В ночи полыхало пламя. Пожар опалил небо и заставил звезды померкнуть, затянув пространство между двумя реками густым черным дымом, когда Финан разбудил меня.

– Беда, – только и сказал он.

Эдит пошевелилась, я отодвинул ее.

– Оставайся тут, – бросил я женщине и выкатился из-под овчины.

Нашарив плащ из медвежьей шкуры, накинул его на плечи и выскочил следом за Финаном на улицу. Луны не было, лишь отсветы огня да большой столб дыма, медленно уносимый прочь от реки ночным ветром.

– Нужно бы выставить на стенах дополнительных воинов, – процедил я.

– Уже, – отрезал ирландец.

Оставалось только выругаться. Что я и сделал.

– Это Брунанбург, – уныло пробормотал Финан, и я выругался еще раз.

На главной улице Сестера собирался народ. Присоединившаяся к нам Эдит куталась в просторный плащ, а ее рыжие волосы блестели в свете факелов, горящих у церковной двери.

– Что стряслось? – сонно спросила она.

– Брунанбург, – мрачно сообщил Финан.

Эдит осенила себя крестом. Когда ее рука выскользнула из-под плаща, чтобы коснуться лба, моим глазам открылось нагое тело, потом она снова прижала плотную шерстяную ткань к животу.

– Локи, – буркнул я.

Бог хитрости был еще и богом огня, о чем частенько забывали христиане. Локи – самый пронырливый из всех богов, шутник, которому нравится обманывать, завлекать, предавать и ранить нас. Так и огонь многолик – способен согревать, готовить еду, обжигать и даже убивать. Я коснулся висящего на шее молота Тора.

– Там Этельстан, – сказал я.

– Если жив, – заметил Финан.

В темноте ничего не сделаешь. Путь до Брунанбурга занимает по меньшей мере два часа верхом. А такой непроглядной ночью выйдет дольше – мы будем натыкаться на деревья и запросто можем угодить в засаду, устроенную теми, кто подпалил далекий бург. Оставалось лишь усилить наблюдение со стен Сестера на случай атаки на рассвете.

Нападения я не боялся. Сестер построили римляне, и эта крепость не уступит никакой другой в Британии. Северянам потребовалось бы преодолеть глубокий ров и лезть по лестницам на высокую каменную стену, а им никогда не нравилось брать приступом твердыни. Но Брунанбург горел, и кто знает, какие неожиданности принесет утро? Брунанбург был самым новым бургом из построенных правительницей Мерсии Этельфлэд. Он сторожил реку Мэрс, открывавшую норманнам прямой путь в центральную Британию. В минувшие годы на Мэрсе было оживленно: увенчанные драконьими головами суда вспенивали веслами воду, поднимаясь вверх по течению, чтобы новые воины влились в бесконечную борьбу между северянами и саксами. Брунанбург перерезал эту дорогу. В бурге располагался флот из двенадцати судов, чьи команды могли укрыться под защитой сложенных из толстых бревен стен бурга. Мы научили норманнов бояться кораблей Брунанбурга. Теперь враги предпочитали высаживаться на западных берегах Британии и шли в Уэльс или в Кумбраланд – негостеприимную дикую страну к северу от Мэрса.

Но только не сегодня. Этой ночью над Мэрсом метались огненные сполохи.

– Одевайся, – велел я Эдит.

Поспать нынче уже не удастся.

Женщина коснулась украшенного изумрудами креста на шее.

– Этельстан… – тихо промолвила она, словно молилась за него, положив пальцы на крест; мальчишка полюбился ей.

– Он либо жив, либо мертв, – отрезал я. – До рассвета ничего не узнаем.

Выехали мы перед самой зарей и в сером, как волчья шкура, свете поскакали на север, по мощеной дороге через тенистый римский погост. Я взял шестьдесят человек на быстрых легких лошадях, – если наткнемся на армию завывающих норманнов, есть шанс сбежать. Вперед я выслал дозорных, но мы так спешили, что отказались от обычного порядка, согласно которому двигаться дальше можно, только получив доклад от разведчиков. Теперь предупреждением послужит гибель наших патрулей. Мы свернули с римской дороги и поехали по тропе, проложенной через лес. С запада наползли тучи, моросил дождь, но дым впереди по-прежнему поднимался. Устроенный Локи пожар способен загасить лишь сильный дождь, но никак не морось, и дым насмехался над нами и манил нас.

Из леса мы выехали на поле, а затем достигли места, где начинались заливные луга, постепенно словно стекавшие в реку. И там, далеко на западе, на широкой полосе серебристо-серой воды, обнаружился флот. Двадцать или тридцать кораблей, возможно больше, – подсчитать было затруднительно, потому что причалили их вплотную; но даже с такого расстояния я мог различить, что штевни их украшают норманнские звери: орлы, драконы, змеи и волки.

– Господь милосердный! – воскликнул Финан сокрушенно.

Мы прибавили ходу, следуя по тропе для скота, петлявшей вдоль высокого южного берега реки. Ветер дул нам в лицо, от его порывов Мэрс покрывался рябью. Брунанбурга мы до сих пор не видели, потому как форт располагался за лесистой возвышенностью, но внезапное оживление на опушке выдало присутствие людей, и оба моих разведчика повернули коней и галопом помчались к нам. Те, кто их встревожил, скрылись под покровом густой весенней листвы, а немного позже запел рог, и звук его уныло огласил серый сырой рассвет.

– Горит не бург, – неуверенно предположил Финан.

Вместо ответа я свернул с тропы прочь от реки, на поросшее сочной травой пастбище. Разведчики приближались, из-под копыт их коней летели комья влажного дерна.

– Господин, там люди среди деревьев! – закричал один из них. – Десятка два самое меньшее, может больше!

– Готовы к бою, – добавил второй.

– Готовы к бою? – переспросил Финан.

– Щиты, шлемы, оружие, – пояснил дозорный.

Я вел свои шесть десятков на юг. Полоса молодого леса, как забором, отгораживала нас от Брунанбурга, и, если враг начеку, он наверняка перерезал тропу. Иди мы по ней дальше, прямиком упремся в «стену щитов», укрытую среди деревьев, а вот свернув от реки, я заставлю противника перемещаться, расстроив боевой порядок. Поэтому я прибавлял ходу, переведя коня в легкий галоп. Сын скакал слева от меня.

– Это не форт горит! – закричал он.

Дым редел. Он все еще поднимался за деревьями – серое пятно, уплывавшее к низко нависшим тучам. Впечатление создавалось такое, что идет он от самой реки, и я подозревал, что Финан и Утред правы: горит не форт, а, скорее всего, корабли. Наши корабли. Но как удалось врагу добраться до них? Если бы норманны пришли днем, их бы заметили и защитники бурга атаковали противника. Ночной же набег казался невероятным. Мэрс мелок и испещрен илистыми отмелями, поэтому ни один кормчий не рискнет подняться так далеко вверх по течению во мраке безлунной ночи.

– Это не форт! – снова крикнул мне Утред.

В его понимании это была хорошая новость, но я опасался, что форт пал и его крепкие бревенчатые стены охраняет теперь орда норманнов. С какой стати им жечь то, что так легко защитить?

Местность пошла на подъем. Врагов среди деревьев я не видел, но это не означало, что их там нет. Сколько северян пожаловало? Тридцать кораблей? Вполне можно подразумевать тысячу воинов, и воины эти должны понимать, что мы прискачем из Сестера. На месте командира противника я поджидал бы прямо за лесом; исходя из этого предположения, мне следовало придержать коней и снова выслать вперед дозор, но я лишь подгонял лошадь. Щит висел у меня за спиной, и я его там и оставил, только высвободил из ножен Вздох Змея. Я был зол и опрометчив, но полагался на инстинкт, который подсказывал, что врага за лесом нет. Засада вполне могла быть на тропе, но, свернув от реки, я не дал неприятелю времени передвинуть «стену щитов» на возвышенность. Полоса деревьев по-прежнему заслоняла вид, и я повернул лошадь и снова направился на запад. Врезавшись в листву, нырнул под ветку, предоставляя коню самому выбирать путь в лесу. Оставив деревья за спиной, натянул поводья, убавляя ход, чтобы осмотреться.

Врага нет.

Мои парни проламывались через кустарник и строились позади меня.

– Хвала Господу! – воскликнул Финан.

Форт не был захвачен. Флаг с белой лошадью Мерсии все так же развевался над укреплениями, как и флаг Этельфлэд с гусем. Свисал со стены и третий стяг – стяг новый, его женщинам Сестера приказал сшить я. На нем был изображен дракон Уэссекса, который держал в воздетой когтистой лапе молнию. То был герб принца Этельстана. Малец просил поместить на свой флаг христианский крест, но я велел выткать вместо него молнию.

Я назвал Этельстана мальцом, но он был уже мужчиной – ему исполнилось четырнадцать или пятнадцать. Парнишка изрядно вытянулся, а детская проказливость умерялась опытом. Были люди, желавшие Этельстану смерти, и парень об этом знал, поэтому взгляд его сделался настороженным. Еще он был красавчик, – по крайней мере, в этом меня уверяла Эдит. Его внимательные серые глаза глядели со скуластого лица из-под черной, как вороново крыло, челки. Я величал его принцем Этельстаном, тогда как желающие ему смерти употребляли слово «ублюдок».

И многие поверили в их ложь. Этельстана произвела на свет милая кентская девушка, умершая при родах, а его отец – нынешний король Уэссекса Эдуард, сын короля Альфреда. Спустя пару лет после смерти той женщины Эдуард женился на западной саксонке и состряпал другого сына. Этельстан стал неудобен, особенно по причине молвы, утверждавшей, что на самом деле парень вовсе не был бастардом, ибо Эдуард тайно обвенчался с той девицей из Кента. Правда это или нет – а у меня имелись веские причины утверждать, что первый брак у Эдуарда был и Церковь его освятила, – не имело значения, так как слишком для многих в королевстве своего отца Этельстан был неудобным и нежеланным отпрыском. Его воспитывали не в Винтанкестере, с другими детьми Эдуарда, но отослали в Мерсию. Эдуард заявлял, что любит мальца, но не замечал его. Этельстан воистину чувствовал себя помехой. Он – старший сын короля, этелинг, но у него имелся сводный младший брат, ревнивая мать которого хотела видеть Этельстана мертвым, ведь он стоял между ее сыном и троном Уэссекса. Я любил Этельстана. Любил достаточно, чтобы помочь ему воссесть на принадлежащий по праву рождения престол. Но прежде чем стать королем, нужно изучить обязанности взрослого мужчины, поэтому я поручил парню командовать фортом и флотом в Брунанбурге.

И вот теперь флот исчез. Сгорел. Остовы дымились близ обугленных руин пристани, а ведь на ее сооружение мы целый год потратили! Забивая в берег сваи из вяза, мы вывели пристань дальше отметки, до которой отступала вода при отливе. От такого причала флот уже мог отплыть в любой миг. Теперь пристань была уничтожена, как и длинные, с высокими штевнями корабли. Четыре из них сидели на мели выше верхней точки прилива и еще догорали, а остальные уже лежали черными скелетами в мелкой воде. Тем временем у дальнего конца пирса были пришвартованы к опаленным сваям три судна с драконьими головами. Еще пять драккаров держались чуть далее, при помощи весел не давая течению и отливу снести себя с места. Остальной вражеский флот располагался в полумиле вверх по реке.

А на берегу, между нами и сгоревшей пристанью, были люди. Люди в кольчугах, со щитами и в шлемах, с копьями и мечами. Похоже, сотни две. Они согнали в стадо тот немногочисленный скот, который сумели найти, и теперь подталкивали животных к берегу реки, где забивали их на мясо, которое грузили на корабли. Я посмотрел на форт. У Этельстана там имелось полторы сотни воинов, и я видел, что они густо усеяли стены, но не предпринимают попыток помешать отступлению неприятеля.

– Давайте убьем несколько ублюдков, – решил я.

– Господин? – вскинулся Финан, опасаясь многочисленности врагов.

– Они побегут, – ответил я. – Мерзавцы мечтают о своих безопасных кораблях, поэтому не захотят драться на суше.

Я извлек Вздох Змея. Все перебравшиеся на берег норманны были пешими и рассеялись. Большая часть держалась у входа на сгоревшую пристань, где могла быстро образовать «стену щитов», но дюжины прочих хлопотали со скотиной. Они-то мне и нужны.

Меня охватила злость. Я возглавлял гарнизон Сестера, и Брунанбург являлся частью этого гарнизона. Это был вынесенный вперед форт, и вот теперь он подвергся внезапной атаке, а его корабли сгорели. Мне хотелось обагрить этот рассвет кровью. Я поцеловал рукоять Вздоха Змея, затем ударил коня шпорами, и мы во весь опор устремились вниз по пологому склону, обнажив мечи и опустив копья. У меня копья с собой не имелось, но жалеть было поздно. Загонщики скота заметили нас и обратились в бегство, но они находились на илистом берегу, а коровы перепугались, и их копыта с чавканьем месили мокрый от росы дерн. Большая часть северян строила «стену щитов» в том месте, где обугленная пристань примыкала к земле, но нападение на них в мои планы не входило.

– Мне нужны пленники! – приказал я своим воинам. – Мне нужны пленники!

Один из кораблей норманнов двинулся к берегу – то ли с целью высадить подкрепление, то ли чтобы забрать своих. Тысячи белых птиц поднялись с серой воды и с криками закружились над лугом, где возникала «стена щитов». Я заметил знамя, взметнувшееся над рядами, но не имел времени разглядывать штандарт, потому что конь мой пересек дорогу, устремляясь к реке.

– Пленники! – еще раз крикнул я.

Пронесся мимо забитого бычка, кровь которого густым черным пятном разлилась по земле. Северяне, начавшие разделывать его, бежали, и вскоре я настиг их и свалил одного, ударив плашмя Вздохом Змея. Быстро развернулся. Конь заскользил в грязи, взвился на дыбы, и, используя его массу, я направил меч в грудь второму беглецу. Клинок вошел в плечо, углубился в тело, на губах врага выступили алые пузыри. Я пришпорил скакуна, чтобы высвободить тяжелое лезвие из тела умирающего. Мимо промчался Финан, затем мой сын. Он низко держал свой меч, Клюв Ворона, и перегнулся в седле, чтобы погрузить клинок в спину удирающего человека. Норманн с выпученными глазами замахнулся на меня секирой, но я легко уклонился, а потом Берг Скаллагримрсон воткнул ему между лопаток копье. Острие прошло через внутренности и вынырнуло, окровавленное, из живота. Берг скакал с непокрытой головой, и его светлые волосы, длинные, словно женские, были увешаны косточками и лентами. Парень отпустил ясеневое древко и выхватил меч.

– Попортил его кольчугу, господин! – Он широко улыбнулся мне.

– Берг, мне нужны пленники!

– Сначала прикончу пару ублюдков, ладно?

Он поскакал прочь, все еще ухмыляясь.

Берг был воин из норманнов, лет восемнадцати или девятнадцати от силы, но уже успел сплавать в Хорн, что на острове огня и льда далеко в Атлантике, сражался в Ирландии, Шотландии и в Уэльсе. А еще рассказывал байки про путешествие на веслах вглубь березовых лесов страны, которая, по его словам, простирается к востоку от земли норманнов. Там обитают ледяные гиганты, раз доказывал он мне, и волки размером с коня. «Господин, я тысячу раз должен был погибнуть», – утверждал парень. Возможно и так, но сейчас жив он был исключительно потому, что я пощадил его. Берг стал моим человеком, принес мне присягу и, служа мне, снес мечом голову другому беглецу.

– Йо! – взревел он, повернувшись ко мне. – Хорошо наточил я клинок!

Финан устремился к самому урезу воды – так близко, что воин с приближающегося корабля метнул в него копье. Оружие воткнулось в ил. Финан небрежно свесился с седла, ухватился за древко и поскакал к месту, где на берегу лежал истекающий кровью человек. Ирландец обернулся к драккару, убедился, что за ним наблюдают, занес копье, готовый погрузить его в живот раненого. Помедлил и, к моему удивлению, отбросил оружие. Он слез с коня, присел перед лежащим, заговорил с ним, потом встал.

– Пленники! – крикнул Финан. – Нам нужны пленники!

В форте запел рог. Обернувшись, я увидел, как из ворот Брунанбурга хлынули воины. Они выбегали со щитами, мечами и копьями, готовые сформировать «стену», которая сбросит вражеский строй в реку. Но захватчики уже удирали и в поощрении с нашей стороны не нуждались. Норманны шлепали по воде мимо обгоревших свай и остовов догорающих кораблей, чтобы добраться до ближайших драккаров. Приближающееся судно остановилось, вспенивая воду веслами, явно не желая вступать в бой с моими людьми, которые поносили врагов и поджидали их у края воды с мечами в руках и с окровавленными копьями. Все больше неприятелей устремлялось к кораблям с драконьими головами.

– Пусть уходят! – велел я.

Мне хотелось крови на заре, но какой смысл перебить дюжину мерзавцев на отмелях Мэрса и самому потерять примерно столько же? Главный флот врага, на котором наверняка еще сотни воинов, уже греб вверх по течению. Чтобы ослабить флот, мне требовалось истребить эти сотни, а не жалкую горсть.

Команды ближайших судов насмехались над нами. Я смотрел, как беглецов втягивают на борт, и размышлял о том, откуда мог прийти флот. Много лет прошло с тех пор, как мне доводилось видеть столько викингских кораблей. Я подвел коня к воде. Один из норманнов метнул копье, но оно упало с недолетом; я же демонстративно сунул Вздох Змея в ножны, выказывая врагу свое согласие прекратить битву, и заметил, как седобородый мужчина ткнул локтем юнца, намеревавшегося бросить еще одно копье. Я кивнул бородачу, и тот вскинул в ответ руку.

Так кто это такие? Пленники довольно скоро дадут ответ на этот вопрос, а захватили мы почти два десятка парней, которых в данный момент избавляли от кольчуг, шлемов и ценных вещей. Финан снова склонился над раненым и погрузился в разговор, и я повел коня ближе к ним, но в изумлении остановился, потому что Финан встал и принялся мочиться на лежащего, а тот из последних сил пытался достать обидчика рукой в перчатке.

– Эй, Финан! – окликнул я.

Он и бровью не повел. Заговорил с пленником на своем родном ирландском, и тот сердито отвечал ему на том же языке. Финан рассмеялся, потом, похоже, проклял соотечественника, нараспев бросая грубые членораздельные фразы, одновременно направив растопыренные пальцы на омытое мочой лицо пленного, словно произносил заклятие. Мне подумалось, что происходящее меня не касается, поэтому я снова повернулся к кораблям у оконечности разрушенной пристани, и как раз вовремя, чтобы увидеть знаменосца, карабкающегося на последнее судно с высокими штевнями. Тот был в кольчуге, поэтому подтянуться у него никак не получалось, пока он не передал флаг и не протянул обе руки, чтобы два воина перетащили его через борт. Я узнал знамя и едва осмелился поверить собственным глазам.

Хэстен?!

Хэстен.

Если в подлунном мире когда-либо рождался бесполезный, подлый и склизкий кусок дерьма в человеческом образе, то это был Хэстен. Я знал его всю жизнь, а если точнее, спас его никчемную жизнь. Он присягнул мне, сжав свои руки вокруг моих, которые, в свою очередь, сжимали рукоять Вздоха Змея; мерзавец обливался благодарными слезами, когда клялся быть моим человеком, защищать меня, служить мне, и в обмен получил мое золото и мое покровительство. Не прошло и нескольких месяцев, как он нарушил клятву и поднял против меня оружие. Хэстен заключил мир с Альфредом, но преступил и эту клятву. Он привел армию опустошать Уэссекс и Мерсию, но в итоге под Бемфлеотом я загнал его людей в угол и обагрил ручьи и болота их кровью. Мы наполнили канавы телами убитых, а вороны знатно попировали в тот день, но Хэстен сбежал. Ему всегда удавалось сбежать. Он лишился армии, но не своей изворотливости и выступил снова, на этот раз на службе у Зигурда Торрсона и Кнута Ранулфсона. Те полегли в другой битве, а Хэстен опять улизнул.

И вот ублюдок вернулся. Его знамя – выбеленный череп на шесте. Оно дразнило меня с ближайшего из кораблей, который отгребал прочь. Люди на его борту выкрикивали оскорбления, а знаменосец махал флагом с черепом. Чуть дальше этого корабля отплывал драккар крупнее, с большим драконом, высоко вознесшим клыкастую пасть; на корме стоял закутанный в плащ человек. На его голове был серебристый шлем, украшенный черными крыльями. Мужчина снял шлем и отвесил мне издевательский поклон, и я узнал Хэстена. Он смеялся. Ему удалось спалить мои корабли и украсть немного скота, а для Хэстена это уже была вполне себе победа. Не месть за Бемфлеот – чтобы уравнять кровавый счет, ему требовалось убить меня и всю мою дружину, – но он оставил нас в дураках и открыл Мэрс для большого флота норманнов, шедшего теперь вверх по течению. Вражеский флот, явившийся захватить нашу землю, привел Хэстен.

– Каким образом такой выродок, как Хэстен, мог оказаться во главе столь большого войска? – спросил я вслух.

– А он и не оказался. – Сын завел лошадь на отмель и натянул поводья рядом со мной.

– Как же тогда?

– Это Рагналл Иварсон командует армией.

Я ничего не сказал, но внутри у меня все похолодело. Рагналл Иварсон. Я знал это имя. Мы все его знали. Оно сеяло страх по обе стороны Ирландского моря. То был норманн, величавший себя морским конунгом, потому что владения его были рассеяны повсюду, где свирепые волны разбивались о скалы или песок. Он правил там, где плавали тюлени и летали тупики, где выли ветры и где тонули корабли, где холод резал кожу, подобно кинжалу, и где души утопленников стенали во тьме. Его воины захватили дикие острова у берегов Шотландии, выгрызли себе земли на побережье Ирландии, пленили народ в Уэльсе и на острове Манн. То было королевство без границ, – если где-то враг становился слишком силен, люди Рагналла садились на свои длинные корабли и отплывали в другой неприютный край. Они совершали набеги на берега Уэссекса, угоняя пленников и скот, и даже поднялись по Сэферну до Глевекестра, но стены этой крепости устрашили их. Рагналл Иварсон. Мы с ним никогда не встречались, но я его знал. Знал его репутацию. Никто не умел более искусно обращаться с кораблем, никто не дрался свирепее, никто не внушал такого сильного страха. То был дикарь, пират, дикий король из ниоткуда. И моя дочь Стиорра вышла за его брата.

– Хэстен дал Рагналлу клятву верности. – Сын смотрел вслед удаляющимся судам. – Рагналл Иварсон покинул свои ирландские владения. Сказал своим воинам, что вместо них судьба жалует ему Британию.

«Хэстен – ничтожество», – подумалось мне. Это крыса, вступившая в союз с волком, растрепанный воробей, примостившийся на плече у орла.

– Рагналл оставил свои ирландские земли? – переспросил я.

– Так сказал тот человек. – Сын махнул рукой в сторону, где стояли пленники.

Я крякнул. Меня мало интересовало происходящее в Ирландии, но в последние годы приходили новости о том, что норманнов вытесняют оттуда. Корабли перевозили через море выживших в жестоких битвах, и те, кто рассчитывал разжиться наделом в Ирландии, теперь искали его в Кумбраланде или на валлийском берегу. Иные шли еще дальше, в Нейстрию или Франкию.

– Рагналл могуч, – пробормотал я. – С чего бы ему уходить из Ирландии?

– С того, что ирландцы убедили его уйти.

– Убедили?

Сын пожал плечами:

– У них есть колдуны – христианские колдуны, которые видят будущее. Они предсказали Рагналлу, что, покинув Ирландию, он станет королем всей Британии. И отрядили ему людей в помощь. – Утред кивнул в сторону флота. – На тех кораблях плывет сотня ирландских воинов.

– Королем всей Британии, значит?

– Так сказал пленник.

Я сплюнул. Рагналл был не первый, кто грезил править всем островом.

– Сколько у него людей?

– Двенадцать сотен.

– Ты в этом уверен?

Сын улыбнулся:

– Отец, ты хорошо вышколил меня.

– Чему же я тебя научил?

– Тому, что острие копья, приставленное пленнику к печени, является очень убедительным доводом.

Я смотрел, как последние драккары уходят на восток. Вскоре они скроются из виду.

– Бедвульф! – крикнул я.

Бедвульф был невысоким жилистым дружинником, с лицом, разукрашенным чернильными линиями, как принято у данов, хотя он был сакс. Один из лучших моих разведчиков, человек, способный незамеченным, как призрак, перебраться через открытый луг.

– Возьми дюжину парней, – велел я ему, потом кивнул в сторону исчезающих драккаров. – Следуй за ублюдками. Я хочу знать, где они пристанут.

– Слушаюсь, господин, – сказал он и направился прочь.

– И еще, Бедвульф! – окликнул его я, и воин повернулся ко мне. – Попытайтесь разглядеть знамена на кораблях. Ищите красную секиру. Если увидите красную секиру, я должен об этом узнать, и быстро!

– Красную секиру, господин, – повторил он и удалился.

Эта секира была эмблемой мужа моей дочери, Сигтригра Иварсона. Теперь ему дали прозвище Сигтригр Одноглазый, потому что я забрал его правый глаз острием Вздоха Змея. Он напал на Сестер и был побит, но, потерпев поражение, увез с собой Стиорру. Она уехала не как пленница, но как возлюбленная, и время от времени до меня доходили вести о ней. Они с Сигтригром владели землей в Ирландии, и дочь присылала мне письма, потому как я научил ее читать и писать. «Мы катаемся на лошадях по пескам, – писала Стиорра. – А еще через холмы. Тут красиво. Они нас ненавидят». У нее родилась дочь, первая моя внучка, и Стиорра назвала ее Гизелой в честь своей матери. «Гизела красивая, – сообщалось в ее письме. – А ирландские священники проклинают нас. По ночам изрыгают свои проклятия, и это похоже на крик умирающих диких птиц. Мне тут нравится. Мой супруг шлет тебе привет!»

Сигтригра всегда считали наиболее опасным из двоих братьев. Молва утверждала, что он умнее Рагналла, а его умение обращаться с мечом вошло в легенду. Но потеря глаза, а быть может, женитьба на Стиорре немного остепенили его. По слухам, Сигтригр довольствовался возделанными полями, рыбой в море и обороной своих земель. Но останется ли он доволен ими, если старший брат захватит Британию? Вот почему я поручил Бедвульфу высматривать красную секиру. Мне требовалось знать, стал зять моим врагом или нет.

Принц Этельстан разыскал меня, когда последние из неприятельских кораблей скрылись из виду. Прибыл он с полудюжиной спутников, все на здоровенных скакунах.

– Господин, мне жаль! – начал парень.

Я сделал ему знак замолчать, снова переключившись на Финана. Он обрушивал яростные реплики на распростертого перед ним раненого, а тот огрызался, и не требовалось знать ирландский язык, дабы понять, что они обмениваются проклятиями. Не часто я видел Финана таким злым. Он шипел, орал, вещал, и ритмичные слова падали, как удары молота. Слова эти пригвоздили соперника, – уже раненый, тот еще больше слабел под градом оскорблений. Воины глядели на этих двоих, пораженные этим гневом. Потом Финан обернулся и схватил копье, прежде отброшенное им. Затем приблизился к жертве, сказал еще что-то, коснулся висящего на шее распятия. Как священник, вздымающий чашу с Дарами, мой друг поднял обеими руками копье острием вниз и задержал в таком положении. Он помедлил, после чего произнес по-английски:

– Да простит меня Господь.

И с силой опустил копье, закричав от натуги, когда острие прошло через кольчугу и грудину к самому сердцу. Лежащий дернулся, на губах его выступила кровь, а руки и ноги трепыхались. Несколько слабеющих ударов сердца, и он умер – с раскрытым ртом, пригвожденный к берегу копьем, насквозь пробившим сердце и погрузившимся в почву.

Финан рыдал.

Я подъехал ближе, наклонился в седле и коснулся его плеча. Это был мой друг, мой старейший друг, соратник в сотнях «стен щитов».

– Финан! – окликнул его я, но он на меня не смотрел. – Финан!

На этот раз ирландец поднял глаза.

– Я думаю, это был мой сын, – выдавил он.

– Кто? – опешив, переспросил я.

– Сын или племянник, не знаю. Прости меня Господь, я не знаю. Но я убил его.

Он побрел прочь.

– Мне жаль, – повторил Этельстан тоном таким же несчастным, как у Финана. Он смотрел на дым, медленно ползущий над рекой. – Они явились ночью, а обнаружили их, только когда увидели пламя. Мне очень жаль. Я подвел тебя.

– Не глупи! – фыркнул я. – Ты не мог остановить такой флот!

Я махнул рукой, указывая на поворот, где за деревьями скрылся последний из драккаров морского конунга. Один из наших горящих кораблей вздрогнул, и пар с шипением смешался с облаком дыма.

– Я намеревался дать им бой, – добавил Этельстан.

– Тогда ты просто дурак, – отрезал я.

Парень нахмурился, потом указал на догорающие суда и тушу забитого бычка.

– Я хотел остановить это! – возразил он.

– Ты выбираешь свои битвы, – сурово заявил я. – За стенами тебе ничто не угрожало, тогда зачем терять людей? Флот остановить ты не мог. К тому же норманны желали, чтобы ты вышел и сразился с ними, а никогда не стоит делать того, чего хочет враг.

– Господин, я так ему и сказал, – вступил в разговор Редвальд.

Редвальд – пожилой мерсиец, человек осторожный, и его я отрядил в Брунанбург советником к Этельстану. Принц командовал гарнизоном, но он был юн, поэтому я приставил к нему с полдюжины из тех, кто постарше и поопытнее, дабы они удержали парня от ошибок молодости.

– Они хотели, чтобы мы вышли? – озадаченно спросил Этельстан.

– А где им сподручнее дать тебе бой? – осведомился я. – Под этими стенами? Или в открытом поле, «стена щитов» против «стены щитов»?

– Я так ему и сказал! – воскликнул Редвальд, но я не обратил на него внимания.

– Выбирай свои битвы! – рявкнул я Этельстану. – Вот это место промеж ушей отведено для того, чтобы ты думал! Если будешь бросаться в бой сразу, как только заметишь врага, заслужишь раннюю могилу.

– Так… – заикнулся Редвальд.

– Так ты ему и сказал, знаю! А теперь заткнись!

Я смотрел вверх по течению опустевшей реки. Рагналл привел в Британию армию, но как намерен ею распорядиться? Ему нужна земля, чтобы кормить своих людей, нужна крепость, чтобы защищать их. Брунанбург он миновал, но не входит ли в его планы развернуться и напасть на Сестер? Римские стены делают этот город прекрасной опорной базой, но и одновременно ужасным препятствием. Так куда же идет морской конунг?

– Но ведь ты именно так и поступил! – прервал Этельстан цепь моих размышлений.

– Как?

– Напал на врага! – Вид у него был возмущенный. – Только что! С ходу налетел с холма, а ведь противник превосходил тебя.

– Мне требовались языки, жалкий ты недомерок!

Я хотел выяснить, как Рагналл поднялся по реке в темноте. Столь многочисленный флот смог миновать отмели Мэрса, не потеряв застрявшим ни единого корабля, либо благодаря какой-то невероятной удаче, либо Иварсон даже еще более умелый судоводитель, чем предполагает его репутация. То было впечатляющее достижение мореходного мастерства, но одновременно совершенно излишнее. Флот его был огромен, а у нас имелась всего дюжина лодок. Он смёл бы нас, не пошевелив даже веслом, и все же предпочел напасть ночью. К чему такой риск?

– Не хотел, чтобы мы перегородили фарватер, – высказал догадку сын.

Вполне вероятно. Получив предупреждение хотя бы за пару часов, мы могли бы затопить наши корабли в главном течении. Рано или поздно Рагналл придет, но будет ждать прилива, да и провести его тяжелые драккары будет нелегко. А мы тем временем отправили бы гонцов вверх по реке, чтобы там тоже перегораживали Мэрс и подтягивали воинов для горячей встречи. Так же он проскользнул мимо нас, нанес урон и уже проникает вглубь страны.

– Это были фризы, – уныло промолвил Этельстан.

– Фризы?

– Вчера вечером появились три купеческих судна. Причалили на реке. Они везли шкуры из Дифлина.

– Вы досмотрели их?

Принц замотал головой:

– Они заявили, что у них на борту была зараза.

– Поэтому на борт вы не поднимались?

– Там же зараза!

В обязанности гарнизона Брунанбурга входила проверка всех входящих в реку кораблей, по большей части с целью обложить пошлиной доставляемые в трюме товары, но никто не станет досматривать судно с больными на борту.

– Они сообщили, что везут шкуры, – пояснил Этельстан. – И уплатили деньги.

– И вы оставили их в покое?

Принц горестно кивнул. Пленники поведали остальное. Три купеческих корабля бросили якоря там, где фарватер Мэрса был самым узким, где больше всего для флота есть риск сесть на мель. «Купцы» зажгли фонари, чем и помогли драккарам Рагналла благополучно миновать опасное место. Прилив довершил дело. Позволь судну дрейфовать – и оно, как правило, будет придерживаться самого быстрого течения в самом глубоком канале. Поэтому, пройдя мимо трех «купцов», морскому конунгу оставалось только дать приливу доставить его к нашей пристани. Здесь он спалил и пристань, и корабли, поэтому теперь мог пользоваться рекой без всякой опаски. И получать подкрепления из своего морского королевства. Рагналл пробил нашу защиту на Мэрсе и сейчас оказался с армией внутри Британии.

Судьбу пленников я предоставил решать Этельстану. Их насчитывалось четырнадцать, и принц предпочел казнить их.

– Дождитесь отлива, – велел он Редвальду. – И привяжите их к столбам. – Этельстан кивнул на обугленные сваи, вкривь и вкось торчащие из бурлящей реки. – Пусть потонут с приливом.

Я уже послал Бедвульфа на восток, но новостей ранее конца дня не ожидал. Ситрику же приказал отрядить дозор на юг.

– Пусть гонят во весь опор, – распорядился я. – И сообщат леди Этельфлэд о случившемся. Передай, что мне нужны воины. Много воинов – все до единого!

– Под Сестером? – уточнил Ситрик.

Я в раздумье покачал головой:

– Скажи, пусть посылает их к Ликкелфилду. И что я иду туда.

Я повернулся и указал на Этельстана:

– Ты отправляешься со мной, ваше высочество. И захвати с собой большую часть гарнизона Брунанбурга. А ты, – я обратился к Редвальду, – останешься здесь. Обороняй бург. Можешь оставить пятьдесят человек.

– Пятьдесят? Но этого мало…

– Сорок! – отрезал я. – И если потеряешь его, я вырежу тебе почки и съем.

Так или иначе мы были на войне…

Финан сидел у воды на выброшенном рекой большом бревне. Я присел рядом.

– Расскажи мне. – Я кивнул в сторону трупа, все еще пришпиленного копьем.

– Что ты хочешь узнать?

– То, что ты захочешь поведать.

Мы молчали. Над нами пронеслись гуси, хлопанье крыльев нарушило утреннее затишье. Налетел и прошел короткий дождь. Один из убитых испустил газы.

– Мы идем в Ликкелфилд, – сообщил я.

Финан кивнул.

– Почему Ликкелфилд? – спросил он немного погодя.

Вопрос был задан приличия ради – ему не было дела ни до Рагналла, ни до норманнов и ни до кого-либо еще, не считая пронзенного копьем трупа на берегу реки.

– Потому, что я не знаю, куда идет Рагналл. Но из Ликкелфилда мы без труда можем выступить и на юг, и на север.

– Юг и север, – покорно повторил ирландец.

– Ублюдку нужны земли. И он попробует захватить их либо в Северной Мерсии, либо в Южной Нортумбрии. Нам нужно быстро остановить его.

– Он пойдет на север, – заявил Финан, хотя до сих пор говорил не думая. Потом пожал плечами. – С какой стати ему выбирать войну с Мерсией?

Я подозревал, что мой друг прав. Мерсия стала могущественной, ее границы ощетинились бургами, укрепленными городами, зато на север простирались беспокойные земли Нортумбрии. То были владения данов, но их правители постоянно грызлись между собой. Сильный человек вроде Рагналла способен объединить их. Я без конца повторял Этельфлэд, что нам следует идти на север и отобрать земли у расколотых на группы данов, но она отказывалась вторгаться в Нортумбрию, пока ее брат Эдуард не приведет на помощь полки западных саксов.

– Отправится ли Рагналл на север или на юг, самое время дать ему отпор, – решил я. – Он только что прибыл сюда. Незнаком с местностью. Хэстен, разумеется, все тут знает, но вот вопрос – насколько доверяет Рагналл этому куску куньего дерьма? Нам известно со слов пленных, что собранная морским конунгом армия никогда еще не сражалась в одном строю, поэтому нам нужно ударить сейчас, прежде чем норманны подыщут убежище и почувствуют себя в безопасности. Мы сделаем то, что сделали ирландцы, – дадим Рагналлу понять, что ему тут не рады.

Снова тишина. Я следил за гусями, ища в их числе предзнаменование, но птиц было слишком много, чтобы сосчитать. Гусь – символ Этельфлэд, и разве гуси не добрый знак? Я прикоснулся к молоту на шее. Финан заметил жест и нахмурился. Потом сжал висящее на груди распятие и, переменившись вдруг в лице, дернул с такой силой, что кожаный ремешок оборвался. Некоторое время смотрел на серебряную безделушку, потом зашвырнул ее в воду.

– Я попаду в ад, – сообщил он.

На миг я потерял дар речи.

– Ну хотя бы мы по-прежнему будем вместе, – выдавил наконец я.

– Угу, – без улыбки отозвался друг. – Тот, кто убивает кровного родича, – проклят.

– Это тебе христианские попы сказали?

– Нет.

– Тогда откуда ты знаешь?

– Просто знаю. Вот почему мой брат не убил меня, а продал тому ублюдку-работорговцу.

Так мы с Финаном познакомились: прикованные рабскими цепями к скамье и ворочающие длинными веслами. У нас на коже до сих пор сохранилось клеймо, хотя наш хозяин давно умер – его зарубил Финан в приступе ярости.

– С чего брату вздумалось избавиться от тебя? – поинтересовался я, понимая, что ступаю на зыбкую почву.

За все долгие годы нашей дружбы мне так и не удалось узнать, почему Финан стал изгнанником в родной Ирландии.

– Женщина. – Он скривился.

– Удиви меня, – хмыкнул я.

– Я был женат, – продолжал Финан. – Славная была женщина, из правящего королевского рода Уи Нейлл, а я был принцем своего народа. Мой брат тоже. Принц Коналл.

– Коналл… – повторил я после длившегося несколько ударов сердца молчания.

– В Ирландии маленькие королевства, – с грустью добавил он, глядя куда-то над рекой. – Маленькие королевства и большие короли, и мы воевали. Господи, как любим мы воевать! Королевство Уи Нейлл – одно из крупнейших, по крайней мере, на севере. Мы были вассалами Уи Нейллов. Платили им дань. Дрались за них, когда они требовали, пили за их здоровье, женились на их славных женщинах.

– И ты сочетался браком с женщиной из рода Уи Нейлл? – задал я наводящий вопрос.

– Коналл был младше меня, – не поддался Финан. – Следующим королем должен был стать я, но Коналл встретил девицу из рода О’Домнейл. Бог мой, как она была прекрасна! По рождению никто – не дочь вождя, простая молочница. И диво как хороша, – печально проговорил он, и в глазах у него блеснула влага. – Волосы темные как ночь, очи как звезды, а стан изящный, будто у летящего ангела.

– И звали ее… – подтолкнул я.

Финан коротко тряхнул головой, отметая вопрос.

– И помоги нам Бог, но мы влюбились друг в друга. И убежали. Сели на коней и поскакали на юг. Только жена Коналла и я. Мы полагали, что уедем, скроемся и никто нас не найдет.

– А Коналл погнался за вами? – предположил я.

– Уи Нейлл погнался за нами. Господи, вот это была охота! Каждый христианин в Ирландии знал про нас, знал про золото, обещанное за нашу поимку. И да, Коналл охотился за нами.

Я молчал. Ждал.

– В Ирландии ничего не скроешь, – продолжил Финан. – Там негде спрятаться. Мелкие люди замечают тебя. Все тебя видят. Найди остров посреди озера, и про это узнают. Заберись на вершину горы – отыщут, забейся в пещеру – выследят. Нам бы сесть на корабль, да мы были молоды. Не знали.

– Вас нашли.

– Нашли. И Коналл пообещал, что устроит мне жизнь, которая будет хуже смерти.

– Продав тебя Сверри?

Сверри был тот самый работорговец, что нас заклеймил. Финан кивнул.

– С меня сорвали все золото, высекли, заставили ползать по дерьму Уи Нейллов, а потом продали Сверри. Я король, который никогда не правил.

– А девушка?

– И Коналл взял себе мою жену из Уи Нейллов. Священники разрешили ему, даже подталкивали, и он воспитал моих сыновей как своих собственных. Они меня прокляли. Мои родные сыновья меня прокляли. Этот вот, – он кивнул на труп, – проклял меня только что. Я предатель, я проклят.

– И это твой сын? – мягко уточнил я.

– Он не сказал. Может быть. А может, парень Коналла. В любом случае моя кровь.

Я подошел к убитому, поставил правую ногу ему на живот и выдернул копье. Поддалось оно нелегко, и труп издал неприличный чмокающий звук, когда широкое острие вышло. На груди покойника лежал окровавленный крест.

– Священники похоронят его, – сообщил я. – Прочтут молитвы. – Я зашвырнул копье на отмель и вернулся к Финану. – Что сталось с девушкой?

Он пустыми глазами смотрел за реку, затянутую густым дымом от наших кораблей.

– Они дали воинам Уи Нейллов натешиться с ней вволю, – промолвил мой друг. – Меня заставляли смотреть. А потом они сжалились: убили ее.

– И твой брат послал людей в помощь Рагналлу?

– Уи Нейллы послали людей в помощь Рагналлу. И да, мой брат возглавляет их.

– А зачем они это сделали? – спросил я.

– Потому что Уи Нейллы станут королями севера. Ирландии и Шотландии – всего. Рагналл заберет земли саксов. Таково соглашение. Он помогает им, они помогают ему.

– И начнет Рагналл с Нортумбрии?

– Или с Мерсии, – пожав плечами, ответил Финан. – Но на чем-то одном они не остановятся, потому что им нужно все.

То был седой сон. Сон, преследовавший меня всю жизнь. Сон о северянах, завоевывающих Британию. Они нападали часто и были близки к успеху, но мы, саксы, выжили и давали сдачи, пока не вернули себе половину острова. А мы просто обязаны были проиграть! Северяне свирепы, они налетали с яростью и злобой, от их армий земля становилась черной. Но имелась у них роковая слабость. Они грызлись между собой, словно собаки, но как только одна из собак обретала силу и ей удавалось рыком и клыками заставить остальных повиноваться, эти вторжения становились опасными. А при первом же поражении эти армии рассыпались. Викинги шли за вожаком, пока ему сопутствовал успех, но стоило человеку выказать слабость, как соратники толпами бежали от него в поисках иного вождя.

И вот теперь армию возглавил Рагналл. Армию из норманнов, данов и ирландцев, а это означает, что Рагналл объединил наших врагов. Это делает его опасным.

Если, конечно, ему действительно удалось привести всех прочих псов к повиновению.

От пленников я вызнал еще одну вещь. Сигтригр, муж моей дочери, отказался плыть с братом. И до сих пор в Ирландии. Бедвульф может решить иначе, потому что заметит знамя с красной секирой и подумает, что оно принадлежит Сигтригру. Пленники поведали, что символ сообща используется братьями – флаг их покойного отца, кровавая секира Ивара. Топор Сигтригра пока отдыхает, зато оружие Рагналла прорубило зияющую дыру в нашей обороне. Я коснулся молота на груди и помолился, чтобы мой зять остался в Ирландии.

– Нам пора, – сказал я Финану.

Следует быстро разбить Рагналла.

Нам нужно мчаться на восток.

Священники пожаловали на следующее утро. Было их четверо, и во главе стояли близнецы из Мерсии Сеолнот и Сеолберт, ненавидевшие меня. Я знал братьев с детства и платил им взаимностью, зато теперь хотя бы мог их различать. Многие годы я не был уверен, с кем из близнецов говорю, потому что они были похожи, как два яйца, но один из наших споров закончился ударом в зубы святоше, и с тех пор я знал, что тот, кто шепелявит и брызгает слюной, – это Сеолберт.

– Господин, ты вернешься к Пасхе? – спросил он у меня.

Держался Сеолберт очень вежливо, – сохранив пару зубов, пройдоха не спешил расставаться с ними.

– Нет, – отрезал я и на шаг продвинул коня. – Годвин! Разложи рыбу по мешкам!

– Да, господин! – отозвался тот.

Годвин – мой слуга. Он и еще трое парней выкатывали из одного из сестерских амбаров бочонки. В бочонках хранилась вяленая рыба, и ребята вязали из веревок петли, чтобы нагрузить на каждую вьючную лошадь по два бочонка.

– Господин, у нас есть мешки? – наморщив лоб, спросил Годвин.

– У меня в кладовой двадцать два мешка с шерстью, – ответил я. – Передай управляющему, пусть опустошит их!

Я снова посмотрел на отца Сеолберта.

– Всю шерсть из мешков не вытряхнешь, – сказал я ему. – Часть прилипнет к рыбе и останется на зубах. – Мои губы расплылись в улыбке. – Если зубы есть.

– Сколько людей будет оборонять Сестер? – сурово осведомился его брат.

– Восемьдесят, – ответил я.

– Восемьдесят?!

– И половина из них больные, – добавил я. – Так что получится сорок годных, остальные калеки.

– Этого мало! – возмутился Сеолнот.

– Ясное дело, – буркнул я. – Но мне нужно войско, чтобы покончить с Рагналлом. Сестеру придется позаботиться о себе.

– Но если нагрянут язычники… – нервно предположил отец Виссиан.

– Язычники не знают о численности гарнизона, зато знают о силе стен. Согласен, оставлять так мало людей – рискованно, но выбора нет, я иду на этот риск. И у вас будут люди из фирда. Годвин, возьми мешки и под хлеб!

Я забрал чуть более трехсот воинов, оставив количество, едва достаточное, чтобы оборонять стены Сестера и Брунанбурга. Легко сказать, что я повел три сотни воинов. Как будто все, что нужно, – это сесть на коней, выехать из Сестера и поскакать на восток. Нет, необходимо было организовать армию. Нам требовалось везти с собой запас провизии. Ехать предстояло по местности, где продовольствие можно купить, только его на всех не хватит. Норманны станут отбирать желаемое силой, но нам-то придется платить, ведь это наша собственная страна, поэтому при мне имелась вьючная лошадь с грузом серебряных монет под охраной двух дружинников. Общее наше число значительно превышало три сотни, потому как многие воины брали с собой слуг, иные – женщин, с которыми не могли расстаться, были еще мальчишки, чтобы вести запасных коней и следить за обозными лошадьми с доспехами, оружием, мешками с солониной, копченой рыбой, сухарями и твердым сыром.

– Тебе ведь известно, что происходит на Пасху! – сурово воскликнул Сеолнот.

– Еще бы не знать, – отозвался я. – Мы детей делаем.

– Это в высшей степени возмутительно… – начал было Сеолберт, но прикусил язык под гневным взором брата.

– Мой любимый праздник, – весело продолжал я. – Пасха – день, когда делают детей!

– Это самый торжественный и радостный праздник всего христианского года, – наставительно произнес Сеолнот. – Торжественный, потому что мы вспоминаем о мучительной смерти нашего Спасителя, а радостный по причине Его воскресения.

– Аминь, – воскликнул отец Виссиан.

Виссиан был еще один мерсиец, молодой человек с копной преждевременно поседевших волос. Мне Виссиан даже нравился, только он шел на поводу у близнецов. Рядом с ним стоял отец Кутберт, слепой и улыбчивый. Он и прежде слышал этот спор и наслаждался им. Я хмуро посмотрел на попов.

– Почему Пасху у нас называют Истер? – спросил я.

– Потому что наш Господь умер и воскрес на Востоке[1], разумеется, – ответил Сеолнот.

– Навоз лошадиный, – отозвался я. – Ее называют Истер в честь праздника Эостры, и вам это известно.

– Это не… – начал возмущенно Сеолберт.

– Эостры! – перебил его я. – Богини весны! Богини зачатия детей! Вы, христиане, украли у нее и имя, и праздник!

– Не слушайте его! – завизжал Сеолнот, но он знал, что я прав.

Эостра – богиня весны, и богиня веселая при этом, из чего следует, что много детишек рождается в январе. Христиане, естественно, стараются прекратить это веселье, заявляя, что название Истер связано исключительно с Востоком, но, как обычно, христиане городят чушь. Истер – это праздник Эостры, и вопреки проповедям о торжественном и священном смысле Пасхи народ по большей части не забыл еще о долге перед Эострой, поэтому каждую зиму детишки исправно появляются на свет. Все три года, которые я прожил в Сестере, я неизменно настаивал на празднике в честь Эостры. Там выступали огнеходцы и жонглеры, музыканты и акробаты, проводились борцовские поединки и скачки. Ставились прилавки, где продавался любой товар от посуды до драгоценных украшений. А еще были танцы. Попам не нравятся танцы, но люди все равно пляшут, а если есть пляски, то и дети родятся в срок.

В этом году все шло иначе. Христиане решили создать должность епископа Сестерского и датой вступления его в сан назначили Пасху. Звали нового епископа Леофстаном. Я никогда не встречался с ним и знал лишь то, что он едет из Уэссекса и заслужил громкую славу своей набожностью. Леофстан – ученый, как мне сообщили. Кроме того, женат, но, будучи провозглашен прелатом, храбро поклялся поститься три дня в неделю и соблюдать целибат. Слепой отец Кутберт, любитель всего забавного, рассказал об обете епископа, зная, что это меня потешит.

– Какую он дал клятву? – переспросил я.

– Не ублажать свою жену.

– Она, видно, старая или уродина?

– Говорят, что женщина не дурна собой, – покачал головой отец Кутберт. – Однако наш будущий епископ заявил, что Господь отдал за нас жизнь, поэтому самое малое, чем мы можем пожертвовать ради Него, – это плотскими удовольствиями.

– Да он дурак!

– Мне не следовало бы соглашаться с тобой, – пробормотал Кутберт. – Но да, господин, Леофстан – дурак.

Рукоположение дурака и привело Сеолнота и Сеолберта в Сестер. Они планировали церемонии и приглашали аббатов, епископов и священников со всей Мерсии, из Уэссекса и даже из Франкии.

– Мы обязаны обеспечить им безопасность, – настаивал теперь Сеолнот. – Мы обещали, что город будет защищен от любой атаки. Восьмидесяти воинов для этого мало! – желчно подытожил он.

Я сделал вид, что озабочен:

– Хочешь сказать, что, если придут даны, ваших церковников могут перебить?

– Разумеется! – Тут поп заметил мою улыбку и от этого взбесился еще сильнее. – Нам нужно пятьсот человек! Король Эдуард может приехать! Леди Этельфлэд обязательно пожалует сюда!

– Не пожалует. Она будет со мной сражаться против Рагналла. Если придут норманны, вам лучше просто молиться. Ваш Бог вроде как творит чудеса, так ведь?

Я знал, что Этельфлэд поспешит на север, как только мои гонцы прискачут в Глевекестр. Эти же самые гонцы закажут постройку новых кораблей у мастеров на Сэферне. Я предпочел бы приобрести их в Лундене, где на верфях работают опытные фризские корабелы, но пока придется купить три судна у сэфернских умельцев.

– Объясните, что мне требуются маленькие корабли, – наставлял я посланцев. – Не более тридцати весел с каждого борта!

На Сэферне строят большие суда, широкие и с глубокой осадкой, способные преодолевать суровое море по пути в Ирландию, но на мелкой реке от таких толку мало. Спешить некуда – команды для этих кораблей поскачут со мной на восток, а Редвальду я велел за время нашего отсутствия начать восстанавливать пристань. Он работает на совесть, только медленно.

Сына я отрядил вперед с полусотней воинов, все верхом на легких быстрых конях. Они выехали на день раньше нас, их задачей было преследовать врага, нападать на отряды фуражиров и подстерегать разведчиков. Бедвульф уже шел за войском Рагналла, но ему полагалось просто известить меня о месте высадки армии северян, а это событие должно было произойти вскоре, потому что в нескольких милях вверх по течению река становилась несудоходной. Сойдя на берег, войско Рагналла вынуждено будет рассредоточиться, чтобы обзавестись лошадьми, провизией и рабами, а моему сыну предстояло задержать его – беспокоить, и при этом, если хватит ума, избегать прямого боя с неприятелем.

– Что, если Рагналл пойдет на север? – спросил Финан.

– Я велел Утреду не покидать саксонских земель, – был мой ответ.

Я понимал, к чему клонит мой друг. Если морской конунг поведет своих на север, то войдет в Нортумбрию – страну, подвластную данам, и тогда Утред и его дружина окажутся в кольце превосходящих числом противников.

– Думаешь, он подчинится? – поинтересовался ирландец.

– Парень не дурак.

Финан криво улыбнулся:

– Весь в тебя.

– В смысле?

– В смысле, что он такой же, как ты, и, скорее всего, пройдет за Рагналлом полпути до Шотландии, прежде чем образумится. – Финан наклонился, подтягивая подпругу. – К тому же кто способен сказать, где заканчивается Мерсия и начинается Нортумбрия?

– Утред будет начеку.

– Хорошо бы. – Ирландец вдел ногу в стремя, запрыгнул в седло, устроился поудобнее, взял поводья. Потом оглянулся на четверку священников. Те, сдвинув головы и размахивая руками, совещались между собой. – Чего им надо?

– Чтобы я оставил войско для защиты их проклятых епископов.

Финан хмыкнул, потом повернулся и посмотрел на север.

– Жизнь – это горшок с дерьмом, верно? – с горечью промолвил он.

Я ничего не ответил, просто глядел, как мой друг освобождает в ножнах свой меч, Похититель Душ. Убитого сына или племянника он похоронил на берегу реки. Сам выкопал могилу и отметил ее камнем.

– Семья, – мрачно буркнул ирландец. – А теперь пойдем убивать других выродков.

Я залез в седло. Солнце уже встало, но находилось пока невысоко на востоке, прячась за серыми облаками. Со стороны Ирландского моря дул пронизывающий ветер. Воины садились по коням, последние копья приторачивали к вьючным лошадям, и тут у северных ворот запел рог. Его использовали только в том случае, если часовые замечали что-то стоящее моего внимания, поэтому я тронул скакуна и поехал по главной улице. Мои дружинники, решив, что мы выступаем, потянулись следом. Пока я рысил мимо главного дома Сестера, рог запел снова, а потом еще и в третий раз, когда я соскользнул с седла и пошел вверх по ступеням на площадку над аркой ворот.

Приближалась дюжина всадников. Они ехали через римское кладбище, гоня скакунов во весь опор. Я узнал серую лошадь сына, потом заметил рядом с ним Бедвульфа. Парни осадили коней прямо перед рвом, и Утред вскинул голову.

– Норманны на Эдс-Байриге! – крикнул он.

– Ублюдков около тысячи, – добавил Бедвульф.

Я непроизвольно посмотрел на восток, хотя и знал, что Эдс-Байриг с надвратного укрепления не разглядеть. Но он находился близко – от нас до него на восток было не дальше, чем до Брунанбурга на запад.

– Они там укрепляются! – доложил Утред.

– Что такое? – На площадку поднялся Финан.

– Рагналл не идет на север, – ответил я. – И на юг не идет.

– Тогда куда?!

– Сюда, – объявил я, продолжая смотреть на восток. – Он идет сюда.

На Сестер.

Эдс-Байриг входил в гряду невысоких холмов, протянувшихся с севера на юг. Сам он представлял собой самую возвышенную точку гребня – поросший травой горб, похожий на остров среди моря дубов, шумевшего у его подножия. Склоны по большей части пологие, и подъем на него был бы легкой прогулкой, кабы древний народ, обитавший в Британии задолго до того, как мои предки пересекли море, и даже до прихода римлян, не обнес холм кольцом из стен и рвов. Стены были не из камня, вроде сложенных римлянами вокруг Лундена и Сестера, и не бревенчатые частоколы, какие строим мы, но из земли. Древние окопали продолговатый гребень глубоким рвом, а землю насыпали с внутренней стороны рва, устроив крутой подъем. Потом вырыли еще один ров, ближе к вершине, и возвели дополнительный вал. И хотя под воздействием долгих лет и затяжных дождей двойные стены осели и наполовину затянули двойные рвы, оборонительные сооружения оставались мощными. Название холма означало «крепость Эда», – без сомнения, некий сакс по имени Эд обитал некогда там и использовал стены для защиты своих стад и дома, но твердыня была гораздо старше времени, на которое указывало имя. Подобные поросшие травой форты встречались на многих высоких холмах по всей Британии – доказательство того, что люди сражались за эти земли все время, какое обитали здесь. Интересно, неужели и тысячу лет спустя народ все еще будет строить стены и выставлять на ночь часовых в ожидании нападения врага на рассвете?

Подступиться к крепости Эда было непросто. Ее окружали густые леса, а в чаще так легко устроить засаду. Дружинникам моего сына удалось близко подобраться к гребню, прежде чем воины Рагналла отогнали их. Наши отошли к равнинному пастбищу на западной оконечности леса, где я и обнаружил их, ведущих наблюдение под прикрытием густой листвы.

– Они углубляют рвы, – доложил один из парней Бедвульфа вместо приветствия. – Господин, отсюда видно, как ублюдки шуруют лопатами.

