вид на ее круглую, идеальную задницу.

Даже в принте из леденцовой трости была чертовски сексуально найти эту штучку у себя на кухне в пять утра.

— А потом у тебя возникла внезапная, настоятельная необходимость испечь восемь дюжин печенья?

Она повернула голову через плечо ко мне, ухмылка растянула ее идеальные губы. — Ты помнишь, что случилось, когда я испекла те сахарные печенья в форме индейки на День благодарения?

Она имела в виду, когда она сделала две дюжины, и мужчины набросились на них, как будто они не ели неделями, заставив двух взрослых гребаных мужиков ввязаться в драку из-за последнего.

— Точно, — согласился я, когда она потянулась за прихватками для духовки, вытащила из духовки еще два противня с чем-то похожим на мятное печенье с шоколадной крошкой, положила их сверху, затем перешла к другому набору, осторожно сняла сахарное печенье в форме шляпы Санты и положила их в гигантский пакет на молнии.

— Я имею в виду, я не знаю, сколько мужчин будет рядом на Рождество, — продолжала она, пожимая своими маленькими плечиками. — Но я думаю, что парни постарше, которые так и не остепенились, и молодые парни, у которых нет семей, могут быть где-то поблизости. Я хочу, чтобы у них тоже было немного печенья.

Печенье.

И весь дополнительный ужин, который она планировала приготовить там после того, как мы поужинаем у нас дома.

У этой женщины было большое сердце.

Она также принимала моих людей как своих собственных.

И не только Кэша, Волка и Репо. Или даже просто Вина и Шреддера.

Нет.

Даже те, кто раздражал ее своим женоненавистническим дерьмом.

Она заботилась о них всех.

Она хотела, чтобы у них была ветчина, фаршированная индейка, картофельное пюре, запеканка из зеленой фасоли и печенье.

Я должен был признать, что после того, как она распространила свой День Благодарения, я, Кэш, Волк и Репо, праздновали первый настоящий раз с тех пор, как все мы были детьми, это был, возможно, лучший жест, который она могла бы сделать для нас.

Они все еще свыкались с мыслью, что моя старушка все время находится в клубе. Я мог бы сказать, что она искала их одобрения через их желудки.

И, что ж, она, блядь, сделала это.

Это было важно для нее.

Парни уважали бы ее, потому что у них не было гребаного выбора в этом вопросе, но Саммер не была глупой. Она чувствовала, что это обязанность, что это не имеет к ней никакого отношения.

И она хотела это изменить.

Я не мог винить ее в этом.

Мы проводили много времени в клубе. И если не считать клубных шлюх или случайных визитов чьей-нибудь старушки, она была единственной цыпочкой в округе. Она хотела вписаться.

— Я не хочу, чтобы у кого-нибудь был разбит нос из-за пряничного человечка, — сказала она мне, держа одного из них, согнув руки.

— Да, детка, но у тебя в гараже уже есть шесть пластиковых пакетов с печеньем для них.

Она пожала плечами и отвернулась. — У меня никогда раньше не было столько людей, для которых нужно было бы печь. Когда я росла, были люди, которые могли это сделать. Самое большее, что мне когда-либо удавалось сделать — это покрыть печенье посыпкой. Это весело. Даже если мои ноги кричат от боли, — сказала она, привлекая мое внимание к ярко-красным пушистым тапочкам с маленькими золотыми и серебряными рождественскими гирляндами, вышитыми на них.

Я был почти уверен, что на каждой чертовой вещи, которую она носила с начала декабря, было что-то связанное с Рождеством. Ей понадобится целый шкаф, чтобы хранить все это после окончания сезона.

Я вдруг подумал, когда она наклонилась, чтобы снова заглянуть в духовку, не надела ли она так же какие-нибудь рождественские трусики.

Я имею в виду, я должен был ради нее увидеть их, верно?

Рождество было трудным временем в Хейлшторме.

Я имею в виду, честно говоря, Рождество везде было трудным временем. Это имело тенденцию выявлять лучшее и худшее в людях. Вы не могли прожить и дня, не услышав, как кто-то говорит, что они боятся праздников из-за какого-то невежественного придурка, извергающего предвзятое дерьмо за обеденным столом, или иметь дело с родителями, которые всегда придирались к вам, или выслушивать нотации, потому что вы не женаты и не имеете детей, даже после того, как в течение десятилетия говорили всем, что вы не хотите жениться и заводить детей. Почти у каждого в этом сезоне было что-то такое, чего они боялись.

Но у Хейлшторма было уникальное отличие: с одной стороны, это была огромная, разросшаяся семья, а с другой — группа абсолютно разных, но совершенно ущербных людей.

Мы вообще не говорили о Рождестве в Хейлшторме, за исключением одной комнаты, где нас никто не мог подслушать.

Потому что это было трудное время для многих наших людей.

Очевидно, что, если вы оказались в Хейлшторме, у вас не было семьи, к которой можно было бы вернуться домой. Или, что чаще, у вас была семья, которая вас не хотела. Потому что вы были другими. Потому что вы уже не были тем мужчиной или женщиной, какими были до того, как вас увезли таскать оружие и участвовать в войнах, в которые вы, возможно, даже не верили. И иногда, и это было самое душераздирающее из всего, у тебя действительно была семья. И они действительно хотели тебя. И они делали все, чтобы вернуть тебя. Но ты был слишком не в себе, чтобы вернуться, попытаться притвориться, сделать храброе лицо, подвергнуть их своим кошмарам, которые заставляли тебя кричать, как будто тебя внезапно подожгли, или твоим внезапным и неконтролируемым приступам ярости, или депрессии настолько глубокой, что ты не мог встать с постели.

Хейлшторм специализировался на особом контингенте.

У нас были одни из самых блестящих умов в различных областях.

Но, как это часто бывает в жизни, самые блестящие умы часто были самыми сломанными.

Я думаю, это само собой разумеется, но если вашей специальностью были бомбы, проникновение или ближний бой, то да, для вас вдвойне верно, что вы, скорее всего, пострадали сильнее всех.

Так много наших мужчин и женщин просто решили никогда не отмечать праздники.

При этом не все в Хейлшторме хотели притворяться, что праздников не существует. Некоторые хотели цепляться за хорошее, видеть немного радости в жизни. Другие, возможно, скучали по традициям, но были сиротами, и им некому было дарить деревья, печенье и рождественские гимны.

Для тех из нас, кто действительно праздновал, у нас была большая комната, где мы установили несколько елок, развесили гирлянды, сложили подарки, включили рождественскую музыку, сложили печенье в форме Санты, развели искусственный камин.

Многие из нас даже пробирались вниз ночью, просто чтобы посмотреть, как мерцают огни, послушать песни, с которыми мы выросли, которые напоминали нам о чудесах детства, или радость семьи за праздничным столом.

Кэш и я решили после Дня благодарения, что я сохраню эту традицию в Хейлшторме, потому что это было важно для моих людей и для меня. После этого у нас будет наше Рождество.

Наше первое Рождество.

Честно говоря, это казалось немного сюрреалистичным.

У меня просто никогда не было того, с кем я хотела бы провести Рождество. У меня были мужчины. Но, как правило, не серьезно. Я была почти уверена, что последнее Рождество, которое я провела с мужчиной, было во время моего брака.

Было бы неплохо заменить эти воспоминания.

Это было чертовски вовремя.

Если и было что-то, что я знала о Кэше, так это то, что он сделает это незабываемым. Он был хорош в этом.

На самом деле он был хорош во всем. Временами это слегка приводило в бешенство. Этот человек был слишком хорошим. Я была почти уверена, что его худшими качествами было то, что он варил свой кофе немного крепче и не был большим поклонником шоколада.

Буквально, это было худшее, что я могла придумать.

— Ло, — позвал Малкольм, догнав меня в холле.

— Что случилось? — спросила я, неся с кухни свою невзрачную коричневую коробку, наполненную продуктами для ужина. Который будет приготовлен в час ночи, когда все, кто не хотел праздновать, отключатся.

Такова была традиция.

Мы готовили еду, вместе ужинали рождественским ужином в два часа ночи, потом открывали подарки и ложились спать. После этого все возвращалось в статус-кво.

Это было не идеально, но это было то, что мы могли иметь. И это было намного лучше, чем ничего. На самом деле, с годами я действительно начала дорожить этим.

Там были такие несгибаемые фанаты Рождества, как я и Эшли, и еще одна или две женщины. Потом были те, кто приходил и уходил, когда начиналась ностальгия. Как Эл, когда он отрывался от своей работы достаточно надолго, чтобы вспомнить, что жизнь — это нечто большее. Но были и люди, которых я никак не ожидала там увидеть.

Как Малк.

Теперь, поскольку он помогал мне управлять Хейлштормом большую часть времени, он знал, что происходит. Потому что ему это было нужно. На случай, если я не была на работе. Или выезжала. Шоу должно было продолжаться всегда.

Но за все те годы, что существовал Хейлшторм, он ни разу не ступал ногой в направлении рождественской комнаты.

Он не объяснял, почему. Я не имела права спрашивать.

Просто так оно и было.

И это было нормально.

Но вот он догнал меня в коридоре и потянулся, чтобы забрать коробку у меня из рук. Мои руки действительно боролись с этим в течение секунды, слишком удивленные, чтобы отпустить.

— Малк, это…

— Я помогу, — сказал он мне, кивнув.

Я замедлила шаг, подходя к двери, заставляя его тоже идти в ногу со мной. — Ты пойдешь в этом году?

— Думаю, что сейчас самое время, — согласился он. Но это было все, что он сказал мне, когда потянулся к двери и толкнул ее, открывая.

Хотя он, возможно, никогда в этом не признается, я думаю, что точно знала, почему это было самое время. Это не имело ничего общего с тем, чтобы встретиться лицом к лицу со своими собственными демонами, уйти от своего прошлого.

О, нет.

Это было во многом связано с одним новичком в Хейлшторме.

Который был помешан на Рождестве. Я имею в виду, она сделала Саммер похожей на Скруджа.

И любой дурак, не только романтические глупцы вроде меня, мог это увидеть. В ту секунду, когда она появилась у наших дверей, немного сломленная, очень злая, оставив свое прошлое позади, Малк сильно изменился.

Это было какое-то откровенное киношное дерьмо.

Он действительно сильно отшатнулся назад, когда увидел ее в первый раз.

Я имею в виду, что это был Малкольм.

Он был непоколебим.

Но она встряхнула его.

Не говори глупостей, Ло, она чертовски молода для меня.

Это было то, что он сказал, когда я наконец спросила его об этом, поймав его на том, что он немного задумчиво наблюдал за ней, когда она практиковалась в метании топора с одним из парней во дворе.

И, что ж, она была молода для него.

Но с каких это пор это стало иметь значение?

Кому не нравился хороший роман?

Я определенно болела за это.

У меня было предчувствие, что это будет долгая игра.

И это было нормально.

Мне нравилось это предвкушение.

И это, ну, это доказывало, что он мог притворяться, что оно ему не нравиться, и на самом деле он хотел поучаствовать.

