– Дни похожи один на другой, – сказал отец Виллибальд, – за редким исключением. – Он радостно улыбнулся, будто рассчитывал, что я восприму его слова как нечто важное. Но я промолчал, и он сник. – Дни похожи… – снова заговорил он.

– Я тебя услышал, – буркнул я.

– …за редким исключением, – уныло закончил Виллибальд.

Виллибальд нравился мне, хотя принадлежал к церковникам. Во времена моего детства он был одним из моих учителей, и сейчас я считал его своим другом. Серьезный по натуре, Виллибальд обладал мягким характером, и, если кроткие когда-либо и правда унаследуют землю, мой друг будет богатейшим из них.

Дни действительно похожи один на другой, пока что-нибудь не изменится, и то морозное воскресное утро казалось таким же обычным, как все остальные, пока эти идиоты не попытались убить меня. Было ужасно холодно. Всю неделю лил дождь, но в то утро лужи замерзли, а иней выбелил траву. Отец Виллибальд приехал вскоре после восхода и нашел меня на лугу.

– Вчера в темноте мы не смогли найти твое поместье, – ежась, объяснил он раннее появление. – Переночевали в монастыре Святого Румвольда. – Виллибальд махнул в сторону юга и добавил: – Как же мы там замерзли!

– Эти монахи – жадные мерзавцы, – проворчал я.

Предполагалось, что я должен еженедельно привозить в монастырь воз дров, однако я игнорировал эту обязанность. Монахи вполне могли самостоятельно поработать топорами.

– Кем был Румвольд? – спросил я у Виллибальда. Я знал ответ, но хотел немного помучить старика.

– Он был очень набожным ребенком, господин.

– Ребенком?

– Младенцем, – уточнил он и вздохнул, догадавшись, куда ведет разговор. – Румвольд прожил всего три дня.

– Трехдневный младенец стал святым?

Виллибальд всплеснул руками:

– Чудеса случаются, господин. Они действительно случаются. Говорят, маленький Румвольд воспевал хвалу Господу, когда сосал грудь.

– Я чувствую нечто подобное, когда хватаюсь за титьку какой-нибудь девки, – сказал я. – Это же не делает меня святым?

Виллибальда передернуло, и он благоразумно сменил тему.

– Я привез тебе сообщение от этелинга, – проговорил он, имея в виду Эдуарда, старшего сына Альфреда.

– Ну говори.

– Он теперь король Кента! – радостно объявил Виллибальд.

– И он отправил тебя в долгий путь только ради того, чтобы сообщить мне об этом?

– Нет-нет. Я просто подумал, что, возможно, ты об этом не слышал.

– Естественно, слышал.

Альфред, король Уэссекса, сделал своего старшего сына королем Кента. Предполагалось, что, пока Эдуард будет учиться править, его ошибки не принесут особого вреда, потому что Кент как-никак часть Уэссекса.

– Он уже погубил Кент?

– Конечно нет, – возмутился Виллибальд, – хотя… – Священник вдруг замолчал.

– Хотя – что?

– О, ничего, – с деланой беззаботностью ответил старик и притворился, будто заинтересовался овцой. – Сколько у тебя черных овец?

– Может, мне стоит хорошенько потрясти тебя за ноги, пока я не вытрясу все новости? – предложил я.

– Просто Эдуард, в общем… – Священник заколебался, затем решил, что будет лучше все рассказать мне, пока я действительно не вздумал схватить его за ноги и потрясти. – Просто он захотел жениться на девушке из Кента, а его отец не согласился. Но это совсем не важно!

Я расхохотался. Пусть Эдуард еще слишком юн, но из него не получилось идеального наследника.

– Эдуард взбесился, да?

– Нет-нет! Все это был юношеский каприз, и он давно стал историей. Отец уже простил его.

Я больше не задавал вопросов, хотя, возможно, мне и стоило бы внимательнее отнестись к этой новости.

– Так в чем состоит послание Эдуарда? – спросил я.

Мы стояли на нижнем лугу моего поместья в Буккингахамме, которое находилось на востоке Мерсии. Формально земля принадлежала Этельфлэд, но я платил ей аренду продуктами, а поместье было настолько большим, что могло прокормить тридцать дружинников, многие из которых в это утро отправились в церковь.

– Кстати, а почему ты не в церкви? – уточнил я у Виллибальда, прежде чем он успел ответить на мой первый вопрос. – Сегодня же праздник, верно?

– День святого Алнота, – сообщил он с каким-то особенным удовольствием. – Мне нужно было найти тебя! – Его голос зазвучал восторженно. – У меня новости от короля Эдуарда. Каждый день похож…

– За редким исключением, – грубо перебил я его.

– Да, господин, – покорно произнес он, потом озадаченно нахмурился, – но чем ты тут занимаешься?

– Смотрю на овец, – ответил я, и это было правдой – я действительно смотрел на две или больше сотни овец, которые тоже глядели на меня и трогательно блеяли.

Виллибальд повернулся к отаре.

– Замечательные животные, – сказал он так, будто знал, о чем болтает.

– Всего лишь баранина и шерсть, и я решаю, какая овца будет жить дальше, а какая умрет.

Наступило время забоя овец, тот мрачный период года, когда мы резали наших животных. Несколько штук мы оставляли на развод весной, а бо́льшую часть резали, потому что на всю зиму для всех отар и стад корма не хватало.

– Понаблюдай за их спинами, – предложил я Виллибальду. – Быстрее всего снег тает на шерсти самых здоровых. Вот они-то и останутся в живых.

Я приподнял его шерстяную шляпу и потрепал старика по седеющим волосам.

– А на твоих волосах снега нет, – весело сообщил я, – иначе мне пришлось бы перерезать тебе горло.

Я указал на овцу со сломанным рогом:

– Бери эту!

– Слушаюсь, господин, – откликнулся пастух, маленький шишковатый дядька с бородой, закрывавшей пол-лица.

Он приказал двум гончим оставаться на месте, врезался в отару, с помощью крюка на своей палке зацепил овцу, подтянул ее к краю поля и погнал к другим животным, собранным в дальнем конце луга. Один из гончих псов – драный, покрытый шрамами, – принялся покусывать овцу за задние ноги, пока пастух не прикрикнул на него. Вообще-то, он не нуждался в помощи при выборе овец, которым предстояло жить или умереть. Пастух с детства умел отбирать животных, но господин, отдающий приказ забивать их, должен проявить к ним хоть крохотное уважение и провести с ними некоторое время.

– Судный день, – пробормотал Виллибальд, натягивая шляпу почти до самых ушей.

– Сколько уже? – спросил я у пастуха.

– Джиггит и мумф, – ответил он.

– Этого хватит?

– Хватит, господин.

– Тогда режь остальных, – велел я.

– Джиггит и мумф? – удивился Виллибальд, все еще ежась.

– Двадцать пять, – ответил я. – Яйн, тайн, тетер, метер, мумф. Так считают пастухи. Не знаю почему. Мир полон тайн. Некоторые люди даже верят в то, что трехдневный младенец может быть святым.

– Нельзя насмехаться над Богом, господин. – Отец Виллибальд старался сохранять суровый вид.

– Мне можно. Так чего хочет юный Эдуард?

– О, это самое замечательное, – с энтузиазмом начал Виллибальд и замолчал, потому что я поднял руку.

Оба пастушьих пса рычали. Оба припали к земле и смотрели на лес. Шел дождь со снегом. Я вгляделся в деревья, но ничего угрожающего среди черных зимних веток не увидел.

– Волки? – уточнил я у пастуха.

– Да я волков не видал аж с тех пор, когда рухнул мост, господин, – возразил тот.

У собак на загривках шерсть встала дыбом. Пастух пощелкал языком, успокаивая их, потом коротко свистнул, и одна гончая потрусила к лесу. Второй пес взвыл, недовольный тем, что его не пускают вперед, но пастух тихо произнес короткую команду, и тот успокоился.

А первая собака приближалась к лесу. Это была хорошо обученная сука. Она перепрыгнула через обледеневшую канаву и исчезла в зарослях остролиста. Один раз гавкнув, собака вышла из кустов и снова перепрыгнула канаву. На мгновение задержалась, оглянулась на лес и помчалась к нам. А из лесного мрака вслед ей полетела стрела. Пастух свистнул, и гончая ускорилась. Стрела упала позади нее.

– Разбойники, – бросил я.

– Или охотники на оленя, – предположил пастух.

– На моего оленя, – заметил я, продолжая вглядываться в лесную чащу.

Зачем браконьерам стрелять в пастушью собаку? На их месте самым правильным было бы убежать. Может, это очень глупые браконьеры?

Дождь усилился, к нему добавился холодный восточный ветер. На мне был толстый меховой плащ, высокие сапоги и лисья шапка, так что холода я не чувствовал, а вот Виллибальда, несмотря на шерстяную накидку и шляпу, уже по-настоящему трясло в его черном одеянии.

– Надо бы увести тебя в дом, – сказал я. – В твоем возрасте вредно мерзнуть.

– Я не ожидал, что польет дождь. – Вид у Виллибальда был жалкий.

– К середине дня пойдет снег, – добавил пастух.

– Ведь у тебя где-то поблизости хижина? – спросил я у него.

– Сразу за рощей. – Он указал на север, в сторону плотно растущих деревьев, между которыми вилась тропинка.

– Там есть очаг?

– Да, господин.

– Веди нас туда, – велел я.

Я решил оставить Виллибальда в тепле и съездить за плащом и лошадью, чтобы отвезти его к себе домой.

Мы двинулись на север, и собаки снова зарычали. Я оглянулся и увидел людей у края леса. Они стояли неровной шеренгой и смотрели на нас.

– Ты их знаешь? – поинтересовался я у пастуха.

– Они не местные, господин, и их эддера-а-диз, – ответил он, имея в виду, что их тринадцать. – Несчастливое число, господин. – Он осенил себя крестным знамением.

– Что?.. – начал отец Виллибальд.

– Тихо, – перебил я его. – Разбойники, – догадался я, продолжая смотреть на чужаков.

Обе пастушьи собаки скалились.

– Святого Алнота убили разбойники, – обеспокоенно пробормотал Виллибальд.

– Значит, не все, что делают разбойники, плохо. Но эти – полные идиоты.

– Идиоты?

– Напасть на нас – редкий идиотизм, – пояснил я. – Их поймают и разорвут на части.

– Если они прежде не убьют нас, – заметил Виллибальд.

– Шевелись!

Я подтолкнул старика к леску и, сжав рукоять меча, поторопился за ним. Вместо Вздоха Змея, моего большого боевого меча, я сегодня вооружился клинком поменьше и полегче, тем, который забрал у дана, убитого мною в Бемфлеоте. Хотя это был хороший меч, я пожалел, что сейчас со мной нет Вздоха Змея. Я оглянулся. Все тринадцать чужаков уже перебрались через канаву и спешили за нами. У двоих были луки. Остальные вооружились топорами, ножами или копьями. Виллибальд начал задыхаться и замедлил шаг.

– Что это? – с трудом произнес он.

– Бандиты? – предположил я. – Бродяги? Не знаю. Бегом!

Я буквально втолкнул его в лес, вытащил меч из ножен и повернулся лицом к преследователям, один из которых уже доставал стрелу из колчана на поясе. Его действия убедили меня в том, что благоразумнее будет уйти в лес вслед за Виллибальдом. Кольчуги на мне не было, только толстый меховой плащ, который не мог защитить от охотничьей стрелы.

– Не останавливаться! – крикнул я Виллибальду и захромал по тропинке.

В битве при Этандуне меня ранили в правое бедро. Ранение не мешало ходить, и я даже мог небыстро бегать, но сейчас мне вряд ли удалось бы оторваться от преследователей. Они уже были на расстоянии полета стрелы. Вторая стрела со свистом пронеслась сквозь ветки. «Дни похожи один на другой, – подумал я, – кроме тех дней, когда становится интересно». Деревья и плотный кустарник мешали загонщикам разглядеть нас. Они решили, что я побежал за Виллибальдом, и тоже ступили на тропу. Я же спрятался в плотных зарослях остролиста и укрылся плащом, чтобы они не заметили мои светлые волосы. Преследователи прошли мимо укрытия и даже не посмотрели в мою сторону. Два лучника шли впереди.

Я пропустил их вперед и выбрался из зарослей. Я слышал их разговор и по говору понял, что они саксы, возможно из Мерсии. Наверняка грабители. Поблизости сквозь густые леса проходила римская дорога, и вольные людишки устраивали засады на путников. Последние, чтобы защититься, путешествовали большими караванами. Я дважды водил свой военный отряд на охоту за такими разбойниками и был уверен, что мне удалось убедить их не заниматься своим ремеслом рядом с моим поместьем. Вот почему сейчас никак не мог понять, откуда взялись эти чужаки. Они совсем не походили на бродяг, случайно забредших в чье-то поместье. По спине пробежали мурашки.

Я осторожно приблизился к краю леса и увидел чужаков рядом с хижиной, которая больше напоминала стог сена. Пастух построил ее из веток и присыпал землей, а наверху оставил отверстие для дыма. Хозяина нигде видно не было, а вот Виллибальда чужаки уже успели схватить. Судя по всему, они не причинили ему вреда, – вероятно, его защищала ряса священника. Сторожил моего друга только один человек, остальные, должно быть, догадались, что я все еще в лесу: они внимательно вглядывались в заросли, скрывавшие меня.

А потом неожиданно слева от меня выскочили две пастушьи собаки и с лаем бросились на чужаков. Гибкие и стремительные, они кружили вокруг разбойников, то и дело бросаясь на них, щелкая зубами у их ног и отбегая. Только один из чужаков был вооружен мечом, но по тому, как неуклюже он замахнулся на суку, когда она подскочила к нему, и промахнулся, я понял, что владеть им он не умеет. Один из лучников поднял лук и оттянул тетиву, но вдруг рухнул, как будто его ударили невидимым молотом. Он повалился на спину, а стрела взвилась в небо и упала между деревьями позади меня, не причинив никому вреда. Собаки припали на передние лапы и, оскалившись, зарычали. Поверженный лучник пошевелился, но встать, по всей видимости, не смог. Прочие разбойники испуганно сбились в кучу.

Второй лучник поднял лук и вдруг отпрыгнул, выронил оружие и прижал руки к лицу. Я разглядел струйку крови, яркой, как ягоды остролиста. Кровь окрасила белый снег под ногами лучника, который не отнимал ладоней от лица и сгибался от боли. Собаки взвыли и ринулись в лес. Пошел мокрый снег, тяжелые ледяные капли громко застучали по голым веткам. Двое чужаков двинулись к хижине пастуха, но были остановлены окриком вожака. Он был моложе остальных и выглядел более состоятельным. Незнакомец был одет в длинный кожаный жилет, под которым я заметил кольчугу. Значит, он либо воин, либо просто украл кольчугу.

– Господин Утред! – позвал он.

Я не ответил. Мое укрытие было надежным, по меньшей мере пока. Но шевелиться мне нельзя: ведь они наверняка оглядывают заросли, напуганные нападением невидимого противника. Кстати, а кто это был? Скорее всего, боги или, возможно, христианский святой. Алнот, вероятно, ненавидит разбойников, если они убили его, а эти чужаки – точно разбойники, и кто-то послал их, чтобы умертвить меня. В этом не было ничего удивительного, потому что в те годы у меня имелось немало врагов. Враги есть у меня и сейчас, но я теперь живу за надежным палисадом в Северной Англии, а в ту далекую зиму восемьсот девяносто восьмого года Англии еще не существовало. Были только Нортумбрия и Восточная Англия, Мерсия и Уэссекс, и в первых двух правили даны, Уэссекс принадлежал саксам, а в Мерсии царил хаос: одну часть занимали норманны, другую – саксы. Я сам себе напоминал Мерсию, потому что родился саксом, а воспитан был даном. Я продолжал поклоняться северным богам, но судьба обрекла меня защищать саксов-христиан от вездесущих данов-язычников. Так что многие даны могли желать моей смерти, однако мне трудно было представить, чтобы для этого дела кто-то из них нанял бы разбойников из Мерсии. Были еще и саксы, которые с радостью посмотрели бы, как хоронят мой хладный труп. Мой кузен Этельред, господин Мерсии, даже заплатил бы за то, чтобы увидеть, как забрасывают землей мою могилу. Но он подослал бы ко мне воинов, а не бандитов, ведь так? И все же мне мерещился за этими чужаками именно он. Правитель Мерсии был женат на Этельфлэд, дочери Альфреда Уэссекского, однако я уже успел наставить Этельреду большие рога, и он, по всей видимости, решил щедро отблагодарить меня за это, подослав тринадцать разбойников.

– Господин Утред! – снова окликнул молодой, но ответом ему послужило лишь испуганное блеяние.

Овцы рекой текли по тропинке через лесок. Их подгоняли собаки, покусывая за копыта. Когда овцы добежали до чужаков, собаки разделились и стали сгонять животных так, чтобы те обступили чужаков плотным кольцом. Я от души расхохотался. В то холодное воскресное утро лучшим полководцем показал себя не я, Утред Беббанбургский, человек, который на берегу моря убил Уббу и разгромил армию Хэстена при Бемфлеоте, а простой пастух. Его обезумевшие от страха овцы настолько плотно сгрудились вокруг чужаков, что те не могли и шагу ступить. Собаки завывали, овцы блеяли, и тринадцать разбойников все острее ощущали панику.

Я вышел из леса.

– Кто звал меня? – крикнул я.

Молодой предводитель ринулся было ко мне, но тут же натолкнулся на плотное кольцо овец. Он попинал их, потом выхватил меч, но чем энергичнее он пробивал себе дорогу, тем сильнее паниковали овцы, а собаки не пускали их из кольца. Молодой чужак в сердцах выругался и подтащил к себе Виллибальда.

– Выпустите нас, или мы убьем его! – заявил он.

– Он христианин, – сказал я, показывая ему висевший у меня на шее молот Тора, – так что мне плевать, что вы с ним сделаете.

Виллибальд ошеломленно уставился на меня, но в следующий момент обернулся, привлеченный полным муки возгласом: один из разбойников взвыл от боли. Снег опять окрасился красным, и на этот раз я увидел, кто все это учудил. Отнюдь не боги, а пастух, который вышел из-за деревьев с пращой в руке. Он достал из мешка камень, вложил его в кожаный ремень и раскрутил пращу. Та со свистом рассекла воздух, он отпустил один конец, и новый камень полетел в сторону чужаков.

Они в панике пригнулись. Я знаком дал понять пастуху, чтобы он выпустил их из своеобразного загона. Тот свистом отозвал собак, и люди и овцы мгновенно разбежались в стороны. Из чужаков на месте остался только первый лучник, который все еще не оправился после удара камнем в голову. Молодой предводитель – он оказался храбрее остальных – двинулся ко мне, вероятно решив, что товарищи поддержат его. Однако никто за ним не последовал. Его лицо исказил неподдельный страх, он обернулся, и в этот момент сука бросилась на него и вонзила клыки в руку с мечом. Он заорал, попытался стряхнуть собаку, но к ней на подмогу уже мчался другой пес. Парень еще орал, когда я мечом плашмя ударил его по затылку.

– Можешь отозвать собак, – сказал я пастуху.

Первый лучник все еще был жив, но на волосах над правым ухом у него запеклась кровь. Я сильно пнул его в ребра, и он застонал, хотя и не пришел в сознание. Я передал его лук и колчан пастуху.

– Как тебя зовут?

– Эгберт, господин.

– Теперь ты богач, Эгберт, – бросил я.

Жаль, что он так и не стал богачом. Я бы с радостью вознаградил Эгберта за его труды, но я к тому моменту сам был почти нищим, поскольку потратил деньги на людей, кольчуги, оружие – в общем, на все, что требовалось для разгрома Хэстена, – и вступил в зиму практически без средств.

Остальные разбойники исчезли, сбежали. Виллибальда трясло.

– Они искали тебя, господин, – пробормотал он сквозь стиснутые зубы. – Им заплатили, чтобы убить тебя.

Я задержался возле лучника. Камень, выпущенный пастухом, пробил ему череп, и между заляпанных кровью волос проглядывали кости. Одна из собак обнюхала его, и я похлопал ее по плотной шерсти.

– Хорошие собаки, – обратился я к Эгберту.

– Волкодавы, господин. – Он взвесил на руке пращу. – Но вот это получше.

– А ловко ты с ней обращаешься, – отметил я. Это было мягко сказано: на самом деле в его руках праща превращалась в смертоносное оружие.

– Все двадцать пять лет отрабатывал удар. Нет ничего лучше камня, чтобы отогнать волков.

– Значит, им заплатили, чтобы они убили меня? – уточнил я у Виллибальда.

– Так они сказали. Им заплатили за твое убийство.

– Иди в хижину, – велел я, – согрейся. – Я повернулся к молодому предводителю, которого стерег пес покрупнее. – Как тебя зовут?

Поколебавшись, он с явной неохотой произнес:

– Верфурт, господин.

– И кто заплатил тебе, чтобы ты убил меня?

– Не знаю, господин.

Кажется, он действительно не знал. Верфурт и его люди пришли со стороны Тофкестера, небольшого поселка на севере. Он поведал, как какой-то человек пообещал ему заплатить серебром по моему весу, если Верфурт убьет меня. Тот неизвестный наниматель сообщил, что напасть на меня лучше всего в воскресенье утром, так как все домочадцы будут в церкви. Для этой работы Верфурт завербовал с десяток бродяг. Вероятно, он понимал, что предприятие рискованное – обо мне ходила определенная слава, – но жажда наживы перевесила.

– Тот человек был даном или саксом? – спросил я.

– Саксом, господин.

– И ты не знаешь его?

– Нет, господин.

Я задал ему еще несколько вопросов, но он смог добавить лишь то, что незнакомец был тощим и лысым, без одного глаза. Описание ничего мне не дало. Одноглазый и лысый? Да это может быть кто угодно. Я допрашивал пленника, пока не выжал из него все бесполезные сведения, а потом вздернул и его, и лучника.

А Виллибальд показал мне волшебную рыбку.

Дома меня ждала делегация. Из Винтанкестера, столицы королевства Альфреда, прибыло шестнадцать человек, и среди них оказалось по меньшей мере пять священников. Двое, как и Виллибальд, приехали из Уэссекса, еще двое, мерсийцы, представляли Восточную Англию. Я был знаком с обоими, хотя и не сразу узнал их. Тридцать лет назад я вместе с этими близнецами, Сеолнотом и Сеолбертом, был в заложниках в Мерсии. Нас, детей, захватили даны. Меня такая участь порадовала, а близнецы ее возненавидели. Сейчас этим совершенно одинаковым, крепко сбитым, круглолицым и седобородым священникам было под сорок.

– Мы следили за твоими успехами, – сказал один из них.

– С восхищением, – закончил другой.

Сейчас, так же как и в детстве, я не мог различить их. Они всегда заканчивали фразы друг за друга.

– С отторжением, – начал один.

– С восхищением, – добавил другой.

– С отторжением? – не без раздражения спросил я.

– Известно, что Альфред разочарован.

– Тем, что ты сторонишься истинной веры, но…

– Мы ежедневно молимся за тебя!

Два других священника, оба западные саксы, были людьми Альфреда. Они помогли ему завершить составление свода законов и сейчас, судя по всему, приехали ко мне с советами. Священников сопровождали одиннадцать воинов: пятеро из Восточной Англии и шестеро из Уэссекса.

И они привезли волшебную рыбку.

– Король Эорик, – сказал то ли Сеолнот, то ли Сеолберт.

– Желает заключить союз с Уэссексом, – закончил его близнец.

– И с Мерсией!

– С христианскими королевствами, как ты понимаешь.

– А король Альфред и король Эдуард, – подхватил нить беседы Виллибальд, – отправили дары королю Эорику.

– Альфред еще жив?

– Хвала Господу, да, – ответил Виллибальд, – хотя и болеет.

– Он близок к смерти, – вмешался один из западных саксов.

– Альфред, когда родился, уже тогда был близок к смерти, – проворчал я, – и с тех пор, сколько я его знаю, он всегда умирает. Он проживет еще не меньше десятка лет.

– Дай, Боже, чтобы так и было, – сказал Виллибальд и осенил себя крестом. – Но ему уже пятьдесят, и он угасает. Король на самом деле умирает.

– Потому он и жаждет заключить союз, – продолжал западносакский священник. – Поэтому господин Эдуард обращается к тебе с просьбой.

– Король Эдуард, – поправил своего коллегу Виллибальд.

– Так кто обращается ко мне? – уточнил я. – Альфред Уэссекский или Эдуард Кентский?

– Эдуард, – сказал Виллибальд.

– Эорик, – хором сообщили Сеолнот и Сеолберт.

– Альфред, – произнес западносакский священник.

– Все они, – заключил Виллибальд. – Это важно для них всех, господин!

Как выяснилось, Эдуард, или Альфред, или они оба хотели, чтобы я поехал к королю Эорику из Восточной Англии. Эорик был даном, но принял христианство и прислал близнецов к Альфреду с предложением объединить в великий союз христианские части Британии.

– Король Эорик считает, что переговоры должен вести ты, – пояснил Сеолнот или Сеолберт.

– Опираясь на наши советы, – поспешно добавил один из западных саксов.

– Почему я? – спросил я у близнецов.

За них ответил Виллибальд:

– А кто знает Мерсию и Уэссекс лучше тебя?

– Многие.

– И эти многие пойдут за тобой куда угодно, – польстил мне Виллибальд.

Мы сидели за столом, на котором были расставлены кувшины с элем, доски с хлебом и сыром, миски с похлебкой и яблоками. В главном очаге горел огонь, отбрасывая блики на закопченные балки. Пастух оказался прав: дождь перешел в снег, который изредка залетал в зал через дымовое отверстие. Там, за палисадом, на голой ветке качались Верфурт и лучник, их тела уже стали пищей для голодных птиц. Бо́льшая часть моей дружины находилась в зале и прислушивалась к разговору.

– Не самое подходящее время года для заключения союзов, – заметил я.

– У Альфреда осталось мало времени, – сказал Виллибальд, – а он очень желает этого союза, господин. Если все христиане Британии объединятся, то, когда молодой Эдуард унаследует корону, его трон будет надежно защищен.

В его словах был резон, но вот зачем такой союз Эорику? Сколько я себя помню, этот король из Восточной Англии всегда метался между двух огней – христианами и язычниками, данами и саксами. С чего это вдруг он решил объявить о своей лояльности саксам?

– Из-за Кнута Ранулфсона, – пояснил один из близнецов, когда я задал вопрос.

– Он повел своих людей на юг, – добавил другой.

– В земли Зигурда Торрсона, – сказал я. – Знаю, я передал эту новость Альфреду. И Эорик боится Курта и Зигурда?

– Да, боится, – ответил Сеолнот или Сеолберт.

– Сейчас Кнут и Зигурд нападать не будут, – уверенно заявил я, – но вот весной могут.

Кнут и Зигурд, даны из Нортумбрии, как все норманны, были одержимы идеей завладеть всеми землями, где говорили на английском. Они снова и снова вторгались на эти территории и снова и снова терпели неудачу, однако очередные попытки с их стороны были неизбежны, так как сердце Уэссекса, сильнейшего бастиона всех саксов-христиан, слабело. Альфред умирал, и с его смертью Мерсию и Уэссекс обязательно наводнят язычники, неся с собой кровь и пожары.

– Но зачем Кнуту или Зигурду нападать на Эорика? – спросил я. – Им не нужна Восточная Англия, им нужны Мерсия и Уэссекс.

– Они хотят получить все, – ответил Сеолнот или Сеолберт.

– А за истинную веру будут жестоко карать, если мы ее не защитим, – добавил старший из двух западных саксов.

– Вот поэтому мы и молим тебя выковать этот союз, – объяснил Виллибальд.

– На Рождество, – вставил один из близнецов.

– И Альфред отправил Эорику подарок, – с энтузиазмом продолжал Виллибальд. – Альфред и Эдуард! Они проявили небывалую щедрость, господин!

Подарок был уложен в серебряный ларец, украшенный драгоценными камнями. Вокруг фигуры Христа с поднятыми руками на крышке шла надпись: «Edward mec heht Gewyrcan», обозначавшая, что Эдуард велел изготовить этот ковчег. Однако, скорее всего, это его отец отдал приказ, а потом отнес подобную щедрость на счет своего сына. Виллибальд с благоговением поднял крышку. Внутри ковчег был обит красной тканью. На маленькой подушечке размером с ладонь лежал рыбий скелет. Полный скелет без головы, с белым хребтом, с ребрами.

– Вот, – выдохнул Виллибальд, как будто боялся громким голосом потревожить кости.

– Дохлая селедка? – не веря своим глазам, изумился я. – И это дар Альфреда?

Все священники поспешили перекреститься.

– Может, вам подкинуть еще рыбьих костей? – веселился я. Посмотрел на Финана, своего ближайшего друга и командира моей дружины. – Ведь у нас есть дохлая рыба, да?

– Целая бочка, господин, – подтвердил тот.

– Господин Утред! – Как всегда, Виллибальда ошеломила моя колкость. – Это, – он дрожащим пальцем указал на скелет, – одна из двух рыб, которыми наш Господь накормил пять тысяч!

– Другая, наверное, оказалась просто огромной, – проговорил я. – Что это было? Кит?

Старший из западносакских священников устремил на меня суровый взгляд.

– Я советовал королю Эдуарду не возлагать на тебя эту миссию, – заявил он. – Я говорил ему, что нужно послать христианина.

– Так выберите кого-то другого, – парировал я. – Я бы предпочел праздновать Йоль[1] у себя дома.

– Он желает, чтобы это был ты, – с недовольным видом признался священник.

– Альфред тоже желает этого, – добавил Виллибальд и улыбнулся. – Он считает, что ты напугаешь Эорика.

– А зачем ему понадобилось пугать Эорика? – удивился я. – Мне казалось, что речь идет о союзе. Я ошибся?

– Король Эорик разрешает своим кораблям грабить наши торговые суда, – пояснил священник, – и должен возместить ущерб, прежде чем мы пообещаем ему свое покровительство. Король считает, что тебе удастся убедить его.

– Как я понимаю, нам придется уехать дней на десять. – Я мрачно оглядел священников. – И все это время я должен буду вас кормить?

– Да, господин, – радостно ответил Виллибальд.

Странная это штука – судьба. Я отказался принять христианство, предпочел северных богов, но всем сердцем полюбил Этельфлэд, дочь Альфреда, а она была христианкой, и это означало, что мой меч – на стороне креста.

А из этого, в свою очередь, следовало, что я проведу Йоль в Восточной Англии.

В Буккингахамм прибыл Осферт и привел с собой еще двадцать моих дружинников. Я вызвал их, потому что решил отправиться в Восточную Англию в сопровождении большого отряда. Может, король Эорик и предложил заключить союз, может, он и согласится на все, что от него потребует Альфред, но переговоры лучше вести с позиции силы, поэтому я собирался произвести впечатление мощью. Осферт и его люди наблюдали за Сестером, римским лагерем на северо-западной границе Мерсии, где нашел убежище Хэстен после разгрома при Бемфлеоте. Осферт, в типичной для него манере, торжественно поприветствовал меня. Парень редко улыбался, и его лицо всегда выражало неодобрение, как будто он осуждал все, на что падал взгляд. Но, думаю, в глубине души он радовался возвращению домой. Он был сыном Альфреда, рожденным от служанки в те времена, когда король еще не познал сомнительных радостей христианской веры. Альфред приказал воспитать сына-бастарда как священника, однако Осферт предпочел путь воина. Это был странный выбор – он никогда не испытывал азарта сражения, никогда не поддавался дикой ярости, которая заставляет человека хвататься за меч и затмевает разум, – однако сумел употребить качества, унаследованные от отца себе во благо и стал великолепным солдатом. Он отличался серьезностью, вдумчивостью и методичностью. Там, где мы с Финаном проявляли упрямство, Осферт действовал ловкостью и умением, что было совсем не плохо для воина.

– Хэстен все еще зализывает раны, – сообщил он мне.

– Зря мы его не прикончили, – буркнул я.

После того как я при Бемфлеоте разгромил флот и армию Хэстена, он отступил в Сестер. Меня так и подмывало последовать за Хэстеном и раз и навсегда покончить с ним, но Альфреду понадобилось, чтобы его дружина вернулась в Уэссекс, а мне не хватало людей для осады римской крепости в Сестере. Вот поэтому Хэстен все еще был жив. Мы наблюдали за ним, искали доказательства тому, что он вербует войско, однако Осферт считал, что на новые атаки сил у него пока не хватает.

– Ему придется наступить на горло своей гордости и принести кому-нибудь присягу верности, – заявил он.

– Зигурду или Кнуту, – сказал я. В настоящий момент Зигурд и Кнут были самыми могущественными данами в Британии, хотя ни один из них не являлся королем. Они имели земли, богатство, скот, серебро, корабли, людей и амбиции. – Только вот зачем им Восточная Англия? – вслух спросил я.

– А почему бы нет? – в свою очередь, поинтересовался Финан. Он был для меня самым близким человеком, тем, кому я всецело доверял в сражении.

– Потому что они хотят заполучить Уэссекс, – ответил я.

– Они хотят заполучить всю Британию, – возразил Финан.

– Они ждут, – предположил Осферт.

– Чего?

– Смерти Альфреда. – Он практически никогда не называл Альфреда отцом, словно, как и его отец, стыдился своего статуса.

– О, вот тут и начнется настоящий хаос, – с явным предвкушением произнес Финан.

– Из Эдуарда получится хороший король, – с осуждением проговорил Осферт.

– Ему придется побороться за трон, – заметил я. – Даны будут проверять его на прочность.

– А ты будешь сражаться за него? – уточнил Осферт.

– Эдуард мне нравится, – уклончиво пробормотал я.

Он мне действительно нравился. Когда Эдуард был ребенком, я от души жалел его, потому что отец отдал его на воспитание жестоким священникам, чья обязанность заключалась в том, чтобы сделать из него идеального наследника, к которому перейдет христианское королевство Альфреда. Потом мы встретились с ним через много лет – это случилось как раз перед битвой при Бемфлеоте, – и я был потрясен, когда увидел перед собой напыщенного и нетерпимого к чужому мнению молодого парня. Однако в обществе воинов высокомерие быстро исчезало. В той битве он отважно сражался, а к настоящему времени, если верить россказням Виллибальда, успел разобраться в том, что именно можно считать грехом.

– Его сестра наверняка захочет, чтобы ты поддержал его, – многозначительно сказал Осферт, на что Финан от души рассмеялся.

Все знали, что Этельфлэд – моя любовница, точно так же как и то, что ее отец – отец Осферта, но большинство делало вид, будто не знает этого, и Осферт, намекая на мои отношения с его единокровной сестрой, никогда не позволял себе больше, чем вот такие многозначительные замечания. Я бы предпочел провести Рождество с Этельфлэд, но Осферт предупредил меня, что ее не пригласили в Винтанкестер. Что до меня, то я знал: никто не обрадуется моему присутствию за столом Альфреда. Кроме того, на меня уже возложили миссию доставить волшебную рыбку Эорику, и я опасался, что Зигурд и Кнут примутся разорять мои земли, пока я буду путешествовать по Восточной Англии.

Прошлым летом Зигурд и Кнут отплыли на юг и, пока армия Хэстена грабила Мерсию, подошли к южному побережью Уэссекса. Эти два дана задумали отвлечь на себя солдат Альфреда и тем самым дать возможность Хэстену разгуляться на северных границах Уэссекса, но король послал меня во главе своего войска. Хэстен был разгромлен, а Зигурд и Кнут вдруг обнаружили, что у них не хватает силенок захватить хотя бы один укрепленный бург на земле саксов, и вернулись на свои корабли. Я знал, что они не успокоятся. Ведь они даны, а это значит, что от них можно ждать любой гадости.

На следующий день я вместе с Финаном, Осфертом и еще тридцатью дружинниками по тающему снегу выступил на север в землю олдермена[2] Беорнота. Этот седой и хромой, вспыльчивый донельзя старик мне нравился. Его земли располагались на самом краю сакской Мерсии, и все территории к северу от него принадлежали данам, а это означало, что в течение последних нескольких лет он был вынужден защищать свои поля и деревни от набегов людей Зигурда Торрсона.

– Господь всемогущий! – приветствовал он меня. – Неужто ты надеешься отпраздновать Рождество под моей крышей?

– Я предпочитаю хорошую еду, – ответил я.

– А я – приятных гостей, – отпарировал он и закричал слугам, чтобы те взяли у нас лошадей.

Он жил чуть на север и восток от Тофкестера в огромном доме, окруженном амбарами и конюшнями, которые защищал надежный палисад. Сейчас земля между домом и самым большим амбаром пропиталась кровью – там работали забойщики скота. Люди перерезали подколенные сухожилия у испуганных животных, валили их на землю и держали, пока помощники убивали их ударом топора в лоб. Еще дергающиеся трупы оттаскивали в сторону, и там женщины и дети ножами свежевали их, а потом за дело принимался мясник. Собаки внимательно наблюдали за всем этим и дрались за требуху, которую им изредка подбрасывали. В воздухе стоял сильный запах крови и навоза.

– Хороший выдался год, – сообщил мне Беорнот. – В два раза больше голов, чем в прошлом году. Даны оставили меня в покое.

– И не устраивают набеги? И не угоняют скот?

– Ну, было пару раз. – Он пожал плечами. За год, что прошел с нашей последней встречи, у него отнялись ноги, и теперь его повсюду носили на стуле. – Мне много лет, – продолжал он. – Мое тело умирает по кускам. Ты, наверное, хочешь эля?

Расположившись в зале, мы обменялись новостями. Он от души расхохотался, когда я рассказал ему о покушении на свою жизнь.

– Что, теперь принято обороняться овцами? – Он увидел, как в зал вошел сын, и крикнул ему: – Иди сюда, послушай, как господин Утред овцами выиграл битву!

Сына звали Беортсиг, и он, как и отец, был широкоплеч и носил бороду. Он посмеялся над историей, но его смех показался мне натянутым.

– Говоришь, эти мерзавцы пришли из Тофкестера? – уточнил он.

– Так сказал тот ублюдок.

– Это же наша земля, – покачал головой Беортсиг.

– Отверженные, – небрежно бросил Беорнот.

– И глупые, – добавил Беортсиг.

– Их нанял некто тощий, лысый и одноглазый, – сообщил я. – Вы не знаете такого?

– Очень похож на нашего священника, – не без удивления произнес Беорнот. Беортсиг промолчал. – Так что привело тебя сюда? – поинтересовался он. – Надеюсь, не желание опустошить мои бочонки с элем?

Я поведал ему о том, что Альфред поручил мне скрепить договор с Эориком и как посланники этого короля объяснили стремление своего господина заключить этот союз страхом перед Зигурдом и Кнутом. Беорнот скептически скривился.

– Зигурда и Кнута не интересует Восточная Англия, – сказал он.

– А Эорик считает, что интересует.

– Он дурак, – заявил Беорнот, – и всегда был дураком. Зигурду и Кнуту нужны Мерсия и Уэссекс.

– Как только они завладеют этими королевствами, господин, – негромко заговорил Осферт, обращаясь к нашему хозяину, – они захотят заполучить и Восточную Англию.

– Это верно, – согласился Беорнот.

– Так почему бы сначала не завладеть Восточной Англией? – продолжал Осферт. – И не пополнить людьми свои банды?

– Думаю, пока Альфред жив, ничего такого не случится. – Беорнот перекрестился. – И я буду молиться, чтобы он жил подольше.

– Аминь, – произнес Осферт.

– Итак, ты решил потревожить Зигурда? – спросил у меня Беорнот.

– Я хочу знать, что он собирается делать.

– Готовиться к Йолю, – предположил Беортсиг.

– Что означает, что весь следующий месяц он будет пьян, – добавил его отец.

– Он на целый год оставил нас в покое.

– А у меня нет желания ворошить осиное гнездо, – продолжал Беорнот. Он говорил с наигранной беспечностью, но было ясно, что старый олдермен тверд в своем намерении. Он понимал: мое продвижение на север может спровоцировать Зигурда, и тогда его поля снова будут топтать подковы вражеских коней, а мечи данов окропят кровью его земли.

– Я вынужден ехать в Восточную Англию, – сказал я, – а Зигурду наверняка придется не по душе идея союза между Эориком и Альфредом. Он может послать своих людей на юг, чтобы все узнали о его недовольстве.

Беорнот нахмурился:

– Или не послать.

– Вот это я и хотел бы выяснить, – сообщил я.

Беорнот что-то проворчал себе под нос, потом обратился ко мне:

– Господин Утред, тебе стало скучно? У тебя руки чешутся убить парочку данов?

– Я просто хочу их пощупать.

– Пощупать?

– Скоро половина Британии будет знать об этом договоре с Эориком, – пояснил я, – а кто больше всех заинтересован в том, чтобы помешать ему?

– Зигурд, – сразу признал Беорнот.

Иногда я воспринимал Британию как мельницу. В основании у нее лежит тяжелый и надежный жернов – Уэссекс, сверху – такой же тяжелый бегун из данов, а Мерсия перемалывается между ними. Мерсия виделась мне тем местом, где саксы и даны сражаются больше всего. Альфред поступил мудро, распространив свою власть на бо́льшую часть юга королевства, однако даны продолжали править на севере, и до настоящего момента силы были примерно равны, но обе стороны искали себе союзников. Даны уже пытались соблазнить валлийских правителей, однако те, хотя и питали тайную ненависть к саксам, все же опасались гнева христианского бога сильнее, чем данов, поэтому в большинстве своем валлийцы поддерживали хрупкий мир с Уэссексом. На востоке лежала непредсказуемая Восточная Англия, якобы христианское королевство, где правили даны. Восточная Англия могла бы склонить чашу весов. Если Эорик отправит своих людей сражаться против Уэссекса, тогда победят даны, но, если он вступит в союз с христианами, данов будет ждать неизбежное поражение.

Зигурд, размышлял я, захочет помешать подписанию договора, и у него для этого есть две недели. А не он ли послал ту шайку из тринадцати человек, чтобы убить меня? Здесь, перед очагом в доме Беорнота, ответ на этот вопрос казался мне очевидным. И если это он, то каков будет его следующий шаг?

– Значит, хочешь пощупать его? – уточнил Беорнот.

– Но не провоцировать, – пообещал я.

– Без резни? Без грабежей?

– Я ничего такого не стану затевать, – снова пообещал я.

– Одному Господу известно, что тебе удастся обнаружить, не прикончив парочку мерзавцев-данов, – задумчиво произнес Беорнот. – И все же. Иди и вынюхивай. Беортсиг пойдет с тобой.

Он посылал своего сына и дюжину дружинников, чтобы убедиться, что мы не нарушим обещание. Беорнот опасался, что мы собираемся опустошить несколько ферм данов и вернуться обратно с богатой добычей из скота, серебра и рабов, и рассчитывал, что его люди помешают этому. Однако я на самом деле только хотел понять, что творится на вражеских территориях.

Я не доверял Зигурду и его пособнику Кнуту. Оба мне нравились, но я знал, что они убьют меня с той же легкостью, с какой забивают зимний скот. Из двоих Зигурд был богаче, а Кнут – опаснее. Он был молод и уже успел снискать себе репутацию лихого рубаки, человека, чей меч уважали. Все это привлекало к нему множество людей. Они шли к нему даже из-за моря, приплывали в Британию, чтобы последовать за вождем, который обещает богатую добычу. Весной, думал я, даны обязательно вернутся или дождутся смерти Альфреда, так как знают, что смерть короля несет с собой неопределенность, а неопределенность дает массу возможностей.

Беортсиг думал о том же.

– Альфред действительно умирает? – спросил он, когда мы уже выехали на север.

– Так все говорят.

– Так говорили и раньше.

– Много раз, – согласился я.

– И ты веришь в это?

– Сам я его не видел, – ответил я.

Во дворце меня не ждал бы радушный прием, если бы я захотел повидать короля. Мне сообщили, что на Рождество Этельфлэд уехала в Винтанкестер, но, скорее всего, ее вызвали к одру умирающего короля, а не к пиршественному столу.

– И Эдуард станет преемником? – допытывался Беортсиг.

– Так хочет Альфред.

– А кто будет королем Мерсии? – не унимался он.

– В Мерсии нет короля.

– А должен быть, – с горечью произнес он. – Причем не западный сакс! Мы же мерсийцы, а не западные саксы.

Я промолчал. Когда-то в Мерсии были короли, но сейчас эта земля подчинялась Уэссексу. Так захотел Альфред. Его дочь была замужем за самым богатым из мерсийских олдерменов, и все говорило о том, что большинство саксов, проживавших в Мерсии, вполне довольны протекторатом Альфреда. Однако не всем мерсийцам нравилось доминирование западных саксов. Когда Альфред умрет, могущественные мерсийцы начнут поглядывать на свой пустующий трон, и среди них наверняка окажется Беортсиг.

– Наши предки были здесь королями.

– Мои предки были королями в Нортумбрии, – заявил я, – но я не хочу сесть на трон.

– В Мерсии должен править мерсиец, – настойчиво произнес он.

Кажется, ему было неуютно в моем обществе, или, возможно, его тревожило то, что он едет по землям, на которые претендует Зигурд.

Мы двигались прямиком на север, и под низким зимним солнцем наши тени скользили впереди нас. Первая ферма, мимо которой мы проехали, представляла собой сожженные руины. К середине дня мы добрались до какой-то деревушки. Ее обитатели наверняка заметили нас, поэтому я вместе со своими людьми отправился в ближайший лес. Мы рыскали в зарослях, пока не вытащили из укрытия семейную пару. Это были саксы, раб с женой. Они рассказали, что их хозяин – дан.

– Он дома? – спросил я.

– Нет, господин. – Мужчина стоял на коленях, дрожал и боялся поднять на меня глаза.

– Как его зовут?

– Ярл Йорвен, господин.

Я посмотрел на Беортсига, и тот пожал плечами.

– Йорвен – один из людей Зигурда, – пояснил он, – и совсем не ярл. У него в подчинении не больше сорока или тридцати дружинников.

– А его жена дома? – спросил я у коленопреклоненного мужчины.

– Там она, господин, и с нею дружинники, но их немного. Остальные ушли.

– Куда ушли?

– Не знаю, господин.

Я бросил ему серебряную монетку. Конечно, мне это было не по средствам, но господин есть господин.

– Приближается Йоль, – напомнил Беортсиг, – и Йорвен, наверное, уехал в Ситринган.

– Ситринган?

– До нас доходили слухи, что там собираются праздновать Йоль Зигурд и Кнут, – ответил он.

Мы отъехали от деревушки и вернулись на пропитавшийся водой выпас. Теперь солнце было затянуто тучами, и я подумал, что скоро начнется дождь.

– Расскажи мне о Йорвене, – попросил я Беортсига.

Он опять пожал плечами:

– Дан, естественно. Заявился два лета назад, и Зигурд отдал ему эту землю.

– Он родственник Зигурда?

– Не знаю.

– Сколько ему?

Снова пожатие плеч.

– Молодой.

А почему он отправился на праздник без своей жены? Я едва не задал этот вопрос вслух, но потом решил, что Беортсиг вряд ли знает ответ, а от его личного мнения мне проку мало, поэтому промолчал. Пришпорив коня, я въехал на холм, откуда мне был виден красивый дом Йорвена, с покатой крышей и бычьим черепом на высоком фронтоне. Солома была свежей и не успела покрыться мхом. Дом окружал палисад. Во дворе два человека наблюдали за нами.

– Хороший момент, чтобы напасть на Йорвена, – с беззаботным видом бросил я.

– Они не трогают нас, – напомнил Беортсиг.

– Думаешь, так будет всегда?

– Я думаю, что нам нужно вернуться, – сказал он, а в ответ на мое молчание добавил: – Если мы хотим добраться до дома засветло.

Вместо этого я поехал дальше на север, игнорируя жалобы Беортсига. Мы оставили владения Йорвена целыми и невредимыми, перевалили через невысокий хребет и увидели широкую долину. Поднимавшиеся столбы дыма указывали на деревни или фермы, а слабые отблески под пасмурным небом – на реку. Замечательное место, плодородная почва, достаточно воды. За такими землями и гоняются даны.

– Говоришь, у Йорвена тридцать или сорок дружинников? – обратился я к Беортсигу.

– Не больше.

– Получается, одна корабельная команда, – подытожил я. Значит, Йорвен и его приверженцы пересекли море на одном корабле и поклялись в верности Зигурду, который в награду отдал им приграничные земли. При нападении саксов Йорвен наверняка бы погиб, но он сознательно пошел на этот риск, а награда может оказаться больше, если Зигурд решит выступить на юг. – Прошлым летом Хэстен вам досаждал? – спросил я Беортсига, подгоняя лошадь.

– Нас не трогали. Бесчинствовали дальше на западе.

Я кивнул. Отец Беортсига устал от противостояния с данами и сейчас платит дань Зигурду. Ничем иным невозможно объяснить тот мир, что пришел на земли Беорнота. Хэстен же наверняка оставил земли Беорнота в покое по приказу Зигурда. Хэстен никогда бы не осмелился оскорбить Зигурда и обходил стороной земли тех саксов, которые платили за мир. Поэтому для набегов у него осталась бо́льшая часть Южной Мерсии, и он зверствовал там до тех пор, пока я не разгромил его при Бемфлеоте. После чего он в страхе бежал в Сестер.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил Финан. Мы спускались, направляясь к реке. Накрапывал дождь, дул ветер. Мы с Финаном ускакали вперед, чтобы нас не слышали Беортсиг и его люди.

– С какой стати человек отправляется на празднование Йоля без своей жены? – задал я мучивший меня вопрос.

Он пожал плечами:

– А может, она уродина. Или для празднеств у него есть кто-то помоложе и покрасивее?

– Не исключено, – согласился я.

– Его могли просто вызвать, – добавил Финан.

– С какой стати Зигурду созывать своих воинов в середине зимы?

– Потому что он знает насчет Эорика?

– Вот это меня и беспокоит.

Дождь усилился, порывы ветра стали резче. День, мрачный и холодный, близился к концу. Тут и там лежали ошметки нерастаявшего снега. Беортсиг все настаивал, чтобы мы повернули обратно, но я продолжал ехать на север и при этом намеренно держался поближе к двум крупным поместьям. Кто бы ни охранял эти земли, они наверняка уже заметили нас, однако никто не счел нужным выехать нам навстречу и выяснить, кто мы такие. Надо же, сорок вооруженных мужчин в кольчугах, со щитами и мечами, едут по их землям, а они не утруждают себя тем, чтобы узнать, что нам здесь надо? Это навело меня на мысль, что поместья охраняются плохо. Кто бы нас ни видел, они предпочли не связываться – в надежде, что мы проедем мимо.

А потом впереди обнаружилась довольно глубокая колея, почти канава. Я остановил лошадь на краю. Канава уходила в заливные луга на южном берегу реки, водная гладь которой стала рябой от дождевых капель. Я развернул лошадь и поехал прочь, сделав вид, будто меня не заинтересовало утоптанное дно канавы и глубокие отпечатки подков.

– Мы возвращаемся, – бросил я Беортсигу.

Канаву протоптали лошади. Ко мне вплотную подъехал Финан.

– Восемьдесят человек, – сообщил он.

Я доверял его суждениям и кивнул. Два отряда проехали с запада на восток, и копыта их лошадей протоптали канаву в пропитавшейся влагой почве. И куда же направляются эти два отряда? Я придержал своего коня, чтобы дать возможность Беортсигу догнать нас.

– И где, ты говоришь, Зигурд празднует Йоль? – спросил я.

– В Ситрингане.

– А где Ситринган?

Он указал на север.

– День пути, а может, и два. Там у него дом для празднеств.

Ситринган лежит на севере, а лошадиные следы ведут на восток.

Кто-то лжет.

Я не осознавал, насколько важен Альфреду этот договор, пока не вернулся в Буккингахамм и не обнаружил там шестнадцать монахов, которые увлеченно поедали мои продукты и пили мой эль. Самые младшие из них были безусыми подростками, старший же, предводитель, – тучным дядькой моего возраста. Его звали брат Джон, и он настолько сильно заплыл жиром, что с трудом поклонился мне.

– Он из Франкии, – гордо объявил Виллибальд.

– Что он здесь делает?

– Брат Джон – королевский певчий! Возглавляет хор.

– Хор? – изумленно переспросил я.

– Мы поем, – молвил брат Джон раскатистым голосом, который, казалось, звучал из его необъятного брюха. Он повернулся к своим монахам, властно взмахнул рукой. – «Soli Deo Gloria»[3]. – И закричал: – Всем встать! Глубокий вдох! По моей команде! Один! Два! – Они запели. – Рот открыть! – командовал брат Джон. – Шире рот! Громче! Из желудка! Чтоб я вас услышал!

– Хватит! – тоже заорал я, прежде чем они допели первую строку, потом передал меч Осви, своему слуге, и подошел к очагу, чтобы согреться. – С какой стати, – обратился я к Виллибальду, – я должен кормить поющих монахов?

– Нам необходимо произвести впечатление, это важно, – ответил он, с сомнением глядя на мою заляпанную грязью кольчугу. – Мы же представляем Уэссекс, господин, и мы должны показать всю роскошь двора Альфреда.

Вместе с монахами Альфред прислал знамена и хоругви. На одном красовался уэссекский дракон, на других были вышиты святые или иные священные изображения.

– Мы и эти тряпки потащим с собой? – уточнил я.

– Конечно, – ответил Виллибальд.

– А я могу взять знамя с Тором? Или с Одином?

Виллибальд вздохнул.

– Прошу тебя, господин, не надо.

– А почему бы нам не взять хоругви с женщинами-святыми? – осведомился я.

– Уверен, это можно, – сказал Виллибальд, довольный моим предложением, – если тебе так хочется.

– Одну из тех святых, которую раздели догола, прежде чем убить, – добавил я, и священник опять вздохнул.

Сигунн принесла мне рог с элем, и я звонко ее чмокнул.

– Здесь все в порядке? – спросил я у нее.

Она перевела взгляд на монахов и пожала плечами. Я заметил, что Сигунн вызвала у Виллибальда живейший интерес, особенно после того, как я обнял ее и прижал к себе.

– Моя женщина, – объяснил я всем.

– Но… – начал он и тут же замолчал. Он думал об Этельфлэд, однако у него не хватило духу произнести ее имя.

Я улыбнулся ему:

– У тебя ко мне какой-то вопрос, отец?

– Нет-нет, – поспешно проговорил священник.

Я посмотрел на самую большую хоругвь, огромный и яркий прямоугольник бледно-желтого полотна с вышитым распятием. Она была такой огромной, что ее могли нести только двое, а если бы дул сильный ветер, то им на подмогу понадобился бы еще кто-то.

– Эорику известно, что мы ведем с собой целую армию? – спросил я у Виллибальда.

– Его предупредили, что от нас прибудет сто человек.

– А Зигурда и Кнута он не ждет? – ледяным тоном осведомился я, и священник тупо уставился на меня. – Даны знают о договоре, – пояснил я, – и обязательно попытаются помешать.

– Помешать? Но как?

– А ты как думаешь? – усмехнулся я.

Старик побледнел.

– Король Эорик отправляет нам навстречу отряд, – сказал он.

– Сюда? – возмутился я, сразу подумав, что тогда мне придется кормить еще большую ораву.

– В Хунтандон, и оттуда они будут сопровождать нас на Элег.

– Зачем мы едем в Восточную Англию? – спросил я.

– Чтобы заключить договор, естественно, – ответил Виллибальд, озадаченный моим вопросом.

– Тогда почему Эорик не отправляет своих людей в Уэссекс?

– Эорик уже прислал своих людей, господин! Приехали Сеолберт и Сеолнот. Договор – это было предложение короля Эорика.

– Тогда почему бы его не подписать и не скрепить в Уэссексе? – продолжал я допрос.

Виллибальд пожал плечами.

– А это имеет значение, господин? – с долей нетерпения парировал он. – Ведь предполагается, что через три дня мы встретимся в Хунтандоне, но если испортится погода… – Он притих.

Я слышал о Хунтандоне, хотя и не бывал там. Город располагался где-то за нечеткой границей между Мерсией и Восточной Англией. Я поманил к себе близнецов, Сеолберта и Сеолнота, и они вскочили из-за стола, где беседовали с двумя священниками, приехавшими с Виллибальдом из Уэссекса, и поспешили ко мне.

– Если бы мне надо было отсюда ехать на Элег, – обратился я к ним, – какую дорогу мне следовало бы выбрать?

Они несколько секунд переговаривались, потом один из них сообщил, что кратчайший путь лежит через Грантакастер.

– Оттуда, – продолжил другой, – идет римская дорога прямиком на остров.

– Остров?

– Элег – это остров, – сказал один из близнецов.

– В болоте, – добавил другой.

– С конвентом!

– Который сожгли язычники.

– Хотя церковь уже восстановили.

– Хвала Господу.

– Конвент построила святая Этельред.

– А она была замужем за нортумбрийцем, – сказал то ли Сеолнот, то ли Сеолберт, решив умаслить меня, потому что я нортумбриец.

Я господин Беббанбурга, хотя в этой мощной крепости на берегу моря уже давно обитает мой злобный родственник. Он украл ее у меня, и я собирался ее вернуть.

– Итак, Хунтандон, – уточнил я, – стоит на дороге в Грантакастер?

Мое невежество удивило близнецов.

– Вовсе нет, господин, – объявил один из них, – Хунтандон гораздо дальше на север.

– Тогда зачем мы туда едем?

– Король Эорик, – начал другой близнец и замолчал. Стало ясно, что ни он, ни его брат не задумывались над этим вопросом.

– Этот путь не хуже любого другого, – предположил первый.

– Лучше, чем через Грантакастер? – грозно осведомился я.

– Почти такой же хороший, господин, – ответил один из них.

Бывают моменты, когда человек чувствует себя диким кабаном, на которого идет охота. Он слышит охотников, слышит лай собак и прикидывает, каким путем убегать, но не может выбрать одно конкретное направление, потому что звуки доносятся отовсюду и ниоткуда. Все, из того что мне было сказано, неправильно. Абсолютно все. Я подозвал Ситрика, который когда-то был моим слугой, а теперь стал дружинником.

– Найди кого-нибудь, – велел я, – кого угодно, кто знает Хунтандон. Приведи его сюда. Я хочу, чтобы он был здесь к завтрашнему дню.

– Где я его отыщу? – поинтересовался Ситрик.

– Откуда я знаю? Иди в город. Поговори с людьми в тавернах.

Ситрик, тощий и узколицый, обиженно посмотрел на меня.

– Мне искать этого человека по тавернам? – спросил он с таким видом, будто я требовал от него невозможного.

– Купца! – заорал я ему. – Найди кого-нибудь, кто много путешествует! И не напейся. Найди и приведи ко мне.

Взгляд Ситрика не прояснился, – и правда, кому же захочется идти куда-то в такой холод? На мгновение он стал похож на своего отца, Кьяртана Безжалостного, но все же овладел собой и, резко повернувшись, пошел прочь. Финан, внимательно наблюдавший за Ситриком, успокоился.

– Найди кого-нибудь, кто знает, как добраться до Хунтандона, до Грантакастера и до Элега, – крикнул я вслед Ситрику, однако он ничем не показал, что услышал меня, и шагнул прочь из дома.

Уэссекс я знал достаточно хорошо, Мерсию – частями и продолжал изучать ее. Я знал все земли, что лежали вокруг Беббанбурга и Лундена, но вот остальная Британия была для меня тайной за семью печатями. Мне нужен был человек, который знал бы Восточную Англию так же хорошо, как я знал Уэссекс.

– Мы знаем все эти места, господин, – сказал один из близнецов.

Я не обратил внимания на его слова, потому что близнецы никогда не смогли бы понять мои страхи. Сеолберт и Сеолнот посвятили себя обращению данов в христианство, и они воспринимали готовящийся договор с Эориком как доказательство тому, что их бог выигрывает битву против языческих идолов. Так что от них было мало пользы в том, чтобы разрешить мучившие меня сомнения.

– А Эорик, – обратился я к ним, – отправляет своих людей на встречу с нами в Хунтандон?

– Да, в качестве эскорта, господин. Наверное, его поведет ярл Оссител.

Я слышал об Оссителе. Он был командиром телохранителей Эорика и, следовательно, главным дружинником Восточной Англии.

– И сколько человек он с собою приведет? – продолжал я свои расспросы.

Близнецы пожали плечами.

– Может, сотню? – сказал один.

– Или две? – предположил другой.

– А потом мы все вместе поедем на Элег, – радостно объявил первый.

– И запоем, как маленькие птички, – встрял в разговор брат Джон.

Они что, рассчитывают, что я отправлюсь в Восточную Англию с охапкой ярких хоругвей и в сопровождении команды поющих монахов? Вот Зигурд будет в восторге! В его интересах помешать заключению договора, а лучший способ добиться этого – устроить мне засаду где-нибудь на пути в Хунтандон. Я не утверждал наверняка, что он именно это и планирует, я просто предполагал. Насколько мне было известно, Зигурд действительно собирался праздновать Йоль, и зимняя кампания, имеющая целью помешать заключению договора между Уэссексом, Мерсией и Восточной Англией, в его намерения не входила. Однако тому, кто думает, будто его враг спит, долго не выжить. Я легонько шлепнул Сигунн по попе.

– Ты хотела бы провести Йоль на Элеге? – спросил я.

– Рождество, – не удержавшись, поправил меня один из близнецов, но заметил мой взгляд и съежился.

– Я бы предпочла встретить Йоль здесь, – ответила Сигунн.

– Мы едем на Элег, – сказал я, – и ты наденешь золотые цепи, которые я подарил тебе. Важно, чтобы мы произвели впечатление, – добавил я и посмотрел на Виллибальда. – Не так ли, отец?

– Тебе нельзя брать ее с собой! – зашипел он.

– Нельзя?

Он всплеснул руками. Ему хотелось сказать, что красивая данка-язычница своим присутствием запятнает великолепие посольства Альфреда, однако у него не хватило смелости, чтобы произнести это вслух. Он просто уставился на Сигунн, гибкую, стройную девушку с белой кожей, голубыми глазами и сияющими волосами цвета расплавленного золота. В свои семнадцать лет она была вдовой дана, убитого нами при Бемфлеоте. Ее красоту подчеркивало пышное бледно-желтое платье с вышитыми драконами по подолу, вырезу и рукавам. Ее шею и запястья украшало золото – символ того, что она занимает привилегированное положение и является собственностью господина. Она принадлежала мне. В своей жизни Сигунн общалась лишь с людьми Хэстена, а Хэстен находился по другую сторону Британии, в Сестере.

Вот поэтому я и собирался взять Сигунн с собой.

То был Йоль восемьсот девяносто восьмого года, и кто-то пытался убить меня.

Я же рассчитывал опередить его.

Хотя Ситрик проявил странное нежелание подчиняться моим приказам, человек, которого он привел ко мне, оказался очень полезным. Молодой – чуть за двадцать, – назвался магом, что означало, что он действительно путешествует из города в город и продает талисманы и обереги. Представился Луддой, однако я усомнился, что имя настоящее. Его сопровождала маленькая девочка по имени Тег, с копной темных спутанных волос на голове. Она мрачно уставилась на меня исподлобья и, кажется, что-то бормотала себе под нос.

– Она творит заклинание? – спросил я.

– Она может, господин, – ответил Лудда.

– Так творит?

– О нет, господин, – поспешно заверил меня Лудда.

Он, как и девочка, стоял на коленях. Его открытое лицо с распахнутыми голубыми глазами, пухлыми губами и жизнерадостной улыбкой могло ввести в заблуждение кого угодно. За спиной у него висела сума, в которой он, по всей видимости, хранил свои амулеты, наверняка представлявшие собой по большей части «чертовы пальцы»[4] или блестящие голыши. Еще у него была связка кожаных мешочков с одним-двумя ржавыми кусочками железа.

– Что там? – поинтересовался я, поддавая ногой мешочки.

– Ой! – негромко воскликнул он и улыбнулся.

– Те, кто обманывает людей, живущих на моей земле, наказываются очень строго, – сказал я.

– Обманывают, господин? – Взгляд у него стал невинным.

– Я их топлю или вешаю. Видел там трупы?

На вязе висели те двое, что пытались убить меня.

– Их нельзя не заметить, господин, – подтвердил Лудда.

Я поднял самый маленький мешочек и открыл его. На ладонь выпало два ржавых гвоздя.

– Ты обещаешь людям, что, если они положат вот это под подушку и произнесут молитву, железо обратится в серебро?

Его большие голубые глаза расширились.

– Но зачем мне рассказывать им такие вещи, господин?

– Чтобы разбогатеть, продавая куски железа в сто раз дороже их истинной стоимости.

– Если люди будут истово молиться, тогда всемогущий Господь услышит их, не так ли? И это было бы не по-христиански – лишать простых людей надежды на чудо, господин.

– Мне следовало бы вздернуть тебя.

– Лучше повесь ее, – быстро проговорил Лудда, указывая на девочку, – она валлийка.

Я не удержался от смеха. Девочка продолжала хмуриться, и я отвесил Лудде дружеский подзатыльник. Много лет назад, веря, что молитва поможет мне обратить ржавое железо в золото, я купил такой же чудо-мешочек у такого же проходимца, как этот Лудда. Я велел ему встать и приказал слугам принесли самозваному магу и девчонке еды и эля.

– Если бы я решил отправиться отсюда в Хунтандон, – спросил я, – какой дорогой мне следовало бы ехать?

Он несколько мгновений обдумывал вопрос, выискивая в нем подвох, потом пожал плечами:

– Это нетрудное путешествие, господин. Езжай на восток до Беданфорда, и там есть хорошая дорога до местечка под названием Энульфсбириг. Переправитесь через реку, господин, и держите путь на север и восток до Хунтандона.

– Какую реку?

– Уз, господин. – Он заколебался. – Известно, что язычники поднимались по реке Уз до самого Энульфсбирига. Там есть мост. Мост есть и в Хунтандоне, вот по нему вы и переправитесь через реку.

– Значит, мне нужно дважды переправиться через реку?

– Трижды, господин. Еще и у Беданфорда, но там вброд, естественно.

– То есть мне придется все время перебираться через реки? – уточнил я.

– Если желаешь, господин, можно продвигаться по северному берегу, тогда не придется переправляться через реку, но времени займет больше, и на берегу нет хорошей дороги.

– А где еще можно перейти реку вброд?

– Только за Беданфордом, господин, да и там это будет непросто после сильных дождей. Река наверняка разлилась.

Я кивнул, поигрывая серебряными монетками, и ни Лудда, ни Тег не могли отвести от них взгляд.

– А скажи-ка мне вот что, – снова заговорил я. – Если бы ты хотел нажиться на обитателях Элега, какой дорогой ты поехал бы туда?

– О, тогда через Грантакастер, – мгновенно ответил он. – Это кратчайший путь, а в Грантакастере все очень доверчивые.

– А каково расстояние от Энульфсбирига до Хунтандона?

– Утро пути, господин. Совсем рядом.

Я подбросил монетки.

– А на пути есть мосты? – спросил я. – Деревянные или каменные?

– Оба деревянные, господин. Раньше были каменные, но римские арки рухнули.

Он рассказал мне о других поселениях в долине Уз, о том, что там больше саксов, чем данов, хотя фермы все еще платят дань норманнским правителям. Я позволил ему говорить, а сам думал о реке, через которую нужно переправляться. Если Зигурд собирается устроить мне засаду, размышлял я, то лучшего места, чем Энульфсбириг, где нам придется переходить реку по мосту, не найти. Хунтандон он точно не выбрал бы, потому что к северу от реки, на возвышенности, нас будет ждать военный отряд Восточной Англии.

Не исключено и то, что Зигурд вообще ничего не затевает.

Вполне возможно, я вижу опасность там, где ее нет.

– Ты бывал в Ситрингане? – спросил я у Лудды.

Он удивился, вероятно потому, что Ситринган находился очень далеко от тех городов, о которых я его расспрашивал.

– Да, господин, – ответил он.

– А что там?

– Там у ярла Зигурда дом для празднеств, господин. Он живет в нем, когда охотится в окрестных лесах.

– Дом окружен палисадом?

– Нет, господин. Он огромный, но большую часть времени пустует.

– Я слышал, Зигурд проведет там Йоль.

– Вполне возможно, господин.

Я кивнул, спрятал монетки в кошель и увидел разочарование на лице Лудды.

– Я тебе заплачу, – пообещал я, – когда мы вернемся.

– Мы? – нервно выдохнул он.

– Ты, Лудда, едешь с нами. Любой воин будет рад обществу мага, а маг должен радоваться, что у него эскорт из дружинников.

– Да, господин, – произнес он с наигранной радостью.

Мы выступили на следующее утро. Монахи шли пешком, что здорово замедляло нас, но я никуда не спешил. Я взял с собой почти всех своих людей, оставив для охраны всего несколько дружинников. В общей сложности нас было около сотни, правда, из них только пятьдесят воинов, остальные же – церковники и слуги, да еще Сигунн, единственная женщина. Мои люди надели свои лучшие кольчуги. Двадцать из них шли в авангарде, остальные формировали арьергард. Монахи, священники и слуги шли или ехали в центре. Шестеро моих людей продвигались на флангах, разведывая обстановку. Я не предвидел никаких неожиданностей на отрезке между Буккингахаммом и Беданфордом, ничего и не случилось. Раньше я в Беданфорде не бывал и сейчас увидел мрачный, полупустой город, ужавшийся до размеров напуганной деревушки. Когда-то к северу от реки стояла большая церковь, где, как считалось, был похоронен король Оффа, тиран Мерсии, но даны сожгли ее и разорили королевскую могилу в поисках драгоценностей. Мы переночевали в холодном, неуютном амбаре. Я почти всю ночь прободрствовал с часовыми, которые мерзли в своих меховых плащах. Утром на плоскую, грязновато-коричневую, пропитавшуюся влагой землю лег туман.

В этом тумане мы переправились через реку, которая вилась по долине плавными, ленивыми изгибами. Я отправил на разведку Финана в сопровождении двадцати человек, он вернулся и сообщил, что противника нигде не видно.

– Противника? – удивился Виллибальд. – А с какой стати нам ждать противника?

– Мы воины, – объяснил я ему, – и мы всегда предполагаем наличие противника.

Он покачал головой:

– Это земля Эорика. Она дружественная.

Брод оказался довольно глубоким, а вода – холодной до зубовного скрежета, и я переправил монахов на огромном плоту, который мы потом вытащили на южный берег и оставили на всякий случай. Миновав реку, двинулись по римской дороге, тянувшейся через широкие заливные луга. Туман растаял, и в свои права вступил ясный, но холодный день. Я был напряжен. Порой, когда волчья стая начинает доставлять слишком много проблем, но при этом постоянно ускользает от нас, мы ставим ловушки. Привязываем несколько овец на открытой местности, а волкодавов прячем с подветренной стороны и ждем. Если волки приходят, всадники и собаки выскакивают из укрытий, окружают стаю и отстреливают зверюг. И сейчас меня не покидало ощущение, что мы играем роль вот таких овец. Мы продвигались на север с высоко поднятыми хоругвями, во всеуслышание заявляя о своем присутствии, а волки наблюдали за нами. Никаких сомнений.

Я взял Финана, Сигунн, Лудду, Ситрика и еще четверых и съехал с дороги, приказав Осферту вести наш отряд дальше, до Энульфсбирига, но через реку там не переправляться.

Мы отправились на разведку. Разведка – это своего рода искусство. В обычной ситуации я пустил бы вперед две пары всадников. Одна пара обследовала бы холмы или леса и, убедившись, что противника поблизости нет, дала бы сигнал второй паре, которая отправилась бы обследовать другой участок местности. Однако сейчас на это времени не было. Поэтому мы помчались во весь опор. Я выдал Лудде кольчугу, шлем и меч, Сигунн же, которая ездила верхом не хуже любого мужчины, просто завернулась в плотный плащ из меха выдры.

Мы миновали Энульфсбириг ближе к полудню и повернули на западную окраину городка. Там, спрятавшись в полумраке зимнего леса, я изучал реку, мост и крохотные хижины с тростниковыми крышами, над которыми поднимался дым.

– Там никого нет, – через какое-то время сказал Финан. В плане зоркости я доверял ему больше, чем себе. – Во всяком случае, нет никого, из-за кого стоило бы беспокоиться.

– Если только они не в домах, – предположил я.

– А лошади? Их не спрятали бы внутри. Давай я это выясню?

Я покачал головой. Вряд ли даны там. Возможно, их вообще нет поблизости. Я подозревал, что они наблюдают за Энульфсбиригом, но, вероятно, с дальнего берега реки, где за лугами рос лес, в котором могла спрятаться целая армия. Еще я допускал, что Зигурд позволит нам переправиться через реку, чтобы отрезать путь к отступлению, и только потом атакует. Хотя вполне возможно, что сейчас он сидит у себя дома и пьет мед, а я просто воображаю несуществующие опасности.

– Едем дальше на север, – распорядился я, и мы поскакали по полю, засаженному озимыми.

– Чего ты ждешь, господин? – спросил Лудда.

– Чтобы ты держал свой рот на замке, если нам встретятся даны, – ответил я.

– Я бы так и поступил, – с долей обиды сказал он.

– И молись, чтобы эти ублюдки нам не встретились, – буркнул я.

Я боялся, что Осферт угодит в засаду, однако внутренний голос подсказывал мне, что враг нам не грозит. Если вообще этот враг существует. Мне казалось, что мост в Энульфсбириге – это идеальное место для засады, однако на этом берегу, насколько хватало взгляда, мы никого не видели, а ведь если бы Зигурд решил устроить засаду, ему пришлось бы расставлять людей по обоим берегам.

Теперь мы продвигались вперед с большей осторожностью, то и дело останавливаясь под прикрытием деревьев. Мы углубились на север гораздо дальше той дороги, на которой Зигурд ожидал бы нашего появления. Если он действительно поставил отряд, чтобы отрезать нам путь к отступлению, я рассчитывал найти его. И уже стал подумывать, что мои страхи беспочвенны, что никакая опасность нам не угрожает, как вдруг случилось нечто странное.

Мы отъехали примерно на три мили от Энульфсбирига и скакали по заливным лугам с редкими рощицами. Река была справа в полумиле от нас. Неожиданно мы заметили дымок над лесочком на дальнем берегу реки, однако я не придал этому значения, решив, что там стоит дом. А вот Финан увидел нечто большее.

– Господин! – позвал он.

Я осадил лошадь и посмотрел туда, куда он указывал. В том месте река поворачивала на восток, и в дальнем конце изгиба из-под голых веток ив торчали два корабельных носа. Очертания звериных голов были абсолютно четкими. Я разглядел их только после того, как на них указал Финан, этот ирландец, обладавший самым острым на земле зрением.

– Два судна, – добавил он.

У кораблей не было мачт, – вероятно, команде пришлось сесть на весла, чтобы пройти под мостом у Хунтандона. Откуда они? Из Восточной Англии? Я вглядывался, но людей не видел. Хотя что можно было разглядеть – ведь корпуса скрывали ивовые ветки. Однако торчащих носов было достаточно, чтобы понять: суда стоят там, где я их не ожидал. Позади меня Лудда опять рассказывал, как даны-рейдеры на веслах ходили до самого Энульфсбирига.

– Тише, – велел я ему.

– Да, господин.

– Может, они просто встали на зимовку? – предположил Финан.

Я покачал головой.

– Они бы вытащили их из воды. И зачем выставлять напоказ звериные морды?

Мы устанавливали на нос голову дракона или волка, только когда находились во вражеских водах, поэтому я был почти уверен, что эти корабли не из Восточной Англии. Я повернулся в седле, чтобы увидеть Лудду.

– Помни, что ты должен держать рот на замке.

– Да, господин, – сказал он. Его глаза сияли: судя по всему, нашему магу нравилось быть воином.

– А вы все, – продолжал я, – убедитесь, что ваши кресты спрятаны.

Большинство моих людей были христианами и носили крестики. Я увидел, как они поспешно прячут свои обереги под рубахи. Свой же молот я прятать не стал.

Пришпорив лошадей, мы выехали из леса и поскакали по лугу. Мы не преодолели и половины пути, когда одно из носовых чудовищ дернулось и одно из двух судов, стоявших на якоре у противоположного берега, двинулось через реку. На носу появились три человека. Все трое были в кольчугах. Я высоко поднял руки, показывая, что у меня нет оружия, и заставил свою лошадь идти медленно, как будто она устала.

– Кто ты? – крикнул мне один из троицы.

Он обратился ко мне на языке данов, но меня удивил крестик, висевший поверх кольчуги, деревянный с крохотной серебряной фигуркой Христа. Может, крестик трофейный? Мне трудно было представить, что среди воинов Зигурда есть христиане, однако корабли точно принадлежали данам. Теперь я смог разглядеть и других людей, в общей сложности на обоих кораблях их было человек сорок.

Я остановился, давая окликнувшему меня мужчине рассмотреть себя. Он видел перед собой господина в богатой амуниции и верхом на лошади в серебряной упряжи. От его взгляда точно не укрылись ни сияющие на солнце браслеты, ни молот Тора.

– Кто ты, господин? – с уважением проговорил он.

– Я Хокон Хоконсон, – назвался я выдуманным именем, – и служу ярлу Хэстену.

Я сочинил такую легенду, исходя из того, что никто из приспешников Зигурда не знаком с войском Хэстена и, следовательно, не будет донимать меня вопросами. А на тот случай, если бы вопросы возникли, у меня была Сигунн, которая много времени провела в обществе старого дана, – она и предоставит все нужные сведения. Именно для этого я и прихватил ее с собой.

– Иванн Иваррсон, – назвался человек на корабле. Моя речь хоть и слегка успокоила его, но не развеяла все опасения. – Какое у тебя дело? – все так же уважительно спросил он.

– Я ищу ярла Йорвена, – ответил я, выбрав имя хозяина того самого поместья, к которому мы подъезжали вместе с Беортсигом.

– Йорвена?

– Он служит ярлу Зигурду, – пояснил я.

– А разве он с ним? – спросил Иванн.

Его, кажется, совсем не удивило то, что я ищу одного из людей Зигурда так далеко от его владений. Это стало для меня первым подтверждением того, что Зигурд неподалеку. Значит, он покинул свои земли и перебрался в земли Эорика, где у него нет никаких дел, кроме как помешать подписанию договора.

– Так мне сообщили, – беззаботно произнес я.

– Тогда он на том берегу, – сказал Иванн, и вдруг на его лице отразилось сомнение. – Господин? – Теперь его голос звучал настороженно. – Позволь задать тебе вопрос.

– Позволяю, – напыщенно сказал я.

– Ты хочешь навредить Йорвену, господин?

Я расхохотался.

– Я хочу оказать ему услугу, – заявил я, развернулся и сорвал капюшон с головы Сигунн. – Она убежала от него, – пояснил я, – а ярл Хэстен считает, что он не прочь заполучить ее назад.

Глаза Иванна расширились. Сигунн, белокожая, хрупкая, была самой настоящей красавицей, а еще ей удалось изобразить страх, пока люди Иванна разглядывали ее.

– Любой захотел бы вернуть ее, – пробормотал Иванн.

– Йорвен наверняка накажет эту сучку, – с наигранной беспечностью продолжал я, – но может, он сначала даст тебе попользоваться ею? – Я снова накинул капюшон и скрыл лицо Сигунн от внимательных взглядов. – Ты служишь ярлу Зигурду? – уточнил я.

– Мы служим королю Эорику, – ответил тот.

В христианском Писании есть одна история, только я забыл, о ком она, и не стану звать одного из священников своей жены, чтобы он рассказал мне ее, потому что этот священник наверняка сочтет своим долгом предупредить, что я окажусь в аду, если не паду ниц перед его пригвожденным Богом. В общем, суть истории в том, что один человек куда-то ехал, и тут яркая вспышка света ослепила его, и он стал видеть все ясно и четко. Вот так я и почувствовал себя в тот момент.

У Эорика был повод ненавидеть меня. Я сжег Дамнок, город в Восточной Англии, на побережье, и хотя у меня были веские основания превратить этот замечательный порт в руины, Эорик наверняка не забыл тот пожар. До сих пор я думал, что он простил мне обиду, движимый желанием заключить союз с Уэссексом и Мерсией, однако сейчас увидел его вероломство. Он жаждет моей смерти. Как и Зигурд, только у Зигурда повод более практичный. Он хочет повести данов на юг, чтобы атаковать Мерсию и Уэссекс, и он знает, кто возглавит армию противника. Утред из Беббанбурга. Это не хвастовство. У меня действительно есть определенная репутация. Люди боятся Утреда. Если убрать меня с дороги, завоевание Мерсии и Уэссекса значительно упростится.

И еще в тот момент, стоя на заливном лугу, я увидел, какая ловушка мне подстроена. Эорик, изображая из себя доброго христианина, предложил мою кандидатуру для переговоров от имени Альфреда. Это было сделано для того, чтобы заманить меня в те земли, где у Зигурда есть возможность устроить мне засаду. Зигурд – и я в этом не сомневался – не упустит такого шанса, а Эорик выйдет сухим из воды.

– Господин? – окликнул Иванн, озадаченный моим молчанием. Я сообразил, что все это время таращился на него.

– Зигурд вторгся в земли Эорика? – спросил я, изображая полнейшего глупца.

– Это не вторжение, господин, – ответил Иванн и увидел, что я смотрю на противоположный берег реки, хотя там не на что было смотреть, кроме полей и деревьев. – Ярл Зигурд охотится, господин, – добавил он с лукавым выражением на лице.

– И для этого вы оставили драконьи головы на кораблях? – спросил я.

Фигуры, которые мы устанавливаем на носу наших судов, предназначены для того, чтобы напугать противника и остудить его боевой дух, и мы обычно снимаем их, когда находимся в дружественных водах.

– Это не драконы, – покачал головой Иванн, – это христианские львы. Король Эорик требует, чтобы они всегда были на носу.

– Что это за звери такие – львы?

Он пожал плечами:

– Король говорит, что это львы, господин. – Иванн явно не знал ответа на мой вопрос.

– Что ж, сегодня замечательный день для охоты, – сказал я. – А ты почему не участвуешь в охоте?

– Мы ждем, когда надо будет переправить охотников на тот берег, если вдруг добыча отправится туда.

Я притворился обрадованным:

– О, так, значит, ты можешь переправить нас?

– А лошади умеют плавать?

– Куда им деваться, – хмыкнул я. Проще заставить лошадей плыть, чем уговаривать их зайти на корабль. – Мы сейчас приведем остальных, – добавил я, поворачивая коня.

– Остальных? – Успокоившегося было Иванна вновь охватили сильнейшие подозрения.

– Ее горничных, – пояснил я, указывая большим пальцем на Сигунн, – и двоих моих слуг. А еще у нас есть вьючные лошади. Мы оставили их на одной ферме. – Я махнул рукой на запад и дал знак своим товарищам следовать за мной.

– Вы могли бы оставить девушку здесь! – с надеждой предложил Иванн, но я сделал вид, будто не услышал, и поскакал к деревьям.

– Ублюдки, – бросил я Финану, когда мы скрылись под пологом леса.

– Ублюдки?