– И деревья рубят, – добавил сам Бедвульф.

Стук топоров я слышал. Доносился он издалека, приглушенный пышными весенними кронами.

– Он строит бург, – проворчал я. Войска Рагналла углубляют старые рвы и подсыпают валы, по верху которых соорудят бревенчатый частокол. Я повернулся к Бедвульфу. – Где пристали корабли?

– Господин, там, где верши. – Дружинник кивнул на север, давая понять, в какой это стороне, потом оглянулся, услышав далекий треск, извещающий о падении подрубленного дерева. – Перед ними они сели на мель. Норманнам пришлось немало повозиться, чтобы вытащить корабли из ила.

– Корабли все еще там?

Разведчик пожал плечами:

– Утром были.

– Их будут охранять, – предупредил меня Финан. Ему показалось, я замышляю напасть на корабли Рагналла и сжечь их, но это было бы глупо.

– Я бы предпочел, чтобы он убрался назад в Ирландию, поэтому корабли его не трону. Мне вовсе не хочется, чтобы ублюдок застрял тут. – Я поморщился. – Все идет к тому, что попы добьются своего.

– Чего именно?

– Если Рагналл останется тут, то останемся и мы.

Я собирался уйти с тремя сотнями своих воинов на восток к Ликкелфилду и соединиться с посланными из Глевекестра силами Этельфлэд, но, если норманн засядет на Эдс-Байриге, мне придется остаться для защиты Сестера. Я вернул всех обозных лошадей в город и отправил дополнительных гонцов на юг с приказом прервать марш на Ликкелфилд и вместо этого стягиваться к Сестеру. А потом приготовился ждать.

Ждал я Этельфлэд и ее мерсийскую армию. В моем распоряжении имелось три сотни воинов, а у Рагналла тысяча с лишним, и каждый день к нему прибывали новые. Это нервировало. И бесило. Гарнизону Брунанбурга оставалось только наблюдать, как украшенные звериными головами суда поднимаются по Мэрсу. В первый день кораблей прошло два, во второй – три. И с каждым днем их становилось все больше – драккаров, битком набитых людьми с самых отдаленных островов Рагналла. Другие шли по суше, из датских гнезд в Нортумбрии. Они стремились к Эдс-Байригу в расчете на саксонское серебро, саксонские земли и саксонских рабов. Армия Рагналла разрасталась, а я ничего не мог поделать.

Морской конунг превосходил меня числом по меньшей мере втрое, и, чтобы напасть на него, требовалось провести людей через лес, окружающий Эдс-Байриг, а лес представлял собой смертельную западню. Немного южнее холма проходила старая римская дорога, но деревья захватили ее, и, оказавшись среди их густых крон, мы не сможем ничего разглядеть дальше чем на тридцать или сорок шагов. Я выслал в эти дебри отряд разведчиков, и из четверых вернулись только трое. Четвертого обезглавили, а обнаженное тело бросили на пустоши. Мой сын хотел взять всех наших людей и вломиться в заросли, ища боя.

– Какой в этом прок? – спросил я у него.

– Часть их воинов должна охранять корабли, – сказал он. – А другие будут строить новую стену.

– И?..

– И нам не придется иметь дело со всей армией Рагналла. Допустим, только с половиной.

– Балда ты, – сказал я. – Ведь Рагналл именно этого от нас и хочет.

– Он хочет напасть на Сестер, – возразил Утред.

– Нет, этого хочу от него я.

Вот так мы с Рагналлом расставили друг для друга ловушки. Пусть он и превосходил меня числом, но идти приступом на Сестер опасался. Младший его брат попытался уже взять город и лишился при попытке правого глаза и большей части войска. Укрепления Сестера внушали уважение. Воинам Рагналла предстояло преодолеть глубокий, полный воды ров, утыканный кольями, потом взобраться на стену вдвое выше человеческого роста, и это под ударами копий, секир, градом камней и ведер с дерьмом. Рагналла ждал крах. Его люди полягут под нашей твердыней. Я как раз желал, чтобы морской конунг пришел под город и полез на стены; я хотел перебить его норманнов на оборонительных сооружениях Сестера. Он знал, что я желаю этого, и поэтому не приходил.

Но и мы не могли напасть на него. Даже если бы я сумел без урона провести всех пригодных к бою людей через лесную чащу, нам все равно предстояло взбираться на Эдс-Байриг, пересекать рвы и земляные валы с сооруженным на них новым частоколом. А тем временем превосходящие числом норманны и ирландцы Рагналла устроили бы нам резню, о которой их поэты сложили победную боевую песнь. Как бы они ее называли – «Сказание о Рагналле Могучем»? Речь там шла бы о взмахах клинков, об умирающих супостатах, о рвах, полных крови, и об Утреде, великом Утреде, сраженном в своей боевой славе. Рагналлу хотелось услышать эту песню, хотелось, чтобы я напал. Я же знал о его желании и не собирался идти ему навстречу. Просто ждал.

Сложа руки мы не сидели. Я распорядился, чтобы в ров вокруг Сестера набили новых заостренных кольев, на юг и на восток послали дополнительных гонцов, чтобы созывать фирд. Конечно, войско из крестьян не могло противостоять норманнской «стене щитов» в открытом бою, зато способно было оборонять стены бургов. И каждый день я высылал сотню конных кружить у Эдс-Байрига. Всадники огибали большой лес с юга, потом ехали по дуге на север. На третий день я лично возглавил этот дозор. Это был тот самый день, когда вверх по Мэрсу поднялись четыре корабля, по меньшей мере по сорок воинов на каждом.

Мы стояли в кольчугах и с оружием, хотя больших щитов не взяли. Я облачился в ржавую кольчугу и старый шлем без украшений. Вздох Змея был при мне, зато знаменосец остался в Сестере. Я отправился в скромном наряде потому, что не собирался вступать в бой. Мы ехали на разведку, высматривая отряды фуражиров Рагналла и его патрули. К Сестеру он людей не посылал, что было странно. Чем же он занят?

Через гребень мы перебрались милях в четырех или в пяти к югу от холма Рагналла. Поднявшись на невысокий хребет, я уставился на север, но не мог разглядеть почти ничего из происходящего на далеком Эдс-Байриге. Я знал, что там строят частокол, что рабочие забивают дубовые бревна в земляной вал. И не сомневался, что Рагналл догадывается о моем нежелании растрачивать впустую жизни, атакуя эту стену. На что же он рассчитывает? Что рано или поздно я сваляю дурака, потеряю терпение и пойду на приступ?

– Господин! – прервал мои размышления Ситрик. Он указывал на северо-восток, и я заметил примерно в миле от нас около дюжины всадников. Чуть дальше виднелись еще конные – десятка два, быть может. Все направлялись на восток.

– Получается, они нашли лошадей, – проворчал я.

Согласно нашим наблюдениям, а также по свидетельству пленников, враг доставил на кораблях очень мало коней, разве что для фуражиров. Как я подозревал, северяне ухитрились захватить еще несколько лошадей, и новые всадники могли, в свою очередь, расширять круг поисков, хотя к этому времени весь здешний край знал о присутствии северян. Селений тут было мало, потому что земли приграничные и не принадлежали ни данам из Нортумбрии, ни саксам из Мерсии. Немногочисленное местное население оставило к этому времени свои дома и угнало скот на юг, к ближайшему бургу. В стране правил страх.

Скатившись с гребня, мы поскакали по лесистой местности на восток, следуя заросшей тропе пастухов. Разведчиков вперед я не отправлял, предположив, что едва ли у Рагналла достаточно лошадей, чтобы выслать против нас сильный отряд конников. И действительно, врага мы не повстречали, даже когда повернули на север и поехали по пустоши, на которой прежде заметили всадников.

– Стараются не попадаться нам на пути, – с некоторым разочарованием проговорил Ситрик.

– А ты бы поступил иначе?

– Чем больше наших они убьют, тем меньше останется защитников на стенах Сестера.

Я пропустил этот глупый ответ мимо ушей. В намерения Рагналла не входило класть своих людей под укреплениями Сестера. По крайней мере, пока. Так что у него на уме? Я задумчиво оглянулся. Утро выдалось сухое, ну или точнее, без дождя, хотя воздух был сырой, а ветер холодный. Ночью прошел сильный ливень и земля сочилась от влаги. Но отпечатков копыт, пересекающих тропу, я не видел. Если Рагналлу нужны лошади и провизия, есть смысл искать их в богатых поселениях к югу от нас, в глубине Мерсии, однако похоже, что в том направлении морской конунг отряды не высылал. Я мог, конечно, пропустить следы, но это было маловероятно. К тому же Рагналл не дурак. Ему известно, что подкрепления должны подходить к нам с юга, а он явно не высылает дозоры высматривать нового противника.

Почему?

Потому что, ответил я себе, ему нет дела до наших подкреплений. Я смотрел на север и не видел ничего, кроме густых лесов и сырых полей, и думал о том, чего достиг Рагналл. Он смёл наш маленький флот, в результате мы лишились возможности без труда переправиться через Мэрс, если только не удалимся на восток, чтобы разыскать неохраняемый брод. Он превратил Эдс-Байриг в крепость – твердыню практически неприступную, пока в нашем распоряжении не будет армии, намного превосходящей норманнов числом. Смысл укреплять Эдс-Байриг один – создать угрозу Сестеру; и однако морской конунг не шлет к городу дозоров и не пытается отрезать подход к нему подкреплений.

– На Эдс-Байриге есть вода? – осведомился я у Ситрика.

– К юго-западу от холма бьет источник, – немного неуверенно ответил он. – Всего лишь ключ, господин. Не хватит на целую армию.

– Рагналл недостаточно силен, чтобы напасть на Сестер, – вслух размышлял я. – И он знает, что мы не станем терять людей, бросая их на валы Эдс-Байрига.

– Да он просто драться хочет! – Ситрик пожал плечами.

– Нет, не хочет, – возразил я. – Во всяком случае, не с нами.

В уме у меня забрезжила новая идея. Озвучить ее я не мог, потому как сам до конца не обдумал, но чутьем угадывал, к чему клонит Рагналл. Эдс-Байриг – это обманка, и мы – не враги. До поры. Наш черед еще наступит, но не сейчас. Я повернулся к Ситрику.

– Веди людей обратно в Сестер, – велел я ему. – Иди той же дорогой, которой мы пришли. Ублюдки должны увидеть тебя. И передай Финану: пусть выставит завтра дозор у кромки леса.

– Господин? – удивился Ситрик.

– Скажи Финану, чтобы дозор был сильным! Сотня или полторы самое меньшее! И чтобы Рагналл их видел! Передай, чтобы патрулировали между дорогой и рекой, – пусть северяне думают, что мы замышляем напасть с запада.

– Напасть с… – промямлил он.

– Просто выполняй! – рявкнул я. – Берг! Ты со мной!

Рагналл создал нам помеху для переправы через реку и заставил сосредоточить все наше внимание на Эдс-Байриге. Он демонстрирует свою осторожность: устроил мощную твердыню, намеренно избегает дразнить нас, высылая отряды на юг. Но все, что мне было известно о Рагналле, говорило: это кто угодно, только не осторожный человек. Это воин. Он быстр в движениях, бьет без жалости и величает себя конунгом. Раздающий золото повелитель, покровитель бойцов. Люди будут идти за ним до тех пор, пока его меч и копье приносят им пленников и захваченные пашни, а никто еще не разбогател, выстроив в лесных дебрях крепость и приглашая врага к атаке.

– Передай Финану, что я вернусь завтра или послезавтра! – крикнул я Ситрику. Потом кивнул Бергу и двинулся на восток. – Завтра или послезавтра!

Берг Скаллагримрсон был норманном, принесшим мне клятву верности. Верность в уплату за то, что тремя годами ранее я сохранил ему жизнь на морском берегу в Уэльсе. Ему не составило бы труда в любой миг удрать на север, в королевство Нортумбрия, и найти там дана или соотечественника-норманна, который с радостью возьмет на службу молодого, крепкого дружинника, но Берг соблюдал присягу. Он был узколицым голубоглазым парнем, серьезным и вдумчивым. Волосы он носил длинные, на норманнский манер, и даже уговорил дочку Ситрика нацарапать ему на левой щеке рисунок при помощи иглы и чернил.

– Это что? – спросил я, когда шрамы слегка поджили.

– Волчья голова, господин! – возмущенно ответил он.

Голова волка являлась моей эмблемой, и изображение было способом выказать преданность, хотя, честно говоря, даже когда рубцы поджили, картинка больше напоминала перепачканное свиное рыло.

И вот мы вдвоем поскакали на восток. Я по-прежнему не опасался наткнуться на вражеский отряд, потому что заподозрил истинные намерения Рагналла, и, основываясь на догадке, мы ехали весь день, свернув за это время на север, на римскую дорогу в Нортумбрию. Мы все еще находились изрядно на восток от Эдс-Байрига. Ближе к вечеру поднялись на невысокий холм. С него я увидел переброшенный через реку мост, а на другой его стороне, близ стоящих на северном берегу Мэрса двух хижин, – людей в кольчугах. С копьями.

– Сколько их? – спросил я у Берга, чьи глаза были поострее моих.

– Господин, самое меньшее сорок.

– Рагналл не хочет дать нам переправиться через реку, так? Значит, нам обязательно следует попасть на другую сторону.

С час мы скакали на восток, бдительно высматривая врага, а в сумерках повернули на север и вышли к месту, где Мэрс спокойно нес воды среди заливных лугов.

– Твоя лошадь плыть может? – осведомился я у Берга.

– Сейчас выясним, мой лорд.

Река здесь была широкой, самое малое шагов в пятьдесят, а берега обрывистые. Вода мутная, и, как я догадывался, было глубоко, поэтому, решив не рисковать лошадьми, мы пошли вверх по течению, пока не обнаружили местечко, где развезенная тропа входила в реку на южном берегу и выходила на северном, намекая на брод. Переправа явно не была оживленной, – видимо, просто какой-то крестьянин обнаружил подходящий для перегона скота участок. Однако я подозревал, что обычно река стояла ниже. От дождей она поднялась.

– Будем переправляться, – решил я и ввел коня в реку.

Вода доходила мне до сапог, затем до бедер, и я почувствовал, как скакун борется с течением. Один раз он поскользнулся, я покачнулся, подумав, что вот-вот свалюсь, но конь каким-то образом выровнялся и ринулся вперед, гонимый скорее страхом, чем моими понуканиями. Берг ехал за мной, но так пинал лошадь, что обогнал меня и первым выбрался на противоположный берег. С него стекали вода и жидкий ил.

– Ненавижу ползать по реке, – буркнул я, присоединившись к дружиннику.

В миле от русла мы обнаружили рощицу из ясеней и расположились на ночлег: стреножили коней, а сами попытались отдохнуть. Берг в силу молодости дрых как убитый, но я большую часть ночи пролежал без сна, прислушиваясь к шороху ветра в листьях. Разжигать костер не решался. Местность тут, как и край к югу от Мэрса, казалась безлюдной, но это не исключало, что враг где-то рядом, поэтому я мерз в темноте. Только к утру забылся тревожным сном, а пробудившись, увидел, что Берг аккуратно делит краюху хлеба.

– Господин, это тебе, – сказал он, протягивая мне кусок побольше.

Я взял меньшую часть, потом встал. Кости ныли все до единой. Я подошел к краю рощи и заглянул в окружающую нас серость. Серое небо, серая земля, серый туман. Был час перед рассветом. Сзади послышались шаги Берга.

– Господин, седлать коней? – спросил он.

– Пока не надо.

Берг подошел и встал рядом.

– Господин, где мы?

– В Нортумбрии. Все, что к северу от Мэрса, – это Нортумбрия.

– Твоя страна.

– Моя страна, – согласился я.

Я родился в Нортумбрии и надеюсь здесь же и умереть, хотя мой родной край лежит на восточном берегу, далеко от этих укутанных туманом полей, в долине Мэрса. Моя земля – это Беббанбург, крепость на краю моря. Ее подло украл у меня мой дядя, и, хотя сам он давно мертв, могучая твердыня до сих пор в руках его сына. Я поклялся, что в один прекрасный день убью двоюродного брата и заберу то, что принадлежит мне по праву. Эту клятву я повторял каждый день своей жизни.

Берг вглядывался в седую сырость.

– Кто тут правит? – спросил он.

Вопрос заставил меня усмехнуться.

– Скажи-ка, ты слышал про Сигфротира? – осведомился я.

– Нет, господин.

– А про Кнута Однорукого?

– Нет, господин.

– Про Хальфдана Отирсона?

– Нет, господин.

– Эовела Сильного?

– Нет.

– Эовел оказался не сильным, – хмыкнул я. – Потому что Ингвер Сверкающий Меч его убил. Слышал про Ингвера?

– Нет, господин.

– Сигфротир, Кнут, Хальфдан, Эовел и Ингвер, – снова перечислил я имена. – За последние десять лет каждый из них величал себя королем Йорвика. И лишь один из них, Ингвер, жив сегодня. Тебе известно, где находится Йорвик?

– На севере. Это город.

– Некогда это был великий город, – с грустью подтвердил я. – Его построили римляне.

Берг оживился.

– Как и Сестер?

Парень мало знал о Британии. Он служил Рогнвальду, норманну, погибшему в кровавой бойне на валлийском берегу. С той поры Берг перешел на службу ко мне, жил в Сестере и сражался с шайками угонщиков скота из Нортумбрии или из королевств Уэльса, и всегда отличался любознательностью.

– Йорвик, как Сестер, – кивнул я. – И, как у Сестера, его сила кроется в стенах. Он сторожит реку, но тот, кто правит в Йорвике, может претендовать на власть над Нортумбрией. Ингвер Сверкающий Меч – король Йорвика, но называет себя королем Нортумбрии.

– И является таковым?

– Делает вид, хотя, по правде говоря, он всего лишь вождь из Йорвика. Однако никто другой не может величать себя королем Нортумбрии, пока не взял Йорвик.

– Город плохо защищен? – спросил Берг.

– Стены у Эофервика мощные, – ответил я, назвав Йорвик его саксонским именем. – Очень мощные! Устрашающие! Мой отец погиб, штурмуя их. И сам город лежит в богатой стране. Тот, кто правит Эофервиком, может позволить себе стать дающим золото, нанимать людей, жаловать имения, кормить коней. А значит – командовать армией.

– И все это есть у короля Ингвера?

– Ингвер даже псу не может приказать помочиться, – фыркнул я. – У него от силы сотни две воинов. А за стенами? За стенами у него ничего. Вне стен правят другие люди, и придет день, когда один из них прикончит Ингвера, как тот прикончил Эовела, и провозгласит себя королем. Сигфротир, Кнут, Хальфдан и Эовел: все они назывались королями Нортумбрии и все погибли от рук соперника. Нортумбрия не королевство, это яма с крысами и терьерами.

– Вроде Ирландии, – пробормотал Берг.

– Ирландии?

– Страны мелких королей, – пояснил парень и нахмурился на миг. – Порой кто-то называет себя верховным королем. И вероятно, является таковым, но остается куча мелких, и они грызутся между собой как собаки. Можно подумать, что собак этих легко перебить, однако попробуй сунься – они мигом объединятся.

– Верховного короля в Нортумбрии нет, – промолвил я. – Пока нет.

– А будет?

– Рагналл, – сказал я.

– Эге! – воскликнул он, начиная понимать. – И однажды нам предстоит взять эту землю?

– Однажды, – подтвердил я, желая, чтобы этот день наступил скорее.

Этельфлэд, правительница Мерсии, предпочитала сначала изгнать данов из своей страны. Ей хотелось восстановить древние границы Мерсии и лишь потом повести армию в Нортумбрию. И даже так она не решилась бы начать войну, не получив благословения брата. Однако теперь пришел Рагналл, и завоевание Нортумбрии грозило стать еще более трудным делом.

Мы оседлали коней и шагом двинулись на запад. Слева привольно и лениво извивался Мэрс, петляя среди густых заливных лугов. Никто не обрабатывал здешние земли. Некогда тут селились даны и норманны, фермы их процветали в этом плодородном краю, но мы отогнали их подальше от Сестера, на север, и теперь чертополох рос там, где прежде пасся скот. Две цапли пролетели вниз по реке. Легкий дождь набежал с далекого моря.

– Господин, госпожа Этельфлэд придет? – спросил Берг, пока мы вели лошадей через дыру в ветхой изгороди, а потом через затопленную канаву.

Туман поредел, хотя полосы его еще висели над широкими излучинами реки.

– Придет, – согласился я и с удивлением испытал отчетливый прилив удовольствия при мысли, что увижу ее снова. – Этельфлэд в любом случае приехала бы благодаря этой дурацкой затее с новым епископом. – Она обожала всякие возведения на престол, хотя как могло доставлять удовольствие три или четыре часа слушать пение монахов и разглагольствования попов – выше моего понимания. Отказывался я понимать и то, зачем епископам престолы. Так они и корону потребуют. – И приведет с собой войско, – продолжил я.

– И мы сразимся с Рагналлом?

– Ей захочется изгнать его из Мерсии, – ответил я. – И если морской конунг решит остаться за своими новыми стенами, без кровопролития не обойтись.

Я повернул на север, к невысокому холму, который помнил со времен набегов через реку. Холм венчала купа сосен, и в ясный день с вершины открывался Сестер. Но тот день выдался пасмурным, и шанса полюбоваться на город не представилось, зато вырастающий на противоположном берегу зеленый горб Эдс-Байрига просматривался отчетливо. Я видел неошкуренные бревна нового частокола поверх валов, а еще ближе виднелся сгрудившийся в широкой излучине Мэрса флот Рагналла.

И мост.

Поначалу я сомневался и попросил посмотреть Берга, глаза которого были намного моложе моих. Тот недолго всматривался, нахмурился, потом кивнул.

– Они сделали из лодок мост, господин.

Мост был наскоро сооружен из причаленных борт к борту судов, так что те выстроились поперек реки, а поверх палуб положили неструганые доски. Этим самодельным мостом воспользовалось уже такое количество пеших и конных, что в полях на этой стороне реки образовалась дорога – полоса перемешанной грязи, черная на фоне серых пастбищ. Далее дорога разбегалась малыми лучами, но все они вели на север. По лучам этим скакали сейчас всадники: три небольших отряда гнали лошадей прочь от Мэрса вглубь Нортумбрии, а один многочисленный отряд ехал на юг, к реке.

А деревья на южном берегу кутались в плотную пелену дыма. На первый взгляд мне показалось, что это густеющий речной туман, но чем больше я всматривался, тем сильнее убеждался: это костры лагеря в лесу. Много костров, дым которых поднимался над кронами. Дым этот говорил о том, что Рагналл держит значительное количество своих воинов близ Мэрса. На Эдс-Байриге размещался гарнизон, хлопотливо возводящий частокол, но воды из источника не хватало на все войско. И войско это, вместо того чтобы идти на юг, в Мерсию, торило тропы на север.

– Можем возвращаться домой, – сказал я.

– Уже? – удивился Берг.

– Уже. – Я понял, что замышляет Рагналл.

Мы возвращались той же дорогой. Ехали медленно, щадя коней. Небольшой дождь, принесенный холодным утренним ветром с Ирландского моря, сыпал нам в спину, и мне вспомнились слова Финана про договор между Рагналлом и Уи Нейллами. Ирландцы нечасто перебирались через море, разве что по торговым делам, да изредка, чтобы разжиться рабами на западном побережье Британии. Я знал, что в Шотландии и даже на диком западном берегу Нортумбрии имелись ирландские поселения, но никогда не встречал ирландских воинов в Мерсии или в Уэссексе. Нам хватало хлопот с данами и норманнами, только этих вот еще недоставало. Да, у Рагналла всего одна судовая команда ирландцев, но Финан хвастал, что каждый его соотечественник стоит троих из любого другого племени.

– Мы деремся как бешеные псы, – гордо заявлял мне он. – Если дойдет до боя, Рагналл пошлет ирландцев вперед. Спустит их на нас.

Мне достаточно часто приходилось наблюдать Финана в бою, чтобы поверить его словам.

– Мой господин! – Голос Берга заставил меня вздрогнуть. – Сзади!

Я обернулся и увидел трех всадников, следующих за нами. Мы находились на открытой местности, где некуда было спрятаться, и я выругал себя за беспечность. Погрузился в раздумья, пытаясь понять, что предпримет Рагналл, и не смотрел назад. Заметь мы этих троих раньше, свернули бы в заросли кустарника, но теперь не могли избежать встречи с быстро нагоняющими нас конниками.

– Я поговорю с ними, – заявил я Бергу и, развернув коня, стал ждать.

Всадники были молоды, не старше двадцати. Лошади хорошие, резвые и сильные. На всех троих кольчуга, хотя щита или шлема не было ни у кого. Приближаясь, они растянулись, потом, шагах в десяти от меня, вздыбили коней. Волосы длинные, на лицах наколки. Это подсказало мне, что они норманны, хотя кого еще мог я встретить по эту сторону реки?

– Доброго вам утра, – обходительно пожелал я.

Тот юнец, что располагался посередине, тронул коня. Кольчуга у парня была хорошая, ножны меча украшали серебряные насечки, а висящий на груди молот отливал золотом. У него были длинные черные волосы, сальные и гладкие, собранные на затылке и прихваченные черной лентой. Он оглядел моего скакуна, потом меня и наконец уставился на Вздох Змея.

– Дед, добрый у тебя меч.

– Добрый, – мягко согласился я.

– Старикам мечи без надобности, – изрек он, и оба его спутника захохотали.

– Меня зовут Хефринг Фенирсон, – все таким же мягким тоном представился я. – А это мой сын Берг Хефрингсон.

– Скажи-ка мне, Хефринг Фенирсон, – сказал юнец, – почему ты едешь на восток?

– А почему бы и нет?

– Потому что ярл Рагналл созывает людей, а ты скачешь прочь от него.

– Ярлу Рагналлу старики без надобности, – ответил я.

– Верно. А вот молодые ему нужны. – Парень посмотрел на Берга.

– Мой сын не мастер обращаться с мечом.

На самом деле парень был смертоносно быстр с клинком, но присутствовало в его лице выражение какой-то невинности, делавшее предположение о нелюбви к войне вполне правдоподобным.

– А вы кто такие? – вежливо осведомился я.

Юнец помедлил, явно не желая называть свое имя, потом пожал плечами, видимо решив, что это не имеет значения.

– Отер Хардгерсон.

– Ты прибыл с кораблями из Ирландии? – поинтересовался я.

– Откуда мы пришли, тебя не касается, – отрезал он. – Ты принес присягу ярлу Рагналлу?

– Я не присягал на верность ни одному мужчине, – ответил я, причем сказал чистую правду: клятву-то я дал Этельфлэд.

Отер осклабился:

– Так ты, видать, ярл?

– Я крестьянин.

– Крестьянину не нужен хороший конь, – с издевкой заявил юнец, – да и меч тоже. Не нужна кольчуга, пусть даже такая ржавая. А что до твоего сына… – Норманн провел лошадь мимо меня и вперил взгляд в Берга. – Если он не умеет сражаться, то кольчуга меч и конь ему тоже ни к чему.

– Хочешь купить их? – поинтересовался я.

– Купить?! – Идея вызвала у Отера смех. – Выбирай, старик: вы можете поехать с нами и принести присягу ярлу Рагналлу или вы отдаете нам коней, оружие и доспехи и идете своей дорогой. – Он повернулся ко мне. – Ну, что скажешь?

Я знавал таких, как Отер. Молодой воин, взращенный для боя, он привык презирать всех, кто зарабатывает на жизнь не мечом. Его одолевала скука. Юнец переплыл через море ради обещанных земель и добычи, и, хотя нынешняя осмотрительность Рагналла была полностью оправданна, Отера она раздражала. Ему приходилось ждать, пока ярл соберет больше людей, и людей этих явно вербовали в Нортумбрии, среди данов и норманнов, населяющих эту раздробленную страну. Отеру поручили нудную обязанность патрулировать северный берег реки, чтобы не дать саксам высунуть нос за Мэрс, а ему не терпелось начать вторжение в Британию. Если Рагналл не поведет его в бой, он сам найдет с кем сразиться. Кроме того, Отер был самоуверенным молодым задирой, который не видел нужды бояться какого-то старика.

Да, наверное, я был стар. Борода моя подернулась сединой, и на лице отпечатались годы, но даже так Отеру и двум его приятелям стоило быть начеку. С какой стати крестьянину скакать на быстрой лошади? Или вешать на бок длинный меч? Или одевать кольчугу?

– Отер Хардгерсон, выбирай: ты или уезжаешь прочь и благодаришь богов, каким молишься, что убрался отсюда живым, или забираешь у меня меч, – ответил я. – Парень, выбор за тобой.

На удар сердца он воззрился на меня так, будто не поверил собственным ушам, потом расхохотался:

– Дедуля, пешим или на коне?

– Парень, выбор за тобой, – повторил я, и на этот раз произнес слово «парень» с неприкрытой издевкой.

– Ну, старик, ты покойник, – бросил он в ответ. – Пешим, дряхлый ты ублюдок!

Юнец проворно соскользнул с седла и приземлился на сырую траву. Я предположил, что драться на ногах он захотел потому, что конь его не приучен к бою, но это меня устраивало. Я тоже спешился, но проделал это медленно, словно мои старые кости и ноющие мускулы не давали мне поворачиваться.

– Мой меч зовется Кровопийца, – сообщил Отер. – Человеку следует знать имя оружия, которое посылает его в могилу.

– Мой меч…

– Да зачем мне знать имя твоего меча?! – прервал он меня, потом снова захохотал, вытаскивая из ножен Кровопийцу. Мой противник оказался правшой. – Старик, я сделаю это быстро. Ну, ты готов?

Вопрос был издевкой. Ему было плевать, готов ли я. Отер осклабился – я потянул из ножен Вздох Змея и взмахнул им так, будто сроду не держал оружия. Я даже ухватил его сначала левой рукой и только потом переложил в правую: все – с целью создать у него впечатление моей неопытности. Я оказался настолько убедительным, что юнец опустил меч и покачал головой.

– Ну и дурак ты, старик. Я не хочу убивать тебя, просто отдай меч.

– С удовольствием, – рыкнул я и шагнул к нему.

Парень протянул левую руку, я кистью крутанул Вздох Змея и ударил ему по руке, оттянул клинок назад, отбив в сторону Кровопийцу, потом в выпаде устремил острие меча ему в грудь. Вздох Змея уткнулся в кольчугу повыше грудины, заставив Отера отшатнуться. Он едва не споткнулся и, яростно взревев, взмахнул клинком, как косой, и снес бы мне голову, если бы я не вскинул Вздох Змея. Мечи встретились, я сделал еще шаг вперед и врезал парню рукоятью по лицу. Тот отчасти сумел увернуться, поэтому получил по скуле, а не по носу.

Отер попытался рассечь мне затылок, но места для замаха ему не хватило, а я отступил, вскинув при этом Вздох Змея так, что кончик его чиркнул противнику по подбородку, но не особенно сильно. Кровь пролилась, и ее вид побудил одного из спутников норманна выхватить меч. Я не увидел, но услышал, как скрестились клинки, и понял, что Берг вступил в бой. Сзади донесся стон, потом снова звон металла. Глаза Отера расширились при виде того, что происходило у меня за спиной.

– Парень, сосредоточься! – окликнул я. – Ты дерешься со мной, не с Бергом.

– Тогда до могилы, дедуля, – огрызнулся он и шагнул вперед, взмахнув мечом, и этот удар не оставило труда отразить.

Он оказался не слишком искусен в фехтовании. Конечно, юнец был проворнее меня – ведь, в конце концов, был моложе, – но у меня за плечами стояла жизнь, прожитая с мечом. Отер наседал, рубя снова и снова, а я отбивался. После шести или семи яростных замахов я резко отшагнул, опустил оружие, дав его мечу просвистеть мимо меня, отчего противник потерял равновесие. И тогда я бросил Вздох Змея вперед, поразив его в правое плечо, – проткнул кольчугу и рассек плоть под ней. Заметив, что рука его упала, я на обратном замахе приставил лезвие ему к горлу. Вздох Змея, обагренный кровью, застыл неподвижно.

– Кстати, паренек, этот меч называется Вздох Змея, а меня зовут Утредом Беббанбургским.

– Господин! – Юнец рухнул на колени, рука отказывалась ему повиноваться. – Господин, я не знал!

– Ты всегда обижаешь стариков?

– Я не знал! – взмолился он.

– Держи меч крепче, парень, и жди меня в Валгалле.

Я поморщился, когда потянул клинок на себя, перепиливая ему горло, а затем двинул вперед, доканчивая дело. Кровь струей хлынула на мокрую траву, норманн взвизгнул. Потом захрипел.

– Крепче держи Кровопийцу! – рявкнул я на него.

Он вроде как кивнул, потом свет померк в его глазах, и юнец упал. Меч остался в его руке, поэтому мне предстоит встретиться с Отером за пиршественным столом богов.

Берг обезоружил одного из всадников, тогда как другой был уже шагах в двухстах от нас и бешено нахлестывал лошадь.

– Господин, прикончить этого? – уточнил Берг.

Я покачал головой:

– Я отправлю с ним послание.

Я подошел к лошади парня и дернул пленника за руку. Он свалился с седла и распростерся на траве.

– Ты кто? – поинтересовался я.

Норманн назвал имя, не помню уже какое. Это был совсем мальчишка, и он охотно отвечал на вопросы. Рагналл строит большую стену на Эдс-Байриге, но одновременно разбил лагерь на берегу, там, где через реку переброшен мост из лодок. Там ярл собирает людей, формируя новую армию.

– И куда пойдет эта армия? – уточнил я.

– Брать саксонский город, – ответил юнец.

– Сестер?

Он пожал плечами. Название ему не сообщили.

– Лестницы вы делаете?

– Лестницы? Нет, господин.

Мы сняли с трупа Отера кольчугу, забрали его коня и меч, потом проделали то же самое с юнцом, которого обезоружил Берг. Ранен он был несильно, больше напуган и, увидев, как мы садимся в седла, задрожал.

– Передай Рагналлу, – сказал я парню, – что саксы из Мерсии идут. Скажи, что убитых у него будут тысячи. И что жить ему осталось всего несколько дней. А еще передай, что это ему обещает Утред Беббанбургский.

Пленник, проглотивший язык со страху, кивнул.

– Произнеси мое имя вслух, – велел я ему. – Чтобы я знал, что ты сумеешь повторить его Рагналлу.

– Утред Беббанбургский, – промямлил он.

– Хороший мальчик, – похвалил я пленника, и мы поскакали домой.

На следующий день приехал епископ Леофстан. Епископом, разумеется, он еще не был, просто отцом Леофстаном, но все уже восторженно величали его епископом и передавали из уст в уста, что это святой во плоти и великий ученый. О прибытии святого во плоти возвестил Эдгер, один из моих людей, возглавлявший рабочих в каменоломне к югу от реки Ди. Они там грузили на телеги булыжники; камни эти затем поднимали на укрепления Сестера в качестве гостинцев для норманнов, которые полезут на стены. Я был почти уверен, что Рагналл приступа не замышляет, но если вдруг спятит и попробует, то его встретит теплый прием.

– Ублюдков по меньшей мере восемьдесят, – сообщил Эдгер.

– Попов?

– Попов тоже хватает, – мрачно ответствовал дружинник. – Но остальные… – Он перекрестился. – Господин, бог весть, кто это такие, но их самое малое восемь десятков, и они идут.

Я пошел на южную стену и стал смотреть на дорогу за римским мостом, однако никого не увидел. Городские ворота были закрыты. Пока Рагналл не уберется из окрестностей, всем воротам Сестера предстояло оставаться на запоре. Хотя весть о приближении епископа уже разлетелась и отец Сеолнот во всю прыть бежал по главной улице, до пояса подобрав длинную рясу.

– Нам следует открыть ворота! – потребовал он. – Достигло даже до ворот народа моего, до Иерусалима!

Я посмотрел на Эдгера, тот пожал плечами:

– Господин, похоже, это откуда-то из Писания.

– Откройте ворота! – выдавил запыхавшийся Сеолнот.

– Зачем? – бросил я с боевой площадки над аркой.

Сеолнот остановился как вкопанный. Он не заметил меня на укреплениях. Потом осклабился.

– Епископ Леофстан едет!

– Ворота останутся закрытыми, – отрезал я и, отвернувшись, стал смотреть за реку. Послышалось пение.

Подошли Финан и мой сын. Ирландец хмуро поглядел на юг.

– Отец Леофстан едет, – пояснил я причину суеты.

На улице собиралась толпа, все пялились на большие закрытые ворота.

– Это я слышал, – бросил Финан.

Я замялся. Мне хотелось чем-то его утешить, но что сказать человеку, убившему кровного родича? Друг ощутил, видимо, мой взгляд.

– Хватит беспокоиться обо мне, – буркнул он.

– С чего ты взял, что я беспокоюсь?

Губы его тронула легкая улыбка.

– Перебью какое-то количество людей Рагналла. Потом убью Коналла. Клин клином вышибают. О Иисус! Это что такое?

Вопрос этот вызвало появление детей. Они шли по дороге к югу от моста, и, насколько я мог определить, все были одеты в белые одежды. Насчитывалось их десятка два, все они шли и пели. Некоторые помахивали при этом веточками. За ними следовал отряд облаченных в черные рясы попов, а замыкала шествие бредущая толпа.

К отцу Сеолноту присоединился его брат-близнец; пара взобралась на площадку и с благоговейным выражением на уродливых физиономиях стала глядеть на юг.

– Какой святой человек! – заявил Сеолнот.

– Следует распахнуть ворота! – настаивал Сеолберт. – Почему ворота закрыты?

– Потому что я не давал приказа открывать их, вот почему! – буркнул я. Ворота держали запертыми.

Причудливая процессия пересекла реку и подошла к стенам. Дети размахивали драными ивовыми ветками в такт песнопению, но ветви начали опускаться, а песня смолкла, когда шествующие уперлись в наполненный водой ров и поняли, что дальше пути нет. Воцарилась полная тишина, и молодой священник, проложив себе дорогу через белый хор, выступил вперед и обратился к нам.

– Ворота! Открывайте ворота!

– Ты кто? – спросил я в ответ.

Поп возмутился:

– Отец Леофстан едет!

– Кто?

– О Иисус милосердный! – раздался за спиной голос Сеолберта.

– Отец Леофстан! – повторил молодой. – Отец Леофстан – это ваш…

– Тихо! Молчи! – скомандовал тощий поп, едущий верхом на осле.

Поп был такой длинный, а ослик такой маленький, что ноги наездника волочились по дороге.

– Воротам следует быть закрытыми, – обратился он к рассерженному молодому священнику. – Ибо поблизости язычники! – Он почти свалился с осла, потом заковылял по дощатому мосту через ров и поднял к нам улыбающееся лицо. – Приветствую вас, во имя Бога живого!

– Отец Леофстан! – откликнулся Сеолнот и замахал.

– Ты кто? – спросил я.

– Леофстан, слуга Божий, – ответил тощий. – А ты, верно, лорд Утред?

Я кивнул в ответ.

– Лорд Утред, я смиренно прошу разрешения войти в город, – продолжил Леофстан.

Я обвел взглядом одетый в лохмотья хор, потом беспорядочную толпу и вздрогнул. Леофстан терпеливо ждал. Он был моложе, чем я ожидал, с широким бледным лицом, полными губами и темными глазами. И улыбался. У меня создалось впечатление, что он всегда улыбается. Прелат терпеливо ждал и все так же с улыбкой смотрел на меня.

– Кто эти люди? – осведомился я, указывая на отребье, следовавшее за ним.

Это и было настоящее отребье. Ни разу в жизни мне не приходилось видеть столько людей в лохмотьях. Насчитывалось их, наверное, около сотни: калеки, горбуны, слепцы, кучка мужчин, явно спятивших, и женщин, которые тряслись, лопотали что-то и брызгали слюной.

– Лорд Утред, эти крошки, – Леофстан положил руки на плечи двоим из детей, – сироты, которые доверены моей скромной заботе.

– А остальные? – Я кивнул в сторону бормочущей толпы.

– Чада Божьи! – с восторгом ответил Леофстан. – Увечные, хромые и слепые! Нищие и отверженные! Они голодны, наги и одиноки! Все это чада Божьи!

– А тут им что понадобилось? – спросил я.

Леофстан хмыкнул, словно ответ на мой вопрос был слишком очевиден.

– Лорд Утред, наш дорогой Господь заповедал заботиться о беззащитных. Что сказано у благословенного апостола Матфея? «Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня». Лорд Утред, одевать нагих и помогать бедным – значит повиноваться Богу! Эти милые люди, – тут он обвел никчемную ораву рукой, – есть моя семья!

– Иисусе многопретерпевший, – вымолвил Финан, и в первый раз за последние дни в его голосе прорезалось веселье.

– Да восхвалим Господа, – произнес Сеолнот, хотя и без особого энтузиазма.

– А тебе известно, – обратился я к Леофстану, – что менее чем в половине дневного перехода отсюда расположилось войско норманнов?

– Язычники гонят нас, – провозгласил он. – Ярость их направлена на нас! Но Господь с нами!

– И что этот город вскоре может оказаться в осаде? – продолжал я.

– Господь – моя сила!

– А если нас осадят, то как смогу я прокормить твою семью? – сердито осведомился я.

– Всевышний все устроит!

– Этого тебе не одолеть, – тихо сказал Финан.

– А где будут они жить? – бросил я раздраженно.

– У Церкви есть тут собственность, как мне сообщили, – спокойно ответил Леофстан. – А потому Церковь приютит их. К тебе же не приблизятся!

Я зарычал, Финан ухмыльнулся, священник продолжал улыбаться.

– Откройте чертовы ворота, – распорядился я, потом зашагал вниз по каменным ступеням.

На улицу я вышел, как раз когда новый епископ прохромал под длинной аркой ворот. Оказавшись внутри, он упал на колени и поцеловал мостовую.

– Благословен будь город сей, – нараспев произнес он. – И благословен народ, в нем обитающий. – С трудом поднявшись, прелат улыбнулся мне. – Лорд Утред, для меня честь познакомиться с тобой.

Я коснулся молота, висящего на шее, но даже этот языческий символ не стер улыбку с его лица.

– Один из этих священников, – я указал на близнецов, – проводит тебя в твои покои.

– Отец, тебя ожидает прекрасный дом, – доложил Сеолнот.

– Мне не нужен прекрасный дом! – воскликнул Леофстан. – Господь наш не жил в постройках! У лис есть нора, а у птиц небесных – гнезда, но для нас достанет чего-то скромного.

– Для нас? – удивился я. – Для всех вас? То есть и для увечных?

– Для моей дорогой супруги и меня, – пояснил Леофстан и указал на женщину, выступившую из числа сопровождающих его попов.

По крайней мере, мне оставалось лишь поверить на слово про ее принадлежность к бабьему роду, так как она была настолько закутана в плащи и накидки, что определить точно пол не смог бы никто. Лицо скрывалось под низко надвинутым капюшоном.

– Это моя дорогая жена Гомерь, – представил он, и этот ворох одежды отвесил мне поклон.

– Гомерь? – Я решил, что мне показалось, потому что никогда не слышал прежде такого имени.

– Имя из Писания! – просветил меня Леофстан. – И знай, лорд, что мы с женой дали обет бедности и целомудрия. Нам достаточно простой лачуги, не так ли, дражайшая?

«Дражайшая» кивнула, из-под вороха капюшонов, накидок и плащей послышалось нечто вроде писка.

– Я таких обетов не давал, – сказал я с чрезмерным нажимом. – Добро пожаловать вам обоим. – Эти слова добавил неохотно, потому что они не были правдой. – Только пусть ваша проклятая семейка не путается под ногами у моих воинов. У них своих забот хватает.

– Мы будем молиться за тебя! – Леофстан повернулся. – Пойте, дети, пойте! Машите ветвями радостно! Служите Господу с веселием, пока мы входим в город!

Вот так епископ Леофстан вступил в Сестер.

– Ненавижу ублюдка, – проворчал я.

– Да ничего подобного, – возразил Финан. – Тебе просто не хочется признать факт, что он нравится тебе.

– Он улыбается, скользкий мерзавец.

– Леофстан – знаменитый ученый, святой во плоти и очень хороший священник.

– Надеюсь, подхватит червей и умрет.

– Говорят, он знает латынь и греческий!

– Ты встречал хоть раз римлянина? – спросил я. – Или грека? Какой прок от их треклятых языков?

Финан рассмеялся. Приезд Леофстана и моя желчная к нему ненависть, похоже, позабавили моего друга. Теперь мы вдвоем вели сто тридцать воинов на быстрых конях в дозор к краю леса, окружающего и охраняющего Эдс-Байриг. До сих пор мы патрулировали южную и восточную границы леса, потому что именно через них двинулись бы люди Рагналла, если собирались предпринять набег вглубь Мерсии. Но ни один из наших разведчиков не добыл свидетельств о подобных набегах. В тот день, следующий после прибытия епископа, мы держались у западной стороны зарослей и двигались на север, к Мэрсу. Врагов не видели, однако я был уверен, что они видят нас. Где-то на кромке дебрей должны быть выставлены посты.

– Как думаешь, он действительно соблюдает целибат? – поинтересовался Финан.

– Откуда мне знать?

– Наверное, жена у него, бедолаги, похожа на сморщенную репу. – Он прихлопнул овода, севшего на шею его коню. – Как там ее зовут?

– Гомерь.

– Уродливое имя, уродливая баба, – с ухмылкой сказал ирландец.

День выдался ветреный, высокие облака быстро неслись в сторону материка. Вдали над морем слоились темные тучи, но пока утренние солнечные лучи играли на поверхности Мэрса, несущего свои воды в миле от нас. Еще две увенчанные драконьими головами лодки прошли вверх по течению за предыдущий день: одна с четырьмя с лишним десятками воинов на борту, другая поменьше, но тоже набитая битком. Собирающаяся на западе буря давала надежду, что сегодня новых кораблей не будет, но сила Рагналла все равно росла. И как быть нам с этой силой?

В поисках ответа на этот вопрос мы захватили с собой два десятка лошадей. Все под седлом. Всякий, кто наблюдал за нами из леса, пришел бы к мысли, что это запасные кони, но на самом деле их назначение было совсем иным. Я придержал скакуна, давая Бедвульфу поравняться со мной.

– Ничего у тебя не выйдет, – сказал я ему.

– Все проще простого, господин.

– Уверен?

– Господин, проще простого, – повторил он.

– Мы вернемся завтра в это же время, – пообещал я ему.

– В то же место?

– Да.

– Тогда за дело, мой господин, – с улыбкой промолвил разведчик.

Мне хотелось знать, что происходит на Эдс-Байриге и на речной переправе к северу от холма. Я обнаружил наплавной мост через Мэрс, а густые столбы дыма, поднимающиеся из леса на южном берегу, намекали на то, что основной лагерь Рагналла расположен там. Если так, то как он защищен? И насколько закончены новые стены на Эдс-Байриге? Мы могли бы собрать отряд, пройти по римской дороге через лес, потом свернуть на север, поднявшись на гребень, и оттуда подойти к невысокому Эдс-Байригу, но я не сомневался, что Рагналл готов именно к такой вылазке. Дозорные предупредят о нашем появлении, его люди наводнят лес, и наше отступление превратится в отчаянный бой с превосходящим врагом среди густых деревьев. А вот Бедвульф, невидимый, как призрак, способен разведать холм и лагерь у реки, и неприятель даже не заподозрит, что он там побывал.

Проблемой для Бедвульфа было войти в лес так, чтобы враг этого не заметил, для чего и потребовались лошади без седоков.

– Мечи наголо! – бросил я своим и потянул Вздох Змея из ножен. – Давай!

Мы пришпорили коней и повернули прямо на восток, устремившись во весь опор к деревьям, словно собирались проскакать прямиком через лес к лежащему за ним холму. Влетели в заросли, но, вместо того чтобы устремиться к Эдс-Байригу, резко развернулись на юг и поехали под прикрытием листвы вдоль опушки. За спиной у нас запел рог. Пропел он трижды – дозорные Рагналла извещали ярла, что саксы вступили в лес, хотя на самом деле мы двигались по его краю. Из кустов слева от нас выскочил человек; Финан забрал в сторону, рубанул – и весеннюю зелень обагрили красные брызги. Наши лошади галопом пересекли залитую солнцем поляну, густо поросшую папоротником, потом мы снова оказались среди мощных стволов, ныряя под нависшие ветви. Еще один разведчик Рагналла выскочил из укрытия, и сын, нагнав его, вонзил ему меч в спину.

Я на всем скаку пронесся через молодую поросль из орешника и бузины.

– Он ушел! – крикнул сзади Ситрик.

Обернувшись, я заметил справа лошадь Бедвульфа без седока. Мы проехали с полмили, но дозорных больше не обнаружили. Рог все еще пел, ему издалека, видимо с холма, отвечал другой. Воины Рагналла облачаются сейчас в кольчуги и препоясываются мечами, но задолго до того, как они успеют добраться до нас, мы свернем на выпас, а потом на тропу пастухов, ведущую в Сестер. Мы остановились, выбрав открытый как на ладони участок, согнали в табун лошадей без всадников и выждали, но ни один противник не показался на опушке. Птицы, вспугнутые нашей скачкой среди деревьев, возвращались на насиженные места. Рога умолкли, и лес снова погрузился в тишину.

Дозорные Рагналла видели, как отряд въехал в лес, затем выехал из леса. Если бы Бедвульф просто спрыгнул с седла и спрятался где-нибудь, враги заметили бы, что одна из лошадей лишилась в дебрях всадника. Однако им вряд ли придет в голову пересчитать коней без седока. Никто не обратит внимания, что одним конем стало больше. Бедвульф, по моим прикидкам, должен благополучно укрыться среди наших недругов. Туча накрыла нас, по шлему ударили тяжелые капли.

– Пора возвращаться, – приказал я, и мы поскакали обратно в Сестер.

Тем вечером приехала Этельфлэд. Она прибыла во главе восьми с лишним сотен воинов и в крайне дурном расположении духа, которое усугубилось при виде Эдит. День выдался непогожим, хвост и гриву Гаст, кобылы Этельфлэд, трепало по ветру, так же как и длинные рыжие волосы Эдит.

– Почему она расхаживает с непокрытыми космами? – накинулась на меня Этельфлэд вместо приветствия.

– Потому что девица, – ответил я, глядя, как Эдит спешит укрыться от налетевшего дождя в доме, в котором мы поселились на главной улице Сестера.

Лицо Этельфлэд исказилось.

– Она не девица, она… – Этельфлэд проглотила остаток фразы.

– Шлюха, – решил помочь я.

– Передай ей, пусть уберет волосы как полагается.

– А разве шлюхам полагается заплетать волосы? – осведомился я. – Большинство из тех, с которыми мне довелось забавляться, предпочитали распускать их. Впрочем, есть в Глевекестре одна чернявая, которую епископ Вульфхерд любит нагибать, когда его жены нет в городе; так вот та укладывает их вокруг головы, как веревки. Он заставляет ее сначала заплести косы, а потом требует…

– Хватит! – оборвала меня она. – Передай своей женщине, пусть хотя бы попробует выглядеть прилично.

– Моя госпожа, можешь сказать ей это сама. И добро пожаловать в Сестер.

Она опять нахмурилась, потом слезла с Гаст. Этельфлэд ненавидела Эдит, брат которой пытался убить ее, и наверняка имела основания питать к девушке подобное чувство, но все же большей частью оно объяснялось тем, что Эдит делила со мной ложе. Этельфлэд также недолюбливала и Сигунн, много лет бывшую моей возлюбленной, но истаявшую в горячке две зимы назад. Я плакал по ней. Этельфлэд тоже была моей возлюбленной и, возможно, являлась ею до сих пор, хотя в столь кислом расположении духа больше походила на моего врага.

– Все корабли потеряны! – воскликнула она. – И около тысячи норманнов засели в полудне пути отсюда!

– Теперь уже две тысячи, – поправил я. – И среди них по меньшей мере с сотню бешеных в бою ирландских воинов.

– А ведь этот гарнизон поставлен здесь именно для того, чтобы подобного не случилось! – прошипела Этельфлэд.

Сопровождавшие ее попы с укором посмотрели на меня. Священники почти всегда были рядом с ней, но сегодня их казалось больше чем обычно. Тут я вспомнил, что уже буквально через несколько дней праздник Эостры и нам предстоит дружно возрадоваться рукоположению смиренного, вечно улыбающегося Леофстана.

– И что мы будем с этим делать? – резко спросила Этельфлэд.

– Понятия не имею, я ведь не христианин, – напомнил я. – Наверное, вы запихнете бедолагу в церковь, усадите на престол и разразитесь обычными руладами?

– Ты это о чем?

– Честно говоря, я все равно не понимаю, зачем нам понадобился епископ. У нас нахлебников и так хватает, а тут еще этот придурок Леофстан приволок с собой половину убогих в Мерсии.

– Что мы будем делать с Рагналлом! – рявкнула она.

– А, ты про него! – Я сделал вид, что удивлен. – Ничего, разумеется.

– Ничего? – Этельфлэд вытаращилась на меня.

– Ну разве ты что-то придумаешь? – предложил я. – У меня не выходит!

– Боже правый! – прошипела она, потом вздрогнула, когда с порывом ветра на улицу обрушился заряд холодного дождя. – Поговорим в главном доме. И приведи Финана!

– Финан в дозоре, – отозвался я.

– Слава Всевышнему, что хоть кто-то тут занят делом, – буркнула Этельфлэд и зашагала к огромному римскому зданию в центре города.

Попы засеменили за ней, оставив меня в обществе двух моих друзей, приехавших вместе с Этельфлэд. Первым был Осферт, ее сводный брат, незаконнорожденный сын короля Альфреда. Многие годы он оставался моим человеком и одним из лучших военачальников, а теперь состоял при дворе Этельфлэд в качестве советника.

– Не стоит тебе дразнить ее, – сурово укорил он меня.

– Это почему?

– Потому что у нее плохое настроение, – сообщил Мереваль, спрыгнув с лошади и улыбнувшись мне.

Мереваль командовал ее ближней дружиной и был одним из самых надежных людей из всех, кого я знал. Он размял ноги, помахал руками, потом погладил коня по загривку.

– Настроение у нее самое что ни на есть дерьмовое, – продолжил Мереваль.

– Из-за чего? Из-за Рагналла?

– Из-за того, что не меньше половины приглашенных на рукоположение отца Леофстана отказались приехать, – процедил Осферт.

– Придурки напугались? – предположил я.

– Они не придурки, а уважаемые церковники, – терпеливо возразил Осферт. – Мы обещали им празднование Пасхи, радость встречи с добрыми друзьями, но вместо этого тут война. Не думаешь же ты, что люди вроде епископа Вульфхерда станут рисковать попасть в плен? Рагналл Иварсон известен своей зверской жестокостью.

– Девчонки из «Снопа» будут рады, что Вульфхерд остается в Глевекестре, – ответил на это я.

Осферт тяжело вздохнул и зашагал за Этельфлэд. «Сноп» – отличная таверна в Глевекестре, при которой состоит несколько не менее отличных шлюх. Многим из них приходилось делить с епископом ложе, стоило его жене уехать.

– Не нужно тебе дразнить и Осферта, – с улыбкой сказал Мереваль.

– Он с каждым днем все больше походит на отца, – проворчал я.

– Осферт – хороший человек!

– Хороший, – согласился я.

При всей его серьезности и правильности, Осферт мне нравился. Он думал, что проклят в силу своего незаконного рождения, и старался преодолеть проклятие, ведя безгрешную жизнь. Хороший воин, храбрый и осмотрительный, и я не сомневался, что из него выйдет толковый советник для сводной сестры, с которой его роднил не только отец, но и глубокая набожность.

– Выходит, Этельфлэд расстроена тем, что шайка прелатов и монахов не приедет поглядеть, как Леофстана делают епископом? – уточнил я, пока мы с Меревалем шагали к главному дому.

– Расстроена, – подтвердил Мереваль, – потому что Сестер и Брунанбург дороги ее сердцу. Она рассматривает их как свои победы и огорчается, когда язычники угрожают им.

Он вдруг остановился и нахмурился. Это мрачное выражение относилось не ко мне, а к чернявому юнцу, который проскакал галопом мимо, обдав нас грязью и водой из-под копыт. Молодой человек натянул поводья, резко остановив здоровенного коня, потом спрыгнул с седла, предоставив слуге ловить покрытого хлопьями пены жеребца. Наездник завернулся в черный плащ, небрежно кивнул Меревалю и направился к главному дому.

– Это еще кто такой? – спросил я.

– Кинлэф Харальдсон, – буркнул Мереваль.

– Один из твоих?

– Один из ее.

– Любовник Этельфлэд?! – ошарашенно переспросил я.

– Господи, нет! Любовник ее дочери, скорее всего, но Этельфлэд делает вид, что не знает об этом.

– Любовник Эльфинн! – Я все еще удивлялся, хотя, по правде говоря, удивляться стоило бы тому, что у Эльфинн нет любовника.

Девчонка красивая и легкомысленная, и ее пора было выдать замуж уже года три или четыре тому назад. По какой-то причине матери не удавалось сыскать подходящего жениха. Было время, когда рассматривался вариант поженить их с моим сыном, но идея этого брака не вызвала восторга, и, судя по следующим словам Мереваля, ожидать перемен не стоило.

– Не удивлюсь, если вскоре они поженятся, – кисло заметил мой друг.

Когда жеребца Кинлэфа проводили мимо меня, конь фыркнул, а на его крупе я разглядел выжженное клеймо в виде букв «К» и «Х».

– Он всех лошадей так метит? – полюбопытствовал я.

– Даже собак. Кончится, наверное, тем, что бедняжке Эльфинн тоже выжгут его имя на ляжках.