— Да, — согласилась я, входя внутрь впереди него потому, что он настоял на этом. Возможно, я и не допустила бы сексизма у себя в Хейлшторме, но я бы никогда не стала презирать старомодные манеры Малкольма. — Я думаю, что это так, — согласилась я, наблюдая, как его глаза осматривают комнату, казалось, совсем не обращая внимания на обстановку или кого-либо из других людей, собравшихся вокруг. У его глаз была своя цель. И как только он увидел, что она стоит там за праздничной красно-золотой клетчатой скатертью, раскладывая печенье на подносах, ее длинные, почти черные волосы упали вперед, чтобы скрыть ее лицо от нашего взгляда, его взгляд остановился на ней.

Он даже не сделал обычного беглого осмотра.

А она чертовски хорошо выглядела в своем черном платье, так как ее семейной традицией всегда было наряжаться на рождественский ужин, в то время как некоторые другие были в рождественских пижамах.

Его пристальный взгляд задержался на ее лице, когда он закрыл дверь, чтобы приглушить звуки комнаты для остальной части комплекса, заставив ее повернуть голову, и медленная, сияющая улыбка появилась на ее лице.

— Привет, Ло, Малкольм, — поздоровалась она, в блаженном неведении о том, как Малк, казалось, перестал дышать, когда она произнесла его имя.

Она пробыла здесь недостаточно долго, чтобы понять, насколько важно, что он здесь. И поскольку никто никогда не осмелился бы сказать ей об этом, она понятия не имела о том, что Малкольм чувствовал к ней. — Кто-то приготовил цветы из арахисового масла (прим.перев.: разновидность печенья)! — заявила она, когда мы подошли ближе, Эшли взяла коробку у Малкольма, так как она отвечала за сервировку стола, к этой задаче она отнеслась очень серьезно. — Требуется серьезная сила воли, чтобы дождаться десерта.

Малкольм протянул руку, схватил одно из светло-коричневых печений и протянул его ей. — Это Рождество, дорогая, живи сейчас.

Она послала ему озорную маленькую улыбку, когда потянулась за ним.

И я клянусь, что, когда ее пальцы коснулись его пальцев, ее щеки слегка покраснели.

Мне было все равно, какие подарки были под елкой.

Этого было достаточно для рождественского подарка для моей безнадежной романтической задницы.

— Хорошо, все идите и занимайте свои места! — заявила Эшли, очень требовательная хозяйка. — Нет, Малк, ты здесь. Мы распределили места, — добавила она, солгав. Чтобы она могла усадить Малкольма рядом с Джорджи.

Когда мой пристальный взгляд встретился с Эш через стол, она заговорщически улыбнулась мне, прежде чем сесть на свое место.

О, было бы забавно с кем-нибудь поговорить о том, что этим двоим нужно уже разобраться с этим.

После рождественского ужина.

— Милая, — донесся до меня сквозь сон голос Кэша. Это тоже была еще одна хорошая мечта, моя мечта. После Рождества мы отправимся в домик в Аспене, где будем играть в снегу и занимались сексом перед огнем. — Пора просыпаться, милая, — снова позвал голос, когда палец провел по моей челюсти. — У нас должно быть Рождество… еще одно, — добавил он, когда мой сон наконец начал отступать, позволяя моим глазам медленно моргнуть, чтобы обнаружить Кэша, стоящего на коленях рядом с моим диваном, где я впала в кому после печенья, которое я делала через некоторое время после подарков, которые, я думаю, заворачивала где-то около четырех утра.

— Привет, — пробормотала я, убирая волосы с глаз. — Который сейчас час?

— Почти девять, — сказал он, мягко улыбнувшись мне. — Сколько ты спала?

— Почти пять часов, — сказала я, поднимаясь.

— Итак, почти целая ночь для тебя, — сказал он с одной из своих чертовски удивительных улыбок, от которой загорелись его темно-зеленые глаза.

— Почти, — согласилась я, сжимая его руку и оглядываясь вокруг.

Повсюду валялись оберточная бумага, коробки и упаковочная бумага — то, с чем все слишком устали, чтобы иметь дело. Скорее всего, это пролежит тут еще целый день, прежде чем кто-то, или некоторые из нас, устанет от этого и уберет их. Многие люди уже отправились спать. Эшли свернулась калачиком в кресле, используя свитер, который она получила в подарок, в качестве одеяла.

А прямо напротив меня на единственном другом диване сидел Малкольм, совершенно бодрый. С Джорджи, лежащей поперек дивана, вырубившейся на подушке, закинувшей ноги ему на колени. Толстовка Малка лежала на ее голых ногах, вероятно, прикрывая то, как короткий подол, должно быть, задрался во сне.

Взгляд Кэша проследил за моим, затем вернулся ко мне с искрами в глазах. — Ш-ш, — потребовала я, качая головой, когда он помог мне встать с дивана. — Счастливого Рождества, — прошептала я Малку, когда Кэш повел меня к двери. Он кивнул мне в ответ, но ничего не сказал.

У меня было такое чувство, что сейчас он наслаждается своим рождественским подарком, каким бы милым и целомудренным он ни был.

— Бедный ублюдок, — сказал Кэш, как только мы оказались в коридоре, его рука легла мне на плечи, заставляя их слегка опуститься, когда я наклонилась к его груди.

— Бедный ублюдок? — спросила я, делая глубокий вдох, вдыхая его.

— Он так далеко зашел, — сказал он мне, останавливаясь, чтобы схватить мою куртку в прихожей, накинув ее на меня, прежде чем мы вышли на улицу, где у него, к счастью, была работающая и теплая машина, а не его байк, которого я наполовину ожидала и немного боялась, так как было холодно, и я только что проснулась.

— Я знаю, что в конце концов все получится.

— Конечно, знаешь, — сказал он с улыбкой, открывая мне дверь.

— Что это должно означать? — спросила я, когда он забрался на свое место.

— Это значит, что ты хочешь видеть Малкольма счастливым. И, очевидно, эта женщина — та, кто сделает его таким.

— Он думает, что она слишком молода для него.

— Он переживет это, — уверенно заявил Кэш. — Ты готова к своему сюрпризу? Я хочу, чтобы ты знала, что мне потребовалось больше часа, чтобы устроить это.

О, я была готова, абсолютно.

Было ли что-нибудь более захватывающее, чем обмен подарками с любимым человеком? Это позволяет вам точно знать, насколько хорошо они вас знают. И мне, возможно, было любопытно, что, по мнению Кэша, мне понравилось бы.

Он собирался купить мне новый пистолет?

Драгоценности?

Куда-нибудь съездить?

Угадать было невозможно.

И, честно говоря, все было бы желанно.

Мне было нетрудно угодить.

Поэтому, когда он повел меня вверх по тропинке, настаивая на том, чтобы я закрыла глаза, когда он это делает, я почувствовала, как у меня внутри все подпрыгнуло, ощущение, которое, я была уверена, я не испытывала с детства.

Дверь со щелчком закрылась за мной, когда Кэш провел меня мимо гостиной, где запах сосны все еще был силен на нашем красивом дереве, украшенном золотом и серебром, и, как ни странно, остановился рядом с тем, что, должно быть, было обеденным столом, за исключением того, что стул был не там, где обычно.

— Держи их закрытыми, — заявил он, отпуская меня, чтобы, как я себе представляла, занять более выгодную позицию, чтобы он мог наблюдать, как я вижу то, что он приготовил для меня. — Хорошо, открывай, — объявил он, звуча так же взволнованно, как и я.

Мои глаза открылись, чтобы найти, ну, в общем, что-то похожее на новогоднее дерево.

Там были мерцающие огоньки и очертания дерева.

Но это была не сосна и даже не то пластиковое дерьмо.

О, нет.

Это было дерево, полностью сделанное из книг.

Я почувствовала, как у меня приоткрылись губы, когда я подошла ближе, разглядывая его получше, и поняла, что это не просто дерево, полностью состоящее из каких-либо книг.

Нет.

Мой мужчина так бы не сделал.

Мой мужчина знал меня намного лучше.

Это было дерево, полностью сделанное из любовных романов.

Полуголые красавчики на обложке и все такое.

Потому что в игре Кэша не было стыда.

— Я сверил их с той электронной таблицей, которую ты составила, чтобы случайно не покупать повторы, — сказал он мне, когда моя рука потянулась, чтобы погладить один из корешков.

— Ни за что, — сказала я, глядя на него, наблюдая за тем, как белые огни немного освещали его. Что почему-то казалось уместным, даже если он был каким-то крутым байкером.

— Так и есть, — сказал он, широко улыбаясь, демонстрируя белые зубы и очарование. Он знал, что поступил правильно. И он гордился собой. — И у тебя есть всего понемногу. Есть немного романтического ожидания, немного паронормальных, немного откровенной непристойности… которой я ожидаю, что ты поделишься со мной, — добавил он, пошевелив бровями.

Ему нравилось это делать.

Когда я явно входила в сексуальную сцену в книге, он давал мне закончить, а затем воссоздавал ее. Это было наше любимое занятие. Он действительно ценил мою склонность к любовным романам. Это привело к не от мира сего сексуальной жизни.

— Конечно, — согласилась я, позволив своей руке упасть со стопки книг, даже если огромная часть меня хотела, чтобы я разобрала дерево, чтобы посмотреть, из чего все это состоит. Я подошла к нему, скользнула руками по его твердому животу и груди, обошла вокруг, чтобы обхватить его сзади за шею. — Это идеально.

— Я так и думал… сколько оружия нужна одной женщине? — сказал он, скользя руками по моей спине к нижней части бедер.

— Ответ на это «Столько, сколько она захочет», — сказала я, глядя на него прищуренными глазками. — Но это намного лучше, чем оружие. Или драгоценности. Или пылесос.

— На хрен мне покупать тебе пылесос? Я тот, кто делает уборку.

В этом он не совсем ошибался. Мой график был немного более напряженным, чем у него, а это означало, что мне часто приходилось убегать после ужина, когда раковина все еще была полна. И заползать обратно в постель поздно утром, обнаружив, что он уже разобрался с посудой.

В этом смысле он был хорош.

Но он также жил своей жизнью задолго до того, как я появилась на сцене, содержал свое жилье в чистоте, когда никого другого не было рядом, чтобы вмешаться. Так что он просто продолжал в том же духе. А когда у меня было свободное время, я тоже надевала свой домашний халат. В прошлый раз, когда он был на пробеге, я отмыла ванную.

У нас был хороший баланс.

Это срабатывало.

Мы работали.

Боже.

Это было так удивительно, так не от мира сего, невероятно для меня, даже после многих месяцев, чтобы осознать это, что у меня было это. Что я не потратила свою жизнь впустую, читая романы, которые никогда не происходили в реальной жизни.

Потому что они это сделали.

Они сделали именно то, что сделали.

Кэш и я были живым доказательством этого факта.

И, позвольте мне сказать вам, реальная жизнь была намного лучше, чем вымысел.