– Эорик заманил нас сюда, чтобы дать возможность Зигурду разделаться с нами, – объяснил я. – Но Зигурд не знает, каким берегом реки мы пойдем, вот и оставил тут корабли для переправы, на случай если мы окажемся на этом.

Я крепко задумался. Возможно, засада не у Энульфсбирига, а дальше на восток, у Хунтандона. Зигурд позволит мне переправиться через реку и решит атаковать у следующего моста, где силы Эорика станут наковальней для его молота.

– Ты, – указал я на Ситрика, и тот коротко кивнул, – возьми Лудду и найди Осферта. Скажи ему, чтобы шел сюда со всеми воинами. Монахи и священники пусть остановятся на дороге. Передай, чтобы они стояли на месте и никуда не двигались, ясно? После этого возвращайся сюда, но так, чтобы люди на кораблях тебя не заметили. А теперь вперед!

– Что передать отцу Виллибальду? – уточнил Ситрик.

– Что он круглый дурак и что я спасаю его никчемную жизнь. Вперед! Поторопись!

Мы с Финаном спешились, и я передал поводья Сигунн.

– Отведи лошадей подальше в лес, – велел я, – и жди.

Мы с Финаном залегли у края леса. Мы сильно обеспокоили Иванна, потому что он несколько минут смотрел в нашу сторону и лишь потом пошел к кораблю.

– А что будем делать мы? – спросил Финан.

– Уничтожим эти корабли, – ответил я.

Я был готов и на большее. Я был готов на то, чтобы полоснуть Вздохом Змея по жирной шее короля Эорика, однако в настоящий момент дичью были мы, и я не сомневался: у Зигурда и Эорика воинов более чем достаточно, чтобы запросто разделаться с нами. А еще они точно знают, сколько у меня людей. Наверняка Зигурд поставил разведчиков у Беданфорда, и ему уже передали, какое количество всадников движется к его ловушке. Он позаботился о том, чтобы мы заметили его людей. Наверняка хочет, чтобы мы перешли по мосту в Энульфсбириге, а потом собирается зайти нам в тыл, дабы мы оказались между его силами и войском короля Эорика. Если все получится так, как он хочет, не будет никакого сражения. Будет обыкновенная резня. А если бы мы случайно пошли северным берегом реки, корабли Иванна переправили бы людей Зигурда через Уз и они стали бы преследовать нас. Ведь он даже не удосужился надежно спрятать суда. Почему? Считает, что я не усмотрю ничего угрожающего в том, что два восточно-английских корабля стоят на якоре на восточно-английской реке. Получается, что, на каком бы берегу я ни оказался, мне не миновать его ловушки. Весть о резне достигнет Уэссекса через несколько дней, и Эорик будет клясться, что не имеет никакого отношения к этому зверскому преступлению. Он свалит всю вину на язычника Зигурда.

Вместо этого я испорчу жизнь Эорику и поддену Зигурда, а потом отправлюсь праздновать Йоль в Буккингахамм.

Мои люди пришли во второй половине дня. Солнце на зимнем небе клонилось к закату, а значит, оно будет слепить людей Иванна. Я быстро дал указания Осферту и отправил его в сопровождении еще шести дружинников к монахам и священникам. Я выждал некоторое время, чтобы он успел добраться до них, а затем, когда солнце опустилось еще ниже, раскинул собственные сети.

Я взял Финана, Сигунн и еще семерых. Сигунн ехала верхом, мы же шли пешком. Иванн ожидал увидеть маленькую компанию, вот я ему ее и показал. Пока нас не было, он уже успел вернуться к тому берегу, и сейчас его люди энергично гребли, спеша к нам.

– У него на корабле двадцать человек, – сказал я Финану, прикидывая, какое количество противника нам по силам одолеть.

– По двадцать на каждом, господин, – заметил Финан. – Над тем леском вьется дымок, – добавил он, – так что не исключено, что людей у него значительно больше.

– Они не станут переправляться через реку, чтобы быть убитыми. – При каждом шаге под ногами хлюпала вода. Ветра совсем не было. За рекой на вязах еще держались бледно-желтые листья. – Когда начнем убивать, – обратился я к Сигунн, – ты возьмешь наших лошадей и поскачешь в лес.

Она кивнула. Я взял ее с собой, потому что Иванн рассчитывал ее увидеть и потому что она была красавицей, а это означало, что все его внимание будет отвлечено на нее и он не взглянет в сторону той рощицы, где ждали мои люди. Я надеялся, что они хорошо спрятались, но оглядываться и проверять не решался.

Иванн уже успел выбраться на берег и привязать корабль к тополю. Течение отнесло корму вниз, судно встало корпусом вдоль берега. Это давало возможность людям Иванна в любой момент перепрыгнуть на берег. Нас же было всего восемь, и Иванн внимательно наблюдал за нами. В ту нашу встречу я сказал ему, что приведу с собой слуг. На самом деле никаких слуг у меня не было, но человек видит то, что хочет, а он не сводил глаз с Сигунн. Он спокойно стоял и ждал нас, ничего не подозревая.

Я улыбнулся ему.

– Ты служишь Эорику? – крикнул я, когда мы подошли поближе.

– Да, господин, я же тебе говорил, – ответил он.

– И он хочет убить Утреда? – спросил я.

На его лице появились первые проблески сомнения. Я же продолжал улыбаться.

– Вам известно о… – начал он свой вопрос, но так и не закончил его, потому что я выхватил Вздох Змея, и это послужило сигналом для моих людей. Воины пришпорили лошадей и выскочили из леса. Они мчались ровной шеренгой, из-под копыт взлетали брызги и комья земли. Всадники держали на изготовку копья и топоры и прикрывались щитами. Они олицетворяли собою смерть, ворвавшуюся в унылый зимний день. Я замахнулся мечом на Иванна, рассчитывая отогнать его подальше от корабля, но тот попятился и упал в воду между корпусом и берегом.

На этом все закончилось.

Берег вдруг заполонили всадники, пар, валивший от лошадей, быстро растворялся в холодном воздухе. Иванн молил о пощаде, а его команда, застигнутая врасплох, даже не сделала попытки вытащить оружие. От долгого сидения на корабле они замерзли, от скуки потеряли бдительность, и появление моих людей в боевой амуниции, со сверкающими клинками, острыми, как лед, который еще лежал в тенистых местах, – все это привело их в ужас.

Моряки другого корабля оцепенело наблюдали за своими товарищами и тоже не спешили бросаться в бой. Саксы и даны, они были людьми Эорика, главным образом христиане, и ими не двигали те амбиции, что подгоняли голодное войско Зигурда. Я знал, что те даны где-то на востоке ждут, когда наши монахи и дружинники переправятся через реку. Эти же люди на кораблях не желали участвовать в чем-то подобном, их работа состояла в том, чтобы ждать, и все они предпочли бы сидеть дома у очага, а не воевать. Когда я предложил им жизнь в обмен на капитуляцию, они так рассыпались в благодарностях, что это тронуло меня до глубины души. К тому же с дальнего судна им кричали, чтобы те не сопротивлялись. Мы переправились на корабле Иванна на противоположный берег и в итоге овладели обоими судами, не пролив ни капли крови. Мы забрали у людей Эорика кольчуги, оружие, шлемы и перевезли всю эту добычу на наш берег. Команды мы оставили на том берегу, всех, кроме Иванна, которого я взял в плен, а корабли сожгли. Чтобы согреться, моряки развели костер, и мы, взяв из этого костра горящую ветку, подпалили суда. Я убедился, что огонь охватил оба корпуса, потом полюбовался, как пламя пожирает скамьи для гребцов, и мы поскакали на юг.

Дым от горящих кораблей будет сигналом Зигурду, ясным знаком, что его тщательно продуманная затея провалилась. Вскоре он узнает обо всем от моряков Эорика, но пока его разведчики видят только монахов и священников у моста в Энульфсбириге. Я велел Осферту вывести наш отряд на открытое место на берегу и позаботиться о том, чтобы шум и гам привлек внимание. Конечно, в этом был определенный риск, даны Зигурда могли напасть на практически беззащитных церковников, но я рассчитывал, что они будут ждать до тех пор, пока не убедятся, что и я там. Они и ждали.

По прибытии в Энульфсбириг мы обнаружили поющий хор. Это Осферт приказал им петь, и они стояли и пели, держа над собою хоругви.

– Громче, ублюдки! – заорал я, когда мы двинулись к мосту. – Пойте громче, мелкие пташки!

– Господин Утред! – подбежал ко мне отец Виллибальд. – Что происходит? Что случилось?

– Я решил начать войну, отец мой, – бодро сообщил я. – Война гораздо интереснее мира.

Он ошеломленно уставился на меня. Я слез с седла и увидел, что Осферт выполнил мой приказ и разложил растопку на деревянном покрытии моста.

– Это солома, – сообщил он, – и она мокрая.

– Высохнет, когда загорится, – сказал я.

Солома была сложена поперек моста и скрывала низкую баррикаду из досок и бревен. Внизу по течению дым от горящих кораблей сгустился и темным столбом поднимался высоко в небо. Солнце почти село и отбрасывало длинные тени на восток, туда, где находился Зигурд, которому, вероятно, уже доложили о моем приближении.

– Ты начал войну? – снова догнал меня Виллибальд.

– Стена из щитов! – закричал я. – Строимся здесь! – Я собирался выстроить стену из щитов на мосту. Для нас не имело значения, сколько людей у Зигурда, потому что на узком пространстве между тяжелыми бревенчатыми парапетами нам могла противостоять только жалкая горстка.

– Мы пришли с миром! – попытался остановить меня Виллибальд.

Близнецы, Сеолберт и Сеолнот, тоже возмущались действиями Финана, который расставлял в боевой порядок наших воинов. Мост был достаточно широким, чтобы на нем шеренгой могли разместиться шестеро мужчин с сомкнутыми вплотную щитами. У нас получилось четыре шеренги.

– Мы пришли, – повернулся я к Виллибальду, – потому что Эорик предал тебя. Он и не думал о мире. Он думал только о том, чтобы облегчить себе войну. Спроси его. – Я указал на Иванна. – Иди поговори с ним и оставь меня в покое! Да, и передай тем монахам, чтобы они прекратили свои завывания.

А потом из рощи на дальнем краю пропитавшегося влагой поля появились даны. Множество, наверное сотни две, и над ними развевалось знамя с летящим вороном. Все они были верхом, и вел их Зигурд, скакавший на огромном белом жеребце. Он увидел, что мы поджидаем его и что для атаки ему придется послать своих людей на узкий мост, свернул с пути в сторону, остановил лошадь, спешился и пошел к нам. Его сопровождал молодой человек, но именно Зигурд привлекал к себе внимание: крупный, широкоплечий, с исполосованным шрамами лицом, с длинной бородой, заплетенной в две толстые косы, обмотанные вокруг шеи. В его шлеме отражался красноватый закат. Он не счел нужным прикрыться щитом или обнажить меч, однако с первого взгляда было видно, что это ярл в роскошном боевом облачении, в отделанном золотом шлеме, с толстой золотой цепью, сверкавшей из-под бороды, с широкими золотыми браслетами на руках. Золото сверкало и на ножнах, и на рукоятке меча. Украшения молодого человека были из серебра – цепь на шее и серебряное кольцо по верхней части шлема. Вид у юноши был надменный, взгляд – наглый и враждебный.

Я переступил через солому и пошел навстречу этой парочке.

– Господин Утред, – язвительным тоном поприветствовал меня Зигурд.

– Ярл Зигурд, – таким же тоном ответил я.

– Я предупреждал их, что ты не дурак, – сказал он.

Солнце теперь висело над самым горизонтом, и Зигурду приходилось щуриться, чтобы видеть меня. Он сплюнул на траву.

– Десять твоих против восьмерых моих, – предложил он, – прямо тут. – Зигурд потопал по земле. Он хотел выманить моих людей с моста и знал, что я не приму его предложение.

– Позволь мне сразиться с ним, – заговорил его спутник.

Я пренебрежительно оглядел юнца с ног до головы.

– Мне нравится убивать взрослых противников, которые уже бреются, а не каких-то молокососов, – бросил я и перевел взгляд на Зигурда. – Ты против меня, – предложил я, – прямо здесь. – Я потопал по скованной льдом дороге.

Зигурд улыбнулся, обнажая желтые зубы.

– Утред, я бы прикончил тебя, – спокойно произнес он, – и избавил бы мир от бесполезного куска дерьма, но мне придется отложить это приятное занятие.

Он поднял правый рукав и показал шину на предплечье. Шина представляла собой две деревянные планки, туго стянутые льняными полосами. Я также увидел любопытный шрам на его ладони: два пореза, образовывавшие крест. Зигурд не был трусом, однако не был и дураком. Он понимал, что ему нельзя вступать в поединок, пока сломанная кость не срослась.

– Ты опять сражаешься с бабами? – спросил я, кивая на странный шрам.

Он молча уставился на меня. Я думал, что Зигурд переваривает нанесенное ему оскорбление, но оказалось, что он просто размышляет.

– Дай мне сразиться с ним! – опять подал голос юнец.

– Закрой рот, – грозно произнес Зигурд.

Я взглянул на парня. На вид ему было восемнадцать или девятнадцать, он еще не вошел в силу, но уже обрел уверенность в себе и научился заносчивости. У него была очень красивая кольчуга, вероятно франкская, а руки унизывали браслеты, которые так обожают даны, однако я подозревал, что все эти украшения он получил не на поле битвы.

– Мой сын, – представил его Зигурд. – Зигурд Зигурдсон.

Я кивнул ему, Зигурд же Младший лишь смерил меня надменным взглядом. Ему ужасно хотелось показать себя, но отец был категорически против.

– Мой единственный сын, – добавил он.

– Похоже, он так и ищет смерти, – сказал я, – и, если так жаждет поединка, я готов пойти ему навстречу.

– Его время еще не пришло, – покачал головой Зигурд. – Я знаю, потому что говорил с Эльфаделль.

– Эльфаделль?

– Она видит будущее, – ответил Зигурд, и его голос прозвучал серьезно, без малейшего намека на насмешку. – Она предсказывает будущее.

До меня доходили слухи об Эльфаделль. Туманные, как дым, они плыли над Британией, рассказывая, что на севере есть одна колдунья, которая говорит с богами. Одно упоминание ее имени, которое было созвучно нашему слову, обозначавшему ночной кошмар, заставляло христиан осенять себя крестным знамением.

Я пожал плечами, показывая, что мне нет дела до Эльфаделль.

– И что же эта старуха тебе поведала?

Зигурд поморщился.

– Она говорит, что ни один сын Альфреда не будет править Британией.

– И ты веришь ей? – спросил я, хотя и так видел, что верит, ведь он рассказывал об этом спокойно и просто, как если бы называл цену на скотину.

– Ты бы тоже ей поверил, если бы дожил до встречи с ней.

– Это ведьма тебе сказала?

– Если мы с тобою встретимся, сказала она, твой вождь умрет.

– Мой вождь? – Я сделал вид, будто эти слова меня позабавили.

– Ты, – мрачно произнес Зигурд.

Я сплюнул.

– Как я понимаю, Эорик хорошо тебе заплатил за то, чтобы мы тут почесали языками.

– Он заплатит, – буркнул Зигурд, повернулся и, схватив за локоть своего сына, пошел прочь.

Хотя я и вел себя вызывающе, мне в душу все же закрался страх. А вдруг колдунья Эльфаделль сказала правду? Ведь боги и в самом деле говорят с нами, только необычными словами. Неужели мне суждено умереть здесь, на берегу этой реки? Зигурд верит в это и собирает своих людей для атаки. Если бы ему не предсказали исход этого сражения, он бы никогда не отважился на такую авантюру. Никто, даже самый опытный воин, не будет рассчитывать на то, что ему удастся пробить стену из щитов, выстроенную мною между парапетами. А вот люди, вдохновленные предсказанием, пойдут на любую глупость в уверенности, что их победа предрешена судьбой. Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея, потом дотронулся до молота Тора и вернулся на мост.

– Зажигай огонь, – сказал я Осферту.

Настало время поджечь мост и отступить, и Зигурд, если у него хватит мудрости, оставит нас в покое. Он лишился шанса заманить нас в засаду, наша позиция на мосту оказалась угрожающе прочной, однако в его голове звучало предсказание некой странной колдуньи, и Зигурд принялся распалять речами своих людей. Я слышал их разгоряченные выкрики, слышал, как они стучали мечами по щитам. Затем все даны спешились и выстроились в шеренгу. Осферт принес факел и бросил его в кипу соломы. Все мгновенно заволокло дымом. Даны взвыли, когда я протолкался через нашу стену из щитов.

– Уж слишком сильно он жаждет вашей смерти, господин, – с усмешкой произнес Финан.

– Он глупец, – ответил я.

Я скрыл от Финана предсказание колдуньи. Пусть он и христианин, но верит в то, что в подлеске снуют эльфы и что по ночам на облаках танцуют призраки, и, если бы я сообщил ему о колдунье Эльфаделль, он испытал бы такой же страх, как тот, что сжал мое сердце. Если Зигурд атакует, мне придется вступить в бой, потому что нам нужно удерживать мост до тех пор, пока огонь не разгорится, – Осферт оказался прав насчет розжига. Это был тростник, а не солома, причем влажный, и пламя пожирало его с большой неохотой. Он дымил, но жара от него не хватало, для того чтобы занялись толстые бревна настила, которые Осферт успел подрубить боевым топором.

Люди Зигурда мрачно смотрели на нас. Они продолжали стучать мечами и топорами по тяжелым щитам и требовали, чтобы их повели в атаку. Северяне понимали, что их будет слепить солнце, что они задохнутся в удушливом дыму, но все равно настаивали. Слава – это всё. Это единственное, что открывает нам путь в Валгаллу, и тот, кто повергнет меня, приобретет эту славу. Вот так в свете умирающего дня они и ожесточали себя, желая напасть на нас.

– Отец Виллибальд! – крикнул я.

– Господин? – услышал я нервный возглас с берега.

– Принеси сюда большую хоругвь! И приведи двух монахов, чтобы они подняли ее над нами!

– Да, господин, – ответил он. Голос его был удивленным и одновременно довольным.

Двое монахов принесли широкое льняное полотнище с вышитым распятием Христа. Я велел им встать как можно ближе к последней шеренге и дал им в помощь двоих дружинников. Если бы дул хотя бы слабый ветерок, нам бы не удалось поднять эту штуковину. Однако, по счастью, ветра не было, и над нами воспарила яркая картина. Золотые нити засверкали в лучах заходящего солнца. На зеленом, коричневом и синем фоне отчетливо выделялись темно-красные потеки крови в том месте, где солдат копьем пронзил тело Христа. Виллибальд наверняка решил, что я волшебством его веры хочу поддержать боевой дух в своих людях, и я не стал его разубеждать.

– Это прикроет солнце, господин, – предупредил меня Финан, имея в виду то, что мы потеряем преимущество и солнце не будет слепить данов.

– Ненадолго, – сказал я. – Держите крепче! – крикнул я двум монахам, которые с трудом удерживали толстенные жерди.

И в этот момент, вероятно разозленные реющей хоругвью, даны с боевым кличем ринулись вперед.

Я вдруг вспомнил, как впервые оказался в стене из щитов. Молоденький, напуганный, я вместе с Татвином и его мерсийцами стоял на почти таком же мосту, как этот, и на нас неслась толпа валлийских скотокрадов. Сначала они осыпали нас градом стрел, потом пошли врукопашную, и на том мосту я впервые испытал азарт битвы.

Сегодня же, уже на другом мосту, я обнажил Осиное Жало. Мой большой меч назывался Вздох Змея, а его младший брат – Осиное Жало. Он был поменьше, но столь же смертоносный, особенно если приходилось биться в такой обстановке, как сейчас. Когда воины стоят вплотную друг к другу, когда их щиты смыкаются, когда каждый чувствует дыхание товарища и видит блох в его бороде, когда нет возможности замахнуться топором или длинным мечом, вот тогда в дело вступает Осиное Жало, острый меч, несущий с собой ужас.

И ужас действительно овладел душами данов. Перед атакой они видели только кучи розжига и решили, что там лишь влажный дымящийся тростник. Однако под тростник Осферт подложил доски с крыш, и когда авангард данов попытался ногами раскидать розжиг, их удары пришлись по плотной древесине.

Некоторые из них метнули копья, и те воткнулись в наши щиты. Это, конечно, утяжелило щиты, но для нас особого значения не имело. Задние ряды атакующих давили на передние, тех сдерживала баррикада из досок, и многие падали. Одного из таких я ударил в лицо мыском подбитого железом сапога и почувствовал, как хрустнула кость. Даны так стремились добраться до нас, что шли по телам своих упавших товарищей, а мы их убивали. Двое все же прорвались, несмотря на все преграды, и один из них стал добычей Осиного Жала, вынырнувшего из-под края его щита. Он как раз замахнулся топором, удар которого принял на свой щит воин позади меня, так что, когда я пронзил дана, тот все еще держался за рукоятку. Я увидел, как расширились его глаза, увидел, как злобный оскал на его лице превратился в гримасу отчаяния. Потом дернул лезвие вверх, а Сердик, стоявший в шеренге рядом со мной, докончил дело топором. Тут я заметил, что дан, получивший удар сапогом в лицо, держит меня за щиколотку. Я стряхнул его, и в этот момент на меня брызнула кровь с топора Сердика. Дан у моих ног с воем попытался отползти прочь, но Финан пронзил мечом его ногу, потом еще раз. Другой дан зацепил топором мой щит, стремясь опрокинуть его, чтобы открыть меня для удара копьем, однако топор соскользнул с полукруглого края, щит выровнялся, и копье, задев его, отлетело в сторону. Я же тем временем нанес удар Осиным Жалом и вновь ощутил, как меч нашел цель, и развернул его в теле противника. Финан, распевая свою безумную ирландскую песнь, тоже вносил лепту в эту резню.

– Сомкнуть щиты! – крикнул я своим людям.

Мы каждый день отрабатывали эту тактику. Если стена из щитов ломается, в свои права вступает смерть, но если стена стоит прочно, тогда гибнет враг. Первые даны, набросившиеся на нас в диком азарте, вдохновленные предсказанием колдуньи, были остановлены баррикадой и превратились в легкую добычу для наших мечей. Отсутствие боевых навыков и утрата боевого духа, после того как провалилась первая атака, – все это лишило их шанса пробить нашу стену из щитов. Видя, что трое уже лежат в горящем тростнике, а баррикада из дымящихся досок целехонька, остальные атакующие побежали на берег, спасая свои жизни. Зигурд уже приготовил новый отряд из двадцати крупных воинов с копьями. Все были настроены очень решительно, но, в отличие от первого отряда, действовали хладнокровно и обдуманно. Они были из тех, кто тоже стоял в стене из щитов и убивал противника, кто знает свое дело. Азарт битвы не застилал им глаза, они не собирались опрометью бросаться на нас и применяли другую тактику: медленно выдвинуться вперед и длинными копьями пробить стену, чтобы открыть нас для воинов, вооруженных мечами и топорами.

– Сражайся за нас, Господь! – взвыл Виллибальд, когда даны подошли к мосту.

Они ступили на настил с большой осторожностью и при этом не сводили с нас глаз. Кто-то выкрикивал оскорбления, но я их едва слышал. Я наблюдал за ними. Мое лицо и кольчуга были забрызганы кровью. Мой щит с воткнувшимся в него вражеским копьем оттягивал руку. Лезвие Осиного Жала покраснело от крови.

– Низвергни их, Господи! – молился Виллибальд. – Истреби язычников! Порази их в своем величайшем милосердии!

Монахи опять запели. Даны оттащили в сторону мертвых и умирающих, чтобы расчистить себе место для атаки. Они были близко, очень близко, но вне пределов досягаемости наших мечей. Я увидел, как сомкнулись их щиты, увидел, как поднялись копья, и разобрал короткую команду.

А еще я услышал, как над шумом и гамом прозвучал пронзительный голос Виллибальда:

– Господь ведет нас, сражайтесь за Господа нашего Иисуса Христа, поражение не для нас!

Я расхохотался.

– Давай! – заорал я тем двоим, что помогали монахам. – Давай!

Огромная хоругвь повалилась вперед. Дамы при дворе Альфреда трудились над ней несколько месяцев, крохотными стежками укладывая на полотно дорогую окрашенную шерстяную нить. Месяцами они возносили молитвы и вкладывали в свою работу всю любовь и умение. И вот сейчас фигура Христа повалилась на первые ряды данов. Полотно упало на атакующих, как рыболовная сеть, ослепило их и сковало. Я отдал приказ, и мы пошли в атаку.

Легко уклониться от копья, когда копейщик не видит тебя. Я велел второй шеренге вырывать копья у противника, чтобы ничто не мешало нам их убивать. Топор Сердика крушил все вокруг, из-под лезвия летели клочья полотна и мозги. Под боевые кличи мы строили новую баррикаду из данов. Меч Финана рубил руки копейщикам, и даны тщетно пытались увернуться от его ударов. Мы рубили их и пронзали насквозь, а огонь позади нас разгорался. Я уже стал ощущать его жар. Ситрик вошел в боевой азарт. Оскалившись, он размахивал длинным топором, обрушивая его на головы врагов.

Я швырнул Осиное Жало в сторону нашего берега и подхватил выпавший у кого-то топор. Никогда не любил сражаться топором. Уж больно неуклюжее оружие. Если первый удар оказывается неудачным, на новый замах приходится тратить много времени, которое враг может использовать для удара. Однако сейчас противник уже был повержен. Полотнище хоругви покраснело от настоящей крови, пропиталось ею насквозь. Ухватившись за топорище, я вгонял лезвие в плоть врага, разрубая кольчуги и кости. Я задыхался от дыма, даны вопили, мои люди кричали, и солнце превратилось в оранжевый шар на западе, а земля у моста окрасилась в красный.

Мы отступили от этого ужаса. Я увидел, как на удивление радостное лицо Христа исчезает в огне, пожирающем хоругвь. Осферт подбросил еще тростника и досок, и пламя быстро набирало силу. Люди Зигурда получили сполна. Они тоже отошли и теперь стояли на противоположном берегу, наблюдая, как огонь захватывает мост. Мы перетащили на свою сторону четыре вражеских трупа и содрали с них серебряные цепи, браслеты и ремни с эмалевыми пряжками. Зигурд, сидя верхом на своем белом жеребце, пристально смотрел на меня. Его сынок с мрачным видом – юнец был недоволен тем, что ему запретили участвовать в битве, – сплюнул в нашу сторону. Зигурд же молчал.

– Эльфаделль ошиблась, – крикнул я.

Однако она не полностью ошиблась. Наш вождь умер, возможно, во второй раз, и на обуглившихся кусках ткани еще можно было разглядеть то место, где Он был и где на Него набросился огонь.

Я ждал. Стемнело, прежде чем настил моста, рухнув в реку, выбросил в воздух снопы искр. Каменные опоры, сложенные еще римлянами, сильно пострадали от огня, но не разрушились. На них можно будет построить новый мост, только на это уйдет много времени – ведь уцелевшие бревна уплыли вниз по течению.

Мы тронулись в путь. Ночь была холодной. Мы шли пешком, а монахов и священников я усадил на лошадей, потому что они валились с ног от усталости. Все нуждались в отдыхе, но я запретил делать привал, зная, что Зигурд обязательно последует за нами, как только сумеет переправить своих людей через реку. Под яркими холодными звездами мы добрались до Беданфорда, там я нашел лесистый холм, который счел удобной оборонительной позицией, и мы расположились на ночлег. Костры не разводили. Я внимательно оглядывал окрестности, поджидая данов, но они так и не пришли.

А на следующий день мы вернулись домой.

Наступил и закончился Йоль, бури одна за другой несли с Северного моря снег, который плотным ковром устилал мертвую землю. Отец Виллибальд, священники – западные саксы, близнецы из Мерсии и поющие монахи – все были вынуждены оставаться в Буккингахамме. Когда погода улучшилась, я выдал им Сердика и еще двадцать копейщиков, которым предстояло сопроводить их домой. Они забрали с собой волшебную рыбку и Иванна, пленника. Альфреду, если он все еще жив, обязательно захочется узнать о предательстве Эорика. С Сердиком я передал письмо для Этельфлэд, и по возвращении он заверил меня, что вручил послание одной из ее доверенных камеристок, но ответа не привез.

– Мне не разрешили увидеться с госпожой, – сообщил Сердик. – Ее держат под замком.

– Под замком?

– Во дворце, господин. Там все рыдают и причитают.

– Но ведь Альфред был жив, когда ты уезжал, так?

– Он все еще жив, господин, но священники говорили, что только молитва удерживает его на этом свете.

– Меня бы удивило, если бы они говорили другое.

– И господин Эдуард обручился.

– Обручился?

– Я присутствовал на церемонии, господин. Он собирается жениться на госпоже Эльфлэд.

– На дочери олдермена?

– Да, господин. Ее выбрал король.

– Бедняга Эдуард, – пробормотал я, вспомнив рассказы отца Виллибальда о том, что королевский наследник хотел жениться на какой-то девушке из Кента. Эльфлэд была дочерью Этельхельма, олдермена Суморсэта, и Альфред, вероятно, этим браком планировал обеспечить Эдуарду поддержку самых могущественных фамилий Уэссекса. Интересно, спросил я себя, а что случилось с той девушкой из Кента?

Зигурд вернулся в свои земли и оттуда, обозленный, рассылал рейдеров в сакскую Мерсию. Его люди жгли, убивали, уводили в рабство и грабили. Это была обычная пограничная война, ничем не отличавшаяся от постоянных стычек между скоттами и нортумбрийцами. На мою территорию рейдеры не посягали, но мои поля лежали к югу от обширных земель Беорнота. Зигурд сконцентрировал свой гнев на олдермене Элфволде, сыне того человека, который пал, сражаясь рядом со мной при Бемфлеоте, а к территории Беорнота не прикасался, и вот это я считал самым интересным. Так что в марте, когда звездчатка выбелила живые изгороди, я взял пятнадцать человек и мы отправились на север, к Беорноту, а в качестве новогодних гостинцев прихватили сыр, эль и соленую баранину. Старик встретил меня, сидя в кресле и укутавшись в меховой плащ. Он осунулся, глаза поблекли, нижняя губа все время дрожала. Он умирал. Беортсиг, его сын, угрюмо смотрел на меня.

– Пора, – сказал я, – проучить Зигурда.

Беорнот нахмурился.

– Хватит ходить туда-сюда, – бросил он мне. – Из-за тебя я чувствую себя древним стариком.

– Ты и так старик, – сказал я.

Он поморщился.

– Я как Альфред, – заявил он. – Скоро встречусь со своим богом. Отправлюсь на судилище, чтобы узнать, кому суждено жить дальше, а кому – гореть. Ведь они пустят его в рай, не так ли?

– Они с радостью примут Альфреда, – согласился я. – А тебя?

– В аду хотя бы не холодно, – хмыкнул он и вытер слюну, налипшую на бороду. – Значит, ты хочешь сразиться с Зигурдом?

– Я хочу прикончить этого ублюдка.

– Перед Рождеством у тебя был шанс, – напомнил Беортсиг. Я проигнорировал его.

– Он ждет, – произнес Беорнот. – Ждет смерти Альфреда. Зигурд не нападет, пока король жив.

– Он уже нападает, – возразил я.

Беорнот покачал головой.

– Всего лишь совершает набеги, – небрежно произнес он, – да и весь флот свой в Снотенгахаме вытащил на берег.

– В Снотенгахаме? – удивленно спросил я. Этот город был так же далек, как любой остров, до которого добирались лишь мореходные суда.

– Все это говорит о том, что он не планирует ничего, кроме набегов.

– Это говорит только о том, что он не планирует морских набегов, – заявил я. – Но что помешает ему совершить марш-бросок по суше?

– Возможно, он его и совершит, – уступил Беорнот, – но когда умрет Альфред. А пока будет просто воровать скот, уводить по несколько голов.

– Тогда я хочу увести несколько голов у него, – сказал я.

Беортсиг бросил на меня злобный взгляд, а его отец пожал плечами.

– Зачем будить лихо, когда оно тихо? – спросил старик.

– Элфволд не считает, что оно тихо.

Беорнот расхохотался.

– Элфволд молод, – проговорил он, – и амбициозен, он сам напрашивается на неприятности.

Сакских землевладельцев Мерсии можно разделить на два лагеря: на тех, кого возмущает доминирование западных саксов на их земле, и на тех, что его приветствует. Отец Элфволда поддерживал Альфреда, Беорнот же тосковал по тем временам, когда в Мерсии был свой король, и, как все его единомышленники, отказывался посылать войска и помогать мне бить Хэстена. Тогда он предпочел, чтобы его людьми командовал Этельред, и они встали гарнизоном в Глевекестре, готовясь отразить атаку, которая так и не последовала. Эти два лагеря постоянно противостояли друг другу, однако у Беорнота хватило благоразумия – а может, он слишком близко подошел к смерти, – чтобы не усугублять старую вражду: он пригласил нас переночевать.

– Будешь рассказывать мне сказки, – пробурчал он. – Я люблю всякие истории. Расскажешь мне о Бемфлеоте.

Этим великодушным предложением он как бы намекал на то, что прошлым летом его люди оказались не в том месте.

Всю историю я ему не рассказал. Вместо этого, когда угли в очаге покраснели, а эль развязал всем языки, я поведал ему, как погиб старший Элфволд. Как он сражался бок о бок со мной, и как мы разгромили вражеский лагерь, и как к норманнам подошло подкрепление и они ринулись в контратаку. Люди внимательно слушали. Почти каждый из тех, кто сейчас сидел в зале, хотя бы один раз стоял в стене из щитов и познал тот страх. Я рассказал, как подо мной убили лошадь, как мы встали спина к спине и, загородившись щитами, отбивались от вопящих данов, что неожиданно превзошли нас числом. Описал ту смерть, о которой мечтал Элфволд, и рассказал, как он крушил врагов одного за другим, пока чей-то топор не расколол надвое его шлем. Умолчал лишь о том, как он с укоризной смотрел на меня и какой ненавистью сочились его предсмертные слова, а все потому, что Элфволд решил, будто бы я предал его. Он умер рядом со мной на рассвете, и в тот момент я готов был последовать за ним, так как знал, что даны почти наверняка убьют нас всех, но потом явился Стеапа с отрядом западных саксов, и наше поражение неожиданно превратилось в победу. Сторонники Беорнота стучали по столу, хваля таким образом мой рассказ. Людям нравится слушать о битвах, и потому мы приглашаем поэтов, чтобы они по вечерам развлекали нас песнями о воинах, мечах, щитах и топорах.

– Хорошая история, – похвалил Беорнот.

– Гибель Элфволда на твоей совести, – прозвучал чей-то голос.

На мгновение мне показалось, что я ослышался или что эти слова предназначались не мне. Воцарилась гнетущая тишина – каждый из присутствующих задался тем же вопросом.

– Зря мы тогда вступили в бой! – В разговор вмешался Ситрик. Он встал, и я увидел, что Ситрик пьян. – Ты даже не отправил разведчиков в лес! И сколько погибло из-за того, что ты этого не сделал?

Я знал: все видят, как это ошеломило меня. От шока я лишился дара речи. Ситрик когда-то был моим слугой, я спас ему жизнь – он тогда был мальчишкой, – взял к себе и сделал из него мужчину и воина. Я дал ему золота, награждал его так, как настоящий господин должен награждать своих сторонников. И вот сейчас этот человек смотрит на меня с нескрываемой ненавистью. Беортсиг, естественно, наслаждался моментом, переводил возбужденный взгляд с меня на Ситрика. Райпер, сидевший на той же лавке, что и Ситрик, взял своего приятеля за руку, но тот оттолкнул его.

– Скольких ты убил в тот день своей беспечностью? – заорал он.

– Ты пьян, – хрипло произнес я, – и завтра ты будешь пресмыкаться передо мной, вымаливая прощение, и возможно, я прощу тебя.

– Господин Элфволд был бы жив, если бы у тебя была хоть капля мозгов, – не унимался он.

Мои люди закричали на него и зашикали, но я всех перекричал:

– Ко мне, на колени!

Он лишь сплюнул в мою сторону. В зале поднялся страшный шум. Люди Беорнота громкими воплями поддерживали Ситрика, мои же смотрели на все это в полнейшем ужасе.

– Дайте им мечи! – предложил кто-то.

Ситрик поднял руку.

– Дайте мне оружие! – заорал он.

Я шагнул к нему, но меня остановил Беорнот, дрожащими пальцами ухватив за рукав.

– Только не в моем доме, господин Утред, – сказал он, – только не здесь. – Он с трудом поднялся на ноги. Чтобы выпрямиться, ему пришлось одной рукой опереться на край стола. Другой же он указал на Ситрика. – Уведите его!

– Держись от меня подальше! – крикнул я ему. – И прихвати с собой свою жену-потаскуху!

Ситрик попытался вырваться, но люди Беорнота крепко держали его. Он был сильно пьян, поэтому они просто выволокли его из зала под презрительные насмешки и колкости сторонников Беорнота. Беортсиг от души радовался моему унижению и хохотал. Отец сурово посмотрел на него и сел.

– Сожалею, – буркнул он.

– Это он завтра пожалеет, – мстительно произнес я.

На следующее утро Ситрика нигде не было, и я не спрашивал, где Беорнот спрятал его. Мы приготовились к отъезду, и старый олдермен, опираясь на двух своих людей, вышел провожать нас на двор.

– Боюсь, – сказал он, – что я умру раньше Альфреда.

– Надеюсь, ты проживешь много лет, – почтительно произнес я.

– Британия погрузится в страдания, когда Альфреда не станет, – продолжал старик. – Уверенность в завтрашнем дне умрет вместе с ним. – Он замолчал. Беорнот все еще был озадачен вчерашним инцидентом. У него на глазах один из моих людей оскорбил меня, а он помешал мне заслуженно наказать провинившегося. Все это разделяло нас, как тлеющие угли. Однако мы оба делали вид, будто ничего не случилось.

– Сын Альфреда – хороший человек, – заявил я.

– Эдуард молод, – сокрушенно проговорил Беорнот. – Никто не знает, каким он станет. – Он вздохнул. – Жизнь – это поэма без конца, – добавил он, – но я все же хотел бы услышать еще несколько строф, прежде чем умру. – Он покачал головой. – Эдуард не будет править.

Я улыбнулся:

– Возможно, он думает иначе.

– Таково пророчество, господин Утред, – совершенно серьезно сообщил он.

Я тут же насторожился:

– Пророчество?

– Есть одна колдунья, которая видит будущее.

– Эльфаделль? – уточнил я. – Ты видел ее?

– Беортсиг видел, – признался он, переведя взгляд на сына, который, услышав имя Эльфаделль, поспешно перекрестился.

– И что же она сказала? – спросил я у Беортсига.

– Ничего хорошего, – коротко ответил тот.

Я забрался в седло и оглядел двор в поисках Ситрика, но так его и не увидел, поэтому мы отправились в путь без него.

Поведение Ситрика сильно озадачило Финана.

– Наверное, он был пьян до безумия, – удивленно произнес он. Я ничего не ответил. Во многом слова Ситрика были правдой, Элфволд действительно погиб из-за моей беспечности, однако это не давало Ситрику право во всеуслышание обвинять меня. – Он всегда был таким добродушным, – продолжал Финан, – а в последнее время только и делал, что грубил. Я так и не понял, в чем дело.

– Он все больше становится похожим на своего отца, – сказал я.

– На Кьяртана Безжалостного?

– Зря я спас ему жизнь.

Финан кивнул:

– Хочешь, я разберусь с ним?

– Нет, – твердо ответил я, – только один человек может убить его, и этот человек – я. Понятно? Он мой, и пока я не вспорю ему брюхо, я не желаю больше слышать его имя.

Прибыв домой, я прогнал прочь Элсвит, жену Ситрика, и его троих сыновей. Ее подруги и друзья горько рыдали и умоляли меня, но я оставался глух. Она уехала.

На следующий день я стал готовить западню для Зигурда.

Те дни были пронизаны страхом. Вся Британия с содроганием ждала известия о смерти Альфреда, уверенная, что это событие смешает руны. Тогда новый расклад предскажет Британии иную судьбу, но вот что это будет за судьба, никто не знал. Возможно, ответы имелись только у той колдуньи с кошмарным именем. В Уэссексе все хотели увидеть на троне нового, но такого же сильного короля; в Мерсии одна часть желала того же, а другая – вернуть собственного короля; весь же север, где правили даны, мечтал о завоевании Уэссекса. И все же Альфред прожил весну и лето, недоброжелатели между тем продолжали мечтать, а урожаи – зреть. Я взял с собою сорок шесть человек и отправился на восток и север, туда, где устроил себе логово Хэстен.

Я бы с радостью взял с собой три сотни. Много лет назад мне было предсказано, что однажды я поведу целые армии. Но чтобы содержать армию, у человека должна быть земля, а моей хватало только для того, чтобы прокормить и вооружить небольшую дружину. Я собирал оброк, взимал пошлины с купцов, которые пользовались римской дорогой, проходившей по поместью Этельфлэд, однако этого было мало, поэтому в Сестер я взял с собою только сорок шесть человек.

Город был открыт всем врагам: на западе – валлийцам, а на востоке и севере – данам, которые не признавали никаких правителей, кроме самих себя. Когда-то римляне построили в Сестере крепость, и именно в ее развалинах и укрылся Хэстен. Были времена, когда одно имя Хэстена наводило страх на всех саксов, но сейчас он превратился в собственную тень, его дружина сильно сократилась, насчитывая менее двухсот человек, и преданность даже этих двух сотен вызывала сомнения. В начале зимы у Хэстена было более трехсот сподвижников, но люди ждут, что господин обеспечит их чем-то посущественнее, чем еда и эль. Они жаждут серебра, мечтают о золоте и рабах, вот люди Хэстена и разбрелись кто куда в поисках других хозяев. Многие примкнули к Зигурду или к Кнуту, считая их щедрыми на золото.

Сестер располагался на границе Мерсии, и я наткнулся на дружину Этельреда примерно в трех милях к югу от той крепости, где прятался Хэстен. Дружина насчитывала более ста пятидесяти человек, чья работа состояла в том, чтобы наблюдать за Хэстеном и брать его измором, грабя фуражиров дана. Командовал этими людьми молодой парень по имени Мереваль, и мой приезд, судя по всему, его обрадовал.

– Ты приехал убить этого жалкого мерзавца, господин? – спросил он.

– Только взглянуть на него, – ответил я.

Если честно, это Хэстен должен был взглянуть на меня, хотя и не решался никому рассказывать, какова моя истинная цель. Я хотел, чтобы даны узнали о моем появлении в Сестере, поэтому заставил своих людей промаршировать рядом с полуразрушенной римской крепостью и даже щегольнул знаменем с волчьей головой. Я ехал впереди отряда в лучшей, начищенной до блеска моим слугой Осви кольчуге и приблизился к старым стенам настолько, что один из людей Хэстена решил попытать удачу и выпустил в меня охотничью стрелу. Я увидел, как в воздухе промелькнуло оперение, и проследил, как короткая стрела, пролетев дугой, воткнулась в землю в нескольких футах от копыт моей лошади.

– Ему не под силу защитить все эти стены, – задумчиво произнес Мереваль.

Он был прав. Римская крепость в Сестере была огромной, размерами с небольшой город, и жалкой кучке приспешников Хэстена не удалось бы организовать оборону на всем протяжении полуразрушенного крепостного вала. Мы с Меревалем могли бы объединить наши силы и ночью пойти в атаку – возможно, обнаружили бы незащищенный участок стены и вступили бы в бой на улицах крепости. Однако от такого рискованного предприятия нас удерживал численный перевес противника, мы не хотели терять людей в попытке победить уже побежденного врага. Так что я удовлетворился тем, что дал понять Хэстену: я прибыл, чтобы насмехаться над ним. Он наверняка люто ненавидит меня. Всего год назад он был самым могущественным из всех норманнов, а сейчас забился в свою нору, как побитый зверь, причем побитый не кем-нибудь, а мною. И все же я знал: этот лис хитер и только и думает о том, как бы вернуть себе былое могущество.

Старая крепость стояла в большой излучине реки Ди. Сразу за южной стеной лежало в руинах громадное здание, которое когда-то было ареной, где, как рассказали мне священники Мереваля, христиан скармливали диким зверям. Это было бы слишком здорово, чтобы быть правдой, поэтому я им и не поверил. Развалины арены могли служить отличной цитаделью для такого маленького войска, как у Хэстена, однако он предпочел сосредоточить свои силы в северной части крепости, поближе к реке. Там у него стояли два корабля, вернее, старых торговых шлюпа, наверняка дырявых, так как их вытащили на берег. Если бы в случае атаки Хэстена отрезали от моста, эти шлюпы стали бы для него единственным средством спасения: он бы переправился на другой берег Ди и скрылся в пустошах.

Мое поведение озадачило Мереваля.

– Ты пытаешься спровоцировать его на битву? – поинтересовался он у меня на третий день, когда я в очередной раз проехал под старыми стенами.

– Он не хочет биться, – ответил я, – а вот я хочу выманить его. Для него искушение слишком велико, так что он выйдет к нам, никуда не денется. – Я остановился на римской дороге, которая, прямая как стрела, вела к двойной арке ворот в крепость. Сейчас эти ворота были заперты мощным брусом. – А тебе известно, что я однажды спас ему жизнь?

– Нет.

– Я временами кажусь себе глупцом. Надо было прикончить его при первой же встрече.

– Убей его сейчас, господин, – предложил Мереваль, потому что Хэстен, покинув крепость через западные ворота, медленно направлялся к нам.

Его сопровождали двое, оба верхом. Они замерли у юго-западного угла крепости, между стеной и развалинами арены, затем Хэстен поднял руки, давая мне понять, что хочет всего лишь поговорить. Я повернул лошадь и поскакал к нему, но при этом старался держаться подальше от стен, вне пределов полета стрелы. С собой я взял только Мереваля, прочим же приказал оставаться на месте и наблюдать.

Хэстен ехал вперед и улыбался, как будто встреча с нами доставляла ему величайшее удовольствие. Он не сильно изменился, только борода поседела, хотя густые светлые волосы сохранили прежний цвет. Его лицо выражало радушие, глаза весело блестели. У него на руках было с десяток браслетов, на плечи, несмотря на теплую погоду, он набросил котиковый плащ. Хэстен всегда кичился богатством. За бедным господином люди не пойдут, и тем более за скаредным, поэтому он вынужден был демонстрировать уверенность в своих силах, если хотел вернуть себе власть.

– Господин Утред! – воскликнул он так, словно и в самом деле был рад видеть меня.

– Ярл Хэстен, – ответил я, с сарказмом произнеся его титул, – кажется, ты уже должен быть королем Уэссекса?

– Удовольствие занять этот трон откладывается, – согласился он, – поэтому позволь мне поприветствовать тебя в моем нынешнем королевстве.

Я рассмеялся, чего он и добивался.

– В твоем королевстве?

Он обвел рукой открытую всем ветрам низкую долину реки.

– Никто не заявил о своем желании быть здесь королем, так почему бы мне не стать им?

– Это земля господина Этельреда, – напомнил я.

– А господин Этельред очень щедро распоряжается своими владениями, – заявил Хэстен, – и даже, как я слышал, благосклонностью своей жены.

Стоявший рядом со мной Мереваль дернулся, и я предостерегающе поднял руку.

– Ярл Хэстен шутит, – сказал я.

– Конечно шучу, – подтвердил тот без улыбки.

– Это Мереваль, – представил я своего спутника, – и он служит господину Этельреду. Он может заслужить благосклонность моей кузины, убив тебя.

– Он заслужит гораздо большую благосклонность, если убьет тебя, – парировал Хэстен.

– Верно, – согласился я и посмотрел на Мереваля. – Хочешь убить меня?

– Господин! – ошеломленно воскликнул тот.

– Господин Этельред, – обратился я к Хэстену, – желает, чтобы ты покинул его землю. У него и без тебя навоза хватает.

– Буду только рад, – парировал Хэстен, – если господин Этельред сам придет и выпроводит меня.

Весь этот обмен колкостями был таким же бессмысленным, как и ожидаемым. Хэстен вышел из крепости вовсе не для того, чтобы пикироваться со мной. Он хотел выяснить, что означает мое прибытие.

– А вдруг, – сказал я, – господин Этельред поручил мне выпроводить тебя?

– Это с каких же пор ты стал выполнять его приказы? – ухмыльнулся Хэстен.

– Возможно, этого желает его супруга, – выдвинул я предположение.

– Думаю, она предпочла бы мою смерть.

– Это тоже верно, – кивнул я.

Хэстен улыбнулся:

– Ты, господин Утред, приехал с одним отрядом. Мы, естественно, боимся тебя – а кто не боится Утреда Беббанбургского? – Говоря это, он поклонился. – Но одного отряда мало, чтобы исполнить желание госпожи Этельфлэд.

Он ждал от меня ответа, но я промолчал.

– Хочешь, я поведаю тебе, что сильнее всего озадачивает меня? – спросил он.

– Давай, – ответил я.

– Много лет, господин Утред, ты трудишься во благо Альфреда. Ты убивал его врагов, командовал его армиями, обеспечивал безопасность его королевства, но в награду за эти услуги ты получил только один отряд. У других огромные владения, роскошные дома, у них закрома завалены сокровищами, их женщины обвешаны золотом, они в состоянии повести в битву сотни воинов. Однако же тот, кто обеспечивает их безопасность, так и остается без награды. Почему же ты хранишь верность столь скаредному господину?

– Я спас тебе жизнь, – напомнил я, – и тебя при этом озадачивают вопросы неблагодарности других?

Он от души расхохотался:

– Альфред морит тебя голодом, потому что боится тебя. Ты еще не стал христианином?

– Нет.

– Тогда присоединяйся ко мне. Ты и я, господин Утред. Мы прогоним Этельреда с его земель и поделим между собою Мерсию.

– Я предложу тебе участок в Мерсии.

Он улыбнулся.

– Длиной в два шага и шириной в один? – уточнил он.

– Да к тому же очень глубоких шага, – подтвердил я.

– Меня трудно убить, – заметил он. – Боги, очевидно, любят меня так же, как они любят тебя. Я слышал, после Йоля Зигурд клянет тебя на чем свет стоит.

– А что еще ты слышал?

– Что солнце садится и встает.

– Полюбуйся им, – посоветовал я, – потому что может случиться, что тебе в скором времени не придется восхищаться восходами и закатами.

Я неожиданно пришпорил свою лошадь. Она рванула вперед и заставила жеребца Хэстена попятиться.

– Слушай, – резко произнес я. – У тебя есть две недели, чтобы уйти из крепости. Эй, дерьмо собачье, ты понял меня? Если через четырнадцать дней ты все еще окажешься здесь, я сделаю с тобой то же, что сделал с твоими людьми при Бемфлеоте. – Я скользнул взглядом по его двоим спутникам и снова посмотрел на Хэстена. – Две недели, – повторил я, – а потом придут войска западных саксов, и я превращу твой череп в ковш для воды.

Я, естественно, лгал, во всяком случае насчет войск западных саксов, но Хэстен знал, что именно эти войска помогли мне одержать победу при Бемфлеоте, так что ложь звучала вполне правдоподобно. Он начал что-то говорить, но я повернулся и поскакал прочь, взмахом руки приказав Меревалю следовать за мной.

– Я оставляю тебе Финана и двадцать человек, – сообщил я мерсийцу, когда мы отъехали подальше, – потому что в течение этих двух недель ты должен ждать нападения.

– Хэстена? – недоверчиво спросил Мереваль.

– Нет, Зигурда. Он приведет с собой как минимум триста человек. Хэстену нужна помощь, и он попытается снискать благосклонность Зигурда, послав ему сообщение о том, что я здесь. И тогда Зигурд обязательно придет – уж очень ему хочется прикончить меня. – Конечно, я не был уверен, что все так и случится, но я сомневался, что Зигурду удастся побороть искушение и не попасться на мою наживку. – Когда он явится, – продолжал я, – ты отступишь. Уходи в леса, держись впереди него и доверяй Финану. Пусть Зигурд изнуряет своих людей на голой земле. Даже не пытайся вступать с ним в схватку, просто маячь у него перед глазами.

Мереваль не стал спорить. Вместо этого после нескольких минут размышлений он посмотрел на меня и спросил:

– И вправду, господин, почему Альфред не вознаградил тебя?

– Потому что он не доверяет мне, – ответил я. Мой ответ так поразил Мереваля, что он уставился на меня расширившимися от удивления глазами. – Если ты хотя бы отчасти верен своему господину, – продолжал я, – дай ему знать, что Хэстен предложил мне объединиться.

– А еще я скажу ему, что ты отказался.

– Можешь передать, что искушение было велико, – добавил я и тем самым снова шокировал его. Я пришпорил лошадь.

Зигурд и Эорик подстроили мне чрезвычайно хитроумную ловушку, и она почти сработала. Зато теперь я устрою ловушку Зигурду. Я не надеялся убить его – это подождет, – но очень хотел, чтобы он пожалел о своей попытке убить меня. Однако сначала я рассчитывал узнать будущее. Настала пора ехать на север.

Я отдал Сердику свою дорогую кольчугу, плащ и лошадь, а также свой щит, украшенный волчьей головой, и велел ежедневно показываться на глаза Хэстену и его сподвижникам. Сердик был пониже меня, но так же широкоплеч, поэтому в моей одежде и в моем шлеме с нащечными пластинами, которые закрывали лицо, вполне мог сойти за меня.

– Только не приближайся к стенам, – предупредил я, – пусть думает, будто я наблюдаю за ним.

Знамя с волчьей головой я оставил Финану.

На следующий день я уехал в сопровождении двадцати шести человек. Мы тронулись в путь до рассвета, чтобы разведчики Хэстена не заметили нас. Когда день вступил в свои права, мы стали продвигаться ближе к лесам, но все равно держали направление на восток. Лудда все еще ехал с нами. Мне очень понравился этот плут и мошенник. Лучшим его качеством было великолепнейшее знание Британии.

– Я все время перебираюсь с места на место, господин, – объяснил он, – поэтому и знаю все пути-дороги.

– Перебираешься с места на место?

– Господин, мало кто рискнет оказаться в пределах досягаемости того, кому вчера продал два ржавых железных гвоздя за кусок серебра, не так ли? Вот и приходится делать ноги.

Я расхохотался. Лудда был нашим проводником, и он вел нас на восток по римской дороге, пока мы не увидели поселок с хижинами, над которыми поднимался дым. Чтобы нас не заметили, мы свернули с дороги и обошли его по широкой дуге. Дальше поселений не было, и по козьим тропам мы стали подниматься на холмы.

– Куда он нас ведет? – спросил у меня Осферт.

– В Буккестан, – ответил я.

– А что там?

– Эти земли принадлежат ярлу Кнуту, – сообщил я, – и тебе там совсем не понравится, поэтому я и не рассказываю, что там.

Я бы предпочел путешествовать в обществе Финана, но я верил, что ирландцу удастся избавить Сердика и Мереваля от неприятностей. Осферт мне нравился, но временами его осторожность становилась помехой, а не преимуществом. Если бы я оставил в Сестере Осферта, он слишком поспешно стал бы отступать при появлении Зигурда. Он бы утащил с собою Мереваля в глухие леса на границе Мерсии и Уэльса и тем самым отбил у Зигурда желание продолжать охоту. Мне же было нужно, чтобы кто-то постоянно дразнил и искушал Зигурда, и я знал, что у Финана это отлично получится.

Начался дождь, не морось, а самый настоящий ливень, который к тому же сопровождался резким восточным ветром. Осадки сильно замедлили нас, но зато обеспечили безопасность – мало кому захочется вылезать из дома в такую погоду. Когда же нам кто-то встречался по пути, я представлялся неким господином из Кумбраланда, который едет к ярлу Зигурду засвидетельствовать свое почтение. Кумбраланд был необжитым районом с небольшим количеством олдерменов. Я не раз бывал там и знал его достаточно хорошо, чтобы ответить на любые вопросы, однако никто из встречных не задавал их.

Итак, мы поднялись на холмы и через три дня прибыли в Буккестан. Он лежал в долине между холмами и представлял собой довольно большой город, построенный вокруг древних римских зданий, в которых еще сохранились стены, а вот крыши были заменены на тростниковые. Город не был защищен палисадом, однако на границе дорогу нам преградили трое, до этого прятавшиеся в будочке.

– Вы должны заплатить за вход в город, – сказал один.

– Кто вы? – спросил другой.

– Кьяртан, – представился я. Этим именем – оно было из прошлого, так звали злобного отца Ситрика, – я пользовался в Буккестане.

– Откуда вы? – продолжал расспрашивать второй. Он был вооружен длинным копьем с ржавым наконечником.

– Из Кумбраланда, – ответил я.

Все трое презрительно усмехнулись.

– Из Кумбраланда? – проговорил первый. – Имей в виду, у нас тут платят не козьим пометом. – Он расхохотался, довольный собственной шуткой.

– Кому вы служите? – поинтересовался я у него.

– Ярлу Кнуту Ранулфсону, – ответил второй, – и слава о нем дошла даже до Кумбраланда.

– Он знаменит, – с деланым восторгом согласился я, а затем заплатил им нарубленными кусочками серебряного браслета.

Сначала я, естественно, поторговался с ними, правда не слишком яростно, потому что все же хотел попасть в город и при этом не вызвать ни у кого подозрений. Так что мне пришлось смириться и отдать им серебро, которого у меня и так было мало. Вскоре мы уже ехали по грязным улочкам. Мы остановились на одной из ферм в восточной части. Хозяйка, вдова, уже давно отказалась от разведения овец и зарабатывала себе на жизнь тем, что принимала на постой путешественников, которых привлекали в эти места горячие источники, славящиеся своими лечебными свойствами. Только сейчас, добавила она, эти источники охраняют монахи, они требуют плату серебром со всех, кто хочет зайти в старые римские купальни.

– Монахи? – удивился я. – А разве это не земля Кнута Ранулфсона?

– А ему-то что за дело? – отмахнулась она. – Пока поток серебра исправно течет в его закрома, ему плевать, кто какому богу молится.

Как и большинство жителей города, она была из саксов, но говорила о Кнуте с явным уважением. Неудивительно. Он был богат, опасен и считался лучшим мечником во всей Британии. Поговаривали, что у его меча самый длинный и смертоносный клинок во всей стране, поэтому его прозвали Кнут Длинный Меч. Кроме того, он был горячим сторонником Зигурда. Если бы Кнут Ранулфсон узнал, что я нахожусь на его земле, Буккестан тут же заполонили бы даны, жаждущие моей смерти.

– Так ты приехал сюда на горячие источники? – обратилась ко мне вдова.

– Я ищу колдунью, – признался я.

Женщина перекрестилась.

– Да храни нас Господь, – поспешно произнесла она.

– Что мне сделать, – спросил я, – чтобы увидеть ее?

– Заплатить монахам, естественно.

Странные они, эти христиане. Утверждают, будто у языческих богов нет могущества и что старые верования – такой же обман, как железо Лудды, и в то же время, когда они заболевают, или когда бывает неурожай, или когда у них нет детей, они идут к ведьме – к колдунье, которая имеется в каждом городе. Священник читает проповеди, направленные против таких женщин, объявляет их порочными еретичками, а на следующий день платит им серебром, чтобы узнать свое будущее или свести бородавки с лица. Монахи Буккестана были такими же. Они охраняли римские купальни, распевали псалмы в церкви и брали серебро и золото за то, чтобы устроить желающим встречу с троллихой. Троллиха – это женщина-чудовище, и именно так я воспринимал Эльфаделль. Я боялся ее и одновременно хотел поговорить с ней, поэтому поручил Лудде и Райперу все организовать. Они вернулись и сообщили, что колдунья требует золота. Не серебра, а именно золота.

В это путешествие я взял ценности и почти все свои деньги. Пришлось забрать золотые цепи у Сигунн и двумя из них расплатиться с монахами. При этом я мысленно поклялся, что однажды вернусь сюда и заберу у них свои драгоценности.

На второй день нашего пребывания в Буккестане, когда наступили сумерки, я пошел на юг и запад, к холму, который нависал над городом. Этот холм славился тем, что на его вершине располагались могилы древних людей, такие ярко-зеленые курганы на фоне голых склонов. Вокруг таких курганов всегда обитают мстительные призраки, и, когда тропа привела меня в лес, где росли ясени, березы и вязы, я ощутил сильный озноб. Мне объяснили, куда идти, и предупредили, что, если я ослушаюсь, колдунья не покажется, однако сейчас я страшно жалел о том, что пошел один, без спутника, который оберегал бы мою спину. Я остановился, но не услышал ничего, кроме дыхания ветра в листьях да шелеста воды в ближайшем ручье. Вдова рассказала мне, что одни вынуждены ждать, когда перед ними появится Эльфаделль, по несколько дней. Порой даже к тем, кто заплатил серебром или золотом, колдунья вообще не выходит.

– Она может раствориться в воздухе, – сообщила вдова, перекрестившись. Однажды, добавила она, колдунья отказалась являться самому Кнуту.

– А ярл Зигурд? – спросил я. – Он тоже к ней ходил?

– Он приезжал в прошлом году, – ответила она, – и был очень щедр. Его сопровождал какой-то сакский господин.

– Кто именно?

– Откуда мне знать? Они ко мне на постой не просились. Ночевали у монахов.

– Расскажи мне все, что помнишь, – попросил я.

– Молодой, – начала она, – с длинными волосами, как у тебя. Но он точно был саксом. – Большинство саксов, в отличие от данов, стригли волосы коротко. – Монахи называли его Саксом, господин, – продолжала вдова, – но кем он был на самом деле, я не знаю.

– А он точно был знатным?

– Он был одет как благородный.

На мне была одежда из кожи и кольчуга. Я не видел в лесу никакой опасности и поэтому уверенно шел вперед, пока не обнаружил, что тропинка упирается в известняковый утес, рассеченный огромной трещиной, из которой вытекает ручеек и, обегая упавшие осколки, с громким журчанием устремляется в лес. Я огляделся по сторонам, но никого не заметил и ничего не услышал. Даже показалось, что и птицы замолкли, хотя наверняка это был плод воображения, разыгравшегося из-за беспокойства. Я различил следы на берегу у самой кромки воды, но потом убедился, что они давние, глубоко вздохнул, перебрался через камни и вошел в пещеру, узкий, похожий на щель вход в которую был обозначен папоротниками.

Меня охватил страх, такой же сильный, как при Синуите, когда люди Уббы построились в шеренгу, выставили перед собой щиты и двинулись убивать нас. Я прикоснулся к молоту Тора, висевшему у меня на шее, вознес молитву Хёду, сыну Одина, слепому богу ночи, и только после этого двинулся дальше, пригибаясь в тех местах, где потолок нависал слишком низко. Позади меня быстро таял сумеречный свет. Мои глаза привыкли к полумраку, и я видел, что ступаю по гальке, которая громко хрустела у меня под ногами. С каждым шагом становилось все холоднее. Своим шлемом я не раз чиркал по потолку. Я снова сжал в кулаке молот Тора, уверенный, что эта пещера – один из входов в подземный мир, туда, где раскинулись корни Иггдрасиля и где три норны определяют наши судьбы; что это идеальное обиталище для цвергов и эльфов, для разных созданий тени, которые терзают наши жизни и насмехаются над надеждами простых смертных. Я был напуган до крайности.

Оскальзываясь на камнях, я продвигался вперед почти ощупью. Наконец почувствовал, что коридор закончился и я нахожусь в просторном зале, в котором любой звук отдавался гулким эхом. Впереди различил мерцание света и в первое мгновение решил, что зрение играет со мной плохие шутки. Снова дотронулся до молота и сжал рукоять Вздоха Змея. Замер и прислушался. Я смог различить только плеск воды, ни один звук не свидетельствовал о том, что в зале, кроме меня, есть еще кто-то. Крепче сжав рукоять, я взмолился слепому Хёду, чтобы он провел меня по этой кромешной тьме.

А потом появился свет.

Совершенно неожиданно. Это был слабый проблеск ситной свечи, но до этого момента его скрывала ширма, которую вдруг быстро подняли. В непроглядной темноте крохотный дымящийся язычок пламени показался мне ослепительно-ярким.

Ситная свеча стояла на камне с ровной, как у стола, поверхностью. Рядом лежал нож и стояли чашка и миска. Огонь освещал помещение до самого потолка, с которого свисали камни. Они были странной формы и очень светлыми, такими, что было похоже, будто это внезапно застыла вода, скованная морозом. Все это, в том числе и «жидкие» камни, подернутые серым и голубым, я увидел в одно мгновение и только потом перевел взгляд на существо, сидевшее у камня-стола и наблюдавшее за мной. В темноте колдунья казалась черным темным облаком, тенью, силуэтом, чудовищем, но, по мере того как мои глаза привыкали к свету, я все отчетливее видел, что она крохотная, хрупкая, как птичка, и древняя, как время. Ее лицо было настолько темным и морщинистым, что выглядело как кусок старой кожи. Подернутые сединой волосы закрывал капюшон от грязного черного плаща. Передо мной было уродство в человеческом обличье, женщина-чудовище, ведунья, Эльфаделль.

Я не двигался, а она не заговаривала. Просто смотрела на меня не моргая, и я ощущал, как в душе ворочается страх. А потом она поманила меня похожим на коготь пальцем и прикоснулась к пустой миске.

– Наполни ее, – велела она. Ее голос походил на шелест осенних листьев.

– Наполнить?

– Золотом, – ответила старуха, – или серебром. Но до краев.

– Ты хочешь еще больше? – возмутился я.

– А ты хочешь все, Кьяртан из Кумбраланда, – сказала она, правда сделав крохотную паузу, прежде чем произнести имя, как будто она догадывалась, что оно ложное, – поэтому да. Я хочу еще больше.

Я едва не отказался, однако меня пугало ее могущество, поэтому я достал все серебро из своего кошеля, пятнадцать монет, и положил их в деревянную миску. Она довольно усмехнулась, когда монеты звякнули.

– Что ты хочешь знать? – спросила она.

– Все.

– Придет время жатвы, – небрежно произнесла она, – потом наступит зима, после зимы настанет пора сева, потом снова будет жатва и новая зима, и так до скончания времен, и люди будут рождаться и умирать, и это все.

– Тогда скажи мне, что я хочу знать, – заявил я.

Она поколебалась и едва заметно кивнула.

– Положи руку на камень, – велела она и покачала головой, когда я положил левую руку на холодную поверхность камня. – Ту, которой ты держишь меч, – уточнила Эльфаделль, и я покорно положил на камень правую руку. – Переверни, – бросила ведьма, и я перевернул руку ладонью вверх.

Пристально вглядываясь мне в глаза, она взяла нож. На ее губах блуждала полуулыбка, и мне очень хотелось убрать руку, но едва я шевельнулся, как она резким движением полоснула ножом по ладони, от большого пальца к мизинцу, потом еще раз, крест-накрест. Я смотрел, как из двух надрезов сочится кровь, и тут вспомнил крестообразный шрам на руке Зигурда.

– А сейчас, – сказала она, откладывая нож, – сильно ударь по камню. – Она пальцем ткнула в самый центр камня. – Вот сюда.

Я со всей силой ударил по камню, и на его гладкой поверхности в окружении кровавых брызг появился отпечаток ладони, обезображенный красным крестом.

– А теперь молчи, – приказала Эльфаделль и движением плеч сбросила плащ.

Оказалось, что под ним она абсолютно голая. Тощая, с бледной кожей, уродливая, дряхлая, дрожащая и голая. Ее груди напоминали пустые кошели, кожа была морщинистой и покрытой желтыми пятнами, а руки – костлявыми. Она распустила волосы, которые до этого были собраны на затылке, и серо-черные пряди рассыпались по ее плечам, как у незамужней девицы. Она была пародией на женщину, она была ведьмой, и меня пробивала дрожь омерзения от этого зрелища. Эльфаделль, казалось, не замечала моего взгляда, внимательно всматривалась в кровь, поблескивавшую в тусклом свете. Внезапно пальцем размазала кровь по камню.

– Кто ты? – спросила она, и в ее голосе прозвучало искреннее любопытство.

– Ты сама знаешь, кто я.

– Кьяртан из Кумбраланда, – с насмешкой произнесла она. Из ее горла вырвался звук, – возможно, это был смех. – И она указала заляпанным кровью пальцем на чашку. – Выпей это, Кьяртан из Кумбраланда, – потребовала она, – выпей до дна!

Я поднял чашку и выпил. Вкус был мерзкий, едкий и горький, у меня даже запершило в горле, но я справился.

И Эльфаделль расхохоталась.

Я мало что помню о той ночи, и многое из того, что помню, мне хотелось бы забыть.

Проснулся я голый, замерзший и уставший. Щиколотки и запястья были стянуты кожаными ремнями, да еще связаны вместе. Из прохода сочился бледно-серый свет, освещая пещеру. Пол был светлым от помета летучих мышей, от меня воняло моей же собственной блевотиной. Эльфаделль сидела скрючившись под черным плащом. Под себя она подгребла мою кольчугу, два меча, шлем, молот и одежду.

– Ты проснулся, Утред Беббанбургский, – сказала она и ощупала мои вещи. – И ты думаешь, – продолжала ведунья, – что было бы проще меня убить.

– Я действительно думаю, что было бы проще тебя убить, женщина, – согласился я. Язык еле ворочался в пересохшем рту. Я натянул ремень, стягивавший руки и ноги, но это ничего не дало, только боль пронзила запястья.

– Я умею вязать узлы, Утред Беббанбургский, – пробормотала она. Ведьма взяла за кожаный шнурок молот Тора и поболтала им. – Уж больно дешевый амулет для великого правителя. – Эльфаделль закудахтала. До чего же она была отвратительна: сухая, скрюченная. Похожими на когти пальцами старуха обхватила рукоять Вздоха Змея и направила меч на меня. – Мне следует убить тебя, Утред Беббанбургский, – заявила она.

У нее не хватило сил удержать на весу тяжелый меч, и она положила лезвие на мои согнутые колени.

– Так за чем дело стало? – поинтересовался я.

Она помолчала, глядя на меня.

– Ты стал мудрее? – спросила она. Я ничего не ответил. – Ты пришел за мудростью, – продолжала ведьма. – Ты ее нашел?

Где-то далеко за пределами пещеры прокричал петух. Я снова попытался разорвать путы, и снова у меня ничего не получилось.

– Разрежь ремни, – потребовал я.

Она расхохоталась:

– Я не дура, Утред Беббанбургский.

– Ты не убила меня, – возразил я, – и это, вероятно, было глупостью с твоей стороны.

– Верно, – согласилась она. Ведунья снова приподняла меч и прижала его острием к моей груди. – Так ты нашел мудрость этой ночью, а, Утред? – поинтересовалась она и улыбнулась, обнажив гнилые зубы. – Этой ночью наслаждений? – Я отодвинулся от меча, но старуха ткнула в меня острием, и на моей груди появилась кровь. Это позабавило ее. Сил держать меч у нее не было, поэтому она положила его плашмя мне на бедро. – Ты стонал в темноте, Утред. Стонал от удовольствия. Неужели не помнишь?

Я вспомнил девушку, что приходила ко мне в ночи. Темнокожую, темноволосую, стройную и красивую, гибкую как ива, девушку, которая улыбалась, сидя на мне верхом и кончиками пальцев гладя меня по лицу и по груди; девушку, которая сладострастно изгибалась, когда мои руки ласкали ее груди. Я вспомнил, как ее колени сжимали мои бедра.

– Я помню сон, – мрачно произнес я.

Эльфаделль принялась двигаться взад-вперед, напоминая мне, что ночью делала темноволосая девушка. Лезвие меча при этом скользило по моему бедру.

– Это был не сон, – насмешливо произнесла она.

Мне захотелось убить ее, и она, поняв это, захохотала.

– Другие тоже пытались убить меня, – бросила ведунья. – Однажды за мной пришли священники. Целая толпа, а вел их старый аббат с горящим факелом. Они громко молились, называли меня ведьмой-язычницей. Их кости все еще гниют в долине. У меня есть сыновья, знаешь ли. Матери очень полезно иметь сыновей, потому что на свете нет более сильной любви, чем любовь матери к своим сыновьям. Ты забыл про эту любовь, Утред Беббанбургский?

– Еще один сон.

– Не сон, – возразила она, и я вспомнил, как ночью меня баюкала моя мама, качала в колыбели, давала мне грудь, и я вспомнил удовольствие того момента и свои слезы, когда сообразил, что это сон – ведь моя мать умерла во время родов и я никогда не знал ее.

Эльфаделль улыбнулась:

– Впредь, Утред Беббанбургский, я буду думать о тебе как о сыне. – Мне снова захотелось убить ее, и она снова поняла это и посмеялась надо мной. – Прошлой ночью, – продолжала она, – к тебе приходила богиня. Она показала тебе всю твою жизнь, и все твое будущее, и весь бескрайний мир людей, и что случится с ним. Ты все забыл?

– Богиня приходила? – удивился я.

Я помнил, как говорил не умолкая, а еще – грусть от того, что моя мать покинула меня. Помнил, как темноволосая девушка сидела на мне верхом, и то, как чувствовал себя больным и пьяным. А еще сон, в котором я летел над миром на гребне ветров точно так же, как корабль – на гребне волны. А вот богини я не помнил.

– Какая богиня?

– Эрсе, естественно, – ответила она таким тоном, будто вопрос был глупейшим. – Ты же знаешь Эрсе? А она тебя знает.

Эрсе была одной из древних богинь Британии, когда наши люди пришли сюда из-за моря. Я знал, что ей – матери-земле, дарительнице жизни, богине – все еще поклоняются в отдаленных уголках страны.

– Я знаю Эрсе, – подтвердил я.

– Ты знаешь, что есть много богов, – сказала Эльфаделль, – и поэтому ты не настолько глуп. Христиане думают, что один бог будет служить и женщинам, и мужчинам, но как такое может быть? Разве способен один пастух защитить каждую овцу в целом мире?

– Старый аббат пытался убить тебя?

Я перекатился на другой бок и оказался спиной к ней. Она не видела, чем я занимаюсь, а я тем временем принялся тереть кожаный ремень об острый камень в надежде, что мне удастся порвать путы. Правда, резких движений я делать не мог, иначе она бы все заметила. А чтобы отвлечь ее, я решил занять ее болтовней.

– Так старый аббат пытался убить тебя? – снова спросил я. – И как же получилось, что сейчас монахи защищают тебя?

– Новый аббат не дурак, – сообщила она. – Он знает, что ярл Кнут с него живого сдерет кожу, если он прикоснется ко мне, вот он и служит мне.

– И ему плевать на то, что ты не христианка? – уточнил я.

– Он любит денежки, которые ему приносит Эрсе, – хмыкнула она, – и он знает, что Эрсе живет в этой пещере и оберегает меня. А сейчас Эрсе ждет твоего ответа. Ты стал мудрее?

Я молчал, озадаченный вопросом, и это разозлило ее.

– Я что, неясно выражаюсь? – сердито пробурчала она. – Что, глупость забила тебе уши и размягчила мозги?

– Я ничего не помню, – соврал я.

Она аж затряслась от хохота – при этом меч задергался на моей ноге – и снова задвигала бедрами взад-вперед.

– Семь королей погибнут, Утред Беббанбургский, семь королей и женщина, которую ты любишь. Такова твоя судьба. И сын Альфреда не будет править, Уэссекс умрет, Сакс убьет то, что ему дорого, даны заполучат все, все изменится, и все останется по-прежнему, как было и будет всегда. В этом, видишь, ты стал мудрее.

– Кто такой Сакс? – Я продолжал тереть ремень о камень, однако кожа даже не истончилась.

– Сакс – это король, который разрушит то, чем он правит. Эрсе знает все, Эрсе все видит.

Шаги в коридоре на мгновение дали мне надежду, что это мои люди, но в полумраке пещеры появились три монаха. Их возглавлял старик с взлохмаченными седыми волосами и впалыми щеками. Он уставился сначала на меня, потом на Эльфаделль и опять на меня.

– Это действительно он? – спросил незнакомец.

– Это Утред Беббанбургский, это мой сын, – проскрипела Эльфаделль и расхохоталась.

– Господь всемогущий, – произнес монах.

Судя по его лицу, он был страшно напуган, и по этой причине я все еще был жив. И Эльфаделль, и монах знали, что я – враг Кнута, однако они не знали, чего Кнут хочет от меня, и опасались, что, убив меня, они тем самым оскорбят господина. Седой монах подошел ко мне. Он оробел, неспособный предугадать, что я могу учудить, моя непредсказуемость ужасала его.

– Ты Утред? – спросил он.

– Я Кьяртан из Кумбраланда, – ответил я.

Эльфаделль фыркнула.

– Он Утред, – сказала она. – Напиток Эрсе не лжет. Он болтал как неугомонный ребенок.

Монах боялся меня, потому что моя жизнь и смерть находились за пределами его понимания.

– Зачем ты сюда пришел? – спросил он.

– Разведать будущее, – ответил я. Я ощутил кровь на ладонях – мои усилия освободиться от пут привели к тому, что открылись шрамы от порезов, сделанных Эльфаделль.

– Он узнал будущее! – завывала Эльфаделль. – Будущее мертвых королей!

– А в этом будущем была моя смерть? – уточнил я у нее и впервые за все время увидел сомнение на морщинистом лице.

– Нужно послать за ярлом Кнутом, – решил старик.

– Нет, убить, – возразил монах помоложе. Он был высоким и крепко сбитым, на его жестком длинном лице выделялся крючковатый нос, взгляд был безжалостным. – Ярл наверняка захочет покончить с ним.

Старик все еще сомневался.

– Мы не знаем волю ярла, брат Херберт.

– Убей его! Он наградит тебя. Наградит нас всех. – Брат Херберт был прав, однако боги заронили сомнение в умы остальных.

– Это должен решать ярл, – упирался старик.

– На то, чтобы получить ответ, уйдет целых три дня, – язвительно заметил Херберт. – И что с ним делать все это время? В городе его люди. Их слишком много.

– Может, самим отвезти его к ярлу? – размышлял старик. Он явно желал услышать то, что избавит его от ответственности.

– Да ради бога, – пренебрежительно бросил Херберт. Он шагнул к моим вещам, наклонился и выпрямился, держа в руке Осиное Жало. Короткое лезвие блеснуло в тусклом свете. – Что ты обычно делаешь с загнанным волком? – грозно осведомился он и подошел ко мне.

Я призвал на помощь всю свою силу – ту, которая накопилась в моих мышцах благодаря упражнениям с мечом и щитом, благодаря многим годам тренировок и войн, – резко выпрямил ноги и поднял руки. Мои путы разорвались, я, откатившись в сторону, сбросил со своего бедра лезвие меча и издал крик, громкий боевой клич воина. Изогнувшись, я рванулся к рукояти Вздоха Змея.

Эльфаделль попыталась отодвинуть от меня меч, но она была стара и медлительна. Мой крик наполнил пещеру и эхом отдался от стен. Я схватил меч и пригрозил им колдунье. Она отпрянула, а Херберт, видя, что я вскочил на ноги, весь подобрался. Я едва не упал – ведь мои щиколотки все еще были связаны. Херберт сообразил, что открыт противнику, и быстро занял боевую стойку, направив короткое лезвие меча в мой голый живот. Я отбил его удар и повалился на него. Он упал навзничь и попытался достать мои голые ноги, когда я поднялся. Я опередил его и нанес удар Вздохом Змея – моим мечом, моим возлюбленным клинком, моим боевым другом, – и он вспорол монаха, будто рыбу – острая, как бритва, сталь. Его кровь хлынула на черную рясу и окрасила пол, белесый от высохшего мышиного помета, а я продолжал вспарывать его плоть, не осознавая, что мой яростный клич все еще разносится под сводами пещеры.

Херберт вопил и дрожал, умирая, а два других монаха уже бежали прочь. Я срезал ремни с ног и побежал за ними. Рукоять Вздоха Змея стала скользкой от крови, я чувствовал, что меч жаждет ее.

Я настиг монахов в лесу, шагах в пятидесяти от пещеры. Более молодого я свалил, ударив мечом плашмя по затылку, а старика схватил за рясу. Я развернул его лицом к себе и ощутил от него вонь страха.

– Я Утред Беббанбургский, – назвался я, – а ты кто?

– Аббат Деорлаф, господин, – пролепетал он, падая на колени и протягивая ко мне руки.

Я схватил его за горло и воткнул в него Вздох Змея, а потом еще и дернул меч вверх, вспарывая ему брюхо. Он замяукал, как кошка, и заплакал, как дитя, и стал звать Спасителя Иисуса, умирая в собственном дерьме. После этого я прикончил другого, помоложе, перерезал ему глотку, а затем вернулся к пещере и вымыл меч в ручье.

– Эрсе не предсказывала твою смерть, – проговорила Эльфаделль.

Когда я разорвал путы и схватил меч, она дико завизжала, а сейчас была на удивление спокойна. Просто наблюдала за мной, не испытывая ни малейшего страха.

– Ты поэтому не убила меня?

– Она не предсказала и мою смерть.

– Тогда, может, она ошиблась, – заявил я и вырвал Осиное Жало из мертвой руки Херберта.

И в тот момент я увидел ее.

Из глубины пещеры, оттуда, где открывается вход в преисподнюю, появилась Эрсе, юная девушка потрясающей красоты, такой, что захватывало дух. Та самая, которая ночью скакала на мне верхом, стройная, белокожая и безмятежная. Она была по-прежнему обнаженной, как клинок в моей руке. От потрясения я не мог шевельнуться, только таращился на нее, а она серьезно смотрела на меня и молчала. Спустя мгновение ко мне вернулся дар речи.

– Кто ты? – спросил я.

– Оденься, – сказала Эльфаделль то ли мне, то ли девушке – я так и не понял.

– Кто ты? – снова спросил я у девушки, но она продолжала хранить молчание.

– Оденься, господин Утред! – велела Эльфаделль, и я подчинился.

Я надел кожаную куртку, сапоги, кольчугу, перевязь с ножнами. Все это время взгляд огромных темных глаз девушки был устремлен на меня. Эрсе была красива, как летний рассвет, и молчалива, как зимняя ночь. Она не улыбалась, ее лицо ничего не выражало. Христиане утверждают, что у нас есть душа – не знаю, что это такое, – но мне казалось, что у этой девушки души нет. В ее темных глазах была пустота. Это и пугало, и манило к ней. Я медленно двинулся в ее сторону.

– Нет! – закричала Эльфаделль. – Тебе нельзя прикасаться к ней! Ты видел Эрсе при дневном свете. Больше никому это не доводилось.

– Эрсе?

– Иди, – приказала она, – иди. – Ведьма преодолела страх и встала передо мной. – Прошлой ночью тебе снился сон, – продолжала Эльфаделль, – и в том сне ты нашел истину. Довольствуйся этим и иди.

– Поговори со мной, – обратился я к девушке, но та оставалась неподвижной и молчала, и взгляд ее был таким же пустым, однако я все равно не мог отвести от нее глаз.

Я готов был смотреть на нее вечно. Христиане толкуют о чудесах, о том, как люди ходят по воде и воскрешают мертвых, и они утверждают, что эти чудеса служат доказательствами их религии, хотя никто из них не умеет творить чудеса. И вот здесь, во влажном воздухе пещеры, я увидел чудо. Я увидел Эрсе.