Я посмотрел на Кинлэфа, который, помедлив между большими колоннами у входа в главный дом, раздавал указания двум слугам. Юноша был приятный на внешность, с узким лицом и темными глазами, в дорогой кольчуге с богатым поясом, на котором висели ножны из красной кожи, окованные золотом. Эти ножны я узнал. Они принадлежали Этельреду, покойному мужу Этельфлэд. Щедрый дар, подумалось мне. Кинлэф перехватил мой взгляд и поклонился, затем повернулся и скрылся за высокими римскими дверями.

– Откуда он пожаловал? – спросил я.

– Западный сакс. Был дружинником у короля Эдуарда, но, повстречавшись с Эльфинн, перебрался в Глевекестр. – Мереваль помолчал немного и косо улыбнулся. – Не думаю, что Эдуард сильно переживает, лишившись его.

– Родовит?

– Сын тана, но ей кажется, что от его задницы исходят солнечные лучи, – пренебрежительно бросил Мереваль.

Я расхохотался:

– Он тебе не нравится.

– Это никчемный самоуверенный хлыщ, – заявил мой друг. – Однако леди Этельфлэд думает иначе.

– Драться умеет?

– Вполне, – ворчливо признал Мереваль. – Не трус, и не обделен честолюбием.

– Не самое плохое качество, – заметил я.

– Вот поэтому ему и неймется занять мое место.

– Этельфлэд тебя не отодвинет, – уверенно сказал я.

– Не поручусь, – мрачно проронил он.

Вслед за Кинлэфом мы вошли в зал. Этельфлэд восседала в кресле за отдельным столом на возвышении, Кинлэф расположился на стуле справа от нее, Осферт – слева. Она знаком велела мне и Меревалю присоединиться к их обществу. Огонь в центральном очаге чадил, а проникающий через дыру в римской крыше ветер заставлял дым густо стелиться по просторному помещению. Зал медленно заполнялся людьми. Многие из моих дружинников, кто не уехал с Финаном или не стоял в карауле на высоких каменных стенах, пришли послушать привезенные Этельфлэд новости. Я послал за Этельстаном, и ему тоже велели сесть за стол Этельфлэд, где уже разместились близнецы Сеолнот и Сеолберт. Остальное пространство помещения заполнили воины Этельфлэд. Слуги принесли воду и полотенца, чтобы знатные гости могли вымыть руки. Подали эль, хлеб и сыр.

– Так что случилось? – спросила Этельфлэд, когда разлили эль.

Я предоставил Этельстану поведать историю про сожжение кораблей в Брунанбурге. Ему это давалось тяжко – он определенно подвел тетю, не проявив должной бдительности, но парень твердо довел рассказ до конца и не пытался увильнуть от ответственности. Я был горд за него, а Этельфлэд обошлась с ним мягко, сказав, что никто не мог ожидать появления драккаров на Мэрсе ночью.

– Почему мы не получили предупреждения о приходе Рагналла? – резко осведомилась она.

Никто не ответил. Отец Сеолнот заикнулся было, поглядывая при этом на меня, но потом почел за благо прикусить язык. Этельфлэд поняла, что хотел он выразить, и посмотрела в мою сторону.

– Твоя дочь ведь замужем за братом Рагналла, – напомнила она с укором.

– Сигтригр не поддерживает брата, – промолвил я. – И допускаю, не одобряет поступка Рагналла.

– Но он должен был знать о планах морского конунга?

Я замялся.

– Да, – признал я наконец.

Было немыслимо, чтобы Сигтригр и Стиорра не ведали о затее, и мне оставалось предположить, что они не пожелали предупредить меня. Вдруг моя дочь теперь хочет, чтобы Британия стала языческой? Но почему тогда Сигтригр не присоединился к вторжению?

– И твой зять не послал весточки? – уточнила Этельфлэд.

– Может, и послал, – предположил я. – Но Ирландское море коварно. Его гонец мог утонуть.

Это неубедительное объяснение вызвало презрительное фырканье со стороны отца Сеолнота.

– Быть может, твоя дочь предпочла… – начал он, но Этельфлэд оборвала его.

– По части новостей из Ирландии мы, как правило, полагаемся на Церковь, – язвительно напомнила она. – Неужели вы перестали переписываться с клириками и монастырями этой страны?

Я с интересом наблюдал, как правительница выслушивает неловкие оправдания церковников. Этельфлэд – старшая дочь короля Альфреда, самая одаренная из всего большого выводка. В детские годы она была шустрой, счастливой, смешливой девчонкой. И вот выросла в настоящую красавицу со светло-золотистыми волосами и синими глазами. Брак с правителем Мерсии Этельредом наложил отпечаток суровости на ее черты. С его смертью большинство огорчений исчезло, однако женщина стала повелительницей Мерсии, и от забот о королевстве в ее пряди вкралась седина. Этельфлэд была теперь скорее просто приятной, чем прекрасной, со строгим узким лицом, всегда настороженным. Настороженным, потому что находились еще мужчины, считающие, что женщине не пристало править, хотя большинство мерсийцев любило ее и повиновалось охотно. От отца дочь унаследовала не только набожность, но и ум. Я знал, какой страстной она может быть. Правда, с течением лет Этельфлэд все больше полагалась на священников, которые уверяли, что пригвожденный Бог христиан на ее стороне. Вполне вероятно, так оно и было, потому что правление ее оказалось успешным. Мы оттеснили данов, вернув украденные ими у Мерсии земли. И вот теперь объявился Рагналл и поставил под удар все, чего достигла Этельфлэд.

– Это не случайность, что он прибыл под Пасху! – настаивал отец Сеолнот.

Я никакого значения этому факту не придавал, как, судя по всему, и Этельфлэд.

– Отче, при чем тут Пасха? – удивилась она.

– Мы отвоевываем земли, – пояснил Сеолнот. – Строим бурги, чтобы оберегать их, и надеемся, что воины защитят эти бурги. – Последняя фраза сопровождалась быстрым и ядовитым взглядом в моем направлении. – Однако земли не могут быть в полной безопасности, пока Церковь не будет простирать оберегающую длань Господа над новыми пажитями! Об этом и говорит псалом: «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться».

– Бе-е-е-е! – заблеял я и был вознагражден свирепым взором Этельфлэд.

– По-твоему, – обратилась она к близнецу, – Рагналл хочет помешать рукоположению?

– Потому он пришел сейчас, – заявил Сеолнот. – И вот почему нам нужно расстроить его злой умысел, возведя Леофстана на престол!

– Думаешь, он нападет на Сестер? – спросила Этельфлэд.

– А что еще ему тут делать? – с жаром заявил Сеолнот. – Он привел больше тысячи язычников, чтобы сокрушить нас.

– Теперь уже две, – поправил я его. – И часть из них христиане.

– Христиане? – вскинулась Этельфлэд.

– У него в войске есть ирландцы, – напомнил я ей.

– Язычников две тысячи? – впервые за все время заговорил Кинлэф.

Я не обратил на него внимания. Если хочет получить ответ, ему следует проявить больше вежливости. Но вопрос был разумный, и Этельфлэд он тоже волновал.

– Две тысячи? Ты уверен, что их так много?

Я встал и, обойдя стол, оказался у переднего края помоста.

– Рагналл привел тысячу воинов, – начал я. – И занял с ними Эдс-Байриг. По меньшей мере еще тысяча присоединилась к нему с тех пор: часть – по морю, часть – по дорогам, ведущим из Нортумбрии. Силы его растут! Вот только, хотя мощь его и увеличивается, морской конунг никого не выслал на юг. Ни одна корова не похищена в Мерсии, ни один ребенок не захвачен в рабство. Рагналл даже ни единой сельской церквушки не сжег! И разведчиков наблюдать за Сестером не выслал. Он просто не замечает нас!

– Две тысячи? – снова повторила Этельфлэд.

– Вместо этого, – продолжал я, – он выстроил мост через Мэрс и засылает своих воинов на север. Что лежит на севере?

Брошенный мной вопрос повис в дымном зале.

– Нортумбрия, – с готовностью подсказал кто-то.

– Люди! – воскликнул я. – Даны! Норманны! Люди, которые держат там земли и боятся, что мы отберем их. Люди, у которых нет короля, если не принимать в расчет то ничтожество в Эофервике. Люди, госпожа, которым нужен вождь, способный обеспечить им безопасность. Рагналл вербует воинов в Нортумбрии, поэтому его армия действительно растет с каждым днем.

– Они все на Эдс-Байриге? – уточнила Этельфлэд.

– Там быть может три или четыре сотни, – ответил я. – Для большего числа на холме не хватит воды. Остальные стоят лагерем на берегу Мэрса, где Рагналл соорудил мост из кораблей. Думаю, именно там он собирает армию, и через неделю у него будет три тысячи человек.

Священники закрестились.

– Как, во имя Божье, – негромко промолвил Сеолберт, – сумеем мы одолеть такую орду?

– Под началом у Рагналла самое большое войско, какое видела Британия со времен твоего отца, – безжалостно продолжил я, обращаясь теперь прямо к Этельфлэд. – И с каждым днем это войско все разрастается.

– Нам следует положиться на волю Божью! – впервые подал голос отец Леофстан. – И на лорда Утреда! – лукаво добавил он.

Будущего епископа звали присоединиться к Этельфлэд, но он отклонил приглашение и остался за одним из столов в зале. Леофстан одарил меня своей лучистой улыбкой, потом погрозил пальцем:

– Лорд Утред, ты пытаешься запугать нас!

– Ярл Рагналл – личность устрашающая, – отрезал я.

– Но у нас есть ты! И ты сокрушишь язычников.

– Я сам язычник!

На это Леофстан только хмыкнул:

– Господь все устроит!

– Тогда, быть может, кто-нибудь объяснит мне, как Господь поспособствует победе над Рагналлом? – С этими словами я повернулся к высокому столу.

– Что сделано на данный момент? – спросила Этельфлэд.

– Я созвал фирд, – был мой ответ. – Дал приказ населению укрыться в бургах. Здесь мы углубили ров, заострили в нем колья, подняли на стены камни, пополнили кладовые. Сейчас у нас разведчики в лесу наблюдают как за новым лагерем, так и за Эдс-Байригом.

– Самое время сокрушить Рагналла! – с жаром воскликнул отец Сеолнот.

– Пусть кто-нибудь объяснит этому брызжущему слюной придурку, почему мы не можем напасть на Рагналла, – процедил я.

Затянувшуюся паузу нарушил Ситрик:

– Потому что ярл защищен стенами на Эдс-Байриге.

– Но не его люди у реки! – возразил Сеолнот. – Они-то не прикрыты!

– Это нам неизвестно, – объяснил я. – Вот почему мои разведчики и рыщут в зарослях. Но даже если норманнов не защищает частокол, у них есть лес. Войдем с армией в лес и угодим в засаду.

– Ты можешь переправиться через реку восточнее, – решил дать военный совет отец Сеолнот, – и напасть на мост с севера.

– И с какой стати мне это делать, безмозглый идиот? – спросил я. – Мост нужен мне там! Разрушив его, я тем самым запру три тысячи норманнов внутри Мерсии. А я хочу, чтобы они были снаружи! Хочу, чтобы ублюдки убрались за реку. – Я помолчал, потом решил добавить то, что, по моему мнению, являлось правдой – правдой, которую, по сокровенным моим расчетам, должен был подтвердить Бедвульф. – Дело в том, что и они стремятся к тому же.

Этельфлэд озадаченно нахмурилась:

– Они хотят уйти за реку?

Сеолнот пробормотал что-то насчет нелепой идеи, но Кинлэф уловил мой намек.

– Лорд Утред, – растолковал он, произнеся мое имя с почтением, – полагает, что истинная цель Рагналла – вторгнуться в Нортумбрию. Ему хочется стать там королем.

– Тогда почему он здесь? – жалобно спросил Сеолберт.

– Чтобы нортумбрийцы поверили, будто его амбиции направлены сюда, – пояснил Кинлэф. – Он сбивает с толку своих языческих противников. Рагналл не собирается идти на Мерсию…

– Пока, – решительно вставил я.

– Он хочет стать королем севера, – докончил Кинлэф.

Этельфлэд посмотрела на меня:

– Кинлэф прав?

– Думаю, да, – подтвердил я.

– Значит, Рагналл не идет на Сестер?

– Ему известно, что я сделал тут с его братом, – был мой ответ.

– С его братом? – переспросил недоуменно Леофстан.

– Сигтригр напал на Сестер, – пояснил я прелату. – И мы перебили его людей, а я взял у него правый глаз.

– А он – в жены твою дочь! – не удержался Сеолнот.

– Ну, хоть кому-то она понадобилась, – отрезал я, не отводя взгляда от Леофстана. Потом повернулся к Этельфлэд. – Рагналл не заинтересован нападать на Сестер, – заверил я ее. – Не в ближайшие год или два в любом случае. Когда-нибудь? Да, возможно, но не сейчас. – Я сказал это очень твердо, чтобы убедить ее. – Он не придет.

А на следующий день он пришел.

Норманны вылились из леса шестью большими потоками. Лошадей им все еще не хватало, поэтому многие топали пешком, но все без исключения в кольчугах и шлемах, со щитами и оружием. Они выныривали из-под деревьев со знаменами с изображением орлов, топоров, драконов, воронов, кораблей и молний. На иных флагах красовались христианские кресты, – как я понял, это были ирландцы Коналла. На одном штандарте виднелась незамысловатая эмблема Хэстена в виде черепа на шесте. Самым большим знаменем было полотнище с окровавленной секирой Рагналла. Свежий ветер развевал его над группой всадников, возглавляющих эту громадную орду, которая неспешно строилась в могучую боевую линию, обращенную к восточным укреплениям Сестера. В рядах врагов трижды пропел горн, как будто они боялись, что мы не заметили их прибытия.

Финан вернулся до прихода противника и предупредил о замеченном в лесу оживлении. Теперь же он присоединился ко мне и моему сыну и наблюдал за армией, появлявшейся из далекого леса и разворачивающейся примерно в полумиле от нас на открытом пространстве.

– Лестниц нет, – сказал он.

– По крайней мере, не видно.

– Язычники сильны! – провозгласил отец Леофстан, который тоже забрался на стену и стоял в нескольких шагах от нас. – Но мы победим! Разве это не так, лорд Утред?

Я не обратил на него внимания и продолжил беседовать с Финаном:

– Лестниц нет, значит это не приступ.

– Но зрелище впечатляет, – вмешался мой сын, оглядывая многочисленное воинство. Потом повернулся, когда тоненький голосок пискнул что-то со ступеней, ведущих на парапет. Это была жена отца Леофстана, по крайней мере, тот кулек из плащей, платьев и капюшонов, с которым он въехал в город.

– Гомерь, дорогая! – вскричал будущий епископ и поспешил помочь кульку взобраться по крутым порогам. – Осторожнее, ангел мой! Осторожнее.

– Он женился на карлице, – проворчал Утред.

Я рассмеялся. Отец Леофстан был так высок, а «кулек» так мал и так укутан в слои одежды, что женщина напоминала упитанного гномика. Она выпростала руку, позволяя мужу помочь ей одолеть последние из истертых ступеней. Затем пискнула с облегчением, оказавшись наверху, и охнула, увидев армию Рагналла, проносившуюся в тот момент по римскому погосту. Гомерь стояла рядом с мужем, и ее макушка едва доходила ему до пояса; она ухватилась за его рясу, словно опасаясь упасть с парапета. Я попытался рассмотреть ее лицо, но оно было надежно укрыто под большим капюшоном.

– Это язычники? – спросила она тоненьким голосочком.

– Не отчаивайся, моя дорогая, – весело сказал отец Леофстан. – Бог дал нам лорда Утреда, и Бог дарует нам победу. – Он обратил широкое лицо к небу и воздел руки. – Излей ярость Твою на народы, которые не знают Тебя, о Господь! – взмолился прелат. – Обрушь на них ярость Твою и сокруши Твоим гневом!

– Аминь! – пискнула его супруга.

– Вот бедняжка, – промолвил вполголоса Финан, глядя на нее. – Она, наверное, страшная, как жаба, раз кутается во все эти одежды. Леофстан, видимо, счастлив, что не обязан перепахивать ее.

– Может статься, это ей повезло, – заметил я.

– А вдруг она красотка? – задумчиво предположил мой сын.

– Ставлю два серебряных шиллинга, что жаба, – сказал Финан.

– Принято! – Сын протянул руку и скрепил спор.

– Не валяйте дурака! – рявкнул я. – Мне проблем с вашей дурацкой церковью хватает и без того, чтобы вы задирали юбки жене епископа!

– Его карлице, ты имеешь в виду, – уточнил Утред.

– Просто держите свои грязные лапы при себе, – велел я парню, потом повернулся и увидел, что одиннадцать всадников отделились от внушительной «стены щитов». Они скакали под тремя знаменами и направлялись к нашим укреплениям.

– Пора идти, – сказал я.

Настал час встречи с врагом.

Наши кони ждали на улице, а Годрик, мой слуга, держал превосходный шлем с волком на гребне, заново раскрашенный щит и накидку из медвежьей шкуры. Когда я взобрался в седло, знаменосец развернул знамя с волчьей головой. Ехал я на Тинтреге, новом, черном как ночь скакуне, здоровенном и диком. Его имя означало «Мучитель», это был подарок от моего старого приятеля Стеапы, командира придворной дружины короля Эдуарда. Он сделал его, перед тем как удалился на покой в свои владения в Вилтунскире. Подобно Стеапе, Тинтрег был приучен к битве и имел вредный норов. Мне он нравился.

Этельфлэд уже ждала у северных ворот. Она сидела верхом на Гаст, своей белой кобыле, а под белоснежный плащ надела начищенную до блеска кольчугу. Мереваль, Осферт и Кинлэф были при ней, так же как отец Фраомар, ее капеллан и духовник.

– Сколько человек выехало из рядов язычников? – уточнила Этельфлэд.

– Одиннадцать.

– Возьми еще одного! – приказала она Меревалю.

Вместе с этим дополнительным человеком, а также с моим знаменосцем, мной, сыном и Финаном нас станет столько же, сколько выслал Рагналл.

– Захвати принца Этельстана! – велел я Меревалю.

Мереваль посмотрел на Этельфлэд, та кивнула.

– Только скажи, чтобы поспешил! – бросила она.

– Ублюдки подождут, – буркнул я, пропустив мимо ушей замечание Этельфлэд.

Этельстан уже облачился для битвы в кольчугу и шлем, поэтому ждать пришлось, только пока ему оседлают лошадь. Садясь в седло, он широко улыбнулся мне и уважительно поклонился тетке:

– Спасибо, госпожа!

– Просто помалкивай, – проворчала Этельфлэд. Потом возвысила голос: – Откройте ворота!

Громадные створки застонали и заскрипели, подаваясь наружу. Воины все еще взбегали по каменным ступеням на стены, а оба наших знаменосца миновали длинную арку. Держащий крест гусь Этельфлэд и моя волчья голова – именно на эти флаги падали лучи робкого весеннего солнца, когда мы процокали по мосту и пересекли наполненный водой ров. Потом пришпорили коней по направлению к Рагналлу и его людям, натянувшим поводья ярдах в трехстах от стен.

– Тебе туда ехать необязательно, – заметил я Этельфлэд.

– Это почему?

– Потому что там не будет ничего, кроме оскорблений.

– Думаешь, меня испугают слова?

– Думаю, он попытается задеть тебя и обидеть, – и твой гнев станет его победой.

– Наше Писание учит, что глупый наговорит много! – вставил отец Фраомар. Это был довольно приятный молодой человек, до мозга костей преданный Этельфлэд. – Так пусть убогий говорит и тем выдаст глупость свою.

Я обернулся в седле и посмотрел на стены Сестера. Их густо усеивали люди, солнце играло на остриях копий, рассредоточенных по всей длине парапета. Ров был очищен и дополнен заостренными кольями, со стен свисали знамена, большинство с изображением христианских святых. Весьма внушительные укрепления.

– Он сваляет дурака, если попытается штурмовать город, – пробормотал я.

– Тогда чего он хочет? – спросила Этельфлэд.

– Этим утром? Запугать нас, унизить, вызвать на бой.

– Мне нужно на него посмотреть, – заявила Этельфлэд. – Хочу понять, что это за человек.

– Опасный, – ответил я и поймал себя на мысли, что бессчетное число раз скакал вот так в полном боевом облачении на встречу с врагом перед битвой. Таков был ритуал. На мой взгляд, ритуал бессмысленный, он ничего не менял и не решал, но у Этельфлэд противник явно вызывал любопытство, и поэтому мы уважили Рагналла, выехав послушать его оскорбления.

Мы остановились в нескольких шагах от северян. При них было три штандарта. Самый большой принадлежал Рагналлу, с красной секирой, по бокам от него располагались знамена с плывущим по морю крови кораблем и хэстеновский череп на палке. Хэстен сидел на лошади и улыбался мне, как лучшему другу. Выглядел он старым, – впрочем, полагаю, и я тоже. Шлем его был инкрустирован серебром и украшен парой вороновых крыльев. Мерзавец явно наслаждался происходящим, в отличие от человека, на чьем знамени был изображен корабль на кровавых волнах. Это тоже был пожилой мужчина, узколицый, с седой бородой, шрамом через щеку и в превосходной работы шлеме с черным конским хвостом, ниспадавшим с гребня на спину. Окован шлем был золотом – королевский головной убор. Поверх кольчуги у воина висел крест, золотой с янтарными вставками, – свидетельство того, что это единственный христианин среди стоящих перед нами врагов. Но особенно выделял его тем утром полный ненависти взгляд, обращенный на Финана. Я посмотрел на друга и отметил, что его лицо тоже перекошено яростью. Значит, этот человек в окованном золотом шлеме и есть Коналл, брат Финана. Взаимная их неприязнь буквально висела в воздухе. Достаточно одного слова, подумалось мне, и в ход пойдут клинки.

– Карлики! – нарушил молчание великан под знаменем с красной секирой, который тронул громадного жеребца и выехал на шаг вперед.

Значит, это сам Рагналл Иварсон, морской конунг, повелитель островов и предполагаемый будущий властелин Британии. На нем были кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги с золотыми бляхами, золотые нашлепки украшали и пояс, к которому был подвешен исполинских размеров меч. Норманн не надел ни кольчуги, ни шлема, а голый торс перехватывали крест-накрест две полосы из кожи, под которыми бугрились мускулы. Грудь у него была волосатая, а из-под зарослей выглядывали нанесенные чернилами рисунки: орлы, змеи, драконы и топоры. Изображения поднимались от живота к шее, на которой висела скрученная золотая цепь. Руки ярла были густо унизаны серебряными и золотыми браслетами в ознаменование побед, в длинные волосы вплетены золотые кольца. Лицо широкое, суровое и угрюмое, а на лбу выколот орел с распростертыми крыльями, когтистые лапы птицы помещались на скулах.

– Карлики, вы пришли, чтобы сдать свой город? – с издевкой поинтересовался он.

– У тебя есть что сказать нам? – спросила у него Этельфлэд по-датски.

– Никак это женщина в кольчуге? – Рагналл обратил вопрос ко мне, вероятно, потому, что я был самым крупным в нашей делегации, или потому, что мой боевой наряд выделялся особым блеском. – Многое довелось мне повидать, – продолжил ярл доверительным тоном. – Я видел странное сияние в северном небе. Видел корабли, затянутые водоворотом. Видел льдины размером с гору, плывущие по морю. Видел китов, разламывающих судно надвое. Видел, как огонь течет по склону, словно блевотина. Но никогда не видел женщины в кольчуге. Не та ли это особа, которая, как говорят, правит Мерсией?

– Леди Этельфлэд задала тебе вопрос, – напомнил я.

Рагналл уставился на нее, приподнялся на ладонь в седле и смачно пернул.

– Вот ей и ответ, – сообщил он, явно довольный собой, снова опускаясь в седло. Этельфлэд, должно быть, не удержалась от гримасы, судя по тому, что морской конунг расхохотался. – Мне рассказывали, – продолжил Рагналл, снова обращаясь ко мне, – что правительница Мерсии – красивая женщина. А это ее бабушка?

– Это та, кто выделит тебе из своих владений земли на могилу, – ответил я.

Ответ был хилый, но я и не собирался платить оскорблением за оскорбление. Я слишком хорошо ощущал напряжение между Финаном и Коналлом и боялся, что оно может перерасти в бой.

– Значит, это и есть женщина-правительница! – Рагналл фыркнул, потом вздрогнул, изображая ужас. – И такая уродина!

– Я слыхал, что от тебя нет спасу ни свиньям, ни козам, ни сучкам, – рявкнул я, поддавшись гневу. – Так что ты смыслишь в красоте?

Великан и бровью не повел.

– Уродина! – повторил он. – Но под моей рукой люди, которым наплевать, как выглядит баба. Они говорят, что старый поношенный сапог удобнее нового. – Рагналл кивнул в сторону Этельфлэд. – А у нее вид такой старый и поношенный, что они будут рады попользоваться ею! А может, и ей самой понравится?

Он смотрел на меня, ожидая ответа.

– Ты выглядел умнее, когда пернул, – сообщил я.

– А ты, надо полагать, господин Утред. Знаменитый лорд Утред! – Внезапно его перекосило. – Утред, ты убил одного из моих людей.

– Первого из многих.

– Отер Хардгерсон, – медленно произнес он имя. – Я отомщу за него.

– Ты последуешь за ним в могилу, – бросил я.

Рагналл потряс головой, отчего золотые кольца в волосах зазвенели.

– Мне нравился Отер Хардгерсон. Хорошо играл в кости и умел удерживать выпитое.

– Зато с мечом управлялся кое-как, – заметил я. – Не у тебя ли учился?

– Господин Утред, через месяц, считая с этого дня, я буду хлебать мерсийский эль из сделанного из твоего черепа кубка. Мои жены станут помешивать твоими берцовыми костями жаркое, а дети – играть в бабки фалангами твоих пальцев.

– Твой брат похвалялся так же, – отозвался я. – И кровь его людей до сих пор пятнает улицы. Его правый глаз я скормил своим псам, и их от него стошнило.

– Но дочь твоя у него, – лукаво вставил Рагналл.

– Даже свиньи не станут жрать твое вонючее мясо, – гнул я свое.

– И дочка-то красивая, – мечтательно сказал он. – Слишком хороша для Сигтригра!

– Мы сожжем твой труп – то, что от него останется, – и от смрада боги заткнут носы в отвращении.

Это его рассмешило.

– Богам мой смрад нравится, он их радует! Боги любят меня. И боги отдадут мне эту землю. Итак, кто начальник над этим местом? – Рагналл кивнул в сторону стен Сестера.

– Леди Этельфлэд, – сообщил я.

Ярл обвел взглядом своих спутников.

– Господин Утред шутит над нами! Он говорит, будто женщина командует воинами! – Его парни послушно захохотали, все, кроме Коналла, который по-прежнему злобно глядел на брата. Рагналл снова уставился на меня. – Вы все приседаете на корточки, когда хотите отлить?

– Если ему нечего сказать по делу, тогда мы возвращаемся в город. – Голос Этельфлэд дрожал от ярости. Она излишне резко дернула поводья Гаст.

– Убегаете? – Рагналл осклабился. – А я ведь принес тебе подарок, госпожа. Подарок и обещание.

– Обещание? – переспросил я.

Этельфлэд развернула кобылу и прислушалась.

– Уходите из города завтра до наступления сумерек, – заявил Рагналл. – И я буду милостив и пощажу ваши никчемные жизни.

– А если не уйдем? – задал вопрос Этельстан. Тон его был дерзким и вызвал сердитый взгляд со стороны тети.

– Щенок затявкал, – захохотал Рагналл. – Малыш, если не уберешься из города, мои воины хлынут через ваши стены, подобно гонимой штормом волне. Ваши женщины послужат мне утехой, ваши дети станут моими рабами, ваши мечи – моими игрушками. Ваши тела будут гнить, церкви – гореть, вдовы – рыдать. – Он помолчал и указал на свое знамя. – Можешь взять этот флаг, – предложил ярл мне, – и вывесить над городом. Так я пойму, что вы уходите.

– Знамя я твое возьму, – кивнул я. – Пригодится подтирать задницу.

– Будет лучше, если вы просто уйдете. – Рагналл говорил так, как будто обращался к ребенку. – Перебирайтесь в другой город! Конечно, я и там вас найду, не беспокойтесь, но так вы проживете немного дольше.

– Приходите завтра, – сказал я тем же тоном. – Попробуйте перебраться через наши стены. Будьте нашими гостями, и ваши жизни станут немного короче.

Ярл хмыкнул:

– Господин Утред, мне доставит удовольствие убить тебя. Мои поэты воспоют этот подвиг! Будут петь о том, как Рагналл, властелин морей и король Британии, заставил великого Утреда хныкать, как дитя! Как Утред умер, умоляя о пощаде. Как он рыдал, когда я выпускал ему кишки. – В последних словах прорезалась вдруг злоба, но потом он снова улыбнулся. – Я совсем забыл про подарок!

Он подозвал одного из своих воинов и указал на траву между нашими лошадями.

– Поставь здесь.

Воин спешился и опустил на траву деревянный сундучок. Сундучок был квадратный, размером с кухонный котел, и украшен резьбой. На крышке – распятие, а по сторонам шли рисунки людей с нимбами над головой, поэтому я решил, что некогда там хранилась священная книга христиан или какая-то из реликвий, так почитаемых ими.

– Вот вам мой подарок, – заявил Рагналл. – И вот мое обещание: если вы не уйдете отсюда завтра до наступления сумерек, то останетесь тут навечно в виде пепла, костей и пищи для воронов.

Он резко развернул коня и ударил его шпорами. Я с облегчением смотрел, как седобородый темноглазый король Коналл поворачивает и следует за ним.

Хэстен немного помедлил. Он не проронил ни слова. Мне он показался очень старым, но ведь лет ему было немало. Волосы его стали серыми, посерела борода, но в лице по-прежнему угадывалась лукавая живость. Я знал Хэстена с молодых лет и поначалу доверял, но убедился, что переступить через клятву ему так же легко, как ребенку расколоть яйцо. Он пытался стать королем Британии, но я пресекал все его потуги, пока наконец при Бемфлеоте не уничтожил последнюю его армию. Теперь он выглядел вполне процветающим: увешан золотом, в сияющей кольчуге, богатая уздечка, отороченный густым мехом коричневый плащ. Но он стал подручным у Рагналла и если раньше вел в бой тысячи воинов, то теперь командовал жалкой парой десятков. Ему полагалось ненавидеть меня, однако он улыбался так, будто думал, что я рад его видеть. Я ожег его презрительным взглядом, и Хэстена это словно удивило. На удар сердца мне показалось, что Хэстен заговорит, но потом он дернул поводья и поспешил за всадниками Рагналла.

– Открой его, – велела Этельфлэд Кинлэфу.

Тот слез с лошади, подошел к священному ящичку. Наклонился, поднял крышку и отпрянул.

В сундучке лежала голова Бедвульфа. Я смотрел на нее. Глаза были выдавлены, язык вырван, уши отрезаны.

– Ублюдок, – прошипел мой сын.

Рагналл доехал до своей «стены щитов». Должно быть, он отдал какой-то приказ, потому что сдвинутые ряды рассыпались и копейщики поспешили к лесу.

– Завтра, – громко объявил я, – мы поскачем к Эдс-Байригу.

– И умрем в лесу? – с тревогой спросил Мереваль.

– Но ты говорил… – начала Этельфлэд.

– Завтра, – резко оборвал ее я, – мы поскачем к Эдс-Байригу.

Завтра.

Ночь выдалась спокойной и лунной. Серебряный свет заливал землю. Дождь снесло на восток, ясное небо усеяли звезды. С далекого моря задувал слабый ветер, не предвещающий ничего дурного.

Я стоял на стене Сестера, смотрел на северо-восток и молился, чтобы мои боги раскрыли мне планы Рагналла. Мне казалось, я понял, но сомнения не давали покоя, и я искал знамения. Часовые раздались в стороны, освободив мне место. В городе за моей спиной царила тишина, хотя недавно до меня долетали звуки драки на одной из улиц. Продлилась заваруха недолго: наверняка двое пьяниц повздорили, но их растащили, пока никто никого не убил, и теперь Сестер погрузился в сон. Я не слышал ничего, кроме шелеста ветра в крышах, плача ребенка, собачьего воя. Доносился шорох шагов дозорных на парапете, иногда древко копья чиркало по камню. Ничто не походило на знак богов. Мне бы увидеть умирающую звезду, которая прочертит темное небо над головой, но звезды упорно цеплялись за жизнь.

И Рагналл, думалось мне, тоже слушает и смотрит, ожидая знака. Я молился, чтобы сова прокричала ему на ухо, вселяя страх этим звуком, предвещающим смерть. Я вслушивался, но не слышал ничего, кроме привычных звуков ночи.

И тут раздались хлопки. Быстрые и негромкие. И вскоре стихли. Донеслись они с полей на севере, с выпаса между сестерским рвом и римским кладбищем. Кое-кто из моих людей предлагал перекопать кладбище и побросать мертвых в огонь, но я запретил. Они боялись мертвых, опасаясь, что древние призраки в бронзовых доспехах придут тревожить их во сне, но эти призраки построили Сестер, сложили защищающие нас стены, и, будучи в долгу у этих мертвецов, мы обязаны охранять их покой.

Снова послышались хлопки.

Мне стоило сказать Рагналлу про призраков. Его оскорбления были лучше моих, ритуальный поединок с угрозами остался за ним. Но вспомни я про римские могилы с их таинственными надгробиями, сослался бы на невидимую армию мертвецов, встающих по ночам с острыми мечами и зловещими копьями. Ярл мог посмеяться над идеей, естественно, но она поселилась бы среди его страхов. Поутру нам следует сделать возлияния на кладбище, в благодарность оберегающим нас покойникам.

Опять раздались хлопки, а за ними какое-то стрекотание. Не резкое, но и не тихое.

– Рановато для козодоя, – прозвучал за спиной голос Финана.

– Я тебя не слышал! – удивился я.

– Я хожу как дух. – В голосе его угадывалось веселье.

Он подошел, встал рядом и прислушался к странному звуку. Такой звук могли производить длинные крылья птицы, хлопающие друг о друга.

– Ему нужна подружка, – заметил Финан.

– Пора подходящая. Праздник Эостры.

Некоторое время мы стояли в дружеском молчании.

– Так мы действительно идем завтра на Эдс-Байриг? – спросил наконец Финан.

– Идем.

– Через лес?

– Через лес, к Эдс-Байригу, – подтвердил я. – Затем на север, к реке.

Ирландец кивнул. Потом немного помолчал, глядя, как луна отражается в далеком Мэрсе.

– Никто не должен его убивать, – свирепо бросил вдруг он.

– Коналла?

– Он мой.

– Твой, – согласился я. И помолчал, прислушиваясь к козодою. – Мне думается, ты убьешь его завтра утром.

– Так и будет. Я хочу этого. И сделаю. – Он прикоснулся к тому месту, где на груди у него висело распятие. – Я молился об этом – молил Бога послать мне Коналла. – На губах его заиграла улыбка. Недобрая улыбка. – Завтра, значит.

– Завтра.

Финан хлопнул ладонью по стене перед ним, потом рассмеялся:

– Парням нужно подраться, ей-богу нужно! Недавно они друг друга пытались перебить.

– Это я слышал. Что случилось?

– Молодой Годрик подрался с Хеарголом.

– Годрик? – Это был мой слуга. – Он спятил?

– Хеаргол был слишком пьян. Молотил кулаками по воздуху.

– Даже так. Один из этих ударов мог прикончить юнца.

Хеаргол – придворный дружинник Этельфлэд, здоровенный детина, испытывающий удовольствие от ближнего боя в «стене щитов».

– Я оттащил громилу, прежде чем он успел причинить кому-либо вред, потом отвесил подзатыльник Годрику. Посоветовал ему подрасти. – Ирландец пожал плечами. – Никто не пострадал.

– Из-за чего они повздорили?

– В «Ночном горшке» появилась новая девчонка.

«Ночной горшок» – это таверна. На самом деле она называлась «Чибис», и именно эта птаха была изображена на вывеске, но по какой-то причине заведение прозвали «Ночным горшком», и в этом месте предлагали хороший эль и плохих женщин. Святые близнецы, Сеолнот с Сеолбертом, попытались прикрыть таверну, заклеймив ее как гнездо разврата, но именно по этой причине я хотел, чтобы она продолжала работать. Под моим началом находился гарнизон из молодых воинов, и им требовался как раз тот товар, который сбывали в «Ночном горшке».

– Мус, – сказал Финан.

– Мус?

– Так ее зовут.

– Мышка, то есть?

– Тебе стоит на нее взглянуть. – Финан усмехнулся. – Святой Господь на небесах, на нее стоит посмотреть, господин.

– Мус, – повторил я.

– Ты не пожалеешь!

– О чем это он не пожалеет? – спросил женский голос. Обернувшись, я увидел Этельфлэд, поднявшуюся на укрепления.

– Не пожалеет, госпожа, срезав большие ивы, что растут ниже по течению от Брунанбурга, – не растерялся Финан. – Нам нужны доски для щитов. – Он отвесил правительнице учтивый поклон.

– Вам необходимо поспать, – отрезала Этельфлэд. – Если поутру вы собираетесь скакать на Эдс-Байриг.

На слове «если» она сделала особое ударение. Финан понял, что ему пора идти, и снова поклонился.

– Желаю доброй ночи вам обоим, – сказал он.

– Следи за мышами, – напутствовал его я.

Ирландец ухмыльнулся.

– Сбор на рассвете?

– Для всех. Кольчуги, щиты, оружие.

– Пришла пора прикончить пару-другую этих ублюдков. – Финан помедлил, ожидая приглашения остаться, но не получил его и ушел.

Этельфлэд заняла его место рядом со мной и некоторое время любовалась округой, залитой серебристым светом луны.

– Вы действительно отправляетесь на Эдс-Байриг?

– Да. И ты пошлешь со мной Мереваля и шесть сотен воинов.

– Чтобы они сгинули в лесу?

– Не сгинут, – пообещал я, надеясь, что не соврал.

Был ли козодой тем знаком, которого я хотел? Я не знал, что и думать. Направление, куда летит птица, подсказывает смысл, так же как падение сокола с высоты или уханье филина. Но эта дробь в темноте? Потом я снова услышал этот звук, и он навел меня на мысль о стуке щитов в стене, построенной воинами. Да, это был тот знак, которого я искал.

– Ты сам нас предупреждал! – воскликнула Этельфлэд. – Говорил, что, оказавшись в лесу, вы не сможете разглядеть противника. Что тот может зайти вам в тыл. Что вы попадете в засаду! Так что изменилось? – Она помолчала, а не получив ответа, рассердилась. – Или это глупость? Ты позволил Рагналлу раззадорить нас и поэтому теперь лезешь на рожон?

– Его там не будет.

– Не будет? – повторила она, хмуро глядя на меня.

– С какой стати он дал нам целый день на то, чтобы мы покинули город? – спросил я. – Почему не отвел срок до рассвета? Почему не приказал уходить немедленно?

Она поразмыслила над этими вопросами, но ответа не нашла.

– Так скажи, – потребовала Этельфлэд.

– Ему известно, что мы не уйдем, – объяснил я. – И он внушает нам мысль, будто у нас целый день до атаки. Это время нужно Рагналлу, чтобы исчезнуть. А уходит он на север, через мост из судов, и не хочет помех с нашей стороны. Он не собирается нападать на Сестер. Морской конунг только-только сколотил новую армию и не желает, чтобы две или три сотни его парней полегли, пытаясь перевалить через эти стены. Рагналл поведет свое войско на Эофервик, потому что, прежде чем напасть на Мерсию, ему нужно стать королем Нортумбрии.

– Откуда ты это знаешь?

– Козодой сказал мне.

– Ты не можешь быть уверен!

– Не могу, – признал я. – И возможно, это всего лишь военная хитрость с целью заманить нас завтра в лес и перебить. Но я думаю: он жаждет, чтобы мы оставили его в покое и дали уйти, и, если он этого хочет, наша задача – ему помешать.

Этельфлэд обвила мою руку своей – жест, подсказавший мне, что мои доводы и мой план приняты. Надолго установилось молчание.

– Сдается мне, – произнесла она наконец, и голос ее мне показался тихим и робким, – что нам следует напасть на него в Нортумбрии.

– Я много месяцев твердил, что нам нужно вторгнуться в Нортумбрию.

– Чтобы ты мог отбить Беббанбург?

– Чтобы мы изгнали данов.

– Мой брат сказал, что мы не должны этого делать.

– Твой брат не хочет, чтобы тебя считали защитницей саксов, – возразил я. – Он сам мечтает стать им.

– Он хороший человек.

– Он осторожен.

И так оно и было. Эдуарду Уэссексскому хотелось быть и королем Мерсийским, но он склонился перед мнением народа Мерсии, пожелавшего выбрать вместо него его сестру Этельфлэд. Возможно, Эдуард ожидал, что она не справится, но просчитался. В данный момент его полки были заняты в Восточной Англии, изгоняя данов оттуда, и по его настоянию сестра избегала иных шагов, кроме отвоевания старых мерсийских земель. Для покорения севера, по его словам, не обойтись без объединенных усилий армий Уэссекса и Мерсии. Вполне вероятно, тут он был прав. Я, однако, придерживался мнения, что нам все равно следует вторгнуться и отбить цепь городов в Южной Нортумбрии. Этельфлэд согласилась с пожеланием брата. Ей нужна его поддержка, твердила она мне. Ей нужно золото, которое Уэссекс дает Мерсии, и западносаксонские воины, которые составляют гарнизоны бургов в Восточной Мерсии.

– Через год-другой Эдуард закрепится в Восточной Англии и придет с армией сюда, – сказал я.

– Это хорошо, – ответила она. Голос ее звучал напряженно – не потому, что ей не хотелось видеть брата с войском у себя, просто она знала о моем твердом убеждении, что ей следует ударить на север задолго до того, как Эдуард будет готов.

– И он поведет свою и твою армии в Нортумбрию.

– Так правильно, – не сдавалась Этельфлэд.

И это вторжение претворит мечту в жизнь. Мечту ее отца, короля Альфреда, чтобы весь народ, который говорит по-английски, жил в одном королевстве под властью одного короля. То будет новое королевство, Инглаланд, и Эдуард питал надежду стать первым правителем, который примет титул короля Инглаланда.

– Загвоздка лишь в одном, – уныло сообщил я. – Именно сейчас Нортумбрия слаба. У нее нет сильного короля, и ее можно забирать кусок за куском. А через год или два? Рагналл воссядет на трон, а он могуч. При нем завоевание Нортумбрии станет делом куда более трудным.

– Мы не достаточно сильны, чтобы вторгнуться в Нортумбрию собственными силами, – настаивала Этельфлэд. – Нам нужна армия брата.

– Дай мне Мереваля и шесть сотен воинов – и я в три недели возьму Эофервик, – пообещал я. – Через месяц сделаю тебя королевой Нортумбрии и поднесу тебе голову Рагналла в сундучке для Библии.

Она расхохоталась в ответ, решив, что я шучу. А я не шутил. Этельфлэд сжала мою руку.

– Мне понравилось бы получить его голову в подарок, – сказала она. – Но теперь тебе пора спать. И мне тоже.

А я надеялся, что послание козодоя было правдивым.

Выясним утром.

Когда мы покидали Сестер, солнце уже показалось на горизонте. По небу резкий ветер нес косматые облака. Семьсот воинов поскакали к Эдс-Байригу.

Всадники изливались из северных ворот Сестера: поток из кольчуг, оружия, копыт, цокающих по вымощенной камнем арке. Приветливое солнце играло на остриях копий, когда мы направились по римской дороге на северо-восток.

Этельфлэд настояла на личном участии. Она ехала на Гаст, своей белой кобыле, в сопровождении знаменосца, охраны из десяти отборных воинов и пяти священников, одним из которых был епископ Леофстан. Формально епископом он еще не стал, но скоро это должно было случиться. Ехал будущий прелат на гнедом мерине, смиренной коняге.

– Я предпочитаю не ездить верхом, когда могу ходить, – заявил Леофстан.

– Если так, отче, то можешь идти пешком, – предложил я.

– Я хромаю.

– Это я заметил.

– Когда мне было десять, меня лягнул годовалый жеребенок, – пояснил он. – То был дар Господа!

– Странные дары раздает ваш Бог.

Священник рассмеялся.

– Лорд Утред, даром была боль. Она помогла мне понять убогих, позволила разделить их мучения. То был урок от Бога! Но сегодня мне придется ехать верхом, иначе я не стану свидетелем твоей победы.

Он ехал рядом со мной, немного впереди моего большого штандарта с волчьей головой.

– С чего ты решил, что это будет победа? – поинтересовался я.

– Бог дарует тебе победу! Мы молились об этом сегодня утром. – Леофстан улыбнулся мне.

– Вы молились моему или своему Богу?

Епископ захохотал, потом вдруг поморщился. Я заметил, как лицо его исказила гримаса боли, а тело выгнулось в седле.

– Что такое? – спросил я.

– Пустяки, – отозвался он. – Иногда Бог посылает мне боль. Она приходит и уходит. – Леофстан выпрямился и улыбнулся мне. – Вот видишь! Уже ушла!

– Чудной это Бог, – ехидно заметил я, – который насылает на своих последователей боль.

– Он своего собственного Сына обрек на жестокую смерть, так почему бы нам не потерпеть немного боли? – Церковник снова рассмеялся. – Епископ Вульфхерд предупреждал меня насчет тебя! Называл тебя сатанинским отродьем! Сказал, что ты будешь препятствовать всему, чего я попытаюсь достичь. Лорд Утред, это так?

– Отче, не лезь ко мне, – буркнул я, – и я тебя не трону.

– Я буду молиться за тебя! Этого ты не можешь запретить! – Леофстан посмотрел на меня так, словно ожидал возражений, но не дождался. – Лорд Утред, я не враг тебе, – мягко добавил он.

– Считай, что тут тебе повезло, – заявил я, зная, что веду себя грубо.

– Так и есть! – Обиды поп не выказал. – Моя миссия здесь заключается в том, чтобы подражать Христу! Кормить голодных, одевать нагих, исцелять страждущих и заменять отца сиротам. Твоя же задача, если правильно понимаю, – защищать нас! Господь поручил нам разные дела. Ты исполняй свое, а я буду заниматься своим. Я не епископ Вульфхерд! – заявил он вдруг с неожиданной лукавинкой. – И ссориться с тобой не стану! Я ничего не понимаю в войне!

Я издал звук, который мог сойти за благодарное согласие с его словами.

– Не думаешь ли ты, что я желал себе этой ноши? – обратился он ко мне. – Хотел стать епископом?

– Разве нет?

– Бог мой, конечно нет! Лорд Утред, я был всем доволен! Трудился при дворе короля Эдуарда как скромный священник. Работой моей были составление грамот и подготовка королевских писем, а радостью – перевод труда святого Августина «О граде Божьем». Это все, чего хотел я от жизни. Бутылочка с чернилами, связка перьев да святой отец, направляющий мои мысли. Я ученый, а не епископ!

– Тогда зачем… – начал я.

– Бог призвал меня, – ответил Леофстан на вопрос, прежде чем я его задал. – Я ходил по улицам Винтанкестера и видел, как люди пинают нищих, видел, как детей продают в рабство, как опускаются женщины, видел жестокость, видел калек, умирающих в канавах. То не был град Божий! Для его обитателей это ад, а Церковь не предпринимает ничего! Ну, совсем немногое, быть может! Есть монастыри и аббатства, заботящиеся о больных, но их не хватает! Поэтому я начал проповедовать, пытался кормить голодных и помогать беспомощным. Я учил, что Церкви следует меньше тратить на золото и серебро и больше на еду для нуждающихся и одежду для голых.

Я криво улыбнулся:

– Не думаю, чтобы такое учение снискало к тебе любовь иерархов.

– Разумеется. Зачем иначе им было посылать меня сюда?

– Чтобы сделать епископом, – напомнил я. – Это ведь повышение!

– Нет, это наказание, – со смехом возразил он. – «Пусть этот дурак Леофстан мается с лордом Утредом», – наверняка приговаривали они!

– Неужели это наказание? – с любопытством осведомился я.

– Бог мой, еще бы! Да они смертельно тебя боятся!

– А ты – нет? – спросил я, развеселившись.

– Моим наставником во Христе был отец Беокка.

– А-а, – протянул я. Беокка был и моим учителем. Бедный отец Беокка, увечный и уродливый, но лучший человек из всех, ходивших по этой земле.

– Он любил тебя, – добавил Леофстан. – И гордился тобой.

– Вот как?

– Беокка часто говорил, что ты добрый человек, который пытается скрывать свою доброту.

Я снова хрюкнул.

– Беокка был полон…

– Мудрости, – решительно прервал меня Леофстан. – Поэтому нет – я не боюсь тебя и буду за тебя молиться.

– А я не дам норманнам искромсать тебя.

– А для чего иначе стал бы я за тебя молиться? – со смехом воскликнул он. – Теперь ступай. Уверен, у тебя есть более важные дела, чем болтать со мной. И да пребудет с тобой Бог!

Ударив коня пятками, я поскакал к голове колонны. Будь я проклят, но Леофстан мне по душе. Он способен примкнуть к ограниченному кругу священников вроде Беокки, Виллибальда, Кутберта и Пирлига – попов, которых я уважал и любил. Но эта кучка многократно уступала числом беспринципным, алчным и властолюбивым клирикам, которые так ревностно управляли Церковью.

– Никогда не верь христианам, – обратился я к Бергу – тот ехал впереди всех, – которые скажут тебе, что надо любить своих врагов.

Парень растерялся.

– С какой стати мне их любить?

– Не знаю! Это просто христианское дерьмо. Противника не видно?

– Ни души, – ответил Берг.

Разведчиков я не высылал. Рагналл вскоре узнает о нашем приходе, и ему либо придется собрать своих воинов, чтобы дать нам бой, либо я прав, и он уклонится от битвы. Вскоре узнаем. Этельфлэд, хотя и доверилась моему чутью, все же опасалась, что я поддамся порыву. Не берусь утверждать, что она заблуждалась. Именно поэтому я и уговаривал ее остаться в Сестере.

– Что подумают обо мне люди, если я спрячусь за стенами, когда они идут сражаться с врагами Мерсии? – спросила она.

– Что ты разумная женщина.

– Я правительница Мерсии. Народ не последует за мной, если я не буду идти впереди.

Мы держались римской дороги, которая в итоге вывела нас к перекрестку, где поверх уходящих вглубь соляных слоев шахт, некогда сделавших этот край богатым, стояли развалины каменных зданий. Старики помнили, как лазали по большим лестницам к белой скале; но теперь шахты оказались на спорной земле между саксами и данами, и потому возведенные римлянами здания пришли в запустение.

– Разместив на Эдс-Байриге гарнизон, мы сможем заново открыть копи, – сказал я Этельфлэд, пока мы проезжали мимо. – Бург на холме защитит местность на мили. Соль из шахт намного дешевле, чем вываренная в котлах.

– Давай для начала возьмем Эдс-Байриг, – мрачно отозвалась она.

Добравшись до соляных копей и не доехав нескольких миль до перекрестка, мы свернули к северу и углубились в лес. Рагналл уже должен был знать о нашем приближении, и мы не пытались передвигаться скрытно. Наш путь лежал по гребню хребта, по старинному тракту. С него я мог различить зеленые склоны Эдс-Байрига, возвышающиеся над лесным морем, мог разглядеть и неошкуренные бревна отстроенного заново частокола. Потом дорога снова нырнула в чащу, и холм был скрыт из виду до тех пор, пока мы не вырвались на обширную вырубку, устроенную Рагналлом вокруг древнего форта. Стволы срубили, оставив пни, щепки и обрезанные ветви. Наше появление среди этого пустого пространства побудило защитников разразиться издевками, а один даже бросил копье, которое не долетело шагов сто до ближайшего из наших всадников. Над стенами развевались яркие знамена, и на самом большом красовалась кровавая секира Рагналла.

– Мереваль! – гаркнул я.

– Господин!

– Оставь здесь сотню воинов наблюдать за фортом! Боя не затевать. Если они выйдут из крепости и пойдут за нами, тогда опережайте их и присоединяйтесь к нам!

– Господин? – недоуменно отозвался военачальник.

– Только смотреть! Не сражаться! – крикнул я и поскакал, огибая западный склон холма. – Кинлэф!

Сакс догнал меня.

– Лорд!

Дорогие красные ножны в золотой оправе подпрыгивали у него на боку.

– Держи леди Этельфлэд в тылу!

– Она не станет…

– Выполняй! – рявкнул я. – Держи ее кобылу за поводья, если придется, но не дай ей ввязаться в бой.

Я наддал коню и вынул Вздох Змея. Блеск его длинного лезвия дал знак моим людям обнажить мечи.

Рагналл не встретил нас перед Эдс-Байригом. Да, на стенах форта были воины, но не вся его армия. Острия копий рассредоточились, а не выстроились плотным частоколом, и это говорило о том, что основные силы морского конунга ушли к северу. Он причалил корабли к берегу Мэрса и укрепил Эдс-Байриг с целью обмануть настоящего своего врага, убедить хилого королька в Эофервике, что устремления ярла направлены на Мерсию. Но Нортумбрия представляла собой более легкую добычу. Десятки нортумбрийских ярлов уже примкнули к Рагналлу – многие, без сомнения, думали, что он поведет их на юг, теперь ему предстоит заразить их энтузиазмом идти в противоположную сторону. Перед ними рассыплют обещания золота и земель, отнятых у короля Ингвера и его приспешников, ну и, разумеется, перспективы снова двинуться на Мерсию, как только будет покорена Нортумбрия.

По крайней мере, так я полагал. А мог и ошибаться. Быть может, Рагналл уже идет на Сестер или поджидает у реки со «стеной щитов». Штандарт его развевается над Эдс-Байригом, что, по моему мнению, представляло собой уловку, призванную уверить нас в том, что он внутри нового частокола. Чутье подсказывало: ярл пересекает реку. Вот только зачем ему в таком случае оставлять людей на Эдс-Байриге? Впрочем, это не главный вопрос, да я и забыл про него, когда увидел перед собой группу суетящихся людей. Кольчуг на них я не заметил. Мы следовали по недавно проторенному через лес пути, по дороге, которая должна была вести от холма к мосту из лодок, и люди тащили мешки и бочонки. Скорее всего, это были слуги, но, так или иначе, завидев нас, они бросились в заросли. Мы поскакали дальше, ныряя под ветвями, и заметили новых носильщиков, а затем среди зелени возник вдруг просвет, и вскоре перед нами уже лежала открытая местность. Она была усеяна шалашами и потухшими очагами, и я понял, что мы в том месте на берегу реки, где Рагналл устроил временный лагерь.

Подгоняемый шпорами, Тинтрег вылетел на свет. До реки оставалось всего шагов сто, а у моста из лодок скопилась толпа, ожидающая переправы. Другой берег уже пестрел от людей и лошадей; большая часть армии шла на север, но на нашей стороне оставалось много коней, припасов, домашних и слуг. Чутье не подвело меня – Рагналл направился в Нортумбрию.

Потом мы ударили.

Рагналл наверняка знал о нашем приближении, однако, видимо, рассчитывал, что мы пойдем прямиком под Эдс-Байриг и встанем там, введенные в заблуждение его большим знаменем, решив, будто он внутри. Наш стремительный бросок застал его арьергард врасплох.

Арьергард, впрочем, это громкое слово. Остатки на южном берегу Мэрса включали пару сотен воинов, их слуг, некоторое количество женщин и детей да россыпь свиней, коз и овец.

– Сюда! – заорал я, забирая влево.

В мои намерения не входило бить прямо по перепуганной толпе, бросившейся к мосту, – вместо этого я хотел отрезать ее от переправы. Я обогнул беглецов и погнал Тинтрега вдоль реки к мосту. Прямо позади меня скакало по меньшей мере около дюжины дружинников. Взвизгнул ребенок. Один из мужчин попытался остановить нас и швырнул тяжелое копье, просвистевшее мимо моего шлема. Я промчался дальше, но, видимо, кто-то из моих ударил его, потому что до меня донесся жестокий звук стали, врубающейся в кость. Тинтрег клацнул зубами, ворвавшись в массу, сгрудившуюся перед мостом. Люди пытались сбежать, некоторые полезли в ближние лодки, другие прыгали в реку или даже в отчаянии спешили обратно к лесу. Я натянул поводья и соскочил с седла.

– Нет! – Женщина пыталась закрыть собой двоих маленьких детей, но я не обратил на нее внимания и пошел туда, где настил моста смыкался с илистым берегом. Я встал там, один из моих воинов встал рядом, мы одели на руку щиты и сдвинули окованные железом края.

– Бросайте оружие! – крикнул я мечущейся толпе.

У норманнов теперь не было пути к отступлению. Сотни моих конников вырвались из чащи, и моя «стена щитов» преградила дорогу через Мэрс. Я надеялся поймать нечто большее, чем эти жалкие остатки, но то ли Рагналл поднялся рано, то ли мы припозднились с выступлением из Сестера.

– Они жгут корабли! – воскликнул Финан.

Ирландец, все еще верхом, присоединился ко мне. Женщины вопили, дети плакали, а мои люди орали на попавших в ловушку врагов, заставляя их бросать оружие. Я обернулся и увидел неисчислимый флот Рагналла – корабли либо пристали к дальнему берегу, либо сидели на мели близ него – и людей, которые бросали внутрь корпусов факелы. Другие поджигали суда, поддерживающие грубый дощатый настил переправы. Лодки явно подготовили к уничтожению – трюмы наполнили сухим хворостом и облили смолой. Горстка судов держалась несколько выше по течению, пришвартованная к вбитым в ил столбам. Видимо, это были те немногие драккары, которым предстояло избежать огня.