Для меня не было ничего нового или необычного в том, что у меня был мужчина, на которого я могла опереться, к которому я могла обратиться за советом или просто быть собеседником. Хейлшторм уже давно избавил меня от проблем с доверием к мужчинам.

Но это было нечто совершенно другое — и чудесное — обладать легкостью, которую давал мне Кэш. Нежность. Легкость. Ну, в общем, любовь.

Это все еще поражало меня все время. Я могла быть в середине тренировки по стрельбе по мишеням, и какая-нибудь случайная мысль о Кэше проносилась через меня, и я чувствовала восхитительное колебание в животе. Или я могу прочитать его сообщение, просто его типичное мальчишеское, очаровывающее сообщение, когда он был в дороге, и мое сердце трепетало.

У меня было такое чувство, что это никогда не исчезнет, ощущение всего этого.

И когда Кэш притянул меня к себе для поцелуя, музыка заиграла из динамика где-то в гостиной, слова, которые никогда раньше не казались мне более правдивыми в моей жизни.

Любовь и радость приходят к вам.

В общем хижина, возможно, выглядела так, будто ее украсил слепой трехлетний ребенок.

Что я могу сказать, я никогда раньше не отвечала за что-то вроде праздничных украшений. То, что украшали в Хейлшторме, обычно делали Ло, Эшли и другие женщины, у которых был опыт в правильном количестве гирлянд и мишуры, чтобы все выглядело стильно, а не безвкусно.

Честно говоря, у меня даже не было никаких планов по украшению.

Но сегодня рано утром Волк вскочил с постели, сунул ноги в свои огромные снежные ботинки, надел клетчатую рубашку гигантского лесоруба и исчез в своем лесу.

Это было то, что он сделал.

Он исчез в лесу.

Например, иногда я не спала всю ночь, читая или одержимо пытаясь исправить что-то неправильное.

У каждого были свои вещи.

Лес принадлежал ему.

Иногда он возвращался всего через несколько часов, его адские звери радостно лаяли, как будто они только что совершили приятную прогулку.

В других случаях он уходил на большую часть дня и возвращался с оленем, чтобы разделать его.

Теперь я знала, что это было лицемерием с моей стороны, так как я ела мясо, но охота раздражала меня. Одно дело знать, что твоя еда получена с убоя, хотя, по крайней мере, я всегда заботилась о том, чтобы моя была с органических ферм, выращенных на пастбищах, чтобы у животных, по крайней мере, была хорошая жизнь в первую очередь, и совсем другое, видеть такое прекрасное животное мертвым прямо перед тобой, зная, что ты собираешься его съесть.

— У нее раздроблена нога, — сказал он мне, когда в первый раз принес лань домой, ее большие глаза, возможно, просто заставили мои глаза округлиться, эмоция, которая привела бы меня в ужас, если бы кто-то, кроме Волка, был свидетелем этого. — Она бы не выжила, — добавил он, когда мои глаза скользнули по ее длинным, тонким ногам, увидев, как одна из них была изогнута и опухла. Он был прав; она бы умерла. Но это была бы долгая, затяжная смерть. — Убийство из милосердия, — закончил он, прежде чем отнести ее в сарай, чтобы разделать.

Я никогда не могла заставить себя есть оленину, поэтому Волк приготовил немного вяленого мяса и немного угощения для собак. Мех был использован для изготовления тяжелого одеяла, которое он отдал бездомному парню, жившему возле местного круглосуточного магазина, когда копы не выгоняли его.

Он твердо верил в то, что нужно использовать каждую частичку животного, и это было то, что я уважала в нем.

Несмотря на то, что все время, пока его не было, я молча надеялась, что он не вернется домой с милым мертвым животным в канун Рождества.

Поэтому, когда он топал по дорожке около полудня, мое сердце бешено колотилось, когда он остановился за дверью.

Затем она распахнулась.

И у него не было мертвого животного.

У него была чертова гигантская рождественская елка.

Она была примерно на три фута выше меня и в два раза шире Волка.

— Эм, что это такое? — спросила я, держа кружку в руках.

— Рождественская елка, — прогрохотал он, затаскивая эту штуку внутрь, немного снега оставляло мокрые следы на полу.

— Я думаю, что произошла путаница, — сказала я ему, наблюдая, как он повернулся ко мне, приподняв бровь, ожидая объяснений. — Эта штука явно предназначалась для отправки в Рокфеллеровский центр. — Он слегка улыбнулся в ответ на это, но продолжал тащить эту штуку, а затем поднял ее на то, что оказалось подставкой для деревьев у стены, то, что я не была уверена, что узнала бы, даже если бы заметила, что она стоит там. Когда он закончил, она гордо стояла, занимая слишком много и без того слишком маленького пространства, но наполняя комнату тем, что я должна была признать, был освежающим свежим сосновым запахом. — Хорошо. Итак, у нас есть дерево.

— Надо его украсить, — сказал он, глядя на меня несколько выжидающе, и у меня возникло отчетливое ощущение, что он был в таком же неведении относительно того, как это сделать, как и я. Я очень сомневалась, что он каждый год таскал гигантские рождественские елки в свою хижину, чтобы полюбоваться ими в одиночестве.

Что означало, что он сделал это для меня.

Для нас.

В моей груди возникло ощущение сдавливания сердца, что-то такое, от чего у меня всегда немного перехватывало дыхание, когда это случалось. Я втайне надеялась, что это никогда не прекратится. Мне это понравилось больше, чем я когда-либо могла себе представить.

— У тебя есть украшения? — спросила я, оглядываясь по сторонам. Когда он при этом выглядел немного растерянным, я почувствовала, как мои губы растягиваются в улыбке. Он был таким человеком. Великие грандиозные идеи с не слишком большой предусмотрительностью. — Хорошо. Иди за украшениями. Я приготовлю кофе. Тогда мы сможем, ах, как это называется, вместе украсить дерево.

— Звучит неплохо.

Затем он неуклюже отправился в магазин и вернулся с шестью пакетами рождественского дерьма и двумя цилиндрами готового теста для печенья, которое, по-видимому, мне нужно было только нарезать и выложить на противни для выпечки. Задача, с которой могла справиться даже я, неудачница на кухне.

А потом я увидела ту сторону Волка, которую никогда раньше не надеялась увидеть, ту его сторону, над которой я изо всех сил старалась, благородно, честно — не смеяться.

Волк был в восторге от рождественских огней.

Совершенно абсурдный глупый рождественский фильм, похожий на нелепый.

Волк был против Рождественских гирлянд.

Прям как в дурацком рождественском фильме. И они оказались не слишком прочными.

Там было слышно ворчание, рычание и ругань.

Возможно, я незаметно сняла или не сняла короткое видео, чтобы показать Ло на случай, если она не поверит мне, когда я ей скажу.

Через час после этого навязчивого дерьма я схватила книгу и подождала, пока он закончит, чтобы помочь ему с украшениями.

Я также быстро сожгла печенье за это время, чего не осознала, пока в комнате не стало дымно. Бросившись к плите, чтобы вытащить их, затем открыв окно, чтобы проветрить помещение, все, что я получила от Волка — это приподнятая бровь и подергивание губ, за которым последовало небольшое покачивание головой. Он знал, что я не Домохозяйка Сьюзи, когда жил со мной. И, к счастью, он нашел мое полное и абсолютное отсутствие навыков ведения домашнего хозяйства, по крайней мере, несколько очаровательным.

— Женщина, — позвал он примерно через шесть глав, вытаскивая меня из действительно захватывающей сцены игры в кошки-мышки, заставляя меня немного поворчать, хотя я знала, что должна была заниматься украшением, а не чтением.

Я заставила себя засунуть закладку между страницами и подняла глаза, чтобы увидеть дерево, оживленное огнями. Большинство из них были сплошными, симпатичными маленькими миниатюрными цветными огоньками, но также было несколько медленно мигающих нитей, что делало все это более праздничным.

Я думаю, у Волка были причины беспокоиться об огнях.

— Хорошо? — спросил он, когда я смотрела на это, мои губы приподнялись, мое сердце наполнилось чем-то, что я не сразу определила, как рождественский дух, это было для меня такой чуждой вещью. Мой пристальный взгляд переместился на него, увидев в нем что-то такое, что я редко когда-либо видела, немного неуверенности, потребность в одобрении.

Я покачала головой, собираясь встать. — Нет. Нехорошо. Чертовски удивительно. Это идеально, — сказала я ему, подходя, мои руки скользнули вверх по его животу и груди, чтобы едва дотянуться до его плеч, так высоко, как я могла дотянуться.

— Пока нет, — сказал он, качая головой, когда его руки обхватили мою спину. — Но скоро.

Поцелуй был коротким и горячим, обещая большее, но давая мне понять, чтобы я не возлагала надежды потому что у него, сейчас были другие планы.

А именно, повесить все красивые игрушки на елку.

Только когда, казалось, что дерево больше не могло вместить ни одной игрушки, Волк отвернулся и вернулся с одной коробкой, протягивая ее мне немного застенчиво.

Волк? Застенчиво?

Я должна была увидеть, что было в этой коробке.

Мои руки почти обезумели, срывая красивую бумагу и бант, не замечая никого и ничего.

Подняв крышку, я обнаружила простое белое керамическое украшение, лежащее на подушке из красной мятой бумаги. В центре зеленым шрифтом в форме дерева с маленьким сердечком наверху было то, что заставило его немного переминаться с ноги на ногу.

Потому что это было банально.

Глупо.

Сентиментально.

Вещи, которыми почти никто никогда не назвал бы его, этого человека, который вскрывал грудные клетки и вырывал сердца голыми руками.

Но они не знали Волка так, как знала я. Они не знали человека, который прижимал меня к себе ночью и обнимал, когда я погружалась в плохие воспоминания. Они не знали человека, который всегда заботился о том, чтобы у меня был свежий кофе по утрам, даже если он уходил задолго до того, как я просыпалась. Они не знали, откуда на столе за дверью взялась бесконечная стопка новых книг, потому что всякий раз, когда он ходил за покупками, он брал мне книгу на случай, если я не смогу заснуть и мне понадобится что-то, за чем можно было бы потянуть время, чтобы забыться.

Они не знали этого человека.

Так что они не знали, каким милым он может быть.

Я, я знала.

Так что, хотя небольшая часть меня была смущена тем, как сжалось мое сердце при виде этого, другая часть была глупо, нелепо, всепоглощающе очарована этим.

Наше первое совместное Рождество.

Волк и Джейни.

Этот удивительный, вдумчивый человек не только не забыл купить что-нибудь в ознаменование этой даты, но и отважился сделать это в торговом центре, поскольку это было единственное место в округе, где можно было приобрести что-то подобное.

Любой мужчина, который отважился пойти в торговый центр ради тебя, на мой взгляд, был героем. Черт возьми, я даже никогда не отваживалась ходить по торговому центру.

— Нравится? — спросил он, заставляя меня осознать, что я слишком долго пялилась на украшение. И, подняв глаза, поняла, что мои гребаные глаза были немного затуманены.

Черт бы его побрал.

Больше никому не удавалось добраться до меня.