– Иди, – требовала Эльфаделль. Она обращалась ко мне, но именно богиня повернулась и исчезла в своем подземном мире.

Я не убил старуху. Просто ушел, оттащив перед тем тела монахов в кустарник – пусть они станут угощением для диких зверей – и напившись из ручья.

– Что тебе сказала ведьма? – спросил Осферт, когда я добрался до вдовьей фермы.

– Не знаю, – ответил я тоном, который отбил у него желание задавать вопросы. Один он все же задал:

– Куда мы направляемся, господин?

– На юг, – проговорил я, все еще не оправившись от потрясения.

И мы поехали в земли Зигурда.

Я назвал Эльфаделль свое имя. А что еще я ей рассказал? Говорил ли я о мести Зигурду? И почему я там много болтал? Ответ дал мне Лудда.

– Есть травы и грибы, господин, и есть спорынья, что растет на колосьях ржи, и все это способно вызвать у человека грезы. Моя мать использовала все это.

– Она была колдуньей?

Он пожал плечами.

– Во всяком случае, мудрой женщиной. Она предсказывала судьбу и готовила всякие снадобья.

– Такие же, как то, которым напоила меня Эльфаделль? Как то, которое заставило меня назвать свое имя?

– Может, то была спорынья? Если так, то тебе повезло, что ты остался жив. Стоит сделать крохотную ошибку при приготовлении, и тот, кто выпил это пойло, умирает. Но она, видимо, знала, как правильно готовить, поэтому ты, господин, и трещал как сорока.

Что же еще я открыл этой ведьме? Я чувствовал себя одураченным.

– А она действительно говорит с богами? – Я многое рассказал Лудде об Эльфаделль, однако об Эрсе не упоминал. Хотел сохранить это в секрете, запрятать это воспоминание глубоко-глубоко.

– Некоторые утверждают, будто им это дано, – последовал туманный ответ.

– И способность видеть будущее?

Лудда поерзал в седле. Он не привык ездить верхом и сейчас мучился от боли в отбитой заднице и бедрах.

– Если бы она действительно видела будущее, господин, сидела бы тогда в пещере? Старуха бы уже переселилась во дворец. И у ее ног ползали бы короли.

– А может, боги говорят с ней только в пещере, – предположил я.

Лудда различил тревогу в моем голосе.

– Господин, – без доли насмешки произнес он, – если постоянно бросать кости, рано или поздно выпадет нужное тебе число. Если я скажу, что завтра будет светить солнце, или пойдет дождь, или пойдет снег, или тучи затянут небо, или подует сильный ветер, или погода будет тихой и ясной, или нас оглушат мощные раскаты грома, одно из этих предсказаний обязательно окажется правдой, а все остальные ты забудешь, потому что захочешь поверить в то, что я действительно умею предсказывать будущее. – Он ободряюще улыбнулся. – Люди покупают ржавое железо не потому, что я обладаю даром убеждения, а потому, господин, что им отчаянно хочется верить в то, что оно обратится в серебро.

Я тоже отчаянно хотел верить в то, что он прав в своем скептическом отношении к Эльфаделль. Она сказала, что Уэссекс обречен и что семь королей погибнут, но что это означает? Какие семь королей? Альфред Уэссекский, Эдуард Кентский, Эорик из Восточной Англии? Кто еще? И кто такой Сакс?

– Она знала, кто я, – сказал я Лудде.

– Потому что ты выпил ее пойло, господин. Это все равно что напиться допьяна и выбалтывать все, что приходит в голову.

– И она связала меня, – продолжал я, – но не убила.

– Слава богу, – облегченно произнес он. Я сомневался в том, что он христианин, во всяком случае добропорядочный христианин, однако у него хватало ума не ссориться со священниками. – Только вот вопрос: почему не убила?

– Испугалась, – предположил я, – и аббат испугался.

– Старуха связала тебя, господин, потому что кто-то сообщил ей, что ты враг ярла Кнута. Просто она не знала, что ярд Кнут хочет сделать с тобой. Поэтому послала за монахами, чтобы выяснить это. А они тоже перепугались. Ведь это серьезное дело – убить господина, тем более когда рядом его люди.

– Один из них не испугался.

– И сейчас об этом сожалеет, – весело подытожил Лудда. – Однако все это странно, господин, очень странно.

– Что именно?

– Она может беседовать с богами. И боги не отдали ей приказ убить тебя.

– А-а – протянул я, понимая, что он имеет в виду, но не понимая, что еще сказать.

– Боги наверняка знали бы, что с тобой делать, и обязательно поведали бы ей. Но ведь промолчали. Это убеждает меня в том, что она получает приказы не от богов, а от ярла Кнута. А людям рассказывает то, что они хотят от нее услышать. – Он снова поерзал в седле, пытаясь облегчить ноющую боль. – Там дорога, господин, – указал он.

Он вел нас на юго-восток и искал римскую дорогу, которая переваливает через холмы. «Она ведет к старым оловянным шахтам, – еще перед выездом сообщил он мне, – а после шахт дороги нет». Я тогда велел Лудде довести нас до Ситрингана, где у Зигурда был дом для празднований. Правда, тогда я не сказал, что именно собираюсь там делать.

Почему я отправился на поиски Эльфаделль? Чтобы найти путь, естественно. Три норны сидят у корней Иггдрасиля и плетут наши судьбы, и в какой-то момент они берут ножницы и обрезают нити. Нам всем хочется знать, когда оборвется нить. Нам хочется знать будущее. Нам хочется знать, как сказал мне Беорнот, чем закончится история, и вот поэтому-то я и отправился к Эльфаделль. Альфред скоро умрет, возможно, уже умер, и все изменится, а я не настолько глуп, чтобы думать, что моя роль в этих переменах будет незначительной. Я Утред Беббанбургский. Люди боятся меня. Я не великий олдермен с точки зрения земельной собственности или богатства, но Альфред всегда знал: если ему нужна победа, то достаточно просто дать мне людей. Именно таким образом он и сломил хребет Хэстену при Бемфлеоте. Его сын, Эдуард, кажется, доверяет мне, и я знаю, что Альфред мечтает, чтобы я поклялся служить наследнику. Я отправился к Эльфаделль, желая хотя бы одним глазком заглянуть в будущее. Зачем связывать себя клятвой с человеком, которому суждено потерпеть неудачу? Не является ли Эдуард тем, кого Эльфаделль назвала Саксом и кому судьбой предназначено погубить Уэссекс? Что такое безопасный путь? Сестра Эдуарда, Этельфлэд, никогда не простит меня, если я предам ее брата, но вполне возможно, что и ей суждено предать его. Все мои женщины погибнут. В этом нет ничего неожиданного, мы все умрем, но почему Эльфаделль так сказала? Не предостерегала ли она меня против детей Альфреда? Против Этельфлэд и Эдуарда? Мы живем в мире, скатывающемся во мрак, и я все время искал свет, который осветил бы прямую и ровную дорогу, однако не нашел ни того ни другого, лишь увидел Эрсе, и это видение никогда не сотрется из моей памяти. Оно будет преследовать меня до конца моих дней.

– Рок неумолим, – произнес я вслух.

Под влиянием мерзкого пойла Эльфаделль я выболтал свое имя. А что еще? Я никому из своих людей не говорил, в чем состоит мой план. А Эльфаделль все выложил? Эта ведьма живет на земле Кнута и под его защитой. Она утверждает, что Уэссекс будет разрушен и что даны заполучат все. Что ж, неудивительно, что старуха это твердит: ведь это именно то, что желает внушить всем Кнут Длинный Меч. Ярл Кнут хочет, чтобы все вожди данов побывали в пещере и услышали, что победа неизбежна. Он отлично понимает, что такие слова побудят людей сражаться с особой страстью и именно это обеспечит им победу. Люди Зигурда, атаковавшие меня на мосту, в самом деле верили, что победят, потому и попались в ловушку.

Сейчас я вел своих людей туда, где нас могла ждать смерть. Открыл ли я Эльфаделль, что собираюсь напасть на Ситринган? Если да, тогда она наверняка предупредит Кнута и тот поспешит защитить своего друга Зигурда. Я планировал заехать в Ситринган, Зигурдов дом для празднеств, и очень надеялся, что поместье будет пустым и беззащитным. Рассчитывал сжечь его дотла, а потом как можно быстрее добраться до Буккингахамма. Зигурд уже попытался убить меня, и я хотел, чтобы он всей душой пожалел об этом. Вот поэтому и отправился в Сестер – выманить его, и если мой план сработал, значит сейчас Зигурд спешит туда в надежде заманить меня в ловушку и убить. Я же тем временем собираюсь сжечь его дом. Но не исключено, что Кнут уже выслал своих людей в Ситринган, и тогда этот город превратится в ловушку для меня.

Надо придумать что-то другое.

– Ситринган подождет, – сказал я Лудде. – Веди меня в долину Трента. В Снотенгахам.

Мы повернули на юг и, преодолевая сопротивление ветра, гонявшего тучи на небе, через два дня и две ночи вошли в долину. Открывшийся вид пробудил во мне массу воспоминаний. В мой первый поход на боевом корабле мы пришли именно сюда, поднявшись по Хамбру, и именно в этой долине я впервые увидел Альфреда. Я тогда был мальчишкой, а он – молодым человеком. Шпионя за ним, я подслушал, как он сокрушается по поводу того, что его грех стал причиной появления на свет Осферта. Именно на берегах Трента впервые встретился с Уббой, известным как Убба Ужасный. Он внушал мне страх и благоговейный трепет. Позже, на берегу моря, мне пришлось убить его. Я был мальчишкой, когда в последний раз оказался на берегах этой реки; сейчас же – взрослый мужчина, и люди боятся меня точно так же, как я когда-то боялся Уббу. Утредерве – так называют меня некоторые, что означает Утред Нечестивец. Они дали мне это прозвище, потому что я не христианин, но прозвище мне нравится, только боюсь, однажды в своей нечестивости зайду слишком далеко и из-за моей глупости погибнут люди.

Возможно, даже здесь. Возможно, даже сейчас. Ведь я отказался от идеи разрушить дом в Ситрингане. Вместо же этого решился на глупость, да на такую, которая приведет к тому, что обо мне заговорят по всей Британии. Репутация. Я предпочитаю иметь репутацию, а не золото.

Я оставил своих людей в лагере и в сопровождении одного Осферта поехал по южному берегу реки. Я молчал, пока мы не добрались до края леса, откуда можно было увидеть город, построенный в крутых излучинах реки.

– Снотенгахам, – сказал я. – Здесь я впервые повстречал твоего отца.

Он что-то пробурчал. Город стоял на северном берегу и сильно разросся с тех давних пор. Дома появились и за крепостным валом. Воздух над городом был плотным от дыма, поднимавшегося от кухонных очагов.

– Владения Зигурда? – уточнил Осферт.

Я кивнул, вспоминая слова Беорнота о том, что Зигурд держит свой боевой флот в Снотенгахаме. Также вспомнил фразу Рагнара Старшего, сказанную мне, когда я был мальчишкой: Снотенгахам будет вечно принадлежать данам, хотя большинство тех, кто живет внутри стен, саксы. Город был мерсийским, и стоял он на северной границе королевства, однако всегда, сколько я себя помню, в нем правили даны. Нынче местные купцы и церковники, местные шлюхи и кабатчики платили серебром Зигурду. Его дом, построенный на высокой скале в центре города, не был главной резиденцией, но он все равно считал Снотенгахам своей крепостью, местом, где чувствовал себя в безопасности.

Чтобы добраться до Снотенгахама со стороны моря, нужно было подняться по Хамбру, а потом идти по Тренту. Именно такое путешествие я в детстве и совершил на «Властелине ветров» Рагнара, и сейчас, с опушки на южном берегу, видел сорок или пятьдесят судов разных типов, пришвартованных к противоположному берегу. Те самые корабли, на которых в прошлом году Зигурд ходил на юг, на Уэссекс. Тот поход ничего ему не принес, он ничего не достиг и разрушил лишь несколько одиноких ферм в окрестностях Эксанкестера. Пришвартованные корабли свидетельствовали о том, что дан не затевает еще одну морскую экспедицию. Что следующий его поход будет сухопутным, направленным сначала на Мерсию, потом на Уэссекс с целью захватить все земли саксов.

И все же гордость человека составляет не только земля. Мы оцениваем вождя по количеству корабельных команд, которые он ведет за собой, и эти суда поведали мне, что Зигурд командует целой армадой. У меня же – всего одна команда. Да, я был не меньше знаменит, чем Зигурд, однако моя слава не преобразовалась в богатство. Наверное, правильно было бы дать мне прозвище Утред Безмозглый. Я служил Альфреду все годы и в награду за это имею поместье, присвоенное чужаками, одну дружину и репутацию. Зигурд же владеет городами и обширными поместьями и возглавляет целые армии.

Настало время подразнить его.

Я поговорил с каждым из своих людей. Объяснил им, что они могут разбогатеть, если предадут меня; что если хотя бы один обмолвится какой-нибудь городской шлюхе, что я – Утред, то меня, скорее всего, будет ждать смерть и тогда почти все они умрут вместе со мною. Я не напоминал им о данной мне присяге – никому из них напоминать об этом надобности не было. К тому же я не сомневался в том, что ни один из них не предаст меня. Среди них было четверо данов и трое фризов, но при этом они были моими людьми, связанными со мной дружбой так же прочно, как присягой.

– О том, что мы тут совершим, – сказал я им, – будут говорить по всей Британии. Мы не станем богаче, но, обещаю, мы прославимся.

Меня зовут, предупредил я, Кьяртаном. Этим же именем я назвался, когда пришел к Эльфаделль. Я не любил это имя, ведь так звали подлого отца Ситрика, однако оно вполне годилось для того, чтобы попользоваться им несколько дней, а пережить эти несколько дней можно лишь в том случае, если никто из моих людей не проболтается и никто в Снотенгахаме не узнает меня. Я встречался с Зигурдом лишь дважды, оба раза встречи были короткими, но некоторые из тех, кто сопровождал его на тех встречах, мог сейчас оказаться в Снотенгахаме, так что я рисковал. С бородой, которую специально отрастил за последнее время, и в старой кольчуге, с которой намеренно не счистил ржавчину, я выглядел именно так, как и хотел: полнейшим неудачником.

Я нашел таверну на окраине. У нее даже не было названия. Убогое заведение с кислым элем, плесневелым хлебом и изъеденным червями сыром. Зато там имелось достаточно места, чтобы мои люди могли выспаться на грязной соломе. Хозяин, угрюмый сакс, был рад даже тем крохам серебра, что я заплатил.

– Зачем ты сюда приехал? – сразу пожелал узнать он.

– Купить корабль, – ответил я и рассказал ему, что мы – отряд из армии Хэстена, что мы изголодались в Сестере и мечтаем вернуться домой. – Мы возвращаемся во Фризию, – добавил я.

Такая история никому в Снотенгахаме не казалась странной. Даны всегда следуют за вождем, который приносит им богатство, а когда вождь терпит неудачу, команда разбегается с той же скоростью, с какой снег тает на солнце. Никто не удивился и тому, что фриз ведет за собой саксов. Корабельные команды викингов обычно состоят из данов, норвежцев, фризов и саксов. Любой человек, не имеющий хозяина, может наняться к норманнам, и любому судовладельцу плевать, на каком языке он говорит, если владеет мечом, способен метать копье и грести веслом.

Так что моя легенда ни у кого не вызывала вопросов, и на следующий день, после того как мы разместились в Снотенгахаме, ко мне заявился пузатый дан по имени Фритьоф. У него не хватало половины левой руки ниже локтя.

– Какой-то ублюдок-сакс отрубил, – бодро сообщил он, – но я снес ему башку, так что мы квиты.

Фритьоф был тем, кого саксы назвали бы главным магистратом Снотенгахама, человеком, ответственным за поддержание мира и спокойствия в городе и за соблюдение интересов господина.

– Я забочусь о ярле Зигурде, – сказал он, – а он заботится обо мне.

– Хороший господин?

– Лучший, – восторженно произнес Фритьоф, – щедрый и надежный. А ты почему не присягаешь ему?

– Я хочу домой, – ответил я.

– Во Фризию? – спросил он. – А по говору ты дан, а не фриз.

– Я служил Скирниру Торсону, – пояснил я. Скирнир когда-то пиратствовал на фризском побережье, а моя команда заманила его в ловушку и покончила с ним.

– Вот был мерзавец, – сказал Фритьоф, – зато, как я слышал, жена у него была красавица. Как там назывался его остров? – Вопрос он задал не для того, чтобы проверить меня. Я не вызывал у Фритьофа никаких подозрений, он был полон радушия.

– Зегге, – ответил я.

– Точно! Только песок да рыбьи скелеты. Значит, ты перешел от Скирнира к Хэстену? – Он расхохотался: своим вопросом Фритьоф намекал на то, что я выбрал себе неправильного господина. – Что ж, ты хоть так послужил ярлу Зигурду, а ведь могло быть и хуже, – убежденно произнес мой собеседник. – Он заботится о своих людях, и скоро у них будет и земля, и серебро.

– Скоро?

– Когда Альфред умрет, а Уэссекс развалится на куски. Нам нужно немного подождать, и мы их все подберем.

– У меня во Фризии есть земля. И жена.

Фритьоф усмехнулся.

– И здесь баб хватает. А ты действительно хочешь домой?

– Хочу.

– Тогда тебе понадобится корабль, – сказал он, – если, конечно, ты не решишь добираться вплавь. Пойдем прогуляемся.

Сорок семь кораблей были вытащены на луг рядом с крохотной бухточкой, откуда они могли быть легко и быстро спущены на воду. Корпуса подпирали дубовые колья. Еще шесть судов дрейфовали, четыре из них были торговыми шлюпами, а два – длинными боевыми кораблями с высоким носом и кормой.

– «Птица света». – Фритьоф указал на один из двух боевых кораблей, покачивающихся на воде. – Собственное судно ярла Зигурда.

«Птица света» – гладкая, лоснящаяся, с плоским дном – была истинной красавицей. На причале сидел человек и рисовал белую полосу по верху обшивки, которая должна была подчеркнуть и без того грозные обводы корабля. Фритьоф спустился с откоса на причал и уверенно поднялся на корабль, перешагнув через низкий в центральной части борт. Я последовал за ним и ощутил, как «Птица света» легким креном отреагировала на наш вес. На борту не оказалось ни мачты, ни весел, а наличие двух маленьких пил, тесла, коробки со стамесками говорило о том, что на судне ведутся ремонтные работы. Оно было на плаву, но не готово для похода.

– Я привел ее из Дании, – мечтательно произнес Фритьоф.

– Ты капитан?

– Был, может, снова стану. Скучаю по морю. – Он ласково провел рукой по борту. – Красавица, правда?

– Она очень красива, – согласился я.

– «Птицу» построил ярл Зигурд. Для него только лучшее! – Он похлопал по корпусу. – Зеленый дуб из Фризии. Но для тебя судно слишком велико.

– Оно продается?

– Ни за что! Ярл Зигурд скорее продаст своего сына в рабство! Кстати, а сколько весел тебе нужно? Двадцать?

– Не больше.

– А у «Птицы» пятьдесят. – Фритьоф снова похлопал корабль по обшивке. Он вздохнул, вспоминая море.

Я перевел взгляд на плотницкие инструменты.

– Ты готовишь ее к походу? – спросил я.

– Ярл ничего не говорил, но я терпеть не могу, когда суда надолго вытаскивают из воды. Древесина сохнет и трескается. Я хочу следующим спустить вон то, – указал он на вершину склона, где на подпорках стоял еще один красивый корабль. – «Победитель морей», – добавил он. – Судно ярла Кнута.

– Он держит свои корабли здесь?

– Только два, – ответил тот. – «Победителя морей» и «Охотника за облаками».

Рабочие конопатили «Победителя», забивали в щели шерсть, обмазанную сосновым дегтем. Им помогали мальчишки, а когда выпадала свободная минутка, ребятня играла на берегу. Котлы для перегонки дегтя дымили, над рекой повис его едкий запах. Фритьоф вернулся на причал и похлопал по голове человека, рисовавшего белую линию. Было совершенно очевидно, что здесь Фритьоф пользуется большим уважением. Мужчина улыбнулся ему и почтительно поприветствовал, Фритьоф радушно ответил. На берегу он принялся угощать детишек кусочками вяленого мяса, которые доставал из мешочка на поясе. Как ни удивительно, он знал всех мальчишек по именам.

– А это Кьяртан, – представил он меня рабочим, конопатившим «Победителя морей», – и он хочет получить от нас корабль. Он возвращается во Фризию, потому что у него там жена.

– Вези бабу сюда! – крикнул кто-то из рабочих.

– Он человек разумный, понимает, что лучше спрятать ее от твоих наглых взглядов, – парировал Фритьоф и повел меня дальше, мимо огромной кучи балластных камней.

Зигурд наделил Фритьофа полномочиями покупать и продавать суда, но из всех на продажу было выставлено всего с полдюжины, и из них мне подходило только два. Одно торговое, широкое и добротно сделанное, правда короткое – его длина составляла всего четыре ширины, – и от этого медленное. Другое судно – более старое и более потрепанное, однако его длина была по меньшей мере в семь раз больше, чем ширина, и у него имелись очень красивые обводы.

– Это принадлежало одному северянину, – рассказал мне Фритьоф. – Погиб в Уэссексе.

– Оно из сосны? – уточнил я, ощупывая обшивку.

– Полностью из ели, – ответил Фритьоф.

– Я бы предпочел дуб, – ворчливо произнес я.

– Давай золото, и у тебя будет корабль из лучшего фризского дуба, – сказал Фритьоф. – Но если хочешь пересечь море этим летом, придется довольствоваться елью. Оно хорошо построено, и у него есть мачта, парус и такелаж.

– А весла?

– У нас куча отличных весел из ясеня. – Он провел рукой по форштевню. – Его нужно немного подлатать, – признался Фритьоф, – но вообще оно молодчина. «Дочь Тюра».

– Так оно называется?

Фритьоф улыбнулся:

– Вот именно.

Он улыбался, очевидно потому, что Тюр, бог битвы и поединков, лишился, как и Фритьоф, одной руки, правой, – ее откусил обезумевший волк Фенрир.

– Его владелец любил Тюра, – добавил Фритьоф, продолжая поглаживать форштевень.

– А у него есть носовая фигура?

– Что-нибудь подыщу.

Мы поторговались, правда без всякой ожесточенности, вполне миролюбиво. Я предложил за судно остатки своего серебра, а также всех наших лошадей, седла и упряжь. Фритьоф сначала потребовал сумму раза в два больше стоимости всего этого добра, хотя на самом деле он был рад избавиться от «Дочери Тюра». Может, когда-то это судно и отличалось быстроходностью, но сейчас оно явно устарело. Чтобы обеспечить безопасность корабля, требуется пятьдесят-шестьдесят человек, а на «Дочери Тюра» команда не могла бы превышать тридцати человек. Зато для моей цели этот корабль подходил идеально. Если бы я не купил его, судно, подозреваю, разломали бы на дрова, да и, если честно, купил я его дешево.

– Оно доставит тебя во Фризию, – заверил меня Фритьоф.

Мы плюнули на ладони, пожали друг другу руки, и я стал владельцем «Дочери Тюра». Мы купили деготь и еще два дня конопатили корабль, забивая в щели густое месиво из горячего дегтя, конского волоса, мха и овечьей шерсти. На луг, где стояли корабли, со склада доставили мачту, парус и бегучий такелаж, и я велел своим людям переселиться из таверны на судно. Для ночевки мы соорудили навес из парусов.

Судя по всему, мы очень полюбились Фритьофу, или он просто радовался тому, что благодаря нам судно возвращается на воду. Он не раз приносил эль на лужайку, расположенную в четырех или пяти сотнях шагов от крепостного вала Снотенгахама, пил с нами и рассказывал истории о давних битвах, а я – о своих путешествиях.

– Как же я скучаю по морю, – снова произнес он.

– Пошли с нами, – пригласил я его.

Он с сожалением покачал головой:

– Ярл Зигурд – хороший господин, он заботится обо мне.

– Я увижу его перед отходом? – спросил я.

– Сомневаюсь, – ответил Фритьоф, – он с сыном отправился на помощь нашему старому другу.

– Хэстену?

Фритьоф кивнул.

– Ты прожил у него всю зиму?

– Он все обещал, что к нам присоединятся другие отряды, – сочинил я. – Говорил, что они придут из Ирландии, но никто так и не пришел.

– Прошлым летом ему сопутствовала удача.

– Пока саксы не увели его флот, – мрачно напомнил я.

– Утред Беббанбургский, – так же мрачно произнес Фритьоф, затем прикоснулся к молоту, висевшему у него на шее. – Сейчас Утред взял его в осаду. Ты поэтому ушел оттуда?

– Я не хочу погибать в Британии. Так что да, поэтому.

Фритьоф улыбнулся:

– Утред погибнет в Британии, дружище. Ярл Зигурд отправился убивать этого мерзавца.

Я тоже прикоснулся к молоту.

– Да подарят боги победу ярлу, – с благоговением произнес я.

– Достаточно прикончить Утреда, – сказал Фритьоф, – и Мерсия падет, а когда умрет Альфред, падет и Уэссекс. – Он улыбнулся. – Зачем кому-то спешить во Фризию, когда вокруг творятся такие дела?

– Я скучаю по дому.

– Перенеси свой дом сюда, – с жаром посоветовал Фритьоф. – Присоединяйся к ярлу Зигурду, и вскоре ты сможешь выбрать себе поместье в Уэссексе. Потом заведешь с десяток сакских жен и заживешь как король!

– Но ведь сначала придется убить Утреда? – Я изобразил сомнение.

Фритьоф опять притронулся к амулету.

– Утред умрет, – отрезал он, и в его голосе не слышалось ни доли сомнения.

– Многие пытались убить его, – продолжал я. – Вот Убба, например!

– Утред никогда не противостоял ярлу Зигурду в бою, – возразил Фритьоф, – да и ярлу Кнуту тоже, а у ярла Кнута меч быстрый, как жало змеи. Утред умрет.

– Все умирают.

– Его смерть предопределена, – продолжал гнуть свое Фритьоф и, увидев мою заинтересованность, снова прикоснулся к молоту. – Есть колдунья, – пояснил он, – и она увидела его смерть.

– Где? Когда?

– Кто знает? – пожал он плечами. – То есть она-то знает, я полагаю, и именно это колдунья пообещала ярлу.

Я неожиданно ощутил странную ревность. Что, Эрсе и на Зигурде скакала верхом, как на мне? Но потом подумал: Эльфаделль предсказала мою смерть Зигурду, но отказалась предсказать ее мне, и это означает, что либо она солгала одному из нас, либо та самая Эрсе, несмотря на ее божественную красоту, совсем не богиня.

– Ярлу Зигурду и ярлу Кнуту судьбой предназначено сразиться с Утредом, – продолжал Фритьоф, – и пророчество утверждает, что ярлы победят, Утред погибнет, а Уэссекс падет. И все это означает, что ты, дружище, теряешь величайший шанс.

– Может, я и вернусь. – Возможно, однажды я действительно вернусь в Снотенгахам: ведь если мечта Альфреда объединить все земли, где говорят по-английски, станет реальностью, придется гнать данов прочь из этого города и всех остальных между Уэссексом и неспокойной границей с Шотландией.

По ночам, когда затихали любители попеть в тавернах Снотенгахама и переставали брехать собаки, часовые, охранявшие корабли, приходили к нашим кострам и делили с нами еду и эль. Так повторялось три ночи подряд, а на утро следующего дня мои люди с песнями по каткам спустили «Дочь Тюра» на воды Трента.

Понадобился еще день, чтобы загрузить корабль балластом, и еще полдня, чтобы, перераспределив камни, слегка задрать нос судна и тем самым увеличить его скорость в походе. Я предполагал, что в днище обязательно появится течь – ведь все корабли протекают, – но к вечеру второго дня мы так и не обнаружили никаких признаков воды в трюме выше камней. Фритьоф принес обещанные весла, и мы поднялись на несколько миль вверх по течению, а затем спустились вниз. Уложили мачту на две опоры, сверху – свернутый парус и загрузили свои пожитки на крохотную полупалубу на корме. Оставшиеся несколько серебряных монет я истратил на бочонок эля, два бочонка вяленой рыбы, сухари, соленый бекон и огромную голову твердого, как камень, сыра, завернутую в холстину. Уже в сумерках Фритьоф принес нам вырезанную из дуба голову орлана, которой предстояло занять свое место на носу.

– Это подарок, – сказал он.

– Ты добрый человек, – совершенно искренне ответил я.

Он наблюдал, как его рабы перетаскивают голову на борт моего судна.

– Пусть «Дочь Тюра» служит тебе верой и правдой, – пожелал он, дотрагиваясь до молота на шее, – и пусть твои паруса всегда наполняет ветер. Желаю вам целыми и невредимыми добраться до дома.

Я велел рабам установить голову на носу.

– Ты нам очень помог, – с благодарностью обратился я к Фритьофу, – и мне жаль, что я не могу должным образом вознаградить тебя. – Я предложил ему серебряный браслет.

– Мне это не нужно, – покачал он головой, – а тебе во Фризии серебро может понадобиться. Ты выходишь завтра утром?

– До полудня.

– Я приду попрощаться, – пообещал он.

– Сколько времени идти до моря? – спросил я.

– Дойдешь за два дня, – ответил он, – и, когда выйдешь из Хамбра, иди чуть на север. Держись подальше от побережья Восточной Англии.

– А что, там неспокойно?

Он пожал плечами:

– Там рыщут суда в поисках легкой добычи. Эорик поощряет их. Держи курс прямо в открытое море и никуда не сворачивай. – Он поднял голову и посмотрел в чистое, без единого облачка, небо. – Если хорошая погода продержится, ты будешь дома через четыре дня. Может, через пять.

– Есть новости из Сестера?

Я опасался, что Зигурд узнал о моем обмане и уже возвращается сюда, но Фритьоф ничего нового не знал, и я решил, что Финан продолжает успешно водить ярла за нос.

В ту ночь в небе была полная луна, и часовые снова пришли к причалу. «Дочь Тюра» пеньковыми канатами была привязана к «Птице света». Луна отбрасывала серебристую дорожку на поверхность реки. Мы угощали часовых элем, потчевали песнями и историями и ждали. Низко пролетела сипуха с белыми, как дым, крыльями, и я увидел в этом добрый знак.

Когда наступила глубокая ночь и затихли собаки, я отправил Осферта и еще с десяток человек на поле, где стояли стога.

– Принесите как можно больше сена, сколько унесете, – велел я.

– Сена? – удивился один из часовых.

– Чтобы мягче было спать, – пояснил я и сказал Лудде подлить эля часовым.

Гости, по всей видимости, не замечали, что никто из моих людей не пьет, и не ощущали напряжения, владевшего моей командой. Пока часовые наслаждались напитком, я перепрыгнул на борт «Птицы света», перебрался на «Дочь Тюра» и там надел кольчугу и закрепил на поясе ножны со Вздохом Змея. Мои люди последовали моему примеру и тоже оделись для боя. Тем временем вернулся Осферт с огромными охапками сена. Наконец-то одному из четырех часовых наши действия показались странными.

– Что вы делаете? – спросил он.

– Хотим сжечь ваши корабли, – радостно ответил я.

– Что? – У него отвисла челюсть.

Я вытащил Вздох Змея и сунул обнаженный клинок ему под нос.

– Меня зовут Утред Беббанбургский, – представился я, наблюдая, как расширяются его глаза. – Твой господин пытался убить меня, и я хочу напомнить ему о неудаче.

Я выделил троих, чтобы они стерегли пленников на причале, а остальные взялись за дело. Мы топорами порубили скамьи для гребцов на вытащенных на берег кораблях и покидали обломки, а также сено в брюхо трюмов. Самый большой костер я сложил в трюме «Победителя морей», того самого корабля, который так высоко ценил Кнут. К тому же он находился в самом центре корабельной стоянки на берегу. Осферт поручил шестерым наблюдать за городом и предупредить, если вдруг кто-то выйдет из ворот, которые на ночь были крепко заперты. Однако никто в Снотенгахаме не отреагировал на шум, когда мы с помощью веревок выдернули подпорки и корабли с грохотом повалились друг на друга.

Город стоял в северных землях Зигурда и был защищен от остальной части Мерсии его обширным поместьем, а на севере располагались дружественные территории, управляемые Кнутом. Наверное, в Британии не было другого города, который настолько чувствовал бы себя в безопасности, иначе вряд ли корабли вытаскивали бы на берег, а Фритьоф вряд ли поставил всего четверых, чтобы охранять их. В городе не было войска, которое могло отразить нападение, потому что штурма Снотенгахам не ожидал, а четверых часовых вполне хватало для того, чтобы пресекать попытки украсть доски или уголь, который использовался для перегонки дегтя. Сейчас же мы раскидали уголь по кораблям, а один все еще чадящий котел сунули в брюхо «Победителя морей».

Мы подожгли и остальные корабли, а потом вернулись на причал.

Пламя моментально разгорелось, затем опало и снова разгорелось. Повалил густой дым, потому что пока еще горело влажное дерево и уголь. Когда же занялась сухая обшивка, огонь стал стремительно пожирать корпус. Слабый ветерок изредка прижимал дым к земле, но темные клубы, преодолевая сопротивление, упорно рвались ввысь. Жар с каждой минутой усиливался, в ночное небо снопами летели искры, вой пламени быстро набирал силу.

По узкой полосе между рекой, в которой отражался огонь, и горящими кораблями прибежал Осферт. В этот момент одно из охваченных пламенем судов с грохотом сложилось и осыпало искрами соседние суда.

– Сюда идут люди! – закричал Осферт.

– Сколько?

– Шесть? Семь?

Я взял десятерых и поднялся на берег, а Осферт тем временем стал поджигать корабли, стоявшие на воде. Рев пламени то и дело прерывался треском ломающихся досок. «Победитель морей» был полностью охвачен огнем. Неожиданно у него проломился киль, и он осел. Взвившееся ввысь пламя осветило группу людей, бежавшую от города. Их было человек восемь или девять, они даже не успели одеться, просто накинули плащи поверх нижнего белья. Ни у кого не было оружия. Увидев меня, они остановились, будто наткнувшись на преграду, – неудивительно, ведь я был в кольчуге, шлеме и со Вздохом Змея в руке. Клинок сверкал в отсветах огня. Я молчал, стоя спиной к ревущему пламени, поэтому мое лицо оказалось в тени. Люди увидели шеренгу изготовившихся к бою воинов, развернулись и помчались обратно за подмогой. А та уже двигалась им навстречу, и в свете пожара я заметил сверкание клинков.

– Назад, на причал! – крикнул я своим.

Мы отступили на причал, который уже дымился от невыносимого жара.

– Осферт! Все сгорели? – Я имел в виду суда, стоявшие на воде, все, кроме «Дочери Тюра» и «Птицы света».

– Горят, – последовал ответ.

– Все на борт! – заорал я.

Я пересчитал своих людей, а затем топором перерубил все, кроме одного, канаты, державшие «Птицу света» у причала. Городские поняли, что я собираюсь украсть любимое судно Зигурда, и те, у кого было оружие, бросились на его спасение. Я прыгнул на борт «Птицы света» и ударил топором по последнему канату, тянувшемуся от носа корабля к берегу, однако сразу перерубить его не получилось. Какой-то человек перескочил через низкий борт судна, приземлился на скамью, выхватил меч и бросился на меня. Лезвие со звоном ударилось о мою кольчугу. Я изо всех сил кулаком врезал ему по физиономии, но двое его товарищей уже спешили к нему на помощь. Один, прыгая на борт, промахнулся и чуть не упал в воду, однако в последний момент успел зацепиться за доску. Другой же приземлился практически рядом со мной и тут же нацелил мне в живот короткий меч. Я успел подставить топор, с нетерпением ожидая, когда до меня добежит Осферт. Первый дан успел очухаться и снова бросился на меня, целясь в ноги. Спасли полоски железа, вшитые в мои сапоги. Второй противник решил устранить угрозу в лице Осферта, но бастард ловко отбил его удар. Третьего дана, что промахнулся, прыгая на борт, и теперь цеплялся за доски, я столкнул в воду. Мне наконец-то удалось перерубить канат, и он рухнул вниз с громким плеском. Я едва не упал, когда «Птица света» дернулась и устремилась прочь от берега. Поверженный Осфертом противник умирал в луже крови, растекавшейся на камнях балласта.

– Спасибо, – поблагодарил я Осферта.

Течение уже несло «Птицу света» и «Дочь Тюра» вниз, все дальше от пожара, который с каждым мгновением становился все ярче и яростнее. Поднимавшийся вверх дым застлал звезды. Мы заранее закидали в трюм «Птицы» растопку и уголь и поставили там последний из имевшихся котлов для дегтя, и вот сейчас я опрокинул жаровню, выждал немного, чтобы убедиться, что тлевшие угли разгорелись, и перебрался на «Дочь Тюра». А затем мы перерубили канат, удерживавший «Птицу» рядом с «Дочерью». Мои люди сели на весла и принялись усиленно грести, чтобы увести наш корабль от очередного пожара. Я вставил рулевое весло в уключину и навалился на него, поворачивая «Дочь Тюра» к середине реки. И в этот момент над нами, сверкая лезвием, пролетел брошенный с берега топор и шлепнулся в воду позади нас, не причинив никакого вреда.

– Поднять голову орлана! – приказал я своим людям.

– Кьяртан! – Фритьоф, сидя верхом на высоком вороном жеребце, скакал вдоль берега, стараясь держаться вровень с кораблем. Кто-то из его людей метнул в нас копье, но оно упало в воду. – Кьяртан!

– Меня зовут Утред! – крикнул я в ответ. – Утред Беббанбургский!

– Что? – не понял Фритьоф.

– Утред Беббанбургский! Передай от меня привет ярлу Зигурду!

– Ублюдок!

– Передай говноеду, которого ты величаешь господином, что не стоило пытаться убить меня!

Фритьофу и его людям пришлось осадить лошадей, так как путь преграждал приток реки. Комендант осыпал меня проклятиями, но мы уже не разбирали слов, быстро удаляясь от берега.

Небо над бухтой было подсвечено заревом от горящего флота Зигурда. Не на всех кораблях занялся хороший огонь, и я был уверен, что людям Фритьофа удастся спасти одно или два судна, может даже больше. Еще я был уверен, что они попытаются преследовать нас, – именно поэтому я поджег «Птицу света», которая дрейфовала, замедляясь и все сильнее отставая от нас. Из ее трюма вырывались языки огня и жадно набрасывались на изящные обводы. Я надеялся, что корабль очень быстро потонет и его остов заблокирует проход по реке.

Я помахал Фритьофу и расхохотался. Зигурд придет в ярость, когда узнает, что его одурачили. Причем не просто одурачили, а выставили круглым идиотом. Да еще и его драгоценный флот превратили в пепел.

Позади нас в воде отражались красные блики огня, а впереди реку серебрил лунный свет. Течение стремительно несло нас к морю, и нам хватало шести весел, чтобы держать курс. Я вел корабль по центру реки, где было глубже всего, и на поворотах внимательно прислушивался, не чиркнем ли мы днищем по дну, однако боги благоволили нам, и «Дочь Тюра» стремительно проходила все излучины. Мы продвигались быстрее, чем верхом, и именно поэтому я купил судно – чтобы облегчить наше бегство. К тому же у нас была огромная фора перед любым кораблем, который отважился бы броситься в преследование. Примерно через час после бегства «Птица света» остановилась и вскоре всполохи от пожиравшего ее огня пропали. Я решил, что она потонула, заблокировав проход.

– Чего мы достигли, господин? – Осферт стоял рядом со мной на носу «Дочери Тюра».

– Мы выставили Зигурда полным дураком, – сообщил я.

– Но он не дурак.

Я знал, что Осферт не одобряет меня. Он не был трусом, но, как и его отец, считал, что войны отступают перед разумом и победы можно достичь благоразумием. Однако в сражении часто огромную роль играют эмоции.

– Я хочу, чтобы даны нас боялись, – объяснил я.

– Они и так боятся.

– А теперь будут бояться еще сильнее, – уверенно отрезал я. – Ни один дан не нападет на Мерсию или Уэссекс, зная, что его дому грозит опасность. Мы показали, что можем достать их в самом центре их земель.

– Или мы разбудили в них желание отомстить, – задумчиво произнес Осферт.

– Отомстить? – переспросил я. – Думаешь, без этого даны оставили бы нас в покое?

– Я опасаюсь атак на Мерсию, – уточнил Осферт, – набегов из мести.

– Буккингахамм будет сожжен, но я велел им всем уйти оттуда и двигаться к Лундену.

– Вот как? – удивленно произнес он и нахмурился. – Значит, сгорит и дом Беорнота.

Я расхохотался, затем прикоснулся к серебряной цепочке у него на шее.

– Хочешь поспорю на эту цепочку, что не сгорит? – предложил я.

– Почему ты считаешь, что Зигурд не сожжет дом Беорнота? – изумился он.

– Потому что Беорнот и его сын – люди Зигурда.

– Беорнот и Беортсиг?

Я кивнул. У меня не было доказательств, только подозрения, но земли Беорнота, расположенные так близко к владениям в Мерсии, уже давно не подвергались набегам и разорению, что говорило о наличии каких-то договоренностей. Беорнот, подозревал я, слишком стар для тягот долгой войны, поэтому заключил свой мир, его же сын слишком ожесточен и полон ненависти к западным саксам, которые, по его мнению, лишили Мерсию независимости.

– Сейчас я не могу доказать это, – признался я Осферту, – но позже обязательно докажу.

– Пусть так, господин, – осторожно согласился Осферт, – но все равно, чего мы добились? – Он обвел рукой окрашенный заревом небосклон позади нас.

– Кроме того, что подергали за бороду Зигурда? – уточнил я и навалился на весло, поворачивая «Дочь Тюра» к внешней стороне крутой и длинной излучины. На востоке небо просветлело, еще не поднявшееся солнце окрасило в розовый редкие облачка. Пасшиеся на берегах коровы провожали нас бесстрастными взглядами. – Твой отец, – сказал я, зная, что эти слова взбесят его, – всю жизнь держал данов в узде. Уэссекс – это крепость. Но ты и так знаешь, чего хочет твой отец.

– Все земли, где говорят по-английски.

– А их не соберешь только строительством крепости. И данов не разгромишь, просто обороняясь от них. Нужно идти в наступление. А твой отец никогда не атаковал.

– Он отправил экспедицию в Восточную Англию, – напомнил Осферт.

Альфред действительно однажды снарядил морскую экспедицию в Восточную Англию, чтобы наказать данов Эорика, которые устраивали набеги на Уэссекс. Однако эскадра Альфреда практически ничего не достигла: корабли западных саксов были большими и с низкой осадкой, поэтому не могли подниматься по рекам. Люди Эорика попрятались на мелководье, а флот Альфреда погрозил им и ушел. Однако угрозы оказалось достаточно, чтобы убедить Эорика придерживаться договора, заключенного между его королевством и Уэссексом.

– Если нам предстоит объединить саксов, – размышлял я вслух, – то мы добьемся этого не с помощью кораблей, а через стены из щитов, через копья и мечи и через кровопролитие.

– И с Божьей помощью, – добавил Осферт.

– И с Божьей помощью, – подтвердил я. – Твой брат понимает все это, и твоя сестра тоже, и они обязательно будут искать того, кто поведет людей за собой.

– Тебя.

– Нас. Вот поэтому мы сожгли флот Зигурда – чтобы показать Уэссексу и Мерсии, кто может повести их за собой. – Я хлопнул Осферта по плечу и улыбнулся. – Мне надоело, что меня называют щитом Мерсии. Я хочу быть мечом саксов.

Альфред, если он все еще жив, скоро умрет. Но его честолюбивый замысел уже успел стать моим.

Мы сняли голову орлана, чтобы никто не воспринял нас как врагов, и в лучах восходящего солнца продолжили свой путь по Англии.

Я побывал в земле данов и видел бесплодные земли, видел места, где вместо почвы один песок. И хотя не сомневался, что даны забрали себе лучшие территории из тех, что мне довелось повидать, мне стало казаться, что нет края прекраснее, чем тот, через который мы путешествовали на «Дочери Тюра». Река несла нас мимо плодородных полей и густых лесов. Вдоль берегов плотно росли ивы, опустившие ветви до самой воды, где плескались выдры, мы не раз замечали, как они тенью скользили под корпусом. Вокруг стоял громкий птичий щебет, ласточки строили гнезда из сырой земли. Один раз на нас, расправив крылья, зашипел лебедь, и мои ребята, развлекаясь, принялись шипеть на него в ответ. Деревья одевались молодой листвой, возвышаясь над желтыми лугами, поросшими калужницей. По опушкам лесов густо росли колокольчики. Это и привело сюда данов: не золото, не рабы, не даже слава, а именно земля; богатая, плодородная земля, которая давала щедрые урожаи и позволяла человеку растить детей без страха перед голодом. Сейчас на этих самых полях трудились детишки, они выпалывали сорняки и при виде нас выпрямлялись и махали нам. Я смотрел на просторные дома, на сытые деревни, тучные стада и думал: вот оно, настоящее богатство, которое вынуждает людей пускаться в опасное плавание через бурное море.

Мы постоянно проверяли, нет ли преследователей, но никто так и не пустился вдогонку за нами. Мы шли на веслах, правда всего на шести с каждой стороны, потому что я берег силы своих людей. Со дна, густо заросшего водорослями, поднималась рыба, чтобы покормиться вьющейся на поверхности поденкой. Когда «Дочь Тюра» проходила мимо Гегнесбурга, я вспомнил, как Рагнар убил там монаха. В этом городе, задолго до того как его захватили даны, выросла жена Альфреда. Город был окружен крепостным валом и палисадом, правда, оба оборонительных сооружения находились в плачевном состоянии: часть палисада разобрали, и дубовые бревна, вероятно, пошли на строительство домов, а крепостной вал во многих местах осыпался в ров. Даны не считали нужным поддерживать обороноспособность города. Они чувствовали себя в полнейшей безопасности. На них давно не нападал враг и вряд ли нападет. Все встречные приветствовали нас вполне доброжелательно. Единственное судно, стоявшее у городского причала, было торговым, широким и тихоходным. Интересно, спросил я себя, а не появилось ли у города новое название? Хоть тут и Мерсия, эти земли давно стали частью королевства данов.

К вечеру мы вошли в извилистый Хамбр. Впереди нас ждало море. Мы поставили мачту – для этой работы потребовались усилия всей команды, – затем закрепили такелаж на бортах, подняли рей и парус. Юго-западный ветер тут же наполнил его, канаты натянулись, блоки заскрипели, и судно накренилось. Я ощутил удар первой волны, почувствовал, как «Дочь Тюра» отозвалась на эту ласку. Мы налегли на все весла и полетели вперед, в ночь, на восток, преодолевая силу прилива. Постепенно сопротивление волн ослабло, и мы вышли к открытому морю, испещренному белыми бурунами, которые отмечали то место, где река противостояла волнам. Никто нас не преследовал, и мы, спокойно обойдя все мели, вырвались на простор.

Обычно к вечеру все суда идут к берегу. Капитан находит ручей и встает там на ночевку. Мы же упорно продвигались на восток и, когда наступила ночь, подняли весла и пошли под парусом. Ветер был свежим, и «Дочь Тюра» стремительно летела вперед. Глубокой ночью я повернул ее к югу и только ближе к рассвету пошел спать. Если за нами все же отправили погоню, сейчас преследователям нас не найти: суда, шедшие к берегу, не видели, как мы повернули к югу.

Я знал эти воды. Утром, когда горячее, яркое солнце ознаменовало начало нового дня, мы приблизились к берегу, и я нашел нужный ориентир. Мы заметили два корабля недалеко, но они не обратили на нас внимания, и мы прошли дальше, мимо огромных прибрежных участков, затапливаемых во время прилива, обогнули остров Фугхелнесс и вошли в Темез. Боги благоволили нам: ни днем ни ночью ничто не мешало путешествию, и мы добрались до Лундена.

Я завел «Дочь Тюра» в док, находившийся рядом с домом, в котором я когда-то жил в Лундене. Не думал, что снова окажусь здесь, в доме, где умерла Гизела. Вспомнилось мрачное пророчество Эльфаделль о том, что все мои женщины умрут. Однако я запретил себе долго размышлять над этим и успокоил себя тем, что если колдунья не знала, что флот Зигурда сгорит, так откуда она могла знать, что будет с моими женщинами.

Я заранее предупредил своих людей в Буккингахамме о возможном нападении и приказал им перебираться на юг, под защиту Лундена. Поэтому рассчитывал, что в лунденском доме меня встретит Сигунн или даже Финан. Он должен был сюда явиться после того, как закончит свою работу в Сестере. Однако дом казался пустым.

Мы подняли последнее весло и медленно втянулись в док. Кто-то из моей команды перепрыгнул на берег с причальным концом в руке, остальные принялись с грохотом укладывать весла на банки. И в этот момент дверь дома отворилась и на террасу вышел какой-то священник.

– Здесь нельзя оставлять судно! – крикнул он мне.

– Ты кто такой? – спросил я.

– Это частный дом.

Священник проигнорировал мой вопрос. Это был худой мужчина средних лет, с лицом, обезображенным оспинами. Его черная ряса из великолепнейшей шерсти была безупречно чистой, волосы умело подстрижены. И облик, и манеры этого незнакомца говорили о том, что передо мной не обычный священник, а некто, обладающий немалыми привилегиями.

– Там, вниз по течению, есть пристань, – добавил он, указывая на восток.

– Ты кто такой? – снова спросил я.

– Тот, кто велит тебе искать другой причал для своей лодки, – раздраженно ответил он и расправил плечи, когда я выбрался на причал и встал перед ним. – Я прикажу убрать ее отсюда, – пригрозил он, – и тебе придется заплатить, чтобы вернуть ее себе.

– Я устал, – отрезал я, – и никуда корабль не отведу.

Я ощутил знакомые запахи Лундена, смесь дыма и нечистот, и вспомнил о Гизеле, как она разбрасывала лаванду по плиточным полам. При мысли о ней я снова испытал острое чувство утраты. Она всем сердцем полюбила этот дом, возведенный еще римлянами, с комнатами, выходящими на просторный двор, и большим залом, обращенным на реку.

– Тебе нельзя сюда! – взвыл священник, когда я прошел мимо него. – Все это принадлежит Плегмунду.

– Плегмунду? – переспросил я. – Он командует здесь гарнизоном?

Дом предоставлялся командиру гарнизона Лундена. Этот пост унаследовал от меня западный сакс Веостан, мой друг, и я знал, что под крышей его дома меня всегда ждет радушный прием.

– Дом был пожалован архиепископу, – ответил священник, – и пожаловал его Альфред.

– Архиепископу? – изумился я. Плегмунд – очень набожный мерсиец, друг Альфреда, а теперь еще и владелец одного из лучших домов Лундена – был новым архиепископом Контварабурга. – Сюда приходила молодая девушка? – поинтересовался я. – Или ирландец? Воин?

Вот тут священник побелел как полотно. Наверное, вспомнил, как к дому приходила либо Сигунн, либо Финан, и наконец-то сообразил, кто я такой.

– Ты Утред? – спросил он.

– Я Утред, – подтвердил я и толкнул дверь.

Вытянутая комната, которая была очень уютной, когда здесь жила Гизела, сейчас превратилась в помещение, где монахи переписывали манускрипты. Вдоль стен выстроились шесть высоких столов с чернильницами, перьями и стопками пергамента. За двумя столами работали клирики. Один писал, копируя рукопись, другой же с помощью линейки и иглы накалывал линии на чистом листе. Эти линии предназначались для того, чтобы потом, при переписывании, строчки ложились ровно. Оба клирика нервно глянули на меня и вернулись к работе.

– Так приходила девушка или нет? – уточнил я у священника. – Данка. Стройная и красивая. С эскортом из полудюжины воинов.

– Приходила, – признался тот, чувствуя явную робость.

– И?..

– Отправилась в таверну, – напряженно проговорил он. Это означало, что ее грубейшим образом выставили за дверь.

– А Веостан? – поинтересовался я. – Где он?

– Его квартира у верхней церкви.

– Плегмунд здесь, в Лундене? – спросил я.

– Архиепископ в Контварабурге.

– Сколько кораблей у него в собственности? – продолжал я расспросы.

– Ни одного, – ответил священник.

– Тогда ему не нужен этот чертов док, ведь так? Так что мой корабль постоит здесь, пока я его не продам, и, если ты, церковник, прикоснешься к нему, если ты только подумаешь о том, чтобы увести его отсюда, я вывезу тебя в море и научу, как быть похожим на Христа.

– Похожим на Христа? – удивился он.

– Он же ходил по воде, верно?

Эта мелкая перепалка очень расстроила меня, потому что напомнила о том, как крепко церковь вцепилась в Уэссекс Альфреда. Кажется, король пожаловал Плегмунду и Верферту, епископу Вигракестера, чуть ли не половину лунденских причальных сборов. Альфред хотел, чтобы церковь была богата, а епископы – могущественны, потому что он опирался на них в распространении и укреплении своих законов. Если я помогу расширить хватку Уэссекса на север, эти епископы, священники, монахи и монашки быстро рассредоточатся по новым территориям и примутся насаждать свои безрадостные правила. Однако деваться мне некуда, я был связан по рукам и ногам из-за Этельфлэд, которая в настоящий момент находилась в Винтанкестере. Об этом мне поведал Веостан.

– Король попросил собрать все семейство, – мрачно сообщил он, – и готовиться к его смерти.

Веостан – лысый флегматичный западный сакс, лишившийся почти половины зубов, – командовал гарнизоном Лундена. По идее, Лунден подчинялся Мерсии, но Альфред позаботился о том, чтобы каждый, кто обладал хоть какой-то властью в городе, становился лояльным Уэссексу. Веостан был хорошим человеком, усердным, но лишенным воображения.

– Мне нужны деньги для ремонта стен, – пожаловался он мне, – а они ничего не дают. Шлют деньги в Рим, чтобы у папы хватало на эль, а за работы на стенах платить не хотят.

– А ты укради, – предложил я.

– Не получится, я же не могу сослаться на данов – за много месяцев мы не видели ни одного, – сказал он.

– Кроме Сигунн, – напомнил я.

– Красивая бабенка. – Он одарил меня беззубой улыбкой.

Веостан приютил ее. Она не получала никаких вестей из Буккингахамма, но я подозревал, что и дом, и амбары, и кладовые превратятся в дымящиеся руины, как только Зигурд вернется из Сестера.

Финан прибыл через два дня, радостный и полный новостей.

– Мы вдоволь подурачили Зигурда, – сообщил он, – и завели его в лапы к валлийцам.

– А Хэстен?

– Бог его знает.

Финан рассказал, как они с Меревалем отступили на юг, в леса, и как Зигурд погнался за ними.

– Господи Иисусе, он просто горел жаждой мести. Он послал за нами с десяток всадников в разных направлениях, а мы держались одной группой. – Он отдал мне мешочек с серебром – имущество погибших.

Взбешенный Зигурд, потеряв всякую осторожность, пытался окружить неуловимую добычу и разослал людей на запад и на юг, но добился лишь того, что раздразнил валлийцев, которые всегда отличались вспыльчивостью. С холмов скатилась банда вооруженных до зубов валлийских дикарей и накинулась на данов. Зигурд сдержал их атаку стеной из щитов, а потом неожиданно отступил на север.

– Вероятно, до него дошла весть о кораблях, – предположил я.

– Вот бедняга, – радостно заявил Финан.

– А я нищ.

Буккингахамм уже, наверное, превратился в пепел, ренту никто не платит. Семьи всех моих людей в Лундене, а «Дочь Тюра» продана за жалкие гроши. Этельфлэд не в состоянии как-то помочь, она в Винтанкестере, рядом с больным отцом. Там же находится и ее муж. Она прислала мне письмо, вполне любезное, но абсолютно неласковое, – наверняка вся ее переписка читается, и Этельфлэд об этом знает. Я рассказывал ей о своем бедственном положении, и в ответном письме она предложила мне наведаться в одно из ее поместий в долине Темеза. Управляющий поместья сражался со мной при Бемфлеоте и обрадовался встрече. В той битве его сильно покалечили, однако он мог ходить на костылях и ездить верхом. Он одолжил мне денег.

Лудда все это время оставался со мной. Я пообещал оплатить его услуги, когда снова разбогатею, однако не держу, и он волен идти куда угодно, но тот захотел остаться. Он учился владеть мечом и щитом, а мне было интересно в его компании. Двое из моих фризов ушли, решив, что у другого господина заработают больше. Я их не удерживал, ибо находился в таком же положении, что и Хэстен, мои люди уже задавались вопросом: а не совершили ли они ошибку, присягнув мне?

А потом, в конце лета, вернулся Ситрик.

Это было лето охоты и патрулирования. Незанятый работой человек несчастен, поэтому на все имевшееся у меня серебро я купил лошадей и мы отправлялись на север исследовать границы с землями Зигурда. Если Зигурд и знал, что я здесь, то не показывал этого – возможно, опасался, что я выкину еще какой-нибудь трюк вроде того, который привел его воинов к бессмысленной стычке с дикими валлийцами. Однако мы не искали битвы. У меня не было достаточного количества людей, чтобы встретиться лицом к лицу с Зигурдом. Я развертывал свои знамена, только это было всего лишь блефом.

Хэстен все еще сидел в Сестере, хотя сейчас численность гарнизона увеличилась в пять раз по сравнению с тем, какой она была весной. Вновь прибывшие не были дружинниками Хэстена, они присягали Зигурду и его союзнику Кнуту и прибыли лишь для того, чтобы охранять стены крепости по всей протяженности. Они вывесили свои щиты на палисад, а знамена водрузили над южными воротами. Рядом с летящим вороном Зигурда реяло знамя Кнута с изображением топора и расколотого креста. Знамени Хэстена не было, и это говорило мне о том, что он подчинился одному из более высоких вождей.

По прикидкам Мереваля, сейчас в крепости насчитывалось порядка тысячи человек.

– Они все время провоцируют нас, – рассказывал он. – Хотят вызвать нас на битву.

– Но ведь ты не вступишь в бой?

Он покачал головой. У него было всего сто пятьдесят дружинников, и Мереваль отступал каждый раз, когда гарнизон Сестера устраивал вылазку.

– Я не знаю, сколько еще мы продержимся здесь, – честно признался он.

– Ты просил помощи у господина Этельреда?

– Просил, – мрачно ответил он.

– И?..

– Приказал наблюдать за ними, – с отвращением произнес Мереваль.

У Этельреда было достаточно людей, чтобы затеять войну, он мог бы захватить Сестер в любой момент, а вместо этого бездействовал.

Я обозначил свое присутствие тем, что, как и в предыдущий раз, проехал под стенами, высоко подняв свое знамя с головой волка. Хэстен не смог удержаться от искушения. На этот раз он прихватил с собой целую дюжину человек, однако ко мне подъехал один, причем с распростертыми объятиями. Дан все еще улыбался.

– Ловко получилось, дружище, – поприветствовал он меня.

– Ловко?

– Ярл Зигурд был недоволен. Он пришел спасать меня, а ты сжег его флот! Он расстроен.

– А я и не стремился радовать его.

– И он поклялся прикончить тебя.

– Думаю, ты тоже когда-то дал такую же клятву.

– Я исполняю свои клятвы, – сообщил он.

– Ты их нарушаешь с той же легкостью, с какой неуклюжий ребенок бьет яйца, – буркнул я. – Так перед кем ты преклонил колена? Перед Зигурдом?

– Перед Зигурдом, – признал Хэстен, – а в ответ он отправил ко мне своего сына и еще семьсот человек. – Он указал на всадников, сопровождавших его, и я увидел искривленное злобной гримасой лицо Зигурда Зигурдсона.

– А кто командует здесь? – поинтересовался я. – Ты или мальчишка?

– Я, – ответил Хэстен. – Моя задача – научить его уму-разуму.

– Неужели Зигурд рассчитывает, что у тебя получится? – с издевкой спросил я, и у Хэстена хватило благоразумия рассмеяться. Он то и дело посматривал мне за спину, на линию леса, прикидывая, сколько человек я привел к Меревалю в качестве подкрепления.

– Достаточно, чтобы погубить тебя, – ответил я на его невысказанный вопрос.

– Сомневаюсь, – покачал он головой, – иначе ты бы тут не болтал со мной, а давно бы вступил в бой.

Это было правдой.

– Так что Зигурд пообещал тебе в обмен на твою присягу? – уточнил я.

– Мерсию, – последовал ответ.

Настала моя очередь рассмеяться.

– Ты получишь Мерсию? А кто будет править Уэссексом?

– Тот, кого выберут Зигурд и Кнут, – беспечно бросил он и улыбнулся. – Может, ты? Думаю, если ты, господин Утред, немножко полебезишь перед ярлом Зигурдом, он простит тебя. Он предпочел бы, чтобы ты сражался за него, а не против.

– Передай ему, что я бы предпочел убить его, – проворчал я и подобрал повод своего жеребца. – Как твоя жена?

– С Браной все в порядке, – ответил он, удивленный моим вопросом.

– Она все еще христианка? – поинтересовался я.

Брана крестилась, но я подозревал, что вся церемония была циничным фарсом, нацеленным на то, чтобы унять подозрения Альфреда.

– Она верит в христианского бога, – признался Хэстен не без отвращения. – И постоянно оплакивает его.

– Молюсь, чтобы ее вдовство было приятным, – бросил я.

Я повернулся к нему спиной, но тут кто-то завопил, и я, резко повернувшись, увидел, как ко мне галопом скачет Зигурд Зигурдсон.

– Утред! – заорал он.

Я сдержал свою лошадь и спокойно ждал его приближения.

– Сразись со мной, – потребовал мальчишка, спрыгивая с седла и выхватывая меч.

– Зигурд! – предостерегающе окликнул Хэстен.

– Я Зигурд Зигурдсон! – взвыл юноша. Он поедал меня глазами и размахивал мечом.

– Пока нет, – отчетливо произнес Хэстен.

– Послушай, ты, щенок, – обратился я к пареньку, и он, оскорбленный моими словами, бросился на меня. Я парировал его правой ногой, и клинок со звоном ударился о металл стремени.

– Нет! – закричал Хэстен.

Зигурд плюнул в мою сторону:

– Ты старый трус! – Он снова плюнул и заговорил громче: – Пусть люди знают, что Зигурд Зигурдсон обратил Утреда в бегство!

Он горел жаждой мести, был молод и глуп. Зигурд-младший был достаточно взрослым парнем и имел отличный клинок, но его амбиции опережали его возможности. Он хотел прославиться, я помнил, что в его возрасте мечтал о том же, но боги любили меня. А вот любят ли они Зигурда Зигурдсона? Я молча вытащил ногу из стремени и спрыгнул на землю. С улыбкой глядя на мальчишку, неторопливо вытянул Вздох Змея и увидел тень сомнения на его лице.

– Прошу, не надо! – взмолился Хэстен.

Его люди приблизились к нему, мои – ко мне.

Я широко развел в стороны руки, приглашая Зигурда к атаке. Он колебался, но все же ответил на вызов. Мысль, что если он сейчас уклонится от поединка, то навечно прослывет трусом, была для него невыносима. Его меч был быстрым, как жало змеи, и я парировал удар, удивленный такой стремительностью, а потом просто толкнул мальчишку свободной рукой, и тот попятился. Однако снова ринулся в атаку, и я снова парировал его. Я не мешал ему нападать, не наступая в ответ, только защищался, и эта пассивность привела его в дикую ярость. Его учили военному мастерству, но бешенство затуманило сознание, и он позабыл преподанную ему науку. Он остервенело замахивался мечом и наносил удары, которые ничего не стоило отразить. Я слышал, как люди Хэстена наперебой давали ему советы.

– Острием! Коли его!

– Сражайся со мной! – заорал он и снова кинулся на меня.

– Щенок, – бросил я.

Он едва не рыдал от ярости. Парень нацелился мне в голову, клинок со свистом разрезал летний воздух. Я слегка отклонился назад, и перед глазами промелькнуло острие. Тогда я сделал шаг вперед и, наклонившись, свободной рукой схватил его за левую щиколотку и дернул. Мальчишка повалился, как бычок, которому подрезали сухожилия, и я приставил к его шее Вздох Змея.

– Повзрослей, прежде чем сражаться со мной, – посоветовал я. Он дернулся и замер, ощутив, как острие вспарывает кожу. – Сегодня не твой день, Зигурд Зигурдсон. А теперь отдай меч. – Он что-то промяукал. – Отдай меч! – рявкнул я, и он подчинился. – Это подарок отца? – Он не ответил. – Ты не умрешь, но я хочу, чтобы ты запомнил этот день. День, когда ты бросил вызов Утреду Беббанбургскому.

Несколько мгновений я пристально смотрел ему в глаза, затем сделал быстрое движение той рукой, которой держал Вздох Змея, и полоснул лезвием по его правой руке. Он сморщился, когда потекла кровь. Я отступил на шаг, нагнулся и подобрал его меч.

– Скажи его отцу, что я сохранил жизнь щенку, – обратился я к Хэстену.

Я вытер клинок подолом своего плаща, бросил меч мальчишки Осви, своему слуге, затем запрыгнул в седло. Зигурд Зигурдсон прижимал к животу раненую руку.

– Передай наилучшие пожелания отцу, – бросил я и пришпорил лошадь.

Я услышал, как Хэстен громко выдохнул, – настолько велико было его облегчение от того, что мальчишка остался жив.

Почему я сохранил щенку жизнь? Потому что он не стоил того, чтобы его убивать. Я хотел спровоцировать его отца, и смерть мальчишки как нельзя лучше послужила бы моей цели, но у меня не было достаточно людей, чтобы вести войну против Зигурда. Для этого мне требовалась армия западных саксов. Поэтому я вынужден был ждать, пока Уэссекс и Мерсия не объединят свои силы. Вот почему Зигурд Зигурдсон остался жив.

Мы покинули Сестер. У нас не было сил, чтобы захватить старую крепость, а чем дольше мы там оставались, тем больше была вероятность прибытия Зигурда с войском, превосходящим нас по численности. Так что мы уехали, предоставив Меревалю наблюдать за крепостью, и вернулись в поместье Этельфлэд в долине Темеза. Оттуда я отправил к Альфреду гонца с сообщением, что Хэстен принес присягу Зигурду и что сейчас в Сестере находится полный гарнизон. Я знал, что болезнь помешает Альфреду сосредоточить свое внимание на этой новости, но надеялся, что Эдуард или, возможно, витан[5] ею заинтересуется. Ответа я не получил. Осень плавно сменила лето, и молчание Винтанкестера начало беспокоить меня. От путешественников мы узнали, что король очень слаб, почти не встает с кровати и что его семейство постоянно находится при нем. От Этельфлэд не было никаких вестей.

– Мог бы хотя бы поблагодарить тебя за то, что ты помешал планам Эорика, – однажды вечером заявил мне Финан. Он имел в виду, естественно, Альфреда.

– Наверное, он был страшно разочарован, – предположил я.

– Тем, что ты остался жив?

Я улыбнулся:

– Тем, что договор так и не был заключен.

Финан в задумчивости уставился на противоположную стену. Огонь в очаге не горел, потому что вечер был теплым. Мои люди тихо сидели за столами, собаки растянулись на камышовых циновках.

– Нам нужно серебро, – наконец произнес он.

– Знаю.

Как получилось, что я так обнищал? Бо́льшую часть своих денег я потратил на этот поход на север, к Эльфаделль и в Снотенгахам. У меня еще оставалось немного серебра, но его было мало для моих планов по возвращению родного Беббанбурга, этой мощной крепости на берегу моря. Чтобы захватить ее, мне понадобятся люди, корабли, оружие, провиант и время. Практически целое состояние. Я же живу в долг и обитаю в убогом домишке на южной границе Мерсии. Я живу на подачки Этельфлэд, и этот скудный ручеек, судя по всему, скоро иссякнет, потому что от нее нет писем. Она наверняка подпала под пагубное влияние родственников и их неугомонных священников, которые так и рвутся научить нас, как правильно себя вести.

– Альфред не заслужил того, чтобы у него был ты, – проворчал Финан.

– У него голова занята совсем другими вещами, – усмехнулся я. – К примеру, смертью.

– Если бы не ты, он бы уже давно был мертв.

– Если бы не мы, – поправил его я.

– А что он сделал для нас? – продолжал Финан. – Господь всемогущий, мы истребляем врагов Альфреда, а он обращается с нами как с собачьим дерьмом.

Я промолчал. В углу зала перебирал струны арфист, музыка звучала тихо и вполне соответствовала моему настроению. Смеркалось, и две служанки поставили на столы свечи с фитилем, сделанным из сердцевины ситника. Я увидел, как Лудда засунул руку под юбку одной из девиц, и снова подивился тому, что он остался со мной. Когда я спросил его зачем, он ответил, что богатство приходит и уходит, а он чувствует, что удача снова повернется ко мне лицом. Я надеялся, что он прав.

– Что случилось с той твоей валлийкой? – спросил я у Лудды. – Как ее звали?

– Тег, господин. Она превратилась в летучую мышь и улетела, – с усмешкой ответил он.

При этих словах многие из моих людей украдкой перекрестились.

– Может, и нам стоит обратиться в летучих мышей, – невесело произнес я.

Финан продолжал хмуриться.

– Если Альфред не нуждается в тебе, – сердито сказал он, – тебе следовало бы примкнуть к его врагам.

– Я дал клятву Этельфлэд.

– А она поклялась в верности своему мужу, – вспылил Финан.

– Я не буду сражаться против нее, – твердо заявил я.

– Я не уйду от тебя, – буркнул Финан, причем я знал, что он совершенно искренен, – но не все из тех, кто сидит здесь, останутся с тобой до весны и выдержат голодную зиму.

– Знаю.

– Давай украдем корабль, – предложил он, – и станем пиратствовать.

– Время года неподходящее, – напомнил я.

– Одному Богу известно, как мы переживем зиму, – проворчал он. – Надо что-то делать. Убить какого-нибудь богатея.

И в этот момент караульные у дверей объявили о прибытии посетителя. Человек был в кольчуге, шлеме и с мечом, вложенным в ножны. Позади него в сумерках маячили силуэты женщины и двоих детей.

– Я требую, чтобы меня впустили! – упорствовал мужчина.

– Господи, – прошептал Финан, узнав голос Ситрика.

Один из караульных хотел забрать у него меч, но Ситрик сердито оттолкнул его.

– Оставьте меч этому ублюдку, – велел я, вставая, – и пусть войдет.

Жена и двое сыновей остались у двери, а Ситрик прошел в зал. Воцарилась гробовая тишина.

Финан вскочил, чтобы преградить ему путь, но я остановил ирландца.

– Это мое дело, – тихо бросил я ему, обошел стол и спрыгнул с подиума на застланный циновками пол.

Ситрик замер, увидев, что я иду к нему. У меня не было меча. Мы обычно не брали оружие в зал, потому что оружие и эль сочетаются плохо. Мои люди ахнули, когда Ситрик вытащил из ножен длинный клинок. Некоторые повскакали с мест, но я взмахом руки велел им сесть и остановился в двух шагах от него.

– Ну? – резко произнес я.

Ситрик усмехнулся, а я расхохотался. Я обнял его, он ответил на мое объятие и протянул свой меч рукоятью вперед.

– Он твой, господин, – отчетливо произнес он, – как и всегда был.

– Эля! – закричал я слугам. – Эля и еды!

Финан с отвисшей челюстью наблюдал за тем, как я, обхватив Ситрика за плечи, подвел его к столу на подиуме. Люди приветствовали его радостными возгласами. Они любили Ситрика и были озадачены его странным поведением. На самом же деле все было нами подстроено. Даже оскорбления мы отрепетировали. Я рассчитывал, что его наймет Беортсиг, и Беортсиг вцепился в него, как щука в утенка. Я приказал Ситрику служить у Беортсига до тех пор, пока он не выяснит все, что мне требовалось. И вот сегодня он вернулся домой.

– Я не знал, где тебя искать, господин, – объяснил он, – поэтому сначала отправился в Лунден, и Веостан сообщил, что ты поехал сюда.

Беорнот умер, рассказал он. Старик скончался в начале лета, незадолго до того, как люди Зигурда проехали через его земли, чтобы сжечь Буккингахамм.

– Они даже переночевали в его доме, господин, – добавил он.

– Люди Зигурда?

– И сам Зигурд, господин. Беортсиг накормил их.

– Он служит Зигурду?

– Да, господин, – подтвердил Ситрик, и это известие не удивило меня. – Причем не только Беортсиг, господин. С Зигурдом был один сакс, и Зигурд обращался с ним с большим почтением. Такой длинноволосый, зовут Сигебрихт.

– Сигебрихт? – переспросил я. Имя отозвалось в моей памяти, но я никак не мог сообразить, кто это, хотя и помнил, как вдова в Буккестане описывала, что один длинноволосый сакс приходил к Эльфаделль.

– Сигебрихт из Кента, господин, – подсказал Ситрик.

– А! – воскликнул я, наливая Ситрику эля. – Отец Сигебрихта – олдермен Кента, так?

– Да, господин, олдермен Сигельф.

– Значит, Сигебрихт очень расстроен тем, что Эдуарда провозгласили королем Кента? – предположил я.

– Сигебрихт ненавидит Эдуарда, господин, – подтвердил Ситрик. Он от души улыбался, довольный собой. Я запустил его в качестве своего шпиона в окружение Беортсига, и он знал, что отлично выполнил порученное ему задание. – И дело не только в том, что Эдуард – король Кента, господин, тут замешана еще и девушка. Леди Экгвин.

– Он сам тебе все это сообщил? – изумился я.

– Он проболтался одной рабыне, господин. Он спал с ней, а когда он в охоте, у него язык без костей, вот и рассказал ей, а та доложила Алхсвит.

Алхсвит была женой Ситрика. Она с сыновьями уже перебралась в зал и ела. Когда-то она была шлюхой, и я категорически возражал против женитьбы Ситрика на ней. Как теперь выясняется, я ошибался. Она показала себя доброй женой.

– Так кто такая леди Экгвин? – спросил я.

– Дочь епископа Свитвульфа, господин, – ответил Ситрик. Насколько я знал, Свитвульф был епископом Хрофесеастра в Кенте, однако я ни разу не встречался ни с ним, ни с его дочерью. – И она предпочла Сигебрихту Эдуарда.

Значит, дочь епископа – это та самая девушка, на которой хочет жениться Эдуард? Выходит, это ее он должен был бросить, потому что их отношения не одобрял его отец?

– Я слышал, что Эдуарда вынудили расстаться с девушкой, – заметил я.

– Но она убежала с ним, – рассказал Ситрик, – так утверждает Сигебрихт.

– Убежала! – улыбнулся я. – И где же она сейчас?

– Никто не знает.

– А Эдуард обручился с Эльфлэд, – подытожил я.

Наверное, отец с сыном сильно повздорили, подумал я. Эдуарда всегда преподносили как идеального преемника Альфреда, как безгрешного сына, как принца, обученного и воспитанного для того, чтобы стать следующим королем Уэссекса, но улыбка епископской дочки, очевидно, в одно мгновение разрушила то здание, которое было выстроено на основе проповедей отцовских священников.

– Значит, Сигебрихт ненавидит Эдуарда, – пробормотал я.

– Именно так, господин.

– Потому что тот забрал у него епископскую дочку. Но разве этого достаточно, чтобы заставить его присягнуть Зигурду?

– Нет, господин. – Ситрик так и сиял: свою главную новость он приберег на закуску. – Он присягал не Зигурду, а Этельвольду.

Вот почему Ситрик поспешил вернуться: он выяснил, кто такой Сакс, тот самый, про которого Эльфаделль говорила, что он разрушит Уэссекс. Почему же я сам об этом не догадался, спросил я себя. Я все время считал, что Сакс – это Беортсиг, потому что он хотел стать королем Мерсии. Однако Беортсиг по своему политическому весу был человеком незначительным. Сигебрихт же, вероятно, мечтал однажды получить корону Кента, но я сомневался, что у него когда-нибудь хватит влияния, чтобы погубить Уэссекс. И все же ответ был очевиден. Он лежал на поверхности, но я его так и не разглядел, потому что Этельвольд был слабым глупцом. А ведь у таких людей есть свои амбиции, и они становятся хитрыми и решительными.

– Этельвольд! – воскликнул я.

– Сигебрихт присягнул ему, господин, и Сигебрихт является гонцом Этельвольда к Зигурду. Есть и еще кое-что, господин. Священник Беортсига одноглаз, тощ, как жердь, и лыс.

Я все размышлял об Этельвольде, поэтому не сразу вспомнил тот далекий день, когда идиоты пытались убить меня и мне на помощь пришел пастух со своей пращой и отарой.

– Это Беортсиг хотел убить меня, – пробормотал я.

– Или его отец, – предположил Ситрик.

– Потому что так приказал Зигурд, – догадался я, – или, возможно, Этельвольд.

Все в один момент стало совершенно ясно. И я понял, что нужно делать. Хотя я не жаждал этого. Когда-то я поклялся, что моей ноги больше не будет при дворе Альфреда, однако на следующий день я выехал в Винтанкестер.

Чтобы увидеться с королем.

Этельвольд. Как же я сразу не догадался! Я же знал Этельвольда всю свою жизнь и всегда презирал его. Он – племянник Альфреда и чувствует себя обойденным. Альфреду следовало бы давным-давно убить Этельвольда, но чувства – возможно, любовь к сыну своего брата или, что вероятнее, вина, которую так нравится испытывать христианам, – остановили его руку.

Король Этельред, отец Этельвольда, был братом Альфреда. Этельвольд как старший сын Этельреда рассчитывал на корону Уэссекса, однако он был малолетним ребенком, когда его отец умер, и витан возвел на трон его дядю, Альфреда. Последний успешно правил, но и до сих пор некоторые считали его узурпатором. Этельвольд возмущался тем, что его лишили трона, а Альфред, вместо того чтобы убить племянника, как я ему советовал, оправдывал его. Он отдал ему во владение некоторые отцовские поместья, прощал многочисленные предательства и, без сомнения, много молился за него. Молитвы за Этельвольда требовалось возносить денно и нощно: его преследовали неудачи, он был несчастен, много пил. Вероятно, именно поэтому Альфред и терпел его. Вряд ли он видел в этом пьяном глупце опасность для королевства.

И вот сейчас Этельвольд ведет переговоры с Зигурдом. Этельвольд хочет стать королем вместо Эдуарда, а чтобы заполучить трон, ищет союза с Зигурдом. Зигурд же будет только рад ручному саксу, который имеет на трон Уэссекса те же права, что и Эдуард, если не большие. И это означает, что вторжение Зигурда в Уэссекс украсится фальшивым блеском легитимности.

Мы вшестером ехали на юг через Уэссекс. Я взял с собой Осферта, Ситрика, Райпера, Эдрика и Лудду. Финана я оставил на командовании и успокоил обещанием:

– Если в Винтанкестере мы не увидим благодарности, то поедем на север.

– Нам надо что-то делать, – в очередной раз повторил Финан.

– Обещаю, – сказал я. – Мы будем пиратствовать. Мы разбогатеем. Но я должен дать Альфреду последний шанс.

Финана не особенно беспокоило, на чьей стороне мы станем сражаться, – главное, чтобы мы сражались с выгодой для себя, и я отлично понимал его чувства. Если моя цель состояла в том, чтобы в один прекрасный день вернуть себе Беббанбург, то его – возвратиться в Ирландию и отомстить человеку, который разорил его и погубил его семью. Для этого ему требовалось серебро, он нуждался в нем не меньше, чем я. Да, конечно, Финан был христианином, но никогда не допускал, чтобы религия мешала удовольствию, и он с радостью взялся бы за меч, чтобы атаковать Уэссекс, если бы после битвы мог рассчитывать на достаточное количество денег для снаряжения экспедиции в Ирландию. Он воспринимал мое путешествие в Винтанкестер как пустую трату времени. Альфред не любил меня, Этельфлэд, судя по всему, отдалилась от меня, и Финан считал, что мне придется вымаливать одолжения у людей, которые обязаны были с самого начала показать свою благодарность.

Во время этого путешествия порой я начинал думать, что Финан прав. Я много лет сражался за то, чтобы Уэссекс выжил, и приобрел себе немало врагов, многие из которых уже упокоились в земле, а в награду за это не получил ничего, кроме пустого кошеля. И все же я не мог пересилить себя и пойти против присяги. В жизни я нарушал клятвы, я переходил с одной стороны на другую, я срывал с себя оковы верности, и все же я был искренен, когда говорил Осферту, что хочу стать мечом саксов, а не щитом Мерсии. Вот поэтому я и решил в последний раз побывать в сердце сакской Британии и понять, ценят они мой меч или нет. А если нет? У меня есть друзья на севере. Например, Рагнар: он мне ближе, чем друг, я люблю его как брата, и он поможет мне. Если ценой, которую придется заплатить, станет вечная вражда с Уэссексом, что ж, так тому и быть. Финан ошибается: я еду к Альфреду не как проситель, а как мститель.

Когда мы подъезжали к Винтанкестеру, начался дождь. Вода впитывалась в мягкую почву плодородных полей, стекала с крыш домов в деревнях, чье преуспеяние нельзя было не заметить по новым церквям, по толстым тростниковым кровлям, по отсутствию скелетов, свисавших со сгоревших балок. По мере нашего продвижения дома увеличивались в размерах – а все потому, что человеку комфортно жить рядом с властью.

В Уэссексе было две власти, король и церковь, и храмы, как и дома, тоже увеличивались в размерах по мере приближения к столице. Неудивительно, что норманны жаждали владеть этой землей. Кто бы отказался? Тучные стада, полные амбары, красивые девушки.

– Тебе пора жениться, – бросил я Осферту, когда мы проезжали мимо открытых дверей амбара: там, на току, две светловолосые девушки веяли зерно.

– Я об этом уже думал, – мрачно ответил он.

– Только думал?

На его губах появилась слабая улыбка.

– Ты веришь в судьбу, господин, – напомнил он.

– А ты нет? – спросил я. Мы с Осфертом ехали чуть впереди остальных. – И какое отношение имеет судьба к девушке в твоей постели?

– Non ingredietur mamzer hoc est de scorto natus in ecclesiam Domini, – сказал он и устремил на меня серьезный взгляд, – usque ad decimam generationem.

– И отец Беокка, и отец Виллибальд пытались научить меня латыни, – усмехнулся я, – и оба потерпели неудачу.

– Это из Священного Писания, господин, – объяснил он, – из книги Второзакония, и означает, что сын блудницы не может войти в общество Господне и десятое поколение его не может войти в общество Господне.

Я с недоверием уставился на него:

– Тебя же готовили в священники, когда мы встретились!

– И я бросил учебу, – подтвердил он. – Пришлось. Как я могу быть священником, если Господь изгоняет меня из своей паствы.

– Ладно, ты не можешь быть священником, – не сдавался я, – зато ты можешь жениться!

– Usque ad decimam generationem, – произнес он. – Мои дети будут прокляты, и их дети тоже, и так целых десять поколений.

– Значит, судьба каждого бастарда предрешена?

– Так говорит Господь.

– Тогда это жестокий бог, – сердито заключил я и, повернувшись к нему, увидел, что он горюет искренне. – Не твоя вина, что Альфред обрюхатил служанку.