– Господь в небесах! – изумился Финан, спешившись. – Да тут целое состояние гибнет в пламени!

– Стоит лишиться флота, чтобы приобрести королевство, – проворчал я.

– Нортумбрия, – сказал ирландец.

– Нортумбрия, Эофервик, Кумбраланд – Рагналл возьмет все, – ответил я. – Заберет всю северную страну отсюда и до Шотландии! Все эти земли окажутся под властью сильного короля.

Языки огня запрыгали с корабля на корабль, дым повалил клубами. У меня мелькнула мысль спасти одно из судов, но настил был плотно прикреплен к корпусам, а те друг к другу. Не было времени рубить веревки и выдергивать прибитые гвоздями доски. Мост должен был вот-вот обратиться в пепел. Я заметил всадника, вынырнувшего из дыма. Это оказался голый по пояс, длинноволосый, высокий мужчина на здоровенном вороном коне. По горящему настилу ехал Рагналл. Конунг замер шагах в тридцати от нас. Вокруг него и коня кружились волны дыма. Он вытащил меч и в клинке отразились сполохи.

– Утред, я вернусь! – крикнул ярл.

Он помедлил, словно дожидаясь ответа. За спиной у него обрушилась мачта, испуская тучи искр и черного дыма. А Рагналл все ждал. Но я молчал, и тогда он развернул коня и скрылся за огненной пеленой.

– Чтоб ты сгорел! – в сердцах буркнул я.

– Но зачем он оставил людей на Эдс-Байриге? – вспомнил Финан.

Обескураженный арьергард на нашем берегу не оказал сопротивления. Северян было намного меньше, и их женщины умоляли мужчин бросить оружие. Мост за моей спиной наконец разрушился, и горящие корабли поплыли по течению. Я сунул Вздох Змея в ножны, взобрался в седло и завел Тинтрега в гущу перепуганных пленников. Большая часть моих людей спешилась и подбирала мечи, копья и щиты, однако молодой Этельстан оставался верхом, как и я, и прокладывал себе дорогу через поникшую толпу.

– Господин, что нам с ними делать? – спросил он у меня.

– Ты принц, – напомнил я. – Ты и скажи.

Он пожал плечами и обвел взглядом испуганных женщин, плачущих детей и подавленных мужчин. Глядя на него, я отметил, что из шаловливого ребенка Этельстан превратился в сильного и красивого юношу. Он просто обязан стать королем, подумалось мне. Это старший сын своего отца, короля Уэссекса, человек, который сам должен править.

– Мужчин убить, детей в рабство, женщин приставить к работе? – высказал предположение Этельстан.

– Обычно так и делают, – согласился я. – Но это земли твоей тетушки. Ей решать.

Я заметил, что Этельстан смотрит на одну девчонку, и передвинул коня, чтобы лучше видеть. То была милая крошка с копной непослушных русых волос, невероятной голубизны глазами и чистой гладкой кожей. Она держалась за юбки женщины постарше, видимо матери.

– Как тебя зовут? – спросил я у девчушки по-датски.

Ее мать начала рыдать и причитать: и упала на колени, обратив ко мне заплаканное лицо:

– Господин, у меня, кроме нее, ничего нет!

– Цыц, женщина! – рявкнул я. – Ты даже не представляешь, как повезло твоей дочери! Как ее имя?

– Фригга, господин.

– Сколько ей лет?

Мать замялась, явно намереваясь солгать, но я рыкнул, и она выпалила:

– Мой господин, на день Бальдра исполнится четырнадцать.

Праздник Бальдра отмечается в середине лета, так что девчонка вполне созрела для брака.

– Веди ее сюда, – приказал я.

Этельстан нахмурился, решив, что я приглядел крошку для себя, и, признаюсь, меня подмывало такое искушение, но я преодолел его и подозвал слугу принца.

– Привяжи девчонку к хвосту твоей лошади, – велел я ему. – Ее не трогать! Вреда не причинять! Ты отвечаешь за нее, понял?

– Да, господин.

– Теперь насчет тебя. – Я обратился к матери. – Стряпать умеешь?

– Да, мой господин.

– Шить?

– Конечно, мой господин.

– Тогда оставайся при дочери. – Я повернулся к Этельстану. – Только что твой двор увеличился на пару душ, – сообщил я ему, потом еще раз посмотрел на Фриггу и подумал, что ублюдку повезло. Хотя он и не ублюдок вовсе, а законнорожденный сын короля.

Среди расположившихся южнее всадников раздались радостные возгласы. Я провел Тинтрега между пленниками и увидел, что отец Фраомар, духовник Этельфлэд, делает какое-то объявление. Он был верхом на серой кобыле, масть которой сочеталась с седыми волосами самого священника. Рядом с ним располагалась Этельфлэд, улыбнувшаяся мне.

– Радостные вести, – сказала она.

– Какие?

– Хвала Господу! – провозгласил отец Фраомар. – Люди на Эдс-Байриге сдались!

Я ощутил разочарование, поскольку предвкушал драку. За стенами Эдс-Байрига Рагналл оставил, похоже, значительный отряд – видимо, с целью удержать за собой вновь отстроенный форт, и я собирался предать гарнизон смерти в порядке предостережения остальным сторонникам ярла.

– Сдались?!

– Да, слава Господу!

– Значит, Мереваль внутри форта?

– Пока еще нет!

– Что ты имеешь в виду под своим «пока еще нет»? Они ведь сдались?!

Фраомар улыбнулся:

– Господин Утред, это христиане! Гарнизон состоит из христиан!

Я нахмурился.

– Да пусть они хоть жукам-долгоносикам поклоняются, мне плевать! – отрезал я. – Если враги сдались, наше войско должно находиться в стенах форта. Так?

– Будет, – ответил священник. – Обо всем уже договорено.

– О чем?

Этельфлэд смутилась.

– Они согласились сдаться, – объяснила она, поглядев на духовника в поисках поддержки. Фраомар кивнул. – И мы не воюем с христианами, – закончила Этельфлэд.

– Я воюю, – зло бросил я, потом подозвал слугу. – Годрик, труби в рог! – Годрик покосился на Этельфлэд, ожидая разрешения от нее, и я с размаху врезал ему по затылку. – Рог! Труби!

Он торопливо задудел, и мои воины, разоружавшие врага, побежали к лошадям.

– Господин Утред! – запротестовала Этельфлэд.

– Если они сдались, значит форт наш, – заявил я. – Если форт не наш, то они не сдались. – Я посмотрел на Фраомара. – Так как обстоит дело?

Ответом было молчание.

– Финан, веди людей! – приказал я и, не обращая внимания на Этельфлэд и священника, погнал коня на юг.

Обратно к Эдс-Байригу.

Мне стоило догадаться, что за всем стоит Хэстен. У него был язык, способный обратить навоз в золото, и он пустил его в ход против Мереваля.

Я застал этих двоих – их сопровождали по дюжине спутников – в сотне шагов от западной стены форта, там, где склон был более пологим. Стороны стояли на расстоянии нескольких ярдов друг от друга, каждая под своим знаменем. У Мереваля, естественно, был флаг Этельфлэд с гусем святой Вербурх, тогда как Хэстен взамен привычного черепа на шесте распустил новый штандарт: серое полотнище с вышитым на нем белым крестом.

– Ни капли стыда! – бросил я Финану, гоня Тинтрега вверх по склону.

– Скользкий ублюдок! – рассмеялся Финан.

Когда мы выехали из леса, скользкий ублюдок оживленно доказывал что-то, но, едва заметив нас, замолчал и отступил под защиту своих спутников. Меня он поприветствовал по имени, но я сделал вид, что не замечаю его, поставил Тинтрега в промежутке между сторонами и слез с седла.

– Почему ты не занял форт? – задал я вопрос Меревалю, бросив Годрику поводья.

– Я… – начал он, но потом посмотрел поверх моего плеча. Этельфлэд со свитой быстро приближалась, и он явно предпочитал дождаться ее, прежде чем отвечать.

– Ублюдок сдался? – напирал я.

– Ярл Хэстен… – снова заикнулся Мереваль, но потом пожал плечами, как человек, который не знает, что сказать, и не понимает, что происходит.

– Я задал простой вопрос! – с угрозой продолжал я.

Мереваль был хороший человек и умелый воин, но сейчас выглядел совершенно потерянным. Взгляд его обратился на полдюжины священников, стоявших рядом. Тут были отец Сеолнот и его щербатый близнец Сеолберт, так же как и отец Леофстан, и всех их в высшей степени расстроил мой нежданный приезд.

– Он сдался? – снова спросил я, громко и отчетливо.

Прибытие Этельфлэд избавило Мереваля от необходимости отвечать. Правительница провела кобылу через кольцо священников.

– Господин Утред, если хочешь что-то сказать, – ледяным тоном процедила она с седла, – то скажи это мне.

– Я хочу знать, сдался этот кусок дерьма или нет. – Я указал на Хэстена.

Ответил отец Сеолнот.

– Моя госпожа, – начал он, подчеркнуто не замечая меня. – Ярл Хэстен согласился присягнуть тебе на верность.

– Что-что? – спросил я.

– Тихо! – отрезала Этельфлэд.

Она оставалась в седле и возвышалась над нами. Ее дружинники, по меньшей мере полторы сотни, последовали от реки за ней и теперь остановили лошадей ниже по склону.

– Доложи, о чем вы договорились, – велела женщина отцу Сеолноту.

Сеолнот беспокойно глянул на меня, потом снова посмотрел на Этельфлэд:

– Ярл Хэстен – христианин, госпожа, и просит твоего покровительства.

По крайней мере трое из нас начали говорить одновременно, но Этельфлэд хлопнула в ладоши, призывая к тишине.

– Это правда? – обратилась она к Хэстену.

Тот поклонился, потом коснулся серебряного креста, висящего поверх кольчуги.

– Благодарение Богу, госпожа, это так. – Говорил он спокойно, смиренно, с подкупающей искренностью.

– Лживый ублюдок, – проворчал я.

Он и бровью не повел.

– Госпожа, я обрел искупление и прибегаю к тебе как к покровительнице, – почти пропел ярл.

– Госпожа, он раскаялся, – твердо произнес высокий мужчина, стоявший рядом с Хэстеном. – Мы готовы, госпожа… нет, даже спешим принести тебе присягу. И, как братья-христиане, рассчитываем на твою защиту.

Говорил длинный по-английски, уважительно, а закончив, отвесил Этельфлэд легкий поклон. Ее это удивило, и не случайно – высокий выглядел как христианский поп. По крайней мере, был одет в черную рясу, препоясанную веревкой, и на груди носил деревянный крест.

– Кто ты? – спросила она.

– Отец Харульд, госпожа.

– Датчанин?

– Родился я в Англии, – ответил он. – Но родители мои пришли из-за моря.

– И ты христианин.

– Да, милостью Божьей.

Внешность у Харульда была суровая, лицо темное, в волосах прожилки седины. То был не первый среди встреченных мною данов выкрест, и не первый из них, кто сделался христианским священником.

– Я стал христианином еще в детстве, – сообщил Харульд Этельфлэд.

Говорил он серьезно и уверенно, но я заметил, что пальцы его непроизвольно сжимаются и разжимаются. Дан беспокоился.

– И ты утверждаешь, что этот вонючий хвост от ящерицы тоже христианин? – Резким кивком я указал на Хэстена.

– Господин Утред! – предупреждающе воскликнула Этельфлэд.

– Я сам крестил его, – с достоинство сообщил Харульд. – Хвала Господу.

– Аминь! – зычно подхватил Сеолнот.

Я уставился в глаза Хэстена. Я знал мерзавца всю его сознательную жизнь, и, по совести говоря, он обязан был мне этой своей жизнью. Хэстен принес мне присягу, и я полагался на нее, потому что у него было вызывающее доверие лицо и располагающие манеры. Но он нарушил все клятвы, которые когда-либо приносил. Это был не человек – куница, пронырливая и хищная. Его аппетиты намного превосходили его достижения, и в этом ему виделась моя вина, потому что по воле рока это я всегда останавливал его. В последний раз это случилось при Бемфлеоте, где я уничтожил его армию и сжег его флот, но судьба неизменно уберегала Хэстена от несчастья. Вот он снова на пороге, явно пойман в капкан на Эдс-Байриге, но улыбается мне, как лучший из друзей.

– Он не больший христианин, чем я, – буркнул я.

– Госпожа! – Хэстен посмотрел на Этельфлэд, а затем, к всеобщему удивлению, рухнул на колени. – Жертвой Спасителя нашего клянусь, что я истинный христианин! – Говорил он смиренно, дрожа от сдерживаемых чувств. В глазах стояли слезы. Потом он широко раскинул руки и обратил лицо к небу. – Да поразит меня Господь насмерть, если я лгу!

Я вытащил Вздох Змея, его лезвие с громким скрежетом вышло из горловины ножен.

– Господин Утред! – предупреждающе вскинулась Этельфлэд. – Нет!

– Я просто хотел свершить за вашего Бога его работу, – сообщил я. – И прикончить этого мерзавца. Хочешь, чтобы я остановился?

– Господь сам управит свою работу, – зло бросила Этельфлэд, потом снова посмотрела на священника-датчанина. – Отец Харульд, ты убежден в искренности обращения ярла Хэстена?

– Да, госпожа. Принимая крещение, он лил слезы раскаяния и радости.

– Хвала Господу! – прошептал Сеолнот.

– Хватит! – отрезал я, все еще сжимая Вздох Змея. – Почему наши люди не внутри форта?

– Они будут там! – прошипел Сеолнот. – Это договорено!

– Договорено? – В тоне Этельфлэд появилась настороженность – она явно подозревала, что попы превысили свои полномочия, заключая договор без ее согласия. – Что договорено?

– Госпожа, ярл Хэстен просил разрешения принести тебе присягу верности во время пасхальной мессы, – очень осторожно объяснил Сеолнот. – Он желает этого, дабы ликование от воскресения Господа нашего освятило сей акт примирения.

– Пусть ждет до Эостры, мне до этого дела, как до крысиного помета, – вмешался я. – При условии, что мы занимаем форт немедленно!

– Он будет передан нам в пасхальное воскресенье, – заявил Сеолнот. – Так договорено!

– На Пасху? – спросила Этельфлэд, и любой, кто знал ее достаточно хорошо, уловил бы в ее голосе оттенок разочарования. Она была не дура, но и не готова отринуть надежду, что Хэстен искренне обратился в христианство.

– Это станет поводом для торжества, – подтолкнул ее Сеолнот.

– И кто заключил такой договор? – осведомился я.

– Это дело христиан, – отрезал Сеолнот, обратившись к Этельфлэд в поисках поддержки.

Та, в свою очередь, поглядела на меня, потом на Хэстена.

– Почему мы не можем занять форт немедленно? – спросила она.

– Я дал согласие… – вяло начал Сеолнот.

– Госпожа! – вмешался Хэстен, упав на колени. – Мое сокровенное упование заключается в том, чтобы все мои люди были крещены на Пасху. Но некоторые, малая часть, упирается. Мне нужно время. Время нужно отцу Харульду! Время нужно нам для того, чтобы убедить этих немногочисленных нежелающих принять спасительную милость Господа нашего Иисуса Христа.

– Изворотливый ублюдок! – процедил я.

Ненадолго повисло молчание.

– Клянусь, что это правда, – смиренно заверил Хэстен.

– Всякий раз, когда он произносит эти слова, – тут я посмотрел на Этельфлэд, – можно не сомневаться, что это ложь.

– Госпожа, если отец Сеолнот сможет посещать нас, – продолжал Хэстен, – а еще лучше отец Леофстан, и если они станут проповедовать нам, это будет большая помощь и благословение.

– Я буду счастлив… – снова начал Сеолнот, но осекся, когда Этельфлэд вскинула руку.

Она молча рассматривала некоторое время Хэстена, потом заговорила:

– Ты предлагаешь массовое крещение?

– Госпожа, всех моих людей! – с готовностью подхватил ярл. – Все они перейдут в милость Христа и к тебе на службу.

– Сколько человек, навоз? – спросил я у Хэстена.

– Господин Утред, лишь немногие упорствуют в своем язычестве. Человек двадцать, от силы тридцать. Но с Божьей помощью мы обратим их!

– Сколько людей в форте, жалкий ты ублюдок?

Он помялся, потом сообразил, что замешательство говорит не в его пользу, улыбнулся.

– Пятьсот восемьдесят.

– Так много! – выдохнул отец Сеолнот. – То будет свет к просвещению язычников! – Он повернулся к Этельфлэд. – Только представь, госпожа, массовое обращение безбожников! Мы можем окрестить их в реке!

– Перетопим мерзавцев! – буркнул я.

– И еще, госпожа. – Хэстен, продолжал стоять на коленях и сцепил руки, глядя на Этельфлэд. Лицо его было таким располагающим, а голос таким искренним. То был лучший лжец из всех, кого я знал. – Я хотел бы прямо сейчас пригласить тебя в форт! Мы бы помолились, госпожа, и я пел бы славу Господу рядом с тобой! Но есть те, кто еще упорствует. Они могут воспротивиться. Немного времени – это все, о чем я молю! Немного времени, чтобы милость Божья пролилась на эти заблудшие души.

– Подлый кусок навозной жижи! – рявкнул я на него.

– Госпожа, если это убедит тебя, – спокойно продолжал Хэстен, не глядя на меня, – я готов принести тебе присягу сейчас. В эту самую минуту!

– Хвала Господу! – прошепелявил отец Сеолберт.

– Есть одна маленькая трудность, – вмешался я, и все повернулись ко мне. – Он не может дать тебе клятву.

– Почему? – Этельфлэд обожгла меня взглядом.

– Госпожа, он поклялся в верности другому господину, и тот не освобождал его от клятвы.

– Я освободился от клятвы, данной мной ярлу Рагналлу, когда посвятил себя Всевышнему, – заявил Хэстен.

– Но не от клятвы, данной мне, – отрезал я.

– Господин Утред, ты ведь тоже язычник, – извернулся Хэстен. – И Иисус Христос разрешил меня от всех обязательств перед язычниками.

– Это так! – возбужденно воскликнул отец Сеолнот. – Он отрекся от дьявола, госпожа! Отринул дьявола и все дела его! Новообращенный христианин разрешается от всех клятв, данных язычникам, – Церковь настаивает на этом.

Этельфлэд еще колебалась. Наконец она обратилась к Леофстану:

– Отче, ты молчишь.

На губах Леофстана играла полуулыбка.

– Я обещал лорду Утреду не вмешиваться в его дела, если он не будет вмешиваться в мои. – Он виновато улыбнулся отцу Сеолноту. – Меня радует обращение безбожников, госпожа, но как быть с крепостью? Увы, это вне моего разумения. Оставьте кесарю кесарево, госпожа, а судьба Эдс-Байрига – дела кесаря, а точнее говоря – твои.

Этельфлэд резко кивнула и указала на Хэстена:

– Но ты веришь этому человеку?

– Верю ему? – Леофстан нахмурился. – Могу я расспросить его?

– Спрашивай, – велела Этельфлэд.

Леофстан прихромал к Хэстену и опустился на колени перед ним.

– Дай мне твои руки, – спокойно велел будущий епископ и подождал, пока ярл не исполнил смиренно этот приказ. – А теперь скажи, во что ты веруешь.

Голос его по-прежнему был тихим.

Хэстен заморгал, прослезившись.

– Верую в единого Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли, – заговорил он едва громче шепота. – И в Иисуса Христа, единственного Сына Божия, Бога от Бога истинного, Свет от Света… – На последних словах голос его поднялся, а потом он будто поперхнулся. – Я верую, отче! – взмолился Хэстен, и слезы снова побежали по щекам. Он покачал головой. – Господин Утред прав, прав! Я был грешником. Нарушал клятвы. Оскорблял Небеса! Но отец Харульд молился со мной, молился обо мне, и моя жена молилась… И хвала Господу, я уверовал!

– Воистину, хвала Господу! – отозвался Леофстан.

– Рагналлу известно, что ты христианин? – сурово спросил я.

– Держать его в неведении было необходимо, – смиренно заявил Хэстен.

– Почему?

Ладони Хэстена все еще лежали в руках Леофстана.

– Мне пришлось искать убежища на острове Манн, – отвечал он мне, но смотрел на Этельфлэд. – И именно там, на острове, отец Харульд обратил меня. Мы были окружены язычниками, которые убили бы нас, если бы узнали. – Ярл снова поглядел на Леофстана. – Я молил дать мне знак: следует мне остаться и обращать язычников? Но Господь рассудил, чтобы я привел своих сторонников сюда и предложил отдать наши мечи на службу Христу.

– На службу Рагналлу, – жестко поправил я.

– Ярл Рагналл потребовал моих услуг. – Хэстен снова обращался к Этельфлэд. – Но в этом требовании я узрел волю Божью! Господь указал нам путь с острова! У меня не было кораблей, только вера в Иисуса Христа и святую Вербурх.

– Святую Вербурх? – воскликнула Этельфлэд.

– Госпожа, моя дорогая жена молится ей, – сказал Хэстен совершенно невинным тоном. Кто-то сообщил скользкому мерзавцу про то, что Этельфлэд почитает эту распугавшую гусей девицу.

– Лживый ублюдок, – проворчал я.

– Его раскаяние искренне, – настаивал Сеолнот.

– Отец Леофстан? – спросила Этельфлэд.

– Госпожа, я хочу верить ему! – с душой ответил Леофстан. – Хочу верить, что это чудо, знаменующее мое возведение на престол! Что на Пасху мы возрадуемся, приведя к Христу толпу язычников!

– То Христов промысел! – просюсюкал отец Сеолберт беззубыми деснами.

Этельфлэд еще колебалась, глядя сверху вниз на двух коленопреклоненных мужчин. Часть ее сознания понимала, что я прав, но в ней жила набожность, унаследованная от отца. И тут еще стремление Леофстана поверить. Леофстан был ее выбором. Она убедила архиепископа Контварабургского назначить этого человека, она рассылала епископам и аббатам письма, восхваляя искренность и пламенную веру Леофстана, раздавала пожертвования церквям и усыпальницам – все ради того, чтобы склонить мнение в пользу своего кандидата. Церковь предпочла бы кого-то более светского, который приумножил бы земельные владения престола и выжал бы денег из северомерсийской знати, но Этельфлэд нужен был святой. И этот святой теперь видел в обращении Хэстена божественный знак одобрения ее выбора.

– Подумай, госпожа. – Леофстан выпустил наконец руки Хэстена и, все еще стоя на коленях, повернулся к Этельфлэд. – Подумай, какая будет радость, когда язычник приведет своих людей к престолу Христа!

Эта идея привлекала ее. Ее отец всегда прощал обратившихся данов, даже жаловал некоторым земли в Уэссексе. Альфред часто заявлял, что сражается не за образование Инглаланда, но за обращение всех безбожников ко Христу, и Этельфлэд видела в этом массовом крещении язычников-данов знак Божьей власти.

Она заставила Гаст сделать шаг вперед.

– Ты принесешь мне присягу прямо сейчас?

– С радостью, госпожа, – ответил Хэстен. – С радостью!

Я плюнул в сторону подлого ублюдка, отошел прочь, вложил Вздох Змея в ножны и взобрался на Тинтрега.

– Господин Утред! – резко окликнула меня Этельфлэд. – Куда ты?

– Обратно к реке, – бросил я. – Финан, Ситрик! Все прочие! За мной!

Мы поскакали прочь от фарса, который должен был вот-вот свершиться под Эдс-Байригом.

Нас было сто двадцать три человека. Мы провели коней через ряды воинов Этельфлэд, повернули на север и поехали к реке.

Едва оказавшись среди деревьев, в недосягаемости для взглядов обступивших Этельфлэд глупцов, я развернул свой отряд на восток.

Потому что решил сделать за христианского Бога его работу.

И покарать Хэстена.

Скакали мы быстро, кони петляли между деревьями. Финан нагнал меня.

– Что мы делаем?

– Берем Эдс-Байриг, – бросил я, – что же еще?

– Господь милосердный!

Я молчал, пока Тинтрег спускался в густо поросший папоротником овраг, потом взбирался на противоположный склон. Сколько воинов у Хэстена? По его заявлению, их было пятьсот восемьдесят, но я ему не верил. Свою армию он оставил вместе с репутацией под Бемфлеотом. Сейчас речь шла о другой битве, но я был бы удивлен, обнаружив под его рукой больше сотни человек, хотя Рагналл наверняка оставил внутри крепости какое-то количество и своих дружинников.

– Как велика крепость? – спросил я у Финана.

– Эдс-Байриг? Он большой.

– Если обойти стены по кругу, сколько шагов?

Он задумался. Я медленно забирал к северу, выводя Тинтрега на длинный склон, идущий наверх сквозь поросль дубов и платанов.

– Шагов девятьсот? – предположил ирландец. – Тысяча, быть может.

– Вот и мне так кажется.

– Место обширное, короче говоря.

Король Альфред стремился вогнать жизнь в рамки правил. Разумеется, большая часть этих правил черпалась из христианского учения, но были и другие. Построенные королем города обмерялись, а каждый кусок земли кропотливо описывался. Стены городов тоже промеряли, учитывая их высоту, толщину и протяженность. От длины стены зависело, сколько людей требуется для обороны города. Число это определяли премудрые священники, щелкая нанизанными на проволоку костяшками, и, по их расчетам, любому бургу нужно четыре защитника на каждые пять шагов стены. Под властью Альфреда весь Уэссекс стал гарнизоном, границы его обросли новыми бургами, стены которых оборонял фирд. Всякий крупный город укреплялся так, чтобы проникшие вглубь Уэссекса даны не смогли взять его стены, которые оборонялись точно рассчитанным числом защитников, – чем длиннее стена, тем больше требовалось воинов. Это работало, и Мерсия теперь поступала так же. Отвоевывая древние владения Мерсии, Этельфлэд закрепляла приобретения бургами вроде Сестера и Брунанбурга и заботилась о том, чтобы гарнизон мог выставить по четыре человека на каждые пять шагов парапета. При первом признаке опасности окрестный люд стекался в ближайший бург, гоня с собой скотину. Для его захвата требовалась целая армия, и данов ждал провал. Их способ ведения войны заключался в глубоких набегах для угона рабов и живности. Армия же, вынужденная долгое время торчать под стенами бурга, неизбежно становилась жертвой заразных болезней. Кроме того, ни одному врагу не удавалось собрать войско достаточно многочисленное, чтобы оцепить бург кольцом и взять его измором. Стратегия бургов работала.

Работала она потому, что имелись люди, которые обороняли крепости. Каждый мужчина начиная с двенадцати лет считался пригодным носить оружие. Пусть это не были обученные воины вроде дружинников, которых я вел через лесистое взгорье, но они могли держать копье, бросать камни или махать секирой. То был фирд, ополчение из крестьян, торговцев и ремесленников. Фирд подчас не имел кольчуг или окованных железом щитов, зато его бойцы вполне годились, чтобы стоять на стенах и отражать нападение врага. Топор в крепких руках землепашца превращается в опасное оружие, как и заостренная мотыга, если ею яростно размахивать. Четыре человека на пять шагов; Эдс-Байриг имеет окружность в тысячу шагов, и это означает, что для обороны всех укреплений Хэстену требуется по меньшей мере семьсот воинов.

– Буду удивлен, если у него наберется две сотни, – сказал я Финану.

– Тогда почему он остался тут?

Это был хороший вопрос. Зачем Рагналл оставил гарнизон на Эдс-Байриге? Я ни на миг не верил, что Хэстен решил задержаться к югу от Мэрса с целью искать покровительства Этельфлэд. Он тут исключительно потому, что это надо его нынешнему хозяину. Мы сбавили ход. Лошади шли на подъем, стук копыт заглушала прошлогодняя листва. Так зачем Рагналл оставил Хэстена в тылу? Хэстен не самый лучший боец в войске морского конунга, быть может даже худший, зато определенно лучший лжец. И тут я вдруг понял. Я считал, что Эдс-Байриг призван отвести глаза корольку в Эофервике, но это не так. Глаза отводили нам. Мне.

– Он остался, потому что Рагналл вернется, – заявил я.

– Ему сначала надо взять Эофервик, – сухо напомнил Финан.

Я вздыбил коня и вскинул руку, давая своим знак остановиться.

– Будьте в седлах, – велел я им, потом спешился и передал поводья Годрику. – Держи Тинтрега здесь. – Мы с Финаном медленно пошли вверх по склону. – Ингвер проиграет, – объяснял я. – Он слабак. Рагналл станет королем Эофервика без борьбы. Ярлы уже слетаются к нему, ведут дружины и клянутся в верности. Ему даже в Эофервик идти нет нужды! Он может послать сотни три воинов взять город у Ингвера, а сам повернуть и прийти сюда. Ему просто хочется, чтобы мы думали, будто он углубился в Нортумбрию.

Деревья редели, и в просвете между ними показались грубо отесанные новые бревна восточной стены Эдс-Байрига.

– А еще Рагналлу требуется вознаградить своих сторонников, – рассуждал я. – А что может быть лучше, чем земли в Северной Мерсии?

– Но Эдс-Байриг тут при чем? – не сдавался Финан.

– Это врата в Мерсию, – пояснил я. – Опорный пункт для удара на Сестер. Ему нужен крупный успех, нечто, способное заявить о нем как о победителе. Стремясь привлечь из-за моря больше воинов, он должен нанести мощный удар. Захват Эофервика не в счет. Это удавалось полудюжине королей за полдюжины последних лет. Зато если он возьмет Сестер…

– Если, – упрямо заметил ирландец.

– Получив Сестер, он подорвет репутацию Этельфлэд, – продолжал я. – Захватит землю. Установит контроль над Мэрсом и Ди, получит бурги, угрожающие нам. Да, потеряет людей на стенах, но он может позволить себе их терять. И ему нужен Эдс-Байриг. Это его точка опоры. Стоит Рагналлу засесть на Эдс-Байриге, нам его оттуда не выкурить. Зато, если Эдс-Байриг окажется у нас, ему чертовски трудно будет осадить Сестер.

К этому времени мы подошли к самой кромке леса. Укрывшись в зарослях кустарника, стали разглядывать вновь отстроенную стену. Она была выше человеческого роста, да еще располагалась за внешним рвом.

– Сколько защитников видишь? – спросил я.

– Ни одного, – отозвался Финан.

И верно. Поверх восточной стены Эдс-Байрига не наблюдалось ни одной головы и ни одного копейного острия.

– Боевой площадки тут нет, – сказал я.

Финан нахмурился, задумавшись. Перед нами, не далее как в сотне шагов, шла стена, но ни одного человека, обороняющего ее, не наблюдалось. Часовых не было, но если тут нет боевой площадки, то эти самые часовые могут выглядывать сквозь щели между недавно ошкуренными бревнами. Бревна были разной длины, их не успели еще выровнять поверху. Частокол ставили в спешке.

– Это обман, – согласился ирландец.

– Это сплошной обман! – подхватил я. – Обращение Хэстена – обман. Он просто тянет время до возвращения Рагналла. Когда это произойдет? Через четыре дня? Через пять?

– Так скоро?

– Не исключено, что он уже на обратном пути, – проворчал я.

Теперь это казалось очевидным. Он спалил мост из кораблей, чтобы убедить нас в своем намерении покинуть Мерсию, но он может пройти всего лишь несколько миль на восток и воспользоваться римской дорогой, уходящей к югу по переброшенному через Мэрс мосту. Рагналл возвращается, в этом нет сомнений.

– Сколько ублюдков внутри этих стен? – проворчал Финан.

– Есть лишь один способ выяснить.

Он хмыкнул:

– И кто это постоянно учит юного Этельстана проявлять осмотрительность, прежде чем начать битву?

– Есть время быть осмотрительным, – отозвался я. – И есть время убивать ублюдков.

Финан кивнул.

– Как нам перебраться через стену? – размышлял он. – Лестниц-то у нас нет.

И я предложил – как.

Во главе приступа шли двенадцать самых молодых воинов. И среди них мой сын.

Фокус заключался в том, чтобы быстро подобраться к стене и быстро перевалить через нее. Лестниц у нас не было, а высота бревен составляла девять или десять футов. К счастью, у нас имелись лошади.

Именно так мы когда-то захватили Сестер. Мой сын встал тогда на седло своего коня и перебрался через ворота. То же самое поручил я проделать двенадцати парням: быстро подъехать к стене и воспользоваться ростом лошади, чтобы преодолеть частокол. Остальным воинам полагалось следовать по пятам. Я бы сам повел ту дюжину, но был уже не так проворен, как прежде. Это работенка для молодежи.

– А если с той стороны нас поджидают сотни две ублюдков? – поинтересовался Финан.

– Тогда нам не перебраться через стену, – проворчал я.

– А если леди Этельфлэд уже согласилась на перемирие?

Этот вопрос я пропустил мимо ушей. Наверняка счастливые христиане разрешили Хэстену сидеть на холме вплоть до Пасхи, однако на меня этот договор не распространяется, потому что Хэстен – мой вассал. Он принес мне клятву верности. Пусть случилось это давно и ублюдок много раз нарушал ее, но клятва оставалась клятвой, и мерзавец обязан повиноваться мне. И не важно, что христиане твердят, будто присяга, данная язычнику, не имеет силы, меня в этом никто не убедит. Хэстен – мой человек, хочет он того или нет, и не вправе заключать договор с Этельфлэд без моего на то согласия. А еще я хотел прикончить мерзавца.

– Вперед! – скомандовал я сыну. – Пошли!

Двенадцать воинов пришпорили коней, вырвались из подлеска на открытую местность. Я дал им удалиться шагов на двадцать-тридцать, потом ударил пятками Тинтрега и заорал:

– Все за мной!

Мой сын опередил прочих, мчась вверх по склону. Я видел, как его скакун нырнул в ров и с трудом взобрался на противоположную сторону, где Утред ухватился обеими руками за верх стены. Он вскарабкался, перекинул через частокол одну ногу, а тут и остальные из дюжины уже полезли по бревнам. Один из парней сорвался и скатился в ров. Брошенные лошади топтались на месте, преграждая нам путь.

А потом стена просто рухнула.

Я как раз только достиг рва. Тот был мелким, поскольку у врагов не хватило времени вычистить его. Не было вбитых в дно кольев или иных препятствий, лишь крутой земляной склон, поднимающийся к насыпи, в которую вогнали бревна. Но вкопаны они были недостаточно глубоко, и под весом примостившихся на них людей стали падать. Звук заставил Тинтрега попятиться. Пока я боролся с конем, мимо меня проносились всадники, – не утруждаясь сходить с седла, они гнали коней через ров и поваленные бревна.

– Спешиться! – раздался приказ Финана.

Одна из лошадей поскользнулась и упала на бревна. Скотина била копытами и ржала, заставляя остальных прижиматься к краям пролома, недостаточно широкого для потока перепуганных коней и охваченных горячкой людей.

– Спешиться! – снова взревел ирландец. – Все вниз! Щиты! Щиты! Мне нужны щиты!

Это был приказ построить «стену щитов». Воины попрыгали из седел и хлынули через поваленную стену. Я тоже вылез из седла и повел Тинтрега в поводу.

– Держи своего коня при себе! – велел я Бергу.

Передо мной лежали бревна, повалившиеся во внутренний ров. За ним располагался второй земляной вал, тоже не представлявший собой серьезного препятствия. Мои люди перебирались через упавший частокол, выхватывая мечи, а на пути у нас стояли три большие хижины, недавно сложенные из неошкуренных бревен и крытые свежей соломой. За хижинами были воины, но находились они далеко, ближе к противоположной стене форта. Насколько я мог видеть, на этом краю крепости не было часовых.

– «Стена щитов»! – взревел я.

– Ко мне! – Финан встал прямо за тремя хижинами и раскинул руки, показывая, где хочет образовать «стену щитов».

– Берг, помоги! – велел я.

Берг сцепил руки и подсадил меня обратно на Тинтрега. Я извлек Вздох Змея.

– В седло и следуй за мной! – бросил я молодому норманну.

Я обогнул нашу торопливо строящуюся стену. Теперь можно было обозреть весь форт. Две сотни? Вряд ли гарнизон превышает эту цифру. Защитники сгрудились в дальнем конце крепости, явно ожидая новостей о договоре с Этельфлэд, а тут мы объявились у них в тылу. Ближе к нам располагалась более многочисленная толпа из женщин и детей, в которой мелькало и несколько мужчин. Наше неожиданное появление заставило их искать спасения в восточном краю форта.

– Надо остановить этих беглецов, – бросил я Бергу. – Вперед!

И пришпорил Тинтрега.

Я Утред, владыка Беббанбурга, во всей боевой славе. Браслеты сраженных врагов блестели у меня на предплечьях, со свежераскрашенного щита скалила пасть волчья голова нашего рода, тогда как второй волк, серебряный, приготовился к прыжку на гребне моего начищенного шлема. Кольчуга облегала торс и была начищена песком, перевязь меча, ножны, сбруя и седло украшены серебром, на шее – золотая цепь, сапоги подбиты серебряными гвоздиками, металл обнаженного клинка – серый от переплетающегося узора, уходящего от рукояти к голодному острию. Я – властелин войны верхом на громадном вороном коне, и нам предстояло вселять страх.

Я ворвался в бегущую толпу и вздыбил Тинтрега перед женщиной с ребенком на руках. Один из мужчин услышал стук копыт и развернулся, занеся топор. Слишком поздно. Вздох Змея испил крови в первый раз за этот день, и женщина закричала. Берг, держа меч низко, угрожал толпе, а мой сын, снова севший на коня, вел еще троих нам в помощь.

– Отрезай их! – крикнул я и погнал Тинтрега к передовым беглецам.

Мой план заключался в том, чтобы удержать их между нашей «стеной щитов» и главными силами противника, который торопливо строил свою стену в дальнем конце крепости.

– Осаживай их! – проорал я Утреду. – Гони обратно на Финана!

Потом я вывел Тинтрега перед толпой, наставив на нее угрожающий меч. Я внушал страх, но страх со смыслом. Мы загнали женщин и детей к нашей «стене щитов». Выли псы, дети плакали, но людская масса пятилась в отчаянной надежде избегнуть копыт и блестящих клинков. Наши кони ходили туда и обратно поперек пути толпы.

– Теперь давай вперед! – крикнул я Финану. – Только медленно!

Я держался поближе к толпе, а та, боясь наших здоровенных скакунов, пятилась к подступающей «стене щитов» Финана. Велев Бергу прикрывать меня со спины, я осмотрел остальную часть форта. К югу виднелись хижины, но в основном все пространство занимала примятая трава со штабелями могучих бревен. В дальнем от нас конце, где его воины образовывали теперь строй, Хэстен затеял строить главный дом – холл. «Стена щитов» противника состояла из трех шеренг и была шире нашей. Шире и глубже, и над ней развевалось старое знамя предавшего меня вассала – выбеленный череп на длинном шесте. Выглядел строй грозно, но люди Хэстена были почти так же перепуганы, как их жены и дети. Некоторые кричали, указывая на нас, – явно призывали идти вперед и драться, но другие оглядывались на дальний угол, где, насколько я мог видеть, шел единственный отрезок стены с пристроенной боевой площадкой. Люди на этих парапетах наблюдали за войском Этельфлэд. Кто-то кричал, обращаясь к «стене щитов», но было слишком далеко, и разобрать слова не удавалось.

– Финан! – гаркнул я.

– Господин?

– Спали те хижины!

Я хотел, чтобы силы Этельфлэд угрожали дальним укреплениям и тем самым заставляли врага действовать с оглядкой. Дым должен был дать нашим понять, что в крепости Хэстена что-то происходит.

– Прибавить ходу! – Я вскинул Вздох Змея, указывая на линию противника. – Перебьем их!

Финан отдал приказ, и «стена щитов» удвоила шаг. Парни начали стучать мечами по щитам, гоня перед собой беглецов.

– Пусть идут, – крикнул я сыну. – Но держи их в середине форта!

Утред понял меня с лету и развернул коня, уведя своих воинов к северной стороне крепости.

– Берг! – окликнул я. – На нашем попечении южный фланг.

– Что надо делать, господин?

– Позволим женщинам и детям идти к своим мужчинам, – ответил я. – Но только строго по прямой.

Прорвать «стену щитов» – работа трудная и кровавая. Две линии воинов сходятся и пытаются сломить друг друга при помощи секир, копий и мечей, но на место сраженного врага тут же встает следующий. Кто бы ни командовал воинами Хэстена в крепости, он выставил против нас три шеренги, тогда как у Финана имелись только две. Наша «стена щитов» была слишком тонкой, малочисленной. Но если нам удастся прорвать их строй, то дерн на холме густо окрасится кровью норманнов. Вот почему я гнал женщин и детей прямиком на «стену щитов» противника. Беглецы любой ценой норовят спастись от грозного стука наших мечей, отбивающих ритм по расписным щитам, поэтому врежутся в стену Хэстена, заражая воинов своим страхом. Их отчаянная попытка избежать наших клинков откроет зияющие бреши в строю ярла, мы вольемся в эти бреши, расколем стену на маленькие группы, которые затем перебьем.

И вот почему наши немногочисленные конники освободили пространство между двумя «стенами щитов»: женщины и дети, видя путь к бегству, устремились к мужьям и отцам. Бергу и мне предстояло позаботиться, чтобы они не смогли обогнуть строй противника с флангов, а уперлись прямиком в щиты воинов Хэстена. Финан, видя, что происходит, заставлял своих прибавлять ход. Мои люди били клинками по ивовым доскам, пели и кричали.

Я понял, что нас ждет легкая победа.

Я чуял страх врагов и видел их робость. Рагналл оставил их тут охранять Эдс-Байриг до своего возвращения, и Хэстен построил свой расчет на изворотливости и лжи. Новые стены снаружи выглядели внушительно, однако то была только видимость: бревна не заглубили как следует и потому они повалились. Мы ворвались в крепость, а за стеной поджидали сотни воинов Этельфлэд, и отряд Хэстена предчувствовал приближение резни. Семьи воинов смешались с ними в отчаянной надежде укрыться за их щитами; Финан увидел образующиеся бреши и скомандовал атаку.

– Убивайте мужчин! – взревел я.

Мы были безжалостными. Теперь, когда я стар и самый яркий свет кажется мне тусклым, а грохот волн о скалы – глухим, я думаю обо всех тех людях, которых отправил в Валгаллу. Скамью за скамьей заполняли эти отважные бойцы, даны-копейщики, стойкие воины, отцы и мужья – те, чью кровь я выпустил и чьи кости сокрушил. Вспоминая ту битву на вершине Эдс-Байрига, знаю, что мог потребовать их сдачи и знамя с черепом опустилось бы, а мечи попадали на траву. Но нашим врагом был Рагналл, который щеголял прозвищем Жестокий. Я должен был дать понять его сторонникам, что нас стоит бояться больше, чем Рагналла. Понимая, что нам предстоит сразиться с ним и рано или поздно наши «стены щитов» сойдутся, я хотел, чтобы в тот миг сердца его людей подтачивал страх.

Поэтому мы убивали. Обуявшая врага паника сама развалила его «стену щитов». Мужчины, женщины и дети сломя голову мчались к воротам за их спиной, но их было слишком много, чтобы пройти через узкий проход, и они сбились в кучу перед ним, и мои люди устроили резню. Мы были жестокими. Мы были дикарями. Мы были воинами.

Я позволил Тинтрегу самому выбирать путь. Несколько человек попытались сбежать, перебравшись через стену, и я снял их с бревен Вздохом Змея. Я предпочитал ранить, а не убивать. Мне нужны были трупы, но требовались и калеки, которые побредут на север и принесут Рагналлу весть. Вопли терзали мои уши. Часть недругов попыталась укрыться в недостроенном холле, но щитоносцев Финана распалила пролитая кровь. Копья вонзались в спины беглецам. Дети смотрели, как погибают отцы, жены призывали мужей, а мои воители-волки сеяли смерть, рубя секирами и мечами, коля копьями. Наша «стена щитов» распалась, потому что в ней более не было нужды – враг не оказывал сопротивления, а пытался спастись. Немногие отважились дать отпор. Двое набросились на Финана. Ирландец крикнул своим соратникам не встревать, отшвырнул щит и сразился с этой парой. Отбив их неловкую атаку, он использовал набранный разбег, чтобы резким выпадом пронзить одного на уровне пояса, глубоко вогнав клинок. Нырнув под могучий замах второго, мой друг высвободил меч и, держа обеими руками, воткнул его в горло нападающего. Посмотреть со стороны, все выглядело просто.

На меня кинулся копейщик с перекошенным от ярости лицом. Он обзывал меня дерьмом и нацелил копье в живот Тинтрегу, понимая, что стоит убить подо мной коня – и я стану легкой добычей для его оружия. По шлему, золотым и серебряным украшениям на поясе, сапогам, ножнам и конской упряжи норманн видел, что перед ним прославленный воин, и убить меня, пусть даже ценой собственной жизни, означало покрыть свое имя славой. О нем мог бы упомянуть поэт, складывая песнь о гибели Утреда. Я дал смельчаку подойти, потом коснулся Тинтрега пятками, тот прыгнул вперед – и копейщик вынужден был перехватить оружие, которое, вместо того чтобы вспороть скакуну брюхо, оставило у того на боку кровоточащий порез. Я махнул Вздохом Змея, перерубив ясеневое древко копья, и противник прыгнул ко мне, ухватился за правую ногу и попытался стащить с седла. Я обрушил Вздох Змея сверху вниз, лезвие проскрежетало по ободу его шлема и прошлось по лицу, отрезав нос и подбородок. Кровь хлынула мне на сапог, и он, скорчившись от боли, подался назад и выпустил меня. Я же ударил еще раз, на этот раз расколов ему шлем. Норманн издал булькающий звук, похожий на рыдание, и закрыл ладонями изуродованную физиономию. Я погнал Тинтрега дальше.

Враги сдавались. Они бросали щиты, роняли оружие и опускались на колени в траву. Женщины закрывали собой мужчин, умоляя прекратить это безумие, и я решил, что крови пролито достаточно.

– Финан! Берем пленных! – приказал я.

Из-за ворот послышался звук рога.

Бой, начавшийся так стремительно, так же стремительно и завершился, как будто рог стал знаком для обеих сторон. Он запел снова, требовательно, и я заметил, как толпа перед воротами подалась вглубь форта, освобождая дорогу.

Появился епископ Леофстан, сидя верхом на своем мерине и ногами почти цепляя землю. За священником последовал более внушительного вида отряд воинов во главе с Меревалем, в середине которого ехала Этельфлэд. Затем настал черед Хэстена и его свиты, а за ними повалили новые мерсийцы Этельфлэд.

– Ты нарушил перемирие! – набросился на меня отец Сеолнот, скорее опечаленный, чем разгневанный. – Господин Утред, ты нарушил данное нами торжественное обещание! – Он смотрел на распростертые на траве трупы: выпотрошенные тела, кишки которых переплелись с изрубленными кольчугами; тела с расколотыми черепами, с мозгами, вытекающими через треснувшие шлемы; тела, красные от крови, уже облепленные мухами. – Мы поклялись пред Господом! – уныло завывал он.

Отец Харульд, лицо которого окаменело от ярости, опустился на колени и взял одного из умирающих за руку.

– У тебя нет чести! – ядовито бросил он мне.

Я тронул Тинтрега и приставил окровавленное острие Вздоха Змея к шее датского священника.

– Знаешь, как меня прозвали? – процедил я. – Меня называют убийцей попов. Скажи еще хоть слово насчет моей чести – и я скормлю тебе твое собственное дерьмо!

– Ты… – начал было он, но я с силой ударил его Вздохом Змея плашмя по голове, опрокинув на траву.

– Ты солгал, поп, – рыкнул я. – Ты солгал, поэтому не говори мне о чести.

Датчанин промолчал.

– Финан! Разоружи их всех! – рявкнул я.

Этельфлэд вывела свою кобылу, преграждая путь к побежденным норманнам.

– Почему? – горестно спросила она меня. – Почему?

– Потому что это враги.

– Форт сдали бы на Пасху.

– Госпожа, Хэстен за всю жизнь не сказал ни слова правды, – устало объяснил я.

– Он присягнул мне!

– А я никогда не освобождал его от данной мне присяги, – резко возразил я, неожиданно разгорячившись. – Хэстен – мой человек, давший мне клятву! И никакое количество священников этого не изменит!

– А ты дал клятву мне, – напомнила она. – Поэтому твои люди – мои люди, а я заключила с Хэстеном договор.

Я развернул коня. Епископ Леофстан подъехал было ближе, но отпрянул. И я сам, и Тинтрег были перепачканы кровью, мы пахли ею, она блестела на клинке моего меча. Я привстал в стременах, крикнул, обращаясь к тем из людей Хэстена, кто пережил бойню:

– Те из вас, кто христиане, пусть выйдут вперед! – Я подождал немного. – Ну, живее! Я хочу, чтобы все христиане встали здесь! – Острие моего меча указало на свободный кусок травы между двумя штабелями бревен.

Хэстен открыл было рот в намерении заговорить, но я взмахнул Вздохом Змея так, чтобы острие нацелилось на него.

– Одно слово – и я отрежу тебе язык! – рявкнул я.

Он захлопнул рот и я продолжил:

– Христиане идут сюда, живо!

Вышли четверо мужчин. Четверо мужчин и десятка три женщин. И все.

– А теперь посмотри на остальных, – предложил я Этельфлэд, указывая на тех, кто не двинулся с места. – Госпожа, что висит у них на шее? Скажи, это кресты или молоты?

– Молоты, – едва слышно ответила она.

– Он лгал, – отрезал я. – Уверял тебя, что все они, за исключением нескольких человек, перешли в христианство и ждут праздника Эостры, чтобы обратить и остальных, но посмотри на них! Они язычники вроде меня, а Хэстен – лжец. Он всегда лжет. – Я направил Тинтрега через строй ее людей и, пока ехал, продолжил объяснять: – Ему было велено удерживать Эдс-Байриг до возвращения Рагналла, то есть не слишком долго. И он врал, пытаясь это сделать. Госпожа, у него язык без костей, он легко преступает клятвы и при необходимости всегда готов присягнуть, что черное – это белое и что белое – черное. Люди верят ему, потому что его гибкий язык смазан медом. Госпожа, я-то его знаю – он мой вассал и поклялся служить мне. – С этими словами я наклонился с седла, ухватил Хэстена за кольчугу, рубаху и плащ и поднял. Он оказался тяжелее, чем я ожидал, но мне удалось перекинуть его через седло, и я развернул Тинтрега. – Я знаю его всю мою жизнь. И за все это время Хэстен не сказал ни слова правды. Он извивается как змея, лжет как куница и наделен отвагой мыши.

Брана, жена Хэстена, принялась орать на меня из толпы, потом проложила себе дорогу своими кулачищами. Она обзывала меня убийцей, язычником, исчадием дьявола и при этом была, как я знал, христианкой. Хэстен даже одобрил ее обращение, потому что это помогло убедить короля Альфреда милостиво обойтись с ним. Он вертелся у меня на седле, и я двинул ему по заду тяжелой рукоятью Вздоха Змея.

– Утред! – крикнул я, обращаясь к сыну. – Если эта жирная сука хоть пальцем прикоснется ко мне или моему коню, сломай ей ее треклятую шею!

– Лорд Утред! – Леофстан сделал полшага вперед, собираясь остановить меня, потом взглянул на окровавленное лезвие меча и вернулся на место.

– Что, отче? – спросил я.

– Он знает «Верую», – робко промолвил будущий епископ.

– Отче, я тоже знаю «Верую». Разве это делает из меня христианина?

На лице Леофстана отразилась печаль.

– Так он не христианин?

– Нет, – ответил я. – Я это докажу. Смотри.

Я сбросил пленника с лошади, потом спешился. Кинув поводья Годрику, я кивнул Хэстену:

– У тебя есть меч, доставай.

– Не буду, – заявил он.

– Ты не хочешь сражаться?

Мерзавец повернулся к Этельфлэд:

– Разве Господь не заповедал нам любить наших врагов? Подставлять другую щеку? Госпожа, если мне суждено умереть – я умру христианином. Приму смерть, как Христос, с охотой. Умру свидетелем того, как…

Уж чему он собирался стать свидетелем, я так и не узнал, потому как врезал ему плоской стороной клинка по шлему. От удара он повалился наземь.

– Вставай! – приказал я.

– Госпожа… – Его взгляд обратился к Этельфлэд.

– Вставай! – рявкнул я.

– Поднимись, – велела Этельфлэд. Она внимательно наблюдала за происходящим.

Хэстен встал.

– А теперь дерись, помет вонючий! – потребовал я.

– Я не буду сражаться, – упирался он. – Я прощаю тебя.

Он перекрестился, потом набрался наглости хлопнуться на колени и ухватить обеими руками серебряный крест, который воздел на уровне лица, словно молился.

– Святая Вербурх, – воззвал он, – помолись за меня теперь, в мой смертный час!

Я так взмахнул Вздохом Змея, что Этельфлэд охнула. Лезвие просвистело по воздуху, метя Хэстену в шею. Замах был широкий, от души, и быстрый, и я остановил окровавленный клинок в последний миг, когда тот почти коснулся кожи ярла. А тот сделал именно то, на что я и рассчитывал. Правая его рука, сжимавшая крест, упала на эфес меча. Он сжал его, но попыток извлечь не делал.

Я приставил Вздох Змея ему к шее.

– Испугался, что не попадешь в Валгаллу? – с издевкой спросил я. – Ухватился за меч?

– Сохрани мне жизнь! – взмолился он. – И я расскажу тебе о планах Рагналла.

– Планы Рагналла мне и так известны. – Я надавил на Вздох Змея, приставленный к боку его шеи, и он вздрогнул. – Ты не достоин, чтобы с тобой сражаться, – решил я и посмотрел за спину Этельфлэд, на ее племянника. – Принц Этельстан! Подойди сюда!

Этельстан глянул на тетю, которая лишь кивнула, и соскользнул с седла.

– Ты сразишься с Хэстеном, – сообщил я парню. – Потому для тебя пришло время убить ярла, пусть даже такого жалкого, как этот. – Я убрал клинок от шеи Хэстена. – Поднимайся! – велел я мерзавцу.

Хэстен встал. Посмотрел на Этельстана.

– Ты хочешь, чтобы я сражался с мальчишкой?

– Побей мальчишку и останешься жив, – предложил я.

Этельстан действительно был не более чем мальчишкой: худенький и юный, тогда как Хэстен прошел много войн. Впрочем, Хэстен догадывался, что я не подверг бы опасности жизнь Этельстана, не будучи уверен в победе парня. И, понимая это, попытался схитрить. Он выхватил меч и бросился на Этельстана, который все еще ждал сигнала к началу боя. Ярл взревел, набегая и делая замах, но принц проворно отскочил, потянул из ножен свой длинный клинок и парировал удар. Раздался лязг стали, Хэстен повернулся, чтобы нанести сокрушительный удар сверху вниз, призванный раскроить принцу череп, но юнец просто уклонился, пропустив падающий клинок, и издевательски расхохотался в лицо противнику. Этельстан опустил меч, приглашая к новой атаке, однако Хэстен стал более осторожен. Его вполне устраивало кружить вокруг Этельстана, который поворачивался, чтобы оставаться лицом к врагу.

У меня были причины дать принцу сразиться. И победить. Пусть он был старшим сыном короля Эдуарда и, следовательно, этелингом Уэссекса, у него имелся сводный брат, а в Уэссексе хватало влиятельных людей, видевших именно младшего отпрыска следующим своим королем. Не потому, что этот брат был лучше, сильнее или умнее, – просто он приходился внуком самому могущественному из олдерменов. Чтобы перебороть влияние этих богачей, мне предстояло заплатить золотом поэту, дабы тот сложил песнь об этой схватке. Не важно, если схватка не будет описана правдиво, главное – представить Этельстана героем, насмерть сразившим вождя данов в лесах Северной Мерсии. Потом я пошлю поэта на юг, в Уэссекс, где он будет исполнять свою песнь в озаренных светом очагов пиршественных залах, а внимающие ему мужчины и женщины сочтут Этельстана достойным короны.

Мои люди насмехались теперь над Хэстеном, кричали, что он испугался мальчишки, побуждали нападать, но ярл сохранял осторожность. Тогда Этельстан сделал шаг вперед и нанес удар, почти небрежный. Так он оценивал, насколько проворен его более пожилой противник, и остался, видимо, доволен результатом, потому как перешел к серии быстрых коротких наскоков, заставивших Хэстена попятиться. Этельстан еще не пытался ранить врага, но вынуждал отступать и не давал времени напасть. Потом юнец отпрыгнул и поморщился, словно потянул мышцу, и его враг ринулся в атаку. Этельстан посторонился и ударил низом. Размах был сильный, злой и стремительный, как взмах крыла стрижа. Клинок обрушился на правое колено Хэстена, нога подогнулась, и юноша замахом сверху разрубил противнику кольчугу на плече. Дан повалился на траву. Я читал ликование на лице принца и слышал отчаянный вопль Хэстена, когда юноша встал над ним с занесенным для смертельного удара мечом.

– Постой! – вскричал я. – Постой! Назад!

Мои воины стихли. Этельстан удивился, но подчинился и отступил от поверженного противника. Хэстен корчился от боли, однако кое-как сумел подняться и стоял, шатаясь из-за раны в правой ноге.

– Господин, ты пощадишь мою жизнь? – взмолил он меня. – Я буду твоим человеком!

– Ты и есть мой человек, – напомнил я и ухватил его правую руку.

Тут он смекнул, что у меня на уме, и лицо его исказилось от отчаяния.

– Нет! – завизжал он. – Прошу, не надо!

Я выкрутил ему кисть и отнял меч.

– Нет! – скулил мерзавец. – Нет! Нет!

Я отшвырнул его меч, отошел и бросил Этельстану:

– Покончи с делом.