Я имею в виду, я проявила эмоции. Я хорошо умела показывать свой гнев, разочарование, раздражение и отвращение.

Но теплые и нежные чувства? Да, все это было еще так ново для меня. Я была убеждена, что именно поэтому я так легко порвала с прошлыми опасениями. Это было ново. У меня не было никакой защиты от их натиска.

Часть меня говорила, что я готова к ним.

Другая часть говорила, что, может быть, возможно, мне даже не стоит пытаться; я не должна позволить себе быть такой уязвимой с ним.

— Идеально, — возразила я, слегка улыбнувшись ему, когда повернулась, чтобы разместить его прямо перед деревом, где мы могли легко его увидеть.

— Твоя очередь, — объявил он, вручая мне венки, банты и разные рождественские штучки. — Нужно испечь печенье.

Так вот что он сделал.

Идеально, я могла бы добавить.

Даже без намека.

Сукин сын.

Всегда хвастается своими кулинарными способностями.

Я принялась развешивать все вещи, которые он купил в магазине. Все это висело несколько неровно и выглядело так, словно это сделал ребенок.

Но все равно это было красиво.

И это было наше.

Вот что имело значение.

— Женщина, — прорычал Волк, заставляя меня повернуться, чтобы увидеть его сидящим на полу перед деревом с двумя дымящимися кружками и тарелкой печенья. — Спускайся, — добавил он, когда я не сразу двинулась к нему.

Обычно мне не нравилось, когда мной командовали, как собакой. Но в том, как Волк это делал, было что-то такое, что срабатывало для меня каждый раз.

Так что мои ноги двинулись по полу.

Но когда я подошла, чтобы сесть рядом с ним, его гигантские руки опустились на мои бедра, затем усадили меня между его ног, моя спина откинулась на его грудь, его борода щекотала мой лоб, когда он протянул мне кружку.

— Что это такое? — спросила я, глядя вниз на жидкость, которая явно была не кофе.

— Горячий шоколад, — объяснил он, потянувшись за своей.

— Так ты говоришь мне, что большие, крутые байкеры пьют горячий шоколад? — с сомнением спросила я.

— На Рождество, — уточнил он.

— Верно. Потому что в любое другое время это было бы просто глупо. Я расскажу об этом твоим братьям, — сказала я ему, делая глоток, чувствуя, как его грудь двигается, когда он проглотил немного своего. — Ожидай безостановочного подшучивания отсюда и до вечности.

— Хмм, — согласился он, ничуть не обеспокоенный этой идеей. Вероятно, потому, что никто никогда не стал бы смеяться над ним, и он это знал.

— Я люблю наше дерево, Волк, — сказала я ему после долгого молчания, что его вполне устраивало, но я никак не могла избавиться от желания заполнить пробелы.

— Мы хорошо поработали, — согласился он, забирая кружку у меня из рук и заменяя ее печеньем. — Кроме твоего печенья, — сказал он мне, когда я увидела, как он поднял одно из них над моей головой. — Они потерпели неудачу.

Неприятно.

Но это было справедливо.

Потому что это его победа.

Таким образом, мы уравновешивали друг друга.

Прошло много времени, мы оба просто наблюдали за нашим деревом, которое совершенно идеально мигало благодаря его заднице, когда руки Волка переместились с того места, где они лежали на моих согнутых коленях, мягко, ну, так мягко, как только мог сделать гигант, двигаясь вверх, пробираясь по внутренней стороне бедра.

Раньше я никогда особо не задумывалась о таких вещах, как праздники, и никогда не была тем, кто принимал полноценное участие в празднествах в Хейлшторме. Я иногда помогала Ло, так как я не была одним из тех людей, которые были травмированы праздниками или избегали их. Я просто никогда не проникалась ими. Так что, может быть, я помогала Ло перетаскивать столы в комнату и расставлять их, но в ночь на Рождество я осталась в постели и читала, в то время как многие другие ходили туда.

Наверное, я просто никогда не чувствовала себя слишком празднично.

Так что я понятия не имела, что люди должны были делать. Или, точнее, то, что пары должны были делать на Рождество.

Но, ну, руки Волка на мне казались правильным способом отпраздновать любую чертову вещь.

Мои ноги раздвинулись, внешняя сторона моих бедер легла на его бедра, приглашая его прикосновения продолжать двигаться вверх.

Мой воздух вырвался из меня, когда его пальцы прошлись по чувствительной поверхности, прежде чем двинуться вверх и проникнуть под материал моих штанов и трусиков.

Его загрубевшие от работы мозолистые кончики пальцев дразнили внешнюю сторону моей промежности, пока мои ногти не впились в его запястья, мои бедра мягко покачивались от потребности в его прикосновениях.

Его рука переместилась, большой палец двинулся, чтобы надавить на мой клитор в то же самое время, когда два толстых пальца скользнули внутрь меня, заставляя издать рваный стон, бедра прижались ближе друг к другу, приглашая трение, когда он, не теряя времени, начал несколько лениво толкаться, его большой палец работал над моим клитором, лаская меня.

— Волк, пожалуйста, — умоляла я, раскачивая бедрами сильнее, нуждаясь в большем.

Но он был не совсем готов дать мне это, несмотря на то, что его твердый член прижимался ко мне, говоря, что он этого хочет.

Внутри меня кончики его пальцев скрестились, и он начал двигать ими медленными кругами, каждый поворот двигался по моей верхней стенке, позволяя своим прикосновениям давить на мою точку G, но только в качестве поддразнивания, без достаточного давления, чтобы отпустить потребность глубоко внутри меня.

С разочарованным рычанием после восьмого круга, который предназначался только для того, чтобы помучить меня, я отпрянула назад, потеряв его прикосновение, когда встала перед ним, потянулась, чтобы сбросить рубашку оголив небольшую грудь, зная, что там не на что смотреть, хотя Волк всегда уделял ей много внимания, возможно, компенсируя ее отсутствие. Но когда мои руки потянулись к поясам брюк и трусиков, тело Волка напряглось, низкий рокот прошел через него, когда я откинула их, используя его плечо в качестве опоры, чтобы снять.

Когда я выпрямилась, его серьезные глаза были расплавленными.

Потому что, ну, я была невысокого роста. Он был высоким.

Это означало, что моя киска была прямо перед ним, когда я стояла тут.

А мой Волк, что ж, он никогда не упускал возможности немного попировать.

Его руки переместились за мои колени, скользнули вверх по задней части моих бедер, затем позволил одной широкой ладони полностью накрыть одну из моих ягодиц, в то время как другая его рука слегка дернула, затем подняла ногу и перекинула через плечо, полностью открыв меня для него.

Не было даже паузы, прежде чем я почувствовала, как его губы сомкнулись на моем клиторе, издав грохочущий звук признательности, когда у меня вырвался болезненный стон.

Его борода щекотала внутреннюю поверхность моих бедер, когда его язык двигался вверх и вниз по моей плоти, прокладывая путь прямо к моему клитору, где он мучительно кружил, пока не понял, что я так близко, прежде чем снова отстраниться. Он затягивал это до тех пор, пока я наполовину не рухнула ему на голову, мои бедра тряслись слишком сильно, чтобы я могла полностью стоять самостоятельно.

Я понятия не имела, сколько еще это будет продолжаться, пока мгновение спустя мои стенки не стали настолько плотными, что я поняла, что это все, я собиралась наконец-то получить облегчение от кричащей потребности внутри, его рот внезапно оторвался от меня, он двинул плечами, так что моя нога ударилась о землю с тяжелым глухим стуком, и его рука почти яростно дернула меня вниз на его талию.

Он слегка приподнял меня, чтобы приспустить штаны, затем дернул обратно вниз, его член заполнил меня невероятно глубоко.

— Черт, — прошипела я, вцепившись руками в его плечи, когда мой лоб врезался в центр его груди, нуждаясь в глубоком вдохе, чтобы приспособиться к ощущению наполненности.

— Моя женщина, — заявил он голосом, полным яростной одержимости, руки сжимали меня слишком крепко, перекрывая мне доступ воздуха.

Обычно меня раздражала бы сама мысль о том, чтобы быть чьей-то. Я не была вещью, я не могла принадлежать никому.

Вот только, если честно, я могу.

Я смогла.

Я принадлежала Волку.

Я была его телом, сердцем, душой, если вы сможете простить такой уровень сопливости.

Но, может быть, меня это устраивало, потому что, хотя, да, я принадлежала ему, он также был моим. Я могла заявить на него права. Для него было бы честью услышать, как я скажу, что он мой.

И моя любовь, моя яростная одержимость им была такой же сильной, как и его любовь ко мне.

То, что у нас было, это было что-то особенное.

Мы оба могли это видеть.

Это был необычный вид любви, более глубокий, чем я даже предполагала, что это возможно.

И был определенный уровень безопасности в том, чтобы быть востребованным таким человеком, как Волк. Потому что это пришло с вещами, которые многие нормальные мужчины не предлагали своей любовью. Это пришло с решимостью.

Не имело значения, что произойдет в нашем будущем, если что-то разлучит нас. Это не остановило бы его чувства, его обязательства. Я знала, что даже если бы я не видела его десять лет, если бы я появилась и сказала, что он мне нужен, он бросил бы все, чтобы помочь.

И, в свою очередь, я сделала бы то же самое для него. Несмотря ни на что.

Может быть, именно это сделало невозможное, довериться мужчине рядом со мной, возможным.

Вечность всего этого.

Это было все для нас.

Мы оба это чувствовали.

Значит, он был прав.

Я была его женщиной.

Моя голова поднялась, он одновременно наклонился, чтобы я могла завладеть его губами, попробовать себя там, от чего по мне пробежала дрожь, мои стенки сжались вокруг него.

— Мой мужчина, — сказала я ему в губы, яростно, как будто чувствовала это.

А потом, ну, мы сломали ветки Рождественской елки.

У меня было предчувствие, что это станет нашей новой традицией.

— Детка, что это, черт возьми, такое? — спросил я, входя в дом после двухдневного отсутствия на работе, отчаянно нуждаясь в своей постели, своей женщине и чем-нибудь съестном, что не было бы в бумажном гребаном пакете.

— Что? Ты сказал украсить дом, пока тебя не будет, — сказала Алекс, пожимая плечами, закрывая ноутбук, вытягивая длинные ноги и пытаясь встать с дивана.

Пытаясь.

Будучи тощей и маленькой, вроде нее с огромным животом, затрудняло ей большинство движений. И была смешной для меня. Хотя после того, как мне в голову в последний раз бросили пульт дистанционного управления, когда я смеялся над ее попыткой встать с кресла в доме мамы Пейна, я научился смеяться про себя. Даже когда ее ноги болтались в воздухе, и это было чертовски забавно.

Потому что, ну, Алекс было легко вывести из себя в обычный день. Беременная, гормональная Алекс была на грани психоза, и не было ничего плохого в том, чтобы иногда бояться за свою жизнь по ночам, когда я, по-видимому, дышал слишком громко, чтобы она могла спать.