– Верно, господин.

– Тогда как его грех может влиять на тебя?

– Господь не всегда справедлив, Он просто действует по своим правилам.

– Ничего себе – просто! Значит, если я не могу поймать вора, я вместо этого должен отхлестать кнутом его детей – вот так просто!

– Господь ненавидит грех, а нет лучшего способа отвратить от греха, чем пригрозить суровым наказанием. – Он направил лошадь к левой стороне дороги, чтобы пропустить вереницу вьючных лошадей. Они шли на север и везли овчину. – Если бы Господь строго не наказывал нас, – продолжал Осферт, – тогда что помешало бы греху распространяться?

– А мне нравится грешить, – отрезал я и обратился к всаднику, чьи слуги вели вьючных лошадей. – Альфред жив? – спросил я.

– Едва-едва, – ответил мужчина. Он перекрестился и благодарно кивнул, когда я пожелал ему спокойного путешествия.

Осферт продолжал хмуриться.

– Зачем ты привел меня сюда, господин? – поинтересовался он.

– А почему бы нет?

– Ты мог бы взять с собой Финана, а взял меня.

– Ты не хочешь повидаться с отцом?

Некоторое время он молчал, затем повернулся ко мне, и я увидел слезы в его глазах.

– Хочу, господин.

– Вот поэтому я и взял тебя, – проворчал я.

За поворотом дороги нашим взорам открылся лежащий внизу Винтанкестер с новой церковью, которая возвышалась над морем крыш.

Винтанкестер был, естественно, главным из всех бургов Альфреда, то есть городов, укрепленных против нападения данов. Он был окружен глубоким рвом с палисадом на высоком берегу. Мало кто решился бы напасть на эту крепость: подобная затея обречена на провал. Защитники твердыни, как и люди Хэстена, имели бы все преимущества и могли обстреливать врага и забрасывать его камнями, а нападающим пришлось бы пробираться через препятствия и лезть по приставным лестницам под угрозой быть сброшенными вниз ударом топора. Именно бурги Альфреда сделали Уэссекс безопасным. Да, даны совершали набеги на окрестности, но все более или менее ценное находилось в пределах стен, поэтому врагам оставалось лишь выкрикивать тщетные угрозы. Захватить такую крепость можно было только через осаду, взяв гарнизон измором, но на это ушли бы недели или даже месяцы, и все это время осаждающие оставались бы открытыми для нападения войск из других крепостей. Так что пришлось бы бросать людей на стены и смотреть, как они гибнут во рву, а даны всегда бережно относились к своим людям. Бурги – это цитадели, недостижимые для данов, подумал я, а Беббанбург тверже, чем любой бург.

Северные ворота Винтанкестера были каменными и охранялись караулом из десяти человек, которые стояли шеренгой в открытой арке. Командовал им маленький седой дядька со свирепым взглядом. Увидев меня, он взмахом руки дал команду своему отряду разойтись.

– Я Гримрик, господин, – представился он, очевидно ожидая, что я узнаю его.

– Ты был при Бемфлеоте, – вспомнил я.

– Точно, господин! – обрадованно воскликнул он.

– Ты был отличным рубакой, – сказал я в надежде, что это так.

– Мы показали этим гадам, как умеют сражаться саксы, правда? – довольно усмехнулся он. – Я часто рассказывал этим молокососам, что ты можешь по-настоящему дать отпор врагу! – Он через плечо указал на своих людей, большинство которых были молодыми парнями, призванными с ферм или из лавок отслужить несколько недель в гарнизоне бурга. – А у них еще молоко на губах не обсохло, – добавил Гримрик.

Я дал ему монету. Я не мог себе этого позволить, но был вынужден вести себя как господин.

– Купи им эля, – велел я Гримрику.

– Обязательно, господин, – кивнул он. – Я знал, что ты приедешь сюда! Мне, естественно, придется сообщить, что ты здесь, но я знал, что все будет хорошо.

– Все будет хорошо? – переспросил я, озадаченный его словами.

– Я знал, господин! – Он широко улыбнулся и отступил в сторону, пропуская нас в город.

Я направился в «Два журавля», с хозяином которого был знаком. Он тут же велел своим слугам забрать у нас лошадей, вынес эля и отвел нас в просторную комнату с чистыми циновками на полу в задней части таверны.

Хозяин носил такую длиннющую бороду, что ему приходилось заправлять ее за широкий кожаный ремень. Его звали Синрик, и он лишился левой руки, сражаясь за Альфреда. Таверной владел уже более двадцати лет и был в курсе практически всех событий, происходивших в Винтанкестере.

– Церковники правят, – проворчал он.

– Не Альфред?

– Бедняга немощен, как пьяный пес. Чудо, что он все еще жив.

– А Эдуард под ногтем у клириков? – спросил я.

– Клириков, – подтвердил Синрик, – матери и витана. Но он не настолько набожен, как они думают. Ты слышал о леди Экгвин?

– О дочке епископа?

– О ней. Милашка, таких еще поискать. Юной была совсем, но очень красивой.

– Она умерла?

– Умерла в родах.

Я удивленно уставился на него. События последнего времени приобрели совершенно иной смысл.

– Ты уверен?

– Зуб даю, я знаю женщину, которая принимала у нее роды! Экгвин родила близнецов, мальчика назвали Этельстаном, а девочку – Эдгит, мать-бедняжка умерла в ту же ночь.

– Их отец Эдуард? – спросил я, и Синрик кивнул. – Два королевских бастарда, – тихо произнес я. Синрик покачал головой. – Разве они не бастарды?

– Эдуард утверждает, – понизив голос, заговорил он, – что женился на ней, а его отец считает, что все это было незаконно, и отец в этом споре, естественно, побеждает. Они держали все это в тайне! Один Господь знает, сколько повитухе отвалили за молчание.

– Дети живы?

– Они в монастыре Святой Хедды, с леди Этельфлэд.

Я в задумчивости смотрел на огонь. Итак, идеальный преемник оказался таким же греховодником, как любой другой мужчина. И Альфред убирает прочь плоды этого греха: запрятал детей в монастырь в надежде, что никто не узнает о них.

– Бедный Эдуард, – пробормотал я.

– А сейчас он женится на Эльфлэд, – добавил Синрик, – что очень радует Альфреда.

– У него уже двое детей, – не без удивления произнес я. – Это же какая путаница в королевском семействе. Говоришь, Этельфлэд в Святой Хедде?

– Заперта там, – ответил Синрик.

Он знал о моих нежных чувствах к Этельфлэд, и по его тону я понял, что ее заперли там, чтобы держать подальше от меня.

– Ее муж здесь?

– Во дворце Альфреда. Все семейство здесь, даже Этельвольд.

– Этельвольд!

– Приехал две недели назад, рыдает и причитает по умирающему.

А Этельвольд оказался храбрее, чем я думал. Он заключил союз с данами и при этом внаглую заявился ко двору своего дядьки.

– Он все пьет? – уточнил я.

– Нет, насколько я знаю. Сюда не заходил. Болтают, все время проводит в молитвах. – В его голосе было столько презрения, что я расхохотался. – Мы все молимся, – печально добавил он, имея в виду, что всех волнует, что будет с королевством после смерти Альфреда.

– А как там Святая Хедда? – спросил я. – Аббатисой там все еще Хильдегит?

– Да, господин. Она сама святая.

Я взял с собой Осферта, когда поехал в Святую Хедду. От моросящего дождя на улицах было очень скользко. Монастырь стоял на северной окраине города, близко к восточному берегу, рядом с палисадом. К единственному входу в монастырь вел длинный, загаженный проулок, в котором, как и в прошлый раз, когда я здесь был, толпились попрошайки, ожидая милостыню и еду, – обычно монахини раздавали их по утрам и по вечерам. Попрошайки расступились, давая нам дорогу. Они занервничали, увидев, что мы с Осфертом в кольчугах и при мечах. Некоторые протягивали к нам горсти или деревянные плошки, но я не обращал на них внимания. Меня больше интересовали трое солдат, охранявших дверь монастыря. Все трое были в шлемах и вооружены копьями, мечами и щитами. Когда мы приблизились, они преградили нам путь.

– Туда нельзя, господин, – сказал один из них.

– Ты знаешь, кто я такой?

– Ты господин Утред, – с уважением произнес стражник, – и тебе туда нельзя.

– Аббатиса – моя старая знакомая, – сказал я, и это было правдой.

Хильд была другом, святой и женщиной, которую я когда-то любил, но мне, кажется, запрещалось навещать ее. Главным в троице стражников был крепкий мужик, немолодой, широкоплечий и, судя по выражению лица, уверенный в себе. Хотя его меч был в ножнах, я не сомневался, что он быстро выхватит его, если я попытаюсь прорваться в монастырь силой. Не сомневался я и в том, что смогу запросто сбить его с ног. Однако их было трое, а Осферт не стал бы нападать на западных саксов, охранявших конвент. Я пожал плечами.

– Я могу передать аббатисе сообщение? – поинтересовался я.

– Это можно сделать через меня, господин.

– Тогда передай, что ее пришел навестить Утред.

Он кивнул. Я услышал, как позади меня охнули попрошайки, и, обернувшись, увидел, что проулок заполняют солдаты. Я узнал их командира, человека по имени Годрик, он служил под началом Веостана. Он вел отряд из семи солдат в шлемах, вооруженных, как и те, что охраняли дверь в монастырь, копьями и щитами. Они были готовы к бою.

– Меня попросили препроводить тебя во дворец, господин, – поприветствовал меня Годрик.

– И тебе для этого понадобились копья?

Годрик проигнорировал вопрос и жестом указал в сторону выхода из проулка.

– Ты идешь?

– С удовольствием, – ответил я и последовал за ним через город.

Прохожие на улице молча смотрели нам вслед. Хотя мы с Осфертом остались при мечах, мы все равно выглядели как пленные под конвоем. Когда подошли к дворцовому парадному, управляющий потребовал, чтобы мы сдали оружие. Так было заведено. Только личной охране короля дозволялось носить оружие во дворце, так что я передал Вздох Змея управляющему и последовал за Годриком мимо личной часовни Альфреда к маленькому домику с тростниковой крышей.

– Тебе предложено подождать здесь, господин, – сообщил Годрик, указывая на дверь.

Мы зашли в комнату без окон. Из мебели здесь имелось две лавки и стол, на стене висело распятие. Люди Годрика остались снаружи и, когда я собрался выйти, преградили мне путь копьями.

– Мы хотим есть, – заявил я, – и выпить. А еще нам нужно ведро, чтобы пописать.

– Мы арестованы? – спросил Осферт после того, как нам принесли еду и ведро.

– Похоже на то.

– А почему?

– Не знаю, – ответил я.

Я поел хлеба и твердого сыра, а затем лег на влажный земляной пол и попытался заснуть.

Стемнело, когда вернулся Годрик. Он все еще держался учтиво.

– Пойдем со мной, господин, – пригласил он.

Мы прошли через знакомый двор в один из малых залов, где в очаге ярко горел огонь. На стенах висели кожаные драпировки с изображениями различных святых западных саксов. В дальнем конце зала стоял стол, застланный голубой скатертью, и за ним сидело пять церковников. Трое были мне не знакомы, зато двоих я узнал, и оба не числились среди моих друзей. Один – епископ Ассер, мстительный валлийский священник, наперсник Альфреда, другой – епископ Эркенвальд. Они сидели по обе стороны от узкоплечего человека с седыми волосами вокруг выбритой тонзуры и остреньким, как у голодной куницы, личиком. Облик дополнял длинный нос, умные глаза и тонкие, слегка вздернутые губы, которые обнажали кривые зубы. Еще два священника, помоложе остальных, сидели по торцам стола. Перед каждым стояла чернильница с пером и лежала стопка пергамента. Они, судя по всему, оказались здесь, чтобы делать записи.

– Епископ Эркенвальд, – поприветствовал я его и перевел взгляд на Ассера. – Кажется, я тебя не знаю.

– Сними с его шеи молот, – приказал Ассер Годрику.

– Дотронешься до молота, – предупредил я стражника, – и я поджарю твою задницу на огне.

– Хватит! – Голодная куница хлопнула ладонью по столу так, что чернильницы подпрыгнули. Два священника-писаря стали быстро что-то строчить. – Я Плегмунд, – объявил он.

– Главный колдун Контварабурга? – уточнил я.

Он уставился на меня с явной неприязнью, затем подвинул к себе лист пергамента.

– Тебе придется кое-что объяснить, – заявил он.

– И на этот раз никакого вранья! – сурово сообщил Ассер.

Много лет назад в этом самом зале витан устроил мне допрос по поводу преступлений, в которых, если говорить по правде, я был виновен. Главным свидетелем моих преступлений был Ассер. Во время того допроса я лгал напропалую, и епископ знал это. С тех пор он презирал меня.

Я хмуро посмотрел на него.

– Как тебя зовут? – спросил я. – Ты напоминаешь мне кое-кого. Он был валлийским негодяем, жалким куском дерьма, но я убил его, так что ты не можешь быть им.

– Господин Утред, – устало проговорил епископ Эркенвальд, – прошу тебя, не оскорбляй нас.

Мы с Эркенвальдом недолюбливали друг друга, но в былые времена епископ Лундена показал себя эффективным управляющим и не стоял у меня на пути в период битвы при Бемфлеоте, более того, своим организаторским талантом внес немалую лепту в победу.

– Каких объяснений вы хотите? – спросил я.

Архиепископ Плегмунд подвинул к себе свечу, чтобы лучше было видно пергамент.

– Нам рассказали о твоей деятельности этим летом, – начал он.

– И вы хотите поблагодарить меня, – усмехнулся я.

В меня впился его холодный, острый взгляд. Плегмунд прославился своим аскетизмом, он отказывал себе в любых удовольствиях, будь то еда, женщины или роскошь. Он служил своему богу, создавая себе неудобства, молясь в уединении и ведя отшельнический образ жизни. Почему люди восхищались им, я не понимал, но христиане говорили о нем с благоговейным восторгом, особенно когда он отринул отшельничество, чтобы стать архиепископом.

– Весной, – продолжил он высоким, визгливым голосом, – у тебя состоялась встреча с человеком, который называет себя ярлом Хэстеном, после этой встречи ты поехал на север в земли, которыми владеет Кнут Ранулфсон, а потом ты побывал у ведьмы Эльфаделль. Оттуда ты отправился в Снотенгахам, занятый Зигурдом Торрсоном, а затем снова встретился с ярлом Хэстеном.

– Все верно, – беспечно сказал я, – только ты кое-что упустил.

– Вот опять ложь, – фыркнул Ассер.

Я посмотрел на него:

– Тебя мать в детстве табуреткой шандарахнула по голове?

Плегмунд снова ударил ладонью по столу:

– Что мы упустили?

– Один маленький правдивый фактик о том, что я сжег флот Зигурда.

Все это время Осферт ощущал, как усиливается враждебная атмосфера в зале, и его беспокойство росло. Наконец он не выдержал и, не сказав мне ни слова, вышел. Ни от кого из тех, кто сидел за столом, не последовало никаких возражений. Бастард их не интересовал, им нужен был я.

– Да, мы знаем, что флот был сожжен, – сказал Плегмунд, – и знаем причину.

– Расскажите-ка.

– Это был знак данам, что пути назад у них нет. Зигурд Торрсон уверяет своих сторонников, что их жребий – захватить Уэссекс, и в доказательство этого он сжег собственные корабли.

– И вы верите в это? – поинтересовался я.

– Это правда, – отрезал Ассер.

– Тебе вбили эту мысль в башку топором, поэтому она не может быть правдой, – заявил я. – Ни один северный вождь никогда не сожжет свои корабли. Они стоят целое состояние. Это я сжег их, и люди Зигурда пытались убить меня за это.

– О, никто не сомневается, что ты был там, когда они горели, – проворчал Эркенвальд.

– Ты не отрицаешь, что встречался с Эльфаделль? – спросил Плегмунд.

– Нет, – ответил я, – точно так же, как я не отрицаю, что разгромил армии данов при Феарнхэмме и при Бемфлеоте в прошлом году.

– Никто не отрицает, что ты оказывал услуги королевству, – небрежно бросил Плегмунд.

– Когда тебе это было выгодно, – ледяным тоном вставил Ассер.

– Ты отрицаешь, что лишил жизни аббата Деорлафа из Буккестана?

– Я выпотрошил его, как рыбу, – подтвердил я.

– Ты не отрицаешь этого? – В голосе Ассера слышалось неподдельное изумление.

– Я горжусь этим, – заявил я. – Я прикончил еще двух других монахов.

– Запишите это! – прошипел Ассер клеркам, которые вряд ли нуждались в указании. Они и так все тщательно записывали.

– В прошлом году, – проговорил епископ Эркенвальд, – ты отказался присягнуть высокородному Эдуарду.

– Верно.

– Почему?

– Потому что я устал от Уэссекса, – объяснил я, – устал от священников, устал выслушивать, что на все воля вашего бога, устал выслушивать, что я грешник, устал от вашей бесконечной чепухи, устал от этого пригвожденного тирана, которого вы называете богом и который хочет только того, чтобы мы все были несчастны. Я отказался присягать, потому что моя цель – вернуться на север, в Беббанбург, и убить тех, кто захватил его, но я не смогу сделать это, если буду связан присягой, а Эдуард вдруг захочет от меня чего-то другого.

Возможно, моя речь была и не самой почтительной, но я и не испытывал никакого почтения. Кто-то, полагаю Этельред, приложил все силы к тому, чтобы уничтожить меня, и привлек к этому делу церковников, потому я вынужден был противостоять этим мерзким ублюдкам. И кажется, преуспевал, во всяком случае в том, чтобы сделать их еще более мерзкими. Плегмунд морщился. Ассер крестился. Эркенвальд просто закрыл глаза. Два молодых священника все писали и писали.

– Пригвожденный тиран, – медленно проговаривал один из них, чиркая пером по пергаменту.

– А кому пришла в голову такая великолепная идея отправить меня в Восточную Англию, прямо в лапы Зигурда?

– Король Эорик уверяет нас, что Зигурд приехал без его приглашения и что если бы он знал об этом, то заранее атаковал бы вражеские силы, – сообщил Плегмунд.

– Эорик – глист, – бросил я. – На всякий случай, архиепископ, если ты не знаешь, глист – это такая же штука, как епископ Ассер, мерзость, которая выползает из задницы.

– Я научу тебя уважению! – рявкнул Плегмунд, сердито глядя на меня.

– Зачем?

Он захлопал глазами. Ассер что-то настойчиво бубнил ему на ухо, мне был слышен свистящий шепот. Что до епископа Эркенвальда, то он пытался накопать что-нибудь полезное для меня.

– Что тебе рассказала ведьма Эльфаделль?

– Что Сакс разрушит Уэссекс, – ответил я, – и что даны победят и Уэссекс исчезнет.

Мои слова ошеломили всех троих. Пусть они и были христианами, причем важными и могущественными, они все же не без трепета относились к настоящим богам и их волшебству. Священники испугались, хотя никто из них не перекрестился, потому что так они признали бы, что языческая предсказательница может иметь доступ к истине, а этого делать они как раз и не хотели.

– А кто такой Сакс? – прошипел свой вопрос Ассер.

– Вот для этого я и приехал в Винтанкестер, – отрезал я, – чтобы предупредить короля.

– Так расскажи нам, – потребовал Плегмунд.

– Я расскажу королю, – твердо заявил я.

– Змея! – обрушился на меня Ассер. – Подлый вор! Сакс, который разрушит Уэссекс, – это ты!

Я сплюнул, чтобы показать свое презрение, но плевок не долетел до стола.

– Ты приехал сюда из-за женщины, – устало проговорил Эркенвальд.

– Прелюбодей! – не унимался Ассер.

– Это единственное объяснение твоего появления здесь, – добавил Эркенвальд и посмотрел на архиепископа. – Sicut canis qui revertitur ad vomitum suum.

– Sic inprudens qui iterat stultitiam suam, – в тон ему произнес архиепископ.

В первое мгновение я подумал, что они проклинают меня, однако маленький епископ Ассер не смог удержаться от искушения продемонстрировать мне свою ученость и перевел:

– Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою.

– Слова Господа, – сообщил Эркенвальд.

– Нам надо решить, что с тобой делать, – объявил Плегмунд, и при этих словах люди Годрика придвинулись ко мне. Я спиной ощутил их копья.

В очаге треснуло бревно, и сноп искр вылетел на циновки, которые тут же задымились. В другой ситуации кто-нибудь из слуг или солдат обязательно поспешил бы затоптать огонь, но сейчас никто не шевельнулся. Они жаждали моей смерти.

– Нам было продемонстрировано, – нарушил молчание Плегмунд, – что ты вступил в сношения с врагами нашего короля, что ты с ними строил против него заговор, что ты делил с ними хлеб да соль. Более того, ты признался в том, что лишил жизни святого аббата Деорлафа и двух его братьев, а также…

– Святой аббат Деорлаф, – перебил его я, – был в сговоре с Эльфаделль, а еще святой аббат Деорлаф хотел убить меня. И как я должен был поступить? Подставить ему другую щеку?

– Молчать! – приказал Плегмунд.

Я сделал два шага и затоптал тлеющие циновки. Один из солдат Годрика решил, что я сейчас наброшусь на церковников, и тут же нацелил на меня копье. Я повернулся и пристально посмотрел на него. Просто посмотрел. Он покраснел и медленно опустил копье.

– Я сражался с врагами вашего короля, – произнес я, продолжая смотреть на копейщика, – как хорошо известно епископу Эркенвальду. – Я перевел взгляд на Плегмунда. – Пока другие трусливо прятались за стенами бурга, я вел в атаку армию вашего короля. Я стоял в стенах из щитов. Я рубил врагов, я окрашивал землю их кровью, я сжигал корабли, я взял крепость Бемфлеот.

– И ты носишь молот! – взвизгнул Ассер. Он дрожащим пальцем указал на мой амулет и продолжил: – Это символ наших врагов, это главный символ тех, кто будет снова терзать Христа, а ты надеваешь его ко двору нашего короля!

– Чем занималась твоя мать? – спросил я. – Пердела, как кобыла? Тебе это пошло на пользу?

– Хватит, – опять же устало произнес Плегмунд.

Нетрудно было догадаться, кто «надул» им в уши: мой кузен Этельред. Он носил титул правителя Мерсии и по своему положению был ближе всего к королю, однако любой знал, что Этельред – щенок на сворке западных саксов. Он хотел обрезать поводок и после смерти Альфреда наверняка попытается завладеть короной. И обзавестись новой женой, потому что старая, Этельфлэд, добавила к его привязи еще и рога. Этот ублюдок на привязи и с рогами жаждет мести и моей смерти, поскольку знает: в Мерсии слишком много тех, кто предпочтет последовать за мной, а не за ним.

– Наш долг – решить твою судьбу, – заявил Плегмунд.

– Судьбу решают норны, – возразил я, – сидя под Иггдрасилем.

– Варвар, – прошипел Ассер.

– Королевство должно быть защищено, – продолжал архиепископ, игнорируя нас обоих, – оно должно иметь щит веры и меч праведности. В королевстве Господа нет места человеку без веры, человеку, который может повернуть против нас в любой момент. Утред Беббанбургский, заявляю тебе…

Но все, что он хотел мне заявить, так и осталось невысказанным, потому что дверь зала со скрипом открылась.

– Король желает говорить с ним, – провозгласил знакомый голос.

Я обернулся и увидел Стеапу. Доброго Стеапу, командира гвардии Альфреда, крестьянина, попавшего в рабство и поднявшегося до великого воина, человека, тупого, как бочонок с дегтем, и сильного, как бык, моего друга и верного товарища.

– Король, – бесстрастно добавил он.

– Но… – начал Плегмунд.

– Я понадобился королю, ты, кривозубый ублюдок, – бросил я ему и перевел взгляд на копьеносца, угрожавшего мне. – Если еще раз направишь на меня острие, – пообещал я ему, – я вспорю тебе брюхо и скормлю твои кишки своим собакам.

Норны, вероятно, хохотали от души, когда я шел на встречу с королем.

Альфред был укутан множеством одеял и полулежал, привалившись к огромной подушке. Осферт сидел на кровати и держал отца за руку. Другая рука короля лежала на украшенной драгоценными камнями книге – на Евангелии, предположил я. В длинном коридоре брат Джон и еще четверо монахов пели печальный гимн. В комнате воняло, несмотря на пахучие травы, разбросанные по полу, и свечи, что горели в высоких деревянных подсвечниках. Некоторые из свечей были часовыми, так высоко ценимыми Альфредом: их круговые метки отмечали часы по мере того, как из короля уходила жизнь. У стены, по обе стороны от изголовья ложа Альфреда, стояли два священника, на другой стене висело огромное полотнище с нарисованным на нем распятием.

Стеапа втолкнул меня в комнату и захлопнул дверь.

Альфред выглядел так, будто уже умер. И в самом деле, я решил бы, что передо мной труп, если бы он не вытащил руку из руки Осферта. Тот беззвучно плакал. Длинное лицо короля было белым как полотно, щеки ввалились, глаза запали, под ними пролегли глубокие тени. Губы обтянули десны, в которых почти не осталось зубов, на отросшей щетине виднелись следы засохшей слюны. Рука, лежавшая на книге, напоминала кости, обтянутые кожей, и рубин в кольце казался теперь слишком крупным для тонких пальцев. Хотя дыхание короля было поверхностным, голос остался на удивление сильным.

– Рад видеть меч саксов, – приветствовал он меня.

– У твоего сына длинный язык, господин, – вместо приветствия бросил я, опустился на одно колено и стоял так, пока он не подал мне знак встать.

Он внимательно смотрел на меня со своего ложа, и я так же смотрел на него, а монахи пели за дверью, и над горящими свечами поднимался густой дым.

– Я умираю, господин Утред, – сообщил Альфред.

– Да, господин.

– Ты же выглядишь здоровым как бык, – добавил он. Гримаса, появившаяся на его лице, означала улыбку. – Ты всегда умел доводить меня до бешенства, да? Это бестактно – выглядеть здоровым в присутствии умирающего короля, но я рад за тебя. – Он левой рукой погладил Евангелие. – Расскажи мне, что произойдет, когда я умру, – приказал он.

– Твой сын Эдуард будет править, господин.

Он слабо усмехнулся. В его запавших глазах светился ум.

– Не надо рассказывать мне то, что я, по твоему мнению, хочу услышать, – съязвил он, как в былые времена. – Говори то, что ты сам думаешь.

– Твой сын Эдуард будет править, господин, – повторил я.

Он кивнул, поверив мне.

– Он хороший мальчик, – произнес Альфред так, будто хотел убедить в этом самого себя.

– Он отлично сражался при Бемфлеоте. Ты можешь гордиться им, господин.

Альфред опять кивнул.

– От короля ждут так много, – пробормотал угасающий правитель. – Он должен быть храбрым в битве, мудрым в совете, справедливым в суждении.

– У тебя были все эти качества, господин, – напомнил я, и это была не лесть, а истинная правда.

– Я очень старался, – признался он. – Господь свидетель, я старался изо всех сил.

Альфред закрыл глаза и долго молчал. Я уже решил, что он заснул, и подумывал о том, чтобы уйти, но тут король открыл глаза и поднял взгляд к закопченному потолку. Где-то в недрах дворца вдруг пронзительно залаяла собака и так же неожиданно замолчала. Альфред нахмурился, повернул голову и посмотрел на меня.

– Прошлым летом ты много времени провел с Эдуардом, – сказал он.

– Верно, господин.

– Он мудр?

– Он умен, господин, – ответил я.

– Умных много, господин Утред, а вот мудрых – единицы.

– Люди становятся мудрыми с опытом, господин, – заметил я.

– Некоторые – да, – саркастически произнес Альфред. – Получится ли у Эдуарда? – Я пожал плечами, потому что вопрос был не из тех, на которые я мог дать ответ. – Опасаюсь, – продолжал Альфред, – что им будут руководить страсти.

Я глянул на Осферта.

– Они и тобою руководили, господин. Однажды.

– Omnes enim peccaverunt, – тихо пробормотал король.

– Все грешны, – перевел Осферт и получил в награду улыбку отца.

– Меня тревожит его упрямство, – добавил Альфред.

Я удивился, что он так откровенно говорит об Эдуарде, своем преемнике, хотя я отлично понимал, почему это так сильно мучает его в последние дни жизни. Альфред посвятил себя сохранению Уэссекса, и ему очень хотелось иметь гарантии, что преемник не станет разбрасываться его достижениями. Тревога была настолько велика, что он не мог не говорить об этом. Король крайне нуждался в утешении.

– Ты оставляешь ему хороший совет, господин, – произнес я не потому, что верил в это, а потому, что он хотел это услышать.

Действительно, многие из членов витана были знающими людьми, но в совет входило слишком много церковников вроде Плегмунда, кому я никогда бы не доверился.

– Король вправе отвергнуть любой совет, – буркнул Альфред, – потому что в итоге все решения принимает именно он, и именно король несет ответственность за них. Глуп король или мудр – это имеет огромное значение. Если король глуп, что будет с королевством?

– Ты беспокоишься, господин, потому что Эдуард совершил то, что совершают все молодые люди.

– Он не такой, как все молодые люди, – возразил Альфред, – он был рожден для привилегий и долга.

– Девичья улыбка способна заставить забыть о долге быстрее, чем пламя растопит лед.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Значит, ты знаешь? – спросил он после продолжительной паузы.

– Да, господин, знаю.

Альфред вздохнул.

– Он говорил, что это страсть, что это любовь. Короли не женятся по любви, господин Утред, они женятся, чтобы обеспечить защиту королевству. Она не подходила ему в качестве жены, – твердо заявил он. – Вертихвостка! Без стыда и совести!

– Жаль, что я не был знаком с ней, господин, – бросил я, и Альфред рассмеялся. Однако его смех тут же превратился в стон. Осферт не понимал, о чем мы болтаем, и я едва заметным поворотом головы подал ему знак не задавать вопросов. Тут я сообразил, какие именно слова принесут утешение Альфреду. – При Бемфлеоте, господин, – сказал я, – мы с Эдуардом стояли рядом в стене из щитов – ты же понимаешь, в такой ситуации никто не может утаить свой характер, – и я узнал его как достойного человека. Честное слово, им можно гордиться. – Я поколебался, потом кивком указал на Осферта. – Ты можешь гордиться всеми своими сыновьями.

Я увидел, как пальцы короля сжали руку Осферта.

– Осферт – хороший человек, – признал Альфред, – и я горжусь им. – Он похлопал своего незаконнорожденного сына по руке и перевел взгляд на меня. – А что еще случится? – спросил он.

– Этельвольд предпримет попытку захватить трон, – сообщил я.

– Он клянется, что никогда не пойдет на это.

– Эти клятвы ничего не стоят, господин. Зря ты двадцать лет назад не перерезал ему горло.

– То же самое говорят и о тебе, господин Утред.

– Возможно, тебе следовало прислушаться к этим советам, господин?

Его губы дернулись в улыбке.

– Этельвольд – жалкое создание, – пробормотал король, – лишенное благоразумия и внутренней дисциплины. Он не опасен – просто напоминание о наших ошибках.

– Он вел переговоры с Зигурдом, – возразил я, – и у него много сторонников среди недовольных в Кенте и Мерсии. Вот поэтому я и приехал в Винтанкестер, господин, чтобы предупредить тебя.

Альфред долго смотрел на меня, потом вздохнул.

– Племянник всегда мечтал стать королем, – задумчиво произнес он.

– Пора покончить и с ним, и с его мечтой, – твердо проговорил я. – Одно твое слово, господин, – и я избавлю тебя от него.

Альфред покачал головой.

– Он сын моего брата, – напомнил он, – и слабый человек. Я не хочу замарать свои руки кровью близких, когда я вот-вот предстану перед судом Божьим.

– Значит, пусть живет?

– Этельвольд слишком слаб, чтобы представлять опасность. Никто в Уэссексе не поддержит его.

– Это правда, – согласился я, – поэтому он вернется к Зигурду и Кнуту. Они вторгнутся в Мерсию, а потом в Уэссекс. Придется воевать. – Я поколебался. – И в этих сражениях, господин, Кнут, Зигурд и Этельвольд погибнут, но Эдуард и Уэссекс останутся целыми и невредимыми.

Он обдумал мои слова и опять вздохнул:

– А Мерсия? Не все в Мерсии любят Уэссекс.

– Олдерменам Мерсии придется выбирать, на чью сторону вставать, – отрезал я. – Те, кто поддержит Уэссекс, окажутся на стороне победителей, другие же погибнут. Мерсией будет править Эдуард.

Я выложил ему все то, что он хотел услышать, а еще то, во что я сам верил. Странно: пророчества Эльфаделль озадачивали меня, однако когда самому пришлось предсказать будущее, я сделал это без малейших колебаний.

– Откуда у тебя такая уверенность? – удивился Альфред. – Это тебе ведьма Эльфаделль наговорила?

– Нет, господин. Старуха напророчила совсем противоположное, но она говорила лишь то, что требовал от нее ярл Кнут.

– Даром пророчества, – жестко произнес Альфред, – не наделили бы язычника.

– А разве ты только что не просил меня поведать о будущем, а, господин? – ехидно поинтересовался я, и он наградил меня еще одной гримасой, которую следовало воспринимать как улыбку.

– Так откуда у тебя такая уверенность? – допытывался Альфред.

– Мы научились противостоять норманнам, господин, – ответил я, – а вот они не научились противостоять нам. Раз у тебя есть бурги, значит у тебя есть все преимущества. Они нападут, будут обороняться и потерпят поражение, а мы победим.

– Как у тебя все просто, – хмыкнул Альфред.

– В сражении все просто, господин, поэтому-то, возможно, у меня так хорошо получается сражаться.

– Я плохо поступал с тобой, господин Утред.

– Нет, господин.

– Нет?

– Я люблю данов, господин.

– Но ты же меч саксов!

– Вирд бит фул аред[6], господин, – сказал я.

Он прикрыл глаза. Альфред лежал неподвижно, и я испугался, что он умирает. Но потом король открыл глаза и, нахмурившись, глянул вверх, на закопченные стропила. Несмотря на все усилия, ему все же не удалось подавить стон, и я увидел, как боль исказила его лицо.

– Как же трудно, – произнес он.

– Есть снадобья, которые облегчают боль, господин, – чувствуя себя абсолютно беспомощным, пробормотал я.

Он покачал головой:

– Дело не в боли, господин Утред. Мы рождены для страданий. Нет, трудна судьба. Неужели все предрешено? Предвидение – это не судьба, мы свободны выбирать свои пути, и в то же время судьба утверждает, что мы не вольны в этом. И если судьба существует, есть ли у нас выбор?

Я промолчал, предоставив ему гадать над ответом.

Альфред повернулся ко мне.

– Какой ты видишь свою судьбу? – поинтересовался он.

– Верну себе Беббанбург, господин, чтобы встретить свой смертный час в главном зале поместья под шум моря, который ласкал мне слух.

– А мне слух ласкает брат Джон, – усмехнулся Альфред. – Он требует, чтобы монахи раскрывали рты, как голодные птенцы, и они стараются изо всех сил. – Король накрыл руку Осферта правой рукой. – И со мной обращаются как с птенцом. Кормят меня, господин Утред, жидкой кашкой и требуют, чтобы я ел, а я не хочу. – Альфред вздохнул. – Мой сын, – он имел в виду Осферта, – говорит, что ты нищ. Почему? Разве ты не захватил богатые трофеи при Дунхольме?

– Захватил, господин.

– И все растратил?

– Я растратил свое богатство на службу тебе – на людей и оружие. На охрану границ Мерсии. На вооружение армии, которая разгромила Хэстена.

– Nervi bellorum pecuniae[7], – произнес Альфред.

– Опять ваша священная книга, господин?

– Один мудрый римлянин, господин Утред. Он сказал, что деньги – это движущая сила войны.

– Он знал, о чем говорит.

Альфред прикрыл глаза, и я увидел, как опять исказилось его лицо. Губы плотно сжались, когда он попытался подавить стон. Неприятный запах в комнате стал резче.

– У меня в желудке шишка, – проворчал он, – величиной с камень. – Он помолчал, преодолевая очередной приступ боли. По его щеке скатилась одинокая слеза. – Я наблюдаю за свечными часами, – продолжал он. – Отмеряю свою жизнь дюймами. Ты завтра придешь сюда, господин Утред?

– Да, господин.

– Я дал своему… – Он остановился, потом похлопал Осферта по руке. – Моему сыну, – наконец выговорил Альфред, – задание. – Он открыл глаза и посмотрел на меня. – Моему сыну предстоит обратить тебя в истинную веру.

– Хорошо, господин, – ответил я, не зная, что еще сказать. Я заметил, как у Осферта на глаза опять навернулись слезы.

Альфред перевел взгляд на кожаное полотно с распятием.

– Ты не видишь ничего необычного в этом рисунке? – спросил он.

Я пригляделся. Иисус висит на кресте, сухожилия и мышцы распростертых рук напряжены, кровь течет, на заднем фоне темнеет небо.

– Нет, господин, – признался я.

– Он умирает, – проговорил Альфред. Это было настолько очевидно, что я ничего не сказал. – Я видел и другие изображения смерти нашего Господа, – продолжал он, – и на всех Он улыбался на кресте. На этом же Он не улыбается. На этом Его голова поникла, Ему больно.

– Да, господин.

– Архиепископ Плегмунд отчитал художника, – сообщил Альфред. – Плегмунд считает, что наш Господь победил боль и поэтому улыбался перед смертью. А мне картина нравится. Она напоминает мне о том, что мои мучения – ничто по сравнению с Его болью.

– Я очень хотел бы избавить тебя от боли, – неловко произнес я.

Он не обратил внимания на мои слова. Альфред продолжал разглядывать агонизирующего Христа, потом поморщился.

– Он носил корону с шипами, – с благоговейным восторгом пробормотал Альфред. – Люди хотят править королевствами, но забывают, что у всех корон есть шипы. Я говорил Эдуарду, что носить корону тяжело, очень тяжело. И последнее. – Он отвел взгляд от картины и поднял левую руку, которая все это время лежала на Евангелии. Я заметил, что это движение отняло у него почти все силы. – Ты должен присягнуть в верности Эдуарду. Я умру спокойно, если буду знать, что ты и дальше станешь сражаться за нас.

– Я и так буду сражаться за Уэссекс, – подтвердил я.

– Присяга, – твердо произнес он.

– Я принесу присягу, – согласился я.

Он внимательно вгляделся в мое лицо.

– Моей дочери? – спросил он, и я увидел, как напрягся Осферт.

– Твоей дочери, господин, – подтвердил я.

Кажется, его передернуло.

– По моим законам, господин Утред, прелюбодеяние – это не грех, а преступление.

– Тогда у тебя, господин, получается, что все человечество состоит из преступников.

Он слабо улыбнулся на это.

– Я люблю Этельфлэд, – признался он. – Она всегда была самой веселой из моих детей, правда не самой послушной. – Его рука опять упала на Евангелие. – Оставь меня, господин Утред. Приходи завтра.

Если он будет жив. Я преклонил колена перед ним, затем перед Осфертом и ушел. Осферт последовал за мной. Молча мы прошли по двору, усыпанному лепестками последних летних роз, сели на каменную скамью и некоторое время слушали пение, доносившееся из коридора.

– Архиепископ хотел разделаться со мной, – бросил я.

– Знаю, – кивнул Осферт, – поэтому-то я и пошел к отцу.

– Удивительно, что они позволили тебе увидеться с ним.

– Мне пришлось полаяться со священниками, охранявшими его, – с полуулыбкой произнес он. – Он услышал наши голоса.

– И позвал тебя?

– Он послал священника за мной.

– И ты сообщил, в какой ситуации я оказался?

– Да, господин.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Ты помирился с Альфредом?

Осферт устремил взгляд вдаль.

– Он сказал, что очень сожалеет, что я тот, кто я есть, что во всем его вина и что он будет молиться за меня на небесах.

– Я рад, – сказал я, не представляя, как реагировать на всю эту чушь.

– А я напомнил ему, что, если Эдуарду будет суждено править, тогда ему понадобишься ты.

– Эдуард будет править, – уверенно заявил я и рассказал ему о леди Экгвин и о двух близнецах, спрятанных в монастыре. – Эдуард всего лишь делает то, что ему велит отец, – закончил я, – и это создаст ему массу проблем.

– Проблем?

– Законны ли дети? – спросил я. – Альфред утверждает, что нет, но, когда Альфред умрет, Эдуард сможет объявить их законнорожденными.

– Боже, – простонал Осферт, сразу сообразив, какие сложности могут возникнуть в будущем.

– Самым разумным сейчас, – сказал я, – было бы придушить маленьких бастардов.

– Господи! – воскликнул Осферт, шокированный моими словами.

– Но никто этого не сделает. Твоим родственникам всегда не хватало жесткости.

Дождь усилился, капли громко шлепались на каменные плиты двора и стучали по крыше дворца. На небе не было ни луны, ни звезд – все это закрывали тучи. Ветер с воем кружился вокруг стоявшей в лесах колокольни новой церкви Альфреда. Я отправился в Святую Хедду. Караула у двери не было, в проулке царила кромешная тьма. Я колотил в дверь до тех пор, пока мне не открыли.

На следующий день короля переместили в больший зал, где Плегмунд и его приспешники решили устроить надо мной суд. В короне, которую водрузили над королевской кроватью, ярко сверкали изумруды, отражая мерцание свечей. В зале было много народу и стоял удушливый запах немытых тел и увядающей плоти. Присутствовали епископ Ассер, а также Эркенвальд, что же до архиепископа, то у него, видимо, нашлись другие дела, помешавшие ему участвовать в этом событии. Присутствовали и все западносакские лорды, в том числе и Этельхельм, чьей дочери предстояло выйти за Эдуарда. Он стоял позади Эльсвит, жены Альфреда. Эльсвит не скрывала своего негодования, но трудно было понять, чем оно вызвано: то ли самим моим существованием, то ли странным фактом, что в Уэссексе не признается статус королевы. Она злобно наблюдала за мной. По обе стороны от нее стояли ее дети. Этельфлэд, двадцати девяти лет, была старшей, за ней шел Эдуард, затем Этельгифу и, наконец, Этельверд, которому было всего шестнадцать. Эльфтрит, третья дочь Альфреда, не присутствовала, потому что была замужем за королем по ту сторону канала, во Франкии. Стеапа тоже был здесь, он на целую голову возвышался над отцом Беоккой, моим добрым другом, который с возрастом ссутулился и поседел. Брат Джон и его монахи тихо пели. Кстати, хор состоял не только из монахов, но и из мальчиков в белых полотняных одеяниях. Среди них я с огромным изумлением узнал своего сына Утреда.

Если честно, я был плохим отцом. Я любил двух своих младших детей, но вот старший, которого по традиции моей семьи назвали в мою честь, оставался для меня тайной. Вместо того чтобы учиться боевому искусству – владению мечом и копьем, – он принял христианство. Христианство! И сейчас вместе с другими мальчишками из кафедрального хора пел как пташка. Я пристально всматривался в него, но он намеренно избегал моего взгляда.

Я присоединился к олдерменам, которые стояли по одну сторону зала. Вместе с высшими клириками они составляли королевский совет, витан. Они обсуждали текущие дела, однако без особого энтузиазма. Одному монастырю был выделен надел земли. Для каменщиков, трудившихся на строительстве новой церкви Альфреда, учредили специальное вознаграждение. Человек, который не уплатил штраф за убийство, был прощен, потому что оказал немалые услуги армии Веостана при Бемфлеоте. Некоторые покосились на меня, когда зашла речь об этой победе, но никто не спросил, помню ли я того человека. Король практически не принимал участия в обсуждении, лишь устало поднимал руку в знак своего согласия.

Все это время клирик, стоявший за бюро, усердно писал. Сначала я решил, что он ведет протокол, но этим занимались два других клирика. Этот же, как выяснилось, просто копировал один документ. Его лицо было пунцовым: то ли ему было неуютно под взглядами присутствующих, то ли он покраснел от жара огня в очаге. Епископ Ассер хмурился, Эльсвит исходила злобой и готова была прикончить меня на месте. Отец Беокка улыбался. Он кивнул мне, и я подмигнул ему. Этельфлэд поймала мой взгляд и озорно улыбнулась мне. Я надеялся, что ее отец не заметил этого обмена взглядами. Ее муж стоял неподалеку и, как и мой сын, упорно старался не смотреть на меня. И тут, к своему изумлению, я увидел в дальнем конце зала Этельвольда. Он с вызовом уставился на меня, но взгляда не выдержал и, отвернувшись, вновь заговорил со своим собеседником, незнакомым мне.

Кто-то начал жаловаться, что его сосед, олдермен Этельнот, захватил поля, которые ему не принадлежали. Король жестом остановил жалобщика и что-то прошептал епископу Ассеру, а тот вслух изложил суждение короля.

– Ты примешь арбитраж аббата Осбурга? – осведомился он.

– Приму.

– А ты, господин Этельнот?

– С радостью.

– Тогда аббату поручается определить границы по предписанию короля, – объявил Ассер. Секретари записали его слова, и совет перешел к обсуждению других вопросов.

Я заметил, что Альфред внимательно смотрит на того самого клирика, который копировал документ. Тот закончил свою работу, посыпал пергамент песком и, выждав несколько мгновений, сдул песок в огонь. Затем сложил пергамент, что-то написал на обратной стороне и посыпал чернила песком. Другой секретарь принес свечу, воск и печать. Готовый документ поднесли к королевской кровати, и Альфред с огромным усилием подписался под ним и поманил епископа Эркенвальда и отца Беокку, чтобы они подписались в качестве свидетелей.

Как только все формальности были исполнены, совет замолчал. Я решил, что этот документ – королевское завещание, но король, приложив печать к расплавленному воску, жестом подозвал меня.

Я приблизился к его ложу и опустился на колено.

– Я пожаловал кое-какие подарки на память, – сообщил Альфред.

– Ты всегда был щедр, господин, – солгал я. Но разве я мог иначе ответить умирающему?

– Это тебе, – продолжал он, и я услышал, как Эльсвит с шумом втянула в себя воздух, когда я принял пергамент из слабой руки ее мужа. – Прочитай, – приказал он. – Ведь ты умеешь читать?

– Отец Беокка научил, – подтвердил я.

– Отец Беокка молодец, – похвалил король и застонал от боли. Монах тут же подскочил к кровати и протянул ему чашку.

Король пил, а я читал. Это был патент. Бо́льшую часть патента клирик просто переписал – ведь все патенты похожи, – но от его содержания у меня все равно перехватило дух. Мне жаловали земли, и поместье было необусловленным, как и то у Фифхидана, которое когда-то выделил мне Альфред. Земля передавалась мне в полное владение, и я имел право передать ее либо своим наследникам, либо кому угодно. В патенте были подробно обозначены границы надела, и по тому, как много места это описание заняло, я понял, что поместье обширно. Там была и река, и фруктовые сады, и луга, и деревни, и жилой дом в местечке под названием Фагранфорда, и все это находилось в Мерсии.

– Земля принадлежала моему отцу, – сообщил Альфред.

Я не знал, что сказать, и неловко забормотал слова благодарности.

Король протянул мне худую слабую руку, и я взял ее и прикоснулся губами к рубину.

– Ты знаешь, чего я хочу, – пробормотал Альфред. Я продолжал стоять на одном колене со склоненной головой. – Земля отдается безвозмездно, – добавил он, – и она принесет тебе богатство, большое богатство.

– Господин, – произнес я дрогнувшим голосом.

Его трясущиеся пальцы сжались на моей руке.

– Утред, дай мне что-нибудь взамен, – попросил он, – дай мне покой, прежде чем я умру.

И я сделал то, чего он добивался, но чего не хотел делать я. Альфред умирал, он проявил щедрость – как я мог отказать человеку, который стоит у порога смерти? Так что я подошел к Эдуарду, опустился перед ним на одно колено, вложил свои руки в его и принес присягу верности. Кто-то зааплодировал, иные хранили гробовое молчание. Этельхельм, старший советник в витане, улыбнулся, ибо понял, что и впредь я буду сражаться за Уэссекс. Моего кузена Этельреда передернуло – ведь все это означало, что ему никогда не стать королем Мерсии. Этельвольд, должно быть, задавался вопросом, займет ли он когда-либо трон Альфреда, если ради этого ему придется отбивать удары Вздоха Змея.

Эдуард заставил меня подняться и обнял.

– Спасибо тебе, – прошептал он.

То была среда, день Одина; шел октябрь, восьмой месяц года, а год был восемьсот девяносто девятый.

Следующий день принадлежал Тору. Дождь не утихал, напротив, подгоняемый ветром, он косыми струями заливал Винтанкестер.

– Сами небеса рыдают, – сказал мне Беокка. Он плакал. – Король попросил меня в последний раз причастить его. Я все сделал, но руки дрожали.

За этот день Альфред получал последнее причастие несколько раз – так велико было его желание закончить жизненный путь очищенным от грехов, и священники и епископы соперничали друг с другом за честь провести обряд и вложить королю в рот кусочек засохшего хлеба.

– Епископ Ассер готов был дать viaticum[8], – добавил он, – но Альфред позвал меня.

– Он любит тебя, – сказал я, – и ты верой и правдой служил ему.

– Я служил Господу и королю, – поправил Беокка. Я подвел его к креслу у огня в большом зале «Двух журавлей» и усадил. – Сегодня утром он съел капельку творога, – сообщил мне священник, – совсем чуть-чуть. Две ложки.

– Он не хочет есть.

– Он должен есть, – твердо произнес Беокка.

Бедняга Беокка. Он был священником при моем отце, и секретарем, и моим учителем, и уехал из Беббанбурга, когда мой дядька узурпировал власть. Он вышел из низов и родился уродцем: косоглазым, с деформированным носом, парализованной левой рукой и изуродованной стопой. Именно мой дед обратил внимание на то, что мальчишка умен, и отдал его в обучение монахам в Линдисфарене. Так Беокка стал священником, а потом благодаря предательству моего родственника и изгнанником. Его ум и преданность пленили Альфреда, и с тех пор Беокка верно служил ему. Сейчас он был в преклонных летах, но сумел сохранить острый ум и твердую волю. Жена у него была данкой, самой настоящей красавицей и приходилась сестрой моему близкому другу Рагнару.

– Как Тайра? – спросил я.

– Она в порядке, слава богу. И у мальчиков все хорошо! Мы счастливы.

– Ты будешь счастлив и мертв, если не перестанешь ходить по улицам под дождем, – проворчал я. – Нет дурака хуже, чем старый дурак.

Он хмыкнул и слабо запротестовал, когда я принялся настаивать, чтобы он снял свой мокрый плащ и накинул на плечи сухой.

– Король отправил меня к тебе, – сказал он.

– Королю следовало попросить меня прийти к тебе, – буркнул я.

– Ну и погодка! – покачал головой Беокка. – Таких дождей не было с того года, когда умер архиепископ Этельред. Король не знает, что идет дождь. Бедняга. Его мучают боли. Он долго не протянет.

– Итак, он послал тебя ко мне, – напомнил я ему.

– Он просит тебя об одолжении, – с былой твердостью в голосе произнес Беокка.

– Давай выкладывай.

– Фагранфорда – большое имение, – заметил Беокка. – Король был очень щедр.

– Я тоже был щедр к нему.

Беокка взмахнул увечной левой рукой, как бы отмахиваясь от моих слов.

– Там сейчас четыре церкви и монастырь, – решительно продолжал он, – и король хочет получить от тебя заверения, что ты будешь содержать все это в должном порядке, как того требует патент и твой долг.

Я улыбнулся:

– А если я откажусь?

– О, прошу тебя, Утред! – устало пробурчал он. – Сколько же мне можно бороться с тобой!

– Я велю управляющему делать все необходимое, – пообещал я.

Он пристально посмотрел на меня, как бы оценивая, насколько я искренен. Кажется, увиденное удовлетворило его.

– Король будет благодарен, – сказал он.

– Я думал, ты пришел просить меня отказаться от Этельфлэд, – с лукавой усмешкой признался я.

Среди моих знакомых было очень мало тех, с кем я мог спокойно поговорить об Этельфлэд, однако Беокка, который знал меня с колыбели, принадлежал именно к их числу.

Он поежился от моих слов.

– Прелюбодеяние – это смертный грех, – пробубнил он, правда без особой страстности.

– А еще и преступление, – весело добавил я. – Ты сообщил об этом Эдуарду?

Беокка поморщился.

– То было безрассудство юности, – заявил он, – и Господь наказал девушку. Она умерла.

– Твой бог такой добрый, – съязвил я, – только вот почему ему не пришло в голову убить и ее королевских бастардов?

– Их спрятали.

– Вместе с Этельфлэд.

Он кивнул.

– Они прячут ее от тебя, – буркнул он. – Ты знаешь об этом?

– Знаю.

– Заперли ее в Святой Хедде, – добавил он.

– Я нашел ключ, – усмехнулся я.

– Господь уберегает нас от нечестивых поступков. – Беокка перекрестился.

– В Мерсии Этельфлэд пользуется всеобщей любовью, – напомнил я. – А вот ее муженек – нет.

– Это всем известно.

– Когда Эдуард станет королем, – продолжал я, – Мерсия доставит ему массу хлопот.

– Массу хлопот?

– Придут даны, отец, – пояснил я, – и начнут они с Мерсии. Ты хочешь, чтобы мерсийские правители сражались за Уэссекс? Ты хочешь, чтобы мерсийский фирд[9] сражался за Уэссекс? Этельфлэд – единственный человек, который сможет повести их.

– Ты тоже сможешь.

Я отмахнулся от этого заявления как от полнейшей чепухи.

– Мы с тобой нортумбрийцы, отец. Они считают нас варварами, которые едят своих детей на завтрак. А вот Этельфлэд они любят.

– Знаю, – кивнул Беокка.

– Тогда пусть она грешит сколько угодно, если это поможет обеспечить безопасность Уэссекса.

– Мне так и передать королю?

Я расхохотался:

– Так и передай. И передай ему еще кое-что. Скажи, чтобы он убил Этельвольда. Без жалости, без родственных сантиментов, без христианского милосердия. Пусть отдаст мне приказ, и с ним будет покончено.

Беокка покачал головой.

– Этельвольд глупец, – осторожно проговорил он, – причем по большей части пьяный глупец. Он заигрывает с данами, мы не можем этого отрицать, но он признался королю во всех своих грехах и был прощен.

– Прощен?!

– Вчера ночью, – поведал Беокка, – он лил слезы у постели короля и клялся в верности его преемнику.

Я не мог не рассмеяться, правда, смех получился грустным. Итак, в ответ на мое предостережение Альфред вызвал к себе предателя и поверил в ложь этого недоумка.

– Этельвольд попытается вернуть трон, – попробовал убедить я священника.

– Он поклялся в обратном, – с горячностью произнес Беокка. – Он поклялся на перышке Ноя и на перчатке святого Седда[10].

Предположительно, перо принадлежало той голубке, которую Ной выпустил с ковчега в те дни, когда небеса разверзлись и обрушили на землю такие же потоки воды, как сейчас. Это перо и перчатку святого Альфред ценил превыше остальных реликвий, поэтому он, без сомнения, поверил бы всему, что было бы подтверждено клятвой на этих предметах.

– Не верьте ему, – предупредил я, – убейте его. Иначе он создаст множество проблем.

– Он принес присягу, – возразил Беокка, – и король верит ему.

– Этельвольд – жалкий предатель, – настаивал я.

– Он просто глупец, – беспечно произнес Беокка.

– Но честолюбивый глупец, к тому же у этого дурака есть все законные права на престол, которыми он обязательно воспользуется.

– Он стал добрее, исповедался, ему отпустили грехи, и Этельвольд раскаялся.

Какие же мы идиоты. Я вижу, как совершаются те же ошибки из эпохи в эпоху, из поколения в поколение, и все равно мы продолжаем верить в то, во что нам хочется. В ту темную, пронизанную дождем ночь я повторил слова Беокки:

– Он стал добрее, исповедался, ему отпустили грехи, и Этельвольд раскаялся.

– И они поверили ему? – бесстрастно произнесла Этельфлэд.

– Христиане дураки! Они готовы верить чему угодно.

Она пихнула меня под ребра, и я ойкнул. Дождь стучал по крыше Святой Хедды. Конечно, мне не следовало бы быть здесь, но аббатиса, дражайшая Хильд, делала вид, будто ничего не знает. Я находился не в самом монастыре, где обитали сестры, а в одном из зданий, стоявших во внешнем дворе, куда пускали мирян. Здесь располагались кухни, где готовили еду для нищих, больница, где эти нищие умирали, а еще мансарда, где содержали мою возлюбленную. Комнатка была маленькой, но не лишенной уюта. Этельфлэд прислуживали горничные, но сегодня им было велено ночевать в кладовых внизу.

– Мне донесли, что ты ведешь переговоры с данами, – сказала Этельфлэд.

– Я действительно их вел. С помощью Вздоха Змея.

– А еще ты вел переговоры с Сигунн?

– Да, – подтвердил я, – и с ней все в порядке.

– Один бог знает, почему я люблю тебя.

– Бог знает все.

На это ей сказать было нечего, и она просто молча лежала рядом со мной, укутав голову и плечи в овечье одеяло. Ее золотистые волосы касались моего лица. Этельфлэд была старшим ребенком Альфреда, и я видел, как она из девушки превратилась в женщину, как радость на ее лице сменилась горечью, когда ее отдали в жены моему кузену, как эта радость вернулась. Ее внешность отличали голубые глаза с коричневыми крапинками и маленький вздернутый носик. Я любил это лицо, и сейчас на нем отражалось беспокойство.

– Тебе надо поговорить со своим сыном, – сказала она голосом, приглушенным одеялом.

– Утред несет какую-то благочестивую чушь, так что я предпочту пообщаться с дочерью.

– Она в безопасности, и твой другой сын тоже, оба в Сиппанхамме.

– А Утред почему здесь? – спросил я.

– Так пожелал король.

– Они делают из него священника, – сердито произнес я.

– А из меня хотят сделать монашку, – так же сердито сказала она.

– Неужели?

– Епископ Эркенвальд наложил на меня обет, я плюнула ему в лицо.

Я стащил с ее головы одеяло.

– Они и в самом деле пытались?

– Епископ Эркенвальд и моя мать.

– И что случилось?

– Они пришли сюда, – безразличным тоном начала рассказывать она, – и потребовали, чтобы я прошла в часовню. Епископ Эркенвальд что-то долго и раздраженно говорил по-латыни, потом протянул книгу и велел мне положить на нее руку и поклясться выполнить только что прочитанный им обет.

– И что ты сделала?

– Я же сказала: плюнула ему в лицо.

Я некоторое время лежал в полном молчании.

– Наверное, их уговорил Этельред, – предположил я.

– Я знаю, что он хочет отодвинуть меня в сторону, но мама утверждала, что таково было желание отца – чтобы я приняла обет.

– Сомневаюсь в этом, – покачал головой я.

– В общем, они вернулись во дворец и объявили, что я приняла обет.

– И поставили караул у дверей, – съязвил я.

– Думаю, это для того, чтобы не пускать тебя, – возразила Этельфлэд. – Но ты говоришь, что караульных нет на месте?

– Нет.

– Значит, я могу уйти?

– Вчера ты уходила.

– Люди Стеапы сопроводили меня во дворец, – напомнила она, – а потом привели сюда.

– Сейчас караула нет.

Она задумалась, нахмурившись.

– Жаль, что я не родилась мужчиной.

– Я рад, что ты родилась женщиной.

– Я была бы королем, – сказала она.

– Из Эдуарда получится хороший король.

– Это верно, но он бывает нерешительным. Из меня король был бы лучше.

– Да, – подтвердил я, – это точно.

– Бедняга Эдуард, – сказала Этельфлэд.

– Бедняга? Он скоро станет королем.

– Он потерял свою любовь, – пояснила она.

– А дети живы.

– Дети живы, – подтвердила она.

Наверное, из всех своих женщин я больше всего любил Гизелу. Я до сих пор по ней тоскую. Однако из всех моих женщин Этельфлэд по духу мне ближе всего. Она думает, как я. Иногда я начинаю что-то говорить, и она заканчивает предложение за меня. Бывает, что нам достаточно посмотреть друг на друга, и мы знаем, что каждый из нас думает. Этельфлэд стала мне верным другом.

В определенный момент день Тора перешел в день Фригг. Фригг – жена Одина, богиня любви и семейного очага, и в течение всего ее дня дождь лил не переставая. После полудня поднялся ветер, он набрасывался на крыши домов и злобно швырял в лица струи воды. Вечером этого дня король Альфред, правивший в Уэссексе двадцать восемь лет, умер на пятидесятом году жизни.

На следующее утро дождь прекратился, а ветер стих. Винтанкестер погрузился в молчание, тишину нарушал только визг свиней, крики петухов, лай собак да стук сапог часовых, вышагивавших по крепостному валу. Люди словно оцепенели. К середине утра зазвонил колокол, его нечастые единичные удары разносились над городом и улетали в долину, к залитым водой лугам, и возвращались обратно глухим гулом. Король умер, да здравствует король.

Этельфлэд захотела помолиться в часовне для монахинь, и я, оставив ее в Святой Хедде, отправился по тихим улицам к дворцу. У ворот я сдал свой меч и увидел Стеапу, который одиноко сидел во внешнем дворе. Его мрачное лицо, вселявшее ужас во врагов Альфреда, было мокрым от слез. Я молча присел рядом с ним. Мимо нас пробежала женщина со стопкой простыней. Король умер, а белье все равно должно быть выстирано, полы подметены, очаги вычищены, дрова сложены, зерно смолото. Несколько уже оседланных лошадей стояли наготове в дальнем конце двора. Я решил, что они предназначаются для гонцов, которые разнесут весть о смерти короля по всем уголкам королевства, но вместо посыльных из дверей появились люди в кольчугах и шлемах и запрыгнули на лошадей.

– Твои ребята? – спросил я у Стеапы.

Он бросил на них унылый взгляд:

– Не мои.

Это были люди Этельвольда. Сам Этельвольд вышел последним. Как и его сторонники, он надел шлем и кольчугу. Трое слуг вынесли боевые мечи, всадники разобрали их – каждый нашел свое оружие, – застегнули ремни на поясе. Этельвольду ремень застегнул слуга, он же помог хозяину взобраться на огромного вороного жеребца. И тут Этельвольд увидел меня. Направив лошадь ко мне, вытащил из ножен меч. Я не шевельнулся, и он остановил жеребца в нескольких шагах от меня. Животное ударило копытом по каменной плите, взвился сноп искр.

– Печальный день, господин Утред, – сказал Этельвольд.

Клинок обнаженного меча пока был направлен вниз. Ему очень хотелось пустить его в дело, но он не решался. Он был тщеславен и слаб.

Я поднял голову и посмотрел ему в лицо, когда-то очень красивое, а сейчас опухшее от выпивки и искаженное гримасой злобы и разочарования. На висках была отчетливо видна седина.

– Печальный день, мой принц, – согласился я.

Он оценивал меня, оценивал расстояние между мной и своим мечом, оценивал, какова вероятность, что ему удастся сбежать после нанесения удара. Оглядевшись по сторонам, Этельвольд подсчитал, сколько вокруг королевских телохранителей. Их было всего двое. Он мог бы напасть на меня, а его сторонники занялись бы этими двумя, мог бы напасть и убежать, однако колебался. Один из его людей подъехал к нему поближе. Он был в шлеме с нащечными пластинами, так что я разглядел только глаза. На заброшенном за спину щите была нарисована голова быка с окровавленными рогами. Его лошадь забила копытом, и всадник хлопнул ее по шее. Я заметил раны на боках животного в том месте, где вонзились шпоры. Человек наклонился к Этельвольду и еле слышно заговорил, но в дело вмешался Стеапа: он просто встал. Воин был огромным, устрашающе высоким и широкоплечим, и ему как командиру королевской гвардии разрешалось появляться во дворце с мечом. Он взялся за рукоятку своего меча, и Этельвольд тут же убрал меч в ножны.

– Я боялся, – поспешно стал оправдываться он, – что от влажного воздуха лезвие заржавело. Теперь я вижу, что зря волновался.

– А ты смазываешь его бараньим жиром? – поинтересовался я.

– Наверное, слуга смазывает, – рассеянно произнес он.

Этельвольд полностью убрал меч в ножны. Человек с бычьей головой на щите пристально смотрел на меня из-под налобника своего шлема.

– Вернешься на похороны? – спросил я.

– И на коронацию тоже, – многозначительно сказал он, – но пока у меня есть дела в Твеокснаме. – Он недобро улыбнулся. – Мое поместье там не так велико, как твое в Фагранфорде, господин Утред, но достаточно большое, поэтому даже в эти печальные дни я не могу лишить его своего внимания. – Этельвольд подтянул повод и пришпорил жеребца так, что тот рванул с места в карьер. Его люди последовали за ним.

– У кого на щите голова быка? – уточнил я у Стеапы.

– У Сигебрихта Кентского, – ответил он, глядя им вслед. – У молодого богатенького дурака.

– Это его сторонники? Или Этельвольда?

– У Этельвольда свои люди, – сказал Стеапа. – У него хватает на это денег. Он владеет отцовскими поместьями в Твеокснаме и Уимбурнане, и доходы от них делают его очень состоятельным.

– Он должен быть мертв.

– Это семейное дело, – проворчал Стеапа, – оно не имеет отношения к тебе или ко мне.

– Именно мы с тобой будем совершать убийства для семьи, – напомнил я.

– Я слишком стар для этого, – буркнул Стеапа.

– Сколько тебе?

– Даже не представляю, – ответил он. – Сорок?

Он проводил меня через калитку в дворцовой стене к старой церкви Альфреда, которая стояла рядом с новой. Высокая колокольня, окруженная лесами, как паутиной, еще не была достроена. Люди толпились у дверей старой церкви. Они молчали, просто стояли с потерянным видом. Когда мы со Стеапой подошли, народ расступился, кто-то поклонился. Сегодня дверь охраняли шесть человек из отряда Стеапы, они раздвинули копья, когда увидели нас.

Мы зашли в церковь, и Стеапа перекрестился. Внутри было холодно. Роспись на каменных стенах представляла собой сцены из христианского Евангелия, алтарь сиял золотом, серебром и хрусталем. Мечта любого дана, подумал я, здесь хватит богатств, чтобы купить целый флот и снарядить армию.

– Ему казалось, что эта церковь слишком мала, – удивленно произнес Стеапа, оглядывая маячившие где-то под потолком балки и свободно летающих птиц. – В прошлом году здесь устроил гнездо сокол, – добавил он.

Короля уже перенесли в церковь и уложили перед высоким алтарем. В скрытом полумраком углу играла арфа и пел хор брата Джона. Интересно, спросил я себя, а мой сын там? Священники бормотали молитвы перед боковыми алтарями или стояли на коленях у гроба короля. Глаза Альфреда были закрыты, подбородок подвязали белой лентой, а в губы вложили кусочек сухого хлеба – кто-то из священников сунул в рот усопшего облатку. На короле было белое одеяние раскаявшегося грешника, такое же, как то, что он однажды заставил надеть меня. То было много лет назад, когда нам с Этельвольдом приказали пасть ниц перед алтарем. У меня не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться, а Этельвольд превратил ту отвратительную церемонию в фарс. Он притворился, будто полон угрызений совести, и стал выкрикивать, обращаясь к небесам: «Господи, больше никаких титек! Никаких титек! Убереги меня от титек!» Я очень хорошо помню, как возмутился Альфред, как с отвращением отвернулся от племянника.

– Эксанкестер, – пробормотал Стеапа.

– Ты тоже вспомнил тот день? – удивился я.

– Лил дождь, – добавил он, – и тебе пришлось ползти к походному алтарю в поле. Я хорошо помню.

В тот день я впервые увидел Стеапу, грозного и внушающего ужас, а потом мы вместе сражались и подружились. Как же давно это было! Я стоял у гроба Альфреда и думал о том, как быстро промелькнула жизнь. А ведь всю эту жизнь король служил для меня ориентиром. Я сражался против и за него, проклинал и благодарил его, презирал его и восхищался им. Я ненавидел его религию и характерные для всех христиан холодные осуждающие взгляды, ненавидел христианскую злобу, прикрытую фальшивой добротой, я ненавидел христианскую приверженность богу, который лишил мир радости, назвав его греховным. Однако именно эта религия сделала из Альфреда хорошего человека и хорошего короля.

Закрытая для радостей душа Альфреда оказалась крепкой, как скала, о которую разбивались даны. Раз за разом они нападали и раз за разом убеждались в том, что король хитрее и умнее, а Уэссекс тем временем крепчал и богател, и все это благодаря Альфреду. Мы думаем, что король – это привилегированная персона, которая правит нами и вольна вводить и нарушать законы или пренебрегать ими, но Альфред никогда не становился над созданным им же кодексом. Он воспринимал свою жизнь как долг перед Богом и людьми Уэссекса. Я не встречал лучшего короля, и вряд ли мой сын, мои внуки и их дети когда-нибудь увидят такового. Я не любил его, но не переставал восхищаться им. Он был моим королем, и всем, что у меня сейчас есть, я обязан ему. Пищей, которую я ем, домом, в котором я живу, и вооружением моих людей. Вся моя жизнь прошла с Альфредом, который временами ненавидел меня, временами любил и был великодушен. Он даровал благополучие.

На щеках Стеапы блестели слезы. Некоторые священники, стоявшие на коленях у гроба, рыдали не таясь.

– Сегодня для него подготовят могилу, – проговорил Стеапа, указывая на высокий алтарь, в котором были выставленные многочисленные реликвии, так почитаемые Альфредом.

– Они похоронят его здесь? – удивился я.

– Там есть склеп, – пояснил он, – но его надо открыть. Когда достроят новую церковь, его перенесут туда.

– А похороны будут завтра?

– Может, через неделю. Нужно время, чтобы люди успели добраться.

Мы долго сидели в церкви, приветствуя тех, кто приходил попрощаться с королем. К середине дня прибыл новый король в сопровождении знатных персон. Эдуард стал высоким, узколицым и тонкогубым молодым человеком; очень темные, почти черные волосы он зачесывал назад. Мне наследник показался ужасно юным. Он был одет в голубую рубаху, подпоясанную кожаным ремнем с золотыми накладками, сверху же набросил длинный, почти до пола, плащ. Корона отсутствовала, так как его еще не короновали; признаком высокого статуса служил бронзовый венец.

Я узнал многих из тех вельмож, что сопровождали его: Этельнот, Вилфрит и, разумеется, будущий тесть Эдуарда, Этельхельм, который шел рядом с отцом Коэнвульфом, исповедником и наставником Эдуарда. В свите было еще с полдюжины незнакомых мне молодых людей, а потом я заметил своего кузена, Этельреда. Он тоже меня увидел и замер как вкопанный. Эдуард, уже успевший подойти к гробу отца, удивился, что зять стоит на месте, и подозвал его. Мы со Стеапой опустились на одно колено и почтительно слушали, как Эдуард, сложив руки, молится у гроба. Никто не произносил ни слова. Хор пел, от свечей в пронизанный солнечными лучами воздух поднимался дымок.

Этельред прикрыл глаза и сделал вид, будто тоже молится. Выражение на его лице было печальным и, как ни странно, старческим, наверное потому, что его снедала болезнь, которая, как и у его тестя Альфреда, проявлялась в периодических приступах. Я наблюдал за ним, пытаясь понять, что им движет. Вероятно, кузен надеялся, что смерть Альфреда ослабит нить, удерживающую Мерсию при Уэссексе. Должно быть, предполагал, что состоятся две коронации, одна в Уэссексе, а другая в Мерсии, и думал, что Эдуард об этом догадывается. На его пути стояла только жена, которую очень любило население Мерсии и которую он заточил в Святую Хедду, чтобы лишить власти. Еще одним препятствием был любовник жены.

– Господин Утред. – Эдуард открыл глаза, но руки не опустил.

– Господин? – откликнулся я.

– Ты останешься на похороны?

– Если таково твое желание, господин.

– Мое желание таково, – подтвердил Эдуард. – А потом ты должен поехать в свое поместье в Фагранфорде, – продолжал он. – Уверен, у тебя там много дел.

– Да, господин.

– Господин Этельред, – произнес Эдуард твердо и громко, – останется при мне на несколько недель в качестве советника. Я нуждаюсь в мудрых советах и не вижу никого, кроме него, кто мог бы дать их мне.

Это была ложь. Даже полный идиот давал бы более дельные советы, чем Этельред, и, естественно, Эдуарду не нужны были никакие советы этого человека. Он просто хотел, чтобы тот постоянно был на виду и не имел возможности устроить беспорядки. Меня же он отправлял в поместье, потому что доверял мне и знал, что я удержу Мерсию во власти западных саксов. А еще знал, что если я поеду в Мерсию, то туда же поедет и его сестра. Я сохранил на лице бесстрастное выражение.

Под сводами церкви пролетела ласточка, и ее белый влажный помет упал на мертвое лицо Альфреда, прямо на нос, и стек на левую щеку.

Это был плохой знак, настолько ужасный, что люди вокруг гроба охнули.

Именно в этот момент в церковь вбежал один из гвардейцев Стеапы. Подойдя к гробу, он, однако, не преклонил колена. Вместо этого посмотрел на Эдуарда, потом перевел взгляд на Этельреда, с Этельреда – на меня. Казалось, он в растерянности и не знает, с чего начать. Наконец Стеапа не выдержал и рявкнул на него, приказывая говорить.

– Леди Этельфлэд, – произнес гвардеец.

– Что с ней? – спросил Эдуард.

– Господин Этельвольд взял ее в заложники, забрал из конвента. Захватил ее силой, господин. И увез.

Итак, борьба за Уэссекс началась.

Этельред расхохотался. Наверное, это было нервной реакцией, но в старой церкви его хохот прозвучал насмешкой и эхом отдался от высоких каменных стен. А потом наступила тишина, да такая, что я услышал, как с крыши падают капли воды.

Эдуард устремил взгляд на меня, потом на Этельреда, потом на Этельхельма. Он явно был озадачен.

– Куда поехал господин Этельвольд? – задал разумный вопрос Стеапа.

– Монашки сказали, что в Твеокснам, – ответил гонец.

– Но ведь он принес мне присягу! – возмущенно воскликнул Эдуард.

– Он всегда был лживым ублюдком, – процедил я и повернулся к гвардейцу. – Это он сообщил монашкам, что едет в Твеокснам?

– Да, господин.

– И мне он сказал то же самое, – задумчиво произнес я.

Эдуард взял себя в руки.

– Я хочу, чтобы все твои люди вооружились и оседлали лошадей, – обратился он к Стеапе, – и были готовы выехать в Твеокснам.

– Это у него единственное поместье, господин король? – спросил я.

– Есть еще Уимбурнан, – ответил Эдуард. – А что?

– Кажется, его отец похоронен в Уимбурнане?

– Да, там.

– Значит, туда он и отправился, – сказал я. – Он упомянул Твеокснам, потому что хотел нас запутать. Когда похищаешь человека, тогда не говоришь преследователям, куда его везешь.

– А зачем ему похищать Этельфлэд? – На лице Эдуарда вновь отразилась растерянность.

– Затем, что он хочет перетянуть на свою сторону Мерсию, – ответил я. – Она с ним в хороших отношениях?

– В хороших. Мы все пытались с ним подружиться, – сказал Эдуард. – Он же наш кузен.

– Он думает, что сможет с ее помощью заставить Мерсию служить его интересам, – предположил я, но не стал добавлять, что на Мерсии все не закончится. Если Этельфлэд примет сторону своего кузена, для многих в Уэссексе это станет сигналом к тому, чтобы поддержать Этельвольда.

– Так куда мы едем? В Твеокснам? – неуверенно спросил Стеапа.

Эдуард колебался. Наконец он покачал головой и посмотрел на меня.

– Эти два места расположены очень близко, – с сомнением в голосе произнес он и тут вспомнил, что отныне он король и должен принимать решения. – Мы едем в Уимбурнан.

– Я еду с тобой, господин король, – сказал я.

– Зачем? – не задумываясь выпалил Этельред. У него не хватило благоразумия промолчать.

Король и олдермены озадаченно уставились на него.

Я выждал несколько мгновений, чтобы эхо от этого вопроса успело стихнуть, и улыбнулся.

– Чтобы защитить честь сестры короля, разумеется! – гордо заявил я.

Меня все еще разбирал смех, когда мы выезжали из города.

На сборы ушло некоторое время. На сборы всегда уходит некоторое время. Надо оседлать лошадей, надеть кольчуги, достать из хранилищ знамена, и пока королевские гвардейцы занимались всем этим, я с Осфертом отправился в Святую Хедду.

Аббатиса Хильдегит была вся в слезах.

– Он сказал, что Этельфлэд нужна в церкви, – объясняла она мне, – что вся семья должна вместе молиться о душе отца.

– Ты ничего плохого не сделала, – успокоил я монахиню.

– Но он увез ее!

– Этельвольд не причинит ей вреда, – заверил я ее.

– Но… – Она замолчала, и я догадался, что Хильдегит вспоминает свой позор многолетней давности, когда ее изнасиловали даны.

– Она дочь Альфреда, – напомнил я, – и ему нужна ее поддержка, а не неприязнь. Ее помощь дает ему легитимность.

– Но Этельфлэд заложница, – пробормотала Хильд.

– Да, и мы вернем ее.

– Как?

Я дотронулся до рукояти Вздоха Змея и повернул меч так, что Хильд стал виден серебряный крест, вставленный в набалдашник, тот самый, который она давным-давно подарила мне.

– С помощью вот этого, – сказал я, имея в виду меч, а не крест.

– Тебе не следовало бы появляться с мечом в монастыре, – с наигранной суровостью произнесла она.

– Я многого не должен делать в монастыре, – хмыкнул я, – но все равно это делаю.

Она вздохнула.

– Чего Этельвольд надеется достичь?

Ответил Осферт:

– Надеется убедить сестру в том, что королем должен быть он. А еще, что та уговорит господина Утреда поддержать его. – Он посмотрел на меня и в этот момент стал поразительно похож на своего усопшего отца. – У меня нет сомнений в том, – сухо добавил Осферт, – что он пообещает каким-нибудь способом сделать возможным брак между господином Утредом и госпожой Этельфлэд, а в качестве дополнительной приманки посулит трон Мерсии. Он хочет не просто поддержки госпожи Этельфлэд, ему необходима еще и поддержка господина Утреда.

Я об этом не думал, и его слова застали меня врасплох. Были времена, когда мы с Этельвольдом дружили, но то было давно, в годы нашей юности, когда мы вместе негодовали на Альфреда за то, что он помирил нас. С возрастом негодование Этельвольда переросло в ненависть, мое же – обратилось в вынужденное восхищение, так что дружбы между нами давно уже не было.

– Он дурак, – сказал я, – и всегда был дураком.

– Причем безнадежный дурак, – согласился Осферт, – но этот дурак знает, что сейчас ему выпал последний шанс заполучить трон.

– Он не дождется моей помощи, – пообещал я Хильд.

– Просто верни ее сюда, – попросила она, и мы отправились выполнять ее просьбу.

Наша маленькая армия выдвинулась на запад. Ее костяком были королевские гвардейцы во главе со Стеапой, и к ним присоединились все воины Винтанкестера, имевшие в собственности лошадь. День был ясным, небо очистилось от туч. Мы ехали по землям Южного Уэссекса, где в лесах и на пустошах обитали олени и дикие пони и где на влажной почве хорошо отпечатались следы банды Этельвольда. Эдуард ехал чуть позади авангарда, его сопровождал солдат, несущий королевский штандарт с белым драконом, отец Коэнвульф, заткнувший длинные полы своей рясы под седло, и еще два олдермена, Этельнот и Этельхельм. Этельреду тоже пришлось поехать: он не мог не участвовать в экспедиции, которая отправилась спасать его жену, но он и его сторонники держались поближе к арьергарду, подальше от меня и Эдуарда. Меня не покидала мысль, что нас слишком много и хватило бы полудюжины человек разобраться с таким идиотом, как Этельвольд.

По пути к нам продолжали присоединяться люди. Они покидали домашние очаги, чтобы встать под королевский штандарт, и вскоре мы уже насчитывали три сотни всадников. Стеапа высылал вперед разведчиков, но от них не было никаких вестей, и это означало, что Этельвольд поджидает нас за стенами своего поместья. В какой-то момент я пришпорил коня, съехал с дороги и поднялся на холм, чтобы оглядеть окрестности. Эдуард поспешил за мной, оставив свою охрану позади.

– Мой отец, – сказал он, – говорил мне, что я могу доверять тебе.

– Ты сомневаешься в его словах? – спросил я.

– А вот моя мать говорит, что тебе нельзя доверять.

Я расхохотался. Эльсвит, жена Альфреда, всегда ненавидела меня, и это чувство было взаимным.

– Твоя мать никогда не любила меня.

– А Беокка говорил, что ты хочешь убить моих детей, – с упреком произнес он.

– Это не мое решение, господин, – возразил я, и он удивленно уставился на меня. – Твоему отцу, – продолжал я, – следовало бы перерезать Этельвольду горло еще двадцать лет назад, но он этого не сделал. Твои главные враги, господин, не даны, а близкие тебе люди, жаждущие твоей короны. Твои незаконнорожденные дети станут проблемой для твоих законнорожденных сыновей, но это не моя проблема. Она твоя.

Эдуард покачал головой. Мы с ним впервые после смерти Альфреда оказались вдвоем. Я знал, что он хорошо ко мне относится, но еще знал, что вызываю у него тревогу. Он всегда видел во мне только воина и, в отличие от своей сестры, так и не сблизился со мной в детстве. Некоторое время Эдуард молчал и наблюдал, как внизу наша маленькая армия движется на запад под развевающимися яркими знаменами. В лучах солнца поблескивала вода, не впитавшаяся в землю после дождей.

– Они не незаконнорожденные, – наконец тихо произнес он. – Я женился на Экгвин. Я обвенчался с ней в церкви, перед Господом.

– Твой отец не принял этот брак, – напомнил я.

Эдуард пожал плечами:

– Он разгневался. И мать тоже.

– А как же олдермен Этельхельм, господин? – поинтересовался я. – Вряд ли он обрадуется, когда выяснится, что дети его дочери не будут старшими.

У него на скулах заиграли желваки.

– Его уверили, что я не заключал брак, – признался он.

Значит, Эдуард сдался под натиском родительского гнева и согласился солгать о том, что его дети от Экгвин – бастарды. И то, что он дал слабину и пошел на уступку, очень расстраивало его, это было очевидно.

– Господин, – произнес я, – теперь ты король. Ты можешь воспитывать своих близнецов как законных детей. Ты – король.

– Тем самым я оскорблю Этельхельма, – жалобным тоном проговорил он, – и тогда сколько еще я пробуду королем? – Этельхельм был богатейшим из всех вельмож Уэссекса, пользовался горячей любовью всего королевства, его голос был самым весомым в витане. – Мой отец всегда настаивал на том, что витан имеет право назначать и снимать королей, – продолжал Эдуард, – а моя мать требует, чтобы я выполнял ее волю.

– Ты старший сын, – опять напомнил я, – и ты король.