– Верни мне меч! – рыдал Хэстен, ковыляя к упавшему клинку, но я преградил ему путь.

– Чтобы ты мог попасть в Валгаллу? – фыркнул я. – Надеешься, что сможешь попивать эль с добрыми мужами, дожидающимися моего прихода в зал из костей? С храбрецами? И с каких это пор христиане верят в Валгаллу?

Ярл ничего не ответил. Я оглянулся на Этельфлэд, потом на Сеолнота.

– Слышали? – спросил я. – Этот добрый христианин хочет попасть в Валгаллу. Вы до сих пор верите в его крещение?

Этельфлэд склонила голову, признавая мою правоту; Сеолнот же отвел взгляд.

– Мой меч! – молил Хэстен, обливаясь слезами, но я только сделал знак Этельстану и отошел в сторону. – Нет! – взвыл дан и посмотрел на Этельфлэд. – Мой меч, прошу! Госпожа, дай мне мой меч!

– Зачем? – холодно поинтересовалась она, и у ублюдка не нашлось ответа.

Этельфлэд кивнула племяннику, и Этельстан насадил Хэстена на клинок, воткнув его прямо ему в живот через кольчугу, кожу и сухожилия, а потом потянул меч вверх, захрипев от усилия и глядя врагу в глаза. Кровь и кишки хлынули на молодую траву Эдс-Байрига.

Так сдох Хэстен Датчанин.

Радоваться было некогда – на нас вот-вот обрушится Рагналл.

Убить его будет сложнее.

Мы взяли слишком много пленных, и значительная часть из них – воины. Большинство – дружинники Рагналла, меньшинство – люди Хэстена, но опасны были все. Если их просто отпустить, они влились бы в армию врага, и без того уже могучую. Поэтому я посоветовал перебить всех. Прокормить почти две сотни мужчин мы не могли, не говоря уже об их семьях, а среди моих воинов было много юнцов, которым требовалось поупражняться с мечом или копьем. Но у Этельфлэд мысль о резне вызывала отвращение. Она не была слабой женщиной, совсем наоборот, и в былых случаях спокойно наблюдала за истреблением пленников. Сейчас ее обуяло милосердие, а быть может, щепетильность.

– И что же мне с ними сделать? – поинтересовался я.

– Христиане могут остаться в Мерсии, – предложила правительница, хмуро глядя на горсть тех, кто исповедовал одну с ней веру.

– А остальные?

– Нельзя их просто убить, – резко сказала она.

В конце концов, решили отрубать пленникам ту руку, в которой они держали меч. И вскоре образовалась гора из этих рук. Также на вершине холма оставались лежать сорок три трупа; я приказал обезглавить тела и принести головы. Затем пленников освободили и вместе с теми из женщин, кто постарше, отправили на восток по римской дороге. Я сказал им, что в полудне пути они выйдут на перекресток и если повернут на север, то переправятся через реку и окажутся в Нортумбрии.

– Ваш хозяин пойдет вам навстречу, – заявил я им. – Передайте ему послание: если он вернется к Сестеру, то потеряет больше чем руку.

Молодых женщин и детей мы оставили себе. Многим предстоял путь на невольничий рынок в Лундене, но кое-кто, не исключено, найдет себе новых мужей из числа моих воинов.

Захваченное оружие отправили на повозках в Сестер, где его предстояло раздать фирду взамен мотыг и заостренных заступов. Потом мы разрушили недавно отстроенную стену Эдс-Байрига. Она поддалась легко. Бревна мы пустили на большой погребальный костер, на котором сожгли обезглавленные тела. Трупы корчились в огне, извивались, усыхая, и смрад смерти полз на восток со столбом дыма. Рагналл наверняка заметит дым и станет гадать, не предзнаменование ли это. Задержит ли морского конунга этот знак? Едва ли. Он непременно сообразит, что пылает именно Эдс-Байриг, но амбиции подтолкнут его не верить дурному знаку. Он придет.

Мне хотелось поприветствовать его, поэтому я оставил сорок три бревна торчать вокруг Эдс-Байрига, подобно колоннам. На каждый мы насадили по отрубленной голове, а на следующий день прибили окровавленные руки к деревьям по обе стороны от римской дороги. Так что Рагналла ждут сначала руки, а затем поклеванные воронами головы, окольцовывающие оскверненный форт.

– Ты действительно думаешь, что он вернется? – задала мне вопрос Этельфлэд.

– Уже идет, – уверенно ответил я.

Рагналлу требовалась победа. Одолеть Мерсию, не говоря уже об Уэссексе, можно, только захватив бург. Имелись и другие подходящие для нападения крепости, но перед искушением Сестера он не устоит. Овладев Сестером, Рагналл возьмет под контроль пути в Ирландию и будет довлеть над всем северо-западом Мерсии. Штурм обойдется дорого, но морской конунг мог щедро распоряжаться людьми. Он придет.

Два дня спустя после взятия Эдс-Байрига мы стояли над северными воротами Сестера, глядя в ночное небо, усеянное яркими звездами.

– Если ему так нужен Сестер, – спросила Этельфлэд после недолгого молчания, – то почему он не пришел сюда сразу, как высадился? Зачем сначала двинулся на север?

– Потому что, захватив Нортумбрию, Рагналл увеличил численность воинов вдвое. И не оставил за спиной врага. Если бы атаковал нас, не взяв Нортумбрию, то дал бы Ингверу время собрать армию.

– Ингвер из Эофервика слаб, – сказала она презрительно.

Я едва удержался от искушения спросить, почему она так решительно отказывается вторгнуться в Нортумбрию, если верит в это? Ответ был мне и так известен. Этельфлэд хотела прежде обеспечить покой Мерсии, да и без поддержки брата на север не сунется.

– Может, он и слаб, но как-никак король Йорвика, – заметил я вместо этого.

– Эофервика, – поправила она.

– Стены Йорвика крепки, – продолжил я, – и у Ингвера есть еще сторонники. Дай Рагналл ему время, правитель Нортумбрии мог бы собрать, допустим, тысячу воинов. Двинувшись на север, морской конунг атакует Ингвера. Нортумбрийцы оказываются перед выбором: Ингвер или Рагналл. И ты знаешь, кого они выберут.

– Рагналла, – тихо произнесла женщина.

– Потому что он зверь и боец. Они его боятся. Если у Ингвера есть здравый смысл, то он сейчас уже плывет в Данию.

– И ты считаешь, Рагналл придет сюда? – допытывалась Этельфлэд.

– Не позднее чем через неделю, – подтвердил я. – А быть может, уже завтра.

Она смотрела на зарево в восточной стороне горизонта. Костры жгли наши воины, оставленные на Эдс-Байриге. Им предстояло завершить уничтожение форта. Кроме того, я питал надежду, что они исхитрятся и захватят те немногие корабли, что Рагналл оставил на северном берегу Мэрса. Командование я поручил молодому Этельстану, но позаботился окружить его опытными советниками. Я прикоснулся к висящему на шее молоту и взмолился богам, чтобы парень не выкинул какую-нибудь глупость.

– Надо построить на Эдс-Байриге бург, – решила Этельфлэд.

– Верно, – я кивнул. – Но ты не успеешь до прихода Рагналла.

– Знаю, – отмахнулась она.

– А без Эдс-Байрига ему придется плохо.

– Кто помешает ему возвести новые стены?

– Мы, – решительно произнес я. – Ты представляешь, сколько требуется времени, чтобы обнести тот холм настоящей стеной? Не обманной, какую построил Хэстен, а настоящей? Это займет все лето! Между тем подтянется остальная часть твоего войска, соберется фирд. Через неделю численное превосходство окажется на нашей стороне, и мы не дадим ему покоя. Будем совершать набеги, убивать, тревожить его людей. У Рагналла не получится строить стены, если его воинам постоянно придется носить кольчуги и ждать нападения. Мы станем истреблять его фуражиров, засылать в лес сильные отряды, превратим его жизнь в ад на земле. Он протянет месяца два, не больше.

– Он атакует нас здесь, – возразила она.

– Со временем – да. И я очень на это надеюсь! Он потерпит поражение. Стены Сестера слишком могучи. Меня больше заботит Брунанбург. Надо послать туда подкрепление и углубить ров. Если Рагналл возьмет Брунанбург, то получит свою крепость, а вот мы наживем беду.

– Я укрепляю Брунанбург, – заявила она.

– Выкопай ров поглубже, – снова напомнил я. – Поглубже и пошире, добавь в гарнизон две сотни воинов. И Рагналл никогда его не возьмет.

– Все сделаем, – заверила она, потом тронула меня за локоть и улыбнулась. – Ты говоришь очень уверенно.

– К концу лета у меня будет меч Рагналла, – мстительно пообещал я. – А у него – могила в Мерсии.

Я коснулся молота на шее и подумал: не искушаю ли я трех норн, плетущих пряжу нашей судьбы у подножия Иггдрасиля, произнося это вслух. Ночь была теплая, но я поежился.

Wyrd bið ful āræd. Судьбы не избежать.

В ночь накануне праздника Эостры близ «Ночного горшка» произошла очередная драка. Один из состоящих на службе у Этельфлэд фризов был убит, а другой человек, из моих парней, потерял глаз. По меньшей мере еще дюжина оказалась серьезно помята, прежде чем мой сын и Ситрик успели положить конец уличной потасовке. Сын и принес мне весть, разбудив посреди ночи.

– Нам удалось разнять драчунов, – сообщил он. – Но дело едва не дошло до побоища.

– Что случилось?

– Случилась Мус, – коротко ответил он.

– Мус?

– Слишком она красива, – объяснил сын. – Мужчины ссорятся из-за нее.

– Как давно? – буркнул я.

– Три ночи подряд, – заявил Утред. – Но убийство в первый раз.

– Это не прекратится, пока мы не остановим шлюшку.

– Какую шлюшку? – поинтересовалась Эдит. Она проснулась и теперь сидела, прижимая к груди покрывало из шкур.

– Мус, – повторил сын.

– Мышь?

– Речь о потаскухе, – пояснил я и снова посмотрел на Утреда. – Передай Бирдноту, что, если произойдет еще одна драка, я закрою его треклятую таверну!

– Она больше не работает на Бирднота, – отозвался сын с порога, где казался лишь тенью на фоне царившего во дворе непроглядного мрака. – И воины Этельфлэд настроены подраться.

– Мус разве не работает на Бирднота? – удивился я, встав с кровати и шаря по полу в поисках одежды.

– Уже нет, – подтвердил Утред. – Мне сказали, что другим шлюхам она не нравилась. Слишком большим успехом пользовалась.

– Но если прочие девки не любили ее, то что она делала в «Ночном горшке»?

– Ничего. Она творит свое волшебство в сарайчике по соседству.

– Волшебство? – Я фыркнул, потом натянул штаны и резко пахнущую куртку.

– Пустой сарайчик, – уточнил сын, не ответив на мой вопрос. – Один из тех старых сеновалов, что принадлежат церкви Святого Петра.

Собственность церкви! Едва ли стоит удивляться. Этельфлэд пожаловала церковникам много недвижимости в городе, и половина этих зданий пустует. В некоторых из них, как мне сообщили, собирался разместить своих калек и сирот Леофстан, другие я готовил для фирда, который встанет гарнизоном в Сестере. Значительная часть ополчения уже подтянулась: сельские мужики и парни, вооруженные топорами, копьями, мотыгами и охотничьими луками.

– Шлюха в церковном здании? – развеселился я, натягивая сапоги. – Новому епископу это не понравится.

– А может, напротив, – с усмешкой возразил сын. – Девчонка жутко способная. Но Бирднот хочет выкурить ее из сарая. Говорит, она подрывает ему дело.

– Тогда почему не наймет ее снова? Почему бы ему не вразумить остальных девок и не принять ту потаскушку назад?

– А она не хочет наниматься. Заявила, что терпеть не может Бирднота, других девок и «Ночной горшок».

– И болваны вроде тебя не дают ей заскучать, – рыкнул я.

– Такая прелестная маленькая мышка, – с тоской заметил Утред. Эдит хихикнула.

– Дорого берет?

– Вовсе нет! Принеси ей утиное яйцо в уплату, и она будет скакать на тебе так, что стены сарая ходуном заходят.

– До синяков доходит, так? – спросил я у него. Он не ответил. – Значит, парни из-за нее теперь дерутся?

Утред пожал плечами.

– Из-за нее. – Сын бросил быстрый взгляд. – Она выказывает предпочтение нашим ребятам перед воинами Этельфлэд, отсюда и недовольство. Ситрик с дюжиной парней развел их в стороны, да вот надолго ли?

Я накинул поверх одежды плащ, но вдруг остановился.

– Годрик!

Пришлось крикнуть еще раз, и только тогда малый примчался. Мой слуга повзрослел, и мне предстояло найти другого юнца, чтобы Годрик мог занять место в «стене щитов».

– Подай мне кольчугу, меч и шлем, – велел я ему.

– Ты сражаться собираешься? – удивленно спросил сын.

– Собираюсь припугнуть эту похотливую мышку, – ответил я. – Настраивая наших людей против парней Этельфлэд, она работает на руку Рагналлу.

Близ «Ночного горшка» собралась толпа. Свет факелов, вставленных в скобы на стене таверны, выхватывал из темноты искаженные яростью лица. Толпа осыпала издевками Ситрика, с десятком воинов охранявшего проулок, ведущий, видимо, к мышиному сарайчику. При моем прибытии толпа смолкла. Одновременно со мной явился Мереваль, покосившийся на мои доспехи. Сам он был в черной одежде с серебряным крестом на шее.

– Меня прислала леди Этельфлэд, – пояснил он. – Она недовольна.

– И я тоже.

– Госпожа на бдении, разумеется. И я был там.

– Бдении?

– Всенощном бдении накануне Пасхи. – Он нахмурился. – Всю ночь мы молимся в храме, а утро встречаем песнопением.

– Ну и чудная у вас, христиан, жизнь, – съехидничал я. Потом обвел взглядом толпу и скомандовал: – Эй, вы все! Расходитесь по койкам! Веселье кончилось!

Один малый, в котором эля в тот момент оказалось больше, чем мозгов, вздумал было возражать, но я подошел к нему, держа руку на эфесе Вздоха Змея, и приятели утащили буяна прочь. Я стоял, злой и мрачный, и ждал, пока народ разойдется. Потом повернулся к Ситрику:

– Эта злосчастная девка все еще в сарае?

– Да, господин. – Ситрика явно обрадовало мое появление.

Ко мне присоединилась Эдит, высокая и привлекательная в своем длинном зеленом платье, с небрежно собранными на затылке огненно-рыжими волосами. Я направился в переулок, следом потянулись Эдит и мой сын. В узком пространстве скопилось около дюжины мужчин, но при одном звуке моего голоса все словно испарились. В конце переулка стояли пять или шесть сараев – низкие бревенчатые здания, предназначавшиеся для хранения сена, но лишь в одном мерцал свет. Двери не было, только открытый проем. Я пригнулся, вошел и тут же застыл на месте.

Потому что, клянусь богами, мышка была прекрасна.

Настоящая красота встречается редко. Большинство переносит оспу, и лица у нас рябые, уцелевшие зубы желтеют, кожу испещряют бородавки, жировики и нарывы, и воняем мы, как овечьи катышки. Любая девушка, дожившая до взрослых лет, сохранившая зубы и чистую кожу, уже почитается красавицей, но эта девчонка обладала чем-то много большим. Она светилась. Мне вспомнилась Фригг, немая, которая когда-то была замужем за Кнутом Ранулфсоном, а теперь жила в поместье моего сына, хотя тот и думал, что я об этом не знаю. Фригг была обворожительной худощавой смуглянкой, а эта девчонка – светловолосая и в теле. Она лежала голая, задрав бедра, и ее безупречная кожа просто лучилась здоровьем. Груди были налитые, еще не обвислые, голубые глаза живые, губы пухлые, а лицо светилось радостью, пока я не стащил мужика, примостившегося у нее между ног.

– Ступай и отлей в канаву! – рявкнул я ему.

Поскольку это был один из моих парней, то он натянул штаны и выскочил из сарая так, будто его норовили ужалить в задницу десятка два демонов.

Мус откинулась на сено, подпрыгнула на нем и хихикнула.

– Господин Утред, добро пожаловать опять, – обратилась она к моему сыну, который ничего не сказал.

На копне сена стоял закрытый фонарь, и в его неверном и тусклом свете я сумел разглядеть румянец, заливший щеки парня.

– Со мной говори, не с ним, – рыкнул я.

Девушка встала и стряхнула со своей совершенной кожи приставшие травинки. Ни единого рубца, никакого изъяна, хотя, когда она повернулась ко мне, на лбу я заметил родимое пятно – небольшое, красное, в форме яблока. Было почти облегчением обнаружить, что красота ее не идеальна, поскольку даже руки у нее оставались гладкими. Руки у женщин стареют быстро: обжигаются о горшки, стираются от прялки, грубеют от стирки. У Мус же ладони были как у младенца: мягкие и невредимые. Нагота, похоже, ее совсем не смущала. Она улыбнулась мне и отвесила легкий уважительный поклон.

– Господин Утред, приветствую тебя, – произнесла девушка, явно забавлявшаяся моим гневом.

– Кто ты?

– Меня зовут Мус.

– Каким именем нарекли тебя родители?

– Заноза, – сообщила она, все так же улыбаясь.

– Что ж, Заноза, вот какой у тебя выбор, – буркнул я, – или ты работаешь на Бирднота в «Чибисе», или покидаешь Сестер. Все ясно?

Она нахмурилась и прикусила губу, как будто задумалась, потом снова одарила меня очаровательной улыбкой.

– Я всего лишь отмечаю праздник Эостры, – заявила она лукаво. – Мне сказали, что тебе нравится этот праздник.

– Зато мне не нравится, когда из-за тебя этой ночью убивают в драке человека, – отрезал я, сдерживая досаду на ее сообразительность.

– Я просила их не драться, – сообщила Мус с выражением полной невинности в глазах. – Не хочу, чтобы они дрались, – хочу…

– Чего хочешь ты, я уже знаю, – оборвал ее я. – Вопрос в моих желаниях! А я хочу, чтобы ты либо работала на Бирднота, либо убиралась из Сестера.

Она наморщила носик:

– Не нравится мне Бирднот.

– Я тебе понравлюсь еще меньше.

– О нет! – захихикала девчонка. – О нет, господин, никогда!

– Работаешь на Бирднота или уходишь! – стоял на своем я.

– Господин, я не могу на него работать, – возразила она. – Он такой жирный и противный!

– Шлюха, выбор за тобой, – отрезал я и с трудом оторвал взгляд от этих полных красивых грудей и невысокой фигуры, одновременно стройной и пышной.

Она знала, что смущает меня, и явно забавлялась этим.

– Почему Бирднот? – осведомилась Мус.

– Он не позволит причинить тебе вред! Ты будешь ублажать того, кого он тебе скажет.

– В том числе и его, – пожаловалась она. – Такая мерзость! Это все равно что лечь под разжиревшего хряка.

По телу у нее пробежала дрожь.

– Если не работаешь в «Чибисе» – покидаешь Сестер, – еще жестче заявил я, не поддавшись на преувеличенно выраженное ею отвращение. – Мне без разницы, куда ты пойдешь, но здесь тебя не будет.

– Хорошо, мой господин, – покорно изрекла она, потом глянула на Эдит. – Можно мне одеться?

– Одевайся, – буркнул я. – Ситрик!

– Господин?

– Стереги ее до утра. Запри в одном из амбаров и проследи, чтобы поутру она ушла по южной дороге.

– Господин, в Пасху никто не путешествует, – нервно заметил Ситрик.

– Значит, пусть сидит тихо, пока кто-нибудь не отправится на юг! И тогда выстави ее вон и убедись, чтобы она не вернулась.

– Да, господин.

– И завтра же, – продолжил я, повернувшись к Утреду, – ты снесешь все эти сараи.

– Хорошо, отец.

– А если ты вернешься, – я снова посмотрел на девушку, – я тебе кожу со спины так спущу, что ребра покажутся. Поняла?

– Поняла, мой господин, – отозвалась девчонка с грустью, потом улыбнулась Ситрику, своему тюремщику, и нырнула в прогал между двумя кипами сена. Там валялась ее беспорядочно сброшенная одежда, и Мус опустилась на четвереньки, собирая ее. – Я только оденусь, – бормотала она, – и не причиню вам никаких неприятностей, обещаю!

С этими словами чертовка ринулась вдруг вперед и прошмыгнула в нору в задней стене сарая. Из дыры высунулась изящная ручка и ухватила то ли платье, то ли плащ и была такова.

– Догнать! – заорал я.

Она юркнула в свою мышиную норку, бросив у фонаря кучку монет и резаного серебра. Я наклонился, но обнаружил, что через дыру мне не пролезть – слишком мала, – поэтому выбежал в переулок. Прохода за сарай не было, и, пока мы обогнули соседний дом, ее давно след простыл. Я постоял у входа в переулок, глядя на пустынную боковую улочку, и выругался с досады.

– Кто-то должен знать, где живет эта сучка, – буркнул я.

– Когда имеешь дело с мышью, нужен кот, – заметил мой сын.

Я крякнул. Ну, подумалось мне, я хотя бы припугнул девчонку, и, быть может, она утихомирится. Почему ей больше по нраву мои люди, чем воины Этельфлэд? Мои не чище и не богаче. Напрашивалась мысль, что она просто любит устраивать заварухи и ей нравится, когда мужчины дерутся из-за нее.

– Завтра снесешь сараи, – напомнил я сыну. – И разыщи эту сучку. Найди и запри.

Мы с Эдит пошли домой.

– Она красивая, – уныло промолвила Эдит.

– С такой-то отметиной на лбу? – возразил я в тщетной попытке изобразить несогласие.

– Красивая, – не сдавалась Эдит.

– Как и ты, – сказал я – и не солгал.

Комплимент заставил ее улыбнуться, хотя улыбка вышла покорной, даже с оттенком печали.

– Сколько ей: шестнадцать или семнадцать? Когда найдешь, выдай ее замуж.

– Кто ж возьмет такую шлюху? – свирепо спросил я, подумав, что на самом деле хотел бы уложить эту потаскушку в постель и хорошенько перепахать ее спелое аккуратное тело.

– Быть может, муж укротит ее, – предположила Эдит.

– А быть может, мне жениться на тебе? – вырвалось у меня.

Эдит остановилась и посмотрела на меня. Мы как раз проходили мимо большой церкви, где шло пасхальное бдение, и отблеск свечей падал из открытой двери, оттеняя лицо Эдит и заставляя блестеть бегущие по щекам слезы. Она протянула руки, ухватилась за нащечники моего шлема, приподнялась на носки и поцеловала меня.

Боги, в каких дураков превращают нас женщины!

Я всегда любил затеять нечто особенное в праздник Эостры: нанимал жонглеров, музыкантов и акробатов, но появление Рагналла за несколько дней до праздника отпугнуло подобный народ от Сестера. Тот же страх стал причиной отказа многих гостей от приезда на церемонию возведения Леофстана на престол, тем не менее церковь Святого Петра была переполнена.

Возведение на престол? Кем вообразили себя эти люди под густо затянутом облаками небом? На престолах сидят короли. Этельфлэд полагался престол, и иногда она пользовалась троном покойного мужа в Глевекестре. Я в качестве господина вершу правосудие с престола: не потому что королевской крови – я олицетворяю собой власть государя. Но епископ? С какой стати сажать на трон какого-нибудь проныру-епископа? Престол епископа Вульфхерда был больше, чем у короля Эдуарда: кресло с высокой спинкой, украшенное резными изображениями никчемных святых и трубящих ангелов. Однажды я спросил у этого придурка, зачем его тощей заднице такое большое седалище, и он ответил мне, что является Божьим наместником в Херефорде.

– Это престол Господа, не мой, – важно заявил он, но при этом я заметил, что его прямо корчит от злобы, если кто-то другой посмеет присесть на это резное кресло.

– Твой Бог когда-нибудь навещал Херефорд? – осведомился я у него.

– Он вездесущ, а значит, да, Он сидит на престоле.

– Выходит, ты сидишь у Него на коленях? Здорово.

Я сильно сомневался, что христианский Бог заглянет в Сестер, потому что епископ Леофстан в качестве своего престола избрал стульчик для дойки коров. То было трехногое сооружение, купленное им на рынке, которое теперь стояло перед алтарем в ожидании хозяина. Меня подмывало прокрасться в церковь в ночь накануне Эостры и подпилить на палец пару ножек, но бдение сорвало мой умысел.

– Стул? – спросил я у Этельфлэд.

– Он человек скромный.

– Но епископ Вульфхерд утверждает, что на престоле восседает Бог.

– Бог тоже скромен.

Скромный Бог! Да с таким же успехом можно вообразить беззубого волка! Боги – это боги, они властелины дня и ночи, огня и льда, посылают несчастья и удачу, повелевают молниями и бурями. До сего дня не понимаю, почему люди становятся христианами, – разве что это просто другие боги так забавляются? Мне зачастую кажется, что это Локи, бог-проказник, изобрел христианство, ведь от этой религии так и веет подлым смрадом затейника. Вот представляю себе картину: сидят однажды вечером боги в Асгарде, скучают, крепко во хмелю, а Локи развлекает их привычной своей чепухой. «А давайте возьмем плотника, – предлагает он, – и скажем болванам, будто это сын единственного бога; что он умер и воскрес, да к тому же исцеляет слепых кусочками глины и ходит по воде!» Кто ж поверит в такую несуразицу? Но беда с Локи в том, что он неизменно заводит свои шутки слишком далеко.

На улице близ церкви сложили мечи, щиты и шлемы тех кто присутствовал на церемонии. Людям требовалось находиться при оружии или, по крайней мере, рядом с ним: разведчики принесли с верховьев Мэрса весть о приближении армии Рагналла. Ночью они видели огни его лагеря, а утром небо на востоке затянула дымная пелена. По моим прикидкам, ярл теперь должен осматривать развалины Эдс-Байрига. Дальше его путь лежит на Сестер, но незамеченным ему не подойти, и аккуратно сложенные мечи и щиты ждали своих хозяев. Стоит прозвучать сигналу тревоги – все покинут епископскую проповедь и поднимутся на стены.

Этим утром пришли и добрые вести. Этельстану и вправду удалось захватить два судна из оставленных Рагналлом на северном берегу Мэрса. Оба были крутобокими боевыми кораблями с высокими штевнями: один со скамьями на шестьдесят, второй – на сорок гребцов.

– Остальные корабли вытащены на берег, – доложил Этельстан. – Стянуть их нам не удалось.

– Так их не охраняли?

– Человек шестьдесят или семьдесят, господин.

– Сколько было у тебя?

– Нас семеро перебралось через реку.

– Семеро?

– Остальные не умели плавать.

– А ты умеешь?

– Как селедка, мой господин!

Этельстан и шестеро его спутников разделись догола и под покровом ночи переплыли через реку во время высшей точки прилива. Им удалось перерезать канаты у двух пришвартованных судов, которые стали дрейфовать вниз по Мэрсу и теперь были надежно причалены к остаткам пристани в Брунанбурге. Я намеревался вернуть Этельстана командиром в форт, но Этельфлэд настояла, чтобы его обороной занимался Осферт, ее сводный брат. В результате Этельстан – несчастный малыш – был вынужден терпеть бесконечную службу, призванную обратить отца Леофстана в епископа Леофстана.

Пару раз я заглядывал в храм. Там, как всегда, голосили, а дюжина священников разводила дым, размахивая кадилами. Аббат с бородой до пояса зарядил пламенную проповедь явно часа на два, и я улизнул в таверну на другой стороне улицы. Зайдя в храм в следующий раз, я увидел Леофстана, который, раскинув руки, распростерся на церковном полу. Поблизости обретались все его калеки, тогда как полоумные лопотали, чесались, а одетые в белое сироты маялись в задней части церкви. Большая часть верующих стояла на коленях. Этельфлэд я разглядел рядом с женой епископа, которая, как обычно, укуталась в кокон из одежд, и теперь раскачивалась взад-вперед, воздев высоко над головой сплетенные руки, словно переживая некое экстатическое видение. Весьма унылый способ отметить праздник Эостры.

Я пошел к северным воротам, поднялся на парапет и оглядел пустынные окрестности. Сын присоединился ко мне, но не проронил ни слова. Этим утром он командовал стражей, что означало избавление от церковной службы, и мы стояли вдвоем в приятном молчании. На лугу между рвом и римским погостом полагалось шуметь ярмарке, вместо этого немногочисленные прилавки расположились на главной улице. Эостра не обрадуется, но, может, и простит, потому как это не мстительная богиня. Истории про нее я слышал еще ребенком, хотя рассказывали их шепотом, так как мы вроде бы были христианами. Говорили, как она выплывала из рассвета, разбрасывая цветы, и как животные следовали за ней парами, и как собирались вокруг нее эльфы и духи с дудками из тростника и барабанами из головок чертополоха. Они наигрывали свою странную музыку, а мир пробуждался заново под песню Эостры. Она должна быть похожа на Мус, подумал я, припоминая крепкое тело, гладкую кожу, радостный блеск в глазах и озорную улыбку. Даже единственный пришедший на память изъян в виде родимого пятна в форме яблока казался теперь привлекательным.

– Ты нашел ту девушку? – нарушил я молчание.

– Еще нет, – с печалью в голосе ответил сын. – Перерыли все.

– Ты сам ее не прячешь?

– Нет, отец. Клянусь.

– Она должна где-то жить!

– Мы спрашивали, искали. Мус просто исчезла! – Утред перекрестился. – Мне сдается, что ее и не было вовсе. Вдруг она ходящая в ночи?

– Не будь глупцом, – хмыкнул я. – Разумеется, она существует! Мы видели ее. А ты так не просто видел!

– Но вчера ночью ее не видел никто, – заявил он. – А ведь она голая сбежала.

– Плащ-то захватила.

– Но даже так кто-то мог ее встретить! Полуголая девушка бегает по улицам! Как она могла просто исчезнуть? А вот исчезла! – Утред помолчал, хмурясь. – Она ходящая в ночи! Живая тень!

Живая тень? Я высмеял идею, но живые тени существовали на самом деле. Привидения, духи и гоблины, злобные ночные твари. А ведь Мус, подумалось мне, тоже воплощение зла. Она сеяла раздор, настраивая моих людей против воинов Этельфлэд. К тому же слишком совершенна, чтобы быть настоящей. Выходит, это призрак, посланный богами искушать нас? Искушать меня в частности – достаточно было припомнить, что я испытывал, когда свет фонаря падал на ее спелые груди.

– Ее надо остановить, – решил я. – Если ты не хочешь ночного побоища между нашими парнями и дружинниками Этельфлэд.

– Сегодня она вряд ли появится, – неуверенно произнес сын. – Не осмелится.

– Если только ты не прав и она на самом деле не движущаяся тень.

Я коснулся молота на шее.

И задержал руку на талисмане.

Потому что из далеких лесов, покрывавших всю территорию вокруг Эдс-Байрига, выступила армия Рагналла.

Воины Рагналла развернулись в линию. Зрелище было впечатляющее, поскольку норманны не выползли длинной процессией из леса, а разом появились на опушке, в одно мгновение заполонили землю. Только что поля были пустыми, а в следующий миг из-под деревьев появился мощный строй конников. Чтобы устроить это представление, требовалось время. Рагналл хотел напугать нас.

Один из моих воинов заколотил по железной полосе, подвешенной на боевой площадке над воротами. Полоса заменяла набатный колокол и издавала резкий и громкий звук, созывая защитников на стены.

– Продолжай стучать, – велел я воину.

Я видел, как хлынули из церкви люди, спешно разбирая щиты, шлемы и оружие, сложенное на улице.

– Сотен пять? – высказал оценку вражеских сил мой сын.

Я обернулся и посмотрел. Разделив далекую линию пополам, а половину еще надвое, я посчитал коней, потом умножил результат на четыре.

– Шестьсот, – прикинул я. – Возможно, все конные, какие у него есть.

– Но воинов наверняка больше.

– Тысячи две самое малое.

Шестьсот всадников угрозы для Сестера не представляли, но по моему приказу грохот железной полосы по-прежнему разносился по городу. Воины уже поднимались на парапеты, и Рагналл мог видеть, как густеют острия копий на высоких каменных стенах. Мне хотелось, чтобы он пошел на приступ. Нет более удобного способа убивать врагов, чем когда они лезут на хорошо охраняемые укрепления.

– Должно быть, морской конунг побывал на Эдс-Байриге, – предположил сын.

Утред глядел на восток, где дым от устроенного нами погребального костра еще пятнал небо. Он полагал, что Рагналл придет в ярость при виде отрубленных голов, которые я оставил ему в качестве приветствия, и надеялся, что эти кровавые гостинцы подтолкнут ярла к опрометчивой атаке на город.

– Сегодня штурма не будет, – проворчал я. – Рагналл, может, и твердолобый, но не дурак.

Из растянувшегося строя воинов, медленно пересекающего луг, донесся голос рога. Звук у рога был такой же резкий, как звон моей железной полосы. Позади всадников стали различимы пехотинцы, но все равно число находившихся на виду неприятелей не превышало семи сотен. Этого даже близко не хватало для атаки на стены, но я выгнал защитников на парапет не в ожидании приступа, а желая дать Рагналлу понять: мы готовы его встретить. Мы оба устраивали представление.

– Хотел бы я, чтобы он пошел в атаку, – с грустью промолвил Утред.

– Не сегодня.

– Он понесет потери, если пойдет! – Сын надеялся, что я ошибаюсь, мечтал убить несколько человек, лезущих на каменные стены.

– У него есть лишние люди, – сухо напомнил я.

– Будь я на его месте… – начал было сын, но не договорил.

– Продолжай.

– Я не стал бы терять пару сотен парней на этих стенах. Я пошел бы вглубь Мерсии. Отправился бы на юг. На юге можно взять богатую добычу. А здесь?

Я кивнул. Утред прав, разумеется. Осадить Сестер – значит напасть на одну из сильнейших крепостей Мерсии, а в окрестностях города не разжиться добром или рабами. Крестьяне укрылись в ближайших бургах, захватив с собой семьи и скотину. Мы готовы к войне, даже желаем боя. Зато стремительный бросок на юг, в сердце страны, приведет к процветающим фермам и богатой поживе.

– Он углубится в Мерсию, – согласился я. – Только сначала ему нужен Сестер. Сегодня Рагналл не нападет, но штурм будет.

– Почему?

– Потому что нельзя стать королем Британии, обходя бурги, – ответил я. – И к тому же Сестер – достижение Этельфлэд. Есть множество людей, до сих пор считающих, что женщине не подобает править, но с ее успехом не поспоришь. Она укрепила всю здешнюю округу! Ее супруг боялся этого места. Он только бросал слова на ветер, а вот его жена прогнала данов. Даже если Этельфлэд ничего больше не сделает, Сестер останется свидетельством ее победы. Поэтому, захватив город, ты докажешь, что она слаба. Возьми Сестер – и вся Западная Мерсия окажется беззащитной. Если Рагналл одержит верх здесь, то вся страна будет у его ног, и он это понимает. Ему хочется быть королем не только Нортумбрии, но и Мерсии, и это стоит потери двух сотен воинов.

– Но без Эдс-Байрига…

– Потеря Эдс-Байрига осложняет ему жизнь, – оборвал я сына. – Но Сестер ему все равно необходим! Ирландцы теснят норманнов из своей страны, и куда тем деваться? Сюда! Но они не смогут прийти, если не будут контролировать реки. Именно наша неспособность контролировать реки и позволила Рагналлу вторгнуться в Британию. Потому нам предстоит битва не только за Сестер, но за все! За Мерсию и в конечном счете за Уэссекс.

Внушительная линия всадников остановилась, и теперь к городу двигался лишь небольшой отряд. В нем насчитывалось около сотни конных, сопровождаемых также некоторым количеством пехотинцев. Все шли под двумя большими знаменами. Одно изображало красную секиру Рагналла, ту же эмблему, что у его брата Сигтригра. А вот второй флаг не был мне знаком. Стяг был большой. И черный. Вот так – просто черный флаг, только выглядел он еще более зловеще благодаря свободному краю, изодранному так, что полосы развевались на морском ветру.

– Чей штандарт? – спросил я.

– Никогда такого не видел, – отозвался сын.

На парапет поднялись Финан, Мереваль и Этельфлэд. Никто из них не опознал флага. Размерами он не уступал штандарту с секирой, и это означало, что идущий под этим черным стягом – ровня Рагналлу.

– Там женщина, – сказал Финан. Глаза у него были как у сокола.

– Жена Рагналла? – предположила Этельфлэд.

– Возможно, – согласился Мереваль. – Говорят, у него их четыре.

– Женщина в черном, – заявил Финан. Приставив ладонь ко лбу, он вглядывался в приближающегося врага. – Она на небольшой лошади прямо перед флагом.

– Если только это не священник, – неуверенно заметил Мереваль.

Могучая линия всадников принялась бить мечами по щитам, этот ритмичный и угрожающий звук скрежетал в теплом свете солнца. Теперь и я разглядел женщину. Она была закутана в черное, с черным капюшоном на голове, и ехала на небольшой вороной лошадке, казавшейся карликовой на фоне боевых скакунов окружающих мужчин.

– Священника он с собой не возьмет, – настаивал Финан. – Это женщина как пить дать.

– Или ребенок, – заметил я. Наездник на маленькой лошади и сам казался малого роста.

Всадники остановились. До них было сотни две шагов, значительно больше того расстояния, с которого мы могли бы достать их, метнув копье или топор. У некоторых воинов из фирда имелись луки, но они были короткие, охотничьи, не способные пробить кольчугу. Такие луки заставляют врага прятать за щит открытое лицо, полезны они лишь на очень близкой дистанции, но посылать стрелу за две сотни шагов было бы напрасной тратой сил, врагам на потеху. Два лучника натянули тетивы, и я резко велел им опустить оружие.

– Они приехали говорить, а не сражаться, – крикнул я.

– Пока, – проворчал Финан.

Я достаточно хорошо разглядел Рагналла. Он, как всегда, красовался: длинные, вьющиеся по ветру волосы и голая грудь в наколках. Выехав вперед на несколько шагов, ярл привстал в стременах.

– Господин Утред! – гаркнул он. – Я принес тебе дары!

Он вернулся к своему знамени, а пехотинцы вынырнули из-за коней и направились к стенам.

– О нет! – выдохнула Этельфлэд. – Нет!

– Сорок три, – проворчал я. Считать не было необходимости.

– Будешь играть с дьяволом – обожжешься, – заметил Финан.

Сорок три воина с мечами подталкивали к нам такое же количество пленников. Меченосцы растянулись неровной линией и остановились, потом заставили пленников встать на колени. Последние, со связанными за спиной руками, были по большей части мужчины, но имелись тут и женщины. Последние в отчаянии глядели на наши знамена, свисающие со стен. Я понятия не имел, кто это такие, и подозревал только, что это саксы и христиане. На них норманны собирались выместить злобу.

Рагналлу наверняка доложили о сорока трех головах на вершине Эдс-Байрига, и это был его ответ. Мы ничего не могли поделать. Стояли на стенах Сестера, и я даже мысли не допускал посадить воинов на коней и предпринять вылазку. Оставалось только слушать стенания жертв и смотреть, как мелькают клинки, когда фонтаны крови обагрили утро, а головы покатились на молодую траву. Пока меченосцы обтирали оружие об одежду казненных, Рагналл одаривал нас своей издевательской широкой ухмылкой.

Но оказалось, был еще один подарок. Последний.

Его или ее перекинули через круп лошади, и поначалу мне не удавалось определить, мужчина это или женщина, – видно было лишь одетую в белое фигуру, которую сгрузили с коня в напитавшуюся кровью траву. Мы молчали. Потом я разглядел, что это мужчина, и счел его мертвым, но затем он медленно перевернулся, и я понял, что на нем белое одеяние священника. Самое же странное, что подол его рубахи спереди был ярко-красным.

– Господи! – выдохнул Финан.

Потому что это была не краска – цвет придавала кровь. Мужчина скорчился, как от боли в животе. Всадница в черном вывела лошадь вперед.

Женщина подъехала близко, не опасаясь наших копий, стрел или секир, остановилась всего в нескольких шагах от рва, откинула капюшон и впилась в нас взглядом. Пожилая, с лицом морщинистым и суровым, волосы седые и жидкие, а тонкие губы исказила гримаса ярости.

– Что я сделала с ним, – крикнула она, указывая на лежащего позади раненого, – то сотворю и с вами! Со всеми. По одному зараз! – В руке у нее вдруг появился маленький кривой нож. – Я выхолощу ваших мужчин, ваши женщины станут шлюхами, а ваши дети – рабами, потому что вы прокляты. Вы все! – Последние слова она провыла и обвела ножом для кастрации дугу, словно очерчивая всех, смотревших на нее с парапета. – Все вы умрете! Вы прокляты во дню и в ночи, огнем и водой, прокляты роком! – Она говорила на нашем языке, на английском. Наездница раскачивалась в седле взад-вперед, будто собираясь с силами, потом набрала в грудь воздуху и указала ножом на меня. – А ты, Утред Беббанбургский, Утред Безродный, умрешь последним и умрешь медленнее всех, потому что предал богов. Ты проклят. Все вы прокляты! – Потом она издала смешок, какой-то безумный, и снова нацелила на меня лезвие. – Утред, боги ненавидят тебя! Ты был их сыном, их избранником, они любили тебя, но ты поставил свой дар на службу ложному богу – паршивому христианскому божеству, и теперь настоящие боги ненавидят и проклинают тебя! Я обращалась к бессмертным, и они внимали мне. Они выдадут мне тебя, и я убью тебя так медленно, что смерть твоя продлится до Рагнарёка!

С этими словами старуха метнула в меня свой ножичек. Он, конечно, не долетел, ударился о стену и упал в ров. Женщина поехала прочь, и враги последовали за ней, возвращаясь к лесу.

– Кто это? – спросила Этельфлэд почти шепотом.

– Брида, – буркнул я.

Оскопленный священник повернулся ко мне искаженным от боли лицом и воззвал о помощи:

– Отец!

Это был мой сын.

Брида.

Саксонка, воспитанная христианином: диковатый ребенок, моя первая возлюбленная. Девушка, полная страсти и огня. Подобно мне, она обрела старых богов, но если я всегда признавал за христианским Богом такую же силу, как за прочими бессмертными, то Брида убедила себя, что он суть порождение Хель, а христианство – зло, которое следует искоренить, чтобы мир снова обрел правильное устройство.

Давным-давно Брида вышла замуж за моего лучшего друга Рагнара и стала более датчанкой, чем сами даны. Всегда пыталась подтолкнуть, улестить, убедить меня сражаться на стороне северян против саксов. И возненавидела, когда я отказался. Она овдовела, но по-прежнему оставалась правительницей принадлежавшей Рагнару великой крепости Дунхолм – второй по неприступности твердыни Нортумбрии после Беббанбурга. И вот теперь Брида спелась с Рагналлом. Как позже выяснилось, ее заявления о поддержке ярла оказалось достаточно, чтобы отправить беднягу Ингвера в изгнание. Она повела дружину Рагнара на север, пополнила своими воинами силы Рагналла, и теперь норманны могли пойти на штурм Сестера и позволить себе жертвы, кровь которых омоет римские стены кровью.

Остерегайтесь женской ненависти.

Любовь, перебродив, часто превращается в ненависть. Я любил Бриду, но в ней жила ярость, с которой я не мог смириться. Ярость, бравшая начало, по ее убеждению, напрямую в гневе богов. Именно Брида дала моему клинку имя Вздох Змея и наложила заклятие на него – даже ребенком она верила, что боги разговаривают с ней. Брида была черноволосой девчонкой, тонкой как тростинка, но злоба пылала в ней, будто пожар, убивший старшего Рагнара, тот пожар, который мы наблюдали вместе с ней с высоких деревьев. Единственный ребенок, произведенный на свет моей бывшей любовницей, был от меня, но мальчик родился мертвым. Больше она не зачала, и теперь ее единственным утешением были сочиненные песни и изрыгаемые проклятия. Отец Рагнара Старшего, слепой Равн, предрекал, что Брида вырастет скальдом и волшебницей. Пророчество исполнилось, да не с той стороны. Она стала чародейкой, теперь уже поседевшей и сморщенной, и распевала сказания скальдов про мертвых христиан и торжествующего Одина. Песни ненависти.

– Она мечтает взять твоего Бога и пригвоздить обратно к Его кресту, – сообщил я Этельфлэд.

– Однажды Он уже воскрес, – заявила та благочестиво, – воскреснет и еще раз.

Я не ответил.

– И Брида хочет, чтобы Британия почитала старых богов.

– Замшелые старые грезы, – с презрением бросила Этельфлэд.

– То, что они старые, еще не значит, что им не суждено сбыться, – возразил я.

Такой вот старой грезой была Британия под властью норманнов. Раз за разом накатывали их армии, вторгались в Мерсию и Уэссекс, истребляя саксов в битве, но им так и не удалось захватить остров целиком. Король Альфред, отец Этельфлэд, разбил их, спас Уэссекс, и с тех пор саксы сами перешли в наступление, тесня норманнов все дальше на север. Теперь новый вождь, сильнее всех, приходивших прежде, вновь грозил исполнением давней мечты.

Я считал, что война идет за землю. Быть может, причина крылась в том, что родной дядя похитил мои владения, присвоил суровый край Беббанбурга и, чтобы вернуть свои земли, мне сначала требовалось побить данов, окружающих их. Вся моя жизнь сошлась на этой продуваемой всеми ветрами крепости близ моря, на клочке суши, который был моим по закону и был у меня отнят.

В понимании короля Альфреда, его сына Эдуарда и его дочери Этельфлэд война тоже шла за землю, за королевства саксов. Альфред сохранил Уэссекс, его дочь теснила северян из Мерсии, тогда как ее брат Эдуард Уэссексский возвращал территории в Восточной Англии. Но для них обоих был еще один повод, ради которого стоило идти на смерть – их Бог. Они сражались за христианского Бога, земли принадлежали Ему и могли быть отвоеваны лишь по Его воле. «Инглаланд станет землей Бога, – сказал однажды король Альфред. – Если Инглаланд возникнет, то только потому, что так хочет Бог». Поначалу он даже называл его Годланд – Божья Земля, но имя не прижилось.

Для Бриды же повод был один – ее ненависть к христианскому Богу. В ее понимании, война шла между богами, между правдой и ложью, и она была бы искренне счастлива, если бы саксы перебили всех норманнов до единого, при условии, что они отрекутся от новой веры и вновь обратятся к древним богам Асгарда. Сейчас она нашла наконец бойца, готового с мечом, копьем и секирой выступить за ее богов. Рагналл? Сомневаюсь, что ему было дело до религии. Ему нужна земля, вся земля, и он хотел, чтобы закаленные воины Бриды покинули твердыню Дунхолма и влили свои клинки в его армию.

А мой сын?

Мой сын.

Я отрекся от него, лишил наследства, изгнал. И вот теперь враг вернул мне его, но уже не мужчиной. Его оскопили. Кровь на его одежде запеклась.

– Он умирает, – печально сообщил епископ Леофстан и перекрестил бледное лицо Утреда.

Его звали Утредом – в нашей семье это имя всегда давали старшему сыну. Я забрал у него имя, когда сын стал христианским попом. И нарек его Иудой, сам же он величал себя Освальдом. Отец Освальд славился своей честностью и набожностью и еще тем, что был моим сыном. Моим лишним сыном. Я опустился рядом с ним на колени и окликнул прежним именем:

– Утред? Утред!

Но он отозваться не мог. Пот покрывал его лоб, тело била дрожь. Издав тот единственный отчаянный крик, он словно лишился возможности говорить. Бедняга пытался, но не мог вымолвить ни слова, только скулил от жестокой боли.

– Он умирает, – повторил епископ Леофстан. – Мой лорд, у него предсмертная горячка.

– Так спаси его! – рявкнул я.

– Спасти?

– Это ведь твое ремесло – исцелять чертовых больных? Вот и исцели его.

Епископ уставился на меня, вдруг испугавшись.

– Моя жена… – начал он, но осекся.

– Что с ней?

– Мой лорд, она исцеляет недужных, – объяснил поп. – В прикосновении ее рук кроется сила Господня. Это ее призвание.

– Тогда несем его к ней.

Фолькбальд, один из моих фризских воинов, человек недюжинной силы, взял Утреда на руки, как ребенка, и мы поспешили в город, следуя за священником, рысившим впереди. Он привел нас к одному из самых внушительных римских домов на главной улице – дому с глубокой аркой, ведущей в обрамленный колоннами внутренний двор, из которого дюжины дверей вели в большие комнаты. Дом был вроде моего сестерского, и я уже собирался съехидничать насчет пристрастия епископа к роскоши, но тут увидел, что колоннада забита больными, лежащими на соломенных матрасах.

– Места внутри на всех не хватает, – пояснил епископ и посмотрел, как калека-привратник поднял короткую железную полосу и ударил по второй такой же, подвешенной к потолку арки. Она издала дребезжащий звук не хуже моего набатного колокола. Женщины, укутанные в плащи и в надвинутых капюшонах, поспешили к темным дверям.

– Сестры сторонятся общества мужчин, – объяснил Леофстан, – если только мужчины не болящие, умирающие или раненые.

– Это монахини? – спросил я.

– Послушницы, – ответил он. – Услада сердца моего! В большинстве своем это бедные женщины, стремящиеся посвятить себя служению Христу, но есть среди них и грешницы. – Леофстан перекрестился. – Падшие… – Тут он помедлил, будто заставлял себя произнести следующие слова: – Уличные женщины, мой лорд! Из подворотен! Но все они суть создания, которых мы возвращаем в лоно Божье.

– Шлюхи, хочешь сказать?

– Падшие женщины. Ну да.

– И ты тут живешь с ними? – язвительно осведомился я.

– О нет, мой лорд! – Вопрос скорее позабавил, чем оскорбил его. – Это было бы неподобающе! Боже мой, нет! Мы с моей дорогой женой обитаем в небольшой хибарке за кузницей. Я, хвала Господу, не отношусь к болящим, умирающим или раненым.

Привратник опустил наконец железную полосу, и, едва протяжное эхо замерло, через двор к нам направилась высокая худая женщина. У нее были широкие плечи, мрачное лицо и здоровенные, как лопаты, ручищи. Леофстан и сам не из мелких, но эта баба возвышалась над ним.

– Епископ? – резко произнесла она. Скрестив руки, женщина в упор воззрилась на Леофстана, глядя на него сверху вниз.

– Сестра Имма, это тяжело раненный священник, – сообщил прелат, указав на окровавленную фигуру на руках у Фолькбальда. – Ему нужна помощь моей жены.

Сестра Имма, которая, если судить по наружности, могла стать приобретением для «стены щитов», огляделась и наконец указала на угол колоннады.

– Вот там есть место…

– Ему нужно выделить особую комнату, – прервал я ее. – И кровать.

– Он будет…

– У него будут комната и кровать, – резко повторил я. – Или ты хочешь, чтобы мои воины очистили это треклятое место от христиан? Женщина, я командую в этом городе, а не ты!

Сестра Имма вскинулась и уже хотела возразить, но епископ успокоил ее:

– Сестра, мы подыщем комнату!

– И вам нужно больше места, – добавил я. – На грядущей неделе у вас будет самое малое сотня раненых. – Я обернулся и поманил пальцем Ситрика. – Подыщи помещения для епископа. Два дома, три! Место для раненых!

– Раненых? – недоуменно спросил Леофстан.

– Епископ, предстоит бой, – сердито напомнил я. – И нешуточный.

Наконец моему сыну нашли комнату – мы пересекли двор и через узкую дверь протиснулись в тесную каморку, где уложили на постель. Раненый бормотал что-то, и я наклонился послушать, но слова были бессвязные. Потом он свернулся, поджав ноги, и заскулил.

– Излечи его, – рявкнул я сестре Имме.

– Если будет такова воля Божья.

– Такова моя воля!

– Сестра Гомерь позаботится о нем, – сообщил епископ Имме, бывшей, видимо, единственной сестрой, которой не возбранялось иметь дело с мужчинами. И обязанность ей явно не была в тягость.

– Сестра Гомерь – это твоя жена? – спросил я, припомнив странное имя.

– Так и есть, хвала Господу, – подтвердил Леофстан. – Что за удивительное и милое создание притом!

– Имя чудное, – промолвил я, глядя на сына, который стонал на постели, корчась от боли.

Епископ улыбнулся:

– Мать нарекла ее Сунгифу, но, когда жена возродилась во Христе, милые сестры дали ей новое имя. Вот так моя дорогая Сунгифу стала известна как сестра Гомерь. И с новым именем Бог даровал ей искусство врачевания.

– Воистину так, – серьезно подтвердила сестра Имма.

– Она позаботится о раненом, – заверил меня Леофстан. – А мы помолимся за него!

– Как и я, – добавил я, коснувшись молота, висящего на шее.

И ушел. В воротах обернулся и увидел, как закутанные в плащи и капюшоны сестры выползают из потайных мест. Две вошли в комнату сына, и я вновь прикоснулся к молоту. Мне казалось, что я ненавижу старшего сына, но это было не так. Я оставил его там страдать от жестокой раны. Он дрожал, истекал потом, стонал и лепетал в бреду что-то несвязное, но не умер ни в тот день, ни на следующий.

Я вершил месть.

Боги любили меня, потому что в тот вечер они наслали хмурые облака, приплывшие с запада, – низкие и черные; они появились в одночасье, нагромоздились слоями, затянув закатное небо и скрыв заход солнца. Вместе с тучами пришли дождь и ветер. А еще они подарили нам шанс, правда шанс этот вызвал раздор.

Спор вспыхнул в главном доме Сестера, а на мощеных римских улицах за его стенами цокали кони. Копыта могучих боевых скакунов отплясывали по каменным плитам, было слышно ржание и фырканье лошадей, которых люди пытались оседлать под проливным дождем. Я собирал отряд всадников – воинов бури.

– Это оставит Сестер беззащитным! – возмущался Мереваль.

– Город будет оборонять фирд, – ответил я.

– Фирду не устоять без дружинников! – горячился Мереваль.

Он редко перечил мне и на деле всегда был самым преданным сторонником, даже когда служил Этельреду, ненавидевшему меня. Но мое предложение, высказанное той непогожей ночью, встревожило его.

– Фирд может сражаться, – соглашался он, – но ему необходимы опытные воины в качестве поддержки!

– На город не нападут немедленно, – рявкнул я.

Раскат грома заставил обитающих в большом зале собак забиться в темные углы. Дождь молотил по крыше, десятками струек просачиваясь через древнюю римскую черепицу.

– А для чего еще вернулся Рагналл, если не напасть на нас? – осведомилась Этельфлэд.

– Он нападет не сегодня. И не завтра, – убеждал я. – Это дает нам шанс врезать ублюдку.

Я облачился для боя. Под лучшую свою кольчугу надел кожаный камзол до колен, подпоясав его широким поясом с подвешенным к нему Вздохом Змея. Кожаные штаны заправил в высокие сапоги, подбитые железными полосками. Предплечья густо украсил браслетами воина. Годрик держал мой шлем с волком на гребне, копье с крепким древком и щит с оскаленной волчьей головой Беббанбурга, нарисованной поверх окованных стальным ободом ивовых досок. Я облачился для кровопролития, и большинство собравшихся в зале пугала эта перспектива.

Кинлэф Харальдсон, юный любимчик Этельфлэд, который, по слухам, должен был жениться на ее дочери, встал на сторону Мереваля. До этих пор он избегал противостоять мне, уходил от любых столкновений при помощи лести и согласия, но это мое предложение выбило его из колеи.

– Мой господин, что изменилось? – подчеркнуто уважительно спросил он.

– Изменилось?

– Когда Рагналл стоял тут перед тобой, ты не захотел вести людей в лес.

– Ты опасался засады, – вставил Мереваль.

– Его воины были на Эдс-Байриге, – объяснил я. – Это был его оплот, его крепость. Какой смысл проводить людей через засаду и положить их под стенами форта?

– У него по-прежнему есть… – начал Кинлэф.

– Нет у него ничего! – отрезал я. – Мы не знали, что стены сделаны для вида! Мы считали форт настоящей крепостью! Теперь это просто холм.

– Он превосходит нас числом, – уныло напомнил Мереваль.

– И всегда будет превосходить, если мы не перебьем столько его людей, что сами получим численный перевес.

– Правильно будет… – вступила было Этельфлэд, но осеклась.

Она сидела в большом кресле, настоящем троне по сути, и на нее падал мерцающий свет центрального очага. Правительница внимательно слушала, переводя взгляд с одного выступающего на другого, на лице ее отражалась тревога. Позади нее кучковались попы, которым мой план тоже казался рискованным.

– Что будет правильно? – подбодрил ее я, но Этельфлэд только покачала головой, как бы давая понять, что получше все взвесила и не сочла нужным озвучивать мысль.

– Правильно будет обеспечить неприступность Сестера! – твердо заявил отец Сеолнот. Послышался гул одобрения, и Сеолнот, ободренный поддержкой, вышел и встал в свете очага рядом с креслом Этельфлэд. – Сестер – новейшая из наших епархий. Он господствует над большой округой крестьянских земель! Контролирует морской путь. Это оплот против валлийцев! Он защищает Мерсию от северных язычников! Его нельзя потерять! – Церковник резко смолк, видимо вспомнив про то, какую свирепость пробуждают во мне обычно военные советы со стороны священников.

– Обратите сердце ваше к укреплениям его, – прошепелявил его брат беззубым ртом, – чтобы пересказать грядущему роду!

Я уставился на Сеолберта, пытаясь понять, не вылетели ли у него и мозги вслед за зубами, но остальные священники зашушукались и согласно закивали.