Алекс не была счастливой, сияющей, гнездящейся беременной женщиной.

Она была угрюмым беспорядком, который отказался от штанов, так как она не могла нормально наклониться вперед, чтобы подтянуть их, и она не какая-то гребаная гимнастка, которая может прогибаться назад, чтобы поднять их над задницей, я мудро не упомянул, что ей каким-то образом удалось надеть трусики, и которая довела свою обычную сидячую жизнь до крайности теперь, когда у нее было оправдание.

И, черт возьми, я слышал то, что я сделал с ней, помешало ей держать компьютер на коленях, как будто ей нужно было работать.

Я потратил часы на поиски идеального столика для ноутбука на колесиках, который она могла бы расположить над животом примерно через неделю после этого нытья, когда оно появилось.

— Да, Алекс, но это не то дерево.

На самом деле это была цепочка зеленых огоньков, перекрученных на стене в форме дерева и удерживаемых на месте золотыми кнопками. Она также вырезала кусок бумаги для принтера и покрасила его в желтый цвет для звезды.

В то время как настоящая искусственная елка стояла рядом с камином, куда я ее притащил и поставил для нее рядом с пластиковым контейнером, полным гирлянд и украшений.

Вряд ли это было наше первое рождественское родео. Она знала, как проходит украшение елки. Обычно мы делали это вместе. И под «вместе» я подразумеваю, что я делал большую часть этого, в то время как она утверждала, что у меня были слепые пятна или слишком много украшений в одном месте. Но по какой-то причине это был чертовски сумасшедший декабрь с работой, и мне нужно было уехать из города на дольше, чем мне хотелось. Особенно когда дома находится беременная женщина на большом сроке беременности.

Но именно по этой причине я тоже это сделал.

Она не родит еще полтора месяца.

Когда родится ребенок, я хотел взять отпуск на добрых шесть месяцев, чтобы помочь ей. Для этого мне нужно было выполнить как можно больше работ до его рождения, чтобы я мог отложить деньги, чтобы продержаться все это время.

Этой последней работы было достаточно, чтобы дать нам от восьми до десяти месяцев без работы без того, чтобы я прикасался к нашим сбережениям, если бы они мне понадобились.

И это заставило меня уехать из города на выходные, когда мы (точнее я) обычно украшали дом.

— Послушай сюда, — сказала она, наконец встав, положив руки на поясницу и наклонившись назад, чтобы немного растянуть ее. — Я включила эти чертовы огни и села на пол, чтобы проверить их все и всё остальное. А потом мне пришлось, блядь, по-крабьи вернуться к дивану, чтобы получить какой-нибудь рычаг, чтобы подняться с пола. После этого я сдалась.

— Знаешь, что я думаю? — спросил я, двигаясь к ней, мои руки оказались у нее за спиной, чтобы убрать ее руки, чтобы я мог сам размять ее, что всегда заставляло ее издавать этот чертовски горячий мурлыкающий звук.

— У меня такое чувство, что я не хочу знать, — правильно догадалась она.

— Я думаю, что твоя задница просто ленива, — сказал я ей, заставляя ее попытаться отпрянуть и отстраниться, но мои руки держали ее слишком крепко, так что все, что она смогла сделать, это бросить на меня взгляд и скрестить руки на верхней части живота. — Давай, признай это. Может быть, дерево требовало слишком многого. Но чулки точно не требовали сидеть на полу. Или венок для входной двери.

— Я не могу пить кофе, Брейкер. Кофе. Нектар богов. Вещество, которое составляет две трети моего кровотока. То, что поднимает меня с постели по утрам. Я не могу этого допустить. Вообще не могу. И, вдобавок ко всему, я не могу спать, когда тебя нет.

— Со мной ты тоже не можешь спать здесь, — напомнил я ей, даже если мне, возможно, слишком нравилось, что ей нравилось не спать со мной рядом. — Потому что я слишком громко дышу. И занимаю слишком много места на кровати.

— И слишком жаркий, — добавила она. — Ты не можешь забыть это. Ты слишком чертовски горячий. Это все равно что спать рядом с печью.

— Верно. Мне тоже слишком жарко.

— Да, но я бы предпочла не спать с тобой здесь, — при этих словах ее руки разжались, ее ладони скользнули вверх по моим рукам и опустились на плечи.

— Ну, к счастью, теперь я закончил. Я буду рядом, чтобы бесить тебя без всякой уважительной причины каждую ночь, пока ты не заставишь меня вернуться к работе.

— Я думала об этом, — начала она, одарив меня своим серьезным лицом. — Мы всегда можем просто поменяться ролями. Я могу быть кормильцем, а ты можешь быть мистером мамой.

Алекс беспокоилась о том, чтобы быть мамой.

Она точно не призналась в этом, но это было почти в каждом нашем разговоре с тех пор, как она пропустила месячные после перехода на противозачаточные средства, которые, по-видимому, были не так эффективны, как ее прежние.

В то время как ее мама была рядом с ней, любила ее, она боролась со своими собственными демонами еще до рождения Алекс. Алекс во многих отношениях нуждалась в том, чтобы воспитывать себя. Затем, после самоубийства ее мамы, она была почти полностью предоставлена самой себе в этом мире. Это сделало ее немного более сдержанной эмоционально, более подавленной и, как она думала, более холодной.

И, может быть, это было правдой, что никто, встретив Алекс, не сразу подумал бы: Сейчас эта женщина рождена, чтобы быть матерью!

Однако это не означало, что в ней этого не было. В ней это было. Она ни хрена не умела готовить, и ей не доставляло удовольствия вести хозяйство, и, может быть, она не совсем бегала к кроваткам младенцев, которые были вокруг нас, охая и ахая над детьми, но это не значит, что у нее не было того, что нужно, чтобы быть матерью.

Она просто собиралась стать кем-то другим.

Это не означало, блядь, что она не сможет печь печенье, не сжигая его. Что имело значение, так это то, что независимо от того, сколько раз она превращала их в пепел, она продолжала стараться на мой день рождения и на праздники.

И не имело значения, что она не кричала, не волновалась и не заламывала руки, когда я резал палец ножом, или приходил домой окровавленный и в синяках. Что имело значение, так это то, что она закатывала рукава и убеждалась, что меня подлатали и обо мне позаботились.

Алекс было трудно любить, но, когда она любила, она делала это чертовски глубоко. Она делала это до мозга костей.

Я был почти уверен, что она видела это не так, как я. Так что она была убеждена, что собирается облажаться с этим ребенком сверх всякой меры.

Но, эй, я был убежден, что это правильное мышление. Люди, которые были убеждены, что станут лучшими родителями, известными человечеству, как правило, оказывались теми, кто наносил ущерб со всеми своими благими намерениями и высокими стандартами.

— Говорил это уже тысячу раз, детка, но я буду повторять это до тех пор, пока ты, блядь, не поверишь в это — ты будешь отличной мамой. Перестань так сильно переживать по этому поводу.

— Я просто думаю… — начала она, но была прервана стуком в дверь.

И в это время года и так поздно ночью это мог быть только один человек.

— Не знаю, зачем ты стучишь, Шот. У тебя есть ключ, — позвал я, с сожалением отстраняясь от Алекс, чтобы пройти через комнату, когда раздался еще один стук.

Я распахнул дверь, чтобы посмотреть на Шота, который упрямо оставался без куртки даже в морозную погоду, его белая футболка и узкие черные джинсы ничего не делали, чтобы защитить от холода. Его руки были заняты подставкой с кофе и пакетом, как я себе представлял, пончиков.

— Извини, руки заняты. Ты собираешься впустить меня, чувак? — спросил он, когда я взял у него пакет и отодвинулся в сторону, чтобы он мог пройти.

— Нет! — Алекс взвизгнула, как только дверь закрылась, и ее взгляд упал на Шотера.

— Нет?

— Как ты смеешь приходить сюда с кофе? Ты жестокий, злобный, садистский ублюд…

— О, сияющая, светящаяся будущая мать! — заявил Шот, совершенно невосприимчивый к гневу Алекс. — Щечки даже распухли и все остальное дерьмо. Материнство тебе идет, сладкая, милая…

— Не подслащивай, милой, дорогой меня, Джонни Уокер Аллен, — огрызнулась она, пристально глядя на него, когда он поставил подстаканник на стол рядом с ней, потянувшись за одним из кофе.

— Но я пришел с кофе без кофеина, — заявил он, протягивая его, размахивая им, как одна из тех моделей на призовом шоу. — Я даже просмотрел меню всех местных кафе, чтобы узнать, в каких из них содержание кофеина без кофеина было самым низким. Я подумал, что ты, должно быть, несчастна без этого, — добавил он, одарив ее одной из своих улыбок, которые всегда обезоруживали ее. Плюс, принося кофе без кофеина, он ни черта не мог сделать неправильно в мире прямо сейчас. — И я принес тебе три пончика с желе. Два для тебя, один для Джонни-младшего, — драматично заявил он, шутя.

Он еще не знал, что мы планировали назвать его Джонни, но назовем его Джуниор.

Это была то, что мы расскажем рядом с нашими близкими, когда они навестят нас в больнице.

— Не то чтобы мне это не понадобилось после четырехчасовой дороги, — сказал я, приветствуя его своим кофе, когда он протянул его мне, — но разве ты не должен уже получить свой сюрприз?

— Амелия опаздывает, — заявил он, опускаясь на диван и закидывая ноги, обутые в криперы, на кофейный столик.

У Шота и Амелии была традиция, когда она выгоняла его в канун Рождества и готовила для него какой-то подарок.

Он потянулся за пончиками, достал Бостонский крем (прим.перев.: покрытые шоколадом) и на секунду задумался, прежде чем откусить, одарив Алекс улыбкой с закрытым ртом, когда она выхватила у него пакет. Оставьте это для съемки, чтобы иметь возможность быть очарованным ею, даже когда она была угрюмой. — Она сказала мне около двух часов назад, что мне нужно потеряться и не возвращаться, пока она не напишет мне. Я подумал, что, может быть, это будет непристойный сюрприз в нижнем белье, как в первый год, поэтому я просто поехал по городу. Но когда прошел час, я решил притащить свою задницу сюда, чтобы проверить мою любимую беременную леди. И ее недостаточно заботливого мужчину.

— Ами получила сегодня тысячу сообщений от Кензи? — спросила Алекс, помахав перед ним телефоном.

По традиции, поскольку у нас с Шотом не было собственной семьи, мы проводили Рождество с первоклассным кланом Пейна. Кензи — крикливая начальница, Риз — тихая благодетельница, их тети, их мама, мы, а теперь и наши женщины, которых приняли в общество так, как будто они только что приехали из долгого путешествия.

Амелия немного лучше справлялась на кухне при диктаторе Кензи, так как она действительно умела готовить. Алекс, не так уж хорошо. Иногда ей поручали такие задачи, как помешивание соуса или размешивание льда в чашках, так как Кенз была убеждена, что Алекс может сжечь булочки, просто глядя на них слишком долго.

— В этом году она наготовит картофель с запеканкой. Что будешь делать ты?