– Я перестану быть королем, если Этельхельм и Плегмунд откажутся поддерживать меня, – возразил Эдуард.

– Верно, – вынужден был согласиться я.

– Так что с близнецами придется обращаться как с незаконнорожденными, – печально проговорил он, – и считать их бастардами, пока у меня не хватит могущества заявить об обратном. А до этого времени их надо оберегать, вот поэтому они будут находиться на попечении моей сестры.

– На моем попечении, – ровным голосом уточнил я.

– Да, – согласился он и вгляделся в мое лицо. – Если ты обещаешь не убивать их.

Я засмеялся:

– Я не убиваю маленьких детей, господин. Я жду, когда они вырастут.

– Они должны стать взрослыми, – сказал он и нахмурился. – Ты же не осуждаешь меня за грех, правда?

– Я?! Я же язычник, господин! Какое мне дело до греха?

– Тогда заботься о моих детях, – попросил он.

– Хорошо, господин, – пообещал я.

– А теперь расскажи, что мне делать с Этельредом.

Я перевел взгляд на отряд своего кузена, который ехал плотной группой в арьергарде.

– Он хочет быть королем Мерсии, – произнес я, – но знает, что ему понадобится поддержка Уэссекса, поэтому не возьмет трон без твоего разрешения, а ты это разрешение не дашь.

– Не дам, – подтвердил Эдуард. – Но моя мать утверждает, что и мне понадобится его поддержка.

Вот подлая баба! Ей всегда нравился Этельред, а свою дочь она постоянно осуждала. Однако в ее словах была доля правды. Этельред мог выставить на поле битвы как минимум тысячу человек, и, если Уэссексу когда-либо придется на севере противостоять вождям данов, роль такого пополнения будет неоценима. Но, как я сотню раз повторял Альфреду, всегда нужно помнить о том, что Этельред найдет массу предлогов, чтобы оставить свою дружину дома.

– Так о чем тебя просит Этельред?

Вместо прямого ответа Эдуард поглядел вверх, в небо, потом перевел взгляд на запад.

– Он ненавидит тебя.

– И твою сестру, – добавил я.

Молодой человек кивнул.

– Он хочет, чтобы Этельфлэд вернули… – начал он и замолчал, потому что затрубил рог.

– Он хочет, чтобы Этельфлэд либо вернули ему, либо заперли в конвенте, – догадался я.

– Да, – подтвердил Эдуард, – именно этого он и хочет. – Рог протрубил во второй раз, и он обратил свое внимание на дорогу. – Я им зачем-то понадобился. – Эдуард увидел, что отец Коэнвульф машет нам.

Двое воинов Стеапы поскакали к авангарду. Эдуард вонзил шпоры в бока своего коня, и мы направили коней к голове колонны. Выяснилось, что двое разведчиков доставили какого-то священника. При виде короля тот буквально вывалился из седла и поспешил опуститься на колени.

– Господин, господин! – залепетал он, задыхаясь.

– Кто ты? – спросил Эдуард.

– Отец Эдмунд, господин.

Он приехал из Уимбурнана, где служил священником, и поведал, что Этельвольд поднял в городе свое знамя и объявил себя королем Уэссекса.

– Что? – не поверил своим ушам Эдуард.

– Он заставил меня прочитать воззвание, господин, прямо на ступенях Святого Катберта.

– И он называет себя королем?

– Он говорит, что теперь король Уэссекса, господин. Требует, чтобы люди присягали ему.

– Сколько человек было там, когда ты уехал? – уточнил я.

– Не знаю, господин, – ответил отец Эдмунд.

– Ты видел там мою сестру? – спросил Эдуард.

– Госпожу Этельфлэд? Да, господин, она была с ним.

– Сколько у него людей? – допытывался я. – Двадцать человек? Двести?

– Не знаю, господин. Много.

– Он отправил гонцов к другим правителям? – продолжал я расспросы.

– К танам, господин. Он отправил меня. Я должен привести к нему людей.

– А вместо этого ты нашел меня, – одобрительно произнес Эдуард.

– Он собирает армию, – сказал я.

– Фирд, – мрачно уточнил Стеапа.

Этельвольд делает то, что считает мудрым, однако мудрости в его действиях как раз и не хватает. Он унаследовал от отца обширные поместья, и Альфред, проявив величайшую глупость, оставил ему эти земли. Сейчас Этельвольд требует, чтобы его арендаторы взялись за оружие и вступили в армию, которая, как он рассчитывает, пойдет на Винтанкестер. Но это будет не армия, а фирд, обычное ополчение, состоящее из горожан, чернорабочих и плотников, кровельщиков и пахарей. У Эдуарда же – самая настоящая армия из великолепно обученных воинов. Фирд хорош для обороны бурга или для запугивания противника числом, но не для сражения. Для противостояния с вооруженными мечами данами или дикими племенами северян нужен воин. Этельвольду следовало бы остаться в Винтанкестере, прикончить детей Альфреда и только потом поднять свой штандарт. Он же, как истинный глупец, отправился к себе в поместье, и теперь наша армия движется к его дому.

Близился вечер, когда мы подошли к Уимбурнану, солнце спускалось к горизонту, и холмы отбрасывали длинные тени на луга, где паслись овцы и прочий скот Этельвольда. Мы двигались с востока, и никто не помешал нам подойти к маленькому городку, расположенному между двумя реками. Там, где русла рек сближались, стояла каменная церковь. В этой церкви покоился король Этельред, брат Альфреда и отец Этельвольда. За церковью стоял окруженный высоким палисадом дом Этельвольда, и над ним был водружен флаг с изображением бегущего белого оленя со свирепым взглядом и двумя крестами вместо рогов. Само полотнище было темно-красным, и на фоне заходящего солнца казалось, будто это кипящая кровь.

Мы обошли город с севера, переправившись через меньшую из рек, и поднялись по пологому склону, на вершине которого стоял один из древних фортов. Он был вырублен в меловой породе и, как мне рассказал отец Эдмунд, назывался Баддан-Бириг. Местные жители верили, что зимними ночами там танцует дьявол. Три стены форта, сложенные из осколков, поросли травой, в двух воротах паслись овцы. Форт стоял над дорогой, по которой поехал бы Этельвольд, если бы решил отправиться на север, к своим друзьям-данам. Первым порывом Эдуарда было заблокировать дорогу на Винтанкестер, однако я убедил его, что это ничего не даст, так как город защищают стены и гарнизон. Куда большую опасность представляет возможный побег Этельвольда из Уэссекса.

Наша армия, над которой реяли королевские знамена, вытянулась в длинную линию. Уимбурнан лежал в паре миль к югу и востоку от нас, и мы казались несокрушимой силой любому, кто видел нас из города. Наше оружие и кольчуги сверкали в лучах заходящего солнца на фоне белых стен форта. Правда, то же самое солнце слепило нас, и нам трудно было разобрать, что происходит в городке, однако мне все же удалось разглядеть воинов и лошадей у дома Этельвольда, а также горожан, собирающихся на улицах.

– Сколько у него людей? – спросил Эдуард.

Он задавал этот вопрос раз десять с тех пор, как мы повстречались с отцом Эдмундом, и раз десять получал ответ, что мы не знаем и никто не знает – их может быть и сорок, и четыреста.

– Не так уж много, господин, – наконец-то ответил я.

– И что?.. – начал он и вдруг замолчал. Он собирался спросить, что нам делать, но потом вспомнил, что король он и, следовательно, должен сам дать ответ на свой вопрос.

– Чего ты хочешь: чтобы он был жив или мертв? – спросил я.

Он пристально посмотрел на меня. Эдуард знал, что должен принять решение, но не знал, какое именно. Отец Коэнвульф, который когда-то был его учителем, собрался дать Эдуарду совет, но тот отмахнулся от него.

– Я хочу, чтобы он предстал перед судом, – сказал он.

– Помни, о чем я говорил тебе, – предупредил я. – Твой отец избавил бы нас от множества проблем, если бы просто убил Этельвольда. Так почему бы тебе не дать мне возможность прикончить этого ублюдка?

– Или мне, господин, – вызвался Стеапа.

– Он должен предстать перед судом витана, – заупрямился Эдуард. – Я не желаю начинать свое правление с убийства.

– Аминь, хвала Господу, – произнес отец Коэнвульф.

Я перевел взгляд в долину. Если Этельвольд и собрал армию, то ее нигде не видно. Я разглядел только кучку лошадей да толпу людей.

– Просто позволь мне убить его, господин, – попросил я, – и проблема будет решена к закату.

– Позволь мне поговорить с ним, – встрепенулся отец Коэнвульф.

– Вразуми его, – сказал Эдуард священнику.

– Можно ли вразумить загнанную крысу? – осведомился я.

Эдуард проигнорировал мой вопрос.

– Передай ему, что он должен сдаться на нашу милость, – добавил он.

– А если вместо этого он решит убить отца Коэнвульфа? – поинтересовался я.

– Я в руках Божьих, – пробубнил Коэнвульф.

– Уж лучше бы ты был в руках господина Утреда, – буркнул Стеапа.

Солнце – ослепительно красный шар, висевший на небе, – спустилось к горизонту. Эдуард явно был озадачен моим вопросом, но старался держаться уверенно.

– Пойдете втроем, – твердо объявил он, – а переговоры будет вести отец Коэнвульф.

Пока мы ехали вниз по холму, отец Коэнвульф, бледный как полотно, наставлял меня. Я не должен никому угрожать, не должен говорить, пока ко мне не обратятся, не должен прикасаться к своему мечу, а госпожу Этельфлэд, настаивал он, следует препроводить под защиту ее мужа. Отец Коэнвульф был суров – именно таких несгибаемых людей Альфред любил назначать на должности учителя или советника. Он, конечно, был умен – все привилегированные священники Альфреда обладали острым умом и проницательностью, – однако священник отличался излишней поспешностью в осуждении за грех или в определении греха как такового, что означало, что нас с Этельфлэд он не одобряет.

– Ты понял меня? – грозно спросил он, когда мы добрались до дороги, скорее похожей на тропку между нестрижеными живыми изгородями.

По полям бегали трясогузки, а дальше, за городом, в небо поднялась стая скворцов и темным облаком исчезла в вышине.

– Мне запрещается кому-либо угрожать, – весело повторил я, – с кем-либо заговаривать и прикасаться к своему мечу. А не будет проще, если я перестану дышать?

– И мы вернем госпожу Этельфлэд на ее законное место, – твердо напомнил Коэнвульф.

– А какое ее законное место? – поинтересовался я.

– Это решит ее муж.

– Но он хочет упрятать ее в монастырь, – заметил я.

– Если таково его решение, господин Утред, – ответил Коэнвульф, – значит такова ее судьба.

– Думаю, тебе придется усвоить, – мягко произнес я, – что у этой дамы есть свои мозги. Может случиться так, что она не согласится с тем, что хочет мужчина.

– Она подчинится своему мужу, – продолжал настаивать Коэнвульф, и я просто расхохотался, что вызвало у него недовольство. Бедняга Стеапа страшно смутился.

На окраине города мы насчитали с полдюжины вооруженных мужчин, однако они не попытались остановить нас. Здесь не было стен, не было оборонительных укреплений, поэтому мы просто прошли на улицу, где воняло дерьмом и дымом. Все местные казались встревоженными и молча провожали нас взглядами, некоторые даже крестились. Солнце уже село, сгустились сумерки. Когда мы проезжали мимо одной очень уютной на вид таверны, сидевший на террасе за столом мужчина отсалютовал нам полным рогом. Я обратил внимание на то, что оружие есть у очень немногих. Если Этельвольд не может собрать фирд в родном городе, тогда как он надеется поднять все графство против Эдуарда? При нашем приближении ворота храма Святого Катберта со скрипом открылись и в щель выглянула женщина. В следующее мгновение ворота захлопнулись. У дверей церкви тоже стояла охрана, но и там нас никто не остановил, а лишь проводили угрюмыми взглядами.

– Он уже проиграл, – пробормотал я.

– Это точно, – согласился Стеапа.

– Проиграл? – не понял отец Коэнвульф.

– Это его цитадель, – пояснил я, – и никто здесь не хочет сражаться.

Во всяком случае, никто не бросил нам вызов, пока мы не добрались до входа в дом Этельвольда. Ворота были украшены его знаменем, и их охраняло семь копейщиков. Путь преграждала жалкая баррикада из бочек, на которые было уложено два бревна. Один из копейщиков выступил вперед и направил на нас свое копье.

– Дальше нельзя, – объявил он.

– Убери бочки, – велел я, – и открой ворота.

– Назовитесь, – потребовал он.

Это был мужчина средних лет, крепкого телосложения, седобородый и очень ответственный.

– Это Матфей, – сказал я, указывая на отца Коэнвульфа, – я Марк, а он Лука, четвертый же напился, и мы его с собой не взяли. Ты же отлично знаешь, кто мы такие, черт побери, так что открывай ворота.

– Впусти нас, – строго произнес отец Коэнвульф, бросив на меня испепеляющий взгляд.

– С оружием нельзя, – упрямился стражник.

Я посмотрел на Стеапу. Слева у него был пристегнут длинный меч, справа – короткий, за спиной висел топор.

– Стеапа, – обратился я к нему, – скольких ты убил в сражении?

Его озадачил мой вопрос, однако он задумался над ответом. Наконец помотал головой.

– Сбился со счета, – сказал Стеапа.

– Я тоже, – кивнул я и повернулся к стражнику. – Можешь попробовать забрать у нас оружие, – сообщил я ему, – а можешь остаться в живых.

Он выбрал остаться в живых и приказал своим людям убрать бочки и бревна и открыть ворота. Мы въехали на двор. В свете недавно зажженных факелов оседланные лошади отбрасывали дрожащие тени. Я насчитал тридцать воинов, все были в кольчугах и при оружии, однако ни один не встал у нас на пути. Зато было видно, как сильно они нервничают.

– Готовится к бегству, – заключил я.

– Тебе запрещается разговаривать здесь, – раздраженно произнес отец Коэнвульф.

– Умолкни, святоша, – бросил я ему.

Подошли слуги, чтобы забрать наших лошадей, и управляющий, как я и ожидал, потребовал от нас со Стеапой сдать мечи, прежде чем мы войдем в дом.

– Нет, – отказался я.

– Мой меч останется со мной, – угрожающе проговорил Стеапа.

Управляющий заволновался, засуетился, но отец Коэнвульф, а за ним и мы уверенно прошли в просторный зал, освещенный огнем очага и свечами, расставленными на двух столах по обе стороны от трона – по-другому назвать это огромное кресло на подиуме было нельзя. На троне восседал Этельвольд, при нашем появлении он вскочил и в два шага приблизился к краю подиума. Рядом с троном стояло еще одно кресло, поменьше, и в нем сидела Этельфлэд. По обе стороны от нее замерли копейщики. Она мрачно улыбнулась мне и подняла руку, показывая, что ей ничего не угрожает.

В зале было около пятидесяти человек, большей частью вооруженные, несмотря на усилия управляющего. И опять же ни один из них не сделал попытки задержать нас. Наше появление, кажется, стало причиной для внезапного молчания. Эти люди, как и те, во дворе, нервничали. Я знал некоторых из них и догадывался, что мнения разделились. Более молодые, стоявшие у подиума, поддерживали Этельвольда, старшие – все они были его танами – выражали недовольство происходящим. Даже собаки притихли. Одна из них взвыла, когда мы вошли, и тут же убежала в дальний угол и там затихла.

Этельвольд замер на краю помоста. Он сложил на груди руки, желая выглядеть величественно, но мне он показался таким же испуганным, как собаки. А вот светловолосый парень рядом с ним был полон энтузиазма.

– Возьми их в плен, господин, – подбивал он Этельвольда.

Есть люди, которых можно заставить поверить и в самую безнадежную затею, и в самую безумную идею, и в самое нелепое утверждение. Светловолосый был именно из таких. Интересы Этельвольда он воспринимал как свои собственные. Красивый и ясноглазый, он обладал мужественной внешностью, которую подчеркивал квадратный подбородок и широкие плечи. Его длинные волосы были собраны в хвост кожаной лентой. Еще одну ленту он повязал вокруг шеи, словно узенький шарф, и выглядела она на нем неестественно, потому что была сшита из очень дорогого розового шелка, завезенного в Британию торговцами из дальних стран. Кончики розовой ленты свисали на великолепную кольчугу, вероятно сработанную дорогими кузнецами Франкии. Его ремень украшали квадратные золотые накладки, а рукоятку меча – хрустальное навершие. Он был богат, уверен в себе и смотрел на нас со злостью и раздражением.

– Ты кто? – пренебрежительно произнес отец Коэнвульф, обращаясь к парню.

– Меня зовут Сигебрихт, – гордо объявил тот. – А для тебя, церковник, господин Сигебрихт.

Ага, значит, это тот самый гонец, который возил послания Этельвольда данам, тот самый Сигебрихт Кентский, влюбленный в госпожу Экгвин и потерявший ее, поскольку она влюбилась в Эдуарда.

– Не разрешай им говорить, – наставлял он своего покровителя. – Убей их!

Этельвольд растерялся, не зная, что делать.

– Господин Утред, – приветствовал он меня просто потому, что ему больше нечего было сказать.

Ему следовало бы приказать своим людям порубить нас в капусту, а потом возглавить армию и пойти в наступление на Эдуарда, однако ему не хватило на это мужества. К тому же он, вероятно, знал, что за ним последует только горстка сторонников.

– Господин Этельвольд, – суровым тоном начал отец Коэнвульф, – мы прибыли сюда, чтобы вызвать тебя на суд короля Эдуарда.

– Нет такого короля, – вякнул Сигебрихт.

– Тебе будут оказаны все почести, полагающиеся по рангу, – продолжал отец Коэнвульф, игнорируя Сигебрихта и обращаясь только к Этельвольду. – Ты нарушил покой короля, и за это тебе придется ответить перед королем и витаном.

– Здесь король я, – возразил Этельвольд и еще сильнее отвел назад плечи, чтобы добиться царственной осанки. – Я король, – повторил он, – и я буду жить или умру в своем королевстве!

На мгновение мне стало жаль его. Дядя Альфред обманом лишил его трона и отодвинул в сторону, а потом вынудил наблюдать, как он превращает Уэссекс в самое мощное королевство Британии. Этельвольд нашел утешение в эле, медовухе и вине. Пьяным он всегда был приятным в общении, однако его никогда не покидало стремление исправить ту великую несправедливость, что была учинена по отношению к нему в детстве. И вот сейчас он изо всех сил пытается держаться по-королевски, но за ним не желали следовать даже его сторонники, за исключением молодых дураков вроде Сигебрихта.

– Ты не король, господин, – без обиняков заявил отец Коэнвульф.

– Он король! – Сигебрихт метнулся к отцу Коэнвульфу с таким видом, будто собрался сбить священника с ног, и Стеапа сделал шаг вперед.

В жизни я повидал немало людей устрашающего вида, но Стеапа был самым ужасным из них. Высоченный, на целую голову выше других мужчин, с широким, ничего не выражающим лицом, он выглядел свирепым и безжалостным, а на самом деле обладал нежной душой, отличался добротой и способностью глубоко сострадать другим людям. Когда-то его прозвали Стеапа Снотор, что означало «Стеапа-дурачок», только вот я уже давно не слышал, чтобы кто-то так о нем отзывался. Он родился рабом, но поднялся до командира королевских гвардейцев, и, хотя не отличался сообразительностью, его главными чертами были преданность, усердие и основательность. В Уэссексе не было воина, которого боялись бы так, как его, и сейчас, когда он положил руку на рукоять своего огромного меча, Сигебрихт замер как вкопанный, и я увидел страх на его надменной физиономии.

А еще я увидел улыбку Этельфлэд.

Этельвольд понял, что проиграл, но все еще пытался сохранить лицо.

– Отец Коэнвульф, не так ли? – спросил он.

– Да, господин.

– Уверен, твои советы полны мудрости. Возможно, ты дашь мне один?

– Именно для этого я и здесь, – ответил отец Коэнвульф.

– И прочитаешь молитву в моей часовне? – Этельвольд рукой указал на дверь позади него.

– Для меня это было бы честью, – отозвался отец Коэнвульф.

– Ты с нами, моя дорогая, – обратился Этельвольд к Этельфлэд.

Вид у него был смиренный. Он поманил к себе человек шесть, своих ближайших сподвижников, в том числе и Сигебрихта, и все прошли в маленькую дверцу за подиумом. Этельфлэд вопросительно посмотрела на меня, и я кивнул, потому что собирался идти в часовню вместе с ней. Она прошла вслед за Сигебрихтом, но едва мы шагнули вперед, Этельвольд поднял руку.

– Только отец Коэнвульф, – сказал он.

– Куда он, туда и мы, – возразил я.

– Ты хочешь помолиться? – язвительно осведомился у меня отец Коэнвульф.

– Я хочу обеспечить твою безопасность, – ответил я, – хотя одному Богу известно, зачем мне это нужно.

Коэнвульф перевел взгляд на Этельвольда.

– Ты даешь слово, господин, что в твоей часовне я буду в полной безопасности?

– Это ты, отец, гарант моей безопасности, – с удивительным смирением произнес Этельвольд, – и мне нужен твой совет, нужна твоя молитва. Поэтому да, я даю тебе слово, что ты будешь в полной безопасности.

– Тогда жди здесь, – высокомерно бросил мне Коэнвульф. – Ждите оба.

– Ты доверяешь этому ублюдку? – спросил я достаточно громко, чтобы услышал Этельвольд.

– Я доверяю всемогущему Господу, – величественно произнес Коэнвульф, проворно забрался на помост и последовал за Этельвольдом.

Стеапа дотронулся до моей руки.

– Пусть идет, – сказал он, и мы остались ждать.

К нам подошли двое из тех, кто был постарше, и заявили, что это была не их идея. Они пошли за Этельвольдом только потому, что он заверил их: витан Уэссекса поддержал его претензии на трон. Я сказал, что им нечего бояться, поскольку они не поднимали оружие против своего законного короля. Того самого короля, который, как мне было известно, все еще ждал нашего возвращения в старом форте к северу от города, все ждал и ждал, несмотря на то что на землю опустилась ночь и в небе зажглись звезды. Мы тоже ждали.

– Сколько времени занимает молитва? – спросил я.

– Я знаю, что она может длиться и два часа, – угрюмо ответил Стеапа, – а проповедь – и того дольше.

Я повернулся к управляющему, тому, который хотел забрать у нас мечи.

– Где часовня? – спросил я.

На лице человека отразился ужас.

– Нет никакой часовни, господин, – запинаясь, произнес он.

Я выругался и поспешил к двери в задней части зала. Распахнув ее, я увидел альков для сна. Здесь лежали шкуры и шерстяные одеяла, стояло деревянное ведро и высокая незажженная свеча в серебряном подсвечнике. В противоположной стене была еще одна дверь, и она вела на крохотный дворик. Дворик был пуст, а открытую калитку охранял одинокий копейщик.

– В какую сторону они поехали? – заорал я стражнику, который тут же указал на западную часть улицы.

Мы бегом вернулись на главный двор, где нас ждали лошади.

– Езжай к Эдуарду, – сказал я Стеапе, – передай ему, что ублюдок сбежал.

– А ты? – спросил он, взлетая в седло.

– А я на запад.

– Одному опасно, – предупредил Стеапа.

– Поезжай!

Стеапа, конечно, был прав. Ехать одному в ночную темень было действительно неразумно, но я не хотел возвращаться к меловым стенам Баддан-Бирига, зная, что еще как минимум два часа уйдут впустую на обсуждение дальнейших действий. Интересно, что случилось с отцом Коэнвульфом, спрашивал я себя, надеясь, что он жив. Я стремительно несся по слабо освещенной факелом улице и то и дело пришпоривал коня.

Этельвольд потерпел неудачу в своей жалкой попытке стать признанным королем Уэссекса, однако не сдался. Жители собственного графства отказались поддержать его, в распоряжении бунтовщика была лишь маленькая горстка сподвижников, поэтому он решил бежать туда, где можно найти воинов, вооруженных мечами, щитами и копьями. Он наверняка поехал на север, к данам, а пути туда только два: по суше, в обход небольшой армии, что Эдуард привел в Уимбурнан, либо по воде. Если по воде, то тогда он должен был направиться на юг, где его, вероятно, ждал корабль. Правда, я сразу же отбросил эту мысль. Даны не знали, когда умрет Альфред, и ни один корабль данов не рискнул бы болтаться в водах западных саксов, так что маловероятно, чтобы Этельвольда поджидало какое-нибудь судно. Он вынужден выпутываться самостоятельно, поэтому, скорее всего, выбрал сухопутный маршрут.

Я преследовал его, ощупью пробираясь сквозь мрак. В небе светила луна, но дорога оказалась в тени и была едва различима. Иногда мне казалось, что я вижу свежие отпечатки подков, но уверенности в этом у меня не было. Дорога тянулась между живыми изгородями и высокими деревьями и обычно использовалась для перегонки скота. После речной долины она круто поворачивала на север.

По пути мне попалась деревушка, и в хижине кузнеца я заметил свет. Как оказалось, подмастерье поддерживал огонь в горне. Такова была его работа – всю ночь не давать огню гаснуть. Он ужасно испугался, когда увидел меня в боевом облачении: в шлеме, в кольчуге и с освещенными пламенем ножнами.

Я осадил лошадь и заговорил с мальчишкой.

– Когда я был в твоем возрасте, – зазвучал мой голос из-под нащечных пластин, – я тоже следил за горном. Моя работа состояла в том, чтобы затыкать щели и дыры мхом или влажной землей в тех местах, где просачивался дым. Я занимался этим долгими ночами. Я знаю, как тебе одиноко.

Он только кивнул, слишком напуганный, чтобы говорить.

– Но у меня была девочка, которая приходила и наблюдала за горном вместе со мной, – продолжал я, вспомнив Бриду. – А у тебя есть девочка?

– Нет, господин, – ответил он, упал на колени и подобострастно склонил голову.

– Девочки – это лучшая компания в одинокую ночь, – сказал я, – даже несмотря на то, что они слишком много болтают. Взгляни на меня, парень, и ответь мне на один вопрос: здесь проезжали люди? И женщина с ними?

Мальчишка лишь молча таращился на меня. Моя лошадь забеспокоилась: то ли ей не нравился жар от горна, то ли раздражал едкий дым. Я похлопал ее по шее.

– Эти люди велели тебе не рассказывать никому. Они предупредили, что ты должен хранить тайну. Они угрожали тебе?

– Тот человек сказал, что он король, господин, – еле слышно прошептал мальчишка.

– Он соврал. Настоящий король здесь, поблизости, – сказал я. – Как называется эта деревня?

– Бланефорд, господин.

– Похоже, милое местечко. Значит, они поехали на север?

– Да, господин.

– Давно?

– Не очень, господин.

– И эта дорога ведет в Сефтесбери? – спросил я, пытаясь вспомнить названия этих важных районов богатого Уэссекса.

– Да, господин.

– Сколько их было?

– Дик и мимп, господин, – ответил мальчишка, и я понял, что он считает по-другому, не так, как я. Парень оказался смышленым и тоже догадался об этом, поэтому растопырил все пальцы на обеих руках, а потом поднял только одну руку. Пятнадцать.

– С ними был священник?

– Нет, господин.

– Ты молодчина, – сказал я, и он действительно был отличным парнем, потому что ему хватило ума сосчитать их. Я бросил ему кусочек серебра. – Утром, – добавил я, – передай своему отцу, что ты виделся с Утредом Беббанбургским и выполнил свой долг перед новым королем.

Его глаза расширились от изумления, а я направил лошадь к броду, где дал ей напиться, а потом послал в галоп.

В ту ночь я вполне мог не дожить до утра. У Этельвольда было четырнадцать человек, если не считать Этельфлэд, и он наверняка знал, что я брошусь в погоню. Вероятно, он решил, что за ним устремится вся армия Эдуарда. Если бы знал, что преследовать его будет одинокий всадник, то обязательно устроил бы засаду, и тогда я встретил бы свою смерть под яркой луной. Хотя такая смерть лучше, чем та, которой умер Альфред. Лучше погибнуть в бою, чем лежать с огромной, как камень, шишкой в брюхе в провонявшей комнате, мучиться от страшной боли и давиться слезами. Но потом, в другой жизни, все равно приходит облегчение, и человек заново рождается к радости. Христиане называют это раем и пытаются загнать нас в его мраморные залы страшными сказками об адском огне, который горячее огня в горне кузнеца. А вот я отправлюсь в снопе света в главный зал Валгаллы, где меня будут ждать друзья, и не только друзья, но и враги, люди, которых я убил в сражениях, и мы будем пировать, и пить, и биться, и развлекаться с женщинами. Такова наша судьба, но ежели мы умираем неправильно, тогда нам предстоит вечно обитать в холодных залах богини Хель.

Как все это странно, думал я, в ночи преследуя Этельвольда. Христиане говорят, что наше наказание – это преисподняя, а даны утверждают, что те, кто умирает неправильно, отправляются в Хель, где правит богиня с таким же именем. Только преисподняя и Хель не одно и то же. Хель – не преисподняя. Там люди не горят в огне, а лишь влачат жалкое существование. Достаточно умереть с мечом в руке – и ты никогда не увидишь разлагающееся тело Хель, не испытаешь голод в бескрайних ледяных пещерах. Однако во владениях Хель нет наказания. Там человек вечно ведет обычную жизнь. Христиане же обещают кару или вознаграждение, как будто мы малые дети, хотя на самом деле то, что будет потом, – это то же, что и раньше. Все изменится, сказала мне Эльфаделль, и все останется по-прежнему, так было и так будет. Воспоминание об Эльфаделль повернуло мои размышления к Эрсе, к ее стройному телу, изгибающемуся на мне, к ее сладостным стонам, к радости соития.

С рассветом окрестности огласил рев оленей. Начался сезон гона, время, когда стаи скворцов черными тучами застилают небо и опадают листья. Я остановил уставшую лошадь на небольшом подъеме дороги и огляделся, но никого не увидел. Мне казалось, будто я один на всей земле встречаю рассвет, будто в этой золотисто-желтой тишине нет ничего, кроме рева оленей, и даже этот звук быстро стих. Я посмотрел на восток и юг, но людей Эдуарда тоже не заметил. Пришпорив лошадь, двинулся на север, к едва различимым в небе столбикам дыма, которые обозначали город Сефтесбери за холмом.

Сефтесбери был одним из бургов Альфреда, укрепленным городом, который защищал монетный двор и любимый монастырь покойного короля. Этельвольд никогда бы не решился постучать в закрытые ворота и потребовать, чтобы его впустили, и не рискнул бы ждать, когда ворота откроют, чтобы просто въехать в город. Комендант бурга, кем бы он ни был, наверняка соблюдает крайнюю осторожность, и это означает, что Этельвольд, скорее всего, объехал город. Но какой дорогой? Я поискал следы, но ничего не нашел. Меня так и подмывало прекратить погоню, хотя я знал, что это глупая идея. Мне хотелось найти в бурге таверну, поесть, заплатить шлюхе, чтобы она согрела мне постель. В этот момент дорогу мне перебежал заяц, с востока на запад, что я воспринял как знак богов. И свернул с дороги на запад.

Вскоре туман рассеялся, и я увидел лошадей на вершине мелового холма. Между мной и холмом пролегла лесистая долина, и я поспешил к зарослям, так как понял, что на холме меня тоже заметили. Один из них указал на меня. В следующее мгновение они сорвались с места и поскакали на север. Я насчитал девять человек, но все равно не сомневался, что это люди Этельвольда.

Въехав под сень леса, я уже не мог видеть тех, за кем гнался, к тому же низко нависшие ветки замедлили мое продвижение, так как я был вынужден пригибаться. На земле плотным ковром рос папоротник, весело журчал ручеек. Полусгнивший ствол упавшего дерева порос мхом и грибами. Кусты ежевики, плющ и падуб настойчиво теснили подлесок по обе стороны от тропы. Сама же тропа была испещрена свежими следами. В лесу царила полнейшая тишина, и в этой тишине я вдруг ощутил страх. По спине пробежали мурашки. Откуда-то появилась четкая, порожденная ничем иным, кроме опыта, уверенность, что опасность близко.

Я спешился и привязал лошадь к дереву. Правильнее было бы, убеждал я себя, вскочить в седло, доехать до Сефтесбери и поднять тревогу. Правильнее было бы сменить лошадь на свежую и повести за собой гарнизон города. Однако ради этого мне пришлось бы повернуться спиной к тому, что угрожало мне. Я вынул из ножен Вздох Змея. Прикосновение к знакомой рукояти успокаивало.

Я медленно пошел вперед.

Кто кого увидел первым: я – всадников на холме или они – меня? Вероятнее всего, они. Я был слишком погружен в свои размышления, когда ехал по дороге, полугрезил, полудумал. И что, если они первыми увидели меня? Тогда они поняли, что я один, и наверняка сразу узнали. Я насчитал девять человек – значит, остальные где-то в лесу, в засаде. Возвращайся, убеждал я себя, возвращайся и поднимай гарнизон. В тот момент, когда я уже почти решил, что именно так и сделаю, потому что в этом заключается мой долг и потому что это просто разумно, в пятидесяти шагах от меня из зарослей выскочили два всадника и понеслись навстречу. Один держал на изготовку копье, другой – меч. Оба были в шлемах с нащечными пластинами, в кольчугах и со щитами, и оба оказались полными идиотами.

Невозможно биться верхом в густом, старом лесу: слишком много препятствий. Эти два всадника не могли ехать рядом, потому что тропа была узкой, а подлесок по обе стороны от нее – густым. Так что копейщик выдвинулся вперед. Он, как и его товарищ, был правшой, следовательно, его копье оказалось слева от меня. Я решил подпустить их к себе. Почему их всего двое, спросил я себя и тут же отложил поиск ответов на эту загадку на потом: первый всадник был уже так близко, что я видел его глаза в узкой щели над пластинами. Я просто шагнул вправо, в заросли ежевики, за ствол мощного дуба. Как только копейщик на полном скаку пронесся мимо, я вернулся на тропу, замахнулся и рубанул лошадь другого всадника по морде. Во все стороны полетели зубы, брызнула кровь. Животное закричало и, отпрянув, свернуло с тропы, а всадник упал, но его нога застряла в стремени, и лошадь поволокла его через заросли. Тем временем первый всадник пытался развернуться на узкой тропе.

– Нет! – прозвучал голос из-за деревьев. – Нет!

К кому он обращается? Ко мне? А, не важно. Второму всаднику удалось высвободить ногу из стремени, и сейчас он лежал на спине, пытаясь подняться. Я подошел и наступил на щит, в петли которого все еще была продета его левая рука, тем самым обездвижив его, а затем пронзил мечом. Одним мощным движением.

На лесную подстилку из листьев хлынула кровь. Умирающий стал судорожно хватать ртом воздух, его тело задергалось, правая рука опустилась.

Тем временем копейщик справился со своей лошадью и вновь направил ее на меня. Он ткнул в мою сторону копьем, но я лишь отклонился, ухватился за ясеневое древко и сильно дернул. Всадник был вынужден выпустить копье, иначе он вывалился бы из седла. Лишившись копья, он решил выхватить меч, но его лошадь вдруг попятилась, и он замешкался. Именно в это мгновение я и вонзил Вздох Змея ему в правое бедро, под кольчугу. Почувствовав, как лезвие рассекло мышцы и наткнулось на кость, я быстрым и мощным движением надавил на меч и повернул. И опять из глубины леса донесся голос:

– Нет!

Но да. Копейщик успел только наполовину вытащить свой меч из ножен. Из раны по его ноге текла кровь. Я левой рукой ухватил его за правый локоть и сдернул с лошади.

– Идиот, – рявкнул я и убил его точно так же, как убил его товарища, а потом быстро повернулся в ту сторону, откуда раздавался голос.

Тишина.

Где-то далеко затрубил рог, в ответ ему протрубил другой. Звуки доносились с юга, и я понял, что Эдуард на подходе. Начал звонить колокол, вероятно в Сефтесбери, в конвенте или в церкви. Раненая лошадь жалобно ржала. Копейщик умер, и я вытащил меч из его горла. Мои сапоги потемнели от крови. Я ощущал страшную усталость. Я мечтал о еде, о мягкой кровати и о теплой шлюхе, но был вынужден пойти туда, откуда на тропу выскочили эти два идиота.

В том месте тропа делала поворот, и густая листва мешала разглядеть, что впереди. Через несколько шагов я увидел поляну и широкий ручей. В лучах восходящего солнца трава казалась необычайно зеленой, а многочисленные маргаритки – необычайно яркими. На поляне стоял Сигебрихт и еще трое мужчин, а также Этельфлэд. Все сидели верхом. Наверняка тем двоим кричал кто-то из этих людей, но кто именно и зачем, определить я не смог.

Я вышел из укрытия. Мое лицо было закрыто нащечными пластинами, кольчуга и сапоги забрызганы кровью, та же кровь запеклась и на клинке Вздоха Змея.

– Кто следующий? – спросил я.

Этельфлэд рассмеялась. Позади нее пестрый зимородок вспорхнул над ручьем и исчез в лесу.

– Господин Утред, – поприветствовала она меня и, пришпорив лошадь, направилась ко мне.

– Тебе не причинили вреда? – спросил я.

– Они все были чрезвычайно вежливы, – ответила она и с насмешкой посмотрела на Сигебрихта.

– Их всего четверо, – размышлял я вслух. – Кого мне убить первым?

Сигебрихт выхватил свой меч с хрустальным навершием. Я уже готов был отступить к лесу, где у меня имелось преимущество перед всадником, но, к моему изумлению, тот отшвырнул меч. Оружие тяжело упало на землю в нескольких шагах от меня.

– Я сдаюсь на твою милость, – буркнул Сигебрихт. Остальные трое последовали его примеру и бросили мечи на землю.

– Слезайте с лошадей, – велел я. – Все четверо. – Я дождался, когда они спешатся. – На колени. – Они опустились на колени. – А теперь найдите хоть одну причину, почему мне стоит оставить вас в живых.

– Мы сдались тебе, господин, – напомнил Сигебрихт, склоняя голову.

– Сдались, – усмехнулся я, – потому что твоим двум идиотам не удалось убить меня.

– Это не мои идиоты, господин, – униженно пробормотал Сигебрихт. – Они люди Этельвольда. Мои – вот эти трое.

– Кто отдавал приказ тем двум недоумкам? Он? – обратился я к Этельфлэд.

– Нет, – подтвердила она.

– Они мечтали о славе, господин, – объяснил Сигебрихт. – Они хотели прославиться как те, кто сразил Утреда.

Я приставил окровавленное острие Вздоха Змея к щеке Сигебрихта.

– А ты чего хочешь, Сигебрихт Кентский?

– Заключить мир с королем, господин.

– С каким именно королем?

– В Уэссексе есть только один король, господин. Король Эдуард.

Я лезвием меча приподнял его волосы, собранные в хвост. Как же легко перерубить ему шею, подумал я.

– И зачем тебе мир с Эдуардом?

– Я ошибался, господин, – смиренно произнес Сигебрихт.

– Госпожа? – спросил я, не спуская с него взгляда.

– Они увидели, что ты преследуешь их, – пояснила Этельфлэд, – и этот человек, – она указала на Сигебрихта, – предложил отвезти меня к тебе. Он убедил Этельвольда, что я смогу уговорить тебя примкнуть к мятежу.

– И Этельвольд поверил в это?

– Я подтвердила, что попытаюсь, – ответила она, – и мне он поверил.

– Дурак, – бросил я.

– Вместо этого я посоветовала Сигебрихту самому заключить мир, – продолжала она, – сказала, что он сможет дожить до сегодняшней ночи только при условии, что уйдет от Этельвольда и присягнет в верности Эдуарду.

Я сунул меч под выбритый подбородок Сигебрихта, поднял его голову и посмотрел в его чрезвычайно красивое лицо, в его ясные глаза. В этих глазах я не увидел даже намека на коварство, один страх. Однако я понимал, что мне придется убить его. Я передвинул меч к шелковой ленте вокруг его шеи.

– Почему я не должен перерезать тебе глотку? – вновь спросил я.

– Я сдался тебе, – ответил он, – я попросил о пощаде.

– Что это за лента? – поинтересовался я, перерезая ленту. Острие меча оставило на его коже царапину.

– Подарок одной девушки, – буркнул Сигебрихт.

– Госпожи Экгвин?

Он пристально посмотрел на меня.

– Она была красавицей, – с тоской произнес Сигебрихт, – она была ангелом, она свела меня с ума.

– И предпочла Эдуарда, – добавил я.

– Она мертва, господин, – продолжал Сигебрихт, – и король Эдуард, думаю, сожалеет об этом так же, как и я.

– Сражайся за живых, – вмешалась Этельфлэд, – а не за мертвых.

– Я ошибался, господин, – повторил Сигебрихт.

Я все никак не мог поверить ему и вдавил острие лезвия ему в шею. В его голубых глазах отразился ужас.

– Решение за моим братом, – спокойно напомнила Этельфлэд, отлично понимая, что у меня на уме.

Я сохранил ему жизнь.

В ту ночь, как мы узнали потом, Этельвольд пересек границу и прибыл в Мерсию. Он мчался на север, пока не добрался до дома Зигурда, где ему уже ничего не угрожало. Этельвольду удалось сбежать.

Альфреда похоронили.

Церемония затянулась на пять часов и состояла из молитвенных песнопений, причитаний и проповедей. Старого короля уложили в гроб из вяза, расписанный сценами из жизни святых, на крышке был изображен возносящийся к небесам Христос, почему-то с удивленным выражением на лице. В руки мертвого короля вложили кусочек истинного креста, голова усопшего покоилась на Евангелии. Деревянный гроб поместили в свинцовый короб, а тот, в свою очередь, в еще один, кедровый, на котором вырезали образы святых, бросающих вызов смерти. Одного святого сжигали, но языки пламени не причиняли ему вреда. Другого, вернее, другую пытали, но она с улыбкой прощала своих мучителей. Третьего кололи копьями, а он продолжал читать проповедь. Этот тяжелый саркофаг перенесли в крипту старой церкви и дверь запечатали. Альфред пролежал там до тех пор, пока не достроили новую церковь, а затем его поместили в склеп. Помню, Стеапа рыдал как ребенок. Беокка тоже плакал. Даже Плегмунд, этот суровый епископ, утирал слезы, читая проповедь. Он говорил о лестнице Иакова, которая якобы явилась ему во сне такой, какой ее описывают в священных книгах, и о том, что Иаков лежал на камне-подушке под этой лестницей и слышал голос Господа.

– «Землю, на которой лежишь, Я дам тебе и потомству твоему, – голос Плегмунда дрогнул, когда он читал эти слова, – и будет потомство твое, как песок земной; и распространишься ты и к западу, и к востоку, и к северу, и к югу, и благословятся в тебе и потомстве твоем все племена земные». Альфред тоже мечтал об этом. – Плегмунд слегка охрип. – И сейчас Альфред здесь, в этом городе, и эта земля будет дана его детям и детям его детей до Судного дня! И не только эта земля! Альфред мечтал, чтобы мы, саксы, несли свет Евангелия во все уголки Британии и в другие страны до тех пор, пока все голоса земли не воспоют хвалу Господу.

Помню, после этих слов я мысленно улыбнулся. Я стоял в старой церкви и смотрел, как дымок от ладана поднимается к позолоченным балкам. Меня забавляла уверенность Плегмунда в том, что мы, саксы, должны распространить песок земной на север, юг, восток и запад. Нам бы очень повезло, если бы мы смогли удержать те земли, что у нас есть. Однако паству до глубины души тронули его слова.

– Язычники давят на нас, – заявил Плегмунд, – они подвергают нас гонениям! И все же мы будем взывать к ним и молиться за них, и мы увидим, как они преклоняют колена перед всемогущим Господом, и тогда мечта короля Альфреда сбудется и мы возрадуемся в раю! Да сохранит нас Господь!

Мне следовало бы более внимательно слушать эту проповедь, но я думал об Этельфлэд и о Фагранфорде. Я попросил у Эдуарда разрешения поехать в Мерсию, и он передал мне свой ответ через Беокку, который пришел в «Два журавля». Мой давний друг сел у очага и принялся корить меня за то, что я не общаюсь со своим старшим сыном.

– Я его не игнорирую, – возразил я. – Я был бы рад, если бы он тоже поехал в Фагранфорду.

– А что ему там делать?

– То, что положено, – ответил я. – Учиться боевому мастерству.

– Он хочет быть священником, – сказал Беокка.

– Тогда он не мой сын.

Беокка вздохнул:

– Он хороший мальчик! Очень хороший мальчик!

– Скажи ему, чтобы поменял имя, – буркнул я. – Если он станет священником, он не достоин называться Утредом.

– Как же ты похож на своего отца, – покачал головой Беокка. Его слова удивили меня, потому что я всегда боялся своего отца. – А Утред так похож на тебя! – продолжал мой друг. – Он и внешне похож на тебя, и такой же упрямый. – Он хмыкнул. – В детстве ты был ужасно упрямым.

Меня часто называли Утредерве, то есть Утредом Нечестивцем, ярым врагом христианства, однако многие из тех, кого я любил и кем восхищался, были христианами, и Беокка занимал среди них первое место. Беокка, его жена Тайра, Хильд, Этельфлэд, умница отец Пирлиг, Осферт, Виллибальд и даже Альфред – список был бесконечным. Думаю, все они хорошие люди, потому что их религия требует от них определенного поведения, а вот моя от меня такого не требует. Тор и Один не настаивают ни на чем, кроме уважения и некоторого самопожертвования, они никогда не дойдут до идиотизма требовать, чтобы я полюбил своего врага или подставил другую щеку. И все же такие христиане, как Беокка, ежедневно бьются над тем, чтобы стать хорошими. Я никогда не пытался стать таковым, хотя и не считаю себя нечестивцем. Я просто такой, какой есть, Утред Беббанбургский.

– Утред, – снова заговорил я, имея в виду своего старшего сына, – будет после меня господином Беббанбурга. Он не сможет удержать крепость молитвами. Ему нужно научиться сражаться.

Беокка устремил задумчивый взгляд в огонь.

– Я всегда надеялся, что еще раз увижу Беббанбург, – с тоской проговорил он, – но теперь сомневаюсь в этом. Король сказал, что ты можешь ехать в Фагранфорду.

– Хорошо.

– Альфред был щедр к тебе, – твердо заявил Беокка.

– Не отрицаю.

– И в этом есть и моя заслуга, – не без гордости добавил Беокка.

– Спасибо.

– А знаешь, почему он согласился?

– Потому что Альфред был в долгу передо мной, – ответил я, – потому что без Вздоха Змея у него не получилось бы править целых двадцать восемь лет.

– Потому что Уэссексу нужен сильный человек в Мерсии, – сказал Беокка, проигнорировав мою похвальбу.

– Этельред? – съехидничал я.

– Он хороший человек, и ты опозорил его, – с горячностью произнес священник.

– Может быть, – согласился я, не желая ссориться с ним.

– Этельред – господин Мерсии, – продолжал Беокка, – и у него все права на трон этой земли, однако он не предпринимал попыток захватить корону.

– Потому что он боится Уэссекса.

– Этельред лоялен к Уэссексу, – поправил меня Беокка, – но не может слишком рьяно служить ему, потому что тогда те олдермены Мерсии, которые жаждут полной самостоятельности для своей страны, отвернутся от него.

– Этельред правит в Мерсии, потому что он богатейший человек в стране, и, если какой-нибудь господин лишается скота, рабов или дома из-за набегов данов, он знает, что Этельред возместит ему потери. Он платит за свой трон, а ему следовало бы громить данов.

– Он следит за границей с валлийцами, – важно произнес Беокка, как будто защита от валлийцев была веским основанием для потворства данам, – и это заслуживает высокой оценки. – Он помолчал, как бы проверяя, правильно ли подобраны слова. – Высокой оценки, потому что он не воин. Он великолепный правитель, – добавил Беокка и, дабы пресечь любой смех с моей стороны, поспешно закончил: – Его управление безупречно, однако у него нет способностей к ведению военных действий.

– А у меня есть.

Беокка улыбнулся:

– Да, Утред, у тебя есть, но у тебя нет умения уважать других. Король рассчитывает, что ты проявишь уважение к господину Этельреду.

– Максимум того уважения, что он заслуживает, – пообещал я.

– И его жене разрешат вернуться в Мерсию, – объявил Беокка, – но после того, как будет достигнута договоренность о том, что она пожертвует средства, вернее, построит монастырь.

– Ей суждено стать монашкой? – сердито спросил я.

– Пожертвует средства и построит! – повторил Беокка. – Она будет вправе выбирать, где строить монастырь.

Я не мог не рассмеяться.

– Мне предстоит жить по соседству с монастырем?

Беокка нахмурился:

– Мы не знаем, где она выберет место.

– Конечно не знаем, – подтвердил я.

Итак, христиане проглотили грех. Вероятно, Эдуард раздвинул границы греха: теперь он не так страшен, а это означает, что Этельфлэд вольна жить более или менее по своему усмотрению. Монастырь послужит Этельреду основанием утверждать, будто его жена избрала путь благочестивого созерцания. По правде, Эдуард и его совет отлично понимают, что в Мерсии им без Этельфлэд не справиться, да и я им нужен. Мы оба – щиты Уэссекса, однако, кажется, мне не суждено стать мечом саксов, потому что, прежде чем покинуть таверну, Беокка передал мне строгое предупреждение.

– Король всем сердцем желает, чтобы данов оставили в покое. Их нельзя провоцировать! Это приказ.

– А если они нападут на нас? – встревоженно спросил я.

– Конечно, ты можешь защищаться, но король не желает, чтобы началась война. Во всяком случае, до его коронации.

Я лишь кивнул в ответ. Желание Эдуарда жить в мире, пока он не упрочит свою власть, вполне разумно, но я сомневался, что даны окажут ему такую услугу. Вне всяких сомнений, они хотят войны и попытаются развязать ее до коронации Эдуарда.

Так как церемония должна была состояться только в новом году – почетным гостям давалось время для подготовки к путешествию и на дорогу до столицы, – я решил наконец-то отправиться в Фагранфорду. Я тронулся в путь, когда осенние туманы стали холоднее, а дни – короче.

То был благодатный край пологих холмов, неторопливых рек и богатых почв. Альфред и в самом деле проявил щедрость. Управляющим оказался угрюмый мерсиец по имени Фальк. Появление нового господина его ничуть не обрадовало, что совсем не удивило меня: ведь он прекрасно жил на доход от имения, и в этом ему помогал священник, что вел бухгалтерские книги. Этот священник, отец Синрик, попытался убедить меня, что в последнее время урожаи были скудными, что вырубка в лесах производилась исключительно из-за болезни деревьев, а не для продажи древесины. Отец Синрик выложил передо мной документы, до последней черточки похожие на те, что я привез из казначейства в Винтанкестере, и радостно улыбнулся при виде такого совпадения.

– Как я говорил тебе, господин, – сказал он, – имение было передано нам в полное доверительное владение, и мы трудились как для самого короля Альфреда. – Он так и лучился, этот пухлый, круглолицый церковник с быстрой улыбкой.

– И никто ни разу не приезжал из Уэссекса, чтобы проверить твои счета?

– А разве в этом была надобность? – спросил он, всем видом показывая, до какой степени его удивила и позабавила эта идея. – Церковь учит нас быть честными тружениками в виноградниках Господних.

Я взял все документы и бросил их в очаг. Отец Синрик и Фальк лишились дара речи и с изумлением наблюдали, как пергаменты корчатся и сгорают в огне.

– Вы мошенничали, – отрезал я, – а теперь этому пришел конец. – Отец Синрик открыл было рот, чтобы запротестовать, но потом сообразил, что лучше этого не делать. – Или мне стоит вздернуть одного из вас? – спросил я. – А может, обоих?

Финан обыскал жилища Фалька и отца Синрика и нашел у них немалый запас серебра. Этим серебром я расплатился за строительный лес и вернул долг тому управляющему, который одолжил мне денег. Мне всегда нравилось строить, а Фагранфорде нужен был новый хозяйский дом, новые склады и палисад. Все это следовало закончить к зиме. Я отправил Финана патрулировать земли между саксами и данами. Он взял с собой наших новых людей, тех, которые пришли, услышав, что я богат и раздаю серебро. Финан присылал сообщения каждые несколько дней, и во всех говорилось, что даны ведут себя на удивление тихо. Раньше я был уверен, что смерть Альфреда спровоцирует их на нападение, но они нас не атаковали. Зигурд, кажется, разболелся, а у Кнута не было желания идти на юг в одиночку. Я считал, что сейчас нам открылась отличная возможность выдвинуться на север, и изложил свои соображения в письме Эдуарду, но письмо осталось без ответа. До нас доходили слухи, что Этельвольд уехал в Эофервик.

Брат Гизелы умер, и на смену ему королем в Нортумбрии стал дан, который правил только потому, что ему позволял Кнут. У Кнута по какой-то причине отсутствовало желание быть королем, его вполне устраивало, что трон занимает свой человек. Этельвольда отправили в Эофервик, вероятно, потому, что город располагался далеко от Уэссекса и глубоко во владениях данов, следовательно, там Этельвольд был в безопасности. Наверное, Кнут считал, что Эдуард может направить армию против кузена, и решил спрятать свой трофей в Эофервике, за прочными стенами римской крепости.

Итак, Этельвольд праздновал труса, Кнут выжидал, а я строил. И построил дом такой же высокий, как церковь, с толстыми балками, и окружил его палисадом. На тот фронтон, что выходил на утреннее солнце, я прибил волчьи черепа и нанял людей, чтобы мне изготовили столы и лавки. У меня появился новый управляющий, человек по имени Херрик. При Бемфлеоте его ранило в бедро, и он больше не мог сражаться, зато отличался честностью и трудолюбием. Он предложил построить мельницу на ручье, и я счел его предложение дельным.

Как раз когда я искал удобное место для строительства мельницы, прибыл священник. День был таким же холодным, как тот, когда отец Виллибальд приехал ко мне в Буккингахамм, и вода в ручье вдоль берегов покрылась хрупким ледком. С северных нагорий принесло сильный ветер, а с юга – священника. Он ехал верхом на муле и мгновенно сполз с седла, едва увидел меня. Церковник был молод и значительно выше меня. Очень худой, он был одет в черную ужасно грязную рясу, подол которой коробился от засохшей глины. На вытянутом лице выделялись ясные глаза удивительного зеленого цвета и похожий на клюв нос. Скошенный подбородок заканчивался жалкой бороденкой. С тощей шеи, которая, казалось, едва поддерживает голову, свисал большой серебряный крест с одной отломанной перекладиной.

– Ты и есть великий господин Утред? – на полном серьезе спросил он.

– Да, это я, – ответил я.

– А я отец Катберт, – представился он, – и я счастлив познакомиться с тобой. Мне поклониться?

– До земли, если хочешь.

К моему изумлению, он опустился на колени, склонил голову почти до подернутой инеем травы, затем распрямился и встал.

– Вот, – заключил он, – я поклонился до земли. Тебе привет, господин, от твоего нового капеллана.

– Что?!

– Твой капеллан, твой священник, – бодро повторил он. – Это мое наказание.

– Мне не нужен капеллан.

– Уверен, что не нужен, господин. Знаю, что я никому не нужен. Во мне никто не нуждается, я паразит на теле вечной церкви. Катберт Ненужный. – Он вдруг улыбнулся, и я догадался, что его осенила какая-то идея. – Если я когда-нибудь войду в сонм святых, – провозгласил он, – я буду святым Катбертом Ненужным! Это отделит меня от другого святого Катберта, правда? Это будет великолепный отличительный признак! – Он аж затанцевал, высоко подбрасывая тощие ноги. – Святой Катберт Ненужный! – запел он. – Покровитель всего бесполезного. Как бы то ни было, господин, – он придал своему лицу серьезное выражение, – я твой капеллан, бремя на твоем кошеле, и мне требуется еда, серебро, эль и, главное, сыр. Я обожаю сыр. Ты, господин, говоришь, что я тебе не нужен, но я все равно здесь, к твоим услугам. – Он снова поклонился. – Хочешь исповедаться? Хочешь, чтобы я вернул тебя в лоно матери-церкви?

– Кто сказал, что ты мой капеллан? – поинтересовался я.

– Король Эдуард. Я – его дар тебе. – Он блаженно улыбнулся и принялся крестить меня. – Да благословит тебя Господь, господин.

– Зачем Эдуард послал тебя?

– Подозреваю, господин, что у него есть чувство юмора. – Он задумался и неожиданно нахмурился. – Или потому, что я ему не нравлюсь. Только я думаю, что это не так. По сути, я ему не совсем не нравлюсь, он очень любит меня, хотя и считает, что мне нужно поучиться сдержанности.

– Ты несдержан?

– Ой, господин, у меня столько ипостасей! Я ученый, священник, любитель сыра, а теперь еще и капеллан господина Утреда, язычника, который убивает священников. Так мне рассказывали. Я буду тебе всемерно благодарен, если ты не станешь убивать меня. Ты дашь мне служанку? Пожалуйста.

– Служанку?!

– А кто будет стирать? И делать прочие дела? И ухаживать за мной? Юная девушка стала бы для меня благословением. Такая красивая, с очаровательными грудками, а?

Я уже не мог сдерживать улыбку. Невозможно было испытывать к святому Катберту Ненужному иные чувства, кроме симпатии.

– С очаровательными грудками, говоришь? – с наигранной суровостью осведомился я.

– Если тебе так будет угодно, господин. Меня предупреждали, что ты, скорее всего, убьешь меня, сделаешь из меня мученика, но я все же предпочел бы грудки.

– А ты и в самом деле священник?

– Ой, в самом деле, господин. Можешь спросить епископа Свитвульфа! Это он сделал меня священником! Наложил на меня руки и произнес все необходимые молитвы.

– Свитвульф из Хрофесеастра? – уточнил я.

– Именно оттуда. Он мой отец, и он ненавидит меня!

– Твой отец?

– Да, мой духовный отец, а не настоящий. Мой настоящий отец был каменщиком, да будет благословен его молоточек, но епископ Свитвульф дал мне образование и воспитал меня, да благословит его Господь, а сейчас он питает ко мне отвращение.

– Почему? – настаивал я, догадываясь, каков будет ответ.

– Мне запрещено рассказывать, господин.

– И все равно выкладывай, ведь ты несдержан.

– Я обвенчал короля Эдуарда с дочерью епископа Свитвульфа, господин.

Значит, близнецы, которых передали на попечение Этельфлэд, законнорожденные, и этот факт очень расстроит олдермена Этельхельма. Эдуард притворяется, будто венчания не было, на тот случай, если витан Уэссекса решит предложить трон кому-то еще, и забота о свидетеле его первого брака возложена на меня.

– Господи, ну ты и дурак!

– Вот и епископ сказал то же самое. Святой Катберт Безрассудный? Но я был другом Эдуарда, и он умолял меня, а она была такой восхитительной. Такой красивой. – Он вздохнул.

– У нее были очаровательные грудки? – съязвил я.

– Они были как два молодых оленя, господин, – опять же серьезно ответил он.

Я изумленно уставился на него:

– Как два молодых оленя?

– Священные книги описывают идеальные груди как молодых оленей, господин. Должен признаться, я тщательно изучал этот аспект. – Он помолчал, обдумывая только что сказанное, затем одобрительно кивнул. – Очень тщательно! И все же до сих пор не понял, в чем схожесть. Но кто я такой, чтобы подвергать сомнению написанное в священных книгах?

– Значит, сейчас, – пробормотал я, – все утверждают, что венчания никогда не было.

– Вот поэтому-то я и не могу рассказать тебе, что я сделал, – заявил Катберт.

– И все же венчание состоялось, – уточнил я, и он кивнул. – И близнецы законнорожденные, – добавил я, и Катберт опять кивнул. – А ты разве не знал, что Альфред не примет этот брак? – спросил я.

– Эдуард очень хотел жениться, – просто ответил он.

– Ты поклялся хранить молчание?

– Они пригрозили, что сошлют меня во Франкию, – пожаловался новоявленный капеллан, – в какой-то монастырь, но король Эдуард предпочел отправить меня к тебе.

– В надежде, что я убью тебя?

– В надежде, господин, что ты защитишь меня.

– Тогда, ради бога, не разбалтывай кому ни попадя, что Эдуард женился.

– Я буду хранить молчание, – пообещал он. – Я буду святым Катбертом Молчаливым.

Близнецы жили с Этельфлэд, которая строила конвент в Сирренкастре, недалеко от моего нового поместья. Во времена, когда Британией правили римляне, Сирренкастр был большим городом, и сейчас дочь Альфреда жила в одном из древних домов, красивом здании с просторными комнатами, выходившими на дворик с колоннадой. Когда-то дом принадлежал старшему Этельреду, олдермену Мерсии и мужу сестры моего отца, и я жил в нем в детстве после того, как сбежал на юг от своего другого дядьки, узурпировавшего Беббанбург. Старший Этельред расширил дом. Теперь в нем сакская тростниковая крыша сочеталась с римской черепицей, но он оставался очень уютным, а защиту ему обеспечивали стены города.

В качестве строительного материала для конвента люди Этельфлэд использовали римские развалины: они разбирали остатки древних зданий и складывали из камня новые стены.

– Зачем все это? – спросил я у нее.

– Затем, что таково было желание моего отца, – ответила она, – и затем, что я дала слово. Монастырь будет посвящен святой аббатисе Вербурх.

– Той женщине, что напугала гусей?

– Да.

Воздух в доме Этельфлэд буквально звенел от голосов детей: ее собственной дочери, Эльфинн, двоих моих младших, Стиорры и Осберта. Мой старший, Утред, все еще был в школе в Винтанкестере, откуда писал мне почтительные письма, которые я даже не считал нужным читать, потому что знал: они преисполнены скучным благочестием. Самыми младшими в Сирренкастре были близнецы-младенцы Эдуарда. Помню, как я смотрел на спеленутого Этельстана и думал, сколько бы проблем решилось одним взмахом Вздоха Змея. В этом я был и прав, и не прав: со временем Этельстан вырос в молодого человека, которого я полюбил всей душой.

– Ты знаешь, что он законнорожденный? – спросил я у Этельфлэд.

– Если верить Эдуарду, то нет, – ответила она.

– У меня в доме живет священник, который обвенчал их.

– Тогда прикажи ему держать язык за зубами, – посоветовала она, – иначе ему несдобровать.

Сирренкастр располагался недалеко от Глевекестра, где у Этельреда имелся дом. Он ненавидел Этельфлэд, и я опасался, что Этельред поручит своим людям захватить ее, а потом либо убьет, либо заточит в монастырь. Ведь она лишилась защиты и покровительства своего отца. Однако Этельфлэд отмахнулась от моих страхов.

– Может, Эдуарда он и не боится, – сказала она, – но вот ты наводишь на него ужас.

– А он решится провозгласить себя королем Мерсии?

Этельфлэд наблюдала за тем, как каменщик обтесывает римскую статую. Бедняга пытался сделать из орла гуся, но пока ему удалось лишь добиться сходства с возмущенной курицей.

– Нет, – ответила она.

– Почему?

– Слишком многие олдермены Мерсии хотят защиты Уэссекса, – пояснила она, – и, по сути, Этельреда не очень интересует власть.

– Не интересует?

– Во всяком случае, в настоящий момент. А раньше интересовала. Сейчас он каждые несколько месяцев страдает от приступа болезни и очень боится смерти. Он хочет заполнить то время, что ему осталось, женщинами. – Она с сарказмом посмотрела на меня. – В некоторых аспектах он очень похож на тебя.

– Чепуха, – возразил я. – Сигунн – моя экономка.

– Ага, экономка, – пренебрежительно усмехнулась Этельфлэд.

– И она боится тебя до ужаса.

Ей понравились мои слова, и она рассмеялась, а потом, увидев, как неловким ударом деревянного молотка каменщик отбил у курицы клюв, сокрушенно вздохнула.

– Я всего лишь просила сделать статую Вербурх и одного гуся.

– Ты хотела слишком многого.

– Я хочу того, что хотел мой отец, – тихо призналась она. – Англию.

Это название всегда вызывало у меня удивление, когда бы я его ни услышал. Я хорошо знал Мерсию и Уэссекс, я часто бывал в Восточной Англии и еще чаще – в Нортумбрии, на своей родине. Но Англия? Раньше это была мечта, мечта Альфреда, но сейчас, после его смерти, мечта стала призрачной и расплывчатой. Если бы четыре королевства когда-нибудь объединились, то они, вероятнее, назывались бы Данией, а не Англией. Как бы то ни было, мы с Этельфлэд разделяли мечту Альфреда.

– Мы англичане? – спросил я.

– А кто же еще?

– Я нортумбриец.

– Ты англичанин, – твердо произнесла она, – а постель тебе согревает данка. – Она сильно пихнула меня под ребра. – Передай Сигунн, что я желаю ей счастливого Рождества.

Йоль я отпраздновал в Фагранфорде. Мы смастерили из дерева огромное, шириной шагов десять, колесо, обмотали его соломой и водрузили плашмя на дубовый столб, а штырь, на который его надели, смазали бараньим жиром, чтобы оно могло вращаться. Потом, когда стемнело, мы его подожгли. Мужики раскручивали его граблями или копьями, и оно вертелось, разбрасывая вокруг искры. Мои двое младших детей были со мной, и державшая меня за руку Стиорра во все глаза таращилась на огромное пылающее колесо.

– А зачем ты его поджег? – спросила она.

– Это знак богам, – пояснил я, – мы показываем, что помним их и просим дать новую жизнь в новом году.

– Это знак Иисусу? – уточнила она.

– Да, – подтвердил я, – и другим богам тоже.

Колесо рухнуло, и все встретили это восторженными воплями, а потом мужчины и женщины стали прыгать через костер. Я взял обоих детей на руки и прыгнул вместе с ними. Мы пролетели сквозь дым и искры. А потом я стоял и смотрел, как искры улетают в холодную ночь, и спрашивал себя, сколько еще таких же колес горит там, на севере, где даны мечтают об Уэссексе.

Если они и правда мечтали об Уэссексе, то ничего для воплощения своей мечты не делали. И в этом заключалось самое удивительное. Казалось бы, смерть Альфреда должна была стать для них сигналом к нападению, но у них не было лидера, который смог бы объединить всех. Зигурд все еще болел, Кнут, как мы слышали, занимался подчинением скоттов, а Эорик все выбирал, чью сторону принять: языческого севера или христианского юга. Хэстен все еще прятался в Сестере и был слаб. Этельвольд сидел в Эофервике, но без позволения Кнута атаковать Уэссекс не решался. В общем, пока нас оставили в покое, но надолго ли – неизвестно.

Меня так и подмывало – уж больно велико было искушение – отправиться на север и снова поговорить с Эльфаделль, однако я понимал, что это глупость и увидеть мне хотелось вовсе не Эльфаделль, а Эрсе, ту странную, молчаливую красавицу. Ни на какой север я, конечно, не поехал, а все новости узнал от Оффы, когда тот явился в Фагранфорду. Я усадил его перед очагом в своем новом доме и подбросил в огонь дров, чтобы согреть его старые кости.

Мерсиец Оффа когда-то был священником, но его вера ослабела. Он отказался от сана и стал путешествовать по Британии со стаей дрессированных терьеров, которые развлекали публику на ярмарках, танцуя на задних лапах. Тех нескольких монет, что Оффе зарабатывали его собаки, не хватило бы, чтобы платить за его замечательный дом в Ликкелфилде. Богатым его сделал иной талант: умение узнавать, каковы надежды, чаяния и намерения других людей. Его забавные собачонки открывали двери самых великих домов, принадлежащих саксам и данам, и Оффа всегда держал глаза широко распахнутыми, а ушки на макушке и слушал, задавал вопросы, а потом продавал то, что смог узнать. Его использовал не только Альфред, но и Кнут с Зигурдом. Именно Оффа поведал мне, как обстоят дела на севере.

– Кажется, болезнь Зигурда не смертельная, – сказал он, – он просто ослаб. У него начинается лихорадка, он выздоравливает, и лихорадка возвращается.

– А Кнут?

– Он не пойдет на юг, пока не убедится, что Зигурд присоединится к нему.

– А Эорик?

– Обоссался от страха.

– А Этельвольд?

– Пьет и трахает служанку.

– А Хэстен?

– Ненавидит тебя, улыбается и грезит о мести.

– А Эльфаделль?

– А-а, – произнес он с усмешкой. Оффа, отличавшийся мрачным характером, редко улыбался и отлично умел владеть своим лицом. Он отрезал ломоть сыра, сделанного на моей сыроварне. – Слышал, ты строишь мельницу?

– Верно.

– Разумно, господин. Хорошее место для мельницы. Зачем платить мельнику, когда можно самому молоть зерно.

– А Эльфаделль? – повторил я, кладя на стол серебряную монету.

– Слышал, ты побывал у нее?

– Ты слышал слишком многое, – недовольно произнес я.

– Это комплимент, – бросил Оффа, сгребая монету. – Ты виделся с ее внучкой?

– Эрсе.

– Так ее называет Эльфаделль, – сказал он, – и я завидую тебе.

– Кажется, у тебя молодая жена. Или я ошибся?

– Не ошибся, – помотал он головой, – только старикам не следует брать в жены молодых.

Я расхохотался:

– Ты устал?

– Я становлюсь стар для того, чтобы бродить по дорогам Британии.

– Тогда сиди дома в Ликкелфилде, – предложил я. – Ведь ты же не нуждаешься в серебре.

– У меня молодая жена, – напомнил он, – и я нуждаюсь в том спокойствии, которое дарует дальняя дорога.

– Эльфаделль? – снова спросил я.

– Много лет назад, – наконец ответил он на мой вопрос, – она была шлюхой в Эофервике. Там Кнут и нашел ее. Она торговала собой и одновременно предсказывала судьбу. Наверное, предсказала Кнуту нечто такое, что сбылось, и он взял ее под свой щит.

– Это он дал ей пещеру в Буккестане?

– Он пустил ее на свою землю, значит да, дал.

– И она предсказывает людям то, что ему надо, чтобы они услышали?

Оффа заколебался, а это всегда было признаком того, что за его ответ нужно немного заплатить. Я вздохнул и выложил на стол еще одну монету.

– Старуха повторяет его слова, – подтвердил мою догадку Оффа.

– И что же она говорит сейчас? – спросил я, и он снова заколебался. – Послушай, ты, засохший кусок собачьего дерьма, – возмутился я, – я уже и так хорошо тебе заплатил. Рассказывай.

– Она говорит, что новый король юга появится на севере.

– Этельвольд?

– Они используют его, – мрачно произнес он. – Как-никак он законный король Уэссекса.

– Он пропойца, да к тому же еще и идиот.

– А когда все это мешало человеку быть королем?

– Значит, даны воспользуются им, чтобы умиротворить саксов, – задумчиво проговорил я, – а потом убьют.

– Естественно.

– Тогда почему они ждут?

– Потому что Зигурд болеет, потому что скотты угрожают землям Кнута, потому что звезды еще не выстроились в нужном порядке.

– Значит, Эльфаделль будет советовать дождаться нужного расположения звезд?

– Она говорит, что Эорик будет королем моря, Этельвольд – королем Уэссекса, а все великие земли юга будут переданы данам.

– Королем моря?

– Это всего лишь причудливый способ пообещать, что Зигурд и Кнут не займут трон Эорика, чтобы он не бросился в объятия Уэссекса.

– А Эрсе?

– Неужели она действительно так красива, как люди говорят? – спросил он.

– Ты ее не видел?

– В пещере – нет.

– Когда она обнажена, она даже больше, чем красива, – ответил я, и Оффа вздохнул.

– Так я и слышал. Она немая. Не может говорить. И у нее с головой не в порядке. Не знаю, безумна или нет, но она как ребенок. Красивый, немой ребенок-недоумок, который сводит мужчин с ума.

Я задумался. До меня доносился стук металла по дереву: это во дворе мои люди тренировались на мечах, защищаясь липовыми щитами. Они тренировались дни напролет – готовились к войне, совершенствуя свое владение мечом и щитом, топором и щитом, копьем и щитом. Они готовились к тому дню, когда придется встретиться лицом к лицу с данами, которые тоже отличаются мастерством владения оружием. Пока этот день отсрочивался из-за болезни Зигурда. Нам следовало бы атаковать, но, чтобы вторгнуться в Северную Мерсию, мне нужны войска из Уэссекса, а витан советует Эдуарду хранить в Британии хрупкий мир.

– Эльфаделль опасна, – ворвался в мои мысли Оффа.

– Старуха, тупо повторяющая слова своего хозяина?

– Люди верят ей, а тот, кто думает, будто знает свою судьбу, не боится рисковать.

Я вспомнил, с какой безрассудностью Зигурд атаковал нас на мосту при Энульфсбириге, и понял, что Оффа прав. Пусть даны и ждут, когда наступит подходящий момент для нападения, но все это время они слышат магические пророчества, в которых им предрекается победа. И слухи об этих пророчествах достигают и земель саксов. Вирд бит фул аред. Мне в голову пришла одна идея, и я уже открыл рот, собираясь заговорить, но в последнее мгновение все же решил промолчать. Если человек хочет что-то сохранить в тайне, Оффа – последний человек на земле, которому можно что-то рассказать, потому что он зарабатывает себе на жизнь тем, что выдает чужие секреты.

– Ты хотел что-то сообщить, господин? – спросил Оффа.

– Что ты слышал о леди Экгвин? – поинтересовался я.

На его длинном лице отразилось удивление.

– Думал, тебе известно о ней больше, чем мне.

– Я знаю, что она умерла, – проворчал я.

– Она была очень легкомысленной, – неодобрительно покачал головой Оффа, – но очень миловидной. Миниатюрной и проказливой, как эльф.

– Экгвин вышла замуж?

Он пожал плечами:

– Я слышал, какой-то священник провел церемонию, но между Эдуардом и ее отцом договор не заключался. Епископ Свитвульф не дурак! Он категорически отказался разрешить этот союз. Был ли этот брак законным?

– Если его заключил священник.

– Для брака необходим договор, – твердо сказал Оффа. – Они же не какие-то крестьяне, которые трахаются как кролики на земляном полу в жалкой хижине. Это король и епископская дочка! Естественно, должен быть контракт, а еще выкуп за невесту! Как без этого? Тогда это просто королевский перепих.

– Выходит, дети незаконнорожденные?

– Так утверждает витан Уэссекса, а значит, это наверняка правда.

Я улыбнулся.

– Эти дети очень болезненные, – солгал я, – и вряд ли проживут долго.

Оффа не смог скрыть интереса:

– Серьезно?

– Этельфлэд не может заставить мальчишку сосать грудь кормилицы, – продолжал я лгать, – да и девчонка ужасно слабенькая. Хотя какая разница, умрут они или нет, если они все равно незаконнорожденные.

– Их смерть решила бы множество проблем, – буркнул Оффа.

В общем, я оказал Эдуарду одну маленькую услугу, распространив слух, который очень понравится Этельхельму, его тестю. На самом же деле близнецы были крепенькими и здоровенькими, орали во всю глотку, и проблемы, связанные с ними, никуда не девались. Правда, с их решением можно было подождать, как предпочел подождать Кнут со своим вторжением в Южную Мерсию и Уэссекс.

В нашей жизни бывают периоды, когда кажется, что ничего не происходит, когда над сожженными городами или фермами не поднимается дым, когда над мертвыми проливается мало слез. Я научился не доверять спокойствию таких периодов, потому что убедился: если вокруг затишье, значит кто-то готовится к войне.

Пришла весна. Коронация Эдуарда состоялась в Сининг-Туне, королевском городе, расположенном к западу от Лундена. Я считал выбор места странным. Ведь главный город Уэссекса – Винтанкестер, именно там Альфред построил огромную новую церковь, именно там стоит королевский дворец. Однако Эдуард предпочел Сининг. Да, это было крупное королевское поместье, но в последнее время им практически не пользовались, потому что оно располагалось слишком близко к Лундену. К тому же, до того как я отбил Сининг-Тун у данов, он долго подвергался разграблению.

– Архиепископ говорил, что здесь короновали некоторых из древних монархов, – объяснил мне Эдуард, – а еще здесь есть камень.

– Камень, господин?

Он кивнул:

– Королевский камень. Древние короли либо стояли на нем, либо сидели, я не знаю точно. – Он пожал плечами: очевидно, Эдуард и сам не очень хорошо понимал назначение этого камня. – Плегмунд считает это важным.

Меня вызвали в королевское поместье за неделю до церемонии с приказанием привезти с собой как можно больше дружинников. Со мной прибыло семьдесят четыре человека, все верхом и при полном снаряжении. Эдуард добавил к ним еще сотню своих и попросил нас защищать Сининг-Тун во время церемонии, так как он боялся нападения данов. Я с радостью согласился. Мне было гораздо приятнее сидеть в седле под открытым небом, чем на скамье в христианской церкви. Так что пока Эдуард стоял или сидел на королевском камне и подставлял свою голову под помазание миром и под украшенную изумрудами отцовскую корону, я объезжал опустевшие окрестности города.

Даны не нападали. Прежде я был уверен, что смерть Альфреда принесет войну, но она принесла тот странный период, когда мечи покоятся в ножнах. Так что коронация Эдуарда прошла спокойно, а потом он отправился в Лунден и вызвал меня туда на большой совет. Улицы старого римского города были завешены стягами в честь коронации, а на мощных крепостных валах плотными шеренгами стояли солдаты. Во всем этом не было ничего удивительного, кроме одного: там обнаружился Эорик.

Король Эорик из Восточной Англии, который устроил заговор, чтобы убить меня, находился в Лундене по приглашению архиепископа Плегмунда, отдавшего двоих своих племянников в качестве заложников для гарантии безопасности этого короля. Эорик и его приближенные прибыли по Темезу на трех кораблях, украшенных львиными головами, и были расквартированы в большом мерсийском дворце, который стоял на вершине холма в самом центре древнего римского города. У Эорика, крупного, сильного, как бык, мужчины с огромным, как у беременной, брюхом, были крохотные глазки, а его взгляд отличался подозрительностью. Сначала я увидел его на крепостном валу – он прогуливался там в обществе своих людей. Эорик держал на поводках трех волкодавов, и эти псы очень нервировали городских собак, которые непрестанно лаяли. Гостей сопровождал Веостан, командир гарнизона: вероятно, Эдуард приказал ему показать королю Восточной Англии все, что тот пожелает увидеть.

Я был с Финаном. Мы поднялись на крепостной вал по лестнице в одной из римских привратных башен. Эти ворота в народе называли Епископскими. Было утро, и солнце быстро нагревало старый камень. Ото рва внизу, куда сваливали отбросы и куда стекались нечистоты, поднималась нестерпимая вонь. У кромки воды копошились дети.

С десяток западносакских солдат расступились, чтобы пропустить Эорика и его свиту. Только мы с Финаном остались стоять, поджидая, когда восточные англичане подойдут к нам. Веостан выглядел встревоженным, наверное, потому, что мы с Финаном были при мечах, хотя и без кольчуг и без шлемов. Я поклонился королю.

– Ты знаком с господином Утредом? – спросил Веостан у Эорика.

Маленькие глазки уставились на меня. Один из волкодавов зарычал, но тут же затих.

– Поджигатель кораблей, – произнес Эорик. Он явно был удивлен.

– Он сжигает и города, – не удержался Финан, чем напомнил Эорику о том, что я сжег его крупный порт Дамнок.

Губы Эорика сжались, однако он не заглотил наживку, но перевел взгляд на город:

– Замечательное место, господин Утред.

– Позволь спросить, что привело тебя сюда, господин? – почтительно осведомился я.

– Я христианин, – ответил Эорик. Его низкий, раскатистый голос звучал очень внушительно. – И святейший папа в Риме говорит мне, что Плегмунд – мой духовный отец. Архиепископ пригласил меня, вот я и приехал.

– Для нас это честь, – сказал я. А что еще можно было ответить королю?

– Веостан говорит, что этот город захватил ты. – Тон у Эорика вдруг стал скучающим, как у человека, который понимает, что нужно поддерживать беседу, но которого не интересует, что скажет собеседник.

– Я, господин.

– А те ворота? – Он указал на ворота Лудда[11].

– И их тоже, господин.

– Ты должен поведать мне, как все было.

Я понимал: все это – всего лишь проявление вежливости.

Мы оба проявляли вежливость. Передо мной стоял человек, который пытался убить меня, и ни один из нас не упоминал об этом. Вместо этого мы чопорно обменивались дежурными фразами. Я знал, о чем он думает. Эорик думал о том, что стена у Епископских ворот – наиболее уязвимая часть всего римского крепостного вала, который тянется на три мили; что наступать проще всего здесь, хотя ров с вонючей водой – это серьезное препятствие; что к востоку от ворот известняк во многих местах раскрошился и его заменили частоколом из дубовых бревен; что вся стена между Епископскими и Старыми воротами пришла в негодность. Когда я командовал гарнизоном, то выстроил палисад, но сейчас он нуждался в ремонте, поэтому захватить Лунден было проще всего с этой стороны, и Эорик все это отлично понимал.

Он указал на человека рядом с собой.

– Это ярл Оссител, – представил он.

Оссител оказался именно таким, каким я и ожидал бы увидеть командира домашней дружины Эорика: крупным, с грубыми манерами. Я кивнул ему, и он кивнул мне в ответ.

– Тоже приехал помолиться? – спросил я у него.

– Я приехал потому, что мой король велел мне ехать.

И зачем Эдуард допустил такую глупость? Ведь Эорик и Оссител могут запросто стать врагами Уэссекса, а их принимают в Лундене как почетных гостей.

В ту ночь состоялось большое пиршество, и один из любимых арфистов исполнил длинную поэму в честь Эорика и воспел его героизм, хотя на самом деле этот король ничем не прославился в битвах. Он был хитрым и коварным человеком, который правил силой, избегал сражений, а выжил только потому, что его королевство находилось на краю Британии и армиям не надо было идти через его земли, чтобы добраться до своих врагов.

И все же Эорика нельзя было сбрасывать со счетов. Он мог выставить по меньшей мере две тысячи хорошо вооруженных воинов, и, если бы даны вдруг сорвались с места и пошли в атаку на Уэссекс, люди Эорика стали бы для них ценным пополнением. Те же две тысячи воинов не помешали бы и христианам, если бы они решили пойти в наступление на северных язычников. Обе стороны пытались заманить Эорика в свои союзники, а тот принимал дары, давал обещания и ничего не делал.

Эорик ничего не предпринимал, но он был ключом к великой идее Плегмунда объединить всю Британию. Архиепископ утверждал, что эта мысль пришла к нему во сне и была ниспослана Господом. Британия будет объединена Господом, а не мечом, и самый подходящий для этого год – девятисотый. Плегмунд верил – и убедил в этом Эдуарда, – что Христос вернется в тысячном году и что Божественная воля состоит в том, чтобы последние сто лет христианского миллениума были потрачены на обращение данов и их подготовку ко второму пришествию. «Война потерпела неудачу, – вещал Плегмунд с кафедры, – так что теперь нашей верой должен стать мир!» Он считал, что настала пора обращать язычников, и хотел, чтобы принявшие веру даны Эорика стали его посланцами к Зигурду и Кнуту.

– Чего он хочет? – поинтересовался я у Эдуарда.