– Это слова из псалма, – растолковал мне слепой отец Кутберт.

Кутберт единственный из попов поддерживал меня, но он всегда был чудаком.

– Нам нечего будет пересказать грядущему роду, если потеряем укрепления! – прошипел Сеолберт. – Нам должно оборонять их! Мы не можем оставить стены Сестера.

– Таковы слова Господа, да славен будет Господь, – подхватил Сеолнот.

Кинлэф улыбнулся мне.

– Только глупец не послушает твоего совета, – заявил он со снисходительной лестью. – И победа над Рагналлом – наша цель, разумеется, но защита Сестера – не менее важное дело!

– А оставить стены пустыми… – уныло начал Мереваль, но не довел мысль до конца.

Раздался очередной удар грома. Дождевая вода лилась через дыру в крыше и шипела, попадая в очаг.

– Глас Божий! – заявил отец Сеолнот.

Какого из богов? Бог грома – это Тор. Меня подмывало напомнить им про это, но тем самым я только обозлил бы их еще сильнее.

– Нам следует переждать бурю, – вещал Сеолберт. – И гром есть знак, что нам не нужно покидать эти стены.

– Нам необходимо остаться… – начала Этельфлэд, но ее прервали.

– Милостивая госпожа, простите меня! – произнес епископ Леофстан. – Прошу, простите!

Этельфлэд ожгла его гневным взглядом, но заставила себя любезно улыбнуться.

– Епископ?

– Как заповедал нам Господь? – спросил прелат, выходя на открытое пространство перед очагом, где на его рясу попали капли дождя. – Разве сказал Он нам, что следует сидеть по домам? Наказывал скорчиться перед огнем в хижине? Велел своим ученикам запереть дверь и сгрудиться у очага? Нет! Он разослал своих учеников в разные стороны! По двое! А почему? Потому что дал им власть одолеть врага!

Говорил Леофстан страстно, и, к своему удивлению, я осознал, что он выступает в мою поддержку.

– Царствие Небесное не распространится всюду, если сидеть дома, – с жаром продолжил епископ. – Но следует идти прочь, как завещал нам наш Господь!

– Святой Марк, – отважился промолвить один очень молодой священник.

– Хорошо, отец Олберт, – похвалил епископ. – Эту заповедь действительно можно отыскать в Евангелии от Марка!

Очередной громовой раскат сотряс ночь. Ветер усиливался, завывая во тьме, и собаки в зале скулили. Дождь полил еще пуще, струйки воды сверкали в свете очага и с шипением падали в жаркое пламя.

– Нам заповедали идти! – воскликнул Леофстан. – Идти и побеждать!

– Епископ… – начал было Кинлэф.

– Пути Господни неисповедимы, – продолжил прелат, не удостоив Кинлэфа ответом. – Я не могу объяснить, ради чего Бог благословил нас, послав лорда Утреда, зато знаю одно: лорд Утред побеждает в битвах! Он великий воин, сражающийся за Господа! – Он вдруг смолк и дернулся, и я вспомнил про его внезапные боли. На миг показалось, что он умирает, – рука сжала рясу там, где сердце. Потом лицо его разгладилось. – Есть ли тут воин более великий, нежели лорд Утред? – вопросил епископ. – Если есть, то пусть таковые встанут!

Большинство присутствующих и так стояли, но, похоже, вполне понимали смысл предложения Леофстана. Тот продолжал:

– Знает ли кто-нибудь о войне больше лорда Утреда? Найдется ли тот, кого враг боится сильнее? – Прелат замолчал, выжидая, но никто не произнес ни слова и не сдвинулся с места. – Я не спорю, что он прискорбно заблуждается в отношении нашей веры и ему необходима Божья милость и прощение Христово, но Бог дал нам его, и не должно отвергать сей дар. – Леофстан поклонился Этельфлэд. – Госпожа, прости мне мое скромное мнение, но я прошу тебя прислушаться к лорду Утреду.

Я готов был расцеловать его.

Этельфлэд обвела зал взглядом. Вспышка молнии высветила дыру в крыше, следом раздался могучий удар грома, от которого вздрогнуло небо. Народ переминался с ноги на ногу, но возразить епископу никто не решился.

– Мереваль, ты остаешься в городе с сотней воинов. – Этельфлэд встала, давая понять, что прения окончены. – Все остальные… – она на миг заколебалась, посмотрела на меня, потом приняла решение, – идут с господином Утредом.

– Мы выступим за два часа до рассвета, – сообщил я.

– Мне мщение! – радостно заявил епископ.

Он ошибался. Мщение принадлежало мне.

Мы выходили из Сестера, чтобы напасть на Рагналла.

Я вел во тьму почти восемь сотен воинов. Мы выехали из северных ворот в бурю, равной которой по свирепости я не припомню. Гром сотрясал небо, молнии рассекали тучи, дождь лил как из ведра, а ветер завывал, будто души проклятых. Под моим началом шли две дружины: моя и Этельфлэд – воины Мерсии, ратники бури, все верхом на добрых конях, все в кольчугах, с мечами, копьями и секирами. Епископ Леофстан стоял над воротами и благословлял нас, а голос его уносило ветром.

– Вы вершите дело Божье! – напутствовал нас он. – Господь с вами, на вас Его благословение!

Божьим делом было сокрушить Рагналла. И разумеется, тут крылся риск. Быть может, именно в эту минуту в промозглой тьме норманны подкрадываются к Сестеру, таща лестницы и готовые умереть или победить на сложенных римлянами стенах. Но это вряд ли. Мне не требовались ни гадания, ни разведчики, чтобы быть уверенным в том, что Рагналл еще не готов к приступу.

Рагналл двигался стремительно. Он повел свою многочисленную армию в поход к Эофервику. Этот город, ключ к северу, пал без боя, и тогда Рагналл повернул и нацелился на Сестер. Воины ярла шли без передышки. Они измотаны. Дойдя до Эдс-Байрига, они обнаружили, что форт превратился в окровавленные руины. Теперь же их ждала набитая обороняющимися римская крепость. Войску требуется пара дней, а то и больше, чтобы приготовиться, сколотить лестницы, обеспечить себя провизией и дать время отставшим подтянуться.

Мереваль и прочие были правы, разумеется. Самый простой и верный способ удержать Сестер заключался в том, чтобы сидеть за его высокими стенами и позволить воинам Рагналла расшибить лоб о камень. Норманны будут гибнуть. Собралась большая часть фирда, вооруженная топорами, мотыгами и копьями. Крестьяне захватили с собой семьи и скот, поэтому улицы заполнены коровами, свиньями и овцами. Стены Сестера защищены надежно, хотя это не удержит Рагналла от попытки взять их. Но, затворившись в городе и ожидая приступа, мы отдавали всю округу на милость ярла. Он предпримет штурм, и тот, скорее всего, провалится, но численность его войска такова, что оно сможет пережить это поражение и пойдет на новый приступ. В промежутке между атаками войско станет производить набеги вглубь Мерсии, жечь и убивать, брать рабов и захватывать скот. А армия Этельфлэд будет сидеть запертая в Сестере, не в силах помочь той земле, которую поклялась оборонять.

Поэтому я хотел прогнать морского конунга от Сестера. И немедля нанести сильный удар.

Я выбрал время во тьме на исходе ночи, под покровом насланной по воле Тора бури, под грохот его молний, среди ветра и дождя, данных богами. Я посею хаос. Рагналл устроил себе на Эдс-Байриге оплот, но теперь у него нет иного оплота, кроме щитов своих воинов, а воины эти измотаны стихией, устали и озябли, и мы скакали, чтобы убить их.

И убить Бриду. Я думал о сыне, о моем оскопленном сыне, корчащемся от боли на своей койке, и, прикасаясь к рукояти Вздоха Змея, давал себе зарок, что клинок отведает крови, прежде чем встанет солнце. Я хотел найти Бриду, эту колдунью, изуродовавшую моего отпрыска, и клялся, что заставлю злобную тварь кричать так, что ее голос перекроет даже самый сильный гром Тора.

Людей Этельфлэд возглавлял Кинлэф. Я бы предпочел Мереваля, но правительница хотела оставить для защиты Сестера надежного человека. Она наказала своему фавориту подчиняться мне. Этельфлэд и сама, конечно, желала пойти, но в кои веки я одержал победу в споре, заявив, что беспорядочный бой в полумраке непогожего рассвета – не место для правительницы.

– Госпожа, там будет резня, – сказал я ей. – Резня, и ничего больше. И если ты пойдешь, мне придется выделить тебе охрану, и эти воины не смогут участвовать в побоище. Мне нужны все они до единого, и я не хочу переживать, цела ты или нет.

Этельфлэд неохотно согласилась с доводами и отрядила вместо себя Кинлэфа. Теперь он держался рядом со мной и молчал. Ехали мы медленно, спешить не требовалось. Иного света, кроме как от беспрестанных вспышек молний, устремляющихся к земле и заливающих небо серебром, не было, но я и не нуждался в свете. Задача наша была проста. Надо посеять хаос, а для этого требовалось всего лишь добраться до лесной опушки, дождаться, когда первый серый луч рассвета отделит деревья от тени и мы сможем без помех начать бойню.

В сполохе молнии стало видно, что мы достигли конца пустоши. Впереди – только мрак, скрывающий деревья, кусты и призраков. Мы остановились под потоками дождя. Финан подвел своего коня к моему. Я слышал, как поскрипывает его седло и как копыта скакуна чавкают по сырой земле.

– Проследи, чтобы парни рассыпались широкой цепью, – напомнил я.

– Проследил, – проворчал Финан.

Я приказал всадникам образовать восемь отрядов. Каждый выдвигался сам по себе, без оглядки на остальных. Мы как грабли с восемью зубьями – грабли, что должны прочесать лес. Единственное правило, которому необходимо следовать, – убить как можно больше и быстро отойти, пока враг строит «стену щитов». Сигнал к отступлению – звук рога. В Сестер я предполагал поспеть к завтраку.

Если только противник не извещен о нашем приближении. Если его часовые не заметили нас, когда вспышки молний Тора вырвали из тьмы серебристые силуэты всадников. Если враги не сомкнули уже окованные железом щиты, образовав стену, сулящую нам верную смерть. Именно в миг ожидания разум уползает в пещеру трусости и скулит, прося пощады. Я думал обо всем, что могло пойти не так, и ощутил искушение избежать опасности, отвести войско в Сестер, расставить на стенах и дать неприятелям гибнуть в яростных атаках. Никто не осудит меня, если Рагналл поляжет под камнями Сестера: о его смерти сложат еще одну песнь в честь Утреда, и будут распевать ее за пирами по всей Мерсии. Я коснулся висящего на шее молота. По всей окраине леса воины нащупывали талисманы, шептали молитвы богам или Христу и чувствовали, как их до костей пробирает холод, который нельзя было объяснить только проливным дождем и порывистым ветром.

– Почти пора, – негромко произнес Финан.

– Почти, – согласился я.

Час волков – это предрассветный миг, мгновение между тьмой и светом, между ночью и утром. Красок нет, только серость, подобная стальному клинку или туману; серость, проглотившая призраков, эльфов и гоблинов. Лисы возвращаются в логова, барсуки уходят в норы, совы возвращаются в гнезда. Очередной удар грома сотряс небо. Я поднял лицо, дождевые капли заструились по нему, и я взмолился Тору и Одину. «Я совершаю это ради вас, – говорил я, – чтобы вас позабавить». Боги наблюдают за нами, вознаграждают нас, а подчас и наказывают. Три карги под сенью Иггдрасиля смотрят и улыбаются – и, быть может, острят свои ножницы. Я вспомнил об Этельфлэд, иногда такой холодной, а иногда так отчаянно тянущейся к теплу. Она ненавидит Эдит за ее преданность и любовь ко мне, а Эдит боится Этельфлэд. Вспомнил про Мус, это порождение тьмы, сводящее мужчин с ума. Интересно, боится ли она кого-нибудь? И вдруг она посланница не тьмы, но богов?

Я снова посмотрел на лес и на этот раз разглядел очертания деревьев, смутные в сумраке, различил и струи дождя.

– Почти, – повторил я.

– Бога ради, – промолвил Финан, и я заметил, как он осеняет себя крестом. – Если встретишь моего брата, – голос его стал громче, – он мой.

– Если встречу твоего брата, он твой, – пообещал я.

Годрик протянул мне тяжелое копье, но я предпочел меч и потому вытащил Вздох Змея из ножен, выставил перед собой и посмотрел на клинок, поблескивающий в темноте, подобно лучу серого света. Заржала лошадь. Я поднял оружие и поцеловал сталь.

– За Эостру и за Мерсию! – Тени под деревьями превратились в предметы: в кусты, в стволы, в листья, волнуемые ветром. Ночь еще не ушла, но уже наступил час волков. – Пошли! – скомандовал я Финану, потом возвысил голос до крика: – Вперед!

Пришло время стремительности и шума. Я съежился в седле, опасаясь низких сучьев, и дал Тинтрегу самому выбирать путь, просто подгоняя его. Занимался рассвет. Дождь шумел в листве, лес загудел от лошадиных копыт, ветер трепал верхние ветки, как припадочный безумец. Я ждал, что вот-вот запоет рог, сзывающий врагов к бою, но рога не было. На севере сверкнула молния, отбросив среди деревьев резкие тени, потом прогремел гром, и именно в этот миг я заметил впереди первый бледный огонек. Лагерные костры! Воины Рагналла расположились на полянах, и если он и расставил дозорных, то те не обнаружили нас, или нам удалось проскользнуть мимо них, и мерцание костров, сопротивляющихся ливню, становилось ярче. Я видел среди огней тени. Кто-то не спал. Похоже, подкидывал хворост в огонь и не догадывался, что мы несем погибель. Затем где-то далеко справа, где римская дорога уходила в лес, послышались крики, и я понял, что бойня началась.

Тот рассвет выдался жестоким. Рагналл считал, что мы отсиживаемся за стенами Сестера, запуганные казнями, устроенными им в праздник Эостры, а мы вместо этого обрушились на его воинов под раскаты грома, застав врасплох. Я вырвался из леса на поляну и увидел жалкие шалаши, наскоро сооруженные из веток. Из одного такого выполз человек, поднял голову и получил Вздохом Змея в лицо. Клинок ударил в кость, отдавшись мне в руку. Второй норманн бросился бежать, и я ткнул его острием меча в спину. Повсюду вокруг меня всадники сеяли раны и смерть.

– Идем дальше! – орал я. – Дальше!

Это был всего лишь обособленный лагерь на поляне, основной располагался где-то впереди. Зарево над темными деревьями указывало, что костры горят на вершине Эдс-Байрига, и я направился туда.

Снова в заросли. Наступающему рассвету мешали грозовые тучи, но я разглядел впереди широкое пространство, расчищенное от деревьев. Оно окольцовывало склоны Эдс-Байрига, и именно на нем, среди пней, встали лагерем основные силы Рагналла. Мы выскочили из леса, держа окровавленные мечи, и заметались среди перепуганных людей, рубя их. Женщины кричали, дети плакали. Мой сын вел отряд справа от меня, кося беглецов, ускользнувших от наших мечей.

Тинтрег сбил с ног какого-то норманна, тот упал в костер, взметнув тучу искр. У бедолаги вспыхнули волосы. Он заверещал, а я, рубанув справа налево, срезал еще одного врага. Тот несся с дико выпученными глазами, держа в руках кольчугу. Какой-то воин впереди выкрикивал ругательства, поджидая мою атаку с выставленным копьем; услышав стук копыт за спиной, он обернулся и рухнул под ударом фризского топора, раскроившего ему череп. Едва продравшие глаза люди перебирались через первый ров и земляной вал, а на вершине, где некогда стоял форт, запел рог. Я погнал коня на группу воинов, с силой рубанул Вздохом Змея. Рядом скакал Годрик, держа копье низко, чтобы вспарывать им животы. Тинтрег клацнул зубами, укусив кого-то в лицо, потом рванулся, когда небо над нами расколол удар грома. Мимо меня с радостным воплем пронесся Берг; за его мечом разматывались чьи-то кишки. Юнец взмахнул клинком, развернул коня и рубанул еще раз. Укушенный Тинтрегом крутанулся, прижимая ладони к изуродованному лицу, кровь просачивалась сквозь пальцы. Самым ярким в тот час волков были не костры, а кровь врагов, блестевшая в резких сполохах молний.

Я погнал коня к входу в разрушенный форт и увидел, что дорогу преграждает «стена щитов». Воины бежали, чтобы добавить к ней свои круглые щиты и расширить стену. Над норманнами вздымались флаги, но полотнища так намокли под дождем, что даже резкий утренний ветер не мог их расправить.

Мимо меня промчался мой сын, устремляясь к дороге.

– Брось их! – крикнул я ему.

По меньшей мере сотня воинов охраняла вход. Коннице их не сломить. Я был уверен, что Рагналл там, как и Брида, оба под своими намокшими стягами, но их смерть можно отложить на денек. Мы пришли сюда резать, а не пробивать «стену щитов».

Я сказал воинам, что, если каждый из них убьет по одному врагу, это уже почти уполовинит армию Рагналла. Мы в основном ранили, а не убивали, но раненый доставляет противнику куда больше хлопот, чем покойник. Труп можно похоронить или сжечь, оплакать и забыть, а раненые нуждаются в заботе. Вид соратника с выколотыми глазами, со вспоротым животом или с раздробленными костями, торчащими из мяса, вселяет в человека страх. Армия подранков – армия малоподвижная, исполненная ужаса, а мы замедлили Рагналла еще сильнее, загнав в лес его лошадей. Еще мы увели с собой женщин и детей, подгоняя остальных расправой над теми, кто сопротивлялся. Люди Рагналла понимали, что их жены в наших руках, а детей ждет судьба рабов. Война – вещь недобрая, но это Рагналл принес ее в Мерсию в расчете на то, что землю под властью женщины будет легко захватить. Вот теперь и убедись, насколько это легко.

Я заметил, как Кинлэф преследует троих противников. Все они были копейщиками и попытались вспороть брюхо его лошади, а потом прикончить его самого. Кинлэф разделался с ними без труда, выказав себя как умелым наездником, так и мечником. Двоих он ранил, а третьего убил.

– Впечатляет, – буркнул Финан, глядя как молодой западный сакс развернул жеребца и стремительным ударом располосовал врагу руку от локтя до плеча. Затем конем сбил наземь последнего врага и вальяжно прикончил его, свесившись с седла и нанеся удар. Кинлэф заметил, что мы наблюдаем за ним, и ухмыльнулся:

– Господин, хороша этим утром охота!

– Труби в рог, – велел я Годрику, который улыбался во весь рот, оттого что убил много врагов, а сам уцелел.

Пришло время отступать. Мы прочесали лагерь Рагналла, обагрили рассвет кровью и нанесли неприятелю жестокие потери. Среди затухающих под напором дождя костров валялись трупы. Большая часть армии Рагналла уцелела, и теперь эти воины строились на гребне Эдс-Байрига, откуда могли лишь наблюдать, как наши конники безжалостно добивают последних выживших из отдаленных лагерей. Мне показалось, что через пелену дождя я разглядел Рагналла рядом с закутанной в черное фигуркой, которой могла быть Брида.

– Мой брат там, – уныло промолвил Финан.

– Ты его видишь?

– Вижу и чую. – Он вложил меч в ножны. – В другой раз. Я еще убью его.

Пора назад. Мы устроили побоище и теперь уходили, гоня перед собой через истерзанный бурей лес лошадей, женщин и детей. Нас не преследовали. Люди Рагналла, убаюканные чувством превосходства, вселенного в них высокомерием их вождя, пережидали непогоду, а мы грянули вместе с бурей и ушли с рассветом.

Наши потери составили одиннадцать человек. Всего одиннадцать. Двое, я сам видел, перебрались верхом через рвы и уперлись в «стену щитов» на вершине Эдс-Байрига, но остальные? Мне так и не довелось выяснить судьбу тех девятерых, но то была малая цена за урон, который мы нанесли армии Рагналла. Мы убили или ранили три и четыре сотни врагов, а по возвращении в Сестер обнаружили, что захватили сто семнадцать лошадей, шестьдесят восемь женщин и девяносто четыре ребенка. Даже Сеолнот и Сеолберт, так люто ненавидевшие меня священники, громко радовались, пока пленников гнали через ворота.

– Хвала Господу! – воскликнул отец Сеолнот.

– Слава в вышних Богу! – просвистел через выбитые зубы его брат.

Одна из пленниц закричала на него, и священник, подойдя ближе, сильно ударил ее по голове.

– Тебе повезло, женщина, – сообщил он ей. – Ты в руках Божьих! Теперь ты станешь христианкой!

– Все дети придут ко Христу! – заявил епископ Леофстан, жадно глядя на плачущих малышей.

– Скорее к работорговцам на франкском рынке, – буркнул Финан.

Я спрыгнул с Тинтрега, расстегнул пояс и отдал Вздох Змея Годрику.

– Почисти его хорошенько, – велел я слуге. – И смажь. А потом разыщи отца Глэдвина и пришли ко мне.

Годрик уставился на меня.

– Господин, тебе нужен священник? – недоверчиво спросил он.

– Мне нужен отец Глэдвин. Найди его.

Затем я отправился на поиски завтрака.

Отец Глэдвин был одним из священников Этельфлэд – молодой человек с высоким бледным лбом, вечно нахмуренным. По слухам, он был образован – выпускник одной из школ короля Альфреда в Уэссексе, и правительница использовала его в качестве клерка. Он писал ее письма, делал копии с ее указов, составлял хартии на земельные пожалования, но его репутация далеко превосходила эти рутинные обязанности. Он был поэтом и прославился сочиненными им гимнами. Гимны эти распевали как монахи в церкви, так и арфисты в залах. Меня заставили послушать некоторые, по преимуществу в исполнении музыкантов во дворце Этельфлэд. Я ожидал, что они будут скучными, но отец Глэдвин любил, чтобы в его песнях рассказывались истории, и, вопреки предубеждению, мне понравилось. Один из лучших его гимнов повествовал про женщину-кузнеца, сковавшую гвозди, использованные при казни распятого Бога. Было три гвоздя и три проклятия. Из-за первого одного из детей этой женщины сожрал волк; из-за второго ее муж захлебнулся в галилейской выгребной яме. Из-за третьего кузнечиха заболела трясучкой, а ее мозги обратились в кашу. Все это неопровержимо доказывало могущество христианского Бога.

История получилась на славу, поэтому я и призвал Глэдвина. Когда он вошел во двор, где Годрик окунал мою кольчугу в бочонок, то вид у него был такой, словно у него самого мозги превратились в кашу. Вода в бочонке побурела.

– Это кровь, – сообщил я оробевшему Глэдвину.

– Да, господин, – пролепетал он.

– Кровь язычников.

– Хвала Господу… – начал поп, но спохватился, что я тоже язычник, – что ты жив, господин, – ловко вывернулся он.

Я стащил кожаный камзол, поддетый под кольчугу. Он вонял. Двор был набит просителями, но это всегда так. Народ приходит за правосудием, за милостями или просто чтобы напомнить о своем существовании. Теперь люди толпились под крышей галереи, опоясывающей внутренний двор. Дождь еще шел, хотя злобная буря подрастеряла силу. Среди просителей я заметил Гербрухта, здоровенного фриза. Перед собой он удерживал стоящего на коленях пленника. Я не узнал последнего, но предположил, что это один из парней Этельфлэд, пойманный на краже. Гербрухт перехватил мой взгляд и попытался заговорить.

– Позже, – оборвал я его и обернулся на бледного священника. – Глэдвин, тебе предстоит сочинить песню.

– Да, господин.

– Песню про Эдс-Байриг.

– Разумеется, господин.

– В ней ты расскажешь, как морской конунг Рагналл, Рагналл Жестокий, пришел под Сестер и был тут разбит.

– Был разбит, господин, – повторил Глэдвин. Он моргал от попадающих в глаза дождевых капель.

– Ты расскажешь, как его воинов перебили, женщин взяли в плен, а детей обратили в рабство.

– В рабство, господин, – кивнул поп.

– И как люди из Мерсии обрушили клинки на врагов и заставили их ползать в грязи.

– В грязи, господин.

– Глэдвин, это будет песнь о победе!

– Конечно, господин. – Он нахмурился, потом обвел тревожным взглядом двор. – Но разве у тебя нет собственных сказителей? Своих арфистов?

– И о чем будет песнь моих поэтов про Эдс-Байриг?

Он развел перепачканными в чернилах руками, недоумевая, какого ответа я жду.

– Господин, о твоей победе, ясное дело…

– А мне это не нужно! – прервал я его. – Песнь должна быть о победе госпожи Этельфлэд, понял? Не упоминай про меня! Скажи, что Этельфлэд повела мужчин из Мерсии истреблять язычников и что твой Бог направлял ее, вдохновлял и даровал ей торжество.

– Мой Бог? – удивленно переспросил он.

– Мне нужна христианская поэма, болван!

– Тебе нужна хри… – начал болван, но остаток фразы благоразумно проглотил. – Торжество госпожи Этельфлэд. Ясно, господин.

– И принца Этельстана, – добавил я. – Упомяни и про него.

Этельстан скакал вместе с моим сыном и хорошо проявил себя.

– Да, господин. И принца Этельстана тоже.

– Он сразил десятки врагов! Скажи об этом! Что Этельстан клал язычников замертво! То будет песнь про Этельфлэд и Этельстана, и моего имени в ней даже не упоминай. Можешь сказать, что я остался в Сестере из-за мозоли на пальце.

– Мозоль на пальце, – повторил Глэдвин, хмурясь. – Господин, хочешь, чтобы я приписал победу всемогущему Господу?

– И Этельфлэд, – напирал я.

– И еще была Пасхальная неделя, – сказал Глэдвин, почти сам себе.

– Праздник Эостры, – поправил его я.

– Господин, можно заявить, что это была пасхальная победа! – возбужденно воскликнул священник.

– Называй как хочешь, – огрызнулся я, – но мне нужно, чтобы эту песню распевали в каждом холле. Чтобы ее орали в Уэссексе, слышали в Восточной Англии, пересказывали в Уэльсе, напевали во Франкии. Сделай ее хорошей, поп, кровавой и волнующей!

– Разумеется, господин!

– Песнь о поражении Рагналла, – напомнил я, думая о том, что Рагналл на самом деле еще не разбит. До его поражения пока далеко.

Уцелела большая часть его войска, и оно еще, вероятно, превосходит нас числом, но зато стало ясно, что Рагналл уязвим. Он переправился через море и захватил большую часть Нортумбрии благодаря скорости и напору; легенды об этих подвигах распространялись бы, пока люди не уверовали в то, что Рагналлу судьбой предначертано быть завоевателем. Поэтому сейчас самое время сообщить народу, что ярла можно обыграть и он будет побит. И лучше, чтобы проклятьем Рагналла выступала Этельфлэд, потому что многие не позволят исполнять в своих холлах песнь про Утреда. Я был язычником, а они – христианами. Зато никто не запретит им слушать песню Глэдвина, где вся заслуга будет приписана пригвожденному Богу, и это умерит страх перед Рагналлом. А поскольку есть еще придурки, уверенные, что баба не может править, то пусть послушают песню о торжестве женщины.

Я дал Глэдвину золото. Подобно большинству стихоплетов, он утверждал, что сочиняет свои песни, поскольку не может иначе.

– Господин, я никогда не хотел стать поэтом, – заявил он мне как-то раз. – Но слова сами приходят ко мне. Приходят от Духа Святого! Он мой вдохновитель!

Возможно, так оно и есть, но я замечал, что Святой Дух вдохновляет успешнее, если чует запах серебра или золота.

– Сочиняй на совесть, – напутствовал я поэта, после чего отправил восвояси.

Не успел Глэдвин дойти до ворот, как все просители ринулись вперед, но были остановлены моими копейщиками.

– Ты следующий. – Я кивнул Гербрухту.

Фриз пинком подогнал ко мне пленника.

– Господин, это норманн, – сообщил он. – Один из подонков Рагналла.

– Тогда почему у него обе руки целы? – спросил я. Вместе с женщинами и детьми мы взяли и нескольких мужчин, и я велел отсечь им руки, в которых они держат оружие, а затем отпустить. – Его место на Эдс-Байриге с кровавой культей вместо кисти.

Я взял поданный служанкой кувшин с элем и осушил его до дна. Снова переведя взор на пленника, я увидел, что тот плачет. Это был приятный на внешность малый лет двадцати пяти, с боевыми шрамами на лице и наколотыми изображениями секир на щеках. Плачущих мальчишек мне видеть не впервой, но пленник был сурового вида парнем, а рыдал. Это меня заинтриговало. Большинство мужчин встречают пытку храбро или с вызовом, но этот плакал, как ребенок.

– Погоди, – сказал я Гербрухту, вытащившему нож.

– Я и не собирался кромсать его тут! – возразил толстяк. – Нет, не здесь. Госпоже Эдит не понравится, если уделать кровищей весь двор. Помнишь ту свинью, которую мы забили на Йоль? Госпоже это совсем не пришлось по вкусу! – Он пнул рыдающего пленника. – Да и мы не захватили этого в бою на рассвете – он объявился только что.

– Только что?!

– Господин, прискакал на лошади к воротам. Ублюдки гнались за ним, но он пришел первым.

– Тогда мы не станем калечить или убивать его, – решил я. – Пока. – При помощи сапога я приподнял пленнику подбородок. – Скажешь, как тебя зовут?

– Видарр, господин, – выговорил он, стараясь подавить рыдания.

– Норманн или дан?

– Норманн, господин.

– Видарр, зачем ты здесь?

Парень глубоко вздохнул. Гербрухт, решив видимо, что тот собирается молчать, отвесил ему подзатыльник.

– Из-за жены, – поспешил сообщить Видарр.

– Жены?

– Моей жены, – повторил он, и лицо его исказилось от горя. – Господин, из-за моей жены.

Больше он явно не мог вымолвить ни слова.

– Не трогай его! – велел я фризу, намеревавшемуся отвесить пленнику еще одну оплеуху. Потом снова обратился к Видарру: – Расскажи о своей жене.

– Господин, она у тебя в плену.

– Вот как?

Голос его упал почти до шепота:

– Господин, это моя жена.

– И ты ее любишь? – резко спросил я.

– Да, господин.

– Господь на небесах! – с издевкой воскликнул Гербрухт. – Он ее любит! Она, видать…

– Цыц! – рявкнул я и поглядел на норманна. – Кому ты присягал?

– Ярлу Рагналлу, господин.

– Так чего ты ждешь от меня? Что я верну тебе супругу и отпущу?

– Нет, господин. – Он покачал головой.

– Человеку, который нарушил присягу, нельзя доверять, – проворчал я.

– Господин, я дал клятву и Аскатле.

– Аскатла? Так зовут твою жену?

– Да, господин.

– И данная ей клятва сильнее присяги ярлу Рагналлу?

Ответ на этот вопрос он знал, но не хотел произносить его вслух. Вместо этого поднял голову, чтобы посмотреть на меня.

– Я люблю ее, господин, – взмолился пленник.

Прозвучало это заявление глупо, и Видарр это понимал, но на унижение его толкнула любовь. Женщины такое умеют. У них есть власть. Мы можем твердить, что присяга нашему господину есть самая суровая клятва, определяющая нашу жизнь, – клятва, связывающая нас и стоящая превыше всех прочих клятв. При этом можно по пальцам пересчитать мужчин, которые не преступят любую клятву ради женщины. Я нарушал клятвы. Этим не горжусь, но почти всегда – ради женщины.

– Назови мне хотя бы одну причину, почему я не должен скинуть тебя в ров и не убить, – проворчал я Видарру. Он молчал. – Или отослать обратно к ярлу Рагналлу, – добавил я.

Нам страшно признавать, что женщины обладают такой властью, поэтому я был суров с ним.

Парень покачал головой, не зная, что ответить. Гербрухт злорадно ощерился, но тут Видарр решился на последнюю дерзкую попытку:

– Мне известно, почему твой сын пришел к Рагналлу!

– Мой сын?

– Господин, священник. – Норманн смотрел на меня, и на лице его читалось отчаяние. Я не отвечал, и он истолковал мое молчание как гнев. – Священник, которого оскопила колдунья, – вполголоса добавил он.

– Я знаю, что она с ним сделала.

Голова его поникла.

– Господин, пощади меня, – почти прошептал юнец. – И я буду служить тебе.

Он пробудил во мне интерес. Правой рукой я поднял ему голову.

– Так зачем мой сын пришел к Рагналлу?

– Господин, он был посланцем мира.

– Посланцем? – спросил я. Что за чепуха? – От кого?

– Из Ирландии! – Он сказал это так, будто не сомневался, что мне должно быть известно. – От твоей дочери.

На миг я пришел в такое удивление, что лишился дара речи и просто уставился на него. На лицо пленника сыпал дождь, но я не замечал непогоды.

– От Стиорры? – выдавил наконец я. – С какой стати ей отправлять посланца мира?

– Господин, потому что они воюют!

– Кто?!

– Рагналл и его брат!

Я по-прежнему таращился на норманна. Видарр раскрыл рот, намереваясь что-то добавить, но я мотнул головой, давая ему знак молчать. Выходит, Сигтригр и Рагналл между собой во вражде? Мой зять – наш союзник?

– Принеси мне Вздох Змея! – крикнул я Годрику. – Живо!

Слуга подал меч. Я посмотрел Видарру в глаза, занес клинок и заметил, как взгляд пленника дрогнул. Потом я с силой опустил оружие, так что острие вонзилось в мягкую землю между двумя каменными плитами. И сцепил руки на эфесе.

– Клянись мне в верности, – потребовал я.

Парень наложил свои ладони на мои и поклялся быть моим человеком, хранить верность, служить мне, умереть за меня.

– Подбери ему меч, – приказал я Гербрухту. – Заодно разыщи кольчугу, щит и его жену.

Потом пошел повидать сына. Своего старшего сына.

Wyrd bið ful āræd.

Тем же утром Финан во главе двух с половиной сотен конных отправился в местность к югу от Эдс-Байрига, где перехватил два отряда фуражиров Рагналла. Первый перебили целиком, а второй обратили в беспорядочное бегство, захватив в плен одиннадцатилетнего мальчишку, сына одного нортумбрийского ярла.

– За парня дадут выкуп, – предрек Финан.

Еще он раздобыл шестнадцать лошадей, дюжину кольчужных доспехов, а также оружие, шлемы и щиты. В числе людей Финана я отрядил и Видарра, чтобы испытать новичка на преданность.

– Убивал он неплохо, – сообщил мне ирландец. – И дело знает.

Чисто из любопытства я пригласил Видарра с женой к себе в дом: поглядеть на женщину, способную довести мужчину до предательства и до слез. Выяснилось, что это низенькая пухлая бабенка с глазками-бусинками и острым язычком.

– Нам дадут землю? – пристала ко мне она, а когда муж попытался ее урезонить, накинулась на него как змеюка: – Видарр Лейфсон, не шикай на меня! Ярл Рагналл обещал нам землю! Не для того я пересекала океан, чтобы сдохнуть в какой-нибудь саксонской канаве!

Довести меня до слез ей было вполне по силам, а вот до измены – вряд ли. Видарр, однако, смотрел на нее, как на королеву Асгарда.

Всадники Финана возвратились усталые, но довольные. Они знали, что уменьшали войско Рагналла, а вырученные от выкупов и продажи оружия деньги пополнят золотом их мошну. Люди рвались в бой, и тем вечером Ситрик повел другую сотню в набег на ту же самую местность. Я хотел постоянно покусывать Рагналла, дать ему понять, что, пока он остается близ Сестера, покоя ему не видать. Мы здорово досадили ему в день после праздника Эостры и собирались причинять боль и далее.

Мне требовалось побеседовать со старшим сыном, но тот, похоже, не мог говорить. Он лежал, укрытый грудой одеял и шкур, в ознобе и испарине одновременно.

– Горячка должна перегореть в нем, – объяснила мне Имма, которой единственной из сестер разрешали общаться с мужчинами. – Ему нужны молитвы и пропотеть. Хорошо пропотеть!

Когда я пришел в дом, колченогий привратник застучал по железной полосе, извещая о приходе мужчины, и закутанные в капюшоны женщины ринулись прятаться, зато сестра Имма появилась из темного закоулка.

– Слава Всевышнему, кровотечение остановилось, – сказала она, перекрестившись. – Спасибо грудному покрову святой Вербурх.

– Чему спасибо?

– Его дала нам леди Этельфлэд, – заявила сестра. – Это священная реликвия. – Ее пробила дрожь. – Мне дозволили прикоснуться к нему!

– Грудной покров?

– Преподобная святая Вербурх оборачивала груди полосой ткани, – сурово просветила меня сестра Имма. – Она пеленала их туго, чтобы не искушать мужчин. А под материю подкладывала шипы, в память о страданиях ее Господа.

– Втыкала колючки себе в сиськи? – охнул я.

– Это один из способов восславить Бога! – провозгласила монахиня.

Никогда не пойму христиан. Я видел, как мужчины и женщины бичевали себя, пока на спинах у них не оставались лишь клочья мяса, свисающие с обнаженных ребер; видел паломников, ковыляющих на сбитых окровавленных ногах, чтобы поклониться зубу кита, проглотившего Иону; видел одного мужчину, который молотком загонял себе гвозди в ноги. Какому богу нужна такая несуразица? И зачем почитать бога, который требует от тебя самоистязания? Не лучше ли почитать Эостру, которая хочет, чтобы ты увлек девчонку в кусты и сделал ей детишек?

– Прошлой ночью о твоем сыне молился сам епископ, – продолжила Имма, с неожиданной нежностью гладя лоб моего сына. – А еще он принес язык святого Кедда и возложил его на рану. Ну и сестра Гомерь, разумеется, пользует его. Если кому и дано творить Божьи чудеса, так это сестре Гомери.

– Жене епископа, – уточнил я.

– Святая во плоти! – благоговейно воскликнула Имма.

Моему сыну отнюдь не помешала бы святая во плоти или хотя бы чудо. Он уже не лежал, скорчившись от боли, но говорить так и не начал. Я окликнул его по имени, и мне показалось, что он узнал мой голос, но утверждать не берусь. Может, он и вовсе не очнулся еще.

– Проклятый ты болван, – проворчал я ему. – И с чего тебя занесло в Ирландию?

Парень, ясное дело, не ответил.

– Можно не сомневаться, что он трудился во славу Божию, – твердо заявила Имма. – И теперь стал мучеником за веру. Он заслужил право пострадать за Христа!

Сын мой страдал, но сестра Гомерь, похоже, и впрямь творила чудеса, потому что на следующее утро епископ прислал мне весть, что пареньку становится лучше. Я отправился в тот дом, выждал, пока двор очистили от женщин, потом вошел в комнатушку, где лежал Утред. Вот только Утредом он больше не был. Сын теперь называл себя отцом Освальдом. Я застал его сидящим в кровати и с румянцем на щеках. Он поднял взгляд на меня, а я посмотрел на него.

– Проклятый ты дурень! – буркнул я.

– И ты здравствуй, отец, – слабо отозвался он. Видимо, только поел, потому как на меховом покрывале стоял пустой котелок и лежала деревянная ложка. Рука его сжимала распятие.

– Болван ты этакий, ты ж чуть не умер! – бранился я.

– А разве тебе не все равно?

Я не ответил, стоял в дверях и таращился на двор.

– Эти чертовы бабы болтают с тобой? – спросил я.

– Шепчут.

– Шепчут?

– Чем меньше, тем лучше. Молчание – их дар Богу.

– Молчаливая женщина… – протянул я. – Не такая уж плохая вещь, полагаю.

– Они всего лишь следуют Писанию.

– Писанию?

– В послании к Тимофею святой Павел учит, что женщине должно «быть в безмолвии».

– Видно, он был женат на мерзкой карге, не дававшей ему покоя, – проворчал я, припомнив сварливую супругу Видарра. – Но зачем Богу потребовалась тишина?

– Потому что уши Его гудят от молитв. Тысяч молитв. Молитв от недужных, одиноких, умирающих, несчастных, бедных и нуждающихся. Молчание есть дар сим душам, позволяющий их молитвам достичь Господа.

Я таращился на воробьев, затеявших драку в траве двора.

– И ты считаешь, что Бог внемлет этим молитвам?

– Я жив, – просто ответил он.

– Как и я. Между тем целая куча чертовых христиан возносит молитвы о моей погибели.

– Это верно. – Голос его прозвучал весело, но, обернувшись, я увидел, что его лицо исказила гримаса страдания.

Я глядел на него, не зная, что сказать.

– Наверное, это больно, – выдавил я наконец.

– Больно.

– Как ты попался в лапы к Рагналлу? Что за глупая была затея!

– Я прибыл к нему в качестве посла, – устало сказал сын. – И затея не была глупой – он согласился принять меня.

– Ты был в Ирландии?

– Не во время встречи с ним. Но прибыл я оттуда.

– От Стиорры?

– Да.

Появилась низенькая женщина с горшком воды или эля и заскулила, привлекая мое внимание, – хотела, чтобы я освободил дверной проем.

– Убирайся! – рявкнул я, потом снова повернулся к сыну. – Эта сука Брида тебе и уд отрезала?

Сын помедлил и кивнул:

– Да.

– Впрочем, не важно. Ты ведь чертов священник – можешь отливать как баба.

Я был в бешенстве. Пусть я отрекся от Утреда, лишил его имени, наследства и выгнал, он оставался моим сыном, и нападение на него было посягательством на мою семью. Я хмуро разглядывал отпрыска. Волосы очень коротко подстрижены. Мальчишка всегда был симпатичным, узколицым и улыбчивым. Впрочем, улыбка наверняка покинула его вместе с членом. Я решил, что он красивее второго моего сына, который, как утверждали, похож на меня благодаря круглой и покрытой шрамами физиономии.

Сын смотрел на меня.

– Я по-прежнему горжусь, что ты мой отец, – заявил он спустя какое-то время.

– Гордись мной как человеком, который отомстит за тебя. И расскажи, как дела у Стиорры.

Сын вздохнул, потом поморщился от боли, когда переменил положение под одеялом.

– Она и ее муж в осаде.

– Кто их осаждает?

– Уи Нейллы, – мрачно ответил он. – Это клан, племя, королевство в Ирландии. – Сын помолчал, явно собираясь с силами для более подробных объяснений, но потом пожал плечами, видимо сочтя их слишком утомительными. – В Ирландии все по-другому.

– Уи Нейллы – союзники Рагналла?

– Формально так, – осторожно подтвердил он, – но они не особо доверяют друг другу.

– Да кто ж поверит Рагналлу? – мстительно спросил я.

– Он берет заложников. И тем самым обеспечивает себе преданность сторонников.

Мне никак не удавалось взять в толк, к чему сын клонит.

– Хочешь сказать, что Уи Нейллы выдали ему заложников?

Паренек кивнул:

– Рагналл уступил им свои земли в Ирландии, но частью сделки было условие, что одна корабельная команда пробудет у него на службе год.

– Они ведь наемники! – воскликнул я удивленно.

– Наемники, – подтвердил сын. – И их служба – часть цены за землю. Другой частью является смерть Сигтригра. И если Уи Нейллы не уплатят ее…

– В таком случае их воины окажутся во власти Рагналла. Думаешь, он перебьет их в отместку?

– А ты сам как считаешь? Коналл и его люди – наемники и заложники одновременно.

Вот тут наконец начал проявляться смысл. Нам с Финаном не удавалось понять, почему ирландские воины сражаются за Рагналла, и ни один из взятых нами пленников не мог пролить свет на загадку. Наемники и одновременно стимул для убийства Сигтригра.

– Из-за чего Рагналл поссорился с братом?

– Сигтригр отказался присоединиться к его армии.

– Почему?

– Братья недолюбливают друг друга. Умирая, их отец разделил владения между сыновьями, и Рагналлу это пришлось не по нраву. Он считает, что все должно было отойти к нему. – Сын прервал речь, чтобы невесело усмехнуться. – Ну и разумеется, Рагналлу нужна Стиорра.

– Что? – Я вытаращился на него.

– Рагналлу нужна Стиорра, – повторил он, я просто молча пялился на него. Ему пришлось пояснить: – Сестра выросла и стала настоящей красавицей.

– Это мне известно! Как и то, что она язычница.

Сын печально кивнул:

– Она утверждает, что язычница, но на самом деле, как мне кажется, сестра тут подражает тебе: говорит так, чтобы позлить народ.

– Я язычник! – сердито заявил я. – И Стиорра тоже!

– Я молюсь за сестру, – сообщил сын.

– И я!

– Рагналл хочет Стиорру, – продолжил он рассказ. – У него уже есть четыре жены, и теперь ему понадобилась еще и твоя дочь.

– И Уи Нейллы должны пленить ее?

– Пленить ее и убить Сигтригра. Это входит в условия передачи земли.

Я снова отошел к двери и выглянул на двор. Бледное солнце отбрасывало тени на обложенный каменной стеной пруд с узорчатым дном, в котором давно уже не было воды. По краю стены шли резные изображения убегающих нимф и мужчин с козлиными ногами. Вечная охота.

– Финан утверждает, что Уи Нейллы – самое могучее из ирландских племен, – бросил я от двери. – И по твоим словам, оно преследует Стиорру?

– Так и было.

– Было? – переспросил я, но парень снова вздохнул и явно утратил желание продолжать беседу на эту тему. Я обернулся и посмотрел на него. – Было? – Теперь мой вопрос прозвучал жестко.

– Они испугались сестры. – Сын явно не хотел говорить и избегал встречаться со мной взглядом.

– С какой стати самому сильному племени бояться Стиорры?

Он вздохнул:

– Они верят, что она колдунья.

Я расхохотался. Моя дочь – колдунья! Я гордился ею.

– Значит, Сигтригр и Стиорра в осаде, – уточнил я, – но Уи Нейллы не нападают, потому как считают, будто на стороне Стиорры боги?

– Скорее дьявол, – сухо ответил сын.

– Думаешь, она повелевает Сатаной? – резко спросил я.

Парень покачал головой.

– Ирландцы суеверны, – слегка оживился сын. – Бог свидетель, суеверий там куда больше, чем в Британии! Слишком много народу не отреклось от прежних культов…

– Это хорошо, – вставил я.

– Плохо для Ирландии! Даже кое-кто из священников посещает древние капища. Поэтому да, они опасаются Стиорры и ее языческих богов.

– А ты-то как в это замешался? Я считал, что ты в безопасном Уэссексе.

– Один из ирландских аббатов прислал мне весточку. Монастыри в Ирландии разные. Одни побольше – у таких значительный вес, а их настоятели – что-то вроде местных князьков. Тот аббат хотел, чтобы Уи Нейллы покинули его земли, потому что они забивали его скот и пожирали урожай. По его просьбе я отправился туда…

– А чем, по мнению Сигтригра и Стиорры, ты мог помочь? – нетерпеливо перебил я.

– Им нужен был миротворец.

Тут я ухмыльнулся:

– И что сделал ты? Явился к Рагналлу и попросил его быть хорошим дяденькой и оставить твою сестренку в покое?

– Я передал ему предложение, – ответил он.

– Предложение?

– Сигтригр посулил ему два шлема, полные золота, если Рагналл согласится попросить Уи Нейллов снять осаду.

– А Рагналл отрезал тебе яйца.

– Он отклонил предложение. Посмеялся над ним. Собирался отослать меня назад в Ирландию с ответом, но тут в лагерь пожаловала Брида из Дунхолма.

– Вот сука! – мстительно бросил я и снова посмотрел на двор. Видимо, женщины сочли мое присутствие не столь уж оскорбительным, потому что некоторые из них переходили поросшее примятой травой пространство, неся белье и еду. – Брида была первой моей возлюбленной, и она ненавидит меня.

– Любовь способна обращаться в ненависть, – пробормотал сын.

– Любовь? – яростно переспросил я и снова повернулся к нему. – Она оскопила тебя, потому что ты мой сын.

– А еще я христианин. Она ненавидит христиан.

– Ну, значит, не все в ней так уж плохо, – съехидничал я и сразу пожалел о шутке. – Она ненавидит христиан, потому что те оскверняют страну! – заявил я. – Эта земля принадлежит Тору и Одину: каждый ее поток, каждая река, каждое поле были обиталищем духов или нимф, но теперь тут правит чужой Бог.

– Единственный Бог, – тихо промолвил он.

– Я убью ее, – пообещал я.

– Отец…

– Не пичкай меня христианским дерьмом насчет прощения! Я другую щеку не подставляю! Сука порезала тебя, так я порежу ее. Вырву ее проклятую матку и скормлю своим псам. Где Сигтригр?

– Сигтригр? – Сыну требовалось время оправиться от приступа моей ярости.

– Да, Сигтригр и Стиорра. Где они?

– На противоположной стороне Ирландского моря. – В голосе его прорезалась усталость. – Там есть большой лох, по-нашему залив, который называется Лох-Куан. На западном его берегу, на холме, почти на острове, стоит форт.

– Лох-Куан, – повторил я незнакомое название.

– Любой кормчий, знающий Ирландию, доставит тебя в Лох-Куан.

– Сколько воинов под началом у Сигтригра?

– Когда я был там, их насчитывалось сто сорок.

– С женами?

– С женами и детьми, да.

Я буркнул ругательство и снова уставился на двор, где два епископских горбуна расстилали посушиться на травке большие льняные покрывала. Едва они ушли, из тени вынырнула собачонка и сделала лужу на одном из покрывал.

– Над чем ты смеешься? – спросил сын.

– Да так, – отмахнулся я. – Значит, в форте должно находиться человек пятьсот?

– Ну да, около того. Если… – Тут он замялся.

– Если что?

– Если у них достаточно провизии.

– Значит, Уи Нейллы не идут на приступ, но берут их измором?

Утред кивнул:

– У Сигтригра был изрядный запас продовольствия, кроме того, есть рыба, а на мысе бьет родник. Я не воин…

– Оно-то и плохо, – вмешался я.

– …но могу сказать, что форт Сигтригра можно оборонять. Перешеек, связывающий его с большой землей, узок и скалист. По словам нашего зятя, двадцать человек способны перекрыть тропу. Орвар Фрейрсон пытался атаковать с кораблей, но потерял много воинов на единственном пляже.

– Что еще за Орвар Фрейрсон?

– Один из капитанов Рагналла. У него в заливе четыре корабля.

– А у Сигтригра ни одного?

– Да.

– Значит, он обречен. Рано или поздно у него кончится провизия.

– Верно.

– И мою внучку убьют.

– Да, если Господь не смилостивится.

– Я вашему Богу даже червяка спасти не доверю. – Я посмотрел на сына. – Что будешь делать дальше?

– Епископ Леофстан предложил мне стать одним из его капелланов, если будет на то воля Божья.

– Иначе говоря, если ты выживешь?

– Да.

– Отсюда следует, что ты останешься в Сестере?

Сын кивнул.

– Думаю, так. – Он смешался. – Хотя, отец, здешним гарнизоном командуешь ты, и могу предположить, ты не захочешь, чтобы я поселился тут.

– Я хочу того, чего хотел всю жизнь. Мне нужен Беббанбург.

Сын кивнул.

– Значит, тут тебя не будет? – с надеждой в голосе осведомился он. – Ты не останешься в Сестере?

– Разумеется, нет, болван чертов! – отозвался я. – Я плыву в Ирландию.

– Ты не поплывешь в Ирландию, – сообщила Этельфлэд. А вернее, скомандовала.

Перевалило за полдень. Солнце вновь исчезло, сменившись очередной стеной низких и зловещих туч, предвещавших сильный ливень еще до наступления ночи. В такой день лучше сидеть дома, но мы вместо этого находились в местечке изрядно к востоку от Эдс-Байрига и к югу от римской дороги, по которой я привел из Сестера три сотни воинов. Почти половину составляли мои люди, остальные были воины Этельфлэд. Мы свернули с дороги задолго до того, как та приблизилась к Эдс-Байригу, надеясь отыскать еще один отряд фуражиров, но пока никого не обнаружили.

– Ты меня слышишь? – спросила Этельфлэд.

– Я не глухой.

– Кроме тех случаев, когда тебе это выгодно, – ядовито заметила она.

Этельфлэд ехала на Гаст, своей белой кобыле, и облачилась для боя. Я не хотел брать ее с собой, напирая на то, что местность вокруг Сестера слишком опасна для всех, кроме воинов, но, как обычно, ей не было дела до советов.

– Я правительница Мерсии, – величественно напомнила она. – И еду в своей стране куда захочу.

– Ну, тогда тебя хотя бы похоронят в твоей собственной земле.

Честно говоря, это казалось маловероятным. Если Рагналл и выслал фуражиров, то их следовало искать где-то на востоке, потому что к югу от холма их не наблюдалось. Мы миновали заросшие пастбища, пересекающие путь ручьи и натянули поводья среди остатков молодого леса. Прошло, наверное, лет десять с тех пор, как последний лесник приходил подрезать дубки, растущие как придется. Я подумывал, не пора ли назад, как вдруг окрик Берга возвестил о том, что с севера возвращается один из наших разведчиков. Я выслал с полдюжины парней еще раз осмотреть римскую дорогу, но день тек так спокойно, что я не ожидал от них ничего нового.

Однако просчитался.

– Господин, они уходят! – крикнул разведчик, понукая уставшую лошадь. Это был Гримдаль, мерсиец, и на лице у него сияла ухмылка. – Уходят!

– Уходят? – переспросила Этельфлэд.

– Госпожа, все до одного. – Гримдаль осадил коня и кивнул в сторону востока. – Встают на дорогу и идут прочь!

Этельфлэд тронула кобылу.

– Погоди! – окликнул ее я и заехал вперед. – Финан, двадцать пять человек! Живо!

Отобрав всадников на самых быстрых конях, я повел их через густо покрытые весенней травой пастбища. Земли годами пустовали, потому что норманны находились слишком близко и любого, кто рисковал осесть здесь, ждали набеги и смерть. Поля с плодородной почвой поросли травой и побегами орешника. Мы скакали на восток по заброшенной тропе, что когда-то вела к водопою, продираясь через молодую поросль и кусты ежевики, пока не выехали на луг. Впереди простиралась очередная полоса леса, и Гримдаль кивнул на деревья:

– Господин, дорога за теми соснами.

– Нам нужно ударить! – вскричала Этельфлэд. Она немного отставала и пришпоривала Гаст в намерении догнать нас.

– Тебе не следует быть здесь, – заметил я.

– Не трать слова попусту, – отрезала она.

Я промолчал. Тинтрег влетел в сосновый бор. Подлесок тут рос невысокий и укрывал плохо, поэтому я продвигался осторожно, ведя жеребца шагом, пока не открылась римская дорога. И увидел их: длинная вереница мужчин, лошадей, женщин и детей тянулась на восток.

– Нам следует ударить, – настаивала Этельфлэд.

Я покачал головой:

– Они делают именно то, чего мы от них хотим, – уходят. Зачем им мешать?

– Затем, что им вовсе не следовало сюда приходить, – мстительно заявила она.

Нужно еще разок потолковать с отцом Глэдвином, решил я. Его песнь о победе Этельфлэд можно закончить строками о враге, уползающем, как побитая собака. Я смотрел, как армия Рагналла отступает на восток, и понимал, что это победа. В Мерсию вторглась самая большая орда норманнов со времен короля Альфреда, она похвалялась своей силой под стенами Сестера, а теперь бежит. Не наблюдалось ни развевающихся знамен, ни бравады – северяне распрощались с мечтами о захвате города. А Рагналлу, подумалось мне, грозят большие неприятности. Его армия может попросту расколоться. Даны и норвежцы были серьезными противниками, опасными и свирепыми бойцами, однако при всем этом всегда держали нос по ветру. Пока дела шли хорошо, пока к ним в руки стекались рабы, золото, скот, они охотно следовали за вождем. Но стоило тому потерпеть неудачу, и войско таяло как снег. Рагналла ждет схватка, продолжал размышлять я. Он взял Эофервик, но сумеет ли он его удержать? Ярлу требовалась громкая победа, а вместо этого ему задали трепку.

– Хочу, чтобы их перебили еще больше, – горячилась Этельфлэд.

Соблазн был велик. Люди Рагналла растянулись по дороге, не составляло труда ворваться прямо в их гущу и рубить перепуганных беглецов. Но они пока находились на мерсийской земле, и Рагналл наверняка отдал приказ идти в кольчугах, со щитами и с оружием наготове. Если мы атакуем, норманны построят «стену щитов», а потом из авангарда и арьергарда и длинной колонны подтянутся подкрепления.

– Я хочу, чтобы они ушли, – сказала Этельфлэд. – Но еще хочу, чтобы всех их перебили!

– Нападать на них мы не будем, – заявил я. Заметив, как она негодующе поджала губы, я вскинул руку в успокаивающем жесте. – Мы дадим им атаковать нас.

– Нас?

– Подожди, – попросил я.

Я увидел, что три-четыре десятка из людей Рагналла ехали верхом и держались на флангах колонны, как пастухи, оберегающие стадо. Еще примерно столько же воинов вели коней в поводу. Кони были для армии на вес золота. Лошадь придает войску подвижность и составляет богатство. Дружинника оценивают по качеству его золота, по доспехам, по оружию, женщинам и скакунам. Рагналл, насколько мне было известно, по-прежнему испытывал недостаток коней, и утрата еще какого-то их количества жестоко досадит ему.

– Гримдаль! – Я повернулся в седле. – Вернись к Ситрику и передай ему: пусть ведет людей к дальнему лесу. – Моя рука указала на деревья на противоположной стороне луга. – Пусть берет всех! И держится скрытно!

– Да, господин.

– Всем остальным! – Я возвысил голос: – Мы не нападаем на них! Только осыпаем оскорблениями! Поддевайте их, глумитесь над ними! Насмехайтесь! Дразните! – Потом я снова заговорил тише: – Госпожа, можешь идти с нами, но не приближайся слишком к дороге.