— Попытаюсь ничего не испортить, — заявила Алекс, разрывая свой пончик, чтобы она могла окунуть части, которые не касались его, в желе. — Я сказала ей, что не могу давать никаких обещаний. И что, возможно, мне следует разрешить остаться в гостиной в этом году, так как мой живот теперь может очищать столешницы.

— Как там у вас дела? — спросил Шот, приближаясь к животу Алекс, но на самом деле не касаясь его. Что, как он узнал на собственном горьком опыте, было твердым «нет».

Какого хрена люди вдруг решили, что приемлемо ходить и трогать гребаные животы людей только потому, что в них есть форма жизни? Клянусь, следующему человеку, который приблизится к моему животу на расстояние шести дюймов, сломаю ему гребаную руку. — Заявила она, после того как в переполненном магазине какая-то женщина, которую она никогда раньше не видела, прижала руку к животу и спросила, когда она должна родить.

— Чертов таймер должен сработать. Мне нужно, чтобы он убрался оттуда. Прямо сейчас. Он использует мой мочевой пузырь в качестве подушки, — заявила она серьезным голосом, и я знал, что это будет еще одна речь «Я не думаю, что это чудо; это действительно пугает меня». — А иногда, если я сижу неподвижно, он двигается и, блин, так мерзко… ты можешь видеть, как его части вылезают из моей кожи. Это какое-то откровенное инопланетное дерьмо.

Шотер рассмеялся над ней, протягивая руку, чтобы переплести свой мизинец с ее. — Но только подумай, скоро он появится, и ты снова сможешь выпить кофе. Нет? Что я сказал не так? — спросил он, когда она отдернула руку и с рычанием встала, чтобы пойти на кухню. — Что я такого сказал? — спросил он, глядя на меня.

— Она будет кормить грудью, — объяснил я. — Так что никакого кофе, по крайней мере, еще шесть месяцев.

— Черт. Неудивительно, что она так несчастна. Я нашел эту футболку для нее на Рождество, — сказал он, подергивая губами. — Футболку для беременных с надписью на животе, которая гласит: «Не прикасайся ко Мне, блядь». Я думаю, что на ней разойдутся швы, от того, что она будет часто носить.

— Возможно, мне придется купить по одной на каждый день недели, — согласился я, когда Алекс полезла в холодильник.

— Соленые огурцы? — спросил Шотер, ухмыляясь.

— Я бы хотел. Чертов острый перец в хумусе. Чертовски горячий. Например, если ты приблизишь свой рот к ее рту в течение двадцати четырех часов после того, как она их съест, твои губы почувствуют, что они горят. И она ест их каждый день.

До рождения ребенка она избегала острой пищи, как чумы, утверждая, что у нее просто нет вкусовых рецепторов, которые могли бы с этим справиться. Теперь она не могла насытиться. Однажды я попытался заменить суперострый на слегка острый, чтобы спасти себя. Но она откусила один кусочек, прищурила на меня глаза и сказала, чтобы я с ней не связывался.

К счастью, я нашел колючую манеру Алекс чертовски забавной, и это только усилилось ее длинным списком новых вещей, которые делали ее раздражительной.

— Заставляй ее выпивать немного молока после. Знаешь, для ребенка, — предложил он, оглядываясь назад смотря на то место, где Алекс балансировала с хумусом на животе, как на маленьком столике.

—Да, и как ты предлагаешь мне заставить Алекс что-нибудь сделать?

— В этом есть смысл, — согласился он, потягивая кофе. Имея немного упрямую женщину, он сам это понимал. — Что ты ей подарил? Ее рождественский список был не совсем романтичным.

За исключением того, что для Алекс компьютерные прибамбасы были романтичными.

Так что я купил ей кое-что из этого.

Но я также обнаружил нечто бесконечно более сентиментальное.

Моя цель состояла в том, чтобы заставить моего маленького упрямца хотя бы разрыдаться.

Это была нелегкая задача. Даже после нескольких лет совместной жизни, я думаю, что видел это только дважды.

На случай, если вам интересно, нет, один из таких случаев был не тогда, когда тест стал положительным. Это был полный и абсолютный парализующий ужас.

— Купил Ами что-нибудь интересное?

— Купил ей какую-то обычную ерунду, но я думаю, что она собирается сбежать из-за поездки обратно в Алабаму. — Это случалась не часто, но время от времени его акцент становился сильнее, чем обычно. И, по какой-то причине, каждый раз, когда он говорил о своем родном штате, это было тяжело. Слова растягивались и перекатывались. — Дейд предлагает нам остановиться в его гостевом коттедже на его ранчо. Он действительно нравится Ами. И она всегда хотела научиться ездить верхом на лошади. Она уже немного сыта по горло холодом в этом году. Ей не помешал бы перерыв. Мы уезжаем на следующий день после Рождества и остаемся до Нового года. Не волнуйся, — сказал он, казалось, уловив ход моих мыслей, — мы вернемся через более чем достаточно времени, чтобы увидеть рождение этого ребенка. Ну, не в прямом смысле, — сказал он, слегка поеживаясь от всей этой идеи, — ну ты понял.

— Никто ничего не увидит, — крикнула Алекс, убирая свои перцы и потянувшись за кофе, комбинацию, которую я не мог понять, пытаясь смешать, но она сделала это без гримасы, когда подошла ближе. — Брейкеру уже угрожает кастрация пластиковым ножом для масла, если он попытается хотя бы заглянуть ниже пояса, пока происходит это преступление.

— Хорошо, тогда может ли он заснять, как ты материшься и ругаешься на него, говоря ему, что он никогда больше не сможет тебя трахнуть? Потому что я хотел бы это увидеть.

— Если хочешь это увидеть, ты можешь просто зайти в любой вечер недели, — призналась Алекс, слегка покачав головой. — Я уверена, он сказал тебе, что все это время я была никем иным, как чертовой мегерой.

— Он ничего подобного не говорил, — заверил ее Шотер, сжимая ее голое колено, привыкший к тому, что на ней сейчас нет штанов. — И тебе позволено быть несчастной. У тебя там паразит, пожирающий всю твою еду, отращивающий волосы, ногти и прочее дерьмо. Это подняло бы настроение любому.

— Не поможет, — проворчал я ему, наблюдая, как он ухмыльнулся мне с видом «не моя проблема».

— Все утрясется, — заверил он ее, потянувшись за телефоном, который зазвонил у него в кармане. — Ну что ж, мне пора. Мой ангел ждет меня. Надеюсь, ни в чем, кроме рождественской ленты. Позаботься о своей женщине, — сказал он мне, сжимая мою руку, когда он встал, затем подошел к Алекс, потянувшись, чтобы приподнять ее голову, чтобы она посмотрела ему в лицо. — Маленький совет, сладкая, — сказал он, наклоняясь к ней поближе, — чашка молока после этих острых перцев. Ради твоего мужчины.

С этими словами он ушел, пожелав нам счастливого Рождества и сказав, что увидится с нами утром.

— Почему ты ничего не сказал об острых перцах? — сказала Алекс, как только мы снова остались одни, используя подлокотник кресла, чтобы подняться с него, двигаясь по полу на кухню, где она направилась прямо за молоком.

— Они делают тебя счастливой.

— Я была бы намного счастливее, если бы знала, что ты обжигаешься, когда я тебя целую.

— Ну, в свою защиту скажу, что я никогда не говорил тебе, что ты обжигаешь меня.

— Да, что с этим такого? — спросила она, втирая немного молока в губы, прежде чем слизать его.

— Что такого с чем? — спросил я, вставая и направляясь к ней.

— Почему ты не сказал мне, что целовать меня — все равно что целовать дракона?

— Ты злишься на меня за то, что я не затеял с тобой драку?

— Я не хочу, чтобы со мной обращались как с ребенком, Брейкер, — настаивала она, снова пытаясь скрестить руки на груди, но я потянулся за ними, вместо этого положив их себе на плечи.

— Никогда так не поступал с тобой, Алекс.

Воздух со свистом вырвался из нее, заставив плечи расслабиться впервые за несколько недель. — В последнее время я веду себя как настоящая стерва, да?

Мои губы дрогнули, когда мои руки переместились к ее пояснице. — Эй, это ты сказала, а не я.

— Хочешь проверить теорию о молоке? — спросила она, приподнимаясь на цыпочки и выпячивая задницу, чтобы живот не так мешал.

— Всегда чертовски хочу поцеловать тебя, детка, — согласился я прямо перед тем, как ее губы сомкнулись на моих.

Она оторвалась через долгую минуту, с ворчанием уткнувшись лбом мне в плечо. — Ему нужно выйти, — сказала она моей футболке. — Секс во время беременности выводит меня из себя, — впервые призналась она. Я имею в виду, я подозревал это с тех пор, как у нее действительно заболел живот, и наша сексуальная жизнь перешла почти из каждой ночи в почти никогда. — Ты не можешь подобраться близко. А потом я смотрю вниз, и там мой чертов живот. Это просто убивает настроение. Но как только он выйдет, и мои женские дела, о чем я не знаю, закончатся, снова приведу себя в порядок, мне все равно, насколько мы будем уставшими, мы снова сломаем эту кровать.

— У меня нет никаких возражений, — согласился я, желая, чтобы мой член просто потерпел еще пару месяцев. Мы справились с этим неплохо. — Так как насчет того, чтобы подарить подарки сейчас? Я знаю, что разбудить твою упрямую задницу утром, чтобы отправиться к Кензи, будет достаточно сложно. До этого мы не сможем посмотреть подарки.

Мы подошли к «дереву», где была сложена ее куча подарков для меня, и я спустился в подвал, чтобы забрать свои, обнаружив, что Алекс была любопытной, если я не был осторожен.

— Видишь? Ты действительно любишь меня! — драматично заявила она, прижимая к груди какую-то гребаную компьютерную штуку, как маленькая девочка с куклой рождественским утром.

— У меня есть еще один, последний, — сказал я ей, потянувшись за коробкой, которую я держал рядом с собой, на которую она смотрела каждый раз, когда тянулась за своим следующим подарком.

— Дай мне, — настаивала она, взяв большую коробку на бедра, что-то, что я выбрал, чтобы она не сразу поняла, что это такое. — О, — воздух со свистом вырвался из нее, когда она вытащила пластинку из коробки. — Это песня, которую пела мне моя мама.

— Детка, переверни ее, — сказал я, наблюдая, как ее брови нахмурились на обложке «Улыбайся» Ната Кинга Коула.

— О боже… это не может принадлежать ей. Брайан… — сказала она, поднимая взгляд от того места, где ее рука касалась маленьких каракулей на обороте. Имя ее матери.

Вот оно.

Идеально.

— Тебя отправили в приемную семью так скоро после ее самоубийства. Тебе не удалось забрать вещи, которые принадлежали ей. Когда я занялся этим делом, администрация городка послала следователя, который в конце концов пришел к выводу, что ее вещи негде выгрузить, и они избавились от них. Винил до недавнего времени не пользовался спросом. Тем не менее, не так много людей охотятся за Нэтом Кингом Коулом. Поэтому я отправился осматривать все музыкальные магазины в этом районе. Наткнулся на это.