Меня вызвали к королю на следующее утро после празднества, и я еще некоторое время слушал, как Эдуард разъясняет чаяния архиепископа.

– Он хочет обращения язычников, – ответил король.

– А они хотят Уэссекс, господин.

– Христиане не пойдут против христиан, – заявил Эдуард.

– Скажи это валлийцам, господин.

– Они соблюдают мир, – возразил он, – по большей части.

Эдуард уже некоторое время был женат. Его жена, фактически девочка лет тринадцати или четырнадцати, уже забеременела и сейчас играла со своими придворными дамами и котенком в том самом садике, где я так часто встречался с Этельфлэд. Окно королевских покоев выходило как раз на этот садик, и Эдуард, увидев, куда я смотрю, вздохнул.

– Витан верит, что Эорик покажет себя верным союзником.

– Твой тесть тоже в это верит?

Эдуард кивнул.

– Мы ведем войну уже три поколения, – пробормотал он, – и все равно не достигли мира. Плегмунд говорит, что нужно испробовать молитвы. Моя мать согласна с этим.

Я расхохотался. Неужто нам предстоит победить наших врагов молитвами? Кнуту и Зигурду, подумал я, придется по душе такая тактика.

– А чего хочет от нас Эорик? – спросил я.

– Ничего! – Казалось, Эдуарда удивил мой вопрос.

– Он ничего не хочет, господин?

– Он хочет только благословения архиепископа.

В те первые годы своего правления Эдуард находился под сильным влиянием матери, тестя и архиепископа, и всех троих возмущало, что война требует больших расходов. На строительство бургов и вооружение фирда уходили огромные суммы в серебре, а отправить армию на поле боя стоило еще дороже, а эти деньги поступали от церкви и от олдерменов. Им же не хотелось тратить свое серебро. Война – дорогое удовольствие, а молитвы ничего не стоят.

Эдуард оборвал меня взмахом руки, когда я выразил свое скептическое отношение к подобной идее.

– Расскажи мне о близнецах, – велел он.

– Они растут.

– Моя сестра сообщила то же самое, но я слышал, что Этельстан не хочет сосать грудь? – Было видно, что Эдуард искренне переживает за сына.

– Этельстан сосет как теленок, – ответил я. – Это я распустил слух, будто он слабенький. Ведь именно это хочется услышать твоей матери и твоему тестю.

– А, – произнес Эдуард и улыбнулся. – Я вынужден отрицать, что они законнорожденные, но дети очень дороги мне.

– Они в безопасности, господин, и прекрасно себя чувствуют, – заверил я его.

Он дотронулся до моей руки.

– Береги их! И еще, господин Утред, – он сжал мою руку, подчеркивая важность того, что собирался сказать, – я не желаю, чтобы данов провоцировали! Ты понял меня?

– Да, господин.

Эдуард вдруг сообразил, что держит меня за предплечье, и отдернул руку. Он чувствовал себя очень неловко в моем обществе то ли из-за того, что превратил меня в няньку при королевских бастардах, то ли из-за того, что я был любовником его сестры, то ли из-за того, что приказал мне соблюдать мир, хотя знал, что я считаю это спокойствие обманчивым. Как бы то ни было, но провоцировать данов запрещалось, а я поклялся подчиняться Эдуарду.

Так что я отправился провоцировать данов.

– Священники совсем прижали Эдуарда к ногтю, – пожаловался я Лудде, – а его мамаша вообще распоясалась. Безмозглая сука.

Какое-то время назад мы вернулись в Фагранфорду, а сейчас ехали на север, на холмы, откуда можно было понаблюдать за гористой территорией Уэльса, расположенной за широкой рекой Сэферн. Шел дождь, и солнце отражалось в водах реки ломаным грошом.

– Они думают, будто с помощью молитв смогут избежать войны, – продолжал я, – и все из-за этого идиота Плегмунда. Он считает, что бог ослабит данов.

– Молитвы могут сработать, господин, – бодро заявил Лудда.

– Черта с два они сработают, – отрезал я. – Если бы твой бог хотел, чтобы они сработали, почему он не сделал этого двадцать лет назад?

Лудда был слишком благоразумным, а потому ничего не ответил. Мы с ним были вдвоем. Я кое-что искал и не хотел, чтобы люди знали, что именно я ищу, так что мы с Луддой отправились на гребень без сопровождения. Мы обшаривали окрестности, расспрашивали рабов на полях и танов в их жилищах, и на третий день я нашел то, что искал. Правда, не совсем то. На мой вкус, оно находилось слишком близко к Фагранфорде и слишком далеко от земли данов.

– На севере ничего подобного нет, – пробормотал Лудда, – во всяком случае, я не слышал. Таинственных камней на севере навалом, а вот погребенных нет.

Таинственные камни – это странные круги из огромных валунов, созданные древними людьми, вероятно, в честь их богов. Обычно когда мы находили такое место, то начинали копать под камнем и обнаруживали там клады. Погребенные же камни лежат в курганах, которые имеют либо полукруглую, либо вытянутую форму и являются гробницами древних. Мы и их раскапываем, хотя некоторые думают, будто лежащие внутри скелеты защищены духами или даже огнедышащими драконами. Я находил в таких гробницах золотые украшения, а однажды раскопал там кувшин, наполненный черным и желтым янтарем.

Курган, что мы обнаружили в тот день, был насыпан на высоком кряже, с которого во все стороны открывался вид до самого горизонта. На севере мы даже разглядели территорию данов, и хотя до нее было далеко, слишком далеко, я все же решил, что это древнее захоронение нам подойдет.

Место называлось Натанграфум и принадлежало одному мерсийскому тану по имени Эльволд, который пришел в восторг, когда узнал, что я собираюсь раскапывать его курган.

– Я дам тебе рабов, – предложил он мне. – Мерзавцы совсем обленились, им до жатвы нечего делать.

– Я возьму своих.

У Эльволда тут же возникли всякие подозрения, но я был Утредом, а он не хотел восстанавливать меня против себя.

– Ты поделишься тем, что найдешь? – с беспокойством спросил он.

– Поделюсь, – ответил я и положил на стол золото. – Это за твое молчание. Никто не знает, что я здесь, и ты не должен никому говорить. Если узнаю, что ты нарушил молчание, – вернусь и похороню тебя в этом кургане.

– Я никому не скажу, господин, – пообещал он. Седой, с обвислыми щеками, Эльволд был значительно старше меня. – Господь свидетель, я не хочу проблем. В прошлом году урожай был плохой, даны неподалеку, и я молюсь только о спокойствии. – Он взял золото. – Но ты ничего не найдешь в этом кургане, господин. Мой отец уже копал его много лет назад и не нашел там ничего, кроме скелетов. Даже бусины не нашел.

На вершине кряжа были две гробницы, одна на другой. Круглый курган как бы стоял на продолговатом, который тянулся с востока на запад и был примерно десять футов в высоту и шестьдесят шагов в длину. Курган представлял собой насыпь из земли и осколков меловой породы, но в его восточной части проделали лазы, вход в которые закрывался валуном и смотрел на восходящее солнце.

Я отправил Лудду в Фагранфорду за десятком рабов, и они сдвинули валун и расчистили вход. Мы вошли в длинный, выложенный камнями коридор, в конце которого нам открылось четыре зала, по два с каждой стороны. Мы осветили помещения просмоленными факелами и откатили валуны, закрывавшие входы в залы. Там, как и предупреждал Эльволд, не нашли ничего, кроме скелетов.

– Сойдет? – спросил я у Лудды.

Он ответил не сразу. Несколько мгновений Лудда с ужасом таращился на скелеты.

– Они вернутся и будут преследовать нас, господин, – тихо проговорил он.

– Нет, – отрезал я, но все же ощутил холодок в желудке. – Нет, – повторил я, хотя и сам не верил в это.

– Не прикасайся к ним, господин, – взмолился Лудда.

– Эльволд сказал, что его отец уже побеспокоил их, – напомнил я, пытаясь убедить самого себя, – так что нам ничего не грозит.

– Раз он побеспокоил их, господин, значит теперь они ждут момента, когда можно будет отомстить. Мы их разбудили.

Скелеты были детские и взрослые, черепа с ухмылкой смотрели на нас. В одном была глубокая рана с левой стороны, на другом еще сохранились клоки волос. Один детский скелет сидел на коленях у взрослого, другой по полу тянул костлявую руку к нам.

– Их души здесь, – прошептал Лудда, – я чувствую их, господин.

Я снова ощутил холодок и поежился.

– Езжай в Фагранфорду, – велел я ему, – привези сюда отца Катберта и мою лучшую собаку.

– Собаку?

– Приведи Молнию. Жду тебя здесь завтра.

Мы выбрались наружу, и рабы, вернув валун на место, вновь отгородили мертвых от живых. В ту ночь небо было освещено бледно-голубым и мерцающим белым светом, который затмевал звезды. Я и раньше видел такие сияния, правда зимой и всегда на северном небе, но это точно не было совпадением – то, что сияние появилось на небесах в день, когда я своим светом потревожил мрак подземного жилища мертвых.

Я арендовал у Эльволда жилье. Это был римский дом, большей частью разрушенный, и стоял он неподалеку от деревни, называвшейся Турканден. Жилье устроило меня в полной мере, потому что от него до гробницы нужно было немного пройти на юг. Вокруг дома разрослась ежевика, разрушенные стены плотно обвил плющ, но два больших зала, где когда-то заседали правившие в округе римляне, в последнее время использовались в качестве укрытия для скота, и для этого там укрепили стропила и починили тростниковую крышу.

Мы убрались в этих залах и легли спать, а утром я вернулся к гробнице. Над длинным курганом клубился туман. Я стоял и ждал, а рабы жались друг к другу в нескольких шагах позади меня. К полудню, когда приехал Лудда, туман так и не рассеялся. Лудда привел с собою Молнию, мою лучшую шотландскую борзую, и отца Катберта. Я забрал поводок Молнии у Лудды, собака заскулила, и я погладил ее по голове.

– От тебя требуется следующее, – обратился я к Катберту. – Убедись, что духи в этой гробнице не станут мешать нам.

– Позволь спросить, господин, чем ты тут занимаешься?

– Что тебе сказал Лудда?

– Что я нужен тебе и что нужно захватить собаку.

– Значит, больше тебе знать не надо. И позаботься о том, чтобы духи ушли.

Мы отвалили валун. Катберт вошел в пещеру и стал нараспев читать молитвы и брызгать водой. Потом воткнул в земляной пол крест, который сам же и сделал из веток.

– Мы должны дождаться полуночи, господин, – сообщил он, – чтобы убедиться, что молитвы сработали.

Вид у него был озадаченный, и он слишком много жестикулировал, и это позволило мне предположить, что Катберт не очень рассчитывает на успех. У него были огромные руки, я таких в жизни не видел, и когда он нервничал, то не знал, куда их девать.

– Подчинятся ли мне духи? – спросил он. – Не знаю! Днем они спят и, когда проснутся, должны быть в цепях и беспомощными. Но вдруг они окажутся сильнее, чем мы думаем? Вот это мы и выясним сегодня ночью.

– Почему ночью? Почему не сейчас?

– Они спят днем, господин, и проснутся только ночью и будут вопить, как души грешников. А если они разорвут цепи? – Его передернуло. – Я буду бодрствовать всю ночь и призывать ангелов.

– Ангелов?

Он сосредоточенно кивнул:

– Да, господин, ангелов. – Он увидел сомнение у меня на лице и улыбнулся. – Ой, не воспринимай ангелов в виде милых девушек, господин. Простые люди думают, будто ангелы – это очаровательные сияющие создания с прекрасными, – он замолчал и своими ручищами изобразил груди, – молодыми оленями, – договорил Катберт, – но на самом деле они воины Господа. Между прочим, яростные и грозные существа! – Он помахал руками, изображая крылья, и вдруг замер под моим внимательным взглядом. Я довольно долго не отрываясь смотрел на него, пока он не задергался. – Господин? – дрожащим голосом спросил он.

– Ты хитрый, Катберт, – заметил я.

Он засмущался, но был явно доволен, приняв мои слова за похвалу.

– Я такой, господин.

– Святой Катберт Хитрый, – с восхищением произнес я. – Дурак, но какой хитрый дурак!

– Благодарю, господин, ты так добр.

В ту ночь мы с Катбертом сидели у входа в гробницу и смотрели, как разгораются звезды. Молния устроился рядом, положив голову мне на колени, и я гладил его. Он был огромным и полным энергии, бесстрашным и свирепым, как воин. Над полями поднялся месяц. Воздух был наполнен звуками: кто-то ползал в ближайшем леске, кричала вышедшая на охоту сова, где-то далеко взвизгнула лисица. Когда месяц добрался до высшей точки на небосклоне, отец Катберт повернулся лицом к гробнице, пал на колени и принялся беззвучно молиться, при этом его губы шевелились, а руки сжимали поломанный крест. Если ангелы и прибыли, я их не увидел, хотя допускаю, что они были рядом, эти крылатые и прекрасные воины христианского бога.

Я оставил Катберта молиться, а сам взял Молнию и поднялся на вершину кургана, встал на колени и обнял пса. Я рассказывал ему, какой он хороший, как отважен и предан мне. Я гладил его и зарывался лицом в его жесткую шерсть, говорил ему, что он величайшая борзая на свете, что таких больше не будет. Продолжая обнимать его, я одним сильным движением перерезал ему горло ножом, который наточил еще днем. Его крупное тело дернулось и стало заваливаться набок. Последний вой быстро растворился в тишине, кровь залила мои ноги. Я плакал, прощаясь с ним, обнимал его дрожащее тело и рассказывал Тору о своей жертве. Я не хотел совершать жертвоприношение, но именно принесение в жертву того, что нам дороже всего, трогает богов.

Я обнимал Молнию, пока он не умер. Его смерть была милосердно быстрой. Я обратился к Тору с мольбой принять мою жертву, а в ответ заставить молчать тех мертвых в гробнице.

Я отнес тело пса к ближайшему дереву и с помощью ножа и каменного осколка вырыл могилу. Опустил в нее собаку и положил рядом с телом нож, затем пожелал Молнии счастливой охоты в другом мире. Засыпал могилу и завалил ее камнями, чтобы до пса не добрались падальщики. Закончил, когда почти наступил рассвет. Я был несчастным и грязным, заляпанным кровью с головы до ног.

– Господи, что случилось? – ошарашенно уставился на меня отец Катберт.

– Я молился Тору, – коротко ответил я.

– А собака? – прошептал он.

– Охотится в другом мире, – отрезал я.

Он поежился. Другие священники отругали бы меня за то, что я приношу жертвы ложным богам, но Катберт лишь перекрестился.

– Духи вели себя спокойно, – сообщил он.

– Значит, одна из молитв сработала. Либо твоя, либо моя.

– Либо обе, господин, – заключил Катберт.

Когда встало солнце, пришли рабы, и я велел им открыть гробницу, а затем вынести мертвых из одного из дальних залов. Они сложили кости в зале напротив, и мы запечатали вход в него огромным камнем. Черепа сложили в двух нишах возле входа, чтобы они приветствовали своими мертвыми ухмылками любого, кто войдет в пещеру. Самым трудным оказалось замаскировать вход в северный зал, тот, который мы очистили от костей, потому что для нашей затеи Лудде нужно было постоянно входить в это рукотворное помещение и выходить из него. Решение нашел отец Катберт. У своего отца он научился ремеслу каменщика и сейчас обтесал известняк так, что он стал похож на тонкий щит. На это у него ушло два дня, но получилось отлично, и мы установили каменную пластину на плоский камень так, чтобы ее можно было поворачивать. Теперь Лудда мог, повернув ее, вползти в зал, и другой человек вернул бы ее на место. Когда Лудда сидел притаившись за пластиной, его не было видно, зато его голос звучал приглушенно, но довольно громко.

Мы снова запечатали гробницу, засыпали низ валуна землей и мелкими камнями и вернулись в Фагранфорду.

– А теперь едем в Лунден, – велел я Лудде. – Ты, я и Финан.

– В Лунден! – Он был чрезвычайно рад. – А зачем мы туда едем, господин?

– Чтобы найти двух шлюх, естественно.

– Естественно, – повторил он.

– Я могу помочь! – тут же встрепенулся отец Катберт.

– Кажется, я поручил тебе собирать гусиные перья, – заявил я ему.

– Гусиные перья? – Он изумленно уставился на меня. – Ой, господин, ну пожалуйста!

Шлюхи и гусиные перья. Плегмунд молится о мире, я же готовлюсь к войне.

В Лунден я взял с собой тридцать человек – не потому, что нуждался в них, просто господин должен путешествовать со свитой. Мы пристроили дружину и лошадей на ночлег в римском форте, который охранял северо-западный угол города, а потом я вместе с Финаном и Веостаном обошел остатки римской стены.

– Когда ты здесь командовал, тебя ограничивали в средствах? – спросил Веостан.

– Нет, – ответил я.

– Я вынужден вымаливать каждый грош, – проворчал он. – Они строят церкви, а я не могу убедить их в том, что нужно отремонтировать стену.

А стена действительно нуждалась в серьезном ремонте: огромный участок между Епископскими и Старыми воротами осыпался в ров с вонючей водой. Проблема была не новой. Когда я командовал гарнизоном, то заделал эту брешь дубовым палисадом, но сейчас бревна потемнели и некоторые даже сгнили. Король Эорик видел все эти разрушения и взял их себе на заметку, я в этом уверен. После его визита в Лунден я предложил провести срочные ремонтные работы, но ничего так и не было сделано.

– Взгляни, – позвал Веостан, неуклюже вскарабкался на остатки каменной кладки и толкнул бревно. Я увидел, что оно закачалось, как мертвый зуб. – Они не выделяют деньги на то, чтобы заменить их, – мрачно произнес он и ударил мыском сапога по нижней части бревна – во все стороны разлетелись ошметки гнилой древесины.

– У нас мир, – с сарказмом напомнил я, – разве ты не слышал?

– Скажи об этом Эорику, – буркнул Веостан, спрыгивая вниз. Вся территория на северо-востоке принадлежала этому королю, и Веостан сообщил, что вражеские патрули подходили довольно близко к городу. – Они наблюдают за нами, а мне всего-то и разрешается, что помахать им рукой.

– У них нет надобности подходить вплотную, – проворчал я, – их купцы доложат им все, что они пожелают узнать.

В Лундене всегда было много купцов – данов, саков, франков и фризов, – и они несли новости в свои земли. Эорик – и я в этом не сомневался – знал, насколько уязвима оборона Лундена: ведь он видел все это собственными глазами.

– Но Эорик – осторожный ублюдок, – добавил я.

– А Зигурд нет.

– Он все еще болеет.

– Моли бога, чтобы он умер, – яростно произнес Веостан.

В тавернах города я узнал много нового. Там проводили время капитаны судов со всех побережий Британии, и за кружку эля они с готовностью пересказывали слухи, в том числе и правдивые. Как ни странно, ни в одном из слухов не упоминалось о войне. Я узнал, что Этельвольд все еще прячется в Эофервике и все еще претендует на трон Уэссекса, но у него не хватает силенок для каких-либо действий, и он рассчитывает, что даны дадут ему армию. Почему же они затихли? Это озадачивало меня. Я был абсолютно уверен, что они нападут сразу после смерти Альфреда, а даны вместо этого ничего не предпринимали.

Как выяснилось, ответ знал епископ Эркенвальд.

– Это Божья воля, – сказал он мне, когда мы случайно встретились на улице. – Господь велит нам любить наших врагов, – пояснил он, – и через свою любовь мы сделаем из них миролюбивых христиан.

Помню, я тогда с изумлением уставился на него.

– Ты действительно веришь в это? – спросил я.

– Мы должны верить, – с горячностью ответил он и благословил женщину, которая склонилась перед ним. – Итак, – обратился он ко мне, – что привело тебя в Лунден?

– Мы ищем шлюх, – ответил я. Он захлопал глазами. – У тебя нет подходящих, а, епископ? – поинтересовался я.

– Господи, – прошипел он и пошел своей дорогой.

Я решил не искать шлюх в лунденских тавернах, так как была велика вероятность того, что девиц узнают, поэтому я повел Финана, Лудду и отца Катберта в рабский док, который располагался выше по реке от старого римского моста. Лунден так и не обзавелся процветающим рынком рабов, но торговля все же шла, и торговали молодежью, захваченной в плен в Ирландии, Уэльсе и Шотландии. У данов было больше рабов, чем у саксов, и те, что у нас имелись, обычно трудились на фермах. Человек, у которого не было денег на вола, мог запрячь в плуг пару рабов, правда, борозда у них была не такой глубокой, как у вола. К тому же волы доставляли меньше проблем, хотя в прежние времена хозяин мог безнаказанно убивать тех рабов, которые создавали проблемы. Сейчас же все изменил закон, принятый Альфредом. И очень многие стали отпускать своих рабов, веря, что этим они заслужат одобрение бога. Большой потребности в рабах в Лундене не наблюдалось, но их всегда можно было купить в доке у Темеза. Торговцы приезжали из Ратумакоса, города во Франкии, и почти все они были северянами, так как именно скандинавы завоевали весь регион в окрестностях этого города. Они хотели купить молодых рабов, захваченных во время наших вылазок на приграничные территории. Некоторые же покупали рабов, чтобы потом перепродать их богачам из Уэссекса и Мерсии, которые, как им было известно, высоко ценили экзотичных девушек. Церковь смотрела на эту торговлю с неодобрением, но рыночек процветал.

Причал располагался за речной стеной, а рабов содержали в сырых хижинах в пределах стен. Здесь было четыре торговца, их охрана сразу заметила нас и предупредила хозяев, что идут богатые покупатели. Торговцы вышли на улицу и поклонились нам в пояс.

– Вина, господа? – спросил один. – Или эля? Все, что пожелают высокие лорды.

– Женщин, – потребовал отец Катберт.

– Затихни, – рыкнул я на него.

– Иисус и Иосиф, – еле слышно произнес Финан, и я понял: он вспоминает долгие месяцы, когда мы с ним оказались в рабстве и попали на одно из судов Сверри. Там нас приковали к веслам и заклеймили на предплечье буквой «Р», что означало «раб». Сверри давно умер, как умер и его прихвостень Хакка – их обоих зарубил Финан, – но ирландец продолжал люто ненавидеть рабовладельцев.

– Ищете женщин? – уточнил один из торговцев. – Или девушек? Что-нибудь юное и невинное? У меня есть то, что вам нужно. Качественный товар! Неиспорченный. Сочный и ценный! Господа? – Он поклонился и жестом указал на грубо сколоченную дверь, которую вставили в римскую арку.

Я посмотрел на отца Катберта.

– Убери улыбку с рожи, – велел я ему и добавил потише: – И отправляйся на поиски Веостана. Попроси, чтобы привел десяток или даже дюжину человек. Быстро.

– Но, господин… – начал он, не скрывая своего желания остаться.

– Иди! – заорал я.

Он исчез.

– Это мудро с твоей стороны, господин, избавиться от священника, – похвалил торговец, решив, будто я прогнал Катберта из-за того, что церковь не одобряет его торговлю.

Как ни старался, дружелюбного ответа на эти слова у меня не получилось: во мне поднялся тот же самый гнев, что бурлил в Финане. Я тоже хорошо помнил все унижения и мучения рабства. Мы с Финаном тоже когда-то сидели на цепи в похожей сырой хибаре. Меня охватили такие бурные эмоции, что я даже ощутил боль в шраме на предплечье, – во всяком случае, мне так показалось, когда я вслед за торговцем прошел в низкую дверь.

– Я привез из-за моря с полдюжины девиц, – сообщил торговец. – Как я понимаю, вам нужны отнюдь не крестьянки и не посудомойки?

– Нам нужны ангелы, – напряженным голосом произнес Финан.

– Именно такой товар я и поставляю! – бодро объявил торговец.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Халфдан, – ответил он.

Это был мужчина под сорок, плотный, высокий, лысый, как коленка, и с бородой до пояса, к которому был пристегнут меч в серебряных ножнах. Комнату, в которой мы оказались, охраняли четыре человека, двое были вооружены дубинками, а двое – мечами. Они сторожили закованных в цепи рабов, сидевших на покрытом слоем нечистот земляном полу. Задней стеной хижины служил речной крепостной вал, в слабом свете, падавшем сквозь дыры в крыше, были видны черно-зеленые камни кладки. Рабы угрюмо наблюдали за нами.

– Здесь в основном валлийцы, – беспечно произнес Халфдан, – но есть и парочка из Ирландии.

– Ты отвезешь их во Франкию? – спросил Финан.

– Если вам они не понадобятся, – ответил Халфдан.

Он отпер следующую дверь, постучал по створке, и я услышал, как с той стороны отодвигают щеколду. Створка распахнулась, и за ней оказался еще один охранник, с мечом. Он караулил самый ценный товар, девушек. Мужчина добродушно усмехнулся, когда мы переступили через порог.

В полумраке трудно было понять, что собой представляют девушки. Они забились в угол, одна, кажется, была больна. Я разглядел, что среди светлокожих рабынь есть и темнокожая.

– Шесть, – пробормотал я.

– Ты умеешь считать, господин, – сострил Халфдан.

Он запер дверь, которая вела в большую комнату, где содержались мужчины, на щеколду.

Финан понял, что я имею в виду. Двое нас и шесть рабынь, мы разозлены, мы давно ни с кем не сражались, и нас обуревает нетерпение.

– Шесть – это ничто, – буркнул Финан.

Лудда понял подтекст и занервничал.

– Тебе нужно больше шести? – уточнил Халфдан. Он с трудом открыл ставень, чтобы впустить уличный свет, и девушки зажмурились, ослепленные. – Шесть красавиц, – гордо заявил он.

Эти шесть красавиц были тощими, грязными и испуганными. Темнокожая девушка отвернулась, но прежде я успел увидеть, что она действительно красива. Две из остальных рабынь оказались светловолосыми.

– Откуда они?

– В основном из Франкии, – ответил Халфдан. – А вот эта, – он указал на темнокожую, – с края земли. Только боги знают, откуда она взялась. Может, упала с луны. Я купил ее у торговца с юга. Она говорит на причудливом языке, но вполне привлекательна для тех, кто любит мясо позажаристее.

– А кто не любит? – спросил Финан.

– Я хотел оставить ее, – продолжал Халфдан, – но эта сучка не переставая плачет, а я терпеть не могу плакс.

– Они были шлюхами? – поинтересовался я.

– Они не девственницы, – ответил Халфдан. – Не буду обманывать тебя, господин. Если что-то не устраивает, я найду тебе другой товар, но на это может уйти пара месяцев. Вон те две – точно не шлюхи. Темная и фризка работали в таверне, но ими не злоупотребляли, они только успели войти в курс дела. Они все еще красивы. Позволь, я покажу тебе. – Он крепкой ручищей схватил темнокожую и потянул. Она закричала и стала вырываться, и торговец наотмашь ударил ее по лицу. – Хватит орать, глупая сучка! – рявкнул он и повернулся ко мне. – Что ты думаешь, господин? У нее причудливый цвет кожи, но она миленькая.

– Это точно, – согласился я.

– Она вся такая темная, – добавил он, усмехаясь, и в доказательство рванул на рабыне платье, чтобы обнажить грудь. – Да что ты воешь, сука! – взревел Халфдан и еще раз ударил девушку, а затем приподнял одну грудь, подсунув под нее ладонь. – Видишь, господин? Титьки тоже коричневые.

– Дай-ка мне, – велел я.

Я вытащил нож, и Халфдан, решив, что я собираюсь разрезать остатки платья, отступил на шаг.

– Смотри сколько влезет, господин, – бросил он.

– Я так и сделаю, – пообещал я.

Девушка все еще рыдала, когда я повернулся и всадил нож в брюхо Халфдана. Однако под его туникой оказался металл, который преградил путь ножу. Я услышал, как Лудда выхватил меч из ножен, и краем глаза увидел, что Халфдан собирается боднуть меня, но я успел левой рукой схватить его за бороду. Выставив нож острием вверх, я изо всех сил дернул его голову вниз и насадил на лезвие. Девушки визжали, а один из охранников в другой комнате колотил в запертую дверь. Халфдан взревел, и в следующее мгновение, когда нож пронзил ему горло, его рев превратился в бульканье. На пол брызнула кровь. Финан – ирландец действовал с быстротой молнии – уже разделался со своим противником и полоснул мечом по ногам Халфдана, прямо под коленями, подрезая сухожилия. Торговец рухнул, и я прикончил его. Длиннющая борода Халфдана вся пропиталась кровью.

– А ты зазевался, – усмехнулся Финан.

– Давно не практиковался, – согласился я. – Лудда, вели этим девицам заткнуться.

– Еще четверо, – напомнил старый друг.

Я убрал нож в ножны, вытер окровавленные руки об тунику Халфдана и вытащил Вздох Змея. Финан отпер дверь и распахнул ее. В комнату сунулся было охранник, увидел направленный на него клинок и попятился, но Финан втолкнул его внутрь, и я насадил охранника на меч, затем, обхватив за затылок, ударил о свое колено. Он повалился на пропитавшийся кровью пол.

– Прикончи его, Лудда, – велел я.

– Господи, – пробормотал тот.

Оставшиеся три охранника были осторожнее. Они ждали в дальней части комнаты и уже успели позвать на помощь других работорговцев. Все торговцы живым товаром заинтересованы в том, чтобы помогать друг другу, поэтому на зов прибежало еще четыре или пять вооруженных и готовых к бою мужчин.

– Осферт постоянно твердит, что мы сначала ввязываемся в драку и только потом думаем, – бросил Финан.

– Ведь он прав, не так ли? – усмехнулся я.

Тут снаружи донесся громкий крик. Это прибыл Веостан в сопровождении солдат гарнизона. Воины ворвались в хижину и выгнали работорговцев на улицу. Двое принялись жаловаться Веостану на нас, называя нас убийцами. Веостан взревел, требуя тишины, затем вошел в хижину и осмотрелся. Он поморщился от жуткой вони, заглянул в меньшую комнату и устремил взгляд на два трупа.

– Что произошло?

– Эти двое поссорились, – ответил я, указывая на Халфдана и охранника, которого так молниеносно убил Финан, – и они прикончили друг друга.

– А этот? – Веостан кивнул на охранника, который скрючился на полу и стонал.

– Я же велел тебе убить его, – обратился я к Лудде и выполнил задачу за него. – Его одолела тоска по тем двоим, – объяснил я Веостану, – и он пытался зарезать себя.

Два работорговца, последовавшие за нами в хижину, принялись яростно протестовать и обзывать нас лжецами и убийцами. Они орали, что их торговля вполне законна, им была обещана защита. Торговцы потребовали, чтобы я предстал перед судом за убийство и заплатил серебром штраф за отнятые мною жизни. Веостан все это терпеливо выслушал.

– Вы принесете присягу на суде? – спросил он у них.

– Принесем! – ответил один из них.

– Вы под присягой расскажете, как все было?

– Он должен возместить нам ущерб!

– Господин Утред, – повернулся ко мне Веостан, – ты оспоришь показания, данные этими людьми под присягой?

– Оспорю, – подтвердил я.

Однако оказалось, что упоминания моего имени было достаточно, чтобы унять воинственный дух у этой парочки. Они ошеломленно уставились на меня, а потом один из них пробормотал, что Халфдан всегда был несговорчивым дураком.

– Значит, вы не будете давать присягу в суде? – уточнил Веостан, но торговцы уже пятились прочь. Через секунду их и след простыл.

Веостан усмехнулся.

– Предполагается, – сказал он, – что сейчас я должен арестовать тебя за убийство.

– Я ничего не делал, – покачал головой я.

Он перевел взгляд на красное от крови лезвие Вздоха Змея.

– Я вижу, господин.

Я шагнул к Халфдану, разрезал на нем тунику и увидел под ней кольчугу, а еще, как я и ожидал, кошель. Именно этот кошель, набитый монетами, причем золотыми, и встал на пути моего ножа.

– Что нам делать с рабами? – поинтересовался Веостан.

– Они мои, я только что купил их, – ответил я и протянул ему кошель, предварительно взяв оттуда несколько монет. – Этого должно хватить на бревна для палисада.

Он пересчитал монеты и восторженно уставился на меня:

– Ты – ответ на мои молитвы, господин!

Мы доставили рабов в таверну в новом городе, сакском поселении к западу от римского Лундена. Монетами, взятыми из кошеля Халфдана, я расплатился за еду, эль и одежду. Финан поговорил с освобожденными нами рабами и заключил, что из шестерых из них получатся хорошие воины.

– Если только нам нужны воины, – добавил он.

– Ненавижу мир, – пробурчал я, и Финан расхохотался.

– Что делать с остальными? – спросил он.

– Пусть идут куда хотят. Они молоды, выживут.

Пока мы с Луддой разговаривали с девушками, отец Катберт во все глаза таращился на них. Он был очарован темнокожей, которую, как выяснилось, звали Мехразой. Она казалась старше других: на вид ей было лет шестнадцать или семнадцать, остальным же – года на три-четыре меньше. Когда девицы поняли, что им ничего не грозит или опасность хотя бы на время отодвинулась, они заулыбались. Итак, у нас было две сакские девушки – их захватили на побережье Кента в ходе налета франков, две девушки из Франкии, таинственная Мехраза и больная фризка.

– Девицы из Кента могут отправляться домой, – сообщил я Лудде и отцу Катберту, – четверых вы отвезете в Фагранфорду. – Выберите из них двоих. Научите всему, что они должны знать. Остальные смогут работать на ферме или на кухне.

– С удовольствием, господин, – проворковал отец Катберт.

Я устремил на него многозначительный взгляд.

– Если будешь дурно обращаться с ними, – предупредил я, – тебе не поздоровится.

– Да, господин, – покорно произнес он.

– А теперь в путь.

Я отрядил Райпера и еще десяток дружинников для охраны девушек во время путешествия, мы же с Финаном вернулись Лунден. Я любил этот город, и только здесь можно было разузнать обо всем, что творилось во всей Британии. Я поболтал с торговцами и с путешественниками и даже выслушал одну из бесконечных проповедей Эркенвальда – не потому, что нуждался в его совете, я просто хотел знать, что церковь рассказывает своей пастве. Епископ говорил хорошо, в его послании содержалась именно та мысль, которую хотел донести до людей архиепископ Плегмунд.

– Мы подавлены войной, – вещал Эркенвальд, – мы плаваем в море слез вдов и матерей. – Он знал, что я нахожусь в церкви, и посмотрел туда, где я стоял, а потом указал на недавно расписанную стену, где Мария, мать Христа, рыдала у подножия креста. – Когда мы убиваем, то вынуждены нести бремя той же вины, что несли римляне! Мы дети Господа, а не агнцы, идущие на заклание!

Были времена, когда Эркенвальд проповедовал кровопролитие и призывал к мести данам-язычникам, но наступление девятисотого года каким-то образом убедило церковь в необходимости обязать нас хранить мир, и, кажется, эти молитвы были услышаны. Хотя рейдеры и устраивали набеги на приграничные территории и уводили скот, армии данов не шли нас завоевывать.

В середине лета мы с Финаном отправились в плавание на одном из кораблей Веостана и, спустившись вниз по реке, добрались до широкого устья, где я когда-то провел немало времени. Мы приблизились к Бемфлеоту и увидели, что даны даже не попытались отстроить сгоревшие форты. В Хотледже чернели остовы сожженных нами судов. Мы спустились дальше на восток, туда, где Темез впадает в великое море, обследовали мелководье возле Сеобирига, городка, где команды данов устраивали засады для торговых судов, шедших в Лунден или из него. Любимое место их стоянки также оказалось пустым. То же самое мы обнаружили и на южном берегу эстуария. Там не было ничего, кроме птиц и глины.

Мы на веслах поднялись вверх по излучинам реки Медвэг до бурга, расположенного недалеко от Хрофесеастра, и там я увидел, что бревна некогда мощного палисада на высоком укрепленном берегу сгнили точно так же, как в Лундене. Правда, огромный штабель свежих дубовых бревен говорил о том, что кто-то собирается ремонтировать оборонительное сооружение. Наше судно причалило к пристани у старого римского моста, мы с Финаном сошли на берег и направились к дому епископа рядом с высокой церковью. Управляющий поклонился, а когда услышал мое имя, не решился просить, чтобы мы сдали мечи. Просто проводил нас в уютную комнату и велел слугам принести эля и еды.

Епископ Свитвульф и его жена прибыли час спустя. Епископ – седой, с длинным лицом и трясущимися руками – выглядел обеспокоенным, его миниатюрная жена тоже нервничала. Она поклонилась мне, наверное, раз десять, прежде чем сесть.

– Что привело тебя сюда, господин? – спросил Свитвульф.

– Любопытство, – признался я.

– Любопытство?

– Я вот все гадаю, почему даны затихли, – пояснил я.

– Потому что они что-то затевают. Никогда не доверяй молчащему дану. – Свитвульф повернулся к жене. – Кажется, ты хотела дать указания кухаркам?

– Кухаркам? Ах да! – Она встала, потопталась на месте и ушла.

– Так почему даны затихли? – спросил у меня Свитвульф.

– Зигурд болеет, – предположил я. – Кнут занят своей северной границей.

– А Этельвольд?

– Напивается в Эофервике, – сказал я.

– Зря Альфред не придушил его, – буркнул Свитвульф.

Епископ с каждым мгновением вызывал у меня все большую симпатию.

– Надеюсь, ты не проповедуешь мир, как остальные? – поинтересовался я.

– О, я проповедую то, что мне велят, но одновременно углубляю ров и заново строю стену.

– А олдермен Сигельф? – Этот человек был олдерменом Кента, военным предводителем графства и его самым выдающимся дворянином.

В глазах епископа тут же появилось подозрение.

– А при чем тут он?

– Как я слышал, Сигельф хочет быть королем Кента.

Свитвульф опешил.

– Его сын носился с этой идеей, – хмурясь, осторожно произнес он. – Я не уверен, что Сигельф придерживается того же мнения.

– Но его сын Сигебрихт вел переговоры с данами, – сообщил я. Тот самый Сигебрихт, который сдался мне при Сефтесбери.

– Это точно?

– Точно, – отрезал я. Епископ промолчал. – Что происходит в Кенте? – спросил я, но епископ продолжал молчать. – Ты же епископ! – воскликнул я. – Ты же многое узнаешь от своих священников. Выкладывай.

Он еще поколебался, но в конце концов его прорвало, как дамбу, и Свитвульф рассказал мне о бедах Кента.

– Когда-то мы были самостоятельным королевством, – горячился он. – Сейчас же Уэссекс обращается с нами, как с мусором. Вспомни, что произошло, когда у нас высадились Хэстен и Харальд! Нас кто-нибудь защитил? Нет!

Хэстен тогда высадился на северном побережье Кента, а ярл Харальд Кровавые Волосы привел более двух сотен судов к южному побережью, напал на недостроенный бург и убил всех, кто там находился. После этого выдвинулся вглубь графства и устроил самую настоящую бойню, сжигая, убивая, грабя и уводя в рабство. Чтобы дать отпор захватчикам, Уэссекс послал армию под предводительством Этельреда и Эдуарда, но эта армия ничего не делала. Этельред и Эдуард завели свои войска на вершину лесистого кряжа и долго спорили, куда нанести удар: на север, где был Хэстен, или на юг, где был Харальд. Последний же тем временем продолжал жечь дома и убивать.

– Я убил Харальда, – напомнил я.

– Верно, – согласился епископ, – но уже после того, как он разграбил все графство.

– Значит, люди хотят, чтобы Кент снова стал самостоятельным королевством? – заключил я.

На этот раз он молчал довольно долго, и ответ у него получился расплывчатым:

– Никто этого не хотел, пока Альфред был жив, но вот сейчас?..

Я встал и подошел к окну, откуда были видны причалы. Над водой с криками летали чайки. На пузатое торговое судно грузили лошадей. Трюм судна был поделен на денники, в которые и заводили испуганных животных.

– А куда везут этих лошадей? – спросил я.

– Лошадей? – удивился Свитвульф. Мой неожиданный вопрос озадачил его. – Их отправляют на рынок во Франкию. У нас тут разводят породистых лошадей.

– Вот как?

– Олдермен Сигельф, – уточнил он.

– Интересно, – протянул я. – Сигельф здесь правит, а его сын ведет переговоры с данами.

Епископ поежился.

– Ну это ты так утверждаешь, – осторожно произнес епископ.

Я повернулся к нему.

– И его сын любил твою дочь, – добавил я. – И у него есть повод ненавидеть Эдуарда.

– Господи, – тихо выдохнул Свитвульф и перекрестился. В его глазах стояли слезы. – Она была глупенькой, но так радовалась жизни.

– Сожалею.

Он сморгнул слезы:

– Ты заботишься о моих внуках?

– Да, они на моем попечении.

– Я слышал, мальчик хворый. – В его голосе звучала тревога.

– Это все слухи, – успокоил я его. – Они оба здоровенькие, но будут еще здоровее, если олдермен Этельхельм поверит в обратное.

– Этельхельм – неплохой человек, – сухо произнес епископ.

– Но он обязательно перерезал бы твоим внукам горло, выпади ему такой шанс.

Свитвульф кивнул.

– В кого они пошли?

– Мальчик темненький, как отец, а девочка светленькая.

– Как моя дочь, – прошептал он.

– Тот, кто обвенчал этелинга Уэссекса, сейчас отрицает все это, – бросил я. – И Сигебрихт, ее отвергнутый поклонник, отправился к данам исключительно из ненависти к Эдуарду.

– Да, – тихо подтвердил епископ.

– Но потом, когда Этельвольд сбежал на север, предатель присягнул Эдуарду.

Свитвульф кивнул:

– Я слышал.

– Ему можно доверять?

Свитвульфу не понравилась моя прямолинейность. Он нахмурился и заерзал в кресле, затем перевел взгляд на окно, на лужайку, где бродили вороны.

– Я бы ему не доверял, – почти шепотом пробормотал он.

– Не слышу тебя, епископ.

– Я бы ему не доверял, – громче повторил Свитвульф.

– Но ведь олдермен здесь его отец, а не Сигебрихт.

– Сигельф – тяжелый человек, – опять тихо проговорил епископ, – но не дурак. – Он с несчастным видом посмотрел на меня. – Я не признаю, что у нас с тобой состоялась эта беседа.

– А ты что-нибудь слышал? – обратился я к Финану.

– Ни слова, – ответил он.

Мы переночевали в Хрофесеастре и на следующий день с приливом отправились в Лунден. От воды тянуло холодом, в воздухе ощущался первый привкус надвигающейся осени.

В городе я прошелся по тавернам, собрал своих людей, и мы оседлали лошадей. Я намеренно держался подальше от Фагранфорды, потому что поместье находилось слишком близко к Натанграфуму, так что я повел свое маленькое войско на юг и на запад по знакомым дорогам, и мы прибыли в Винтанкестер.

Эдуард удивился при виде меня, но наша встреча его обрадовала. Он знал, что бо́льшую часть лета меня не было в Фагранфорде, и не спросил, как дела у близнецов. Вместо этого сообщил мне, что получил новости от своей сестры.

– С ними все хорошо. – Он пригласил меня к столу. – Мы не подаем блюда моего отца, – заверил он меня.

– Это радует, господин.

При Альфреде к столу подавали безвкусное и жидкое варево из мясного бульона и овощей, Эдуард же, по крайней мере, знал, что мясо полезно.

За столом присутствовала его новая жена, округлившаяся, с довольно большим животом, и ее отец, олдермен Этельхельм, доверенный советник Эдуарда. Хотя сейчас священников было меньше, чем во времена Альфреда, их все равно насчитывалось около дюжины, и среди них я увидел своего друга Виллибальда.

– А мы боялись, что ты провоцируешь данов, – весело поприветствовал меня Этельхельм.

– Кто? Я?

– У них тишина, – добавил он, – и лучше не будить их.

– А ты хотел бы разбудить их? – внимательно глядя на меня, поинтересовался Эдуард.

– Отправить сотню твоих воинов в Кент – вот чего я хотел бы, господин, – ответил я. – А потом я отправил бы еще сотни две или три в Мерсию и построил бы там бурги.

– В Кент? – удивился Этельхельм.

– В Кенте неспокойно, – пояснил я.

– Они всегда доставляли кучу хлопот, – отмахнулся Этельхельм, – но они ненавидят данов так же сильно, как мы.

– Кент должен защищать фирд, – напомнил Эдуард.

– А бурги может строить господин Этельред, – объявил Этельхельм. – Если даны нападут, мы будем готовы встретить их, но все равно нет надобности провоцировать их. Отец Виллибальд!

– Господин? – Виллибальд, сидевший за одним из нижних столов, привстал.

– У нас есть вести от наших миссионеров?

– Обязательно будут, господин! – ответил Виллибальд. – Уверен, что будут.

– Миссионеры? – удивился я.

– Они у данов, – пояснил Эдуард. – Мы их обращаем.

– Мы перекуем мечи данов на орала, – добавил Виллибальд.

И сразу после того, как было сделано это оптимистическое заявление, прибыл гонец. Заляпанный грязью священник приехал из Мерсии, в Уэссекс его отправил Верферт, епископ Вигракестера. В зале воцарилась тишина. Эдуард поднял руку, и арфист прекратил щипать струны своей арфы.

– Господин. – Гонец опустился на колени перед подиумом, на котором стоял верхний стол, ярко освещенный свечами. – Великая новость, господин.

– Этельвольд мертв? – спросил Эдуард.

– Господь велик! – произнес священник. – Эпоха чудес еще не закончилась!

– Чудес? – удивился я.

– Есть одна древняя гробница, господин, – начал священник, глядя на Эдуарда, – в Мерсии, и в ней объявились ангелы, чтобы предсказывать будущее. Британия будет христианской! Ты станешь править от моря до моря! Там ангелы! Они несут пророчества с небес!

Со всех сторон посыпались вопросы, но Эдуард жестом велел всем замолчать и вместе с Этельхельмом принялся допрашивать гонца. Они выяснили, что епископ Верферт отправил доверенных священников к древней гробнице и те подтвердили, что произошло сошествие с небес. Гонец не мог сдерживать ликование.

– Ангелы говорят, что даны повернутся ко Христу, господин, и ты будешь править королевством всех ангелькиннов!

– Видишь? – Отец Коэнвульф, оказавшийся запертым в деннике в ту ночь, когда ушел молиться вместе с Этельвольдом, не удержался от искушения устремить на меня торжествующий взгляд. – Видишь, господин Утред! Эпоха чудес еще не закончилась!

– Хвала Господу! – возвестил Эдуард.

Гусиные перья и портовые шлюхи. Хвала Господу!

Натанграфум стал местом паломничества. Сюда приходили сотни людей, и большинство разочаровывалось, потому что ангелы являлись далеко не каждую ночь. Целыми неделями в гробнице не загорался свет и оттуда не доносилось странное пение, но вот ангелы опять появлялись, и по долине под курганом вновь разносились молитвы ищущих помощи.

В гробницу пускали не всех, их отбирал отец Катберт и вел внутрь мимо вооруженных людей, охранявших вход. Это были мои люди, и ими командовал Райпер, но знамя, развевавшееся на вершине кургана рядом со входом, принадлежало Этельфлэд. На нем был изображен неуклюжий гусь, державший в одной перепончатой лапе крест, а в другой – меч. Этельфлэд была убеждена, что святая Вербурх защитит ее точно так же, как эта святая однажды защитила пшеничное поле, прогнав стаю голодных гусей. Предполагалось, тогда случилось чудо, и из этого следовало, что я был творцом чудес, однако благоразумие мешало мне поведать об этом Этельфлэд. Если знамя принадлежит дочери Альфреда, то она же отрядила охрану, и любой, кого впускали в гробницу, считал, что захоронение находится под ее протекцией. Это ни у кого не вызывало удивления, и вряд ли кто-нибудь поверил бы в то, что священное для христианских паломников место охраняет Утред Нечестивец.

Пройдя мимо стражников, посетитель попадал в коридор, который по ночам был слабо освещен ситными свечками, и сразу видел две кучи черепов по обе стороны от входа. Катберт вместе с посетителями преклонял колена, молился с ними, а потом приказывал снять оружие и кольчуги. «Никто не может идти туда, где присутствуют ангелы, в военном снаряжении, – строго объяснял Катберт и, когда они покорно выполняли его приказ, подавал им питье в серебряной чаше. – Выпейте до дна», – требовал он.

Я даже не пробовал этот напиток, сваренный Луддой. Мне достаточно было воспоминаний о том пойле, что мне дала Эльфаделль.

– Он вызывает у них видения, господин, – объяснил мне Лудда во время одного из моих редких наездов в Турканден.

Этельфлэд приехала вместе со мной и настояла на том, чтобы понюхать питье.

– Видения? – спросила она.

– Ну еще и один-два приступа тошноты, леди, – добавил Лудда, – но видения – обязательно.

Хотя видения не были так уж необходимы. Люди выпивали напиток, и, когда в их глазах появлялась пустота, Катберт позволял им проползти до конца длинного коридора. Там они в тусклом свете свечи видели каменные стены, каменный пол и потолок, по обе стороны залы – сваленные в кучу кости, а впереди – ангелов. Три ангела – не два – стояли вплотную друг к другу, и их окружал ореол перьев на расправленных крыльях.

– Я выбрал троих, потому что три – это священное число, господин, – объяснил Катберт, – по ангелу на каждого из Троицы.

Гусиные перья наклеили на стену в форме больших вееров, и в полумраке их вполне можно было принять за крылья. На эту работу у Лудды ушел целый день, потом еще половина месяца – на обучение девиц. Когда посетитель заходил в пещеру, они начинали тихо петь. Катберт научил их петь тихо и призрачно, чуть громче шепота и без слов, только издавать звуки, которые эхом отскакивали от каменных стен.

Центральным ангелом была Мехраза. Темная кожа, черные волосы и блестящие коричнево-черные глаза делали ее таинственной, а Лудда усилил это впечатление, добавив в белые гусиные перья немного черных вороновых. Все три девицы были одеты в белые туники, а у Мехразы на шее висела золотая цепь. Мужчины таращились на ангелов с благоговейным восторгом, что неудивительно: все три девицы были красавицами, к тому же франков природа наделила очень светлыми волосами и огромными голубыми глазами. В полумраке гробницы они действительно походили на видения, но обе, как мне рассказывал Лудда, постоянно хихикали в самые неподходящие моменты.

Посетители, вероятно, не замечали это хихиканье, потому что их заглушал голос – голос Лудды, – шедший из, казалось бы, каменной скалы. Лудда нараспев призывал посетителя предстать перед ангелом смерти и двумя ангелами жизни, задать им свои вопросы и ждать ответа.

Все эти вопросы имели огромное значение, ведь так мы узнавали, что волновало людей. Вопросы по большей части были тривиальными. Оставит ли родственник наследство? Каковы перспективы на урожай? Кто-то умолял сохранить жизнь жене или ребенку, и у тех, кто слышал это, разрывалась душа; кто-то просил помочь в судебном разбирательстве или в споре с соседом, и этим Лудда помогал как мог. Три же девицы тем временем вели свою тихую, заунывную песнь.

Иногда приходили с более злободневными вопросами. Кто будет править в Мерсии? Случится ли война? Нападут ли даны и захватят ли земли саксов? Шлюхи, перья и гробница представляли собой что-то вроде сети, которой мы ловили интересную рыбу. Например, Беортсиг, чей отец платил дань Зигурду, однажды пришел в гробницу и захотел узнать, захватят ли даны Мерсию и посадят ли на трон ручного мерсийца. В другой раз в слабоосвещенный каменный тоннель, пропахший горящими благовониями, заполз Сигебрихт Кентский и стал расспрашивать о судьбе Этельвольда.

– И что ты ему ответил? – спросил я у Лудды.

– То, что ты и велел, господин, – что все его надежды и мечты станут явью.

– И они осуществились в ту ночь?

– Сеффа выполнила свою роль, – без всякого выражения на лице ответил он. Сеффа была одной из светловолосых.

Этельфлэд обернулась и посмотрела на девушку. Лудда, отец Катберт и три ангела жили в римском доме в Туркандене.

– Нравится мне этот дом, – как-то заявил мне отец Катберт. – Думаю, мне следовало бы жить в большом доме.

– Святой Катберт Благополучный?

– Святой Катберт Довольный, – поправил он.

– А Мехраза?

Катберт с обожанием посмотрел на нее:

– Она и в самом деле ангел, господин.

– Вид у нее счастливый, – сказал я, и это было правдой. Я сомневался, что она хорошо понимает, о чем ее просят, но девушка быстро осваивала английский и была довольно сообразительной. – Я мог бы найти ей богатого мужа, – поддразнил я Катберта.

– Господин! – На его лице промелькнуло страдание, он нахмурился. – Прошу твоего разрешения, господин, на то, чтобы взять ее в жены.

– А она этого хочет?

Он хихикнул, по-настоящему хихикнул, а затем кивнул:

– Да, господин.

– Тогда она не так умна, как кажется, – усмехнулся я. – Но сначала нужно закончить здесь. А если она забеременеет, я замурую тебя в этой гробнице, и будешь лежать с остальными костями.

Гробница выполняла именно ту функцию, на которую я и рассчитывал. Заданные вопросы показывали нам, что у людей на уме. Так, тревога Сигебрихта насчет судьбы Этельвольда подтвердила, что он не отказался от надежды стать королем Кента в том случае, если Этельвольду удастся скинуть с трона Эдуарда. Другая задача ангелов состояла в том, чтобы бороться с порожденными предсказаниями Эльфаделль слухами, что даны будут главенствовать по всей Британии. Раньше эти слухи приводили в уныние людей как в Мерсии, так и в Уэссексе, но сейчас, после получения совершенно иного пророчества о том, что победу одержат саксы, они, я точно знал, воодушевлялись, а даны приходили в бешенство. Именно это и требовалось. Я жаждал разгромить данов.

Я предполагал, что однажды, через много лет после моей смерти, у данов найдется вождь, который сможет объединить их, и тогда мир охватит огонь пожаров и залы Валгаллы наполнятся пирующими душами, но пока я жив и любим и сражаюсь с данами, они будут оставаться разобщенными и ссориться друг с другом. Священник моей нынешней жены, полнейший идиот, утверждает, что это потому, что Бог посеял между ними рознь, однако я всегда считал, что дело в упрямстве данов, в их гордыне и тяге к независимости, в их нежелании преклонить колена перед кем-то одним, тем, у кого на голове корона. Они следуют только за тем, у кого есть меч, но стоит ему потерпеть неудачу, и даны сбегают в поисках нового предводителя. Так и получается, что их армии собираются, распадаются и собираются вновь. Я знал северян, которым почти удавалось удержать мощную армию и подвести ее к полной победе. Это Убба, Гутрум, даже Хэстен. Все они предпринимали такие попытки, но в итоге все заканчивалось неудачей. Даны не сражаются за идею или за страну, они не гибнут за убеждения. Они сражаются только за самих себя, и, когда терпят поражение, их армии исчезают, а люди идут искать другого господина, который приведет их к серебру, женщинам и землям.

Мои ангелы были той самой приманкой, с помощью которой я хотел убедить людей, что слава создается в бою.

– А кто-нибудь из данов приходил к гробнице? – поинтересовался я у Лудды.

– Двое, господин, – ответил тот, – и оба купцы.

– И что ты им сказал?

Лудда поколебался, покосился на Этельфлэд и перевел взгляд на меня:

– То, что ты мне велел, господин.

– Вот как?

Он кивнул и перекрестился.

– Я сообщил, что ты умрешь, господин, и один дан прославится тем, что сразит Утреда Беббанбургского.

Этельфлэд тихо охнула, а затем, как и Лудда, перекрестилась.

– Что ты им сказал?! – заволновалась она.

– То, что мне велел сказать господин Утред, госпожа.

– Ты искушаешь судьбу, – покачала головой Этельфлэд, глядя на меня.

– Я хочу, чтобы сюда пришли даны, – объяснил я, – и мне нужно забросить наживку.

А все оттого, что Плегмунд ошибается, и Этельхельм ошибается, и Эдуард ошибается. Мир – это замечательная штука, но мир мы получим только тогда, когда наши враги будут бояться затеять войну. Даны сидят тихо вовсе не потому, что христианский бог угомонил их, а потому, что заняты другими вещами. Эдуард хочет думать, будто они отказались от мечты завоевать Уэссекс, но я-то знаю, что норманны обязательно придут. И Этельвольд не отказался от своей мечты. Он тоже придет, и с ним явятся дикие орды данов, вооруженных мечами и копьями. И я хочу, чтобы они пришли. Хочу с ними разделаться. Хочу стать разящим мечом саксов.

А они все не приходили.

Я так и не понял, почему данам понадобилось столько времени, чтобы воспользоваться преимуществами, подаренными им смертью Альфреда. Наверное, если бы Этельвольд оказался вдохновенным и сильным лидером, а не жалкой тряпкой, они пришли бы раньше, но даны так долго выжидали, что весь Уэссекс поверил: их бог услышал молитвы и сделал северян миролюбивыми. А тем временем мои ангелы пели две песни, одну для саксов, другую для данов, и это привело к определенному результату. Множество данов возжаждало прибить мой череп на фронтон своего дома.

Однако они все еще сомневались.

Архиепископ Плегмунд торжествовал. Через два года после коронации Эдуарда меня вызвали в Винтанкестер, где пришлось выслушать проповедь в новой огромной церкви. Плегмунд, суровый и неистовый, заявил, что Господь одержал победу там, где потерпели неудачу мечи человечества.

– Еще немного, – вещал он, – и мы увидим рассвет царства Христова.

Я запомнил тот приезд в Винтанкестер, потому что тогда я в последний раз виделся с Эльсвит, вдовой Альфреда. Она собиралась уйти в монастырь, причем приняла это решение под давлением Плегмунда, как я слышал. Об этом меня известил Оффа.

– Эльсвит поддерживает архиепископа, – рассказывал он, – но он ее не выносит! Она извела его.

– Мне жаль монашек, – бросил я.

– О, они у нее еще попрыгают! – со смешком произнес Оффа. Он состарился. Прежние собаки все еще были при нем, а новых он так и не выдрессировал. – Они мои друзья. – Оффа почесал за ушами одного из терьеров. – И дряхлеем мы вместе.

Мы с ним сидели в «Двух журавлях».

– Меня мучают боли, господин, – добавил он.

– Сочувствую.

– Господь скоро приберет меня. – В этом он оказался прав.

– Ты путешествовал этим летом?

– Да, – признался Оффа, – хотя пришлось нелегко. Я побывал на севере, потом на востоке. Сейчас я иду домой.

Я выложил на стол деньги:

– Расскажи, что творится на свете.

– Они собираются атаковать.

– Знаю.

– Ярл Зигурд выздоровел, – продолжал Оффа, – и через море идут корабли.

– Корабли всегда идут через море, – усмехнулся я.

– Зигурд распустил слух, что здесь есть земля, которой можно овладеть.

– Уэссекс.

Он кивнул:

– Вот команды и отправились в путь, господин.

– И куда?

– Они собираются в Эофервике, – ответил Оффа.

Я уже слышал эту новость от торговцев, которые побывали в Нортумбрии. О том, что подошли корабли с амбициозными и алчными воинами. Однако все торговцы утверждали, что армия собирается для нападения на скоттов.

– По их замыслу, ты так и должен думать, – сказал Оффа. Он кончиком пальца обвел голову Альфреда, вычеканенную на серебряной монете. – Хитро ты все придумал там, в Натанграфуме, – с бесстрастным выражением на лице добавил он.

Я промолчал. Мимо таверны пронеслась стая гусей, оглашая окрестности злобными криками. На них залаяла собака.

– Не знаю, что ты имеешь в виду, – наконец буркнул я.

– Я никому не рассказывал, – заверил меня Оффа.

– Ты фантазируешь.

Он мгновение пристально смотрел на меня, а потом перекрестил тощую грудь:

– Даю слово, господин, я никому не говорил. Но ловко ты все придумал, честь тебе и хвала. Это взбесило ярла Зигурда! – Он хмыкнул и костяной ручкой ножа расколол орех. – Что провозгласил один из твоих ангелов? Что Зигурд – мелкая сошка без существенных доходов. – Он снова хмыкнул и покачал головой. – Это жутко разозлило его, господин. Возможно, именно поэтому Зигурд дает Эорику деньги, много денег. Эорик примкнет к остальным данам.

– Эдуард говорит, что Эорик дал торжественное обещание соблюдать мир, – напомнил я.

– Ты сам знаешь, чего стоят его клятвы, – отмахнулся Оффа. – Они собираются сделать то, что должны были бы сделать двадцать лет назад, господин. Объединиться против Уэссекса. Все даны и все саксы, которые ненавидят Эдуарда.

– А Рагнар? – спросил я.

Рагнар был моим давним и близким другом, я считал его братом. Правда, мы не виделись с ним много лет.

– Он не очень хорошо себя чувствует, – ответил Оффа, – во всяком случае, не настолько, чтобы отправиться в военный поход.

Эта весть расстроила меня. Я налил себе эля, и одна из служанок поспешила проверить, не опустел ли наш кувшин. Я жестом отослал ее прочь.

– А что насчет Кента? – спросил я.

– А что насчет Кента, господин?

– Сигебрихт ненавидит Эдуарда и хочет иметь собственное королевство.

Оффа покачал головой:

– Сигебрихт – молодой дурак, господин, отец быстро осадил его. Хлыст выполнил свою задачу, так что Кент останется лояльным. – Его голос звучал очень уверенно.

– Сигебрихт больше не ведет переговоры с данами? – спросил я.

– Если и ведет, я об этом ничего не слышал, – ответил Оффа. – Нет, господин, Кент лоялен. Сигельф знает, что самому ему Кент не удержать, а Уэссекс для него лучший союзник, чем даны.

– Ты изложил все это Эдуарду?

– Я сообщил отцу Коэнвульфу, – ответил он. Теперь уже Коэнвульф был ближайшим советником Эдуарда. – Я даже сказал ему, где начнется атака.

– И где же?

Он посмотрел на мои монеты, лежащие на столе, и промолчал. Я вздохнул и добавил еще две. Оффа подвинул монеты к себе и выстроил в одну линию.

– Они хотят, чтобы ты думал, будто нападение начнется из Восточной Англии, – наконец нарушил он молчание, – но на самом деле все не так. Они атакуют из Сестера.

– Откуда ты знаешь? – удивился я.

– От Браны, – ответил он.

– Жены Хэстена?

– Она истинная христианка, – пояснил он.

– Серьезно? – Я всегда считал, что обряд крещения жены Хэстена был циничным спектаклем, призванным одурачить Альфреда.

– Она видела свет, – с насмешкой произнес Оффа. – Да, господин, честное слово, и она доверяет мне. – Он устремил на меня грустный взгляд. – Тот, кто когда-то был священником, остается им навсегда, и ей захотелось исповедаться и причаститься. Вот я, да поможет мне Господь, все это ей предоставил, а сейчас, да поможет мне Господь, выдал те тайны, которыми она со мной поделилась.

– Даны соберут армию в Восточной Англии?

– Это ты увидишь своими глазами, я уверен, но вот чего ты не увидишь, так это того, как армия будет собираться под Сестером, а ведь именно эта сила двинется на юг.

– Когда?

– После жатвы, – уверенно ответил Оффа. Он говорил так тихо, что я его с трудом расслышал. – Зигурд и Кнут планируют собрать огромную армию, какой еще не видели в Британии. Они утверждают, что настало время покончить с войнами навсегда. Они выступят, когда соберут урожай для пропитания своей орды. В Уэссекс вторгнется величайшая армия.

– Ты веришь Бране?

– Она обижена на своего мужа, поэтому да, верю.

– А что в последнее время пророчествует Эльфаделль?

– Она повторяет то, что ей велит Кнут, что нападение начнется с востока и что Уэссекс падет. – Он вздохнул. – Хотелось бы мне пожить подольше, чтобы увидеть, чем все закончится, господин.

– Ты, Оффа, протянешь еще лет десять, – сказал я.

Он помотал головой:

– Я чувствую, что ангел смерти уже близко, господин. – Оффа помолчал. – Ты всегда был добр ко мне, господин. – Он склонил голову. – Я в долгу перед тобой за твою доброту.

– Ты ничего мне не должен.

– Должен, господин. – Оффа поднял глаза, и я, к своему удивлению, увидел в них слезы. – Не все были ко мне доброжелательны, а вот ты всегда отличался великодушием.

Я был озадачен.

– Ты был мне полезен, – пробормотал я.

– Так что из уважения к тебе, господин, и в благодарность за все я даю тебе мой последний совет. – Он снова помолчал и вдруг подвинул все монеты ко мне.

– Нет, – возразил я.

– Сделай мне приятное, господин. Я хочу отблагодарить тебя. – Он придвинул монеты еще ближе ко мне. По его щеке скатилась слеза, и он вытер ее рукавом. – Никому не доверяй, – тихо произнес он, – и остерегайся Хэстена, господин, остерегайся армии с запада. – Он посмотрел на меня и осмелился длинным пальцем прикоснуться к моей руке. – Остерегайся армии из Сестера и не допусти, чтобы язычники погубили нас, господин.

Умер Оффа тем же летом.

В жатву был собран богатый урожай.

А после пришли язычники.

Я понял все позже, хотя это знание не принесло мне утешения. В Натанграфум нагрянул вооруженный отряд, а так как многие воины были саксами, это никому не показалось странным. Они прибыли однажды вечером, когда гробница опустела, – к тому моменту мы уже слишком долго жили в мире, и ангелы стали появляться редко. Однако отряд прекрасно знал, куда ехать. Они направились прямиком к римскому дому на окраине Туркандена. Охрану застали врасплох, поэтому быстро всех перебили. Я приехал только на следующий день и увидел кровь, море крови.

Лудда был мертв. Думаю, он пытался защитить дом, его изуродованное тело лежало на пороге. Лицо искажала гримаса боли. Еще восемь моих людей тоже были мертвы, с них содрали кольчуги, браслеты и все, что представляло хоть какую-то ценность. На одной из стен, на той, где на кирпичах еще сохранились остатки римской штукатурки, кто-то кровью нарисовал летящего ворона. Вся надпись была в кровавых потеках, под сильно загнутым клювом ворона я разглядел кровавый отпечаток ладони.

– Зигурд, – с горечью произнес я.

– Его знак, господин? – спросил Ситрик.

– Да.

Девушек мы не нашли. Я решил, что их увезли нападавшие, но потом выяснилось, что темнокожая Мехраза спаслась. Она и отец Катберт спрятались в близлежащем лесу и вышли оттуда, когда убедились, что дом окружен моими людьми. Катберт плакал.

– Господин, господин, – причитал он, не в силах вымолвить больше ни слова.

Он упал передо мной на колени и заломил свои ручищи. Мехраза держалась более стойко, хотя и отказалась переступить порог залитого кровью дома, где над открытым ртом Лудды уже вились мухи.

– Что случилось? – спросил я у Катберта.

– Боже мой, господин, – дрожащим голосом произнес он.

Я ударил его по щеке:

– Что случилось?

– Они пришли на закате, господин, – заговорил он. Его руки тряслись. – Их было много! Я насчитал двадцать четыре человека. – Он замолчал. Его била дрожь, и, прежде чем продолжить, Катберт издал дикий мяукающий звук. Увидев гнев в моих глазах, он сделал глубокий вздох и пересилил себя. – Они охотились на нас, господин.

– В каком смысле?

– Рыскали вокруг дома, господин. В старом фруктовом саду, у пруда.

– Вы же прятались.

– Да, господин. – Он заплакал, и его голос стал тише шепота. – Святой Катберт Трусливый, господин.

– Не дури, – рявкнул я. – Что ты мог сделать против орды?

– Они забрали девушек, господин, и убили всех остальных. Мне так нравился Лудда.

– Мне он тоже нравился, но сейчас нам придется его хоронить.

Лудда мне действительно нравился. Умный и хитрый, он сослужил мне хорошую службу, но худшее заключалось в том, что он доверял мне, а теперь лежит с распоротым животом и над его внутренностями вьются мухи.

– Так что вы делали, пока он умирал? – спросил я у Катберта.

– Мы любовались закатом на холме, господин.

Я невесело рассмеялся:

– Любовались закатом!

– Да, господин! – обиженно произнес Катберт.

– А потом вы все время прятались?

Он оглядел кровавое месиво из тел и вдруг сотрясся от сильнейшего спазма. Его вырвало.

Сейчас, подумал я, два ангела уже раскрыли весь обман, и даны смеются над нами. Я посмотрел на северо-восток в поисках столбов дыма – верного знака того, что началась война, – но ничего не увидел. Очень хотелось верить, что убийцы – это всего лишь маленький отряд бандитов, которые уже убрались восвояси. Только был ли это обычный набег? Может, это месть за корабли в Снотенгахаме? Если это действительно месть, как мерзавцы узнали, что ангелы – моя идея? Или настал момент, когда столь превозносимый Плегмундом мир разваливается на куски? Ведь бандиты не подожгли римский дом, они не хотели привлекать к себе внимание.

– Так среди них были саксы? – обратился я к Катберту.

– Я слышал, как они переговаривались, – ответил он, – да, среди них были саксы.

Люди Этельвольда? Если это сторонники Этельвольда, тогда точно началась война, а это значит, что нападение начнется с Сестера, если Оффа был прав.

– Ройте могилы, – велел я своим людям.

Прежде чем хоронить наших мертвых, я отправил Ситрика и еще троих в Фагранфорду с приказом, чтобы все мои домочадцы отступили в Сирренкастр и забрали с собой скот.

– Передай госпоже Этельфлэд, чтобы она ехала на юг, в Уэссекс, – добавил я, – и пусть сообщит новости Этельреду и своему брату. Чтобы убедилась, что весть дошла до Эдуарда! И скажи ей, что мне нужны воины, что я еду на север к Сестеру. Пусть Финан ведет всех людей сюда.

У меня ушел день, чтобы собрать своих людей. Мы похоронили Лудду и остальных в церковном дворе в Туркандене, и Катберт прочитал молитвы над свежими могилами. Я то и дело поглядывал вдаль, но столбов дыма не видел. По лазурному летнему небу лишь лениво плыли редкие облачка. Мы выехали на север, не зная, ждет нас впереди война или нет.

В моем распоряжении было всего сто сорок три человека, и я предполагал, что данов, если они все же решили идти в наступление, будет несколько тысяч. Сначала мы заехали в Вигракестер, самый северный бург сакской Мерсии, и управляющий епископа страшно удивился нашему появлению.

– Я слышал новость о нападении данов, господин! – воскликнул он.

На улице перед большим домом епископа шла оживленная рыночная торговля. Сам епископ, как выяснилось, находился в Уэссексе.

– Убедись, что твои кладовые полны, – посоветовал я управляющему. Тот поклонился, но я видел, что он все еще сомневается. – Кто здесь командует гарнизоном?

Командиром оказался некто Вленка, один из сторонников Этельреда, и он возмутился, когда я попытался убедить его в том, что начинается война. Он поднялся на стену бурга, оглядел небо на севере и дыма не увидел.

– Мы бы давно знали, если бы действительно началась война, – сухо произнес он, и я обратил внимание на то, что он не назвал меня «господин».

– Я не знаю, началась она или нет, – честно признался я, – а только предполагаю, что начинается.

– Господин Этельред наверняка известил бы меня, если бы даны пошли в атаку, – продолжал настаивать он.

– Этельред чешет себе задницу в Глевекестре. Кажется, и ты этим занимался, когда к нам в последний раз вторгся Хэстен? – Он сердито зыркнул на меня, но промолчал. – Как мне отсюда добраться до Сестера?

– Езжай по римской дороге, – ответил он, указывая куда-то пальцем.

– Езжай по римской дороге, господин. – Последнее слово я произнес с нажимом.

Он поколебался, прикидывая, не выразить ли мне свое пренебрежение, но здравый смысл все же одержал в нем верх.

– Да, господин, – проговорил он.

– Ну-ка ответь, где тут в дне пути есть хорошо укрепленное место?

Он пожал плечами:

– Может, в Скроббесбурге, господин?

– Поднимай фирд, – сказал я, – и позаботься о том, чтобы на всех позициях были люди.

– Я знаю свои обязанности, господин, – буркнул он, однако я по его резкому тону понял, что Вленка не собирается усиливать численность защитников на стенах.

Чистое, невинное небо убедило его в том, что никакой опасности нет, и наверняка после моего отъезда он тут же отправит гонца к Этельреду с сообщением, что я впал в панику.

Возможно, я и в самом деле зря паникую. Ведь единственным свидетельством войны является резня в Туркандене. Однако я верю своей интуиции. Война должна начаться, она слишком долго пряталась, а нападение, во время которого был убит Лудда, – это искра огромного пожарища.

Мы поехали на север по римской дороге, которая шла через долину Сэферна. Я скучал по Лудде, и мне не хватало его удивительных познаний в дорогах Британии. Нам приходилось расспрашивать встречных, и большинство из тех, кому мы задавали вопросы, лишь указывали направление к ближайшей деревне или городу. Скроббесбург находился к западу от того, что считалось кратчайшей дорогой на север, так что я туда не поехал и переночевал в римских руинах в местечке под названием Рочесестер. Эта деревушка изумила меня. Когда-то здесь был большой римский город, почти такой же огромный, как Лунден. Сейчас же от прежнего величия остались одни развалины: осыпавшиеся стены, развороченные тротуары, упавшие колонны и осколки мрамора. Здесь жило всего несколько человек, они обитали в глинобитных хижинах, прилепившихся к остаткам римских стен, и их овцы и козы паслись на поросших травой развалинах. Тощий священник оказался единственным, с кем можно было общаться. Он молча кивнул, когда я обронил ему, что опасаюсь наступления данов.

– Куда бы ты пошел, если бы они напали? – спросил я.

– Я бы пошел в Скроббесбург, господин.

– Тогда сразу иди туда, – приказал я, – и скажи остальным жителям, чтобы шли за тобой. Там есть гарнизон?

– Только те, кто там живет. Там нет тана. Последнего убили валлийцы.

– А если я хочу отсюда добраться до Сестера? Какой дорогой мне идти?

– Не знаю, господин.

Такие местечки, как Рочесестер, наполняли меня отчаянием. Я люблю строить, но смотрю на то, что построили римляне, и понимаю, что нам никогда не создать такой красоты. Мы строим крепкие дома из дубовых бревен и кладем стены из камня, мы привозим каменщиков из Франкии, и они возводят церкви или пиршественные залы с необработанными колоннами. А вот римляне строили как боги. По всей Британии все еще стоят их дома, мосты, залы и храмы, а ведь они были построены сотни лет назад! Да, у них провалились крыши и отслоилась штукатурка, но они стоят! Интересно, как получилось, что люди, которые смогли создать такое чудо, потерпели поражение? Христиане твердят нам, что мы непреклонно движемся к лучшим временам, к Царству Божьему на земле, мои же боги обещают нам хаос конца света, и человеку достаточно оглядеться вокруг, чтобы убедиться: все рушится и приходит в упадок. И это действительно доказывает, что грядет хаос. Мы не поднимаемся по лестнице Иакова к какому-то неземному совершенству, а катимся вниз к Рагнарёку.

На следующий день небо затянули тучи. Мы взошли на небольшой холм, оставив позади долину Сэферна. Дыма пожарищ нигде видно не было, вверх тянулись лишь тонкие струйки от кухонных очагов. На западе высились валлийские холмы, их вершины исчезали где-то в облаках. Если бы даны пошли в атаку, я бы уже об этом услышал. На дорогах суетились бы гонцы, спешащие доставить весть, или беженцы, спасающиеся от захватчиков. Мы же ехали мимо мирных деревень, мимо полей, на которых жнецы спокойно вязали снопы, и все это время продвигались по римской дороге с верстовыми камнями.

Дорога полого спускалась к Ди. Ближе к середине дня начался дождь, и в тот вечер мы нашли укрытие в одном из домов рядом с трактом. Дом был небогатым, его стены почернели от огня, которому все же не удалось поглотить его полностью.

– Они пытались, – рассказала нам хозяйка, вдова. Ее мужа убили люди Хэстена, – но Господь ниспослал дождь, и у них ничего не вышло. Правда, ущерб мне получился большой.

Даны, добавила она, никогда не уходят далеко.

– А если не даны, тогда валлийцы, – с горечью проговорила женщина.

– Тогда почему ты здесь? – спросил Финан.

– А куда мне идти? Я прожила здесь больше сорока лет. Как мне начать все сначала? Кто купит у меня эту землю?

Всю ночь шел дождь, и сквозь тростниковую крышу капала вода. К рассвету небо очистилось. Мы были голодны, потому что у вдовы не хватало продуктов для всех. Чтобы накормить нашу ораву, ей пришлось бы забить всех своих петухов, которые так воодушевленно кукарекали, и свиней, которых она собиралась увести в ближайшую березовую рощу. Мы принялись седлать лошадей. Осви, мой слуга, затягивал подпругу на моем жеребце, а я прошел к канаве, прорытой на северной стороне участка, и стал мочиться, глядя вдаль. Над горизонтом висели низкие, тяжелые тучи. А что там за темное пятно?

– Финан, – позвал я, – вон то – дым?

– Кто его знает, господин. Будем надеяться, что да.

Я расхохотался.

– Надеяться, что это дым?

– Если мир затянется, я сойду с ума.

– Если он затянется до осени, мы поедем в Ирландию, – пообещал я, – и прикончим парочку твоих врагов.

– Не в Беббанбург?

– Для Беббанбурга мне нужно не менее тысячи человек, а чтобы вооружить тысячу человек, мне нужны военные трофеи.

– Всем нам мечты доставляют страдания, – с тоской произнес он и устремил взгляд на север. – Думаю, это дым, господин. – Он нахмурился. – Или просто грозовая туча.

И тут прибыли всадники.

Их было трое, и они галопом скакали с севера. Увидев нас, съехали с дороги и, пришпорив своих заляпанных грязью, уставших лошадей, направились к дому. Это были люди Мереваля, он отправил их предупредить Этельреда о том, что даны атакуют.

– Их тысячи, господин, – возбужденно рассказывал один из гонцов.

– Тысячи?

– Их трудно сосчитать, господин.

– Где они?

– В Вестуне, господин.

Название ни о чем мне не говорило.

– А где это?

– Недалеко.

– В двух часах езды, господин, – уточнил другой.

– А Мереваль?

– Отступает, господин.

Они пересказали мне сообщение, которое Мереваль передал Этельреду. Оно состояло лишь в том, что армия данов налетела со стороны Сестера и врагов оказалось слишком много, чтобы небольшой отряд Мереваля мог сдержать напор или хотя бы вступить в бой. Даны продвигались на юг, и Мереваль, помня, какую тактику я применял против Зигурда, решил отступать к валлийской границе в надежде, что с холмов спустятся дикие племена и атакуют захватчиков.

– Когда они напали? – спросил я.

– Вчера, господин. В сумерках.

Странное время, подумал я, хотя, с другой стороны, самое подходящее, чтобы застать людей Мереваля врасплох. И если они рассчитывали именно на это, то их план провалился. Мереваль был начеку, разведчики предупредили его, поэтому он успел отойти.

– Сколько у него сейчас человек? – спросил я.

– Восемьдесят три, господин.

– А кто возглавляет данов? Какие знамена ты видел?

– С вороном, господин, и еще одно с топором, разрубающим крест, и еще с черепом.

– Там еще были драконы, – добавил второй гонец.

– И два с волками, – припомнил третий.

– И олень с крестами на голове, – сказал первый.

Он показался мне самым умным и внимательным из троих.

– Там был летящий ворон? – спросил я у него.

– Да, господин.

– Это Зигурд, – сказал я. – Топор – это Кнут, а череп – Хэстен.

– А олень, господин?

– Этельвольд, – с горечью ответил я.

Выходит, Оффа был прав: даны атаковали из Сестера, а это означает, что они направляются на юг, и ведет их, скорее всего, Этельвольд. Я перевел взгляд на север и напомнил себе, что даны могут быть очень близко.

– Господин Этельред, – обратился я к первому гонцу, – скорее всего, отправит тебя к королю Эдуарду.

– Возможно, господин.

– Потому что ты видел данов, – продолжал я. – Так что передай королю Эдуарду, что мне нужны люди. Скажи ему… – Я замолчал, пытаясь принять такое решение, которое не будет погублено ходом времени. – Скажи ему, что они должны ждать меня в Вигракестере. А если окажется, что Вигракестер осажден, пусть ищут меня в Сирренкастре.

Я уже понимал, что нам придется отступать, и к тому моменту, когда Эдуард ответит и пошлет людей – если вообще пошлет, – может получиться так, что даны выдавят меня на юг, к Темезу.

Гонцы поскакали дальше, а мы стали пробираться на север, выслав вперед и по флангам дозор. Теперь я знал: то темное пятно в утреннем небе было не грозовой тучей, а дымом от горящих крыш.

Уже и не сосчитать, сколько раз за свою жизнь я видел этот знак войны, эти черные клубы дыма, поднимающегося над деревьями, и понимал, что еще одна деревня или еще один дом превращен в пепел.

Мы медленно продвигались на север, и я своими глазами видел, что миру, за который так ратовал Плегмунд, пришел конец. То был мир, недоступный пониманию. Это фраза из священной книги христиан, и мир Плегмунда действительно оказался выше понимания. Даны затихли очень надолго, и это заставило Плегмунда поверить в то, что его бог ослабил врагов. Сейчас же они разрушили трудное для понимания спокойствие, и уже вовсю горят деревни, фермы, стога и мельницы.

Через час мы увидели данов. Вернулись разведчики и доложили, где находится враг, хотя на это и без того четко указывали столбы дыма, тянущиеся в небо, и толпы беженцев на дороге. Мы поднялись на гребень невысокого лесистого холма и смотрели, как пылают жилые дома. На склоне холма была ферма с амбарами и сараями, и между постройками толпились люди. У дома стояла крытая повозка, в нее поспешно загружали недавно собранный урожай.

– Сколько их там? – спросил я у Финана.

– Три сотни, – ответил он, – как минимум.

Еще больше людей собралось у подножия холма. Отряды данов рыскали по лугам, выискивая беженцев. Я увидел кучку женщин и детей, которых вооруженные мечами северяне вели куда-то, наверняка на рынок рабов, к морю. Еще одна крытая повозка, загруженная горшками, вертелами, граблями, мотыгами, ткацким станком и всем, что может оказаться полезным, уже ехала на север. Вслед за ней брели захваченные в плен женщины и дети, несколько человек гнали огромное стадо домашнего скота. Кто-то уже сунул горящий факел в тростниковую крышу. Откуда-то из долины донесся звук рога, и даны, пешие и верховые, потянулись к дороге.

– Господи Иисусе, – произнес Финан. Я увидел человеческий череп, насаженный на длинный шест. – Хэстен, – добавил он.

Я взглядом искал Хэстена, но внизу было слишком много всадников. Других знамен я не увидел, во всяком случае таких, которые были мне знакомы. Меня так и подмывало поднять своих людей, галопом скатиться с холма и порубить отставших данов, однако я преодолел искушение. Основные силы врага ушли недалеко, и нам бы тут же дали отпор. Даны продвигались неспешно, у них были отдохнувшие и сытые лошади, и сейчас моя задача состояла в том, чтобы обогнать их и наблюдать за тем, что они делают и куда направляются.