Позволить Этельфлэд оказаться в такой близости к униженному врагу было рискованно, конечно, но, по моим расчетам, ее присутствие приведет часть норманнов в ярость, прочие же увидят в этом шанс пленить ее и таким образом обратить постыдное поражение в нечаянную победу. Используем ее как приманку.

– Ты слышишь меня? – спросил я. – Покажись, но будь готова отступить по моей команде.

– Отступить? – Это слово ей не понравилось.

– Хочешь командовать вместо меня?

Этельфлэд улыбнулась.

– Господин Утред, я буду паинькой, – с притворным смирением ответила она, наслаждаясь собой.

Я выждал до тех пор, пока не заметил воинов Ситрика среди далеких деревьев, после чего вывел свою горстку мужчин и одну женщину на открытое пространство рядом с дорогой. Враг, конечно, нас заметил, но поначалу принял за обычный дозор, не желающий нарываться на неприятности. Однако мы постепенно забирали ближе к дороге, двигаясь со скоростью отступающей колонны. И уже на расстоянии окрика принялись осыпать противников оскорблениями и насмешками, обзывали их струсившими мальчишками.

– Вас побила женщина! – Я ткнул пальцем в Этельфлэд. – Женщина!

Мои люди подхватили слова:

– Женщина побила! Женщина побила!

Вид у норманнов был унылый. Один или два ответили, но без особого рвения, и мы подошли ближе, насмехаясь над северянами. Какой-то храбрец выскочил из колонны с мечом наголо, но бросился на попятную, заметив, что никто за ним не последовал. Тем временем воины, ранее ведшие коней в поводу, забрались в седла. Некоторое количество всадников подтягивалось из головы колонны, еще несколько спешило от ее хвоста.

– Берг! – окликнул я молодого норвежца.

– Господин?

– Будь рядом с леди Этельфлэд и позаботься, чтобы она благополучно удалилась.

Женщина возмущенно фыркнула, но перечить не стала. Мои дружинники продолжали сыпать насмешками, и я стал постепенно забирать в сторону от дороги и поворачивать так, что теперь мы направлялись к месту, где прятались люди Ситрика. До этого мы приблизились к побитой армии на сорок шагов. Заметив же, как стягиваются вражеские всадники, я увеличил разрыв. Конников набралось больше сотни – вполне достаточно, чтобы раздавить мои два с половиной десятка, и, без сомнения, норманнов одолевало искушение. Мы издевались над ними, за спиной у них нависало позорное поражение, и наша смерть обещала стать небольшим утешением.

– Они идут, – предупредил Финан.

– Уходи! – крикнул я Этельфлэд, потом изогнулся в седле и скомандовал своим воинам, ударив Тинтрега шпорами: – Быстрее!

Одновременно я шлепнул Гаст по крупу, побуждая ринуться вперед.

Теперь насмешками сыпали люди Рагналла. Они видели, как мы удираем, и конники прибавили ходу, преследуя нас. Мы снова влетели в сосновый бор. Белая кобыла Этельфлэд мчалась впереди, а Берг скакал за ней по пятам. Снова пустив в ход шпоры, я перевел Тинтрега в галоп. Обогнав Этельфлэд на просторе пустоши за бором, повел свой отступающий отряд прямо на запад, между двумя полосами леса. От преследователей нас отделяло шагов шестьдесят-семьдесят; норманны гикали и вопили, подгоняя своих скакунов. Бросив взгляд через плечо, я заметил блеск стали: солнце отражалось от мечей и копий. И тут из южного леса выступил Ситрик. Засада получилась идеальной!

Мы развернулись на ходу, дерн и комья земли летели из-под копыт наших коней. Враги заметили ловушку слишком поздно. Парни Ситрика ударили по ним, засверкали мечи, замелькали копья. Я спешил назад, в руке моей ожил Вздох Змея. Рухнул чей-то вороной, забив копытами. Годрик, остававшийся с Ситриком, нагнулся в седле, чтобы вонзить в грудь упавшего всадника копье. Другой норманн увидел это и двинулся к нему, намереваясь проткнуть юношу сзади, но Финан оказался проворней. Клинок ирландца просвистел в могучем замахе – и норманн повалился.

– Мне нужны их лошади! – приказал я. – Забирайте лошадей!

Замыкающим преследователям удалось развернуться. Они попытались удрать, но натиск моих дружинников настиг их, и мечи снова пошли в ход. Я искал глазами Этельфлэд и не находил. Какой-то человек с окровавленной головой уводил своего коня на север. Я сшиб его, дав Тинтрегу затоптать беглеца. Ухватив поводья его лошади, я развернул ее и шлепнул по крупу мечом, направляя к южному лесу. В этот миг я заметил блеск стали среди густого подлеска и погнал Тинтрега к зарослям.

Берг, спешенный, отражал атаки двоих, тоже бросивших седла. Деревья и кусты росли густо, а ветви нависали слишком низко, чтобы можно было сражаться верхом. Видимо, эти двое заметили, как правительница Мерсии въехала в лес, и погнались за ней. Женщина пряталась за Бергом, по-прежнему сидя на Гаст.

– Уезжай! – крикнул я ей.

Она не послушалась. Берг отразил рубящий удар меча, но второй противник нанес ему укол, от которого на бедре у парня выступила кровь. В следующий миг подоспел я. Обрушился Вздох Змея – и ранивший Берга воин заковылял прочь. Шлем его был разрублен. Отведя от лица низкую ветку, я бросился за ним и рубанул снова, на этот раз вогнав клинок в шею. И яростно дернул его назад, рассекая лезвием плоть и кожу, а норманн привалился к стволу граба. Я выбрался из седла. Я был зол, но не на врага, а на Этельфлэд, и бешенство побуждало меня сечь врага, слишком израненного, чтобы защищаться. То был человек пожилой, наверняка опытный боец. Он что-то бормотал – как я позднее сообразил, просил пощады. У него была густая борода с проседью, три браслета на предплечье и искусной работы кольчуга. Я орал на него, без разбору молотя по защищенной шлемом голове, потом прикончил уколом в горло. Северянин умер с мечом в руке, и я знаю, что он будет ждать меня в Валгалле – еще один враг, с которым мы встретимся за пиршественным столом и станем пить эль, пересказывая свои истории.

Берг управился со своим противником, но истекал кровью из раны в бедре. Та выглядела глубокой.

– Ляг, – велел я ему, потом рявкнул, обращаясь к Этельфлэд: – Говорил же, не надо было тебе ехать!

– Успокойся, – примирительно отозвалась она и спешилась, чтобы позаботиться о Берге.

Мы захватили тридцать шесть коней. Враг оставил среди папоротника шестнадцать убитых и вдвое больше раненых. Последних мы отпустили, забрав у них оружие и кольчуги. Теперь Рагналлу решать – бросить ли ему своих умирать или тащить с собой. Любой вариант для него плох.

– Как считаешь, он оставил гарнизон на Эдс-Байриге? – спросила Этельфлэд, пока мы возвращались.

Я задумался. Не исключено, что Рагналл оставил на вершине холма небольшой отряд, но чем дольше я размышлял, тем менее правдоподобной казалась эта идея. Там нет стен, за которыми мог бы укрыться гарнизон, да и ждать ему нечего, кроме смерти от рук мерсийцев. Рагналл получил отпор, был разбит и изгнан, и всех тех, кто задержится на Эдс-Байриге, ждет судьба сил Хэстена.

– Нет, – ответил я.

– Тогда я хочу побывать там, – заявила Этельфлэд.

И вот, когда солнце уже пряталось за затянутый тучами западный горизонт, я повел наших всадников вверх по холму, направляясь к древнему форту.

Я ошибся. Рагналл оставил там людей. Это были двадцать семь воинов, слишком тяжело раненных, чтобы их перемещать. Забрав оружие и доспехи, несчастных бросили умирать. При них обреталось несколько старух, которые, завидев нас, опустились на колени и запричитали.

– Что будем делать? – спросила Этельфлэд, побледнев от источаемого ранами смрада.

– Перебьем ублюдков, – предложил я. – И тем проявим милосердие.

Упали первые крупные капли дождя.

– Достаточно свершилось убийств, – решила Этельфлэд, видимо запамятовав, что совсем недавно требовала еще крови людей Рагналла.

Теперь, под усиливающимся дождем, она ходила среди страждущих, вглядывалась в разрисованные лица и полные отчаяния глаза. Один из раненых потянулся к ней, она взяла его за руку и посмотрела на меня.

– Мы доставим несчастных в Сестер, – заявила она.

– И что ты будешь делать, когда они поправятся? – поинтересовался я, хотя подозревал, что большинство из них просто не доедет до города.

– К тому времени эти люди обратятся ко Христу, – ответила Этельфлэд, отпустив руку раненого.

Я выругался. Она слабо улыбнулась, взяла меня за руку и повела мимо развалин зданий, сожженных на холме. Мы вышли к месту, где прежде стоял частокол, и остановились, глядя на север, в ту дождливую пелену, что была Нортумбрией.

– Мы пойдем на север, – пообещала она.

– Завтра?

– Когда мой брат будет готов. – Этельфлэд имела в виду Эдуарда, короля Уэссекса. Ей хотелось, чтобы, прежде чем выступить на языческий север, армия брата построилась рядом с ее полками. Она стиснула мое затянутое кольчужной сеткой предплечье и добавила тихо: – И ты не поплывешь в Ирландию.

– Моя дочь… – начал я.

– Стиорра сделала выбор, – решительно оборвала меня она. – Отринула Бога и вышла замуж за язычника. Таково ее решение! И ей придется жить с ним.

– Будь это твоя собственная дочь, ты бы не спасла ее? – резко спросил я.

На это она ничего не сказала. Ее дочь совсем не походила на мать. Эльфинн была легкомысленной и веселой, хотя мне нравилась.

– Ты нужен мне, – произнесла Этельфлэд вместо ответа. – И мне нужны твои воины. – Она посмотрела на меня. – Ты не можешь уехать сейчас, когда мы в одном шаге от победы!

– Ты получила свою победу, – процедил я. – Рагналл разбит.

– Здесь – разбит, – кивнула женщина. – Но покинет ли он Мерсию?

На севере полыхнула молния. Интересно, что предвещает этот знак? Раската грома не последовало. С приближением ночи тучи делались все чернее.

– Он отрядит какие-то силы в Эофервик, потому что не может себе позволить потерять город. Но пошлет не всех. Нет, он не покинет Мерсию.

– Значит, он не повержен.

Разумеется, Этельфлэд была права.

– Он намерен оставить здесь большую часть войска, в расчете на добычу, – рассуждал я. – Рагналл будет стремительно перемещаться, жечь, брать рабов, грабить. Ему необходимо вознаградить своих людей. Ему нужны невольники, золото, скот. Поэтому да, он пойдет вглубь Мерсии. Его единственный шанс удержать при себе остатки армии – это рассчитаться с воинами землями, стадами и пленниками.

– Поэтому ты необходим мне здесь, – произнесла Этельфлэд, все еще держа меня за руку. Я молчал, но она знала, что я думаю про Стиорру. – Ты говоришь, ее прижали к морю?

– В морском заливе.

– И ты намерен привезти ее сюда?

– Конечно.

Этельфлэд улыбнулась:

– Можешь послать рыбачью лодку, которую мы используем, чтобы обеспечивать провизией Брунанбург.

Она имела в виду маленькую шаланду, способную принять всего человек десять, но добротно сработанную и вполне мореходную. Принадлежала она одному упрямому мерсийцу, который обосновался в заброшенном краю к западу от Брунанбурга. Мы предупреждали его, что норманны постоянно совершают набеги в устье Мэрса и воруют скот, но он твердил, что выживет. И выжил. Целую неделю выживал. После чего его вместе с семьей то ли убили, то ли увезли в рабство. По какой-то причине грабители оставили лодку смельчака привязанной к столбу, воткнутому в речной ил, и теперь мы пользовались ею, чтобы доставлять припасы из Сестера в Брунанбург. Было куда проще переправить десяток бочонков эля по воде, чем трястись с ними по суше в повозке.

– Отправь в лодке воинов, – продолжила Этельфлэд, – тогда у Стиорры и ее дочери появится шанс спастись.

Я кивнул, но ничего не ответил. Десять человек в крохотной лодке? Это когда у Рагналла в Лох-Куане рыщут драккары, битком набитые воинами?

– Несколькими дружинниками мы можем пожертвовать, – развивала мысль Этельфлэд. – Но раз уж нам необходимо поймать и убить Рагналла, ты должен остаться. – Она помолчала. – Ты думаешь как Рагналл, поэтому без тебя не обойтись в борьбе с ним. Я нуждаюсь в тебе.

Как нуждалась и моя дочь.

А я нуждался в кормщике, знакомом с Ирландией.

Мы выслали разведчиков вслед за отступающей армией, и, как я и предсказывал, войско Рагналла разделилось на две части. Меньшая часть устремилась на север, вероятно к Эофервику, тогда как другая, силой примерно сотен в семь, двинулась на восток. На следующий день после устроенной нами засады, мы заметили первые столбы дыма на горизонте. Это означало, что Рагналл жжет усадьбы и амбары в Северной Мерсии.

– Ему нужно досаждать, – сказала мне Этельфлэд, пока мы смотрели на дым далеких пожарищ.

– Я знаю, что делать, – ответил я раздраженно.

– Я дам тебе две сотни воинов вдобавок к твоим дружинникам, – заявила она. – Преследуй его, не давай ему покоя, преврати его жизнь в ад.

– Будет ему ад, – пообещал я. – Но мне потребуется день на подготовку.

– День?

– На рассвете я готов буду выступить, – заверил ее я. – Но мне нужен день, чтобы обо всем позаботиться. Кони устали, оружие затупилось, да и нужно взять с собой запас еды. И еще мне необходимо снарядить «Блезиан».

Все это было чистой правдой. «Блезиан», что значит «Благословение», было название шаланды, которую норманны бросили нетронутой в Мэрсе. Возможно, они сочли лодку проклятой из-за большого деревянного креста, приколоченного к носу.

– Я пошлю в Ирландию Утреда, – сообщил я Этельфлэд.

– Достаточно ли он оправился для путешествия?

– Не того! Младшего сына. – Я постарался, чтобы в моем голосе прозвучало возмущение. – Для судна требуются припасы.

Этельфлэд нахмурилась:

– Путь ведь не дальний, не так ли?

– Дневной переход при попутном ветре. Два дня в штиль. Но в море нельзя уходить без провизии. Если они попадут в шторм, то могут целую неделю не увидеть земли.

Она коснулась моей руки.

– Мне жаль Стиорру, – пробормотала Этельфлэд.

– Мне тоже.

– Но первый наш долг – разбить Рагналла, – твердо заявила она. – Как только мы окончательно разгромим его, ты отправишься в Ирландию.

– Не волнуйся, – успокоил я ее. – Я буду готов выступить завтра перед рассветом.

И сдержал слово.

Сто двадцать воинов выступили перед рассветом. Копыта наших коней гулко стучали в каменном туннеле северных ворот Сестера, освещаемом двумя чадящими факелами. Слуги вели тринадцать вьючных лошадей, нагруженных щитами, копьями и мешками с сухарями, вяленой рыбой и ломтиками ветчины. Мы ехали на войну.

Мой шлем свисал с луки седла, Вздох Змея красовался на боку, Финан скакал справа, а Ситрик слева. Сзади располагался знаменосец с беббанбургским флагом с волчьей головой. Мы двигались по римской дороге, которая вела нас на север через погост, где призраки наблюдали за нами из-под своих потемневших камней и мрачных могильных насыпей. Прямо у берега Мэрса дорога резко сворачивала на восток, и именно в этом месте я остановился и посмотрел назад. Темным пятном виднелся вдали Сестер, его укрепления обозначались тусклым светом факелов внутри города. Ночь была безлунная, облака закрыли звезды, и я предположил, что со стен нас никто не видит.

Люди Рагналла находились где-то далеко на востоке. С рассветом мы заметим столбы дыма, отмечающие места, где враг разграбил и сжег богатые усадьбы. Накануне эти пожарища неизменно смещались к югу, показывая, что армия норманнов уходит от северных бургов в менее защищенные земли.

Война полыхала к востоку от Сестера. А мы свернули на запад.

Мы поскакали на запад к Брунанбургу, держась насыпной тропы по краю южного берега реки. Из-за темноты ехать приходилось медленно, но, по мере того как рассветало, мы прибавляли шагу. Прилив шел на убыль, и вода с журчанием уходила, обнажая илистые отмели. Кричали морские птицы, встречая утро. Дорогу нам перебежала лисица, таща в зубах чайку с перебитым крылом, и я попытался разглядеть в этом доброе предзнаменование. Река, колыхаемая ветерком, поблескивала, словно старое серебро. Я надеялся на ветер покрепче, на маленькую бурю, но воздух оставался почти неподвижным.

Брунанбург казался темным пятном, верхушки бревен частокола подсвечивались красным – то было зарево костров, горящих во дворе. Тропа сворачивала влево, к главным воротам крепости, но мы забрали вправо, туда, где на серебристой поверхности реки обрисовывались смутные очертания. То были два корабля, которые Этельстан и его товарищи увели с их стоянки к северу от Эдс-Байрига. Тот, что покрупнее, назывался «Сэброга», то есть «Ужас морей», и принадлежал теперь мне.

Имя я выбрал сам, потому что не знал, как называли судно норманны. У некоторых кораблей имя вырезают на штевне, но у «Сэброги» такой метки не было. Не нацарапали ее и на мачте. Любой моряк скажет, что менять название корабля – плохая примета, но я частенько так поступал, хотя каждый раз обязательно соблюдал необходимую предосторожность – заставлял девственницу пописать в трюм. Это отгоняет несчастье, поэтому я позаботился и нашел девочку, которая окропила балластные камни «Сэброги». Переименованное судно было самым крупным из двух и красивым: крутые борта, плавные длинные линии, высокие нос и корма. На штевне, где у большинства языческих кораблей красуются дракон, волк или орел, было вырублено из толстого бревна лезвие секиры. Это заставило меня предположить, что корабль мог принадлежать самому Рагналлу. Некогда лезвие было ярко-красным, хотя теперь краска сильно облупилась. Драккар имел скамьи на шестьдесят гребцов, замечательной работы парус и полный набор весел.

– Господи, спаси, – пробормотал Дудда, потом икнул. – Да это просто красавец!

– Красавец, – согласился я.

– Хорошее судно, – сказал он, изобразив руками фигуру, – оно как женщина.

Заявил это Дудда с гордостью, словно без него до этой мысли никто не додумался. Затем слез с седла с грацией вола, получившего колотушкой по лбу. Хрюкнул, приземлившись, зашел в прибрежный ил, спустил штаны и стал отливать.

– Хорошее судно, оно как женщина, – повторил он и повернулся, не прекращая шумно журчать. – Ты когда-нибудь видел эту Мус, господин? Крошку Мус – ту, у которой родимое пятно в форме яблока на лбу? Вот это штучка! Я бы это яблочко целиком заглотил!

Дудда прежде был кормщиком и бороздил Ирландское море с детских лет. А еще он выпил такое количество эля и меда, сколько могло вместить все это море, и потому был обрюзгшим, краснолицым и нетвердо держался на ногах, но в то утро Дудда, что нехарактерно для него, был трезв и старался поразить меня своей осведомленностью.

– Нам нужно подвести его ближе, – сказал он, неопределенно махнув в сторону «Сэброги». – Отверповать к берегу, господин.

Корабль был пришвартован к одной из немногих свай, переживших нападение Рагналла. Новый причал строился, но еще сильно не дорос до глубокой воды.

– А почему бы тебе не добраться до судна вплавь? – поинтересовался я.

– Иисус на деревянном своем крестике! – встревожился Дудда. – Господин, я ведь плавать не умею! Я моряк! Это рыбы плавают, а моряки ходят!

Кормщик вдруг сел на обочине, измученный усилием, которое ему потребовалось, чтобы пройти пять шагов. Мы перевернули все таверны в Сестере в поисках человека, знакомого с побережьем Ирландии, и Дудда, при всей его очевидной бесполезности, оказался единственным.

– Лох… Лох-Куан? – пробормотал он заплетающимся языком, когда я в первый раз задал ему вопрос. – Да я найду Лох-Куан с завязанными глазами посреди ночи! Господин, сто раз там бывал!

– Но как же ты его найдешь, если пьян? – сердито осведомился я.

– Раньше всегда удавалось, – осклабился пропойца.

Двое парней помоложе из числа моих дружинников скинули кольчуги и сапоги, готовясь зайти в воду и добраться до «Сэброги», – отлив сильно натягивал швартовы и норовил унести судно в море. Вдруг один из них кивнул, указывая на форт:

– Господин, всадники.

Я повернулся и увидел, что к нам приближается Осферт в компании четырех спутников. Осферт теперь командовал здесь гарнизоном – его назначила Этельфлэд, сводная сестра. Это был один из старейших моих друзей, не раз стоявший рядом в «стене щитов», и, узнав меня, он широко улыбнулся.

– Не ожидал увидеть тебя!

В последний раз мы с ним встречались несколько дней назад, когда я приезжал в Брунанбург поглядеть на два захваченных судна. Теперь я мотнул головой в сторону «Сэброги».

– Леди Этельфлэд распорядилась, чтобы этот корабль перевели в Ди, – сообщил я. – Ей кажется, там безопаснее.

– Да и тут вполне безопасно! – уверенно заявил Осферт. – Вот уж с неделю ни один языческий драккар здесь не показывался! Но если леди Этельфлэд желает… – Не высказав мысль до конца, он повернулся и посмотрел на восток, где заря окрасила небо нежным розовым сиянием. – Господин, хороший будет день для путешествия!

– Хочешь с нами? – спросил я в надежде получить отказ.

Осферт улыбнулся, явно обрадовавшись идее сбежать на денек от своих хлопот.

– Нам надо закончить пристань.

– Вы изрядно продвинулись! – отозвался я, глядя туда, где восстановленный пирс смыкался с заиленной береговой линией.

– Это точно, – согласился он. – Но самая трудная работа еще впереди. Впрочем, с Божьей помощью… – Осферт перекрестился. Он унаследовал от отца всю его набожность, но заодно и обостренное чувство долга. – Корабль поменьше ты оставляешь здесь? – спросил он с тревогой.

Я подумывал взять оба судна, но решил, что «Сэброге» лучше идти в одиночку.

– Про меньший леди Этельфлэд никаких распоряжений не давала.

– Отлично! Ведь я собирался использовать его для установки свай на глубине, – пояснил Осферт, наблюдая как двое моих парней закрепляют длинный пеньковый канат на носу «Сэброги».

Затем один из них передал линь на берег, тогда как другой снял швартов со сваи, и два десятка дружинников стали подтягивать корабль к берегу, помогая себе зычной песней.

– Грузим! – крикнул Финан, едва высокий штевень уткнулся в ил.

Пока я делился с Осфертом новостями, мои люди перенесли на судно мешки с провизией. Я сообщил ему, что Рагналл ушел на восток и теперь орудует в глубине Мерсии.

– Сюда он не вернется, – заверил я друга. – По крайней мере, не скоро, поэтому госпожа Этельфлэд может забрать часть твоих людей в Сестер.

Осферт кивнул. Он наблюдал, как загружают «Сэброгу», и на лице его появилось недоумение.

– Ты берешь много припасов для такого короткого плавания.

– Никогда не выходи в море, не приготовившись, – ответил я. – Поутру может быть тишь да гладь, но это не значит, что в полдень не разразится шторм.

– Молюсь, чтобы этого не случилось, – набожно промолвил он, глядя, как на борт поднимают последний тюк.

Я бросил Годрику кошель, полный рубленого серебра.

– Отведешь коней обратно в Сестер, – велел я.

– Да, господин. – Слуга помедлил. – А нельзя мне пойти с тобой? Пожалуйста!

– Пригляди за лошадьми! – резко бросил я.

Я не брал никого, кроме проверенных в «стене щитов» воинов. Никаких слуг, только те, кто способен махать веслом или орудовать мечом. Я подозревал, что если придется вывозить людей Сигтригра из форта, то нам понадобится все свободное пространство на «Сэброге». Но даже если мы забьем корабль под завязку, то места на всех все равно не хватит. Отсюда напрашивалась мысль взять и меньшее судно, однако я опасался разделять свой небольшой отряд. У нас имелся один кормщик, и только он, как предполагалось, знал, как добраться до Лох-Куана. Если малый драккар потеряет «Сэброгу» в ночи, я рискую никогда уже не увидеть его команду.

– До вечера, – бросил я Годрику, солгав ради Осферта, потом прошлепал по отмели к середине «Сэброги» и выждал, пока здоровяк Гербрухт не втянет Дудду на борт. Дудда кряхтел и отдувался – и наконец, как усталый тюлень, плюхнулся на банку для гребцов. Гербрухт ухмыльнулся, протянул толстую ручищу и поднял меня на корабль. Годрик тоже зашел в воду и передал мне шлем, меч и щит. Финан уже стоял у рулевого весла.

– Отталкиваемся! – скомандовал я, и с полдюжины моих парней налегли на длинные весла, чтобы сдвинуть «Сэброгу» с отмели на глубокую воду.

Я крикнул слова прощания Осферту и заметил на востоке трех всадников, спешащих по дороге из Сестера. «Опоздали, – подумал я. – Опоздали». Я улыбнулся, глядя как мои парни рассаживаются по банкам и вдевают весла в уключины. А затем мы развернули грозную секиру к далекому морю. Я принял рулевое весло, и Финан топнул ногой по палубе.

– По моей команде! – гаркнул он. – Давай!

Лопасти весел взрыли воду, длинный корпус рванулся вперед, и пернатая дичь бросилась врассыпную, как лоскутья на ветру. Я ощущал, как отзывается рулевое весло и трепещет судно, а в сердце у меня зарождалась песнь корабля в море. Отлив набирал силу, и солнце играло на ряби. Финан задавал ритм, отбивая его ногой, и шестьдесят гребцов наваливались на весла. Корабль оживал, дрожал от ударов весел. Руль сопротивлялся руке, вода журчала вдоль бортов, а за кормой широко разбегался след. Трое посланцев, прибывших, как я предполагал, из Сестера, подъехали к Осферту, и тот погнал коня галопом вдоль берега, вопя и размахивая рукой. Вроде бы я расслышал что-то про приказ вернуться назад, но «Сэброга» уже вышла на стрежень и все дальше уходила от берега, и я просто помахал другу в ответ. Он лихорадочно закивал, и я помахал снова.

А чего ожидала от меня Этельфлэд? Во имя ее так называемого милосердного Бога, чего? Что я дам Рагналлу заморить голодом мою дочь? Позволю ему убить мою внучку ради того, чтобы он беспрепятственно засевал Стиорру своим семенем? Он уже помог оскопить моего сына, а теперь изнасилует дочь? Я дал себе клятву, что сначала заставлю его орать, увижу его истекающим кровью, буду отрезать его плоть кусок за куском, а уж потом стану переживать насчет Этельфлэд. Речь о моей семье. И о моей мести.

Когда мы вышли из реки, в штевень «Сэброги» ударили более высокие волны. Слева от меня лежала широкая полоса коварных мелей, обрамляющая Вирхелум. В шторм во время прилива это мелководье превращалось в кипящий котел из крутых волн и срываемой ветром пены – в место, где умирали корабли. Остовы слишком многих судов, нагие и черные, виднелись теперь там, где отлив струился среди выступивших островков ила. Ветер крепчал, но задувал с запада, а это было не то, что нам нужно. Зато впереди дрейфовала в миле от берега «Блезиан».

Мой младший сын, тот, который теперь носил имя Утред, поджидал меня на шаланде. Он и шестеро человек его команды простояли тут всю ночь; их лодка была нагружена бочонками с элем – единственный припас, который мы не могли увезти из Сестера на лошадях. Мы встали борт к борту, связали наши суда, потом спустили с рея петлю и перегрузили на «Сэброгу» эль, а также дополнительный запас провизии и связку тяжелых копий. Дудда, наблюдавший за размещением бочонков, заверил меня, что плавание редко занимает больше чем один день, от силы полтора, но Ирландское море печально известно внезапными бурями. Я запас достаточно пойла, чтобы продержаться не меньше недели, если злая судьба занесет нас на океанский простор.

– Что нам делать с «Блезиан»? – спросил сын.

Он выглядел веселым для человека, проведшего беспокойную ночь, удерживая лодку в стороне от места, где волны с грохотом разбивались о ближайшую отмель.

– Просто бросим ее.

– Жалко как-то, – с тоской протянул он. – Хорошее суденышко.

Я подумал было взять лодку на буксир, но сразу же отверг идею. «Блезиан» тяжела и своим весом вполовину урезала бы наш ход.

– Бросим ее, – повторил я.

Мы перерезали канаты, удерживающие шаланду рядом, и отпустили ее дрейфовать дальше. Рано или поздно ветер и течение выбросят «Блезиан» на мели Вирхелума, где ее ждет гибель. Мы продолжили грести, ведя «Сэброгу» навстречу волнам и ветру, но потом Дудда убедился, что мы достаточно отошли от берега, и развернул нас на северо-запад.

– Если пойдем тем курсом, окажемся на острове Манн, – пояснил он, сидя на палубе и привалившись к борту. – Ты не собираешься откупорить один из этих бочонков? – Кормщик жадным взором смотрел на груз эля, принайтовленный к основанию мачты.

– Чуть позже, – отрезал я.

– Остерегайся острова, – сказал он, имея в виду Манн. – Для тамошних жителей нет большей радости, чем захватить какой-нибудь корабль.

– Мне на запад нужно править или на восток?

– На запад. – Он глянул на поднимающееся светило. – Просто держи как есть, и мы попадем куда надо.

И Дудда закрыл глаза.

Ближе к полудню ветер сменился, и мы подняли большой парус «Сэброги». Вид его укрепил меня в мысли, что мы пленили личный корабль Рагналла, потому что на полотнище оказалась вышита красная секира. Парус был сшит из толстого льна, дорогой материи, сотканной очень плотно и в два слоя. Секира представляла собой третий слой, нашитый на два других, в которые для усиления были продеты крест-накрест пеньковые канаты. Мы убрали весла, развернули парус, и драккар устремился вперед, подгоняемый свежеющим ветром, благодаря которому на волнах стали появляться белые барашки.

– Прекрасный драккар, – сказал я Финану, ощущая силу моря, передающуюся через рулевое весло.

– Для тебя да, – ухмыльнулся ирландец. – Господин, тебе всегда нравились корабли.

– Мне нравится этот!

– А вот мне больше по вкусу, когда я могу подержаться за дерево, – проворчал он.

Тем утром мы заметили еще два судна, но оба бросились наутек, едва разглядели большую красную секиру у нас на парусе. Это были то ли рыбаки, то ли купцы, и у них имелись все основания бояться морского волка, несущегося к северу, вздымая штевнем белый бурун. Пусть Дудда предостерегал меня насчет пиратов Манна, но едва ли нашелся такой храбрый дурак, который осмелился бы бросить вызов «Сэброге» с его командой свирепых воинов. Впрочем, большая часть этих свирепых воинов дрыхла, прикорнув между банками.

– Итак, зять, – начал беседу Финан.

– Мой зять.

– Болван сам загнал себя в ловушку, разве нет?

– Так мне сказали.

– Вместе с почти пятью сотнями народу?

Я кивнул.

– Мне вот только что пришла мысль, – продолжил ирландец, – что мы можем втиснуть в это корыто человек сорок помимо наших. Как быть с остальными?

«Сэброга» клюнула носом, и фонтан брызг взлетел из-под корпуса. Ветер крепчал, но ничего зловещего я в нем не чувствовал. Я налег на весло, отклоняя нос немного к западу, так как знал, что под действием ветра нас будет сносить к востоку. Далеко впереди показалось скопление облаков, и Дудда объявил, что они нависают над островом Манн.

– Господин, просто придерживайся этого курса, – посоветовал он. – Так держать.

– Пятьсот человек, – вернулся к разговору Финан.

Я усмехнулся и спросил:

– Тебе не приходилось слышать про некоего Орвара Фрейрсона?

– Нет. – Мой друг покачал головой.

– Рагналл оставил его в Ирландии. С четырьмя кораблями. Один раз он уже напал на Сигтригра и вернулся с расквашенным носом. Так что теперь, как я предполагаю, он просто не дает снабжать Сигтригра продовольствием: не подпускает к форту другие корабли в надежде взять его измором.

– Разумный подход, – согласился Финан.

– А зачем Орвару Фрейрсону четыре корабля? – спросил я. – Непростительная жадность. Его следует научить делиться, не так ли?

Финан усмехнулся. Он обернулся, но земля уже скрылась из виду. Мы находились в открытом море и летели под напором сильного ветра, рассекая зеленые волны со всполохами белой пены. Мы стали морскими волками, обретшими свободу.

– Ее милость будет очень недовольна тобой, – заметил ирландец.

– Этельфлэд? Да, будет шипеть, как дикая кошка, – согласился я. – Но кого мне на самом деле жаль, так это Эдит.

– Эдит?

– Этельфлэд ее ненавидит. Эдит будет очень сложно торчать одной в Сестере.

– Бедная девчонка.

– Но мы вернемся, – заявил я.

– И ты полагаешь, что обе простят тебя?

– Эдит простит.

– А леди Этельфлэд?

– А ей я преподнесу подарок.

На это Финан рассмеялся.

– Черт, это должен быть какой-то очень особенный подарок! – воскликнул он. – Притом что золота и драгоценных камней у нее и без того хватает. Так что же ты думаешь преподнести ей?

Я улыбнулся и сообщил:

– Хочу подарить ей Эофервик.

– Пресвятая Мария! – вырвалось у Финана, и он мгновенно насторожился. Друг выпрямился и на удар сердца впился в меня глазами. – Ты всерьез? И как, бога ради, ты рассчитываешь это сделать?

– Потом придумаю, – отмахнулся я и рассмеялся.

Я снова в море, и я счастлив.

Ближе к вечеру погода испортилась. Ветер переменился, вынудив нас спустить большой парус и закрепить его на рее. Затем мы гребли, преодолевая крутые резкие волны, борясь с ветром и течением, а над нашими головами громоздились налетевшие с запада тучи, от которых небо сделалось темным. Дождь поливал гребцов и капал с рангоута. «Сэброга» была прекрасным кораблем, элегантным и красивым, но, по мере того как ветер крепчал, а волны становились короче, у нее проявилась неприятная склонность зарываться носом, обдавая палубу фонтаном брызг.

– Это все секира, – сообщил я Финану.

– Секира?

– На штевне. Она слишком тяжелая.

Ирландец согнулся рядом со мной, закутавшись в плащ. Он посмотрел вперед.

– Тяжеленный кусок дерева, это уж точно.

– Нам нужно передвинуть часть балласта на корму, – сказал я.

– Но не сейчас же! – Финан возмутился, представив, как промокшие парни возятся с тяжелыми камнями, пока «Сэброга» подпрыгивает на крутых волнах.

– Не сейчас, – согласился я и улыбнулся.

Мы заметили Манн, и я приложил все силы, чтобы он оставался на безопасном расстоянии к востоку от нас. Пришла ночь; с наступлением темноты ветер стих. Я положил «Сэброгу» в дрейф на удалении от берега острова, не желая плыть дальше в непроглядной тьме. Не то чтобы тьма была такой уж плотной. На далеких склонах Манна горели костры – слабые огни, которые помогали нам избежать беды, потому что позволяли судить о нашем положении. Я передал рулевое весло сыну и проспал до рассвета.

– Теперь путь наш лежит на запад, – сообщил Дудда, глядя на меня мутным взором. – Строго на запад, господин, и мы придем в Лох-Куан.

– И что мы там найдем, один Бог ведает, – проворчал Финан.

Убитого Сигтригра? Узнаем, что моя дочь захвачена? Древний форт, пропахший кровью? Временами боги искушают нас, насылают сомнения, пытаются убедить, будто судьба наша предрешена, если мы не прислушаемся к их советам. Я уверен, что наш срединный мир полон невидимых прислужников Локи, которые реют по ветру в поисках шанса напакостить. Помню, как в былые времена славный отец Беокка, мой учитель и старый друг, рассказывал, как Сатана подсылал демонов искушать добрых христиан.

– Они пытаются помешать нам исполнять Божье предначертание, – с жаром говорил он мне. – Тебе ведь известно, что у Бога есть предначертание для всех нас, даже для тебя.

Я затряс головой. Мне было тогда лет восемь, но я уже считал, что мне предназначено обучаться владеть мечом, а не овладевать скучными навыками чтения и письма.

– Дай мне знать, если ты сумеешь открыть свое предначертание! – восторженно заявил Беокка.

Мы сидели на краю беббанбургской скалы и смотрели, как яростные волны вздымают пену у Фарнских островов. Он заставлял меня читать вслух из книжицы, где рассказывалось, как святой Кутберт жил один в таких вот пустынных скалах и проповедовал тупикам и тюленям. Потом Беокка заерзал вдруг на своей тощей заднице, как случалось всякий раз, когда что-то его волновало.

– Хочу, чтобы ты поразмыслил над моими словами! И быть может, найдешь ответ сам! Бог создал нас по образу и подобию своему. – В голосе его звучало твердое убеждение. – Подумай об этом!

Помнится, Бог представился мне очень странным, потому что Беокка был колченог, косоглаз, с приплюснутым носом, с ярко-рыжими волосами и сухой рукой.

– Бог был калекой? – спросил я.

– Нет, конечно, – возразил священник, отвесив мне оплеуху здоровой рукой. – Бог совершенен! – Еще одна оплеуха, более увесистая. – Он совершенен!

Тогда я решил, что Бог должен походить на Эдбургу, одну из кухонных девушек, которая завела меня за крепостную часовню и показала сиськи.

– Подумай! – побуждал меня отец Беокка, но я мог думать только о грудях Эдбурги, поэтому покачал головой. Поп вздохнул. – Бог придал нам свой образ, потому что наше предназначение в жизни – уподобляться Ему, – терпеливо пояснил он.

– Уподобляться ему?

– Быть совершенными! Нам следует учиться добру. Быть добрыми мужчинами и женщинами!

– И убивать детей? – с искренней озабоченностью спросил я.

– Убивать детей? – Он покосился на меня.

– Ты сам про это рассказывал! – возбужденно затараторил я. – Как два медведя растерзали мальчиков! И это Бог послал их. Расскажи снова!

Бедный Беокка сник.

– Не стоило мне читать тебе эту историю, – уныло пробормотал он.

– Но это ведь правда?

Священник с несчастным видом кивнул:

– Конечно правда. Так сказано в нашем Писании.

– Мальчики обижали пророка?

– Да, Елисея.

– Дразнили его лысым, так?

– В Писании говорится об этом.

– Поэтому Бог наслал двух медведей, чтобы растерзать их всех! В наказание?

– Медведиц, если точнее.

– И погибли сорок мальчиков?

– Сорок два ребенка, да, – жалобно выдавил он.

– Медведицы разорвали их на части! Мне нравится эта история!

– Не сомневаюсь, Бог хотел, чтобы эти дети умерли быстро, – неуверенно заявил Беокка.

– В Писании говорится об этом?

– Нет, – признал он. – Но Господь милосерден!

– Милосерден! Он убил сорок два мальчика…

Беокка снова отвесил мне подзатыльник.

– Самое время нам продолжить чтение про преподобного святого Кутберта и его служение среди тюленей. Начинай с верха этой страницы.

Я улыбался этим воспоминаниям, пока «Сэброга» рассекала носом изумрудные волны и тучи холодных брызг обдавали палубу. Мне нравился Беокка – это был добрый человек, хотя и слишком уязвимый для насмешек. Та история из священной книги христиан доказывала, что их Бог не так уж отличается от моих богов. Христиане изображают Его добрым и праведным, но на самом деле Он способен выйти из себя и перебить детей, как и любой обитатель Асгарда. Если жизненное предназначение заключается в том, чтобы стать непредсказуемым, жестоким тираном, то не так уж сложно походить на Бога, но я подозревал, что наш долг иной и нам следует пытаться сделать этот мир лучше. Это усиливало смятение. Я считал тогда и считаю сейчас, что мир был бы более приятным местом, если бы мужчины и женщины почитали Тора, Вотана, Фрейю и Эостру. Тем не менее я поставил свой меч на службу убивающему детей христианскому Богу. Зато по части цели этого путешествия сомнения меня не терзали. Я плыл, чтобы отомстить. Если выяснится, что Сигтригр побежден, а Стиорра захвачена, мы развернем «Сэброгу» на восток и погоним Рагналла хоть до последнего темного угла на земле, где я выпущу ему потроха и спляшу на его хребте.

Весь день мы сражались с погодой, направляя тяжелый штевень «Сэброги» навстречу западному ветру. Я уже склонялся к мысли, что боги не желают меня туда пускать, но к исходу дня они послали мне знак – ворона. Птица устала и опустилась на небольшую площадку на носу корабля. Некоторое время просто сидела, жалко нахохлившись. Я наблюдал за вороном, зная, что его послал Один. Все мои дружинники, включая христиан, понимали, что это предзнаменование, и потому мы ждали, погрузив весла в короткие волны, под дождем брызг. Ждали, когда птица передаст послание. Послание это пришло уже в сумерках, когда ветер опал, море успокоилось, а по носу показался ирландский берег. Мне этот берег виделся сплошным зеленым пятном, но Дудда собрался.

– Вот он, господин! – заявил он, указывая на какие-то тени справа по носу. – Вот и вход, прямо здесь!

Я ждал. Ворон сделал два шага в одну сторону, два шага в другую. «Сэброга» подпрыгнула, когда большая волна прокатилась под ее килем, и как раз в этот миг ворон поднялся на крыло и с новыми силами устремился, подобно броску копья, прямо к ирландскому берегу. Знак был благоприятный.

Я навалился на рулевое весло, поворачивая «Сэброгу» к северу.

– Господин, нам туда! – возразил Дудда, когда я повел корабль мимо указанного им места и продолжал поворот. – Вход там, господин! Прямо за мысом! Мы проскочим узкое место до темноты!

– Я не поведу корабль во вражеские воды в сумерках! – рявкнул я.

У Орвара Фрейрсона было четыре судна в Лох-Куане – четыре боевых корабля, укомплектованные воинами Рагналла. Мне следовало захватить его врасплох, а не войти в залив и тут же искать безопасное место для стоянки. Дудда предупреждал, что Лох-Куан полон рифов, островков и мелей, а значит это не то место, куда входят перед наступлением темноты, в то время как вражеские драккары прекрасно осведомлены о здешних опасностях.

– Войдем с рассветом, – сообщил я кормщику.

Дудда обеспокоился:

– Господин, лучше дождаться спокойной воды. На рассвете прилив будет в самом разгаре.

– Не этого ли и ожидает Орвар Фрейрсон? – осведомился я. – Что входить мы будем при спокойной воде?

– Да, господин. – В его голосе угадывалась тревога.

Я хлопнул его по мясистому плечу:

– Дуда, никогда не поступай так, как ожидает противник. Мы пойдем на рассвете. Во время прилива.

Ночка выдалась скверная. Рядом скалистый берег, небо затянули облака, по морю шли волны. Мы гребли, постоянно держа на север, и я опасался, что кто-нибудь сможет опознать приметный штевень «Сэброги» в момент, когда драккар показался ввиду земли. Хотя это было маловероятно. К северу мы свернули на изрядном расстоянии от берега и шли на веслах, так что никто не видел куда более приметной красной секиры на большом парусе. Конечно, если корабль узнали, Орвар будет недоумевать, почему мы отвернули в сторону, а не поспешили найти безопасное пристанище на ночь.

С наступлением темноты ветер окреп, снося нас к ирландскому берегу, но я посадил двадцать человек на весла, чтобы они удерживали судно на месте. Я был начеку, прислушиваясь, не донесется ли пугающий звук разбивающихся о камни волн. Подчас мне казалось, что я слышу его, и на меня накатывал ужас, но, скорее всего, это был какой-нибудь божок, выкидывающий свои штуки. Морская богиня Ран, эта ревнивая и сварливая ведьма, пребывала в ту ночь в приятном расположении духа. Море искрилось и сверкало ее драгоценностями, странными огнями, вспыхивающими и мерцающими в воде. Стоило лопасти погрузиться, море загоралось мириадами огненных капелек, медленно гаснущих. Ран разбрасывает драгоценности, только когда ей хорошо, но мне все равно было страшновато. К счастью, опасения оказались беспочвенными, и, когда забрезжил серый рассвет, мы все так же находились далеко от берега.

– Иисус милосердный! – воскликнул Дудда, когда стало наконец возможным различить берег. – Милосердная Богородица! Слава Христу! – Ночью он тоже перетрухнул, пил все время и теперь мутными глазами вглядывался в полоску земли. – Прямо на юг, господин. Прямо на юг.

– Как далеко?

– Около часа ходу.

Возвращение заняло больше, но не потому, что Дудда ошибся. Просто я дал своим людям время поесть, а затем облачиться в кольчужные рубахи.

– Шлемы и оружие держать под рукой, – распорядился я. – Но пока шлем не одевать, и прикройте кольчуги плащами!

Мы не могли зайти в бухту в полном воинском облачении – нам следовало казаться усталыми от перехода моряками, мечтающими лишь о том, чтобы встретиться со своими товарищами. Я вызвал на корму Видарра.

– Что скажешь об Орваре Фрейрсоне? – спросил я у него.

Видарр нахмурился:

– Это один из судовладельцев Рагналла, причем хороший.

– Хороший в чем?

– В морском деле, господин.

– А в бою тоже?

– Господин, мы все бойцы. – Пожал плечами норманн, предавший своих ради жены. – Хотя Орвар уже постарел и стал осторожным.

– Тебя он знает?

– Еще бы, господин. Я плавал с ним у северных островов.

– Тогда поприветствуешь его. Или того, кто нас встретит. Понял? Скажешь, что нас послали напасть на Сигтригра. А если предашь меня…

– Не предам, господин!

Я помедлил, вглядываясь в него:

– Тебе приходилось бывать в лохе?

– Да, господин.

– Расскажи мне о нем.

Он сообщил мне то, о чем раньше уже поведал Дудда. Что Лох-Куан представляет собой обширный морской залив, испещренный рифами и островками, что вход в него – это длинный и крайне узкий пролив, через который с удивительной быстротой врывается прилив.

– Господин, в середине пролива глубины хватает, но края очень коварны.

– А что до места, где заперт Сигтригр?

– Это почти остров. Перешеек узок. Стена из десяти воинов способна легко перекрыть его.

– Значит, Орвар будет атаковать с моря?

– Господин, это тоже непросто. Полуостров окружен скалами, а проход к пляжу извилист.

Что ж, это объясняло, почему Орвар пытается взять Сигтригра измором. Если, конечно, ему еще не удалось захватить форт.

Мы были уже близко к земле. Достаточно близко, чтобы разглядеть дым, поднимающийся в небо от очагов, а также волны, накатывающие на скалы и убегающие назад в белопенное море. Восточный ветер окреп с восходом солнца и позволил нам снова поднять парус. «Сэброга» набрала ход, накренившись правым бортом к быстрым волнам.

– Когда войдем, я хочу пройти под парусом или на веслах прямиком по фарватеру, – заявил я Дудде. – Мне ни к чему останавливаться и нащупывать путь среди мелей.

– Но безопаснее… – заикнулся кормщик.

– К черту безопасность! – рявкнул я. – Мы должны выглядеть так, будто знаем, что делаем, а не нервничаем! Стал бы Рагналл нервничать?

– Нет, господин.

– Значит, идем быстро!

– Господин, можешь плыть под парусом, – сдался Дудда. – Только, ради Христа, держись середины пролива. – Он помедлил. – Фарватер идет почти прямо на север. Ветер и прилив понесут нас, но холмы путают ветер. Здесь не то место, чтобы не контролировать парус.

Кормщик имел в виду, что холмы иногда препятствуют ветру или заставляют его неожиданно сменить направление, а подобная перемена способна выбросить «Сэброгу» на рифы, которые, судя по всему, обрамляют проход, или затянуть в один из водоворотов, которые Дудда охарактеризовал как «коварные».

– Значит, наряду с парусом будем использовать весла, – решил я.

– Господин, течение тут ужасное, – предупредил Видарр.

– Пойдем на действительно хорошей скорости, – отозвался я. – Знаешь, где Орвар размещает своих людей, когда те на берегу?

– Совсем близко от пролива, господин, – ответил норманн. – На западном берегу. Там есть одна укромная бухточка.

– Проскочим прямо у него под носом, – убеждал я Дудду. – На полном ходу.

– Господин, прилив поможет, он тут сильный. И Видарр прав: течение потащит тебя со скоростью ветра. Оно мчит, как олень.

К югу от мыса, защищающего вход в теснины, вода начала бурлить. Я подозревал, что камни скрываются где-то совсем близко под килем «Сэброги», но Дудду это нисколько не беспокоило.

– Тут плохое место при отливе, но при высокой воде вполне безопасно, – заверил он.

Мы теперь шли прямо по ветру, парус с большой красной секирой выпятил пузо, заставляя штевень «Сэброги» вспарывать кипящую воду.

– Я хочу, чтобы перед отплытием домой часть балластных камней перенесли ближе к корме, – заявил я.

– Если доживем, – негромко отозвался Дудда и перекрестился.

Мы забрали к северу, постоянно разворачивая парус, чтобы не терять скорость, и та возросла, когда нас подхватило течение. Я видел, что Дудда встревожился. Он напряженно глядел вперед, и ладони его сжимались и разжимались. Волны буквально мчались к северу, приподнимая корму «Сэброги» и толкая ее. Вода кипела вокруг бортов, штевень рассекал волны, вздымая пену, а грохот разбивающихся о скалы волн звучал непрестанно.

– Лох-Куан, – Финану пришлось говорить громко, – означает в переводе «спокойное озеро»! – Он захохотал.

– Мы называем его Странгрфьорт! – прокричал Видарр.

Вода несла нас так, словно собиралась бросить на могучие скалы, подстерегавшие по обе стороны от входа в пролив. Под скалами пенился белыми перьями прибой. Руль стал вялым.

– На весла! – скомандовал я. Нам требовалась скорость. – Навались! Гребите, как если бы дьявол кусал вас за задницу!

Нам нужна была еще большая скорость! Притом что мы уже шли на хорошей тяге! Течение и ветер тащили «Сэброгу» быстрее любого судна, на котором мне доводилось ходить, но в основном то была скорость течения, а чтобы корпус слушался длинного рулевого весла, необходимо двигаться быстрее бурлящей за бортом воды.

– Навались, грязные ублюдки! – орал я. – Навались!

– О Иисус, – пробормотал Финан.

Мой сын заулюлюкал. Держась за борт, он ухмылялся. Гребни валов закручивались белыми барашками и обдавали нас брызгами. Мы летели по кипящему котлу из волн и скал.

– Как только войдешь в пролив, увидишь остров, – прокричал Дудда. – Обходи его с востока!

– Внутри потише?

– Там еще хуже!

Я рассмеялся. Ветер усиливался, и волосы хлестали меня по глазам. Потом мы внезапно вошли в проход, в пасть, полную камней и белой пены. Я увидел остров и толкнул весло к правому борту, но лопасти не за что было зацепиться. Течение тут оказалось еще сильнее, чем раньше, и несло нас на рифы впереди.

– Навались! – взревел я. – Навались.

Я налег на рулевое весло, и «Сэброга» потихоньку повиновалась. Потом холмы заслонили ветер, огромный парус захлопал, словно взбесившись, но нас по-прежнему волокло к земле. Справа и слева бурлили водовороты, где вода закручивалась и разбивалась о скрытые камни. Сердито кричали белые птицы. Волны больше не подталкивали нас, хотя течение тащило сквозь узкую горловину.

– Навались! – кричал я истекающим потом гребцам. – Навались!

Зеленые холмы по обоим берегам выглядели безмятежными. День обещал быть погожим. Небо было голубым с легкими перышками облаков. На лугу паслись овцы.

– Рад оказаться дома? – спросил я у Финана.

– Если я туда доберусь! – мрачно ответил он.

Я никогда не видел пролива, настолько усеянного рифами и такого коварного, но, держась посередине, где течение было самым сильным, мы оставались на глубокой воде. Здесь погибло немало кораблей, их черные ребра торчали из бурливых вод. Дудда служил проводником, он указал на водоворот, покрывший поверхность моря рябью.

– Вот этот тебя прикончит, – заявил он. – Это так же верно, как то, что яйца – это яйца. Своими глазами видел, как эта штука оторвала днище у доброго судна, господин! Оно камнем потонуло.

Воронка была справа, но мы неслись дальше, благополучно оставив ее позади.

– Гавань, господин! – крикнул Видарр и указал на две мачты, видневшиеся за невысоким скалистым мысом.

– Навались! – орал я.

Это было самое узкое место пролива, и течение влекло нас с поразительной скоростью. Порыв ветра наполнил парус, добавив хода, и мы проскочили мыс. Я увидел хижины, расположившиеся выше галечного пляжа, и с десяток мужчин, стоящих на каменистом берегу. Они махали, и я помахал в ответ.

– У Орвара четыре корабля, да? – уточнил я у Видарра.

– Четыре, господин.

Выходит, два могут быть где-то дальше, в длинных ответвлениях бухты. Сам залив лежал перед нами, прямо за низким, поросшим травой островом.

– Господин, не приближайся к этому острову, – предупредил Дудда. – Он весь окружен рифами.

И тут вдруг, как по волшебству, «Сэброга» вылетела на спокойную воду. Мгновение назад корабль трепало яростное море, а в следующее – он уже плыл, как лебедь, по залитому солнцем озеру. Парус, который прежде яростно трепало, приобрел осанистую полноту, бег замедлился, мои люди склонились над веслами, а мы легко разрезали безмятежную гладь.

– Добро пожаловать в Лох-Куан, – с кривой улыбкой заявил Финан.

Напряжение покидало мои руки. Я даже не догадывался о том, с какой силой сжимали они рулевое весло. Потом нагнулся, принял у Дудды кувшин с элем и осушил его.

– Господин, еще не все, – с ухмылкой сообщил кормщик.

– Вот как?

– Рифы! Скалы! Это место способно изгрызть корабельный корпус в щепы! Господин, лучше поставь кого-нибудь на носу. Залив только с виду спокоен, а сам полон подводных камней!

И полон врагов. Те, кто заметил корабль, не пустились в погоню, поскольку сочли, что нас прислал Рагналл, и спокойно ждали, пока мы не сообщим, по какому делу прибыли. Большая секира на штевне и огромная на парусе убаюкали их, и я надеялся, что эти кроваво-красные эмблемы введут в заблуждение и другие корабли, поджидающие где-то впереди.

Мы вошли на веслах в рай. Редко мне доводилось видеть такое прекрасное или такое богатое место. Морской залив усеивали островки с тюленьими лежбищами, под веслами ходила рыба, а птиц только боги смогли бы сосчитать. Холмы были невысокими, трава густой, а у берегов везде стояли верши. Тут никто не будет страдать от голода. Под размеренные гребки лопастей «Сэброга» скользила по спокойным, едва тронутым рябью водам. Наш кильватерный след медленно разбегался, покачивая уток, гусей и чаек.

Нам попалось навстречу несколько грубой постройки рыбачьих лодок, приводимых в движение при помощи шестов или весел, с командой не более чем из трех человек в каждой, и все поспешили убраться у нас с дороги. Берг, несмотря на рану в бедре, отказавшийся остаться в Сестере, забрался высоко на штевень, обхватив одной рукой топорище секиры, и наблюдал за водой. Я постоянно вертел головой, выглядывая, не снялись ли с якоря и не бросились ли в погоню за нами два корабля, замеченные в проливе, но их мачты оставались неподвижными. Где-то на берегу мычала корова. Закутанная в платок женщина, собиравшая ракушки, проводила нас взглядом. Я помахал ей, но она не ответила.

– Где же форт Сигтригра? – спросил я Видарра.

– На западном берегу, господин.

Вспомнить точное место ему не удалось, но в западной стороне залива виднелось пятно дыма, и мы погребли к этой далекой вехе. Плыли медленно, опасаясь подводных рифов и скал. Берг рукой подавал сигналы, куда держать, но даже так весла правого борта дважды задели камни. Ветер совсем стих, и парус безвольно повис, однако убирать я его не стал – пусть сообщает о принадлежности корабля Рагналлу.

– Там, – произнес Финан, указывая вперед.

За низким островом он заметил мачту. Орвар, как я предполагал, был в заливе с двумя кораблями – один, по моему мнению, должен был находиться к северу от Сигтригра, а другой – к югу. Попытка взять форт Сигтригра приступом явно провалилась, поэтому перед кораблями стояла теперь задача останавливать все лодки, доставляющие осажденному гарнизону припасы. Я привесил к поясу Вздох Змея и спрятал его под плащом из грубой коричневой шерсти.

– Видарр, стой рядом со мной, – приказал я. – И еще: меня теперь зовут Ранулф Годриксон.

– Ранулф Годриксон, – повторил он.

– Датчанин, – добавил я.

– Ранулф Годриксон, – снова произнес норманн.

Я передал рулевое весло Дудде, который даже с наполовину затуманенной элем головой оставался вполне умелым рулевым.

– Когда подойдем к кораблю, – сказал я, кивнув в сторону далекой мачты, – то встанем с ним борт к борту. Если постарается помешать, то обломай ему часть весел, но не слишком много – они нам еще пригодятся. Просто поставь нас рядом, нос напротив носа.

– Нос напротив носа, – повторил Дудда.

Я послал Финана с двадцатью воинами на нос «Сэброги», где они присели, пригнувшись, или вовсе улеглись. Все мы были без шлемов, наши кольчуги прятались под плащами, а щиты лежали на палубе. На первый взгляд, мы не были опасны.