— Но... как ты узнал, что нужно искать именно это? — спросила она, пытаясь прижать ее к груди, но вместо этого прижала к животу.

— Ты сказала мне, что у нее была огромная коллекция винила. Когда ей было грустно, она слушала его. И судя по тому, как ты все время напеваешь эту песню, даже не осознавая этого, это была песня, которую она слушала больше всего.

Ее рука поднялась, вытирая глаза, когда она попыталась встать, попыталась скрыть это. Но я это видел. Я достучался до нее.

Она прошла через комнату к своему проигрывателю, который я подарил ей на прошлый день рождения. Последовала пауза, затем помехи, затем песня, когда она повернулась и направилась ко мне, села, затем свернулась калачиком у меня на груди.

Мои руки скользнули вокруг нее, мой подбородок уперся в ее голову.

— Счастливого Рождества, детка.

— Я не могу пошевелиться, — заявила я, падая спиной на кровать, все мое тело болело.

— Малышка, ты не спала целую неделю, — сказал мне Пейн, садясь рядом с мной.

Честно говоря, он тоже почти не спал всю неделю. Сезон отпусков всегда был сумасшедшим временем, между огнями, рождественскими вечеринками и шопингом. Но после рождения детей каникулы перешли на совершенно иной уровень ада без сна. Возьмите свой обычный список, добавьте школьные праздничные концерты и праздничные вечеринки, поездки, чтобы увидеть Санту, необходимость проносить подарки в дом, заворачивать под покровом темноты, находить укрытия, печь печенье, получить рождественский портрет, где у всех открыты глаза, их улыбки достаточно искренни, и никто не пытается сделать глупое лицо, подготовить открытки для всех ваших друзей и семьи и чудаков, которые посылают вам рождественские открытки, с которыми вы не думали, что вы были достаточно близки, чтобы отправлять рождественские открытки, и, наконец, потратить некоторое время на то, чтобы добровольно научить наших очень привилегированных детей тому, что не всем в мире повезло так, как им, и что важно осознавать и понимать этот факт и стараться помогать другим как можно больше.

Затем, после всего этого, был безумный бросок в три часа ночи вниз, чтобы спрятать этих проклятых эльфов. И я не могу просто сдвинуться с места. О, нет. Потому что все мамы из Pinterest в школе делали всякое сумасшедшее дерьмо, например, заставляли их устраивать вечеринки с Барби и Бэтменом, заставляя детей ожидать этих вау-моментов.

Кто бы ни придумал этих эльфов, он мог бы пойти и прыгнуть со скалы.

Это. Было. Изнурительным.

Но Пейн был рядом со мной, держал бумагу, чтобы я могла ее заклеить, снова наполнял мою чашку кофе, пока я писала рождественские открытки, занимался собственно выпечкой печенья, поэтому я не сожгла их, как я была склонна делать.

Мы только что закончили класть подарки под елку, ели печенье Санты и пили его молоко, а также убедились, что на верхней площадке лестницы установлена детская калитка, чтобы никто не мог спуститься без нашего ведома.

Было только после полуночи.

Нам придется встать через пять часов, чтобы начать открывать подарки, если мы хотим успеть добраться до дома Джины для приготовления еды, ужина и еще одной порции подарков.

После этого я планировала свернуться калачиком в ванне с бутылкой красного вина.

На целых два часа.

А потом я собиралась уложить Джексона и Уиллу в постель, и я собиралась проспать целых девять непрерывных часов. Потому что эти чертовы эльфы должны вернуться на северный полюс, где им самое место.

— Это марафон, а не спринт, — сказала я ему, как делала каждый раз, когда он говорил мне, что мне нужно отдохнуть. — К счастью, я тащу свою задницу на эту беговую дорожку четыре раза в неделю в течение всего года, чтобы подготовиться к этому.

— Чертово чудо, что ты можешь вместить это в свой день. Дети, работа, спортзал, дом.

— Потому что ты прямо здесь, со мной, — сказала я, хлопнув рукой по его бедру. Мы научились как можно чаще менять смены, так что один из нас был рядом с Уиллой. В дни, когда он был занят, а я не могла работать из дома, у нас был длинный-длинный список людей, которые могли бы выручить нас.

Шотер и Амелия оба часто бывали дома, так как его работа была чрезвычайно прибыльной, но в то же время редкой. Алекс и Брейкер также были рады видеть ее, и Джексона на школьных каникулах, в своей спокойной жизни. Потом, конечно, были Кензи и Тиг, Риз и Сай, Джина, черт возьми… даже все женщины в клубе девочек.

И, конечно же, Роман.

Но, насколько это было возможно, мы старались играть как можно большую роль в жизни наших детей, даже если это было утомительно в лучшие дни.

Мы делали это.

И хорошо.

Лучше, чем я предполагала.

Это было страшное решение — создать семью.

Особенно когда вы были женщиной, чья карьера была важна для нее, от чего вы не хотели отказываться, и вы знали, что для многих ваших знакомых женщин, которые пытались, было невозможно «иметь все», то что-то всегда страдало. Я была в ужасе от мысли, что пострадают мои дети.

Однако я обнаружила, что на самом деле все сводилось к тому, насколько сильно ты этого хотел. Я хотела всего этого достаточно, чтобы это сработало. И были дни, когда работа страдала, потому что дети нуждались во мне. И были дни, когда мне приходилось заставлять Пейна выполнять мою часть работы, потому что работа была сумасшедшей. И все получалось.

— Пододвинься сюда, — потребовал Пейн низким голосом, сбрасывая ботинки, и усаживаясь на край кровати.

— Я думаю, ты не расслышал, я не могу шевелиться.

Раздался низкий, рокочущий смешок, звук, который все еще заставлял дрожать мои внутренности, даже все эти годы спустя. — Хорошо, — сказал он, заползая на кровать ко мне, наклоняясь, чтобы посмотреть на меня долгим взглядом. — Я думаю, если ты не можешь двигаться, мы не сможем сделать то, что я имел в виду, — сказал он с ехидными глазами, делая колебательное движение в моем животе, и ниже, это напомнило мне, что все стало настолько сумасшедшим, что у нас не было секса, о Боже, это было со Дня Благодарения? Это было просто ужасно… нет, подождите, у нас был быстрый секс на кухне за две недели до этого, когда мы перепутали наши расписания, и оба вернулись домой, чтобы встретить автобус Джексона.

Это было не так уж ужасно.

Но, я имею в виду, никто не хотел «слишком ужасной» сексуальной жизни.

Или, может быть, некоторые люди так и жили.

Может быть, для них этого было достаточно.

Но, ну, не для нас с Пейном.

Даже на ранних стадиях, когда мы были постоянно измотаны и часто погрязали в работе, мы всегда находили время для близости, по крайней мере, раз в неделю, следя за тем, чтобы наши отношения по-прежнему оставались приоритетом.

— Это было слишком… — начала я говорить, но меня прервали, когда Пейн внезапно вскочил с кровати, поднялся на ноги и навис надо мной, в его светлых глазах все еще был тот же блеск. Увидев мой пристальный взгляд на нем, его губы изогнулись, когда его руки схватили пояс моих штанов для йоги и трусиков и дернули их вниз по моим ногам, что подтащило меня ближе к краю кровати. Где он хотел меня видеть.

Его руки скользнули вверх по моим ногам, чтобы погладить мои бедра, прежде чем снова двинуться вниз, прослеживая линии до моих коленей, где его пальцы погрузились внутрь и потянули, раздвигая их, прижимая мои бедра к матрасу, открывая меня ему и его жадному рту.

Внезапно весь стресс, вся парализующая усталость, которые были в промежутке между Днем Благодарения и Рождеством, ускользнули. Напряжение, которое скрутило мою спину, плечи и шею, ослабло, когда мышцы моих бедер напряглись, когда мои руки сжались, одна на простынях, другая на задней части шеи Пейна, прижимая его ко мне. Не то чтобы мне это было нужно. Пейн был не из тех, кто любит дурачиться. Когда он набросился на меня, он сделал это целенаправленно, имея в виду окончание игры.

Его язык прошелся по моему клитору, пока его пальцы двигались между нами у входа в мое тело в течение долгого момента, пока мои бедра не поднялись, умоляя о большем. Тогда и только тогда его пальцы проникли внутрь, погрузившись глубоко одним толчком, затем повернулись и изогнулись, чтобы упереться в мою верхнюю стенку, работая с моей точкой G с отработанной точностью.

— Пейн, я…

Я не успела закончить.

Оргазм яростно пронесся по моему организму, заставляя меня громко кричать, слишком громко, достаточно громко, чтобы беспокоиться о детях. Знаете, если бы я была способна на такие вещи, как рациональное мышление. Чего не было, когда я прижимала голову мужа к себе, а он продолжал пожирать меня, растягивать, доставлять мне каждую каплю удовольствия, какую только мог.

Закончив, он поцеловал внутреннюю поверхность моего бедра, затем нижнюю часть живота, пробежав губами по растяжкам, которые все еще выглядели заметными, растяжки, нанесенные двумя детьми, растягивающими слишком тугую кожу, растяжки, с которыми я была невероятно неуверенной, что-то, что я находила совершенно несексуальным.

Пока Пейн, казалось, не почувствовал неуверенность, когда однажды ночью провел по ним пальцами в постели. И спросил меня прямо, как это было в его стиле, что я всегда ценила, за исключением тех случаев, когда это ставило меня в затруднительное положение.

— Несексуальные? — спросил он, сдвинув брови, когда посмотрел на них сверху вниз, затем снова на меня, положив руку на самые новые, которые оставила Уилла, которая стремилась оставить свой след в мире, и у ее мамы, у которой когда-то была очень красивая, без отметин кожа. — Это часть тех жизней, которые ты мне дала, Элс. Нет ничего сексуальнее в мире, чем то, что у нас есть.

Конечно, это заставило мой живот, и сердце, растаять, но это было не совсем чудодейственное лекарство. Я все еще пробовала на них кучу кремов и даже оценила лазерные процедуры.

Мне просто казалось, что у меня больше никогда не было такого желания пройти через это.

— Пейн, — позвала я, проводя рукой по его коротко остриженным волосам.

— Ммм? — спросил он, поднимая голову, глаза все еще были отяжелевшими.

— Я больше не так устала, — сказала я ему, сильнее приподнимаясь на кровати, вторая волна желания уже разворачивалась во мне.

Его улыбка была чистым грехом, когда он опустился на колени между моими раздвинутыми ногами, потянулся за спину, чтобы снять футболку, открывая мне вид, который никогда не переставал вызывать у меня благоговейный трепет. Вся эта красивая, татуированная кожа, натянутая на крепкие мышцы.

Его глаза оставались на моем лице, когда его руки скользнули ниже, расстегивая пуговицу и молнию. Мои глаза, ну, у них был свой собственный разум, они с жадным предвкушением наблюдали, как он встал с кровати, стягивая пояс штанов и боксеров, выпуская свой твердый, напряженный член на свободу.