Мы вернулись вниз, на дорогу. Весь день мы отступали, и весь день даны дышали нам в затылок. Дом той самой вдовы уже горел, на востоке и на западе небо потемнело от густого дыма, и это говорило о том, что захватчики разоряют окрестности. Они даже не удосужились выставить дозоры, поскольку знали, что при их численности им по силам справиться с любым противником. Моим же разведчикам приходилось держаться на расстоянии, так что я был практически слеп. Я не представлял, какое количество данов движется на юг, просто знал, что их сотни и что они оставляют после себя пепелища. Я был зол, настолько зол, что мои люди старались не встречаться со мной взглядами. А вот Финана моя злость не пугала.

– Нужен пленный, – заметил он.

Но в этом даны соблюдали осторожность: держались группами, слишком большими, чтобы мы могли справиться хотя бы с одной.

– Они никуда не спешат, – озадаченно произнес Финан, – и это странно. Ни малейшей спешки.

Мы поднялись на следующий холм, продолжая наблюдать за противником. И сошли с дороги, потому что по ней продвигались даны. А еще по ней шли беженцы, спасаясь от захватчиков. Они направились было за нами, стараясь держаться поближе к нам, но я велел им продолжать свой путь на юг – их присутствие делало нас более уязвимыми, – и мы переместились к востоку, где нам было удобнее наблюдать за данами. К концу дня я был полностью сбит с толку. Как заметил Финан, даны никуда не спешили. Они рыскали по округе, как крысы по пустому амбару, обыскивали каждую хижину, каждый дом, каждую ферму и забирали с собой все мало-мальски полезное. Однако этот край был бедным. Он уже не раз подвергался разграблению, потому что находился в непосредственной близости от Мерсии, и трофеи захватчиков были скудными. Основная добыча была южнее. И почему же они не торопятся? Ведь черный дым предупреждает об их приближении, и люди успевают спрятать ценности или взять их с собой. Здесь даны собирают объедки, а главное пиршество – впереди, но они туда не спешат. Так что тогда затевают?

Они же знают, что мы наблюдаем за ними. Невозможно спрятать сто сорок три человека на практически безлесной местности. Северяне наверняка давно заметили нас, но не знают, кто мы такие, так как я намеренно не развернул свое знамя. Если бы они узнали, что Утред Беббанбургский близко и что он ведет за собой небольшой по численности отряд, то, возможно, и предприняли бы какие-то действия.

Ближе к вечеру даны попытались выманить нас на бой, но тоже без особого энтузиазма. Семь их всадников выдвинулись на юг по опустевшей дороге. Они ехали рысью и нервно поглядывали на лес, в котором скрывались мы.

– Заблудились, – усмехнулся Ситрик.

– Это наживка, – буркнул я.

То, что это наживка, было совершенно очевидно. Они хотели, чтобы мы атаковали их, и собирались тут же повернуть вспять, галопом поскакать к своим и тем самым заманить нас в ловушку.

– Не обращать внимания, – приказал я.

Мы снова тронулись в путь и вскоре, когда на землю опустился обманчиво тихий вечер, впереди показался Сэферн. Я спешил найти такое место, где мы могли бы переночевать в относительной безопасности, подальше от данов. Но внезапно я увидел едва заметный отблеск среди длинных теней вдали, слева от нас, и долго смотрел в ту сторону. И когда уже решил, что мне это почудилось, отблеск появился снова.

– Ублюдки, – процедил я, ибо понял, почему даны не проявляли особого энтузиазма, преследуя нас.

Оказывается, они выслали отряд, который обошел нас с востока и уже почти блокировал нас. Заходящее солнце отразилось либо от шлема, либо от наконечника копья, и теперь я увидел их, далеко-далеко, людей в кольчугах среди деревьев.

– Вперед! – заорал я своим людям.

Шпоры и страх подгоняют лошадей. Сумасшедший галоп вниз по склону, стук копыт, щит, бьющий по спине, ножны со Вздохом Змея, колотящиеся о седло. Слева от меня из-за деревьев вылетели даны. Они тоже гнали своих лошадей во весь опор. Я знал: если мы успеем добраться до Сэферна, у нас будет шанс. Мы загоним лошадей в воду, переплывем реку и потом, если выживем, станем защищать дальний берег. Я велел Финану скакать туда, где мы в последний раз видели отблески солнца на воде. Я пропустил своих людей вперед и поехал за ними, не обращая внимания на комья грязи, летящие из-под тяжелых копыт.

Тут Финан издал предупредительный возглас, и я увидел впереди всадников. Чертыхнулся, но лошадь не осадил и выхватил Вздох Змея.

– В атаку! – закричал я.

Больше ничего нам не оставалось. Мы оказались в ловушке, и другого выхода, кроме как пробиться сквозь данов, у нас не было. К тому же мы, по всей вероятности, превосходили их числом.

– Рубить не останавливаясь! – завопил я и пришпорил лошадь, чтобы возглавить атаку.

Дорога – раскисшая, взрытая копытами, с двумя глубокими колеями от телег – была близко, нас от нее отделяли домики, огороды, кучи навоза и свинарники.

– К дороге! – отдал я приказ, едва оказался во главе отряда. – Крошите их!

– Они свои! – вдруг заорал Финан. – Господин, они свои! Они свои!

Это был Мереваль, спешивший нам навстречу.

– Сюда, господин, – позвал он меня, указывая на дорогу.

Его люди соединились с моими, и мы поскакали по старым камням римской дороги. Я оглянулся через левое плечо и увидел позади нас данов, а впереди был пологий холм, и на его вершине – палисад. Крепость. Древняя, разрушенная, но крепость, и я устремился к ней. Оглянувшись еще раз, заметил, что с полдюжины данов вырвались вперед, обогнав часть отряда.

– Финан! – окликнул я, натянул повод и повернул жеребца.

Некоторые мои люди увидели, что я делаю, и тоже повернули лошадей. Я пришпорил жеребца и шлепнул его по крупу развернутым плашмя Вздохом Змея. К своему изумлению, я обнаружил, что шестеро данов повторили мой маневр, только направили коней в другую сторону. У одного из них лошадь поскользнулась и упала прямо под копыта своих товарок, а ее всадник вылетел на дорогу, шмякнулся на камни, с трудом поднялся, ухватился за стремя ближайшего к нему всадника и побежал рядом с лошадью, когда шестерка устремилась прочь.

– Стоять! – гаркнул я, но не данам, а своим людям, потому что вдали показался более многочисленный отряд данов, и он быстро приближался. – Назад! – приказал я. – Назад и вверх на холм!

Холм вместе с разрушенной крепостью располагался на перешейке, образованном большой петлей Сэферна. В самой петле, где участки, поросшие невысоким кустарником, перемежались с болотами, стояла деревушка с церковью и кучкой домишек. Сюда уже успели добраться беженцы, и их крупный рогатый скот, свиньи, гуси и овцы сгрудились возле лачуг.

– Где мы? – спросил я Мереваля.

– Это место называется Скроббесбург, господин, – крикнул он в ответ.

Это место было создано для обороны. Ширина перешейка составляла триста шагов, и для его защиты у меня имелся отряд в сто сорок три человека, а также отряд Мереваля. Кроме того, среди беженцев было немало мужчин, которые служили в фирдах. У них нашлись топоры, копья, охотничьи луки и даже несколько мечей. Мереваль уже выстроил их в шеренгу по перешейку.

– Сколько людей? – уточнил я у него.

– Триста, если не считать моих восьмидесяти трех.

Даны наблюдали. Их было примерно сто пятьдесят, но к ним с севера шло подкрепление.

– Расставь сотню из фирда в крепости, – приказал я Меревалю.

Крепость возвели на южной стороне перешейка, поэтому оборонять предстояло длинную северную часть. Рядом с рекой земля была болотистой, и я сомневался, что кому-то из данов удастся преодолеть эти участки, поэтому я построил стену из щитов между подножием холма и краем болота.

Солнце быстро опускалось за горизонт. Вот сейчас, размышлял я, данам следовало бы атаковать, но они не атакуют, несмотря на преобладающую численность. Кажется, нашей смерти придется подождать до завтрашнего утра.

Мы почти не спали. Я разжег костры по всему перешейку, чтобы видеть, если даны пойдут в атаку ночью. Затем мы наблюдали, как на севере вспыхивают все новые и новые бивачные костры по мере того, как прибывают новые отряды. К тому моменту, когда опустилась ночь, костров оказалось столько, что они подсвечивали небо. Я приказал Райперу обследовать деревушку и выяснить, какие продукты у нас имеются. В Скроббесбурге оказались запертыми не менее восьми сотен человек, и я не представлял, сколько еще нам придется оставаться здесь. Еды надолго не хватит, даже если забить весь скот.

Взяв десять человек, Финан принялся разбирать хижины, чтобы из бревен строить барьеры на перешейке.

– Самым разумным, – проворчал Мереваль в ту долгую, беспокойную ночь, – было бы переплыть на лошадях реку и поспешить дальше на юг.

– И почему же ты так не поступил?

Он улыбнулся и кивнул в сторону детишек, спавших на земле:

– И отдать их данам, господин?

– Я не знаю, сколько мы тут продержимся, – предупредил я его.

– Господин Этельред отправит армию, – уверенно заявил Мереваль.

– Ты правда веришь в это?

Он усмехнулся:

– Ну, тогда, может, король Эдуард.

– Может, – согласился я, – но пройдет два или три дня, прежде чем твои гонцы доберутся до Уэссекса; еще два-три дня они будут ходить по кругу, пересказывая всем сообщение. К тому времени мы уже будем мертвы.

Мереваль вздрогнул, услышав горькую правду. Он тоже понимал: на что-то надеяться мы можем лишь при условии, что армия уже выступила, в противном случае обречены. Крепость – жалкие остатки древней войны против валлийцев, частенько грабивших западные земли Мерсии. Ров легко преодолеет и калека, а палисад прогнил настолько, что бревна можно свалить рукой. Сооруженная нами преграда смехотворна, эта свалка стропил и потолочных балок способна задержать человека, но никогда не остановит решительную атаку.

Я знал, что Мереваль прав и наш долг – перебраться через Сэферн и спешить на юг к тому месту, где назначен сбор армии. Но тогда пришлось бы бросить на произвол судьбы людей, нашедших убежище в этой деревушке. А даны уже, возможно, переправились через реку. К западу было несколько бродов, и они при желании окружат Скроббесбург, чтобы помешать подкреплению добраться до нас. По сути, размышлял я, нам остается надеяться только на то, что даны решат двигаться дальше и не станут растрачивать свои силы на схватку с нами. Надежда была призрачной, а когда на востоке небо слегка просветлело, я ощутил безграничное отчаяние приговоренного. Три норны не оставили мне никакого шанса, кроме как развернуть свое знамя и погибнуть со Вздохом Змея в руке. Я подумал о Стиорре, своей дочери, и мне очень захотелось еще раз увидеть ее.

Рассвет принес с собой туман, низкие тучи и мелкий моросящий дождь.

Сквозь туман я увидел знамена данов. В центре было знамя Хэстена, череп на длинном шесте. У слабого ветерка не хватало сил раскрыть полотнища, поэтому я не разглядел, изображены ли на них орлы, вороны или кабаны. Я просто их сосчитал. Их было как минимум тридцать, часть закрывал туман, и под этими знаменами даны строили стену из щитов.

У нас было два знамени. Мереваль водрузил над крепостью стяг Этельреда с изображением скачущей белой лошади. Свое знамя с волчьей головой я установил чуть пониже и к северу и велел Осви, своему слуге, срезать молодое деревце, чтобы с его помощью растянуть полотнище во всю ширину и показать данам, с кем им придется иметь дело.

– Это же прямое приглашение, господин, – проворчал Финан и топнул ногой по мокрой земле. – Помнишь, ангелы говорили, что ты умрешь. Каждому дану охота прибить твой череп над своей дверью.

– Я не собираюсь от них прятаться.

Финан перекрестился и перевел взгляд на вражеские полчища.

– Что ж, зато все будет быстро, – произнес он.

Туман медленно рассеивался, но дождь продолжал моросить. Даны сформировали линию длиной в полмили между двумя рощицами. Линия получилась настолько плотной, что у меня возникло впечатление, будто она уходит в лес. Странно – но в этой войне все было странно.

– Семьсот человек? – прикинул я.

– Примерно, – ответил Финан, – в общем, много. И еще больше среди деревьев.

– А зачем?

– Может, ублюдки хотят, чтобы мы атаковали их? – предположил Финан. – Чтобы потом взять нас в клещи?

– Они же знают, что мы не станем атаковать.

Даны значительно превосходили нас по численности, а большинство людей с нашей стороны не были обученными воинами. Враги наверняка это знали просто потому, что фирды редко вооружали щитами. Ну, выстроили бы мы стену из щитов, но любой увидел бы, что по обеим сторонам в ней люди без щитов, – для северян легкая добыча. При наступлении противника фирд сломался бы, как сухая веточка.

Однако даны зачем-то разместили своих людей среди деревьев. Время от времени они били мечами по щитам, чтобы устрашить нас, и я слышал их боевые кличи, хотя враги и находились довольно далеко.

– Почему они не наступают? – жалобно спросил Финан.

Я не мог дать ответ, потому что пока не понимал, что задумали даны. Мы в их полной власти, а они стоят на месте. Вчера полчища неспешно продвигались на юг, а сегодня стоят недвижимо? И это великое вторжение? Я разглядывал их, гадая, и вдруг над головой у меня пролетело два лебедя, громко хлопая крыльями. Знак, но вот что он означает?

– Сколько людей они потеряют, сражаясь с нами? – озадачил я Финана.

– Сотни две, – прикинул он.

– Вот поэтому они и не атакуют, – осознал я. Финан в недоумении уставился на меня. – Они прячут людей в лесу не в надежде на то, что мы будем наступать, а чтобы мы не поняли, сколько их. – Я замолчал, чувствуя, что мысль начинает обретать четкие очертания. – Если точнее, то как их мало.

– Мало? – удивился Финан.

– Это не великая армия, – бросил я, неожиданно ощутив, что моя догадка верна. – Это только видимость. Зигурда здесь нет, Кнута тоже.

Это было единственное объяснение, которое я мог найти. У того, кто командовал этими данами, было меньше тысячи человек, и он не хотел потерять две-три сотни в сражении, которое не имело отношения к главной цели. Его задача состояла в том, чтобы задержать нас здесь и оттянуть другие силы саксов в долину Сэферна на то время, пока страну будут захватывать основные силы. Только вот откуда они двинутся? С моря?

– Кажется, Оффа говорил тебе… – начал Финан.

– Гаденыш плакал, – ожесточенно процедил я, – рыдал горючими слезами, чтобы убедить меня, будто выдает правду. Скулил, что хочет отплатить мне за мою доброту, но я никогда не был добр с ним. Я платил ему, как и все остальные. А даны, должно быть, заплатили гораздо больше за то, чтобы он вывалил мне гору лжи.

Я не был уверен в своей догадке, но тогда почему даны не атакуют нас?

В центре их линии началось какое-то движение, щиты разомкнулись, и вперед выехало три всадника. Один держал ветку с листьями, знак того, что они хотят провести переговоры, у другого на голове был высокий шлем с серебряным гребнем и с плюмажем из перьев ворона. Я подозвал Мереваля и вместе с ним и Финаном прошел через нашу хлипкую линию обороны и по чавкающей земле направился к данам.

Человек с плюмажем оказался Хэстеном. Его шлем был истинным произведением искусства, его опоясывал змей Ёрмунганд[12], чей хвост опускался вниз и защищал шею, а пасть образовывала гребень, из которого и торчали перья.

– Ты надел шляпку своей женушки, – съязвил я.

– Это подарок ярла Кнута, того самого, который будет здесь к ночи.

– А я-то гадал, чего вы ждете, – хмыкнул я. – Теперь знаю. Вам нужна помощь.

Хэстен улыбнулся, показывая, что прощает мои оскорбления. Человек с зеленой веткой держался в нескольких шагах позади него, а рядом с ним стоял третий парламентер. На нем тоже был шлем тонкой работы со множеством украшений, только нащечные пластины были выдвинуты вперед так, что я не видел его лица. Зато я обратил внимание на дорогую кольчугу, седло и ремень, отделанные серебром, а также на множество толстых, дорогих браслетов. Его лошадь нервничала, и он сильно ударил ее по шее, от чего животное попятилось. Хэстен наклонился и погладил жеребца.

– Ярл Кнут несет с собой Ледяную Злость, – сообщил он.

– Ледяную злость?

– Свой меч, – пояснил Хэстен. – Ты, господин Утред, и он будете биться между ветвей лещины. Это мой подарок ему.

Кнут Ранулфсон считался величайшим мечником среди данов, магом меча, человеком, который убивал с улыбкой. Кнут гордился своей репутацией. Признаться, я ощутил холодок страха. Поединок на пятачке, ограниченном ветками лещины, – это ритуальный бой, и он должен закончиться чьей-то смертью. Такой поединок превратится в демонстрацию мастерства Кнута.

– Для меня будет огромным удовольствием убить его, – сказал я.

– Но разве твои ангелы не предрекали, что умереть придется тебе? – с наигранным удивлением произнес Хэстен.

– Мои ангелы?

– Умная идея. Младший Зигурд привез их к нам. Двух очень красивых девиц! Он в полной мере насладился ими! И почти все наши люди.

Выходит, всадник, пришедший с Хэстеном, – это сын Зигурда, тот самый щенок, который хотел биться со мной в Сестере. И значит, налет на Турканден был делом его рук, его затеей как командира, хотя я не сомневался, что отец отправил с ним более опытных людей, чтобы те уберегли мальчишку от роковых ошибок. Я вспомнил, как мухи вились над телом Лудды, я вспомнил грубо нарисованного ворона на римской штукатурке.

– Когда ты сдохнешь, щенок, – обратился я к нему, – я позабочусь о том, чтобы в твоей руке не оказалось меча и ты отправился к Хель. А потом погляжу, как тебе там понравится.

Зигурд Зигурдсон стал вытаскивать меч. Он вытаскивал его медленно, как бы показывая, что вызов брошен, но отвечать на него не обязательно мгновенно.

– Его зовут Огненный Дракон, – произнес он, выставляя меч острием вверх.

– Меч для молокососов, – презрительно скривился я.

– Я хочу, чтобы ты знал, как зовут меч, который пронзит тебя, – взвыл он и пришпорил своего жеребца, как будто хотел затоптать меня. Однако животное попятилось, и Зигурду пришлось вцепиться в гриву, чтобы не вывалиться из седла. Хэстен опять наклонился и взял жеребца за повод.

– Убери меч в ножны, господин, – велел он мальчишке и улыбнулся мне. – У тебя до вечера есть время, чтобы сдаться, – предупредил он, – и если ты не сдашься, – его голос зазвучал жестче, – тогда вы умрете все до одного. Но если ты сдашься, господин Утред, мы пощадим твоих людей. До вечера! – Он развернул свою лошадь и потянул за собой жеребца Зигурда. – До вечера! – повторил он и ускакал.

Эта война действительно выше моего понимания! Зачем ждать? Есть только одно объяснение: Хэстен боится потерять четверть или треть своих сил. Но если это действительно авангард великой армии данов, тогда ему незачем болтаться без дела в окрестностях Скроббесбурга. По идее, он должен был бы стремительно войти в мягкое подбрюшье сакской Мерсии, затем переправиться через Темез, чтобы разорить Уэссекс. Каждый день, пока даны выжидают, дает саксам возможность собрать фирд и вызвать подкрепление из сакских графств. Однако все недоумение исчезает только в одном случае: если мое предположение верно и это выступление данов – способ обмануть противника и скрыть настоящее время и место атаки.

Прибыли еще даны. Поздно утром, когда дождь прекратился и сквозь тучи проглянуло бледное солнце, мы увидели на западе столбы дыма. Сначала дым был жиденьким, но быстро сгущался. Спустя час поднялось еще два столба. Итак, даны грабят близлежащие селенья, и еще один отряд переправился через реку и патрулирует огромную петлю, которая стала для нас ловушкой. Осферт нашел две лодки, утлые суденышки из кожи, натянутой на ивовый каркас, и хотел соорудить большой плот, примерно такой, как мы нашли на Уз. Однако присутствие вражеских всадников убило на корню его идею. Я велел своим людям укрепить баррикаду поперек перешейка и надстроить ее бревнами от хижин, чтобы защитить людей из фирда и направить атаку в сторону стены из щитов. У меня было мало надежды на то, что мы переживем эту атаку, но я должен был занять людей каким-нибудь делом. Так что они принялись разбирать шесть домов и таскать бревна на перешеек. Баррикада медленно росла и превращалась в основательную преграду. Священник, укрывшийся в Скроббесбурге, обошел нашу линию обороны и дал каждому по кусочку хлеба. Люди вставали перед ним на колени, и он вкладывал облатку им в рот, а затем добавлял щепотку земли.

– Зачем он это делает? – спросил я у Осферта.

– Мы пришли из земли, господин, туда мы и вернемся.

– Мы никуда не денемся, пока Хэстен не атакует, – буркнул я.

– Он боится нас?

Я покачал головой и пояснил:

– Это ловушка.

Сколько же было таких ловушек с того момента, когда меня попытались убить на День святого Алнота! А сколько событий произошло! Я отправился к Эорику подписывать союзнический договор, который он якобы хотел заключить с Альфредом; я сжег флот Зигурда и создал ангелов. На этот раз, подозревал я, даны заготовили самую крупную ловушку. И она, по всей видимости, сработала: примерно в полдень началась внезапная паника, и даны, патрулировавшие берег реки, вдруг пришпорили своих лошадей и ускакали на запад. Их что-то испугало. А через несколько мгновений на берег прибыл еще более крупный отряд всадников, и над ними развевались два знамени, одно с крестом, а другое с драконом. Западные саксы. Итак, Хэстен действительно выманивал нас к Скроббесбургу, и я был твердо убежден, что этот отряд нужнее в другом месте, там, где развернется настоящая атака данов.

Вновь прибывших вел Стеапа. Он спешился, спустился с берега к воде и рупором приставил руки к лицу.

– Где нам перебраться?

– Дальше к западу, – крикнул я в ответ. – Сколько вас?

– Двести двадцать!

– У нас тут семьсот данов, но я сомневаюсь, что это их армия.

– На подходе еще много наших! – заорал Стеапа, не обратив внимания на мои слова.

Я смотрел, как он взбирается на крутой берег. Его отряд двинулся на запад в поисках брода и исчез за деревьями. Я вернулся к перешейку и увидел, что даны все еще стоят в линии. Они наверняка извелись от безделья, но все равно не делали попытки спровоцировать нас. Наступил вечер. Хэстен знал, что я просто так не сдамся, однако не предпринимал шагов, чтобы исполнить свою утреннюю угрозу. В лагере данов запылали костры, мы поглядывали на запад в ожидании, когда Стеапа переправится через реку. Наблюдали и ждали. Пришла ночь.

А на рассвете данов на месте не оказалось.

Этельфлэд приехала через час после восхода и привела сто пятьдесят воинов. Как и Стеапе, ей пришлось искать брод на западе, и мы собрались только к полудню.

– Я думал, ты движешься на юг, – поприветствовал я ее.

– Кто-то же должен дать им отпор, – усмехнулась она.

– Только вот они ушли.

Земля к северу от перешейка была испещрена черными пятнами бивачных костров, на восток вела широкая полоса отпечатков копыт. У нас теперь имелась армия, но нам не с кем было сражаться.

– Хэстен никогда и не собирался биться со мной, – проворчал я, – он просто хотел оттянуть сюда наших людей.

Стеапа озадаченно посмотрел на меня, а Этельфлэд сразу сообразила, что я имею в виду.

– И где же они?

– Мы на западе, – сказал я, – значит они на востоке.

– И Хэстен присоединился к ним?

– Думаю, да, – ответил я.

Мы, естественно, ничего не знали наверняка, нам было известно лишь то, что люди Хэстена выступили на юг из Сестера, а потом по какой-то таинственной причине ускакали на восток. Эдуард, как и Этельфлэд, откликнулся на мое первое предостережение и выслал людей на север, чтобы выяснить, вторгся неприятель или нет. Стеапе предстояло подтвердить или опровергнуть мое первое сообщение и вернуться в Винтанкестер. Этельфлэд проигнорировала мой приказ укрыться в Сирренкастре и вместо этого привела ко мне своих дружинников. Как она сообщила, другие мерсийские войска были вызваны в Глевекестр.

– Вот удивительно, – с сарказмом произнес я.

Точно так же как в прошлый раз, когда Хэстен вторгся в Мерсию, Этельред и теперь будет защищать собственные земли, а остальной стране предоставит выкручиваться самостоятельно.

– Я должен вернуться к королю, – проворчал Стеапа.

– Какой у тебя приказ? – уточнил я. – Найти, где вторглись даны?

– Да, господин.

– Ты нашел?

Он покачал головой:

– Нет.

– Тогда ты и твои люди едете со мной, – велел я, – а ты, – я указал на Этельфлэд, – должна отправиться в Сирренкастр или присоединиться к своему младшему брату.

– А ты, – проговорила она, указывая на меня, – не командуй мной, я буду делать то, что хочу. – Она с вызовом посмотрела на меня, но я промолчал. – Почему бы нам не разгромить Хэстена? – предложила она.

– Потому что у нас не хватает людей, – терпеливо ответил я, – и потому что мы не знаем, где остальные даны. Ты хочешь начать сражение с Хэстеном и потом обнаружить у себя в тылу три тысячи захмелевших от меда данов?

– Тогда что нам делать? – спросила она.

– То, что я сказал.

Мы отправились на восток по следам Хэстена и обратили внимание на то, что по пути даны не сожгли ни один дом и не разграбили ни одну деревню. Это означало, что Хэстен спешит, игнорируя возможность разжиться трофеями, потому что, как я считал, ему был отдан приказ соединиться с главными силами данов, где бы они ни находились.

Уже на второй день мы подошли к Ликкелфилду. У меня там было одно дело. Я въехал в городок – у него не было стен, зато он мог похвастаться огромной церковью, двумя мельницами, монастырем и величественным епископским домом. Бо́льшая часть жителей ушла на юг в поисках какого-нибудь бурга, чтобы укрыться от данов, и наше появление вызвало панику. Мы увидели, как люди со всех ног бросились к лесу, решив, что мы – враги.

Мы напоили лошадей в двух ручьях, что текли через город, и я послал Осферта и Финана покупать продукты. Мы с Этельфлэд взяли тридцать человек и отправились во второе величественное здание города, стоявшее у северной окраины Ликкелфилда. Вдова, жившая там, никуда не убежала при нашем появлении. Напротив, она ждала нас в зале, окруженная десятком слуг.

Ее звали Эдит. Она была молода, очень красива и отличалась жестким характером, хотя выглядела нежной и кроткой. Круглолицая, с вьющимися рыжими волосами, довольно полная, она была одета в золотистое полотняное платье, с шеи у нее свисало множество золотых цепочек.

– Ты вдова Оффы, – сказал я, и она молча кивнула. – Где его собаки?

– Я утопила их, – ответила она.

– Сколько ярл Зигурд заплатил твоему мужу, чтобы он соврал нам? – спросил я.

– Не понимаю, о чем ты.

Я повернулся к Ситрику.

– Обыщи дом, – велел я ему. – Забирай все продукты.

– Ты не имеешь права… – начала Эдит.

– Я имею право делать то, что считаю нужным! – оборвал я ее. – Твой муж продал данам Уэссекс и Мерсию.

Она стояла насмерть, отказываясь что-то признавать, однако в этом недавно построенном доме было слишком много свидетельств богатства его обитателей. Она завопила, вцепилась в меня, когда я снял золото с ее шеи, а потом принялась изрыгать проклятия нам вслед, когда мы ушли. Я покинул город не сразу, сначала заехал на кладбище у собора, и там мои люди выкопали тело Оффы из могилы. Он заплатил серебром священникам за то, чтобы его похоронили поближе к останкам святого Чеда, – считал, что через эту близость ему откроется дорога на небеса в тот день, когда Христос вернется на землю, – но я сделал все возможное, чтобы переправить его грязную душу в христианский ад. Мы перетащили его гниющее тело, обмотанное бесцветным саваном, на край города и бросили в реку.

После этого отправились на восток выяснять, обрекло ли его предательство Уэссекс на гибель.

Деревни больше не было. Дома превратились в дымящиеся кучи головешек и пепла, трупы четырех зарубленных собак лежали посреди грязной улицы, с запахом дыма смешивалась вонь поджаренного мяса. В пруду плавало тело женщины, голое и вздутое. На ее плечах сидели вороны и рвали мертвую плоть. На постирочном камне у воды чернела засохшая кровь. Огромный вяз, возвышавшийся над деревней, с одной стороны был обожжен огнем, который поглотил крышу церкви. Дерево выглядело так, будто в него ударила молния: одна половина зеленая, а другая черная, сухая, расщепленная. Остатки церкви все еще горели, и вокруг не было ни одного живого, кто мог бы сказать нам, как называется это место. Десятки черных столбов дыма говорили нам о том, что не только эта деревня превратилась в руины.

Всю дорогу мы ехали на восток по следам Хэстена. В какой-то момент следы повернули на юг и соединились с другими, более многочисленными. Их оставил отряд в сотни лошадей, а может, и в тысячи, и столбы дыма в небе указывали на то, что даны продвигаются на юг к долине Темеза и к богатому трофеями Уэссексу, расположенному чуть дальше.

– В церкви тоже трупы, – сказал Осферт. Его голос звучал спокойно, но я чувствовал, что он разгневан. – Много трупов. Наверное, они загнали их туда, заперли двери и подожгли церковь.

– Так же как поджигают дома, – добавил я, вспоминая, как горел в ночи дом Рагнара Старшего и как страшно кричали люди, запертые внутри.

– Там есть и дети, – уже более эмоционально проговорил Осферт. – Их тела съежились до младенческих!

– Их души с Господом, – попыталась утешить его Этельфлэд.

– Хватит жалости, – решительно отрезал Осферт, глядя в небо, серое от туч и дыма.

Стеапа тоже посмотрел в небо.

– Они движутся на юг, – проворчал он.

Воин помнил о приказе вернуться в Уэссекс и очень переживал из-за того, что я задерживаю его в Мерсии, когда вражеские орды угрожают его родной земле.

– А может, в Лунден? – предположила Этельфлэд. – Может, на юг до Темеза, а потом вниз по реке до Лундена?

Она думала о том же, о чем и я. Я же размышлял об обвалившихся стенах, об Эорике, который внимательно изучил оборону города. Альфред понимал важность Лундена и поэтому попросил меня захватить его, но понимают ли это даны? Тот, кто владеет Лунденом, контролирует Темез, а Темез ведет вглубь Мерсии и Уэссекса. Лунден является центром активной торговли, в него сходится множество дорог, и тот, кто владеет этим городом, тот держит в руках ключ от Южной Британии.

Я посмотрел на юг, где в небо поднимались клубы черного дыма. Там прошла армия данов, возможно, только вчера, но единственная ли она была? А вдруг еще одна уже осаждает Лунден? Или даже захватила город? Меня так и подмывало сорваться с места и поскакать прямиков в Лунден, дабы убедиться в надежности его обороны, но для этого пришлось бы отказаться от преследования армии данов, чей путь обозначали пожары.

Этельфлэд наблюдала за мной и ждала ответа, но я молчал. Мы вшестером находились в центре сожженной деревни и сидели в седлах, в то время как мои люди поили своих лошадей в пруду, где плавал раздувшийся труп. Этельфлэд, Стеапа, Финан, Мереваль и Осферт смотрели на меня, а я пытался мысленно поставить себя на место командующего данами. Кнута? Зигурда? Эорика? Мы даже не знали, кто ведет их.

– Мы последуем за данами, – наконец решил я и кивнул в сторону юга.

– Я должен присоединиться к своему господину, – жалобным тоном произнес Мереваль.

Этельфлэд улыбнулась.

– Давай я расскажу тебе, что сделает мой муж, – предложила она, скривившись при слове «муж», будто от него воняло, как от сгоревшей церкви. – Он будет держать все свои силы в Глевекестре, как он сделал в прошлый раз, когда к нам вторглись даны. – По лицу Мереваля она поняла, что в нем кипит внутренняя борьба. Он был порядочным человеком и, как все порядочные люди, стремился выполнять свой долг, который обязывал его быть рядом с господином. И в то же время он понимал, что Этельфлэд права. – Мой муж, – добавила она, на этот раз без пренебрежения, – дозволил мне отдавать приказы любому из его воинов, если я встречусь с таковым. Поэтому сейчас я приказываю тебе оставаться со мной.

Мереваль знал, что она лжет. Мгновение он пристально смотрел на нее, затем кивнул:

– Слушаюсь, госпожа.

– Что делать с погибшими? – спросил Осферт, глядя на церковь.

Этельфлэд наклонилась и легонько дотронулась до руки своего единокровного брата.

– Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, – сказала она.

Осферт понимал, что у нас нет времени похоронить мертвых по христианскому обряду, что их придется оставить как есть, но это ни в коей мере не умаляло бушевавший в нем гнев. Он спрыгнул с седла, подошел к церкви, где языки пламени все еще лизали балки, и вытащил из руин две обгоревшие деревяшки – одну футов в пять длиной, другую покороче. Затем принялся рыться в развалинах домов, пока не нашел кусок кожи, возможно ремня. Связав этим куском кожи палки, сделал крест.

– С твоего разрешения, господин, – обратился он ко мне, – я хочу иметь собственный штандарт.

– У сына короля должно быть знамя, – согласился я.

Он ударил основанием креста о землю, и вверх поднялось облако пепла, а поперечина наклонилась в одну сторону. Все это выглядело бы забавно, если бы не вызывало столько горечи.

– Вот мой штандарт, – сказал он и, подозвав своего слугу, глухонемого Уита, приказал ему нести крест.

Мы поехали дальше по следу из сгоревших деревень, мимо некогда богатых особняков, сейчас превратившихся в груду почерневших деревяшек, через поля, где жалобно мычали коровы, потому что их никто не доил. Если даны не забрали коров, значит уже захватили огромное стадо, слишком большое, чтобы им можно было управлять в походе. Они наверняка ведут с собой женщин и детей, чтобы потом продать их на рынке рабов. Все эти живые трофеи сильно тормозят их. Вместо быстрой, опасной, мобильной армии диких захватчиков они уже превратились в растянувшийся на несколько миль караван, отягощенный пленными, повозками, стадами и отарами. Северяне не отказывают себе в удовольствии время от времени совершать набеги, выделяя для этого небольшие отряды, но каждый раз они захватывают новые трофеи, которые еще больше замедляют продвижение основных сил.

Враги переправились через Темез. Мы узнали об этом на следующий день, едва добрались до Кракгелада, где я когда-то убил Эльдхельма, человека Этельреда. Сейчас этот городок уже превратился в бург с крепкими каменными стенами, а не с земляным валом и палисадом. Фортификационные работы были проведены благодаря усилиям Этельфлэд. Она приказала строить стены не только потому, что этот маленький городок контролировал место переправы через Темез, но и потому, что здесь она однажды стала свидетельницей чуда, когда, как она твердо верила, ее коснулась рука одного мертвого святого. Так что к настоящему моменту Кракгелад превратился в мощную крепость с глубоким рвом и надежными стенами. Ни у кого не вызвал удивления тот факт, что даны прошли мимо гарнизона и устремились прямиком к дамбе, которая вела через болота на северном берегу Темеза к римскому мосту, отремонтированному примерно тогда же, когда возводили каменные стены города. Мы тоже прошли по дамбе, остановились на северном берегу Темеза и наблюдали за тем, как над Уэссексом занимаются дымы пожарищ. Итак, в королевство Эдуарда пришла война.

Может, Этельфлэд и превратила Кракгелад в крепость, но над городом, над его южными воротами, все еще развевалось знамя ее мужа, а не ее собственный флаг с гусем и крестом.

Из ворот вышло человек десять. Они поспешили к нам, и среди них оказался один знакомый священник, отец Кинхельм. Именно от него мы и узнали важную новость. Этельвольд, сказал он, с данами.

– Он подъехал к воротам, господин, и потребовал капитуляции.

– Ты узнал его?

– Я никогда раньше его не видел, но он назвался. Я полагаю, он сказал правду. Этельвольд пришел с саксами.

– Не с данами?

Отец Кинхельм покачал головой:

– Даны остались вдали. Мы видели их, но все те, кто подошел к воротам, оказались саксами. Их было много, они кричали, чтобы мы сдались. Я насчитал двести двадцать.

– И одна женщина, – добавил кто-то.

Я проигнорировал это замечание.

– Сколько было данов? – спросил я у отца Кинхельма.

Он пожал плечами:

– Сотни, господин, они заполонили все поле.

– На знамени Этельвольда изображен олень с крестами вместо рогов, – пробурчал я и поинтересовался. – Другие знамена были?

– Одно с черным крестом, господин, и еще с кабаном.

– С кабаном?

– С раненым кабаном, господин.

Беортсиг примкнул к своим хозяевам, и это означает, что армия, грабящая Уэссекс, частично состоит из саксов.

– Какой ответ ты дал Этельвольду? – спросил я.

– Что мы служим господину Этельреду.

– У тебя есть вести от господина Этельреда?

– Нет, господин.

– У тебя хватит продуктов?

– На целую зиму, господин. Урожай был хорошим, хвала Господу.

– Какие у тебя силы?

– Фирд, господин, и двадцать два воина.

– Сколько человек в фирде?

– Четыреста двадцать, господин.

– Держи их здесь, – посоветовал я, – потому что даны, скорее всего, вернутся.

Когда Альфред лежал на своем смертном одре, я сказал ему, что северяне не научились сражаться с нами, а мы научились их громить, и это было правдой. Они не предприняли попытки захватить Кракгелад, лишь потребовали, и то без особой настойчивости, чтобы город сдался. Если тысячи данов не смогли захватить один маленький бург, пусть и хорошо укрепленный, значит у них нет шансов одолеть гарнизон более крупного бурга. Если же они не смогут захватить крупные крепости и разбить силы Эдуарда, размещенные внутри, значит рано или поздно им придется отступать.

– Какие знамена данов ты видел? – спросил я у отца Кинхельма.

– Никаких, господин.

– Какое знамя у Эорика? – обратился я ко всем, кто был поблизости.

– Лев и крест, – ответил Осферт.

– Там был лев? – Я хотел знать, примкнули ли восточные англичане Эорика к данам, однако у отца Кинхельма не было ответа.

На следующее утро снова пошел дождь. Темез, протекавший мимо стен, покрылся рябью. Из-за низких туч трудно было разглядеть дымные столбы, но у меня сложилось впечатление, что пожары недалеко к югу от реки. Этельфлэд заехала в конвент Святой Вербурх и помолилась. Осферт нашел в городе плотника, который гвоздями надежно закрепил палки на его кресте, а я вызвал двоих из отряда Мереваля и двоих – Стеапы. Мерсийцев я отправил в Глевекестр с сообщением для Этельреда. Я знал, что, если это сообщение поступит от меня, он полностью проигнорирует его, поэтому велел своим гонцам сказать, что это требование короля Эдуарда, чтобы тот привел свои войска, причем все, в Кракгелад. Великая армия, пояснил я, переправилась через Темез возле бурга и почти наверняка будет отступать тем же путем. Конечно, даны могут выбрать и другой брод или мост, но у людей есть привычка пользоваться известными им дорогами. Если Мерсия соберет свою армию на северном берегу Темеза, а Эдуард приведет с юга западных саксов, мы сможем взять данов в клещи. Люди Стеапы понесли такое же сообщение Эдуарду, только на этот раз послание было от меня и содержало настоятельный совет: когда даны начнут отступать, ему следует собрать свою армию и преследовать их, но не атаковать до тех пор, пока они не переправятся через Темез.

Было позднее утро, когда я отдал приказ седлать лошадей и быть готовыми тронуться в путь, хотя я и не уточнил, куда именно. Когда мы уже собрались выступать, прибыли два гонца от епископа Эркенвальда из Лундена.

Эркенвальд никогда мне не нравился, а Этельфлэд ненавидела его после того, как он, не сводя с нее взгляда, прочитал проповедь об адюльтере, однако епископ знал свое дело. Он разослал гонцов из Лундена по всем римским дорогам с приказом искать мерсийские или западносакские силы.

– Он сказал, что нужно внимательно приглядывать за тобой, господин, – заявил один из гонцов.

Воин был из гарнизона Веостана и сообщил нам, что даны уже у стен Лундена, но численность их невелика.

– Если мы пригрозим им, они отступят.

– Чьи это люди?

– Короля Эорика, господин, и еще кучка под знаменем Зигурда.

Значит, Эорик примкнул к язычникам, а не к христианам. В сообщении Эркенвальда говорилось еще и о том, что даны собрались у Эофервика и оттуда на кораблях отправились в Восточную Англию. Пока я бездельничал в Сестере, эта огромная армия, подкрепленная воинами Эорика, переправилась через Уз и стала продвигаться вглубь суши, сея вокруг себя смерть и пожарища.

– Что люди Эорика делают у Лундена? – спросил я.

– Наблюдают, господин. Их слишком мало, чтобы идти в наступление.

– Но достаточно, чтобы не выпускать гарнизон за пределы стен, – заметил я. – Так что хочет епископ Эркенвальд?

– Он надеется, что ты придешь в Лунден, господин.

– Передай ему, чтобы прислал мне половину людей Веостана, – велел я.

Просьба епископа Эркенвальда – хотя я подозревал, что это был приказ, просто гонцы смягчили формулировку до предложения, – показалась мне маловразумительной. Да, верно, Лунден нуждается в обороне, но армия, которая угрожает городу, находится здесь, к югу от Темеза, и если мы поспешим туда, то можем попасть в ловушку. Задача вражеских сил, стоящих у Лундена, вероятно, состоит в том, чтобы держать в городе его большой гарнизон, помешать ему вырваться оттуда и встретиться лицом к лицу с главными силами. Я ожидал, что даны будут грабить и сжигать, но со временем им придется либо осадить какой-нибудь бург, либо на открытой местности вступить в бой с армией западных саксов, и поэтому для нас было важно понять, где они и каковы их намерения, кроме стояния под Лунденом. Нельзя разгромить данов, не сражаясь с ними. Бурги, конечно, могут предотвратить полное поражение, но победа приходит только в открытом бою. Я подумывал о том, чтобы спровоцировать данов на сражение, когда они будут вновь, правда в обратном направлении, переправляться через Темез. Одно я знал наверняка: нам придется выбирать поле битвы, и Кракгелад с рекой, дамбой и мостом отлично подходит для этого, так же хорошо, как мост в Феарнхэмме, где я разгромил армию Харальда Кровавые Волосы, предварительно заманив его в ловушку. Тогда через реку переправилась всего половина его войска.

Я дал гонцам Эркенвальда свежих лошадей и отправил их обратно, в Лунден, хотя у меня не было особой надежды на то, что епископ пришлет подкрепление, если не получит прямой приказ от Эдуарда. После этого я повел наши силы через реку. Мереваль остался в Кракгеладе. Я велел Этельфлэд ждать с ним, но она проигнорировала мой приказ и поехала со мной.

– Война, – пробурчал я, – не женское дело.

– А что тогда женское, господин Утред? – с насмешкой осведомилась она. – Ой, прошу вас, расскажите!

Я выискивал западню, спрятанную в вопросе. А западня явно была, хотя я ее и не видел.

– Женское дело, – строго ответил я, – заниматься домом.

– Убирать? Подметать? Ткать? Готовить?

– Руководить слугами, да.

– И растить детей?

– И это тоже, – согласился я.

– Другими словами, – саркастически проговорила она, – женщина должна делать все то, что не может мужчина. В настоящий момент мужчины, кажется, не могут сражаться, вот я и буду этим заниматься. – Она торжествующе улыбнулась, а потом расхохоталась, увидев мрачное выражение на моем лице.

Если честно, я был рад ее обществу. И дело не только в том, что я любил Этельфлэд, – ее присутствие всегда вдохновляло мужчин. Мерсийцы обожали ее. Ее мать была мерсийкой, и она воспринимала Мерсию как свою родину, хотя и принадлежала к западным саксам. Дочь Альфреда славилась великодушием, и в Мерсии практически не было конвентов, которые не зависели бы от доходов, поступавших от обширных поместий Этельфлэд. Она унаследовала эти земли, а средства от них направляла на помощь вдовам и сиротам.

Переправившись через Темез, мы оказались в Уэссексе. Та же широкая полоса следов указывала, куда именно на юг двинулась великая армия. Первая же деревня на нашем пути была сожжена, и зола уже успела посереть под ночным дождем. Я выслал Финана и пятьдесят человек вперед на разведку и предупредил их, что дымные столбы гораздо ближе, чем я думал.

– А чего ты ожидал? – спросила Этельфлэд.

– Что даны пойдут прямиком на Винтанкестер, – ответил я.

– И нападут на него?

– Или нападут, или примутся грабить и разорять окрестности города, чтобы выманить Эдуарда на битву.

– Если Эдуард там, – неуверенно произнесла она.

Но вместо нападения на Винтанкестер даны просто рыскали по землям к югу от Темеза. Это были богатые земли с процветающими фермами и благополучными деревнями, хотя бо́льшую часть богатств уже переправили в бурги.

– Им придется осадить какой-нибудь бург или уйти, – проворчал я, – но у них никогда не хватало терпения для осады.

– Тогда зачем было приходить?

Я пожал плечами:

– Может, Этельвольд думал, что жители поддержат его? Может, они надеются, что Эдуард выставит против них армию и они разгромят ее?

– А он выставит?

– Нет, потому что у него пока не хватает сил, – ответил я, искренне желая, чтобы это было правдой. – В настоящий момент данов задерживают пленные и повозки с награбленным, и они наверняка отошлют часть трофеев в Восточную Англию.

Именно так и поступил Хэстен во время своего великого грабежа Мерсии. Его армия продвигалась быстро, но ему приходилось то и дело выделять отряды для сопровождения в Бемфлеот людей, захваченных в рабство, и мулов, нагруженных трофеями. Если мои предположения верны, даны будут периодически посылать своих людей по той же дороге, по которой пришли, но в обратную сторону. Именно поэтому я и ехал на юг, выискивая отряды данов, которые везут награбленное в Восточную Англию.

– Было бы разумнее отправлять трофеи другой дорогой, – заметила Этельфлэд.

– Для этого нужно хорошо знать страну. Гораздо проще ехать домой по своим же следам.

Нам не понадобилось далеко отъезжать от моста, потому что даны оказались на удивление близко, прямо у нас под носом. Через час Финан вернулся с новостью о том, что большие отряды данов рассредоточились по окрестностям. К югу местность поднималась, дымы от пожарищ застилали почти всю линию горизонта, пленных же, скот и трофеи собирали в низине.

– Впереди у дороги есть деревня, – сообщил Финан. – Вернее, была, и они собирают трофеи именно там. Их там не больше трехсот.

Беспокоил тот факт, что даны не выставили охрану у моста в Кракгеладе, но объяснить это я мог только тем, что они не опасаются никакого нападения из Мерсии. Я выслал разведчиков на восток и на запад по берегу реки, но они не нашли никаких доказательств присутствия данов. Создавалось впечатление, что враг сосредоточен только на сборе трофеев и не боится атаки с противоположного берега Темеза. Это либо беспечность, либо хорошо продуманная западня.

Наша численность составляла почти шесть сотен человек. Если это западня, тогда нас не так-то просто будет убить. Стоило расставить собственную ловушку. Я уже почти уверился в том, что даны, понадеявшись на свое численное преимущество, стали беспечны. Мы же находились у них в тылу и имели все пути для отступления, так что возможность была самой подходящей.

– Среди тех деревьев можно спрятаться? – спросил я у Финана, указывая на довольно густой лес на юге.

– Там можно спрятать и тысячу человек.

– Мы будем ждать там. Ты поведешь всех наших людей. – Я имел в виду тех, кто присягнул мне. – Атакуешь ублюдков. А потом заманишь их к остальным.

Западня была простой, настолько простой, что я сомневался, что она сработает, но вся эта война была странной. Во-первых, она запоздала с началом на три года, и сейчас, после попытки выманить меня в Сестер, даны, кажется, совсем позабыли о моем существовании.

– У них слишком много вождей, – заметила Этельфлэд, когда мы с ней шагом ехали по римской дороге, начинавшейся от моста. – И они все мужчины, поэтому ни один не уступит. Они ссорятся между собой.

– Будем надеяться, что ссориться они не перестанут.

Оказавшись в лесу, мы рассредоточились. Люди Этельфлэд расположились справа, и я послал Осферта для ее охраны. Люди Стеапы разместились слева, а я – в центре. Я спешился, бросил повод Осви и вместе с Финаном отправился на южную окраину леса. Наше появление обеспокоило голубей, которые устроили страшный гвалт, но даны не обратили на него внимания. Они были в двух-трех сотнях шагов от нас, рядом со смешанным гуртом овец и коз. Дальше я разглядел строения, целые, не сгоревшие, и толпу на улице.

– Пленные, – пробормотал Финан, – женщины и дети.

Там тоже были даны, на их присутствие указывал огромный табун оседланных лошадей в загоне. Подсчитать лошадей точно не удалось, но не меньше сотни. Еще я заметил данов за жилым домом, в полях, где, как я предположил, они собирали домашний скот.

– Я бы посоветовал устроить налет на жилой дом, – проговорил я, – убить как можно больше, привести пленных и их лошадей.

– Давно мы их не били, аж руки чешутся, – кровожадно произнес Финан.

– Заманивай их на нас, и мы расправимся с этими сучьими детьми. – Финан собрался уйти, но я, продолжая смотреть на юг, остановил его, положив руку на его прикрытое кольчужным рукавом предплечье. – Это не ловушка, как думаешь?

Финан тоже взглянул на юг.

– Они дошли сюда без единой битвы, – рассудил он, – и думают, что никто не осмелится противостоять им.

На мгновение меня охватило отчаяние. Если бы у меня в Кракгеладе была мерсийская армия, если бы Эдуард с юга привел армию Уэссекса, мы могли бы разгромить этих беспечных данов. Но я знал – мы единственная боевая сила саксов в непосредственной близости от врага.

– Надо держать их здесь, – сказал я.

– Держать здесь? – не понял Финан.

– У моста – тогда король Эдуард сможет привести своих людей и разгромить данов.

У нас было достаточно людей, чтобы удерживать мост в том случае, если даны атакуют. Мы даже могли захлопнуть свою ловушку без помощи мерсийцев Этельфлэд. Это было то самое поле битвы, которое я искал.

– Ситрик!

Выбор этого места для разгрома данов был настолько очевидным и заманчивым и сулил нам так много, что не хотелось ждать, когда Эдуард убедится в моей правоте.

– Сожалею, что тебе придется пропустить битву, – сказал я Ситрику, – но дело срочное.

Ситрику и еще троим предстояло ехать сначала на запад, потом на юг, то есть вслед за моими первыми гонцами, и сообщить королю, где находятся даны и каким образом их можно разгромить.

– Передай ему, что враг только и ждет, когда его прикончат. Передай ему, что это может стать его первой великой победой, и тогда поэты будут веками воспевать его, а после скажи ему, чтобы поторопился!

Я дождался, когда Ситрик уедет, и снова перевел взгляд на противника.

– Приведи как можно больше лошадей, – велел я Финану.

Финан повел моих людей на юг, стараясь держаться ближе к лесу, который рос к востоку от дороги, а я собрал всех оставшихся всадников и объяснил им, что они должны не только убивать врага, но и ранить его. Раненые тормозят армию. Если у Зигурда, Кнута или Эорика будет много раненых, их войска не смогут передвигаться быстро и потерпят поражение. А я именно этого и хотел – замедлить их армию, заманить ее в ловушку, удерживать до тех пор, пока не подойдут силы Уэссекса, чтобы окончательно разделаться с противником.

Я наблюдал, как птицы вспархивают с деревьев там, где проходил отряд Финана. Даны этого не замечали или просто не обращали внимания. Рядом со мной стояла Этельфлэд. Я вдруг ощутил радостное возбуждение. Даны в ловушке, но не знают об этом. Они обречены. Епископ Эркенвальд был прав в своей проповеди, война, конечно, ужасная вещь, но она также может доставлять радость, и нет большей радости, чем вынуждать врага делать то, что задумал ты. Сейчас наш враг там, где мне нужно, и там, где ему придет конец.

Я громко расхохотался, и Этельфлэд с любопытством посмотрела на меня.

– Что смешного? – спросила она, но я не ответил, потому что в этот момент люди Финана вышли из укрытия.

Они налетели с востока, да так стремительно, что данов ошеломило их внезапное появление. Из-под копыт летели комья земли, солнце отражалось в клинках. Я увидел, как северяне побежали к дому, но люди Финана настигали их и сбивали с ног. Сверкали мечи, кровь лилась рекой, воины падали, метались в панике, а Финан настойчиво продвигался к загону с лошадьми данов.

Протрубил рог. Северяне побежали к жилому дому и стали спешно разбирать щиты, однако Финан не обращал на них внимания. Вход в загон перегораживал переносной плетень, и Сердик быстро наклонился и повалил его на землю. Лошади данов устремились к проему и поскакали за моими людьми. С юга к данам уже спешила подмога, вызванная рогом, Финан же вел обезумевший табун к лесу, к нам. Путь, по которому он прошел, был выложен телами, я насчитал двадцать три. Многие были ранены – корчились на земле и истекали кровью. Испуганные овцы разбежались в разные стороны. Тут снова протрубил рог, его тревожный звук разорвал воздух. Даны уже пришли в себя и строились в боевой порядок, но они пока еще не заметили нас за деревьями. Они видели, что табун из лошадей уводят на север, и, вероятно, решили, что на них напали люди из гарнизона Кракгелада и лошадей переправят через Темез под защиту каменных стен крепости. Так что горстка данов бросилась в погоню. Финан уже успел скрыться в лесу. Я обнажил Вздох Змея, и мой жеребец запрядал ушами, услышав шорох клинка по ножнам. Он дрожал от возбуждения, бил тяжелым копытом. Его звали Брога, он слышал, как лошади ломятся через подлесок. Конь заржал, и я отпустил повод, позволяя ему пройти вперед.

– Убивать и ранить! – закричал я. – Убивать и ранить!

Брога, а его имя означало «ужас», рванул с места в карьер. У края леса появились всадники с обнаженными мечами, и мы с победным кличем атаковали данов. Все звуки заглушил топот копыт.

Бо́льшая часть данов повернула обратно. Самые разумные продолжали отбиваться, зная, что выжить они смогут только в том случае, если прорвутся через наши ряды и зайдут нам в тыл. Со щитом, закинутым на спину, и с поднятым Вздохом Змея я устремился к человеку на лошади серой масти и увидел, что тот готов пронзить меня мечом, однако один из людей Этельфлэд лишил его этой возможности. Меч выпал из его руки. Я проскакал мимо него и обрушил Вздох Змея на плечи пешего дана. Он пошатнулся, а я понесся дальше и полоснул еще одного бегущего северянина по голове. Его длинные волосы моментально окрасились кровью.

Безлошадные даны у жилого дома уже выстроили стену из щитов. Сорок или пятьдесят человек ожидали нашего приближения, прикрываясь круглыми щитами. Заманив данов на нас, Финан повернул обратно и повел своих людей к ферме, безжалостно рубя врагов по пути. И вот сейчас оказался в тылу у тех, кто стоял в стене из щитов. Он издал свой ирландский боевой клич – эти слова ничего не означали для нас, но от них все равно кровь стыла в жилах, – и даны, обнаружив всадников впереди и позади, разбежались в стороны, тем самым разрушив стену. Пленные, главным образом женщины и дети, жались к надворным постройкам, и я крикнул им, чтобы шли на север к реке.

– Вперед, быстрее!

На пути у Броги возникли двое данов, один попытался рубануть жеребца по морде, но тот был хорошо натренирован, встал на дыбы и забил копытами, однако дан увернулся. Обхватив Брогу за шею, я дождался, когда он опустится на все четыре копыта, и, обрушив меч на голову другого дана, рассек ему шлем вместе с черепом. Услышав крик, я повернулся и увидел, что Брога уже успел укусить за лицо первого дана. Я пришпорил своего коня. Собаки лаяли, дети вопили, а Вздох Змея насыщался кровью. Из дома, шатаясь, выбежала обнаженная женщина с распущенными волосами и окровавленным лицом.

– Туда! – крикнул я ей, указывая клинком на север.

– Мои дети!

– Ищи их! Быстрее!

Вслед за ней из дома выскочил дан с мечом в руке, в ужасе огляделся по сторонам и бросился обратно, но Райпер мгновенно подскочил к нему, схватил за длинные волосы и вытащил на двор. Два копья пронзили ему брюхо, затем по нему копытами прошелся крупный жеребец. Он корчился и стонал, но мы не стали его добивать.

– Осви! – окликнул я своего слугу. – Труби в рог!

С юга подходили все новые и новые даны, их было много – настала пора уходить. Мы нанесли большой урон врагу, но не могли противостоять орде, значительно превосходящей нас по численности. Для меня было важно задержать данов здесь, за рекой, чтобы Эдуард успел привести армию Уэссекса и, как скот, погнать их на мои мечи. Осви продолжал настойчиво трубить в рог.

– Назад! – кричал я. – Все назад!

Мы отходили довольно медленно. В дикой атаке мы убили и ранили как минимум сотню человек, и трупы черными точками испещряли поля. Раненые лежали в канавах или под изгородями, и мы не трогали их.

Стеапа довольно ухмылялся. Он представлял собой устрашающее зрелище: огромные зубы, длиннющая борода, красный от крови меч.

– Твои люди в арьергарде, – бросил я ему, и он кивнул.

Я оглядел Этельфлэд и убедился, что она цела и невредима.

– Позаботься о беженцах, – попросил я ее.

Освобожденных из плена предстояло вернуть домой. Я заметил ту самую обнаженную женщину – она вела за руки двух маленьких детишек.

Я выстроил людей у края леса, на том месте, откуда началась наша атака. Мы ждали, на этот раз прикрывшись щитами и обнажив мечи. Мы предполагали, что даны атакуют нас, но они были полностью дезорганизованы и понесли большие потери, поэтому не желали рисковать, пока не подойдет подкрепление.

Увидев, что беженцы в безопасности ушли на север, я приказал своим людям следовать за ними.

Мы потеряли пятерых: двух мерсийцев и трех западных саксов. Финан взял в плен двоих, и я отправил их вперед вместе с беженцами. Пока люди и лошади переправлялись через реку, я вместе со Стеапой охранял подступы к мосту, потом мы соорудили преграду из бревен. Словно приглашали данов ступить на мост и быть убитыми между римскими парапетами. Однако никто не отозвался на это приглашение. Собравшись в огромном количестве на южном берегу, они наблюдали, как мы работаем, но мстить нам не спешили. Я оставил Стеапу и его людей для охраны моста, уверенный, что, пока великан там, ни один дан не перейдет мост.

А после этого я принялся допрашивать пленных.

Пленных данов охраняли шестеро мерсийцев Этельфлэд, защищая от разъяренной толпы, что собралась перед конвентом Святой Вербурх. Когда я подъехал, толпа замолчала, возможно напуганная грозным видом Броги, чья морда все еще была измазана кровью. Я спешился и бросил повод Осви. Я так и не убрал в ножны Вздох Змея, его клинок был красным от крови.

Рядом с конвентом находилась таверна, на вывеске которой был нарисован гусь. Я велел привести пленных на двор таверны. Их звали Лейф и Хакон, оба были молоды, напуганы и старались не показывать свой страх. Ворота закрыли и заперли. Пленные стояли в центре двора, окруженные шестью нашими воинами. Лейф, которому на вид было не больше шестнадцати, не мог отвести взгляд от окровавленного клинка Вздоха Змея.

– У вас есть выбор, – заявил я этой парочке. – Либо вы ответите на мои вопросы и умрете с мечом в руке, либо, если вы проявите упрямство, я сорву с вас одежду и брошу на растерзание людям за забором. Первое: кто ваш господин?

– Я служу ярлу Кнуту, – ответил Лейф.

– А я – королю Эорику, – сказал Хакон таким тихим голосом, что я едва расслышал его.

Крепкий, длиннолицый юнец, он был одет в старую кольчугу с продранными на локтях рукавами. Кольчуга была ему велика, и я решил, что она отцовская. Еще у него на шее висел крест, в то время как у Лейфа – молот.

– Кто командует вашей армией? – спросил я у них.

Оба заколебались.

– Король Эорик? – предположил Хакон неуверенным голосом.

– Ярл Зигурд и ярл Кнут, – ответил Лейф, но также неуверенно.

И это многое объясняет, подумал я.

– Не Этельвольд? – уточнил я.

– И он тоже, господин, – подтвердил Лейф. Его трясло.

– А Беортсиг с армией?

– Да, господин, но он служит ярлу Зигурду.

– А ярл Хэстен служит ярлу Кнуту?

– Служит, господин, – ответил Хакон.

Этельфлэд права. Слишком много командиров и ни одного главнокомандующего. Эорик слаб, но его одолевает гордыня, и он не захочет подчиняться Зигурду или Кнуту, а эти двое, вероятно, презирают Эорика, однако вынуждены обращаться с ним как с королем, если хотят пользоваться его войсками.

– И насколько велика армия? – продолжил я.

Ни один из них не знал. Лейф предполагал, что десять тысяч, и это было нелепостью, а Хакон просто сообщил, что их уверяли, будто это самая большая армия, когда-либо атаковавшая саксов.

– И куда она движется?

И они опять не знали. Им сообщили, что Этельвольд станет королем Уэссекса, а Беортсиг – Мерсии и что эти два монарха наградят их землей. Когда же я поинтересовался, идут ли они на Винтанкестер, у обоих на лицах отразилось непонимание, и я догадался, что они никогда не слышали этого названия.

Я позволил Финану убить Лейфа. Тот умер отважно и быстро, с мечом в руке, а вот Хакон принялся умолять, чтобы к нему перед смертью привели священника.

– Ты дан, – напомнил я ему.

– И христианин, господин.

– Что, в Восточной Англии никто не молится Одину?

– Есть такие, господин, но их мало.

Это вселяло тревогу. Некоторые даны, конечно же, переходили в христианство, поскольку так было удобно. Хэстен настоял, чтобы его жена и дочери прошли обряд крещения, однако он сделал это только потому, что так мог выторговать у Альфреда более выгодные условия. Хотя, если Оффа солгал не во всем, жена Хэстена стала истинно верующей.

Сейчас, когда я стою перед лицом смерти, когда преклонный возраст затмевает красоты мира, я оглядываюсь по сторонам и вижу только христиан. Возможно, на дальнем севере, где лед даже летом сковывает землю, и остались те, кто приносит жертвы Тору, Одину и Фрее, но в Британии я таких не знаю. Мы скользим во мрак, к хаосу Рагнарёка, когда моря запылают огнем, земля расколется, а боги умрут.

Хакона не волновало, будет ли он держать в руке меч, для него главным было произнести свои молитвы, и, когда он договорил их до конца, мы снесли ему голову с плеч.

Я отправил новых гонцов к Эдуарду, на этот раз послал Финана, так как знал, что король обязательно выслушает ирландца. Вместе с ним я послал еще семь человек. Им предстояло ехать на запад, переправиться через Темез, а затем скакать во весь опор к Винтанкестеру или туда, где находится король. Они везли письмо, которое я написал собственноручно. Люди всегда удивлялись, обнаруживая, что я умею читать и писать. Меня научил Беокка, когда я был ребенком, и с тех пор я не утратил навыков. Альфред, естественно, требовал, чтобы его командиры умели читать, главным образом для того, чтобы он мог посылать нам свои наставительные письма, но после его смерти мало кто утруждал себя этим учением. В письме я написал, что даны страдают от излишнего количества вождей, они слишком надолго застряли к югу от Темеза, а я осложнил им жизнь, забрав лошадей и оставив со множеством раненых. Иди в сторону Кракгелада, призывал я короля. Собирай всех воинов, настаивал я, созывай фирд и выступай на данов с юга, а я выступлю в качестве наковальни, чтобы ты мог разгромить армию противника и превратить ее в пищу для ворон. Если даны двинутся дальше, я последую за ними по северному берегу Темеза и блокирую им пути к отступлению, но вряд ли они уйдут далеко. «Мы их держим в кулаке, ваше величество, и теперь тебе нужно сжать этот кулак».

Я приготовился ждать. Даны никуда не двигались. Мы видели черные столбы дыма вдали на юге, и это говорило нам о том, что их набегам подверглись новые территории Уэссекса, однако главные их силы оставались к югу от кракгеладского моста, который мы превратили в крепость. Теперь никто не мог пройти по мосту без нашего разрешения. Я ежедневно брал пятьдесят-шестьдесят человек, и мы патрулировали небольшой участок на южном берегу, чтобы убедиться, что даны сидят на месте. Я каждый раз возвращался в Кракгелад, недоумевая, почему враг так облегчает нам жизнь. По ночам мы видели отблески их бивачных костров, а днем – дым от пожарищ. Четыре дня не менялось ничего, кроме погоды. Дождь то лил, то прекращался, ветер поднимал рябь на реке. Однажды утром первые осенние туманы накрыли крепостные валы, а когда дымка растаяла, даны оказались на месте.

– Почему они никуда не движутся? – удивилась Этельфлэд.

– Потому что не могут договориться куда.

– А если бы их вел ты, – спросила она, – куда бы ты двинулся?

– На Винтанкестер.

– И осадил бы его?

– Захватил бы его.

В этом и состояла их проблема. Они знали, что люди будут гибнуть во рве вокруг бурга и на высоких стенах, однако это не повод, чтобы хотя бы не попытаться. Бурги Альфреда превратились для противника в загадку, которую они не могли решить, и мне тоже пришлось бы искать решение, если бы предстояло вновь брать Беббанбург, крепость, более неприступную, чем любой другой бург.

– Я бы пошел на Винтанкестер, – сказал я ей, – и я бы бросал людей на стены, пока крепость не пала бы, а затем посадил бы Этельвольда на трон и потребовал, чтобы за мной пошли западные саксы, и мы бы двинулись на Лунден.

Однако даны бездействовали. Они ссорились. Потом мы узнали, что Эорик хотел отправить армию на Лунден, а Этельвольд считал, что нужно атаковать Винтанкестер; Кнут и Зигурд между тем ратовали за то, чтобы опять переправиться через Темез и захватить Глевекестр. Получалось, что Эорик мечтал включить Лунден в границы своего королевства, Этельвольд – вернуть данное ему по рождению право, а Кнут и Зигурд – просто расширить подконтрольные им территории на юг до Темеза. Из-за их споров армия прозябала на месте, а я представлял, как посланцы Эдуарда скачут от города к городу, созывают воинов и собирают армию саксов, которая навсегда разгромит данов и изгонит их из Британии.

А потом вернулся Финан вместе с другими гонцами, которых я отправлял в Винтанкестер. Они переправились через Темез западнее, обошли данов и подъехали к Кракгеладу на взмыленных, покрытых пылью лошадях. Они привезли письмо от короля. Его написал один из дьяков, но Эдуард подписал его и скрепил своей печатью. Король приветствовал меня во имя христианского бога, бурно благодарил за мои послания и приказывал мне немедленно оставить Кракгелад и все вверенные мне силы вести в Лунден. Я читал и не верил своим глазам.

– Ты объяснил королю, что мы заманили данов в ловушку? – спросил я у Финана.

Тот кивнул:

– Сказал, господин, но он хочет видеть нас в Лундене.

– Он понимает, какая перед ним открывается возможность?

– Король собирается в Лунден, господин, и хочет, чтобы мы присоединились к нему там, – ровным голосом произнес Финан.

– Зачем? – Это был тот самый вопрос, на который никто не мог дать ответ.

Я не мог заниматься благотворительностью. Да, у меня были люди, но для массированной атаки их было мало. Я нуждался в подкреплении из двух или трех тысяч воинов, которое подошло бы с юга, но теперь рассчитывать на это не стоило. Эдуард, кажется, вел свою армию в Лунден, двигался по пути, очищенном от любой угрозы со стороны данов. Я выругался и напомнил себе, что поклялся подчиняться королю Эдуарду и сейчас мой сюзерен дал мне приказ.

Так что мы открыли ловушку, оставили данов в живых и выдвинулись к Лундену.

Король Эдуард уже был в Лундене, а по улицам толпами ходили воины. Каждый двор использовался в качестве конюшни, лошадей загнали даже в старый римский амфитеатр.

Эдуард разместился в старом мерсийском королевском дворце. Хотя Лунден располагался на территории Мерсии, он находился под управлением западных саксов с тех пор, как я захватил его для Альфреда. Я нашел короля в большом римском зале с колоннами, куполом, треснутой штукатуркой и разбитыми плитками на полу. Заседал совет, и по обе стороны от Эдуарда сидели архиепископ Плегмунд и епископ Эркенвальд, а напротив них полукругом, на лавках и стульях, восседали церковники и с десяток олдерменов. В дальнем конце зала стояло знамя Уэссекса. Шла оживленная дискуссия, но голоса мгновенно стихли, едва мои каблуки застучали по полу. Когда-то пол украшала мозаика, но со временем камень раскрошился, и от затейливого рисунка остались одни воспоминания.

– Господин Утред, – тепло приветствовал меня Эдуард, хотя в его голосе я услышал нервозность.

Я преклонил перед ним колено:

– Господин.

– Добро пожаловать к нам, – сказал он.

Я не чистил свою кольчугу, между кольцами запеклась кровь, и люди заметили это. Олдермен Этельхельм приказал принести стул и поставить его рядом с ним, а потом пригласил меня сесть.

– Сколько человек ты нам привел, господин Утред? – спросил Эдуард.

– Со мной Стеапа, – ответил я, – и если считать его людей, то у нас пятьсот шестьдесят три человека. – Я потерял несколько воинов в стычках при Кракгеладе, и еще несколько отстали по пути в Лунден из-за захромавших лошадей.

– И что получается в общем? – обратился Эдуард к священнику, сидевшему за столиком возле одной из стен.

– Три тысячи четыреста двадцать три человека, господин.

Было очевидно, что он имеет в виду профессиональных воинов, а не фирд. Армия получалась внушительной.

– А у противника? – спросил Эдуард.

– От четырех до пяти тысяч человек, господин, насколько мы можем судить.

Этот высокопарный диалог был явно предназначен для моих ушей. Архиепископ Плегмунд, с искривленной физиономией, как будто он наелся яблок-кислиц, внимательно наблюдал за мной.

– Вот видишь, господин Утред, – повернулся ко мне Эдуард, – у нас не хватает людей, чтобы противостоять врагу на берегах Темеза.

– К нам присоединились бы люди из Мерсии, господин, – напомнил я. – Глевекестр не так уж далеко.

– Сигизмунд выступил из Ирландии, – принял эстафету архиепископ Плегмунд, – и занял Сестер. Господин Этельред вынужден приглядывать за ним.

– Из Глевекестра? – уточнил я.

– Оттуда, откуда считает нужным, – напряженно ответил Плегмунд.

– Сигизмунд – северянин, которого местные дикари прогнали из Ирландии, и едва ли он представляет серьезную угрозу для Мерсии. – Я никогда раньше не слышал о Сигизмунде и не понимал, с какой стати он решил оккупировать Сестер, однако мое объяснение выглядело вполне вероятным.

– Он привел с собой корабельные команды язычников, – возразил Плегмунд. – Их толпы!

– Нам до него нет дела, – вмешался Эдуард. Ему не понравилась резкость, с которой были высказаны последние замечания. – Наше дело – одержать победу над моим кузеном Этельвольдом. Сейчас, – он внимательно посмотрел на меня, – ты согласишься с тем, что наши бурги хорошо укреплены?

– Надеюсь на это, господин.

– Мы твердо верим, – продолжал Эдуард, – что бурги покажут врагу всю тщетность его усилий и он вскоре уйдет прочь.

– А мы вступим с ним в сражение, когда он будет отступать, – добавил Плегмунд.

– Тогда почему бы не сразиться с ним к югу от Кракгелада? – поинтересовался я.

– Потому что люди Кента не смогли бы подойти туда вовремя, – объяснил Плегмунд, явно раздраженный моими вопросами, – а олдермен Сигельф пообещал нам семь сотен воинов. Когда они присоединятся к нам, – добавил архиепископ, – мы будем готовы противостоять врагу.

Эдуард выжидающе смотрел на меня: ему очень хотелось, чтобы я все это одобрил. Однако я молчал.

– Разве это не разумно, – наконец заговорил он, – дождаться, когда у нас будут силы Кента? С ними наша армия станет по-настоящему грозной.

– У меня есть предложение, господин, – с почтением произнес я.

– Мы всегда рады выслушать твои предложения, господин Утред, – явно обрадовался Эдуард.

– Я думаю, что вместо хлеба и вина церковь должна подавать эль и перезревший сыр, еще я предлагаю читать проповеди в начале службы, а не в конце, еще мне кажется, что священникам следовало бы раздеваться во время церемонии и…

– Молчать! – заорал Плегмунд.

– Если твои священники могут вести твои войны, господин, – добавил я, – почему бы воину не командовать церковью?

Раздались нервные смешки, однако совет продолжил свою работу. Вскоре мне стало совершенно ясно: у нас та же проблема с вождем, что и у данов. У христиан есть поговорка про слепца, ведущего слепца, так вот сейчас эти самые слепцы противостояли слепцам. Альфред главенствовал бы на этом совете, Эдуард же разрывался между своими советниками, а люди вроде Этельхельма проявляли величайшую осторожность. Они предпочитали ждать, когда к нам подойдут войска Сигельфа Кентского.

– А почему люди из Кента еще не подошли? – спросил я.

Кент располагался недалеко от Лундена, и за то время, что я со своими людьми пересекал чуть ли не половину саксонской Британии, войско Кента могло уже дважды пройти туда и обратно.

– Они будут здесь, – ответил Эдуард. – Олдермен Сигельф дал мне слово.

– Но что он тянет? – не отступал я.

– Враг выдвинулся в Восточную Англию на кораблях, – снизошел до объяснения архиепископ Плегмунд, – и мы опасаемся, что он может на тех же кораблях спуститься до побережья Кента. Олдермен Сигельф решил выждать, пока не убедится, что угроза миновала.

– А кто командует нашей армией? – уточнил я, и этот вопрос всех озадачил.

Наступило гробовое молчание, архиепископ Плегмунд сердито нахмурился.

– Наш король, естественно, – провозгласил он.

А кто командует королем, спросил я себя, но вслух свой вопрос не задал.

В тот вечер Эдуард послал за мной. Стемнело, когда я пришел к нему. Он отпустил слуг, и мы остались вдвоем.

– Архиепископ ничем не руководит, – с упреком произнес он, помня мой последний вопрос, заданный на совете, – но я считаю его рекомендации очень полезными.

– Чтобы ничего не делать?

– Чтобы собрать все силы, прежде чем мы вступим в битву. И совет с ним согласен.

Мы находились в просторной верхней спальне. Между двумя напольными канделябрами стояла огромная кровать. Эдуард подошел к широкому окну, выходившему на старый город, к тому самому окну, возле которого так часто стояли мы с Этельфлэд. Я же повернул голову к другому окну, западному, выходившему на новый город. На его гранях играли отблески огня в камине, а за ним царили мрак, чернота.

– Близнецы в безопасности? – спросил Эдуард.

– Они в Сирренкастре, господин, – ответил я, – так что да, в безопасности.

Близнецы, Этельстан и Эдгит, вместе с моей дочерью и младшим сыном были в надежных руках в Сирренкастре, в таком же прекрасно укрепленном бурге, как Кракгелад. Как я и ожидал, Фагранфорда сгорела, но мои люди тоже были в безопасности под прикрытием стен Сирренкастра.

– А мальчик в добром здравии? – обеспокоенно спросил Эдуард.

– Этельстан – крепкий малыш, – ответил я.

– Жаль, что я не могу взглянуть на него.

– За ними присматривают отец Катберт и его жена.

– Катберт женился? – удивился Эдуард.

– На очень красивой девушке.

– Бедняжка, – усмехнулся Эдуард, – он же заездит ее до смерти. – Король улыбнулся и сразу помрачнел, не увидев ответной улыбки на моем лице. – Моя сестра здесь?

– Да, господин.

– Ей следовало бы быть с детьми, – строго произнес он.

– Сам ей и скажи об этом, – пробурчал я. – Она привела к тебе почти сто пятьдесят мерсийских воинов, – заметил я. – А вот почему Этельред никого не прислал?

– Он опасается ирландских пришельцев, – произнес Эдуард. Я скептически хмыкнул, и он пожал плечами. – Отчего же Этельвольд не пошел вглубь Уэссекса? – спросил он у меня.

– Потому что у них нет лидера и потому что никто не встал под его знамена. – Мой ответ явно озадачил Эдуарда. – Думаю, они планировали добраться до Уэссекса, провозгласить Этельвольда королем и дождаться, когда к ним присоединятся местные силы, но никто так и не присоединился.

– И что они будут делать дальше?

– Если не смогут взять какой-нибудь бург, – предположил я, – то пойдут туда, откуда пришли.

Эдуард снова повернулся к окну, за которым в темноте мелькали летучие мыши, то и дело пересекая полосу света, лившегося из комнаты.

– Их слишком много, господин Утред, – пробормотал он, имея в виду данов, – слишком много. Мы должны быть полностью уверены, прежде чем идти в наступление.

– Если ты, господин, будешь ждать от войны какой-то определенности, ты умрешь от ожидания.

– Отец советовал мне держаться за Лунден, – признался Эдуард. – Он говорил, что мы не должны никому отдавать город.

– И позволить Этельвольду завладеть всеми остальными землями? – мрачно осведомился я.

– Он умрет, но мы нуждаемся в людях олдермена Сигельфа.

– Сигельф ведет семь сотен?

– Обещал, – ответил Эдуард. – И тогда у нас будет более четырех тысяч. – Это число успокаивало его. – А еще у нас теперь есть твои люди и мерсийцы. Мы станем достаточно сильными.

– И кто нами командует? – спросил я.

Этот вопрос удивил Эдуарда.

– Я, конечно.

– А не архиепископ Плегмунд?

Эдуард напрягся:

– У меня есть советники, господин Утред, и только глупый король откажется слушать их советы.

– Глупый король – тот, – возразил я, – кто не знает, кому можно доверять. А архиепископ посоветовал тебе не доверять мне. Он думает, будто я симпатизирую данам.

Эдуард поколебался и кивнул:

– Да, его это очень тревожит.

– Однако же, господин, я единственный из твоих людей, кто убивает этих ублюдков. Странное поведение для человека, которому нельзя доверять, не так ли?

Эдуард пристально посмотрел на меня и вдруг отпрянул, когда мимо его лица пролетел крупный мотылек. Где-то вдали раздавалось пение. Вошедший слуга снял мантию с плеч Эдуарда, затем золотую цепь с его шеи. За открытой дверью, в соседней комнате, погруженной в полумрак, я разглядел девушку. Не жену Эдуарда.

– Спасибо, что пришел, – сказал король, заканчивая аудиенцию.

Я поклонился ему и удалился.

На следующий день прибыл Сигельф.

Драка произошла на улице у большой церкви, рядом со старым мерсийским дворцом, где разместился Эдуард и его свита. Люди из Кента прибыли утром, они длинной вереницей прошли по старому римскому мосту, а затем под разрушенной аркой в стене, окружавшей Лунден со стороны реки. Над головами шестисот восьмидесяти шести человек под началом олдермена Сигельфа и его сына, Сигебрихта, развевались знамена Сигельфа со скрещенными мечами и Сигебрихта с бычьей головой, рога которой были покрыты кровью. Было еще с десяток других знамен, по большей части с крестами или со святыми; всадников сопровождали монахи, священники и повозки, груженные припасами. Не все воины Сигельфа были верхом – пешие составляли как минимум сотню, и эта сотня последней вошла в город, сильно отстав от верховых.

Эдуард приказал кентийцам найти квартиры в восточной части города, но те захотели первым делом изучить город. С десяток человек Сигельфа заявились в таверну «Красный поросенок», популярную среди людей олдермена Этельхельма, и потребовали эля. Поводом для драки стала шлюха. Вскоре куча-мала вывалилась из дверей таверны на улицу. Мерсийцы, западные саксы и кентийцы спешно выхватывали мечи и ножи.

– Что происходит? – Эдуард прервал заседание совета и выглянул в окно. Он слышал крики и звон металла. На мостовой лежали мертвые и раненые. – Это даны? – обеспокоенно спросил он.

Я проигнорировал вопрос короля.

– Стеапа! – крикнул я, выбежал из зала и приказал управляющему немедленно нести мой Вздох Змея. Стеапа уже созывал своих людей.

– Ты! – Я схватил за плечо одного из королевских гвардейцев. – Найди веревку. Длинную.

– Веревку, господин?

– Там каменщики ремонтируют крышу дворца. У них точно есть веревка! Неси ее! Быстро! И найди кого-нибудь, кто может трубить в рог!

Я и еще десять моих человек выбежали на улицу. Там уже была сотня дерущихся, и еще больше народу наблюдало за дракой и болело за одних или других. Я мечом шлепнул первого попавшегося драчуна по голове, сбил с ног другого и заорал во все горло «Стоять!», но меня никто не услышал. Один, крича что-то, даже подбежал ко мне с мечом на изготовку, но потом, видимо, сообразил, что перепутал меня с кем-то, и исчез.

Тот самый гвардеец отыскал веревку, она была привязана к тяжелому деревянному ведру, и я воспользовался ведром как грузом, чтобы забросить веревку на вывеску «Красный поросенок».

– Давай сюда любого из дерущихся, – обратился я к Стеапе.

Он нырнул в толпу, а я тем временем принялся делать петлю. Какой-то раненый с вываливающимися кишками полз вниз по улице. Кричала женщина. В канаве вода окрасилась кровью. Ко мне подбежал один из людей короля, в руке у него был рог.

– Труби, – велел я, – труби не прекращая.

Стеапа приволок кого-то – мы не знали, из Уэссекса он или из Мерсии, – но для нас это не имело значения. Я затянул петлю у него на шее, врезал ему, когда он взмолился о пощаде, и вздернул. Он повис, дергая ногами. Затрубил рог, настойчиво, въедливо, этот звук трудно было игнорировать. Я передал свой конец веревки Осви, своему слуге.

– Закрепи ее, – приказал я и взревел, обращаясь к собравшимся на улице: – Ну, кто еще хочет умереть?

Вид дергающегося на веревке и задыхающегося человека оказал на толпу успокаивающее действие. Наступила тишина. Из дворца вышли король и человек двенадцать придворных. Люди на улице тут же стали низко кланяться или преклонять колена.

– Еще одна драка, – объявил я, – и умрете вы все! – Я взглядом поискал кого-нибудь из своих. – Дерни этого ублюдка за щиколотки, – велел я ему, указывая на повешенного.

– Ты только что убил одного из моих людей, – произнес чей-то голос. Я повернулся и увидел худощавого мужчину с лисьим лицом и длинными, заплетенными в косички рыжими усами. На вид ему было около пятидесяти, и его рыжие волосы на висках уже тронула седина. – Ты убил человека без суда! – обвинил он меня.

Я был значительно выше его, но он смотрел на меня с высокомерием.

– Я вздерну еще с десяток твоих людей, если они будут затевать драки на улицах, – отрезал я. – И кто ты такой?