Мои стенки инстинктивно напряглись, предвкушая полноту, восхитительное растягивающее вторжение.

Но сначала — главное.

Мое тело согнулось, мои ноги свесились с края кровати, мои ступни коснулись пола, сев вертикально, когда мои руки скользнули за него, схватив его за задницу, притягивая его ближе. Одна рука осталась там, погрузившись в твердые мышцы. Другая схватила его член у основания, крепко держа, пока мой язык двигался по головке, затем поглаживала, когда втягивала его, работая с ним, пока его руки не зарылись в мои волосы, сильно дергая, слишком сильно, когда он начал терять контроль.

И вышедший из-под контроля Пейн был именно тем, что я получила, когда его рука сжалась и резко дернулась назад, заставляя его член покинуть мой рот.

Его руки двинулись вниз, хватая меня за бедра, рывком поднимая на ноги. Он схватил мою рубашку, рванув ее вверх так сильно, что я услышала, как рвется ткань, прежде чем он отбросил ее в сторону, затем потянулся за моим лифчиком, избавился и от него, и повернул меня и упер в кровать на четвереньках.

Одна рука оставалась на моем бедре, когда он взял свой член в другую руку и погладил им мою промежность, постукивая по клитору в течение долгого времени, пока мои стенки не стали болезненно тугими. Затем он скользнул вниз и вошел в меня. Тяжело. Глубоко. Принимая каждый дюйм меня как свою собственность.

— Черт возьми, да, — прорычал он, устраиваясь поглубже, оставаясь неподвижным на минуту, пока его рука скользила вверх по моему позвоночнику, затем погрузилась в мои волосы у основания, обвивая их вокруг своей широкой ладони и оттягивая назад до идеальной боли.

— Пейн, пожалуйста, — умоляла я, бесстыдно толкая свою задницу упирая в него, нуждаясь в движении, освобождении.

Это было все, что ему было нужно, толчок, который порвал тонкую нить контроля, которую он держал над собой.

Его рука дернулась сильнее, когда он начал трахать меня.

Тяжело.

Грубо.

Каждый толчок заставил бы меня упасть на кровать, если бы он не держал меня за волосы и бедро, впиваясь пальцами.

— Поработай со своим клитором для меня, малышка, — потребовал он грубым голосом, приближаясь.

Моя рука скользнула между бедер, лаская клитор, в то время как его член продолжал входить глубоко, так глубоко, что каждый раз стенки восхитительно сжимались вокруг него, когда мое тело приближалось.

— Вот и все, сожми мой член, Элси, — прорычал он, его рука использовала мое бедро, чтобы прижать меня к себе, чтобы он мог проникнуть глубже. Мои стоны превратились в отчаянные вздохи, когда я подошла ближе, моя одна рука так сильно вцепилась в простыни, что я могла бы разорвать их. — Ты собираешься обхватить мой член? — спросил он, ожидая ответа.

— Да, — захныкала я, моя рука опустилась на клитор, когда я почувствовала, что меня подтолкнули к краю, зная, что как только он снова толкнется вперед, я рухну в оргазм.

Буквально через секунду я это сделала, и мир, казалось, стал белым. Его рука отпустила мои волосы, оставив меня падать вперед на матрас, когда его теперь свободная рука шлепнула меня по заднице, заставляя мои бедра сжаться и приподняться, когда еще одна волна пронеслась через меня.

Я была полностью и абсолютно истощена, когда он глубоко зарылся и кончил с моим именем на губах, что-то, что все еще заставляло мои внутренности сжиматься, независимо от того, сколько раз это случалось.

Он рухнул на кровать позади меня, потянувшись, чтобы перевернуть меня на бок, и он мог укутать меня.

Его руки лениво двигались по мне, обводя мою шею, ключицы, грудь, живот, бедра. Снова и снова, пока наши тела спускались с высоты.

— Надо вставать, малышка, — сказал он мне своим глубоким урчанием, вытаскивая меня из состояния сна, в котором я так отчаянно нуждалась.

— Не могу, — проворчала я, качая головой, чувствуя, как его подбородок скользит по моей макушке при этом движении.

— Надо надеть футболку и трусики, — напомнил он мне раздражающе рационально.

Я точно знала, что происходило, когда я засыпала голой.

Кто-то из детей врывался внутрь.

Это случалось слишком часто. И в то время как Уилла все еще была довольно несведуща во всем этом, Джексон становился слишком большим, чтобы вмешиваться в подобные вещи.

— Брр, — прорычала я, отстраняясь от него, заставляя свои ленивые конечности нести меня в ванную, где я привела себя в порядок и надела одну из футболок Пейна. Когда я вышла, чтобы взять трусики, Пейн уже был в штанах и футболке и ждал меня под одеялом.

— Финишная прямая, — напомнил он мне, когда я придвинулась, чтобы прижаться к его груди, делая это всем своим весом, не заботясь о том, чтобы врезаться в него. Его рука двигалась вверх и вниз по моему позвоночнику, что всегда успокаивало меня и почти сразу же усыпляло.

— Ммм, — согласилась я, медленно погружаясь в сон.

Мы не получили четырех часов сна, потеряли один из-за секса, от чего я была не против отказаться ради этих оргазмов, которые думали, что получим.

Потому что дети, все еще думая, что всю работу выполняет Санта, а не их бедные, лишенные сна родители, ворвались в четыре утра и запрыгнули на кровать.

Я проснулась со стоном, потеряв прекрасное забвение сна.

— Мама! — Уилла пискнула, заставив меня оторвать голову от груди Пейна, чтобы увидеть ее в фланелевой ночной рубашке длиной до пола, ее красивые волосы среднего оттенка между каштановым и светлым лежали на плечах, и были чем-то между волнистыми и вьющимися. Четыре года, и она слишком, слишком хорошенькая и умная для блага своих бедных родителей.

Рядом с ней Джексон был в одинаковых клетчатых брюках и рубашке, его глаза были так широко раскрыты, что я задалась вопросом, спал ли он вообще или просто притворялся, когда я проверяла его. Почему-то мне было даже все равно. Ему было восемь. Я знала, что у нас с ним осталось не так уж много лет Санты, если таковые вообще остались, поэтому я была счастлива, что он был так взволнован.

Он превращался в своего папочку. Этого нельзя было отрицать. Он был высоким и широкоплечим для своего возраста, с ногами, которые отказывались прекращать расти. Его кожа была чуть-чуть, совсем чуть-чуть светлее, чем у его отца. У него были такие же красивые зеленые глаза и идеальная структура костей, которые, как я знала, будут расти и расти, когда он будет подростком, разбивая сердца отсюда до Луны.

Там, где Уилла, казалось, черпала в себя много от женщин в своей жизни, а именно Кензи и Алекс, со всей их язвительностью, дерзостью и уверенностью, даже в ее юном возрасте, что мне нравилось, зная, что моя маленькая девочка вырастет сильной и уверенной в себе, Джексон был идеальным сочетанием мужчин в нем. У него был творческий подход Пейна, спокойная уверенность Энцо, склонность Романа к грандиозным идеям, обаяние Шотера, сарказм Брейкера, нежность Тига и игривая мальчишеская натура Сайруса.

У нас была такая удивительная, заботливая семья. В такие моменты меня поражало, когда я смотрела на наших детей, на то, кем они станут благодаря людям, которыми мы их окружали, людям, которых я бы никогда не узнала, если бы не Пейн. Нестандартная семья, конечно, но настолько полная любви и верности, что ваше сердце может почувствовать, что оно настолько полно, что временами может разорваться в груди. Я никогда не знала ничего даже отдаленно похожего в своей собственной жизни.

Моя сестра так и не появилась после того, как все рухнуло. Мой отец снова женился и переехал на север штата. Мы встречались с ним для небольшого обмена подарками где-нибудь между Рождеством и Новым годом, когда у него было свободное время. Он действительно пытался, и в основном преуспевал, быть лучшим дедушкой, чем отцом для меня, хотя он все еще оставался тем, кем был, человеком, который думал, что деньги всегда были решением.

— Они никогда ни в чем не будут нуждаться в жизни, — сказал он нам, когда усадил Пейна и меня, чтобы показать нам свое завещание, в котором он отдал треть своей жене, как это было предусмотрено их брачным договором, а остальное нашим детям.

Он не понимал этого, когда я настаивала, что хочу, чтобы они зарабатывали то, что они получат, что делала я. Конечно, было приятно жить легкой жизнью со всеми деньгами, которые ты хотел, но это не укрепляло характер; это не позволяло тебе ценить уроки, извлеченные в некоторых трудностях.

В конце концов, на самом деле именно Пейн уговорил меня принять это. Просто на других условиях. Они могли бы использовать любую часть, которая им была нужна для учебы в колледже, если они захотят учиться, но и тогда они не получали бы фактической единовременной суммы денег, пока им не исполнилось тридцать, когда, как мы надеемся, им нужно будет сначала наладить свою собственную жизнь.

— Мы с Ромом говорили об этом, — добавил он, заставив мое сердце немного сжаться. Им было нелегко научиться любить, доверять и полагаться друг на друга, но за эти годы Роман стал таким же близким доверенным лицом Пейна, каким он всегда был для меня. — Он говорил, что думает, что после того, как они получат хорошее образование и некоторый жизненный опыт, получение этих денег может позволить им совершать большие, великие дела в своей жизни, прежде чем они станут слишком старыми и измученными, чтобы перестать думать о сумасшедших, нереальных мыслях.

Итак, однажды моим детям придет неприличная сумма денег в надежде, что они сделают с ними что-то хорошее. И с тем набором персонажей, которыми мы их окружили, все из разных слоев общества, с разными, но одинаково хорошими, взглядами, я была почти уверена, что они сделают именно то, что предсказал Роман.

— Можем мы пойти проверить, не приходил ли Санта? — спросил Джексон, пытаясь скрыть, насколько он взволнован, на случай, если я скажу ему «нет», что им нужно еще немного поспать.

И как бы ни хотелось поспать подольше, наблюдать за Рождеством их глазами было чертовски заманчиво.

— Я думаю, мы могли бы посмотреть, — сказала я, кивая. — Я имею в виду, еще рано, приятель, — добавила я, делая свой голос неуверенным, желая сохранить хотя бы толику сомнения, чтобы не испортить сюрприз.

— Пусть они посмотрят, я пойду приготовлю кофе. Тогда мы сможем посмотреть, как они ворвутся, — прошептал Пейн мне на ухо, целуя меня в висок.

Я уже упоминала, как сильно я люблю своего мужа?

Затем, десять минут спустя, с кофе в руках, обнявшись на диване, мы наблюдали Рождество глазами наших детей.

— Это все из-за тебя, — сказал он мне, когда Уилла вцепилась в подарок, как дикий зверь, всеми когтями. — Постоянно что-то придумываешь. Лучшая гребаная ночь в моей жизни.

Более правдивых слов еще никто не произносил.

— И моя тоже, — согласилась я, прижимаясь ближе и целуя его в шею.

Все до единого были счастливы.