– Олдермен Сигельф, – ответил он, – и называй меня господином.

– А я Утред Беббанбургский, – представился я и был вознагражден проблеском изумления в глазах Сигельфа, – и ты тоже называй меня господином!

Стало очевидно, что Сигельф раздумал биться со мной.

– Эх, и зачем они подрались, – ворчливо произнес он и нахмурился. – Ты ведь встречался с моим сыном, как я понимаю?

– Я встречался с твоим сыном.

– Он вел себя по-дурацки, – резко бросил Сигельф, – он молодой дурак. И получил хороший урок.

– Урок преданности? – поинтересовался я, глядя туда, где Сигебрихт преклонял колено перед королем.

– Оба любили одну и ту же сучку, – проворчал Сигельф, – но Эдуард был принцем, а принцы всегда получают желаемое.

– И короли тоже.

Сигельф понял намек и устремил на меня мрачный взгляд.

– Кент не нуждается в короле, – буркнул он, явно пытаясь опровергнуть слухи о том, что сам хочет занять трон.

– У Кента есть король, – возразил я.

– Так нас убеждают, – с сарказмом заметил он, – но Уэссексу следовало бы больше заботиться о нас. Чертовы норманны, которых пинком под зад выкинули из Франкии, приходят к нашим берегам, и что делает Уэссекс? Сначала чешет задницу, а потом нюхает пальцы, мы же страдаем. – Он увидел, как его сын поклонился еще раз, и сплюнул, только что обозначал этот плевок, почтение или пренебрежение к Уэссексу, определить было трудно. – Вспомни, что было, когда пришли Харальд и Хэстен! – воскликнул он.

– Я разгромил обоих, – напомнил я.

– Но только после того, как они изнасиловали половину Кента и сожгли более пятидесяти деревень. Нам нужно больше защиты. – Его глаза гневно блеснули. – Нам нужна хоть какая-то помощь!

– Хорошо, что вы здесь, – примирительно проговорил я.

– Мы поможем Уэссексу, – отрезал Сигельф, – даже если Уэссекс не помогает нам.

Я предполагал, что прибытие кентийцев подвигнет Эдуарда на какие-то действия, но он продолжал ждать. Совет заседал каждый день и каждый день принимал решение: ждать и смотреть, что будет делать враг. Разведчики наблюдали за данами и ежедневно присылали донесения, в которых говорилось, что даны все еще никуда не движутся. Я призывал короля атаковать их, но я мог бы с тем же успехом предлагать ему слетать на луну. Я просил у него разрешения повести своих людей на разведку, но он постоянно отказывал мне.

– Он думает, что ты нападешь на них, – объяснила Этельфлэд.

– А почему он не атакует?! – раздраженно воскликнул я.

– Потому что ему страшно, и потому что вокруг него слишком много тех, кто дает советы, и потому что он боится совершить ошибку, и потому что ему достаточно одной проигранной битвы, чтобы перестать быть королем.

Мы были на верхнем этаже римского дома, одного из тех великолепных зданий, в которых имелись сквозные лестницы с первого этажа до последнего. В окно и в дыры в крыше лился лунный свет. Было холодно, и мы кутались в одеяла.

– Королю нельзя бояться, – проворчал я.

– Эдуард знает, что люди сравнивают его с отцом. Он все время задается вопросом, что на его месте сделал бы отец.

– Альфред вызвал бы меня, – бросил я, – прочитал бы мне десятиминутное наставление и выдал бы армию.

Этельфлэд замерла в моих объятиях, размышляя и глядя вверх, на дырявую крышу.

– Как ты считаешь, у нас когда-нибудь установится мир? – спросила она.

– Нет.

– А я мечтаю о том дне, когда мы сможем жить в просторном доме, ходить на охоту, слушать песни, гулять у реки и не бояться врагов.

– Ты и я?

– Только ты и я, – подтвердила она и повернулась так, что я перестал видеть ее глаза. – Только ты и я.

На следующее утро Эдуард приказал Этельфлэд возвращаться в Сирренкастр, однако та проигнорировала приказ.

– Я сказала ему, чтобы он дал тебе армию, – сообщила она.

– И что он ответил?

– Что он король и сам поведет армию.

Этельред приказал Меревалю возвращаться в Глевекестр, но Этельфлэд убедила мерсийца остаться.

– Мы нуждаемся в достойных людях, – сказала она ему, и это было правдой.

Только люди были нам нужны не для того, чтобы прозябать в Лундене. В нашем распоряжении имелась целая армия, более четырех с половиной тысяч человек, а мы занимались лишь тем, что охраняли стены да и оглядывали неменяющийся пейзаж.

Мы бездействовали. Даны разоряли Уэссекс, однако попыток взять какой-нибудь бург не предпринимали. Осенние дни стали короче, а мы все сидели в Лундене. Архиепископ Плегмунд вернулся в Контварабург, и я подумал, что в его отсутствие Эдуард осмелеет. Но я забыл о епископе Эркенвальде: тот остался с королем и советовал проявлять осторожность. То же самое советовал и отец Коэнвульф, духовник Эдуарда и его главный советник.

– Я бы не утверждал, что даны совсем уж пассивны, – говорил он Эдуарду, – поэтому я опасаюсь ловушки. Пусть они сделают первый шаг. Не могут же они вечно сидеть на одном месте.

Хотя бы в этом он был прав. Когда осень уступила место зиме с ее холодами, даны наконец-то пришли в движение.

Раньше они проявляли такую же нерешительность, как и мы, а сейчас просто переправились через реку возле Кракгелада и вернулись тем же путем, что пришли. Об их уходе сообщила разведка Стеапы, а потом каждый день к нам поступали донесения о том, что даны движутся к Восточной Англии, уводя с собой рабов и домашний скот и увозя награбленное.

– И когда они доберутся туда, – обратился я к совету, – нортумбрийские даны отправятся домой на своих кораблях. Они ничего не достигли, если не считать того, что теперь у них есть множество рабов и скота. Мы тоже ничего не достигли.

– Король Эорик нарушил условия договора, – с негодованием заявил епископ Эркенвальд, правда, я так и не понял, какое отношение это замечание имело к обсуждаемой теме.

– Он обещал хранить мир с нами, – напомнил Эдуард.

– Его следует наказать, господин, – настойчиво продолжал Эркенвальд. – Договор был освящен церковью!

Эдуард бросил на меня быстрый взгляд.

– А если нортумбрийцы отправятся домой, – сказал он, – Эорик будет очень уязвим.

– Когда они отправятся домой, господин, – произнес я, сделав ударение на слове «когда». – Не исключено, что они будут ждать весны.

– Эорик не сможет прокормить такую ораву, – возразил олдермен Этельхельм. – Они быстро покинут его королевство! Вы взгляните на наши проблемы с питанием армии!

– Значит, вы вторгнетесь зимой? – насмешливо осведомился я. – Когда реки полны воды, когда льют дожди? И мы будем замерзать в жидкой грязи?

– Господь на нашей стороне! – объявил Эркенвальд.

К этому моменту армия находилась в Лундене уже почти три месяца, и запасы продовольствия в городе были на исходе. Так как враг у ворот не стоял, склады постоянно пополнялись, но для этого требовалось множество повозок, волов, лошадей и людей. Что же до воинов, то они устали от безделья. Некоторые обвиняли кентийцев в том, что они опоздали со своим приходом. То и дело, несмотря на устроенную мною показательную казнь, происходили драки, в которых уже погибло несколько десятков человек. Армия Эдуарда проявляла недовольство, мучимая скукой и голодом, но негодование епископа Эркенвальда на Эорика, предавшего нерушимую веру в него, каким-то образом вдохнуло жизнь в совет и убедило короля принять решение. Долгие недели даны были в нашей власти, и мы их помиловали, сейчас же, когда они ушли из Уэссекса, у совета вдруг откуда-то взялась отвага.

– Мы будем преследовать врага, – объявил Эдуард, – заберем у него все, что он украл у нас, и отомстим королю Эорику за предательство.

– Если мы намерены преследовать их, – сказал я, глядя на Сигельфа, – нам понадобятся лошади.

– У нас есть лошади, – бросил Эдуард.

– Они есть не у всех кентийцев, – напомнил я.

Сигельф тут же возмутился. У меня сложилось впечатление, что он принадлежит к тем, кто любую критику воспринимает как оскорбление. Однако он знал, что я прав. Даны всегда передвигались верхом, и армия с пешими подразделениями, которые замедляли ее продвижение, никогда не смогла бы догнать их или быстро отреагировать на их маневр. Сигельф мрачно уставился на меня, но не поддался искушению огрызнуться.

– Ты мог бы одолжить лошадей? – спросил он, поворачиваясь к Эдуарду. – Что насчет лошадей здешнего гарнизона?

– Веостану это не понравится, – уныло ответил Эдуард.

Любой человек считал лошадь своей главной ценностью, и мало у кого было желание отдавать ее чужаку, тем более отправляющемуся воевать.

На мгновение воцарилась тишина, затем Сигельф пожал плечами.

– Тогда пусть сотня моих людей останется здесь в качестве войска гарнизона, а ваш – как его зовут, Веостан? – пошлет вместо них свою сотню.

Так и порешили. Гарнизон Лундена отдаст армии сотню верховых, а на стенах города их заменит сотня людей Сигельфа. На следующее утро армия покинула Лунден через Епископские и Старые ворота. Мы шли по римским дорогам на север и восток, но едва ли это передвижение можно было назвать преследованием. Некоторые, самые опытные, отправились в путь налегке, однако слишком многие прихватили с собой повозки, слуг и запасных лошадей, поэтому день считался удачным, если мы за час проходили три мили. Стеапа вел авангард, состоявший из половины королевских гвардейцев. У него был приказ не уходить далеко и постоянно быть в пределах видимости, и он ворчал, сетуя на медлительность. Мне Эдуард приказал держаться с арьергардом, но я ослушался и проехал далеко вперед, обогнав людей Стеапы. Со мной поехали Этельфлэд и ее мерсийцы.

– Я думал, твой брат будет настаивать, чтобы ты осталась в Лундене, – сказал я.

– Нет, – покачала она головой, – он велел мне ехать в Сирренкастр.

– И почему ты не подчинилась?

– Я подчинилась, – ответила она. – Эдуард же не уточнил, какой именно дорогой. – Этельфлэд с вызовом улыбнулась мне, ожидая, что я попытаюсь прогнать ее.

– Просто останься в живых, женщина, – буркнул я.

– Да, господин, – с наигранной покорностью произнесла она.

Я послал своих разведчиков вперед, но они нашли лишь отпечатки копыт вражеских коней. Бессмыслица. Ведь даны собрали целую армию, более пяти тысяч человек, они прошли через всю Британию, вторглись в Уэссекс и не занимались ничем, кроме грабежа. А сейчас отступают. Едва ли это лето можно считать прибыльным для них. Бурги Альфреда выполнили свою задачу, обеспечив защиту большей части богатств Уэссекса, но предотвратить нападение данов – это совсем не то же самое, что разгромить их.

– Так почему они не напали на Винтанкестер? – спросила Этельфлэд.

– Город очень хорошо укреплен.

– Они просто взяли и ушли?

– У них слишком много вождей. Наверное, они, как и мы, постоянно проводят военные советы. У всех свое мнение, они их обсуждают, а сейчас возвращаются домой, потому что не смогли принять решение.

Лунден был расположен на границе Восточной Англии, поэтому на второй день нашего похода мы углубились в территорию Эорика, и Эдуард разрешил армии мстить. Войска рассредоточились и принялись грабить фермы, уводить скот и сжигать деревни. Наше продвижение замедлилось до скорости улитки, а о нашем присутствии свидетельствовали столбы дыма, поднимавшиеся над сгоревшими домами. Даны ничего не предпринимали. Они отошли далеко за границу, и мы тянулись вслед за ними, переваливая через пологие холмы. Наконец мы спустились на широкие равнины Восточной Англии. Это была территория залитых водой полей, бескрайних болот, глубоких и длинных оврагов и медленных рек; территория тростника и пернатой дичи, утренних туманов и непролазной грязи, дождя и злобных холодных ветров с моря. Дорог здесь было мало, повсюду таилось множество опасностей. Я снова и снова повторял Эдуарду, что нужно собрать армию в ударный кулак, но его желание отомстить Эорику было слишком велико, поэтому наши войска разбредались все шире и шире, и моим людям, продолжавшим вести разведку, было трудно взаимодействовать с флангами. Дни укорачивались, ночи становились холоднее, нам не хватало дров для бивачных костров, поэтому мы использовали тростник и бревна от разрушенных хижин. По ночам костры горели на огромной территории, однако даны ничего не предпринимали, чтобы воспользоваться преимуществом. Мы все дальше углублялись в королевство воды и грязи, но норманнов не видели. Мы обошли Грантакастер и взяли направление на Элег. На невысоких возвышенностях нам попадались огромные дома для празднеств, с толстыми крышами из тростника, который горел ярко и с громким треском. Обитателей в этих домах не было – они уже давно ушли прочь, зная о подходе нашей армии.

На четвертый день я понял, где мы находимся. Все это время мы шли по остаткам римской дороги, прямой как стрела, ведущей через низину. Я решил разведать территорию к западу и нашел тот самый мост недалеко от Энульфсбирига. Мост починили: на закопченные римские опоры уложили длинные, грубо обтесанные бревна. Итак, мы – на западном берегу Уз, там, где Зигурд бросил мне вызов, и дорога от моста ведет прямиком к Хунтандону. Я вспомнил, как Лудда рассказывал мне, что именно здесь люди Эорика планировали устроить мне засаду, и подумал, что, возможно, Эорик не отказался от этой идеи. Поэтому я отправил Финана и еще пятьдесят человек обследовать мост и окрестности. Разведчики вернулись после полудня.

– Сотни данов, – кратко доложил Финан, – и целый флот. Они ждут нас.

– Сотни?

– Не смогли перебраться через реку, чтобы их сосчитать, опасались, что нас убьют. Я увидел сто сорок три корабля.

– Тогда данов тысячи, – заключил я.

– Они ждут нас, господин.

Я нашел Эдуарда в конвенте к югу. С ним были олдермен Этельхельм и олдермен Сигельф, а также епископ Эркенвальд и отец Коэнвульф. Они ужинали. Я прервал их светскую беседу, чтобы сообщить новость. Вечер выдался холодным, влажный ветер бился в ставни на окнах.

– Они хотят битвы? – спросил Эдуард.

– Они хотят, господин, чтобы мы проявили глупость и предложили им вступить в битву.

Мои слова озадачили его.

– Но мы же нашли их, – начал он.

– Мы должны разбить их, – объявил епископ Эркенвальд.

– Враг расположился на дальнем берегу реки, через которую мы можем переправиться только по мосту, – пояснил я, – а мост обороняют они. Даны будут убивать нас по одному, пока мы не отступим, а потом станут преследовать нас, как волк овечью отару. Вот чего они хотят. Они сами выбрали поле битвы, и мы покажем себя полными дураками, если примем их выбор.

– Господин Утред прав, – отрезал олдермен Сигельф.

Его заявление так изумило меня, что я замолчал.

– Да, прав, – согласился Этельхельм.

Эдуарду очень хотелось спросить, что же нам делать, но он знал, что этот вопрос обнажит всю его слабость. Я видел, как он лихорадочно ищет альтернативы, и обрадовался, когда Эдуард нашел правильный выход.

– Тот мост, о котором ты говоришь, в Энульфсбириге? – уточнил он.

– Да, господин.

– Мы можем пройти по нему?

– Да, господин.

– Значит, если мы перейдем по нему, то потом нам никто не помешает его разрушить?

– Я перейду мост, господин, – предложил я, – и двинусь на Беданфорд. Подтолкну данов атаковать нас там. Получится, что поле битвы выбрали мы, а не они.

– Вполне разумно, – робко произнес Эдуард, глядя на епископа Эркенвальда и на отца Коэнвульфа. Те кивнули. – Тогда мы так и поступим, – более уверенно сказал король.

– Я прошу тебя о милости, господин, – на удивление смиренно обратился Сигельф.

– Все, что пожелаешь, – великодушно пообещал Эдуард.

– Позволь моим людям быть в арьергарде, господин. Если даны атакуют, пусть мои щиты примут на себя их удар и пусть люди Кента защитят всю армию.

Эта просьба и удивила, и порадовала Эдуарда.

– Конечно, – ответил он, – и спасибо тебе, господин Сигельф.

Всем дружинам был разослан приказ прибыть к месту сбора у моста в Энульфсбириге. Предполагалось, что войска на рассвете выступят в поход, а люди Сигельфа одновременно с ними выдвинутся на дорогу, чтобы противостоять данам к югу от Хунтандона. Мы поступили точно так же, как когда-то поступили норманны, – вторглись на чужую территорию, чтобы сеять разрушение, а теперь уходим, только уходим в беспорядке.

Утро принесло жесточайший холод. Поля покрылись инеем, воду в канавах сковала корка льда. Я так хорошо помню тот день, потому что одна половина неба была чистой, лазурно-голубой, а другая, к востоку, серой от туч. Как будто боги не до конца натянули на мир одеяло. Линия раздела между половинками была прямой, как лезвие, и подсвеченной солнцем. Под тучами земля была мрачной, и именно по этой территории войска Эдуарда двигались на запад. Многие были нагружены трофеями и хотели идти по той самой римской дороге, по которой выдвинулись вперед люди Сигельфа. Я увидел поломанную повозку, полную жерновов. Какой-то человек криком требовал от своих воинов, чтобы они починили ее, и одновременно подстегивал двух волов, которые не могли сдвинуть с места тяжелый груз. Мы – со мной был Ролло и еще двадцать два человека – просто обрезали постромки, освободили волов из упряжи и столкнули повозку в канаву.

– Это мои жернова! – рассерженно завопил мужчина.

– А это мой меч, – отшил я его. – Веди своих людей на запад.

К этому времени Финан уже успел подойти с моими людьми к Хунтандону, я же приказал Осферту взять двадцать всадников и обеспечить эскорт для Этельфлэд. Я велел ей идти к западу от реки, и она отреагировала на это с удивительным смирением. Лудда как-то рассказал мне, что здесь есть другая дорога, ведущая от Хунтандона к Энульфсбиригу в обход большой речной излучины. Я доложил об этой дороге Эдуарду и отправил Мереваля и его мерсийцев охранять ее.

– Даны могут предпринять попытку отрезать нам пути к отступлению, – объяснил я Эдуарду. – Они могут отправить свои корабли вверх по реке или воспользоваться окольными дорогами, и люди Мереваля сразу увидят, если даны затеют какую-нибудь каверзу.

Эдуард кивнул. Я не был уверен, что он хорошо понимает мои слова, но его благодарность мне за советы была настолько велика, что он соглашался со всем. Думаю, король кивнул бы, даже если бы я предложил отправить людей для охраны подземного царства Хель.

– Я не могу быть полностью уверенным в том, что они попытаются отрезать нам путь к отступлению, – сказал я королю, – но как только твоя армия перейдет мост, дождись остальных. Никто не должен двигаться на Беданфорд, пока все не переправятся через реку! Выстраивай подразделения для битвы. Когда все целыми и невредимыми переправятся через реку, мы месте двинемся на Беданфорд. Нам ни в коем случае нельзя растягивать армию вдоль дороги.

По плану мы должны были перейти мост к середине дня, но в итоге все смешалось. Одни отряды заблудились, другие так были нагружены трофеями, что с трудом передвигались. Более того, люди Сигельфа запутались, в какую сторону им идти. Даны могли бы запросто переправиться через реку и атаковать нас, но вместо этого они продолжали сидеть в Хунтандоне, а Финан наблюдал за ними с юга. Сигельф добрался до Финана лишь к полудню и выстроил своих людей у дороги в полумиле от реки. Позицию он выбрал великолепную. Обзор противнику ограничивали деревья, по флангам кентийцев защищали болотистые участки, а спереди – глубокая канава с водой. Если бы даны перешли мост, они смогли бы выстроить стену из щитов, но, чтобы атаковать Сигельфа, им пришлось бы преодолеть эту канаву, позади которой их поджидали бы щиты, мечи, топоры и копья кентийцев.

– Они могут попытаться обойти болота, чтобы атаковать тебя с тыла, – сказал я Сигельфу.

– Я уже давно воюю, – отрезал он.

Меня не волновало то, что Сигельф воспринимает мои слова как оскорбление.

– Не стой здесь, если они перейдут мост, – посоветовал я ему, – отступай. А если они не перейдут, жди, когда я пришлю сообщение, чтобы вы присоединились к нам.

– Ты у нас главнокомандующий? – осведомился он. – Или Эдуард?

– Я, – ответил я, и на его лице отразилось искреннее изумление.

Его сын, Сигебрихт, все это время слушавший наш разговор, вызвался поехать со мной на север, на разведку.

– Они атакуют нас, господин? – поинтересовался он у меня.

– В этой войне я ничего не понимаю, – честно признался я, – абсолютно ничего. Ублюдкам следовало бы напасть на нас еще несколько недель назад.

– Возможно, они боятся нас, – предположил юнец и рассмеялся.

Его реакция меня удивила, но я объяснил ее юношеской глупостью. Сигебрихт и в самом деле был глупцом, но красивым глупцом. Его длинные волосы все так же были связаны в хвост полоской кожи, на шее он, как и прежде, носил розовую шелковую ленту, на которой все еще сохранились пятна крови – напоминание о том утре у Сефтесбери. Его дорогая кольчуга была начищена до блеска, ремень с золотыми накладками сиял, меч с хрустальным навершием покоился в ножнах, украшенных извивающимися драконами из крученой золотой проволоки. От холода его скуластое лицо покраснело.

– Значит, им следовало бы атаковать нас, – размышлял он. – А как следовало бы поступить нам?

– Атаковать их у Кракгелада, – ответил я.

– И почему мы не атаковали?

– Потому что Эдуард боялся потерять Лунден и ждал твоего отца.

– Он нуждается в нас, – с очевидным удовлетворением произнес Сигебрихт.

– Эдуард гораздо больше нуждается в подтверждении верности Кента.

– Он нам не доверяет? – равнодушно спросил Сигебрихт.

– А с какой стати? – осведомился я. – Вы поддержали Этельвольда и отправили гонцов к Зигурду. Естественно, он вам не доверяет.

– Я покорился Эдуарду, господин, – почтительно произнес Сигебрихт и, глянув на меня, решил, что нужно кое-что добавить: – Я признаю все то, что ты сказал, господин, но юности присуще безумие, не так ли?

– Безумие?

– Мой отец говорил, что молодые люди одержимы до безумия. – Он секунду помолчал. – Я любил Экгвин, – с тоской прошептал он. – Ты когда-нибудь встречался с ней?

– Нет.

– Она была миниатюрной, господин, как эльф, и прекрасной, как рассвет. Она была способна разжечь огонь у мужчины в крови.

– Безумие.

– Но она выбрала Эдуарда, – бормотал Сигебрихт, – и это сводило меня с ума.

– А сейчас? – спросил я.

– Раны заживают, но шрамы остаются. Я не безрассудный безумец. Эдуард – король, и он был добр ко мне.

– И еще есть другие женщины, – хмыкнул я.

– Слава богу, есть, – согласился он и снова рассмеялся.

С того момента он стал мне нравиться. Я никогда не доверял ему, но он был абсолютно прав в том, что есть женщины, которые способны доводить нас до безумия и до глупостей, и что раны действительно заживают, хотя шрамы и остаются. На этом мы закончили беседу, потому что к нам во весь опор несся Финан, а позади него уже были видны позиции данов.

В этом месте Уз был широким. Тучи медленно затягивали небо, и вода в реке постепенно приобретала серый цвет. По почти ровной глади неторопливо плавало с десяток лебедей. Мне казалось, что мир вокруг замер, что даже даны затихли, хотя их были сотни, тысячи, и их яркие знамена четко выделялись на фоне мрачного неба.

– Сколько? – спросил я у Финана.

– Слишком много, господин, – ответил он, и другого ответа дать не мог, так как невозможно было сосчитать врага, укрывшегося за зданиями в маленьком городке.

Часть вражеских подразделений заняла позиции на берегу реки по обе стороны от города. На возвышенности в центре города я разглядел летящего ворона на знамени Зигурда, а на дальнем конце моста – флаг Кнута с топором и разрубленным крестом. В рядах противника были и саксы: кабан Беортсига был так же хорошо различим, как и олень Этельвольда. Ниже по течению от моста стоял флот данов, правда, только у семи судов сняли мачты, и это говорило о том, что даны не собираются проходить под мостом и подниматься вверх по реке до Энульфсбирига.

– Так почему они не атакуют? – недоумевал я.

Никто не поднимался на мост, сооруженный еще, естественно, римлянами. Я иногда думаю, что, если бы римляне никогда не вторгались в Британию, у нас бы не было мостов, чтобы переправляться через реки. На южном берегу, рядом с тем местом, где мы разместили наших лошадей, стоял полуразрушенный римский дом и кучка хижин с тростниковыми крышами. Эта позиция как нельзя лучше подходила для вражеского авангарда, но по какой-то причине даны предпочитали выжидать на противоположном, северном, берегу.

Начался дождь, мелкий, но назойливый, а с ним налетел ветер, который мгновенно поднял рябь вокруг лебедей. Мокрые щиты данов на том берегу поблескивали в предсумеречных тенях. Далеко на севере вверх поднимался столб дыма, и это удивило меня, так как получалось, что горит жилье на территории Эорика – а ведь наши люди так далеко на север на прошли. Возможно, это обман зрения, игра туч или случайный пожар.

– Твой отец прислушивается к тебе? – спросил я у Сигебрихта.

– Да, господин.

– Передай ему, что мы отправим гонца с сообщением, что он может отступать.

– А пока нам стоять на позиции?

– Да, если только даны не нападут, – ответил я. – И еще кое-что. Следи за вон теми ублюдками. – Я указал на северян, расположившихся далеко на западе. – Там есть дорога, по которой можно обойти излучину. Если увидишь, что враг двинулся по этой дороге, шли гонца.

Он нахмурился:

– Это из-за того, что они могут отрезать нам путь к отступлению?

– Именно так, – подтвердил я, довольный его понятливостью. – Если им удастся перекрыть дорогу на Беданфорд, тогда нам придется отбиваться от них и спереди, и сзади.

– Значит, мы направляемся туда? В Беданфорд?

– Да.

– Это к западу? – уточнил он.

– К западу, – ответил я, – но тебе не надо искать собственный путь туда. Вернешься вместе с армией сегодня же вечером.

Я не сказал ему, что оставил немалую часть своих людей позади кентийского войска. Сигельф, отец Сигебрихта, человек гордый и трудный в общении, и он тут же обвинил бы меня в том, что я не доверяю ему, если бы узнал об этом. Я же не хотел выпускать из поля зрения Хунтандон, а самым зорким из моих людей был Финан.

Я оставил Финана в полумиле к югу от Сигельфа, а сам в сопровождении десятка человек вернулся в Энульфсбириг. Когда я добрался до города, уже опустились сумерки. С хаосом удалось совладать. Епископ Эркенвальд проехал по дороге в хвост нашего обоза и приказал бросить перегруженные повозки, и теперь армия Эдуарда постепенно стягивалась к полям у реки. Если бы даны атаковали, они были бы вынуждены перейти реку по мосту и тогда оказались бы перед лицом целой армии или обходить нас по плохой дороге вдоль излучины.

– Мереваль все еще охраняет дорогу? – уточнил я у Эдуарда.

– Да, он говорит, что признаков противника нет.

– Хорошо. Где твоя сестра?

– Я отправил ее в Беданфорд.

– И она уехала?

Эдуард улыбнулся:

– Уехала!

Теперь было ясно, что вся армия, кроме моих людей и арьергарда Сигельфа, еще к ночи в безопасности переправится через Уз, поэтому я отправил Ситрика на дорогу с приказом для обоих подразделений отходить как можно быстрее.

– Передай им, чтобы шли к мосту и переправлялись по нему. – Если даны не попытаются обойти нас с фланга и если мои люди и люди Сигельфа успеют быстро соединиться с основными силами, значит преимущество выбора поля битвы будет противником утрачено. – А еще передай Финану, чтобы пустил вперед людей Сигельфа, – добавил я Ситрику.

Я хотел, чтобы настоявший арьергард составлял Финан, самый надежный человек во всей армии.

– У тебя усталый вид, – сочувственно произнес Эдуард.

– Я и в самом деле устал, господин.

– Олдермен Сигельф подойдет не раньше чем через час, так что у тебя есть время отдохнуть.

Я убедился, что мои люди и лошади расположились на отдых, и поужинал черствым хлебом и кашей из толченых бобов. Дождь усилился, и восточный ветер принес жесточайший холод. Король остановился в одном из домов, который мы еще в прошлый раз частично разобрали, чтобы сжечь мост. Королевским слугам каким-то образом удалось раздобыть кусок парусины, из которого они соорудили крышу. В очаге горел огонь, и под матерчатой крышей собирался дым. У дальней стены стояли ларцы – серебряные, золотые, хрустальные – со священными реликвиями, которые король решил взять с собой в эту военную кампанию, дабы обеспечить благосклонность своего бога. Два священника тихо спорили по поводу того, что находится в одном из ларцов: щепка от Ноева ковчега или ноготь с ноги святого Патрика. Я сидел у очага и не обращал на них внимания.

В полудреме я размышлял о том странном явлении, что все люди, как-то воздействовавшие на мою жизнь в последние три года, вдруг оказались в одном месте или почти рядом. Зигурд, Беортсиг, Эдуард, Кнут, Этельвольд, Этельфлэд, Сигебрихт – все они собрались в этом продуваемом ветрами и поливаемом дождями дальнем углу Восточной Англии. Это знаменательное событие! Три норны сплели три нити и сделали это ради какой-то цели. Я попытался разглядеть узор, но ничего не увидел, а потом заснул.

Проснулся, когда в комнату через низкую дверь вошел Эдуард. Снаружи уже была ночь.

– Сигельф не хочет отходить, – недовольно произнес он, обращаясь к двум священникам.

– Господин? – встрепенулся один из них.

– Сигельф упрямится, – пояснил король, протягивая руки к огню. – Говорит, что останется там, где сейчас! Я приказал отходить, но он отказывается.

– Отказывается? – спросил я, мгновенно проснувшись.

Эдуард, кажется, удивился, увидев меня.

– Сигельф игнорирует моих гонцов! Ведь ты послал к нему человека, не так ли? А я отправил еще пятерых! Пятерых! Но они вернулись и доложили, что он отказывается отходить! Говорит, что сейчас уже слишком темно для марша и что он дождется рассвета. Господи, да он же рискует своими людьми! Даны проснутся с первыми лучами солнца! – Король вздохнул. – Я только что отправил еще одного с приказом немедленно отходить. – Эдуард нахмурился. – Я же прав, верно? – спросил он у меня, явно нуждаясь в поддержке.

Я не ответил. Промолчал, потому что наконец-то разглядел, что затеяли норны. Я увидел узор всех наших жизней и понял природу войны, которая была выше понимания. Вероятно, на моем лице отразился шок, потому что Эдуард испуганно уставился на меня.

– Господин, – прорычал я, – прикажи армии перейти мост и присоединиться к Сигельфу. Ты меня понял?

– Ты хочешь, чтобы я… – озадаченно начал Эдуард.

– Всей армии! – завопил я. – Всем до одного! Пусть немедленно идут к Сигельфу! – Я кричал на него, как будто передо мной был подчиненный, а не король. Я понимал: если Эдуард меня не послушается, ему уже никогда не быть королем. Не исключено, что мы уже опоздали. В общем, времени на объяснения не осталось. Нужно было спасать королевство. – Гони их немедленно! – гаркнул я. – Гони той же дорогой, что пришли, к Сигельфу! Поторопись!

Я побежал к своей лошади.

Я созвал своих людей. Мы перешли мост, ведя лошадей в поводу, затем запрыгнули в седла и поехали по дороге к Хунтандону. Ночь была темной и холодной, ветер швырял дождь нам в лицо, и мы не могли скакать во весь опор. Помню, как меня одолели сомнения. А вдруг я ошибаюсь? Если ошибаюсь, тогда получается, что я веду армию Эдуарда на поле битвы, выбранное данами. Я веду ее туда, где река делает петлю, и норманны могут оказаться по обе стороны от нас. Однако я отгонял от себя все эти мысли. Раньше все выглядело бессмысленным, теперь смысл появился во всем, кроме пожаров далеко на севере. Во второй половине дня я видел один столб дыма, сейчас же было уже три, и красноватые всполохи огня подсвечивали низкие тучи на темном небе. С какой стати даны сжигают дома и деревни на землях короля Эорика? Это была еще одна загадка, но я не придавал ей особого значения, потому что горело где-то далеко за Хунтандоном.

Мы ехали час, прежде чем нас окликнул часовой. Это был один из моих людей, и он привел нас в лесок, где расположился Финан.

– Я не отошел, – объяснил мне Финан, – потому что Сигельф не двинулся с места. Одному Богу известно почему.

– Помнишь, как мы в Хрофесеастре разговаривали с епископом Свитвульфом? – спросил я у него.

– Помню.

– Что они грузили на корабли?

Финан секунду молчал, осмысливая мой вопрос.

– Лошадей, – тихо ответил он.

– Лошадей для Франкии, – уточнил я, – а Сигельф приходит в Лунден и заявляет, будто у него не хватает лошадей.

– И сейчас сотня его людей находится в Лундене вместе с гарнизоном, – продолжил Финан.

– И готова открыть ворота, когда подойдут даны, – кивнул я, – потому что Сигельф присягнул Этельвольду, или Зигурду, или кому-то еще, кто пообещал ему трон Кента.

– Господи Иисусе, – выдохнул Финан.

– И никакой нерешительности даны не проявляли. Просто ждали, когда Сигельф присягнет им в верности. Сейчас они получили заверения в его благонадежности. Кентийский мерзавец отказывается отходить, потому что ждет, когда даны присоединятся к нему. Возможно, уже подошли. Они думают, что мы идем на запад, и двинутся на юг. Люди Сигельфа, оставшиеся в Лундене, откроют ворота, и город падет. Вот что случится, если мы будем сидеть и ждать этого говнюка в Беданфорде.

– Так что нам делать? – спросил Финан.

– Остановить их, естественно.

– Как?

– Переманить их на свою сторону, – ответил я.

А как иначе?

Сомнения ослабляют волю. А вдруг я ошибся? А вдруг Сигельф – просто упрямый и глупый старик, который действительно считает, что сейчас слишком темно для марша? Хотя сомнения и одолевали меня, я продолжал вести своих людей на восток, вокруг болота, которое закрывало подступы к правому флангу Сигельфа.

Дул резкий ветер, стоял пронизывающий холод, лил противный дождь, темно было хоть глаз выколи. Если бы не бивачные костры кентийцев, мы бы наверняка заблудились. Именно костры отмечали расположение войска Сигельфа. К югу количество костров увеличилось, и это говорило мне о том, что к этому моменту часть данов уже переправилась через реку и укрылась от непогоды в хибарах вокруг старого римского дома. Однако те загадочные пожарища, чьи всполохи подсвечивали небо, были еще дальше на север, и найти им объяснения я пока не мог.

Было и еще кое-что, что не поддавалось моему пониманию. Часть данов переправилась через реку, однако, судя по количеству костров на северном берегу, их основные силы все еще оставались в Хунтандоне. А это странно, если они и в самом деле собирались идти на юг. Люди Сигельфа не сдвинулись с того места, где я их оставил. Значит, их и данов разделяет немалое расстояние. Именно эта брешь и давала мне шанс.

Мы бросили лошадей в лесу и двинулись дальше пешком, неся щиты и прочее снаряжение. Шли на костры, но они были довольно далеко, поэтому мы были вынуждены идти в полной темноте. Спотыкались, падали, проваливались в болото, но упрямо продвигались вперед. Один раз я провалился по пояс и с трудом выбрался из вцепившейся в ноги трясины. Растревоженные птицы с криками поднялись в ночное небо, и я испугался, что этот шум предупредит противника. Однако все обошлось.

Сейчас, в старости, бывают ночи, когда я подолгу лежу без сна и вспоминаю, как пускался в совершенно безумные авантюры, как рисковал. Я постоянно испытывал судьбу, бросая вызов богам. Вспоминаю атаку на форт при Бемфлеоте, или сражение с Уббой, или подъем на холм при Дунхольме, однако все эти эскапады не идут ни в какое сравнение с тем броском, что мы совершили холодной, дождливой ночью в Восточной Англии. Я вел за собой сто тридцать четыре человека через зимний мрак, и мы собирались атаковать две вражеские силы общей численностью в четыре тысячи. Если бы нас заметили, если бы на нас напали, если бы нас разбили, нам было бы некуда бежать и негде спрятаться, кроме своих могил.

Я приказал всем своим данам держаться в авангарде. Людям вроде Ситрика и Ролло, для которых родным языком был язык данов; людям, пришедшим служить мне после того, как они потеряли своего господина; людям, присягнувшим мне на верность даже несмотря на то, что мы сражались против других данов. У меня таких было семнадцать человек, и к ним я добавил дюжину фризов.

– Когда мы атакуем, – предупредил я их, – кричите «Зигурд».

– Зигурд, – повторил один из них.

– Зигурд! – подтвердил я. – Люди Сигельфа должны думать, что мы даны. – Те же указания я дал и своим саксам. – Кричите «Зигурд!». Это будет вашим боевым кличем, пока не протрубит рог. Кричите и убивайте, но будьте готовы отступить по звуку рога.

Все это обещало стать танцем со смертью. Почему-то я подумал о бедняге Лудде, погибшем у меня на службе. Вспомнил, как он рассказывал, что все волшебство состоит в том, чтобы заставить людей думать одно, когда на самом деле происходит другое. «Заставь их смотреть на твою правую руку, господин, – говорил он, – а тем временем левой рукой вытащи у них кошель».

И вот сейчас мне предстояло заставить людей Кента поверить в то, что их будто бы предали союзники. Я надеялся снова превратить их в добрых граждан Уэссекса, если уловка сработает. Если же нет, тогда пророчество Эльфаделль сбудется и Утред Беббанбургский сгинет в этом мерзком зимнем болоте. Но это полбеды, главное, что вместе со мной погибнет бо́льшая часть моих людей. Как же они дороги мне! В эту холодную ночь воины были полны энтузиазма, хотя понимали, что надежды на успех у нас мало. Просто они доверяли мне. Нам суждено было вместе прославиться, да так, чтобы по всей Британии рассказывали легенды о наших подвигах. Или о нашей гибели. Все эти люди были друзьями, их связывали клятвы, они были молоды, они были воинами, и только с такими людьми можно идти на штурм ворот самого Асгарда[13].

Казалось, мы шли через болото целую вечность. Я то и дело поглядывал на восток в надежде, что рассвет не наступит, а потом на запад в надежде, что даны не присоединятся к людям Сигельфа. Когда мы подошли поближе, я увидел на дороге двух всадников, и это развеяло все мои сомнения. Гонцы ехали между двух сил. Даны, предположил я, ждут рассвета, чтобы выйти из укрытия, из-за домов Хунтандона, и двинуться на юг. И как только тронутся с места, они быстрым маршем доберутся до Лундена, если мы их не остановим.

Наконец мы добрались до костров Сигельфа. Его люди спали или сидели у огня. Я забыл, что их позицию защищает канава, и свалился в нее. Мой щит с клацаньем покатился вниз. Я проломил лед и шлепнулся в воду. В лагере кентийцев залаяла собака, один человек посмотрел в нашу сторону, но не увидел ничего, что вызвало бы беспокойство, другой же ударил собаку. Еще кто-то засмеялся.

Я шепотом велел четырем своим воинам спуститься ко мне в канаву. Мы встали в линию и помогли остальным членам отряда перебраться с одного скользкого берега на другой. Когда я выбрался наверх, в моих сапогах хлюпала вода. Мои люди выстроились в боевой порядок.

– Стена из щитов! – шепотом приказал я своему авангарду из данов и фризов. – Осферт?

– Господин?

– Ты знаешь, что делать.

– Да, господин.

– Тогда делай.

Я снабдил Осферта подробными инструкциями и передал под его командование почти половину своих воинов. Он колебался.

– Я молился за тебя, господин, – сказал он.

– Тогда будем надеяться, что проклятые молитвы сработают, – прошипел я и прикоснулся к молоту, висевшему у меня на шее.

Мои люди строились в стену из щитов. В любой момент, думал я, кто-нибудь может увидеть нас, и враг – а в настоящее время нашим врагом были люди Сигельфа – выстроит свою стену, только по величине она будет превосходить нашу раза в четыре. Правда, победа не дается тем, кто слушает свои страхи.

Я придвинул свой щит к щиту Ролло и вытащил Вздох Змея.

– Зигурд! – тихо скомандовал я и уже громче добавил: – Вперед!

Мы бросились в атаку. Мы бежали и кричали имя нашего врага.

– Зигурд! – кричали мы. – Зигурд! Зигурд!

– Убивать! – кричал я на языке данов. – Убивать!

Мы убивали. Мы убивали саксов, людей Уэссекса. В ту ночь их предал олдермен, обманом заставив служить данам, вот поэтому мы их и убивали. Потом было много разговоров о том, что мы творили той ночью. Я, естественно, все опровергал, но моим опровержениям никто не верил. Сначала убивать было просто. Мы застали полусонных кентийцев врасплох, их часовые наблюдали за югом и совсем не ожидали нападения с севера. Мы быстро прорубили себе дорогу к центру лагеря.

– Зигурд! – закричал я и вонзил меч в только что проснувшегося воина.

Я пнул его ногой, он скатился на кострище и завопил, а я тем временем замахом назад отбил удар какого-то юнца. Мы не тратили время на то, чтобы разделаться со всеми, оставляя их тем, кто придет за нами. Мы калечили кентийцев, наносили им раны, сбивали их с ног мечами или копьями. Я слышал, как они молят о пощаде, убеждая нас, что они на нашей стороне, и только громче выкрикивал свой боевой клич:

– Зигурд! Зигурд!

Мы продвигались вперед, а кентийцы вокруг нас разбегались. Кто-то орал, требуя строить стену из щитов, но в панике его никто не слышал. Я увидел, как кто-то из людей Сигельфа пытается отыскать в груде свой щит, дергая то за один ручной ремень, то за другой, и при этом с ужасом смотрит на нас. Вдруг он повернулся и побежал прочь.

В свете костра дугой пролетело копье и исчезло у меня за спиной. Наша стена из щитов утратила сплоченность, но нам уже не было надобности держаться плечом к плечу, потому что враг разбежался. Мы отлично понимали: еще чуть-чуть, и противник поймет, насколько малы атакующие их силы. Однако в следующее мгновение боги показали, что они на нашей стороне: к нам во весь опор скакал олдермен Сигельф.

– Мы свои! – кричал он. – Ради бога, идиоты, мы свои!

Мое лицо закрывали нащечные пластины. Мы не взяли с собой знамя – его забрал Осферт. Сигельф не знал, кто я такой, хотя наверняка видел, что у меня дорогой шлем и кольчуга тонкой работы. Я поднял вверх меч, тем самым давая сигнал остановиться.

Сигельфа буквально трясло от ярости.

– Идиоты, – бесновался он, – вы кто такие?

– Ты на нашей стороне? – спросил я.

– Мы союзники ярла Зигурда, тупицы! Ты поплатишься головой за свою глупость!

Я улыбнулся, хотя он не мог увидеть мою улыбку – ее скрыли пластины.

– Господин, – с деланым почтением произнес я и обрушил Вздох Змея на морду его лошади.

Брызнула кровь, животное закричало и встало на дыбы, Сигельф вывалился из седла. Я ударил его лошадь мечом плашмя по крупу, и она ринулась на людей, сопровождавших Сигельфа, а самого олдермена я со всей силы пнул в лицо, когда он попытался подняться. Я поставил ногу на его чахлую грудь и хорошенько надавил.

– Я Утред, – представился я, правда негромко, чтобы меня слышал только Сигельф. – Ты понял, предатель? Я Утред.

Прежде чем обрушить меч на его тощую шею, я успел увидеть, как в ужасе расширились его глаза. Его крик оборвало бульканье, и на мокрую землю хлынула кровь. Сигельф несколько раз дернулся и затих.

– Труби в рог! – крикнул я Осви. – Быстро!

Затрубил рог. Мои люди знали, что делать. Они повернулись к болоту и стали отступать во мрак. Снова затрубил рог, и я увидел, как Осферт вывел из-за деревьев стену из щитов, над которой развевалось мое знамя с волчьей головой и поднимался обуглившийся крест Осферта.

– Люди Кента! – закричал Осферт. – Люди Кента, ваш король идет спасать вас. Все ко мне! Все ко мне! Стройтесь за мной!

Осферт был сыном короля, и королевское происхождение проявилось в его властном тоне. В ночном, наполненном смертью хаосе его голос прозвучал четко и уверенно. Люди, видевшие, как был сражен их олдермен, как на освещенную пламенем костров землю лилась кровь, поспешили к Осферту и встали в его стену из щитов, потому что его присутствие гарантировало безопасность. Мои люди быстро отходили во мрак, чтобы потом обойти болото и присоединиться к правому флангу Осферта. Я снял шлем, бросил его Осви и прошел вдоль шеренги.

– Эдуард послал нас, чтобы спасти вас! – обратился я к кентийцам. – Даны предали вас! Король идет сюда с целой армией! Стройтесь в стену! Щиты вперед!

Небо на востоке посветлело. Дождь все еще шел, но рассвет был близко. Я перевел взгляд на север и увидел всадников. Даны, вероятно, услышали шум битвы и звуки рога, разорвавшие предутреннюю тишину, и решили выяснить, что происходит. Они увидели стену из щитов. Увидели мое знамя с головой волка и почерневший крест Осферта. Увидели людей, лежавших на потухших кострищах. Люди Сигельфа, лишившиеся вождя, продолжали метаться в панике и, так же как и даны, не понимали, что творится вокруг. Постепенно до них доходило, что спастись можно только в нашей стене, они подбирали щиты, шлемы и прочее оружие и бежали к шеренге. Финан и Осферт расставляли их. Ко мне подбежал высокий человек без шлема, но с обнаженным мечом в руке.

– В чем дело?

– Ты кто?

– Вулферт, – ответил он.

– А кто такой Вулферт? – спросил я бесстрастным голосом. Оказалось, что он тан, один из самых богатых сторонников Сигельфа, и что он привел в Восточную Англию отряд из сорока трех воинов. – Твой господин мертв, – бросил я, – и даны очень скоро пойдут в атаку.

– А ты кто?

– Утред Беббанбургский. Сюда идет Эдуард. Нам надо удержать данов до подхода короля. – Я взял Вулферта за локоть и повел его к западному болоту слева от нашей оборонительной позиции. – Построй своих людей здесь, – приказал я, – и сражайся за свою страну, за Кент, за Уэссекс.

– За Господа! – крикнул стоявший поблизости Осферт.

– Можно и за Господа, – согласился я.

– Но… – начал Вулферт, озадаченный ночными событиями.

Я посмотрел ему прямо в глаза:

– За кого ты хочешь сражаться? За Уэссекс или за данов?

Вулферт колебался, но не потому, что не знал ответа, а потому, что все вокруг изменилось и он не мог разобраться в ситуации. Вместо марша на Лунден от него требуют вступить в бой.

– Ну? – подстегнул я его.

– За Уэссекс, господин.

– Тогда сражайся хорошо, – посоветовал я. – Ты будешь командовать этим флангом. Построй своих людей, сообщи им, что сюда идет король.

Я увидел Сигебрихта только после того, как на востоке небо просветлело. Сигебрихт ехал с севера. Значит, он был у данов, наверняка спал в тепле и уюте Хунтандона. Позади него какой-то человек нес его знамя с бычьей головой.

– Осви! – крикнул я. – Быстро найди мне лошадь! Финан! Шесть человек, шесть лошадей! Вулферт! – обратился я к тану.

– Господин?

– Отыщи знамя Сигельфа, пусть кто-нибудь понесет его рядом с моим.

По лесу разбрелось много лошадей кентийцев. Осви привел мне одну, уже оседланную. Быстро запрыгнув в седло, я пришпорил ее и поскакал навстречу Сигебрихту, который остановился в пятидесяти или шестидесяти футах от меня. Его и знаменосца сопровождали пять человек, и все они были мне незнакомы. Я не хотел, чтобы кентийцы увидели это знамя с бычьей головой, но, к счастью, полотнище намокло и висело на древке неприглядной тряпкой.

Я подъехал почти вплотную к Сигебрихту.

– Ну что, мальчишка, хочешь прославиться? – с вызовом произнес я. – Убей меня.

Он посмотрел мимо меня, туда, где войско его отца готовилось к сражению.

– Где мой отец? – спросил он.

– Мертв, – ответил я и выхватил Вздох Змея. – Убит вот этим.

– Тогда я теперь олдермен, – заявил Сигебрихт.

Видя, что он набрал полную грудь воздуха, я понял, что Сигебрихт сейчас обратится к людям своего отца и потребует, чтобы они присягнули ему в верности. Стремясь помешать ему, я направил на него свою лошадь и поднял меч.

– Говори со мной, парень, – потребовал я, поднося Вздох Змея к его лицу, – не с ними.

Ко мне присоединился Финан с пятью моими воинами.

Сигебрихт испугался, но постарался не показать этого.

– Вы все умрете, – бросил он.

– Наверное, – согласился я, – но обязательно прихватим тебя с собой.

Его лошадь попятилась, и я не стал наступать на него. Вдали я заметил, что даны переходят мост. Почему они ждали? Если бы те переправились через реку ночью, то присоединились бы к Сигельфу и уже сейчас маршировали бы на юг. Вероятно, что-то их задержало. И тут я вспомнил те таинственные пожары, горевшие в ночи, три ярких отсвета от горящих то ли особняков, то ли деревень. Неужели кто-то атаковал данов с тыла? Только этим можно объяснить их задержку. Но кто?

Как бы то ни было, сейчас даны переходили мост. Их были сотни, тысячи, и вместе с ними шли люди Этельвольда и мерсийцы Беортсига. По моим прикидкам получалось, что армия противника превосходит нас по численности раз в восемь.

– Я даю тебе, щенок, на выбор три варианта, – обратился я к Сигебрихту. – Либо ты присоединяешься к нам и сражаешься за законного короля, либо бьешься со мной в поединке, либо бежишь к своим хозяевам-данам.

Он посмотрел на меня, но моего взгляда не выдержал.

– Я скормлю твой труп собакам, – буркнул он, изо всех сил стараясь придать своему голосу пренебрежительные интонации.

Я продолжал молча смотреть на него, и он наконец отвернулся. Вместе со своими людьми Сигебрихт поскакал к данам, и я повернул свою лошадь только после того, как он затерялся в рядах противника.

– Люди Кента! – крикнул я, вставая перед стеной из щитов. – Ваш олдермен предал свою страну и своего бога! Даны обещали сделать его королем, но вы когда-нибудь видели, чтобы даны держали свое слово? Они хотели, чтобы вы сражались за них, а потом, когда вы выполнили бы свою работу, собирались развлечься с вашими женами и дочерями! Они пообещали Этельвольду трон Уэссекса, но кто из вас верит в то, что он смог бы удержаться на троне дольше месяца? Данам нужен Уэссекс! Данам нужен Кент! Они хотят завладеть нашими полями, нашими женщинами, нашим скотом, нашими детьми! Сегодня ночью они предательски напали на вас! Почему? Потому что решили, что обойдутся без вас! У них достаточно людей, поэтому они решили вас убить!

Бо́льшая часть из того, что я говорил, была правдой. Я оглядывал ряды кентийцев, вооруженных щитами, копьями и мечами. Видел встревоженные, напуганные лица.

– Я Утред Беббанбургский, – продолжал я, – и вы знаете, кто я такой и кто пал от моей руки. Сегодня вы будете сражаться вместе со мной, и от нас требуется не так уж много: сдерживать натиск вероломного противника, пока не подойдет наш король. А он уже идет сюда! – Я надеялся, что это тоже правда, потому что, если это окажется ложью, этот день станет последним в моей жизни. – Он уже близко, Эдуард придет и безжалостно разделается с данами, как волк – с овцами. Ты! – Я указал на какого-то священника. – За что мы сражаемся?

– За крест, господин, – ответил тот.

– Громче!

– За крест!

– Осферт! Где твой штандарт?

– Вот он, господин!

– Подними его, чтобы все видели! – Я дождался, когда Осферт с крестом выйдет к центру шеренги. – Это наше знамя! – закричал я, указывая Вздохом Змея на обугленный крест и надеясь, что мои боги простят меня. – Сегодня вы будете сражаться за Господа, за свою страну, за своих жен, за свои семьи! Если вы потерпите поражение, – я сделал многозначительную паузу, – вы лишитесь всего этого навсегда!

Позади меня, рядом с домами, стоявшими у реки, раздался грохот – это даны застучали копьями и мечами по щитам, рассчитывая тем самым вселить страх в сердца врага. Я понял: настало время спешиться и занять свое место в стене из щитов.

Стена из щитов.

Она вселяет ужас, потому что нет места более кошмарного, чем эта стена. Она – наше оружие, и с ним мы либо погибаем, либо побеждаем, чтобы потом прославиться. Я прикоснулся к молоту Тора, помолился, чтобы Эдуард подошел побыстрее, и приготовился к битве.

В стене из щитов.

Я знал, что даны попытаются зайти нам в тыл, но на это у них ушло бы много времени. У них было всего два варианта: обойти болото или найти дорогу через него, и на то и на другое требовалось не менее часа, а может, и два. Я отправил гонца с приказом разыскать и поторопить Эдуарда, потому что только его войско могло заблокировать данов. Если враги действительно попытаются обойти нас, они наверняка захотят сжать нас в кольцо, а это означает, что мне придется готовиться к атакам спереди и сзади.

А если Эдуард не подойдет?

Тогда здесь я и умру и здесь сбудется предсказание Эльфаделль. А потом многие будут утверждать, что именно здесь они прославились, прикончив Утреда.

Даны наступали медленно – кому охота спешить в объятия смерти? Ты видишь перед собой плотно сомкнутые щиты, шлемы над ними, блеск металла топоров, копий и мечей и понимаешь, что скоро окажешься в пределах досягаемости этого грозного и смертоносного оружия. Ты вынужден призывать на помощь всю свою отвагу, разжигать огонь в крови, позволять безумству одержать верх над осторожностью. Вот поэтому воины обычно выпивают перед битвой. У моих людей не было ни эля, ни меда, зато у кентийцев всего этого было вдосталь. Да и у данов тоже: я видел, как они пускают по рядам бурдюки. Они продолжали стучать оружием по ивовым щитам, а день все быстрее вступал в силу, прогоняя ночные тени. Я увидел, как часть вражеских всадников поскакала на восток, и догадался, что они ищут путь, чтобы обойти мой фланг. Я сразу же забыл о них, потому что передо мной стояла задача до подхода Эдуарда сдержать натиск наступающих данов.

Вдоль наших рядов шли священники. Люди опускались перед ними на колени, и священники благословляли их и насыпали им на языки по щепотке земли.

– Сегодня день святой Люсии, – обратился к воинам один из них, – и она ослепит наших врагов! Она защитит нас. Блаженная святая Люсия! Помолимся святой Люсии!

Дождь прекратился, но небо все еще было затянуто тучами, под которыми яркими пятнами выделялись знамена противника: летящий ворон Зигурда, разбитый крест Кнута, олень Этельвольда, кабан Беортсига, череп Хэстена и причудливый зверь Эорика. Над армией плыли и штандарты ярлов помельче, среди символов были волки, топоры, попадались и соколы. Даны выкрикивали оскорбления, стучали оружием по щитам и медленно продвигались вперед. Саксов и восточных англичан, примкнувших к армии врага, подбадривали их священники, даны же взывали к Тору или Одину. Мои люди почти все время молчали, лишь изредка отпускали шутки, чтобы скрыть свой страх. Сердца бились чаще, мышцы напрягались: мы стояли в стене из щитов.

– Помните, – кричал кентийский священник, – как святая Люсия преисполнилась святого духа, причем настолько, что двадцать человек не могли сдвинуть ее с места! Они запрягли двадцать быков и стали тянуть ее, но у них ничего не получилось! Вот так и вы должны стоять, когда придут язычники! Непоколебимо! Преисполнитесь Святого Духа! Сражайтесь за святую Люсию!

Даны, отправившиеся на восток, уже давно растворились в утреннем тумане. Врагов была целая тьма, орда, жаждущая убивать, и она приближалась. Перед плотно сомкнутыми щитами данов гарцевали всадники и криками подбадривали пехоту. Один из них выехал вперед и подъехал к нам. На нем блестела начищенная кольчуга, на руках посверкивали браслеты. Упряжь на его великолепном лоснящемся жеребце была отделана серебром.

– Вам конец! – крикнул он.

– Если тебе так нравится пердеть, – заорал я в ответ, – иди к своим, и пусть они нюхают твою вонь!

– Мы изнасилуем ваших жен! – не унимался тот. Он говорил по-английски. – Мы изнасилуем ваших дочерей!

Я не мешал ему визжать: такие угрозы могли лишь сильнее разозлить моих людей.

– Кажется, твоя мамаша была подзаборной шлюхой, а? – выкрикнул кто-то из кентийцев.

– Если вы сложите оружие, – продолжал орать дан, – мы пощадим вас!

И тут я узнал его. Это был Оссител, командир Эорика, тот самый воин грозного вида, с которым я встретился на стене Лундена.

– Оссител! – окликнул я.

– Эй, кто там блеет?

– Слезай с лошади, – предложил я, делая шаг вперед, – и сразись со мной.

Он обеими руками ухватился за луку седла и уставился на меня, затем перевел взгляд на канаву с подернутой тонким льдом водой. Я понял истинный смысл его маневра: не оскорблять нас, а выяснить, какие препятствия лежат на пути войска данов. Он снова взглянул на меня и усмехнулся.

– Со стариками не сражаюсь, – заявил он.

Меня удивили его слова. Никто никогда не называл меня старым. Помню, я тогда расхохотался, но за этим смехом в глубине души прятался шок. За несколько недель до того дня я насмехался над Этельфлэд, которая разглядывала свое отражение в большом серебряном блюде. Ее беспокоили морщины вокруг глаз, и она в ответ на мои насмешки запустила в меня этим блюдом. Я поймал его и, увидев свое отражение, обнаружил, что борода у меня седая. Помню, как я застыл от изумления, а Этельфлэд хохотала надо мной. Я совсем не чувствовал себя старым, хотя иногда давала о себе знать раненая нога. Неужели люди видели во мне старика? Правда, в том году мне исполнилось сорок пять, так что да, я был старым.

– Этот старик одним махом вспорет тебе брюхо! – крикнул я Оссителу.

– Это день, когда умрет Утред! – обратился он к моим людям. – И вы умрете вместе с ним!

С этими словами Оссител повернулся и поскакал к вражеской стене из щитов, которая приблизилась к нам уже на восемьдесят шагов, то есть достаточно близко, чтобы мы могли разглядеть злобный оскал на лицах данов. Я увидел ярла Зигурда, величественного в дорогой кольчуге и черной медвежьей шкуре, ниспадающей с плеч. Его шлем украшало черное вороново перо. Я увидел Кнута, прославившегося своим быстрым мечом. Его худое лицо заливала мертвенная бледность, он был одет в белый плащ, над ним развевалось знамя с разрубленным христианским крестом. Сигебрихт держался рядом с Эориком. По другую сторону от него ехал Этельвольд. Этих троих сопровождали самые свирепые и сильные из их воинов.

Даны что-то кричали, но я не слышал их, потому что в тот момент для меня мир был наполнен тишиной. Я наблюдал за врагом, прикидывая, кто из них первым пожелает убить меня и как я разделаюсь с ним.

Позади меня реяло мое знамя. Я знал, что оно привлечет самых амбициозных, тех, кто захочет сделать из моего черепа чашу для питья, для кого мое имя станет трофеем. Они наблюдали за мной точно так же, как я – за ними, и они видели хоть и заляпанного грязью, но полководца в шлеме с головой волка, с золотыми браслетами на руках, в плотной кольчуге из мелких колечек, в темно-синем плаще, расшитом серебряной нитью, и с мечом, знаменитым по всей Британии. Вздох Змея действительно был знаменит, но я прятал его в ножнах, потому что в стене из щитов от длинного меча нет никакой пользы. Вместо него я держал в руке Осиное Жало, короткий и смертоносный меч. Я поцеловал клинок и бросил свой вызов, который тут же подхватил холодный зимний ветер:

– Приди и убей меня! Приди и убей меня!

И они пришли.

Первыми на нас обрушились копья, пущенные из третьей или четвертой шеренги данов, и мы приняли их на наши щиты. Металлические наконечники с глухим стуком вонзились в ивовую древесину. В следующее мгновение даны с криками ринулись на нас. Их наверняка предупредили о канаве, однако она все равно стала ловушкой для многих из тех, кто пытался перепрыгнуть через нее, и мы добивали этих несчастных топорами. Выстраивая стену из щитов, я всегда ставил рубак, вооруженных длинными топорами, вместе с мечниками. Задача рубак состояла в том, чтобы зацепить топором щит противника и опустить его как можно ниже, чтобы мечник мог поразить врага в лицо. Сейчас же топоры рубили шлемы и черепа северян. Воздух быстро наполнился шумом, криками, чавкающими звуками от топоров, врубающихся в мозги. Копейщики тоже успели перебраться через канаву, и их копья со стуком впивались в наши щиты.

– Сомкнуть ряды! – заорал я. – Сомкнуть щиты! Сомкнуть щиты! Вперед шагом!

Наши щиты перекрыли друг друга. Мы часами отрабатывали этот маневр. Образовалась плотная стена, и мы медленно двинулись вперед, к краю канавы, чей скользкий и крутой склон облегчал нам задачу убивать. Один из упавших данов приподнялся и попытался подсунуть свой меч под мой щит, но я пнул его в лицо подбитым железом мыском сапога и сломал ему нос. Он покатился вниз, а я уже разил Осиным Жалом, находя щель между двумя щитами противника. При каждом ударе лезвие легко рубило кольчугу и входило в плоть, и я обязательно смотрел в глаза врагу. В какое-то мгновение я увидел, как на меня опускается топор, но меня прикрыл своим щитом Сердик. От мощного удара щит в руках Сердика дернулся и задел мою голову. Я на секунду оглох и ослеп, но Осиное Жало не выпустил. К тому моменту, когда зрение прояснилось, Ролло успел зацепить топором вражеский щит, и я быстро вонзил меч в открывшуюся щель. Увидел, как лезвие вошло в чей-то глаз, и повернул его, а потом принял на свой щит удар неимоверной силы, такой, что разошлись деревянные планки.

Кнут не терял надежды добраться до меня. Он орал, чтобы его пропустили, и это было глупо – ради того чтобы освободить место своему господину, данам нужно было разомкнуть ряды. Кнут и его люди в безумном отчаянии пытались сломить нашу стену из щитов и при этом забывали смыкать свои щиты. К тому же на их пути была серьезная преграда в виде канавы, и двое моих людей копьями сбрасывали в нее всех, кто жаждал перебраться на нашу сторону. Кнут споткнулся об одного из упавших и повалился на землю. Я увидел, как топор Райпера обрушился на его шлем. Удар был скользящим, но достаточно сильным, чтобы оглушить его. Кнут так и не поднялся.

– Они умирают! – закричал я. – Прикончить всех ублюдков!

Кнут не погиб, его люди оттащили вождя прочь, и на его место пришел Зигурд Зигурдсон, тот самый щенок, который поклялся убить меня. Глядя на меня безумными глазами, он что-то заорал и перепрыгнул через канаву. Я замахнулся своим поврежденным щитом, открывая ему цель, и он, как дурак, эту цель принял. Зигурд сделал выпад своим мечом, Огненным Драконом, метя мне в живот, но я опередил его. Я опустил щит и отвел его клинок в сторону, между собой и Ролло, и вонзил Осиное Жало щенку в шею. Он забыл все преподанные ему уроки, забыл, что нужно защищать себя щитом, и короткое лезвие моего меча прошло под его подбородком, вонзилось в рот, ломая зубы, разрезая язык, круша маленькие носовые косточки, и врубилось в мозг. На какое-то мгновение он повис на моем мече. На мою руку хлынула его кровь, и я сбросил мальчишку с лезвия и ударом наотмашь сбил с ног какого-то дана. Тот упал, но добивать его я предоставил другим, потому что на меня уже надвигался Оссител. Он обзывал меня немощным стариком, а я чувствовал, как по моим жилам разливается азарт битвы.

Этот безумный восторг. Наверное, такой же восторг каждый день испытывают боги. В такие мгновения кажется, будто мир вокруг замедляется. Ты отчетливо видишь нападающего, видишь, что он что-то кричит, однако ничего не слышишь. Ты знаешь, что именно он сейчас сделает, но он движется так медленно, а ты – так стремительно. Ты уверен, что поступаешь правильно, что будешь жить вечно, что твое имя будет начертано на небесах и освещено сиянием славы, и ты чувствуешь себя богом войны.

Оссител все же добрался до меня. Вместе с ним на меня ринулся дан, который хотел зацепить топором мой щит, но я в последнюю секунду завалил на себя верхний край щита, и топор лишь скользнул по раскрашенному дереву и задел своего хозяина. Оссител обеими руками сжал рукоятку меча и замахнулся, однако мой щит никуда не делся, удар пришелся на обитый металлом край, и меч застрял в моем щите. Я резко выдвинул щит, Оссител закачался, и я пырнул его Осиным Жалом из-под щита. И вложил в этот коварный удар всю свою старческую силу и почувствовал, как лезвие, разрезая на своем пути плоть, полоснуло по берцовой кости и вонзилось в пах. И вот тут я услышал его. Его вопль взмыл в небо, а я еще сильнее налег на меч, и хлынувшая из него кровь окрасила остатки льда в канаве.

Эорик увидел, как его отважный телохранитель упал, и это зрелище остановило его у противоположного от нас края канавы. Его люди тоже замерли.

– Щиты! – скомандовал я, и мои люди, выстроившись, сомкнули щиты. – Ты трус, Эорик! Жирный трус, свинья, извалявшаяся в дерьме, ты собачье дерьмо, слабак! Прыгай сюда и умри, ублюдок!

Он не хотел умирать, но даны одерживали верх. Не в центре линии, где реяло мое знамя, а на нашем левом фланге. Северяне преодолели канаву, на нашей стороне выстроили стену из щитов и стали теснить Вулферта. Перед боем я оставил Финана и еще тридцать человек в резерве, и сейчас они пришли на помощь левому флангу. Однако натиск противника был слишком сильным, главным образом из-за того, что он превосходил нас числом. Я знал: как только даны займут позицию между флангом и болотом, они тут же сомнут мою линию и мы погибнем. Враг это тоже понимал и от этого действовал еще решительнее. К тому же количество желающих прикончить меня не уменьшилось, потому что очень многим хотелось прославиться, чтобы поэты воспевали их как победителя Утреда. Так что толпа данов ринулась на нашу сторону канавы и увлекла за собой Эорика. Даны шли по телам своих мертвых, оскальзывались на склоне, а мы пели нашу боевую песнь, и наши топоры рубили, копья кололи, мечи секли. Мой щит был весь посечен, шлем помят, я чувствовал, как кровь течет по левому уху, но мы продолжали биться и убивать. Скрежеща зубами, Эорик замахнулся своим огромным мечом на Сердика, который встал на место павшего воина слева от меня.

– Цепляй его, – рявкнул я Сердику.

Сердик вскинул топор, острым концом подцепил кольчугу Эорика и дернул его на себя, а я тем временем обрушил Осиное Жало на толстую шею противника. Эорик с криком упал к моим ногам. Его люди тщетно пытались оттащить его, я видел, как он с отчаянием смотрит на меня. Эорик стиснул зубы с такой силой, что они зашатались. В той канаве, заполненной кровью и дерьмом, мы и прикончили короля Эорика из Восточной Англии. Мы его кололи, рубили и полосовали, мы орали как демоны. Люди вокруг призывали Иисуса и своих матерей, а король умирал со ртом, полным выбитых зубов, в канаве, залитой кровью. Восточные англичане снова попытались спасти своего короля, но Сердик никого не подпускал к нему. Я последним ударом рубанул Эорика по шее и закричал людям Восточной Англии, что их король мертв, что он убит, а мы побеждаем.

Только мы не побеждали. Мы и вправду сражались как демоны, создавали легенду, которую поэты могли воспевать веками, но этой славной песни суждено было закончиться с нашей смертью, потому что наш левый фланг дрогнул. Они еще бились, но уже отступали, а в промежуток между болотом и нашими рядами стремительно вливались даны. Даже надобность в тех, кто уехал на восток, чтобы найти путь в обход болота, отпала, так как мы поневоле были вынуждены повернуться и выстроить изогнутую стену из щитов, чтобы отражать натиск с нескольких направлений. Мы понимали, что долго не выстоим и друг за другом отправимся в могилы.

Я заметил Этельвольда. Он скакал позади каких-то данов и подгонял их. Рядом с ним ехал знаменосец со стягом Уэссекса, на котором был изображен дракон. Этельвольд понимал, что стать королем может, только если даны победят в этой битве, поэтому он позаимствовал знамя Альфреда. Он все еще был по ту сторону канавы и всячески избегал вступать в бой, только подбадривал данов, призывая их убивать нас.

Однако в следующее мгновение я позабыл об Этельвольде, потому что левый фланг отступил и мы превратились в кучку саксов, окруженных ордой данов. Мы заняли круговую оборону, загородились щитами. В качестве оборонительных заграждений использовали тела убитых. Своих и вражеских. Даны сделали небольшую передышку, чтобы перестроиться, забрать своих раненых и обдумать дальнейшую тактику.

– Я убил этого ублюдка Беортсига, – сообщил Финан.

– Отлично. Надеюсь, ему было больно.

– Судя по воплю, да, – подтвердил он. Его меч был в крови, его ухмыляющаяся физиономия тоже была забрызгана кровью. – Плохи дела, да?

– Похоже, – согласился я. Снова начался дождь, мелкий, моросящий. Наш оборонительный рубеж находился недалеко от восточного болота. – Мы могли бы сделать вот что: велеть нашим людям, чтобы они бежали к болоту и продвигались на юг. Некоторые наверняка спасутся.

– Немногие, – покачал головой Финан. Мы видели, что даны собирают лошадей кентийцев. Они сдирали кольчуги с наших убитых, забирали оружие и все мало-мальски ценное. В середине нашей группки стоял на коленях священник и молился. – В болоте они загонят нас как крыс, – добавил Финан.

– Там мы и примем бой, – пробурчал я. Выбора у нас практически не было.

Мы нанесли им немалый урон. Эорик мертв, Оссител с Беортсигом тоже, Кнут ранен. Остались только Этельвольд, Зигурд и Хэстен. Я видел их: сидя верхом, они строили людей в линию, чтобы окончательно разгромить нас.

– Зигурд! – закричал я, и тот повернулся ко мне. – Я убил твоего сынка-недоноска!

– Ты сдохнешь! Я позабочусь, чтобы ты подольше мучился! – проревел он в ответ.

Я хотел разозлить его и убить на виду у его людей, когда он в бешенстве бросится на меня.

– Он пищал как младенец, когда я его убивал! – продолжал я. – Пищал как трус! Как щенок!

Зигурд с обернутой вокруг шеи косой сплюнул в мою сторону. Он ненавидел меня и готов был убить, но в свое время и своим способом.

– Плотнее сомкните щиты! – крикнул я своим людям. – Им не пробиться через нашу оборону! Им нас не сломить! Покажите ублюдкам, как умеют сражаться саксы!

Естественно, даны могли запросто пробиться через наши щиты, но нельзя же было сообщить людям, идущим на смерть, что они идут на смерть. Все и без того это знали. Некоторых трясло от страха, однако они все равно стояли в стене.

– Бейся рядом со мной, – велел я Финану.

– Отправимся вместе, господин.

– С мечами в руках.

Райпер погиб. Я не видел, как он умер, но видел, как дан сдирал с его тела кольчугу.

– Он был хорошим человеком, – сказал я.

Нас отыскал Осферт. Обычно такой опрятный, чистый, одетый безукоризненно, он был в рваной кольчуге и изрезанном плаще. И взгляд у него был дикий. На гребне его шлема виднелась довольно глубокая зазубрина, однако сам он, судя по всему, остался цел и невредим.

– Позволь мне сражаться вместе с тобой, господин, – попросил он.

– Всегда пожалуйста, – ответил я.

Над нами все еще возвышался крест Осферта, и священник продолжал твердить, что Господь и святая Люсия совершат чудо, что мы победим и останемся живы. Я не мешал ему, потому что он вещал именно то, что хотели слышать мои люди.

Ярл Зигурд протолкался в первую шеренгу стены из щитов напротив меня. Он был вооружен огромным боевым топором с широким лезвием, по обе стороны от него встали копейщики. Их задача состояла в том, чтобы прикрывать Зигурда, пока тот атакует меня. Я уже успел обзавестись новым щитом – этот был со скрещенными мечами и принадлежал олдермену Сигельфу.

– Кто-нибудь видел Сигебрихта? – поинтересовался я.

– Он мертв, – сообщил Осферт.

– Ты уверен?

– Я сам его убил, господин.

Я расхохотался. Мы убили много вражеских предводителей, но остались Зигурд и Этельвольд, и у них достаточно сил, чтобы раздавить нас и разгромить армию Эдуарда, а потом усадить Этельвольда на трон Альфреда.

– Помнишь, что сказал Беорнот? – спросил я у Финана.

– А я должен помнить?

– Он хотел знать, чем закончится история. Я бы тоже хотел знать.

– Наша закончится здесь, – ответил Финан и перекрестился рукоятью меча.

Даны снова пошли в наступление.

Они наступали медленно. Никто не хочет умирать, когда победа уже в руках. Люди желают посмаковать эту победу, поделить богатство, которое она принесет. Поэтому даны никуда не торопились и шли вперед, плотно сомкнув щиты.

Кто-то в наших рядах запел. Песня была христианской, наверное псалом, и многие подхватили ее. Она напомнила мне о моем старшем сыне, и я подумал, что был ему плохим отцом. Интересно, а будет ли он гордиться моей смертью?

Даны стучали клинками и наконечниками копий по щитам. Многие щиты были расщеплены ударами топоров, на одежде и лицах запеклась кровь – кровь их врагов. Я очень устал и то и дело поглядывал на тучи. Плохое место для смерти. Но мы не выбираем свою смерть. Этим занимаются норны под сенью Иггдрасиля. Я представил, как одна из трех богинь судьбы держит ножницы над моею нитью и готова перерезать ее. Поэтому сейчас для меня самое главное – крепко сжимать меч, чтобы валькирии на крылатых конях отнесли меня в пиршественные залы Валгаллы.

Я видел, что даны орут на нас. Не слышал их не потому, что оглох, а потому что мир вокруг меня вдруг снова стал на удивление тихим. Из тумана вырвалась цапля и пролетела над головой. Вот хлопанье ее крыльев я услышал. Правда, звук доносился будто издали, а вот оскорбления врагов не достигали моих ушей. Поставить ноги на ширине плеч, перекрыть щиты внимательно наблюдать за противником, быть готовым к контрудару. Я только сейчас заметил, что у меня болит правое бедро. Разве меня ранили? Я не решался проверить, так как даны были близко, и я следил за наконечниками двух копий, зная, что они ударят в правую сторону моего щита, чтобы вынудить меня открыться для удара Зигурда. Я встретился взглядом с Зигурдом, и мы пристально смотрели друг на друга, а потом сверху полетели копья.

Они летели десятками из задних рядов противника, тяжелые копья дугой взлетали над передними шеренгами и вонзались в наши щиты. В таких ситуациях тем, кто стоит впереди, приходится пригибаться и прикрываться щитами, и именно этот момент даны выбрали для атаки.

– Всем выпрямиться! – закричал я, поудобнее перехватывая щит, который отяжелел от двух вонзившихся в него копий.

Мои люди вопили, охваченные яростью. Даны с боевым кличем врезались в нас и принялись замахиваться топорами. Мы подались под бешеным натиском, но удар выдержали. Началось противостояние двух сил. Нас было всего три шеренги, а у данов – целых шесть, и они теснили нас. Я пытался колоть врагов Осиным Жалом, но лезвие постоянно наталкивалось на щиты. Зигурд тоже хотел достать меня, он все время что-то орал, но сцепившиеся в схватке воины вынудили его отступить. Какой-то дан с открытым ртом и запачканной кровью бородой вонзил топор в щит Финана. Я хотел рубануть его Осиным Жалом по лицу, но мне помешал топор другого дана. Несмотря на все наши усилия, мы отступали, и даны были так близко, что мы ощущали запах эля, которым разило от них. И тут началась новая атака.

Это случилось слева от нас, с юга. По римской дороге неслись всадники с нацеленными копьями. Над ними развевалось знамя с драконом. Эти всадники появились из тумана, они оглашали окрестности боевым кличем и метали копья в задние ряды противника, в тыл врага.

– Уэссекс! – кричали они – Эдуард и Уэссекс!

Плотные ряды данов дрогнули и прогнулись под натиском. Следующая шеренга всадников была вооружена мечами, которыми они тут же разили врага. Северяне видели, что вслед за первой и второй шеренгой всадников из утреннего тумана появляются следующие. Воины были в сияющих кольчугах, над ними реяли знамена с крестами, святыми и драконами. Даны не выдержали и побежали прочь, под защиту противоположного от нас склона канавы.

– Вперед! – скомандовал я, почувствовав, что натиск врага ослаб.

Я кричал своим людям, чтобы они гнали северян, убивали ублюдков, и мы все орали так, будто нас выпустили на волю из долины смерти. Зигурд куда-то исчез. Я все же проткнул Осиным Жалом того самого дана с окровавленной бородой, и он рухнул нам под ноги. Враги, пешие и верховые, уже бежали не разбирая дороги, бросая мечи и копья. Я увидел Стеапу, огромного и злого, он рычал на данов и орудовал мечом, как мясницким топором. Его жеребец кусался и лягался, вертелся во все стороны и бил копытом. Я знал, что отряд Стеапы невелик, всего четыреста или пятьсот человек. Да, его неожиданная атака вогнала данов в панику, но они скоро оправятся и снова пойдут в наступление.

– Назад! – проревел мне Стеапа, указывая красным от крови мечом на юг. – Возвращайся!

– Подобрать раненых! – приказал я своим людям.

Всадники все прибывали. Их шлемы ярко блестели в сером свете дня, наконечники копий казались предвестниками смерти. Они яростно секли мечами убегающих данов.

Мои люди понесли раненых на юг, подальше от противника, а перед нами остались лежать тела убитых и умирающих. Пока Стеапа перегруппировал свой отряд, я заметил всадника, который пришпорил своего жеребца и поскакал вдоль нашей линии, низко пригибаясь к шее животного. Я узнал его, отбросил в сторону Осиное Жало и подобрал чье-то копье. Оно был тяжелым, но я все равно мощным толчком пустил его вперед. Конь упал, сбитый копьем, а воин с испуганным воплем повалился на мокрую траву. Лошадь забила ногами, пытаясь встать, но тут обнаружилось, что нога всадника запуталась в стремени. Я выхватил Вздох Змея, подбежал к нему и перерезал кожаный ремень.

– Эдуард – король, – сказал я ему.

– Помоги мне! – Его лошадью занялся один из моих людей, а сам он попытался встать, но я пнул его. – Утред, помоги мне, – взмолился он.

– Я помогал тебе всю твою жизнь, – прорычал я, – всю твою жалкую жизнь, и сейчас король – Эдуард.

– Нет, – воскликнул он, – нет!

Его пугала не мысль о царствовании его кузена, а мой меч. Меня буквально трясло от гнева, когда я проткнул его грудь Вздохом Змея. Лезвие, легко пройдя через кольчугу, проломило грудину и ребра и вонзилось в поганое сердце. Он тихо вскрикнул, а я сильнее надавил на меч, и его крик превратился в выдох. Я наблюдал, как жизнь вытекает из него в землю Восточной Англии, и только после этого выдернул меч.

Итак, Этельвольд был мертв. Финан, который подобрал Осиное Жало, тронул меня за руку:

– Вперед, господин, вперед!

Даны кричали, а мы побежали вперед, защищенные нашими всадниками. Вскоре из тумана появились новые верховые, и я понял, что подошла армия Эдуарда, однако ни он, ни оставшиеся без предводителя северяне не хотели продолжать сражение. Теперь их защищала канава, даны даже успели выстроить стену из щитов, но они отказались от своего намерения идти на Лунден.

Так что вместо них на Лунден пошли мы.

На празднование Рождества Эдуард надел корону своего отца. Изумруды ярко сверкали в свете огня, горевшего в камине огромного римского зала на вершине лунденского холма. Город был в безопасности.

Я был ранен то ли топором, то ли мечом, но в пылу битвы этого не заметил. Кузнец починил мою кольчугу, рана постепенно заживала. Однако я хорошо помнил страх, кровь, крики.

– Я ошибался, – признался мне Эдуард.

– Да, господин, – согласился я.

– Нам следовало бы атаковать их при Кракгеладе, – сказал он и посмотрел в другой конец зала, где ужинали землевладельцы и таны. В этот момент он сильно походил на своего отца, только вот лицо его стало жестче. – Священники убеждали, что тебе нельзя доверять.

– Может, и нельзя, – не стал спорить я.

Он улыбнулся:

– Но священники говорят, что войну определяет промысел Божий. Ожиданием, считают они, мы убили всех наших врагов.

– Почти всех, – поправил его я. – Но король не может ждать промысла Божьего. Король должен принимать решения.

Он принял упрек спокойно.

– Mea culpa[14], – тихо произнес он, – и все же Господь был на нашей стороне.

– На нашей стороне была канава, – проворчал я. – И эту войну выиграла твоя сестра.

Именно Этельфлэд задержала данов. Если бы они переправились через реку ночью, то раньше бы пошли в атаку и смяли бы нас до того, как нам на помощь подоспел отряд Стеапы. И все же многие даны остались в Хунтандоне, испугавшись за свой тыл. А угрозу для их тыла представляли горящие поместья. Этельфлэд, которой брат приказал уехать в безопасное место, не послушалась. Она повела свой отряд мерсийцев на север и устроила те самые пожары, которые и испугали данов и заставили их думать, будто за ними идет еще одна армия.

– Я сожгла два больших дома, – сообщила она, – и одну церковь.

Она сидела слева от меня, Эдуард – справа, а отца Коэнвульфа и епископов усадили по краям верхнего стола.

– Ты сожгла церковь? – ошеломленно спросил Эдуард.

– То была очень уродливая церковь, – объяснила Этельфлэд, – но большая, и горела она ярко.

Горела ярко, это точно. Ее рука лежала на столе, и я накрыл ее своей ладонью. Почти все наши враги были мертвы, в живых остались только Хэстен, Кнут и Зигурд. Но мы знали: убьешь одного дана, на его месте тут же возродится с десяток. Их корабли все равно будут приходить из-за моря, потому что они не успокоятся, пока не заполучат изумрудную корону или пока мы окончательно не разгромим их.

Однако сейчас нам ничего не грозит. Эдуард властвует, Лунден наш, Уэссекс мы сохранили, даны побиты.

Вирд бит фул аред.