Далекий корабль наконец нас заметил. Он появился из-за островка, и я увидел, как солнечные зайчики прыгают по его гребным банкам, по мере того как мокрые лопасти поднимаются из воды. Когда корабль развернулся к нам, под носом у него вырос небольшой бурун. На штевне красовался дракон или орел, утверждать пока было трудно.

– Это корабль Орвара, – сообщил Видарр.

– Хорошо.

– «Хресвельг», – добавил молодой норманн.

Имя заставило меня улыбнуться. Хресвельг – это орел, сидящий на макушке Иггдрасиля, мирового древа. Злобная птица следит как за богами, так и за людьми и всегда готова камнем упасть вниз и пустить в ход когти и клюв. Работой Орвара было наблюдать за Сигтригром, но теперь настал черед «Хресвельга» стать добычей.

Мы свернули парус, свободно прикрепив его к большому рею.

– По моей команде медленно втягивайте весла, – велел я к гребцам. – Делайте это вразнобой! Пусть думают, что вы устали!

– Мы и впрямь уморились, – отозвался один из парней.

– Христиане! Спрячьте свои кресты! – Я смотрел, как они, поцеловав талисман, сунули его под кольчуги. – Когда нападем, действуем быстро! Финан!

– Господин?

– Мне нужен хотя бы один пленник. Из таких, которые понимают, о чем говорят.

Мы гребли медленно, как и подобает усталым людям. Приблизившись, разглядели, что на штевне у «Хресвельга» орел. Глаза птицы были окрашены белым, а кончик изогнутого клюва – красным. На носу стоял мужчина – по-видимому, высматривал подводные камни, как у нас Берг. Я попытался пересчитать весла и предположил, что их не более дюжины с каждого из бортов.

– Не забудьте, – напомнил я своим, – вы должны выглядеть изнуренными. Мы хотим захватить их врасплох!

Я выждал еще десять неспешных гребков.

– Втянуть весла!

Весла неуклюже поднялись. На время воцарилась суета – это длинные веретена убирали внутрь, потом весла сложили в середине «Сэброги», и на свободно плывущем корабле установился порядок. Кто бы ни командовал другим судном, он угадал наши намерения и тоже стал втягивать весла. Прекрасный образец мореплавания: большие корабли плавно скользили навстречу друг другу. Мои люди согнулись на банках, но руки их уже сжимали эфесы мечей и древки секир.

– Окликни их, – велел я Видарру.

– Ярл Орвар! – крикнул тот.

Человек на корме «Хресвельга» помахал рукой:

– Видарр! Это ты? Ярл с тобой?

– Здесь ярл Ранулф!

Имя ничего не говорило Орвару, но он не стал пока задумываться об этом и обратился к нам:

– Зачем вы здесь?

– А ты как думаешь?

Орвар сплюнул за борт:

– Пришли за стервой Сигтригра? Так идите и берите!

– Она нужна ярлу, – крикнул я по-датски. – Рагналл не может больше ждать!

Орвар еще раз сплюнул. Это был коренастый мужчина, седобородый и загорелый. Он стоял рядом со своим рулевым. Людей на «Хресвельге» было значительно меньше, чем на «Сэброге», – всего десятков пять или около того.

– Скоро он получит свою сучку, – бросил он в ответ, когда два корабля сблизились. – Они, того и гляди, совсем оголодают!

– Да кто же тут оголодает? – спросил я, когда из воды, блеснув серебристой чешуей, выпрыгнула рыба. – Надо напасть на них!

Орвар пробирался между банками на нос «Хресвельга», чтобы получше разглядеть гостей.

– Кто ты? – потребовал сообщить он.

– Ранулф Годриксон, – представился я.

– Никогда о таком не слышал, – отрезал норманн.

– Зато я о тебе знаю!

– Тебя ярл прислал?

– Ему надоело ждать, – подтвердил я.

Кричать не требовалось – корабли уже находились в нескольких шагах друг от друга и продолжали неспешно сближаться.

– И сколько воинов должно погибнуть, чтобы он мог залезть этой сучке промеж бедер? – осведомился Орвар.

Тут драккары соприкоснулись, и мои люди, ухватившись за ширстрек «Хресвельга», притянули его к правому борту «Сэброги».

– Пошли! – заорал я.

Находясь на корме, я не мог перепрыгнуть разделяющий суда проем, но поспешил на нос. Первые мои воины уже взбирались на борт, размахивая оружием. Их вел Финан – он перемахнул через щель с обнаженным мечом в руке.

Перемахнул, чтобы убивать.

Команду «Хресвельга» составляли хорошие люди, отважные люди, воины севера. Они заслуживали лучшего. Их застали врасплох. За миг до этого они широко улыбались, приветствуя нас, а в следующий – умирали. Лишь немногие успели схватить оружие. Мои люди, подобно почуявшим кровь псам, хлынули через борта и принялись крушить. В мгновение ока они выпотрошили защитников в середине «Хресвельга», расчистив пространство в трюме. Финан повел свой отряд на корму, а я – на украшенный горделивым орлом нос. К этому времени некоторым из людей Орвара удалось схватить мечи и секиры, но кольчуг ни у кого не было. Чей-то клинок ткнулся мне в ребра, но не прорезал металлические кольца. Я рубанул Вздохом Змея наотмашь, основанием клинка ударив противника в шею. Тот рухнул, и мой сын прикончил его уколом Клюва Ворона. Люди перед нами пятились, спотыкаясь о банки гребцов, а некоторые даже предпочли прыгнуть за борт, нежели противостоять нашим обагренным клинкам. Орвара я не видел, но слышал, как кто-то вопил:

– Нет! Нет! Нет! Нет!

С палубы на меня кинулся какой-то юнец. Сжимая меч обеими руками, он попытался нанести мне удар в живот. Я отбил выпад Вздохом Змея и врезал мальчишке коленом в лицо, потом пнул в промежность.

– Нет! Нет! – все еще надрывался голос.

Юнец лягнул, и я, споткнувшись о натянутую снасть, распростерся на палубе. Двое моих дружинников сразу заслонили меня. Эдгер сунул острие меча мальчишке в рот, потом резко повернул его к палубе. Видарр подал мне руку и помог встать. А голос продолжал орать:

– Нет! Нет!

Я обрушил Вздох Змея на противника, готового ударить Эдгера секирой. Воин завалился на спину. Я уже собирался ткнуть ему Вздохом Змея промеж ребер, но тут вдруг топор вырвали из его руки, и я обнаружил, что Орвар проложил себе путь с носа корабля и теперь стоит на банке над поверженным секирщиком.

– Нет, нет! – орал на меня Орвар, потом, видимо, сообразил, что выбрал не те слова, поскольку бросил оружие и широко развел в стороны руки. – Я сдаюсь! – вскричал он. – Сдаюсь! – Он глядел на меня, и на его лице отражались потрясение и боль. – Я сдаюсь! – снова завопил старик. – Перестаньте сражаться!

– Кончай бой! – Настал мой черед кричать. – Стой!

Палуба была скользкой от крови. Мужчины стонали, мужчины плакали, мужчины скулили, а между тем два связанных теперь корабля мерно покачивались в мирных водах залива. Один из воинов Орвара кинулся к борту «Хресвельга», и его вырвало кровью.

– Кончай бой! – подхватил мой приказ Финан.

Орвар все еще смотрел на меня, потом взял у одного из своих людей меч, сошел с гребной банки и протянул мне оружие рукоятью вперед.

– Я сдаюсь, – повторил он. – Ты, ублюдок, я сдаюсь.

Вот так у меня стало два корабля.

Красное пятно испортило цвет воды. Оно расплывалось, становясь розовым, и постепенно исчезало. Палуба «Хресвельга» была густо покрыта кровью, воздух вонял ею и дерьмом. В конечном счете получилось шестнадцать покойников и восемь пленных, остальная команда Орвара барахталась в подкрашенном кровью море, цепляясь за весла, плававшие неподалеку от корпуса. Чуть погодя мы втащили этих людей на борт, обыскали как их, так и трупы на предмет монет, рубленого серебра и прочих ценностей. Добычу и захваченное оружие мы сложили в кучу у мачты «Сэброги», рядом с которой сидел и Орвар, наблюдавший, как первого убитого из его команды сталкивают за борт «Хресвельга», все еще пришвартованного к нашему, больших размеров, судну.

– Кто ты такой? – спросил он меня.

– Отец той суки, – сообщил я.

Орвар скривился и на миг зажмурил глаза.

– Утред Беббанбургский?

– Ага, Утред.

Он засмеялся, что меня удивило, правда смех был горьким, лишенным всякой живости.

– Ярл Рагналл принес в жертву Тору вороного жеребца, прося о твоей смерти.

– Жеребец умер хорошо?

Он покачал головой:

– Напортачили с ним – потребовалось три удара молота.

– Мне подарили вороного жеребца не так давно, – заметил я.

Орвар снова скривился, признавая, что мне боги благоволят, а жертва Рагналла была отвергнута.

– Получается, боги тебя любят, – заключил норманн. – Везунчик.

Он был моим ровесником, то есть старик. Седой, морщинистый и суровый. В серебристую с темными прожилками бороду были вплетены костяные кольца, в ушах болтались кольца из золота, а на шее висел – пока мой сын его не снял – золотой молот на толстой, золотой же цепи.

– Тебе так нужно было их убивать? – спросил он, глядя на обнаженные тела своих людей, плывущие по красноватой воде.

– Моя дочь у тебя в осаде, – сердито отозвался я. – Дочь и внучка! Как, по-твоему, я должен был поступить? Целоваться с тобой?

Орвар кивнул, против воли признавая праведность моего гнева.

– Это были хорошие ребята, – пробормотал он и насупился, когда с борта «Хресвельга» плюхнулся очередной труп. И снова обратился ко мне: – Как ты захватил «Экстивар»?

– «Экстивар»?

– Его корабль! – Норманн постучал по мачте. – Этот-то есть!

Вот, оказывается, как называлась прежде «Сэброга» – «Экстивар». В переводе это означало «Секира богов». Хорошее имя, но «Сэброга» лучше.

– Так же, как заставил Рагналла улепетывать из-под Сестера, – ответил я. – Побив его в бою.

Он хмуро посмотрел на меня, прикидывая, говорю ли я правду, и залился все тем же безрадостным смехом.

– Мы не получали вестей от ярла с самого его отплытия, – признался норманн. – Он жив?

– Это ненадолго.

Орвар скривился.

– Как и в случае со мной, полагаю? – Он подождал ответа, но я промолчал, поэтому Орвар снова похлопал по мачте. – Ярл любит этот корабль.

– Любил, – поправил я. – Однако перегрузил ему нос.

– У него всегда так, – кивнул норманн. – Ему нравится смотреть, как мокнут гребцы, его это забавляет. Рагналл утверждает, что это их закаляет. Его отец был таким же.

– А Сигтригр? – спросил я.

– А что он?

– Ему нравится закалять команду?

– Нет, – признался Орвар. – Это добрый брат.

Ответ меня удивил. Не потому, что я считал Сигтригра злым, а потому, что Орвар служил Рагналлу и хотя бы из преданности должен был ответить иначе.

– Добрый брат? – переспросил я.

– Народ его любит, – сказал Орвар. – Всегда любил. Он великодушен. Рагналл жесток, а Сигтригр великодушен. Тебе ли это не знать, ведь он женат на твоей дочери!

– Мне он нравится. Да и тебе, похоже, тоже.

– Да, – охотно признал норманн. – Только моя клятва принадлежит Рагналлу.

– У тебя был выбор?

Он покачал головой:

– Так приказал их отец. Часть из нас присягнула Рагналлу, часть – Сигтригру. Наверное, ярл Ивар думал, что сыновья мирно разделят земли, однако стоило ему умереть, как они вместо этого рассорились. – Орвар поглядел на плывущие тела. – Вот так я и оказался тут.

Норманн стал смотреть, как я разбираю захваченное оружие, взвешивая в руке мечи один за другим.

– Убьешь меня? – поинтересовался он.

– Есть идеи получше? – с иронией спросил я.

– Либо ты меня прикончишь, либо ирландцы, – мрачно проронил Орвар.

– Я полагал, что они ваши союзники.

– Союзники! – язвительно повторил он. – Они обещали напасть на форт с суши, пока мы атакуем с моря, но эти ублюдки так и не пришли. Я потерял двадцать три человека! А проклятые ирландцы заявили, что знамения были плохими. – Пожилой воин сплюнул. – Уверен, они и не собирались нападать! Просто врали.

– И нападать они не хотят из-за колдовства моей дочери? – выдвинул предположение я.

– Она их держит в страхе, это точно, но мне таки сдается, что заодно ирландцы дают нам истреблять друг друга, чтобы потом прийти и добить уцелевших. А затем отправить твою дочь к… – Он не закончил фразу, а помолчав, процедил: – Деремся мы, а в выигрыше они. Ирландцы не дураки.

Я поглядел на белые облачка, мирно плывущие по идеально голубому небу. Поля в ярком свете солнца казались почти вызывающе зелеными. Легко понять, почему люди так жаждут завладеть этой землей, но я достаточно долго знал Финана, чтобы усвоить: это не то место, где просто осесть.

– Не понимаю, – обратился я к Орвару, – тебе нравится Сигтригр, и ты не доверяешь вашим союзникам. Так почему тебе просто не помириться с ним? Почему не присоединиться к Сигтригру?

Орвар таращился на воду, но теперь поднял глаза и поглядел на меня:

– Потому что Рагналл взял мою жену в заложницы.

Я поморщился.

– И детей тоже, – продолжал Орвар. – Взял и женщину Бьярка.

– Бьярка?

– Бьярка Нейлсона, – пояснил он, – хозяина «Нидхёгга».

Норманн мотнул головой, указывая на север, и я понял, что «Нидхёгг» должен быть вторым кораблем из осаждающих Сигтригра. И еще из жеста Орвара следовало, что драккар где-то в северной части залива. Если Хресвельг – это орел, восседающий на вершине древа мира, то Нидхёгг – дракон, который обвивает его корни. Злобная тварь, пожирающая тела обесчещенных воинов. Странное имя для корабля, но из тех, что вселяют страх во врагов.

Орвар нахмурился:

– Полагаю, ты и его планируешь захватить?

– Разумеется.

– И не станешь рисковать, чтобы кто-нибудь из нас крикнул и предупредил «Нидхёгг», – понял он. – Но ты хотя бы дашь нам умереть с мечом в руках? – Его взгляд был умоляющим. – Прошу, господин, позволь нам умереть как воинам.

Я выбрал из захваченного оружия лучший меч. У него был длинный клинок, тонкой работы рукоять из слоновой кости и перекрестье в форме секир. Я покачал его, наслаждаясь тем, как он лежит в руке.

– Твой?

– А прежде был моего отца, – подтвердил Орвар, глядя на оружие.

– Что требовалось от тебя, чтобы вернуть семью?

– Передать Рагналлу твою дочь, ясное дело. Что же еще?

Я развернул меч, протягивая рукоятью к Орвару.

– Почему бы тебе это и не сделать? – поинтересовался я.

Норманн вытаращился на меня.

И тогда я объяснил.

Мне требовались люди. Требовалась армия. Этельфлэд год за годом отказывалась пересекать границу Нортумбрии, разве что с целью наказать данов и норманнов, угнавших из Мерсии скот или рабов. Эти набеги в отместку могли быть жестокими, но оставались набегами, не перерастая во вторжение. Первоначальная ее цель была обезопасить Мерсию, построить вдоль северной границы цепь бургов. Также, отказываясь от захвата нортумбрийских земель, она исполняла просьбу брата.

Эдуард Уэссексский выказал себя довольно сносным королем. До отца он недотягивал, конечно. Ему не хватало острого ума Альфреда и его упорной решимости спасти саксов и христианство от язычников-северян, но Эдуард продолжал начатое отцом дело. Он ввел западносаксонскую армию в Восточную Англию, где отвоевывал земли и строил бурги. Граница Уэссекса медленно подвигалась на север, и саксы занимали усадьбы, принадлежавшие прежде датским ярлам. Альфред мечтал о едином королевстве, королевстве саксов-христиан под скипетром христианского короля-сакса, где будут говорить на языке саксов. Сам себя Альфред называл королем всего говорящего по-английски народа. Это не совсем то, что быть королем Инглаланда, но эта мечта, мечта об объединенной стране, постепенно обретала плоть.

Однако, чтобы полностью осуществить ее, следовало покорить норманнов и данов в Нортумбрии, а именно это Этельфлэд отказывалась делать. Опасалась она не риска, скорее неудовольствия своего брата и Церкви. Уэссекс был гораздо богаче истерзанной войной Мерсии. Западносаксонское серебро помогало содержать войско Этельфлэд и вливалось в мерсийские церкви. Кроме того, Эдуард не желал, чтобы сестра снискала славу правительницы более великой, нежели он сам. Если уж вторжение в Нортумбрию состоится, то армию должен возглавить он, король Уэссекса, ему же достанется и вся слава. Поэтому Эдуард запретил сестре идти на Нортумбрию без него. Этельфлэд, осознавая свою зависимость от золота брата, не хотела злить его и довольствовалась возвратом земель Северной Мерсии. Придет время, говаривала она мне, и объединенные полки Мерсии и Уэссекса с победой выйдут к шотландским границам, и, когда это произойдет, возникнет новая страна: не Уэссекс, не Мерсия, не Восточная Англия и не Нортумбрия, но Инглаланд.

Все это вполне могло случиться, но для меня – слишком долго. Я старел. Меня мучила ломота в костях, а в бороде – полно седых волос. Зато в сердце жила старая мечта – получить Беббанбург. Беббанбург – мой. Я был и остаюсь владетелем Беббанбурга.

Крепость принадлежала моему отцу и отцу моего отца и будет принадлежать моему сыну и сыну моего сына. Беббанбург расположен далеко от границ Нортумбрии. Чтобы осадить его, отбить у моего двоюродного брата, отец которого и украл у меня крепость, мне необходимо оказаться в Нортумбрии. Осада требовалась длительная, а как ее вести, если тебя окружает орда злобных норманнов и мстительных данов? Один раз я уже пытался захватить Беббанбург, подобравшись к крепости с моря, но предприятие провалилось. В следующий раз, дал себе слово я, у меня будет целая армия, но, чтобы привести ее, сначала следовало очистить окрестности от врагов, то есть разбить владеющих теми землями северян. Мне нужно вторгнуться в Нортумбрию.

А значит, мне требовалось войско.

Когда я легкомысленно сболтнул Финану, что моим подарком, призванным задобрить Этельфлэд, станет Эофервик, мне в голову пришла смутная идея, каким образом очистить город от сил Рагналла.

И вот теперь, совершенно внезапно, эта идея приобрела ясность.

Я хочу Беббанбург. Чтобы добыть его, нужно разбить северян в Нортумбрии, а чтобы разбить их, мне требуется армия.

И если Этельфлэд не позволяет мне использовать мерсийскую армию, я воспользуюсь армией Рагналла.

Крепость Сигтригра представляла собой почти что остров – горб каменистой земли с крутыми склонами, вырастающий из вод залива и защищенный от атак с моря рифами, островками и скалами. Подход со стороны материка оказался еще труднее. Единственный путь к этой горбатой скале пролегал через низкий и узкий перешеек, ширина которого едва позволяла построиться в ряд шестерым. Даже миновав перешеек, нападающие вынуждены будут одолеть резкий подъем, ведущий к форту Сигтригра. Такой же подъем поджидал за узким пляжем и всех охотников идти на приступ со стороны моря. Чтобы добраться до этого пляжа, кораблю пришлось бы пройти каналом, описывающим с юга дугу. И стоило пришельцам спрыгнуть с носа корабля, как они упирались в высокие утесы и отвесные склоны, на которых располагались защитники. Мыс напоминал Беббанбург – место, способное охладить пыл любого нападающего. Только в отличие от Беббанбурга тут не было стен, потому что они не требовались.

«Сэброга» подошла к форту с юга, осторожно нащупывая путь между подводными рифами и камнями. Гербрухт стоял на носу, мерил глубину веслом и сообщал криком, если лопасть ударялась о скалу. Я отрядил всего двенадцать гребцов, и больше не требовалось, потому что идти на скорости мы опасались, вынуждены были осторожно лавировать.

Гарнизон Сигтригра заметил корабль, битком набитый воинами, сверкающий оружием и похваляющийся большой красной секирой Рагналла на штевне. Защитники форта узна́ют «Сэброгу» и решат, что Рагналл либо сам пришел прикончить их, либо послал одного из самых надежных вождей своего войска. Я смотрел, как гарнизон крепости строит «стену щитов» на склоне, и слушал резкий стук клинков об ивовые щиты. Флаг Сигтригра – красная секира, как и у его брата, – развевался выше по склону холма, и мне показалось, что я вижу стоящую под ним Стиорру. Ее супруг, светлые волосы которого горели на солнце, протиснулся через «стену щитов» и пробежал полпути к пляжу.

– Приходите и умирайте! – гаркнул он с верхушки одного из многочисленных на мысе утесов. – Присоединяйтесь к своим приятелям!

Он взмахнул обнаженным мечом, и я увидел, что по камням вдоль берега разложены человеческие головы. Как я приветствовал Рагналла отрубленными головами на Эдс-Байриге, таким же образом и Сигтригр встречал посетителей своего приюта.

– Ограда покойников, – проворчал Финан.

– Что?

– Головы! Стоит дважды подумать, прежде чем пересекать ограду покойников. – Финан осенил себя крестом.

– Мне нужны еще головы! – кричал Сигтригр. – Так что несите свои! Будьте любезны!

Мечи у него за спиной громыхнули о щиты. Никто из нападавших не мог рассчитывать выжить при штурме этой скалы, разве что сюда высадится целая армия и задавит горстку защитников числом, но это было маловероятно. К берегу могло пристать не более трех или, самое большее, четырех кораблей, да и им пришлось бы двигаться в кильватер один другому, петляя среди ловушек. Мы шли буквально на ощупь, и не единожды нос «Сэброги» касался камней. Тогда мы отгребали и делали новую попытку, следуя указаниям Гербрухта.

– Чтобы облегчить вам задачу, мы позволим вам высадиться! – пообещал Сигтригр.

Молодой ярл стоял на утесе рядом с одной из голов. Золотистые волосы ниспадали ниже плеч, которые тремя витками обегала золотая цепь. Он был в кольчуге, но без шлема и щита. Длинный меч поблескивал обнаженным клинком в правой его руке. На устах играла широкая улыбка в предвкушении боя, в котором, как он знал, ему суждена победа. Я вспомнил, как молодой Берг называл его властелином войны, и, даже будучи пойман в ловушку и осажден, Сигтригр выглядел великолепно.

Я отправился на нос, велел Гербрухту уступить мне место и забрался на небольшую площадку прямо под украшенным секирой штевнем. На мне был простой шлем с закрытыми нащечниками, и Сигтригр принял меня за Орвара.

– Орвар, добро пожаловать назад! Привел мне еще воинов на убой? Разве мало ты их потерял в прошлый раз?

– Я что, похож на Орвара? – проревел я в ответ. – Дурак ты одноглазый! Козлиное отродье! Хочешь, чтобы я и второй глаз тебе выколол?

Сигтригр вытаращился.

– Неужто отец не может навестить дочь, не будучи оскорблен дерьмоголовым, одноглазым и грязнозадым норманном? – воскликнул я.

Он поднял руку, давая своим воинам знак прекратить стучать по щитам. И все так же неотрывно смотрел. Грохот клинков по ивовым доскам постепенно стих.

Я снял шлем и кинул Гербрухту.

– Разве так полагается встречать любимого тестя? – осведомился я. – Мне пришлось тащиться в такую даль, чтобы спасти твою никчемную задницу, а ты встречаешь меня глупыми угрозами? Почему не осыпаешь золотом и подарками, одноглазый ты помет неблагодарной лягушки?

Он захохотал и пустился в пляс. Несколько ударов сердца зять выделывал коленца, потом остановился и широко раскинул руки.

– Это удивительно! – завопил Сигтригр.

– Что тебе удивительно, помет козлиный?

– Что какому-то саксу удалось благополучно привести судно сюда из Британии! Путешествие поди было не из легких?

– Примерно таким же сложным, как поединок с тобой, – отозвался я.

– Обделался, выходит? – с ухмылкой спросил он.

Я рассмеялся:

– Мы одолжили корабль твоего брата!

– Это я заметил! – Зять вложил меч в ножны. – Теперь ты в безопасности! Оттуда и до самого пляжа глубокая вода!

– Навались! – скомандовал я гребцам, те налегли на вальки, и «Сэброга», пролетев последние несколько шагов, заскребла штевнем о гальку. Я сошел с площадки, перевалился через правую скулу, потом ухнул в воду, доходившую мне до бедер, и чуть было не потерял равновесие, но Сигтригр соскочил со своего утеса, протянул руку и вытащил меня на берег. И обнял.

Даже без одного глаза он оставался красавцем: волевое лицо, светлые волосы, улыбчивый; и я прекрасно понимал, почему Стиорра уплыла с ним из Британии. Я подыскивал для нее мужа среди воинов Мерсии и Уэссекса. Того, кто смог бы составить ей пару по недюжинному уму и страстной натуре, но дочь выбрала сама. Она вышла за моего врага, ставшего теперь союзником. Я был рад видеть парня, даже удивлен силой того удовольствия, которое ощущал.

– Ты не слишком торопился с прибытием, – с радостным видом заметил он.

– Я же знал, что тебе не грозит ничего особенного, – отозвался я. – А потому зачем спешить?

– Да у нас эль на исходе, вот почему! – Он повернулся и крикнул, обращаясь к воинам на скалистом склоне. – Вложите мечи! Эти корявые ублюдки – наши друзья!

Потом Сигтригр потянул меня за локоть.

– Пойдем, господин, познакомишься со своей внучкой.

Стиорра опередила нас, ведя крошку за руку, и, признаюсь, у меня перехватило дыхание. Но слезы навернулись мне на глаза не из-за ребенка. Маленьких детей я никогда не любил, даже своих. А вот Стиорру любил и теперь понял, почему Рагналл развязал из-за нее войну. Она превратилась в женщину, изящную, уверенную в себе и так похожую на мать, что мне даже смотреть было больно. Дочь с улыбкой подошла и присела в почтительном полупоклоне:

– Отец.

– Я не плачу, – буркнул я. – Просто пыль в глаза попала.

– Конечно, отец.

Я обнял ее, потом отодвинул на длину вытянутых рук. На ней было темное платье из тонкого льна, а поверх него накинут окрашенный черным шерстяной плащ. Молот из слоновой кости висел на шее, обрамленной золотым ожерельем. Волосы зачесаны высоко и скреплены заколками из золота и слоновой кости. Она сделала шаг назад, но лишь для того, чтобы вывести вперед дочь.

– Твоя внучка, – представила дитя Стиорра. – Гизела Сигтригрдоттир.

– Язык с ней сломаешь.

– Да и с ног собьешься.

Я посмотрел на девочку, удивительно похожую на своих мать и бабушку. Большеглазая и черноволосая. Малышка пристально разглядывала меня в ответ, но ни одному из нас нечего было сказать, поэтому мы молчали. Стиорра посмеялась над нашим косноязычным знакомством и поспешила поприветствовать Финана. Мои люди уже швартовали «Сэброгу» к берегу при помощи длинных тросов, которые оборачивали вокруг валунов.

– Возможно, есть смысл оставить на борту воинов, – предупредил Сигтригр. – В заливе рыщут два корабля моего брата. Они называются «Хресвельг» и «Нидхёгг».

– «Хресвельг» уже наш, – сообщил я ему. – Скоро наступит черед и «Нидхёгга». Да и до двух остальных доберемся.

– Ты захватил «Хресвельг»?! – спросил он, явно ошарашенный этой новостью.

– А ты не видел? – удивился я, но, посмотрев на юг, понял, что острова скрыли от его глаз встречу «Сэброги» с «Хресвельгом».

– К завтрашнему утру у нас будет пять кораблей, – бросил я. – Но если поместить на них их команды, мою, да еще твоих людей, они окажутся перегружены! Впрочем, при условии, что такая тихая погода, как сейчас, продержится, мы должны доплыть нормально. Если, конечно, ты не хочешь остаться здесь.

Сигтригр все еще пытался переварить мои слова.

– Их команды?

– Твои, если точнее, – ответил я, намеренно оглушая зятя потоком добрых вестей.

Сигтригр посмотрел мне через плечо. Обернувшись, я увидел как раз показавшийся из-за мыса «Хресвельг». Орвар вернулся к командованию драккаром. Я не отводил взгляда и не ошибся: вскоре за «Хресвельгом» появился второй корабль.

– Должно быть, «Нидхёгг», – сказал я Сигтригру.

– Так и есть.

– Орвар Фрейрсон намерен присягнуть тебе, – продолжил я. – Бьярк, полагаю, тоже, как и остальные из их команд. А тех, кто откажется, можно высадить на острове, если только ты не предпочтешь их перебить.

– Орвар присягнет мне? – удивился зять.

– Да. И Бьярк, как мне сдается.

– Если присягнут Орвар и Бьярк, – пробормотал Сигтригр, нахмурив лоб в стремлении осмыслить сказанное, – то их воины тоже. Все до одного.

– А еще Орвар уверен, что ему удастся уговорить оба оставшихся корабля сделать то же самое.

– Но как тебе удалось убедить… – начал было зять, но не договорил, все еще не в силах понять, как круто переменилась его судьба в это утро. Он проснулся осажденным, а теперь возглавил небольшой флот.

– Как? – переспросил я. – Я предложил ему земли, очень много. Это, конечно, твое королевство, но полагаю, ты едва ли станешь возражать.

– Мое королевство? – повторил он, окончательно сбитый с толку.

– Я сделаю тебя правителем Эофервика, – заявил я с таким видом, будто занимался подобными вещами каждый день. – И всей Нортумбрии. Не благодари!

Но он и не пытался меня благодарить, только изумленно таращился.

– Потому что есть ряд условий! – предупредил я. – Пока же нам следует приготовить корабли к отплытию. Полагаю, надо выгрузить часть балласта, потому что суда и так осядут по планшир. Говорят, что погода в этих краях меняется в мгновение ока, но нынешняя вроде выглядит устойчивой, поэтому надо уходить скорее. Дудда утверждает, что это удобнее всего при малой воде. Тогда как насчет завтрашнего утра?

– Дудда?

– Мой кормщик, – пояснил я. – Он по преимуществу пьян, но особой разницы незаметно. Итак, завтра утром?

– И куда мы направляемся? – поинтересовался Сигтригр.

– В Кайр-Лигвалид.

Зять вперил в меня недоуменный взгляд. Ясно было, что ему никогда не приходилось слышать про это место.

– И этот Кар-как-там-дальше расположен в…

– Вон там. – Я указал на восток. – В дне пути.

– Королем Нортумбрии? – дошло до Сигтригра, который все еще пытался взять в толк, к чему я клоню.

– Если ты согласен, то я сделаю тебя королем Нортумбрии. Королем Йорвика, если точнее, но тот, кто владеет тамошним троном, и зовется обычно королем Нортумбрии. Твой брат считает себя государем тех земель, но мы с тобой способны свести его в могилу.

«Хресвельг» только что причалил, и Орвар, спрыгнув с носа корабля, неуклюже выбрался на скалистый берег.

– Интересно, он попытается убить тебя или преклонить перед тобой колени? – заметил я, наблюдая за старым норманном.

Орвар, которому вернули золотую цепь, так же как всем его людям возвратили оружие, монеты, рубленое серебро и талисманы, пересек узкую полоску берега. Почтительно и неловко кивнув Стиорре, он посмотрел Сигтригру в глаза:

– Господин?

– Ты принес клятву моему брату, – напомнил Сигтригр жестко.

– А твой брат взял в заложники мою семью, – ответил Орвар, – что не подобает делать принявшему клятву.

– Это правда, – кивнул Сигтригр.

Он обернулся посмотреть, как к берегу пристает «Нидхёгг», штевень которого заскрипел по гальке. Его командир Бьярк спрыгнул с корабля и застыл, глядя, как Сигтригр обнажает меч. Клинок с шелестом покинул ножны. На удар сердца показалось, будто молодой ярл угрожает Орвару мечом, но потом он опустил клинок, уткнув острие в камни.

– Ты знаешь, что делать, – сказал он Орвару.

На глазах у команд «Хресвельга» и «Нидхёгга» Орвар встал на колени и наложил ладони на руки Сигтригра, сжимавшие, в свою очередь, рукоять клинка. Орвар набрал в грудь воздуха, но, прежде чем произнести клятву, посмотрел на меня.

– Господин, ты обещаешь, что моя семья будет жить?

– Могу обещать, что приложу все усилия к тому, чтобы твоя семья осталась цела и невредима. – Я дотронулся до молота на шее. – Клянусь Тором и жизнью моей собственной семьи.

– Как ты сдержишь эту клятву? – поинтересовался у меня Сигтригр.

– Отдав Рагналлу твою жену, как же еще? А теперь позволь ярлу Орвару присягнуть тебе.

И на пляже, посреди вод мирного залива, под бело-голубым небом, прозвучали слова новой присяги.

Нетрудно быть господином, ярлом или даже королем – трудно быть предводителем.

Большинство людей готово подчиняться, и все, чего они требуют от своего вождя, – это благополучия. Мы – «дающие золото». Мы жалуем земли, серебро, рабов, но этого недостаточно. Народ надо вести. Позволь людям простаивать или просиживать много дней к ряду без дела, и они заскучают. А от скучающих одни хлопоты. Их следует удивлять, бросать им вызов, ставить перед ними сложные задачи. И внушать им страх. Вождь, не вселяющий страха, не сможет править. Но и одного страха мало. Народ должен любить. Когда мужчину ставят в «стену щитов», а враг выкрикивает оскорбления, когда мечи стучат по щитам и почва вот-вот напитается кровью, когда вороны кружат, ожидая пира из мертвечины, то воин, любящий своего командира, сражается лучше того, который только боится его. В этот миг все мы братья, все деремся друг за друга, и каждый должен осознавать, что его предводитель отдаст жизнь, чтобы спасти любого из своих людей.

Всему этому я научился у Рагналла, который не только внушал страх, но вел за собой с радостью в душе. Кьяртан, его непримиримый враг, использовал лишь силу страха. Правители, внушающие ужас, могут стать великими королями и править землями столь обширными, что никто не способен обойти их границ, но их тоже можно победить. И одолевают их люди, которые идут в бой как братья.

– Рагналл предложил, чтобы я стал королем островов, а он – королем Британии, – сообщил мне Сигтригр той ночью.

– Островов?

– Всех морских островов. Всех вдоль побережья – пояснил зять.

Он махнул рукой в сторону севера. Я плавал в тех водах и знал, что север Ирландского моря представляет собой мешанину из островов, скал и диких волн.

– Скоттам это не понравилось бы, – хмыкнул я. – А от скоттов не бывает ничего, кроме бед.

Сигтригр расплылся в улыбке:

– Как я понимаю, именно это предполагал Рагналл. Пока он захватывал земли саксов, я прикрывал ему спину, сдерживая шотландцев. – Он помолчал, глядя, как искры, кружась, улетают во тьму. – Мне бы достались скалы, водоросли, чайки да козы, ему же – золото, пшеница и женщины.

– И ты сказал «нет»?

– Я сказал «да».

– Почему?

Сигтригр вперил в меня единственный глаз. Вместо другого остался затянувшийся морщинистый рубец.

– Дела семейные, – пояснил он. – Так пожелал мой отец. Жизнь тут, в Ирландии, становится трудноватой, пришло время подыскивать новые земли. – Зять пожал плечами. – Кроме того, стань я повелителем островов, то мог бы обратить камни в золото.

– Скалы, водоросли, чаек и коз?

– И корабли, – хищно добавил ярл, видимо подразумевая пиратство. – И еще ходят слухи, что некие земли лежат за морем.

– Слышал я эти байки, – отмахнулся я.

– Ты только подумай! Новые земли! Ждущие поселенцев.

– Нет там ничего, кроме пламени и льда, – отрезал я. – Я плавал туда однажды – туда, где сверкает лед и где горы плюются огнем.

– Тогда мы возьмем огонь и растопим лед.

– А дальше что? – спросил я. – Болтают, что есть и другие земли, но их населяют чудовища.

– Тогда мы перебьем чудовищ, – самодовольно заявил он.

Его восторженность вызвала у меня улыбку.

– Значит, ты ответил брату, что согласен?

– Да! Я стал бы морским конунгом, а он – королем Британии. – Тут зять помедлил. – Потом Рагналл потребовал Стиорру.

Вокруг костра повисло молчание. Стиорра слушала нас, и ее продолговатое лицо хранило серьезность, но вдруг она поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась потаенной такой улыбкой. Люди, сидевшие чуть поодаль от костра, наклонялись поближе, стараясь уловить разговор, и передавали его тем, кто не мог слышать.

– Ему понадобилась Стиорра, – без выражения повторил я.

– Ему всегда нужны заложники, – вмешался Орвар.

Я скривился.

– Обычно в заложники берут членов вражеских семей, а не своих друзей.

– Для Рагналла мы все враги, – вставил Бьярк. То был владелец «Нидхёгга» – высокий и худощавый норманн с длинной бородой, заплетенной в косицу, и с наколотыми рисунками корабля на обеих щеках.

– Твоя жена тоже у него? – уточнил я.

– Жена, две дочери и сын.

Выходит, Рагналл правил посредством страха, одного только страха. Люди его боялись, и недаром, поскольку он и в самом деле пугал. Вождь, правящий при помощи страха, обязан быть успешным. Ему полагается вести народ от победы к победе, потому что в тот миг, как он выкажет слабость, такой вождь становится уязвим. А Рагналл потерпел поражение. Я разбил его в лесу под Эдс-Байригом, прогнал из окрестностей Сестера. Поэтому не стоит удивляться, что люди, оставленные им в Ирландии, с такой готовностью преступают данные ему клятвы.

Однако тут возникал еще один вопрос. Если воин дал клятву верности, а после этого господин в подкрепление этой клятвы берет заложников, то сохраняет ли клятва силу? Когда воин накладывает ладони поверх моих, когда произносит слова, связывающие его судьбу с моей, он становится мне братом. Рагналл, похоже, не доверял никому. Он брал с людей и клятвы, и заложников. В каждом ему виделся враг, а человек не обязан соблюдать верность врагу.

– Госпожа Стиорра нужна была ему не как заложница, – проворчал Сварт – здоровяк, главный помощник Сигтригра.

– Это точно, – согласился Сигтригр.

– Мне предстояло стать его женой, – добавила Стиорра. – Пятой женой.

– Это он тебе сказал? – уточнил я.

– Нет, Фулла, его первая жена. И еще показала мне свои шрамы. – Речь ее звучала очень спокойно. – Отец, ты когда-нибудь бил своих женщин?

– В этом моя слабость. – Я улыбнулся ей через пламя костра. – Не бил.

Она улыбнулась в ответ:

– Я помню, как ты рассуждал, что мужчина не должен бить женщину. Часто повторял это.

– Я считаю, только слабый мужчина бьет женщину. – Некоторые из присутствующих заерзали, но никто не возразил. – С другой стороны, надо быть сильным мужчиной, чтобы иметь больше, чем одну жену, – продолжил я, глянув на Сигтригра.

Тот рассмеялся.

– Я бы не осмелился, – признался он. – Стиорра раскатала бы меня в лепешку.

– Так, значит, Рагналл потребовал Стиорру? – вернулся я к разговору.

– Он привел весь свой флот, чтобы забрать ее! Сотни воинов! «Это мое право», – заявил он. И мы ушли сюда.

– Сбежали сюда, – сухо поправила Стиорра.

– У нас было шесть кораблей, – пояснил Сигтригр. – А у него – тридцать шесть.

– И что случилось с вашими шестью?

– Мы задобрили ими ирландцев, обменяв на зерно и эль.

– Тех самых ирландцев, которым заплатили за вашу смерть? – удивился я. Сигтригр кивнул. – И почему они вас не убили?

– Потому что не хотят умирать на этих скалах, – ответил зять. – И из-за твоей дочери.

Я перевел взгляд на Стиорру:

– Из-за твоего колдовства?

Стиорра кивнула, потом встала; в свете резких отсветов костра ее лицо казалось суровым.

– Отец, пойдем со мной, – позвала она, и я заметил, что люди Сигтригра улыбаются, веселясь какой-то ведомой только им шутке. – Идем? – Стиорра кивнула в сторону запада. – В любом случае пора.

– Пора?

– Ты сам все увидишь.

Я пошел за ней. Она взяла меня за руку и повела вниз по склону, потому что ночь была темная, а тропа крутой. Шли мы медленно, давая глазам привыкнуть к темноте.

– Это я, – негромко произнесла Стиорра, когда мы спустились к подножию холма.

– Госпожа, – откликнулся из тьмы чей-то голос.

Очевидно, что у грубой каменной стены, перегораживающей узкий перешеек, соединяющий форт с большой землей, были выставлены часовые. Теперь я увидел огни – лагерные костры вдали на материке.

– Сколько народу вокруг тех костров? – спросил я.

– Много сотен, – спокойно сообщила Стиорра. – Достаточно, чтобы растоптать нас, поэтому нам пришлось использовать иные способы сдержать их.

Она поднялась на стену и отпустила мою руку. Теперь мне лишь с трудом удавалось ее разглядеть. Плащ на ней был такой же черный, как ночь, как ее волосы, но я знал, что она стоит гордо и прямо и смотрит на далеких врагов.

А потом Стиорра начала петь.

Точнее, она напевала и постанывала, голос ее таинственно лился, рыдая во тьме, а иногда прерывался звуком, похожим на тявканье лисицы. Потом дочь смолкла, и во мраке воцарилась полная тишина, если не считать дуновения ветра над землей. Она снова запела, снова затявкала, адресуя этот короткий резкий лай куда-то на запад, и вот уже пение перешло в отчаянный вопль, истаявший постепенно до поскуливания, а затем стихший.

И вдруг, словно в ответ, горизонт на западе озарился молнией. Не кинжальными сполохами Тора, не зазубренными языками ярости, рассекающими небо, но ослепительными вспышками бесшумной летней зарницы. Они мелькали, далекие и яркие, и исчезали, снова погружая все во тьму и безмолвие, сулящие угрозу. В последний раз небо залил далекий свет, и я разглядел белые черепа – ограду смерти вдоль стены, на которой стояла Стиорра.

– Ну вот, отец. – Дочь вытянула руку. – Они в очередной раз прокляты.

Я взял ее за руку и помог спуститься со стены.

– Прокляты?

– Меня считают колдуньей.

– И это правда?

– Они боятся меня. Я вызываю духов мертвых, чтобы напустить на них, и им известно, что я разговариваю с богами.

– Я полагал, что они христиане.

– Так и есть, но ирландцы боятся старых богов, и я поддерживаю в них этот страх. – Стиорра помолчала, глядя в темноту. – Здесь, в Ирландии, все немного иначе, – пробормотала она как будто несколько недоуменно. – Словно древняя магия все еще окутывает землю. Ее можно почувствовать.

– Я не чувствую.

Она улыбнулась. Сверкнули белые зубы.

– Я научилась пользоваться руническими палочками. Фулла натаскала меня.

Я отдал ей рунические палочки ее матери – тонкие гладкие деревяшки. Когда их бросаешь, они образуют замысловатый узор, который, как считается, может рассказать о будущем.

– Они говорят с тобой? – спросил я.

– Они поведали о твоем прибытии и о том, что Рагналл умрет. Было еще третье предсказание… – Стиорра оборвала фразу.

– Третье?

– Нет. – Она покачала головой. – Иногда их трудно прочитать, – как бы извиняясь, добавила дочь. Потом взяла меня за руку и повела назад к костру на вершине холма. – Утром христианские волшебники попытаются развеять мои чары. Но не смогут.

– Христианские волшебники?

– Священники, – пренебрежительно бросила она.

– А рунические палочки не сообщили тебе, что твоего старшего брата оскопят?

Она остановилась, пытаясь разглядеть меня сквозь тьму:

– Оскопят?

– Он едва не умер.

– Нет! – Вырвалось у нее. – Нет!

– Это сделала Брида.

– Брида?

– Проклятая сука, которая присоединилась к Рагналлу, – с горечью ответил я.

– Нет! – снова взмолилась она. – Утред был здесь. Он отправился к Рагналлу с миром!

– Теперь его называют отцом Освальдом. Вот только отцом ему уже никогда не стать.

– Эта Брида, она чародейка? – с яростью спросила дочь.

– Сама она так думает и других уверяет.

Стиорра облегченно выдохнула:

– Отец, это и есть третье предсказание рунических палочек. Они говорят, что чародейка должна умереть.

– Так сказали рунические палочки?

– Речь, надо полагать, о ней, – мстительно заявила Стиорра. Она явно боялась, что руны предсказали ее собственную гибель. – Туда ей и дорога.

И я пошел следом за ней к костру.

Утром три ирландских попа подошли к узкому перешейку, где на невысокой каменной стене лежали черепа. Священники остановились самое меньшее шагах в пятидесяти от них, воздели руки и стали распевать молитвы. Один из попов, мужчина с нечесаными волосами, при этом кружился, пританцовывая.

– Что они делают? – спросил я.

– Молятся, чтобы Бог поразил черепа, – объяснил Финан и перекрестился.

– Они в самом деле боятся их? – изумился я.

– А ты нет?

– Но это же просто костяшки.

– Это покойники! – свирепо возразил он. – Раскладывая головы вокруг Эдс-Байрига, ты руководствовался не этим?

– Я хотел напугать и позлить Рагналла, – признался я.

– Ты устроил для него ограду духов, – сказал Финан. – И неудивительно, что ярл покинул то место. А эта стена? – Он кивнул на разложенные Стиоррой черепа, смотрящие глазницами на материк. – Эта ограда духов обладает силой.

– Силой?

– Дай покажу.

Он провел меня на другую сторону холма к яме, обложенной камнями. Она была небольшой, вероятно площадью футов в шесть, но каждый ее дюйм усеивали кости.

– Бог весть как долго они тут лежат, – сообщил Финан. – Они были прикрыты этой плитой.

Он указал на каменную плиту, сдвинутую с ямы. На ее поверхности нацарапали крест, теперь заросший лишайником. Кости были рассортированы так, что длинные пожелтевшие берцовые лежали в одной куче, а ребра в другой. Также тут имелись тазовые кости, кисти, предплечья, но черепов не было.

– Думаю, черепа лежали в верхнем ряду, – предположил Финан.

– И кто это был? – Я наклонился, заглянув в яму.

– Монахи, видимо. Возможно, их убили, когда пришли первые норманны. – Он повернулся и посмотрел на запад. – А эти несчастные ублюдки до смерти боятся мертвецов. Это армия покойников, их собственных покойников! Ирландцы запросят больше золота, прежде чем пересекут ограду духов.

– Больше золота?

Губы Финана сложились в кривую улыбку.

– Рагналл заплатил Уи Нейллам золотом за захват Стиорры. А раз сражаться предстоит не только с живыми, но и с мертвыми, они запросят больше золота, чем он им уже дал.

– Мертвые не воюют, – заметил я.

– Эх вы, саксы! – презрительно бросил он. – Мне иногда кажется, что вы не знаете ничего! Нет, мертвые не воюют, но они мстят! Хочешь, чтобы молоко твоих коров скисало в вымени? Чтобы посевы сохли на корню? Чтобы твоя скотина дохла, а дети болели?

Я слышал вой, издаваемый ирландскими попами, и подумал, не наполнен ли воздух невидимыми призраками, ведущими колдовскую битву. Эта мысль заставила меня прикоснуться к молоту на шее, но потом я забыл о привидениях – от подножия холма донесся крик моего сына:

– Отец! Корабли!

Я увидел, что два корабля идут с юга. Это означало, что Орвар уговорил их команды предать Рагналла. Теперь у меня появился флот и собиралась армия.

– Нам нужно спасти семью Орвара, – заявил я.

– Мы обещали, – согласился Финан.

– Рагналл не таскает их за всадниками, – предположил я. – Никто не захочет, чтобы женщины и дети замедляли твой ход во время набега вглубь неприятельской страны.

– Он должен держать их в надежном месте, – подтвердил ирландец.

И скорее всего, это означает, что заложники в Эофервике. Город был оплотом Рагналла, его твердыней. Мы знали, что он отослал туда часть армии с задачей оборонять римские стены, пока остальное войско опустошает Мерсию.

– Будем надеяться, что не в Дунхолме, – проворчал я. Крепость Бриды, примостившаяся на утесе над рекой, была практически неприступна.

– Чертовски непросто будет во второй раз туда ворваться, – согласился Финан.

– Они в Эофервике, – решил я, молясь, чтобы моя уверенность меня не подвела.

Эофервик – место, откуда началась моя история. Там погиб мой отец. Там я стал господином Беббанбурга. Там я встретил Рагнара и узнал о древних богах.

Настало время вернуться.

Мне на своем веку доводилось совершать кошмарные путешествия. Некогда я был рабом и ворочал тяжелое весло в бурном море, мерз от холодных брызг, боролся с волнами и ветром, вытаскивая корабль на каменистый берег, покрытый ледяной коркой. Я почти мечтал, чтобы море забрало нас. Мы скулили от страха и холода.

Но этот переход стал просто бедствием.

Я был на борту «Хеахенгеля», корабля Альфреда, когда флот Гутрума погиб во время внезапного шторма, обрушившегося на западносаксонское побережье. Ветер выл, волны катились, как белые демоны, мачты летели за борт, паруса превращались в лохмотья, большие корабли тонули один за другим. Крики утопающих много дней звучали у меня в ушах.

В этот раз было хуже.

Хуже, несмотря на то что море оставалось тихим, волны – безмятежными, а ветер – всего лишь слабым дуновением с запада. Враги не встречались. Мы пересекали море, спокойное, как утиная запруда, и тем не менее каждый миг этого плавания повергал в ужас.

Из залива мы вышли при самой высокой воде, когда устремляющиеся сквозь теснины бурные течения успокоились и стихли. Теперь у нас было пять кораблей. Все команды Рагналла на Лох-Куане присягнули на верность Сигтригру, а это означало, что нам пришлось взять их семьи, всех людей Сигтригра и моих дружинников. Корабли, рассчитанные самое большее на команду в семьдесят человек, приняли на борт по две сотни. Они низко осели в воде, и даже слабые волны постоянно перехлестывали через борт, поэтому те, кто не греб, вычерпывали воду. Мы выкинули часть балластных камней, но из-за этого корабли стали опасно неостойчивыми и резко кренились. Стоило налететь случайному порыву ветра с юга или с севера, и тогда даже малейшая волна в борт грозила опрокинуть нас. Мы ползли по спокойному морю, и ни на единый миг я не ощущал себя в безопасности. Даже в сильнейший шторм человек может грести, противостоя богам, но эти пять перегруженных кораблей, плывущие по тихой воде, были такими беззащитными! Хуже всего пришлось ночью. Ветер стих совершенно, и это вроде как помогало нам, но в темноте мы не видели даже мелких волн, только ощущали, как они плещут через борт. Медленными и размеренными гребками пробирались мы во мгле, стучась в уши богов своими молитвами. Мы наблюдали за всплесками весел, стараясь не отрываться от других кораблей, и молились каждому богу, имя которого могли вспомнить.

Должно быть, боги прислушались, потому что на следующий день все пять кораблей благополучно достигли побережья Британии. Пляж окутывал туман, достаточно густой, чтобы скрыть очертания земли к северу и югу, поэтому Дудда озадаченно нахмурился.

– Бог его знает, куда нас занесло, – признался он наконец.

– Куда бы нас ни занесло, мы сходим на берег, – решил я.

И мы пошли на веслах прямо к пляжу, на который накатывались мелкие волны. Звук скребущего по песку киля был самым приятным из всех, что мне доводилось слышать.

– Господь милосердный! – вымолвил Финан. Он спрыгнул на берег, опустился на колени и перекрестился. – Боже, пусть я никогда больше не увижу ни одного корабля!

– Помолись лучше, чтобы мы не оказались в Страт-Клоте, – посоветовал ему я.

Двигаясь на запад, мы пересекли море в месте, где Нортумбрия граничит с Шотландией, а побережье последней населяют дикари, называющие этот край Страт-Клота. Варварские земли, территория набегов, мрачных фортов и кровопролитных стычек. Воинов у нас более чем хватало для продвижения с боем на юг, если нас действительно занесло на шотландскую землю, но мне вовсе не улыбалось, чтобы племена нечесаных парней гнались за нами с целью отомстить, захватить рабов и добычу.

Я вглядывался в туман, различая поросшие травой дюны и смутные очертания холма за ними. Так, наверное, чувствовал себя мой предок, который провел корабль через Северное море и высадился на незнакомый берег Британии, не зная, куда попал и какие опасности подстерегают его тут. Звали его Ида, Ида Огненосец. Именно Ида захватил огромный утес близ седого моря, где возник позже Беббанбург. Его люди, подобно тем, что высаживались сейчас с пяти кораблей, должны были точно так же брести через линию прибоя, выгружая на неведомую землю оружие, вглядываясь в даль и гадая, что за враг встретит их тут. Переселенцы одолели этих врагов, и теперь та страна, которую завоевали воины Иды, стала нашей. Ида Огненосец вытеснил прежних обитателей с их пастбищ и долин и гнал до самого Уэльса, до Шотландии, до Корнуолума. Расположенная между этими странами земля стала нашей. Она превратилась в страну, которую в один прекрасный день мы назовем Инглаландом.

Сигтригр спрыгнул на берег.

– Государь, добро пожаловать в твое королевство! – воскликнул я. – По крайней мере, я думаю, что это твое королевство.

Он поглядел на поросшие чахлой травой дюны.

– Это Нортумбрия?

– Надеюсь, что да.

– Господин, а почему не возьмешь королевство себе? – спросил он с улыбкой.

Признаюсь, соблазн был. Стать королем Нортумбрии? Повелителем земель, составлявших некогда страну моих предков? Ведь мой род царствовал здесь прежде. Потомки Иды Огненосца правили Берницией – государством, включавшим в себя Нортумбрию и южные области Шотландии. И это король Берниции возвел Беббанбург на том мрачном утесе у моря. На какой-то миг, стоя на том окутанном туманом пляже, на который набегали ленивые волны, я вообразил себя с короной на голове. А потом подумал про Альфреда.

Я любил его не больше, чем он меня, но не считал плохим королем. Напротив, он был хорошим королем. Королевский сан не приносит ничего, кроме долга и ответственности, и Альфред клонился под их тяжестью, от них лоб его избороздили глубокие морщины, тогда как на коленях образовались мозоли от постоянных молитв. Мой соблазн подпитывался детским взглядом на роль короля – будто, став монархом, можно делать все, что только захочется. Мне почему-то вспомнилась Мус, дитя ночи из Сестера; видимо, я улыбнулся, и Сигтригр принял эту улыбку за согласие с высказанным им предложением.

– Господин, королем должен стать ты.

– Нет, – ответил я твердо, и на миг меня одолело искушение открыть ему правду, но я не мог предложить ему трон Нортумбрии и тут же объявить, что Нортумбрия обречена.

Нам не дано знать будущее. Быть может, некоторые люди вроде моей дочери способны читать рунные палочки и отыскивать пророчества в их запутанном рисунке, а иные, как старая ведьма в пещере, предсказавшая мне некогда судьбу, видят насылаемые богами сны. Для большинства же грядущее сокрыто туманом, и мы способны заглянуть вперед лишь настолько, насколько этот туман позволяет. И все же я был уверен, что Нортумбрия падет. К северу от нее лежала Шотландия, а народ этой страны необуздан, дик и горделив. Мы, наверное, обречены вечно сражаться с ними, но у меня не было желания вести войско в их неприютные горы. Долины скоттов – это сплошные засады, а поход на возвышенности – верная смерть от голода. Пусть скотты живут как хотят на своей земле, но, если сунутся взять нашу, мы перебьем их точно так же, как они истребляют нас, стоит нам вторгнуться в их горы.

К югу от Нортумбрии обитали саксы, и ими двигала мечта – мечта Альфреда. Именно ей я отдал всю свою жизнь. И заключалась она в том, чтобы объединить населенные саксами государства в одну страну. Нортумбрия оставалась последней частью этой мечты, а Этельфлэд страстно желала воплотить оную в реальность. За свою жизнь я преступил немало клятв, но никогда не нарушал слова, данного Этельфлэд. Я сделаю Сигтригра королем, но при условии, что тот станет жить в мире с управляемой Этельфлэд Мерсией. Я посажу своего зятя на трон, чтобы сокрушить его брата и получить шанс напасть на Беббанбург. И я сделаю его королем, пусть даже мне самому предстоит посеять будущую гибель его королевства. Ведь ему придется поклясться блюсти мир с Мерсией, а вот я не смогу и не стану требовать от Этельфлэд не воевать с ним. Нортумбрия Сигтригра будет зажата в капкан между диким севером и стремящимся к верховенству югом.

Я ничего не сказал Сигтригру об этом. Вместо этого обнял его за плечи и повел на вершину дюны, откуда мы смотрели, как мужчины и женщины высаживаются на берег. Туман рассеивался, и открывалась картина того, как вдоль всего пляжа через узкую полосу прибоя перетаскивают щиты и оружие. Дети, вырвавшиеся на свободу после плавания на набитых битком кораблях, с веселыми воплями носились по песку и кувыркались.

– Мы пойдем под твоим знаменем, – сообщил я Сигтригру.

– Под красной секирой?

– Чтобы все решили, будто мы служим твоему брату.

– И пойдем на Йорвик, – предположил он.

– На Эофервик, да.

Сигтригр нахмурился, погрузившись в раздумья. С моря потянул ветер и разметал его светлые волосы. Он смотрел на драккары, и я понимал его мысли: жаль бросать корабли, но ничего не поделаешь. Какой-то мальчишка забрался на дюну и уставился на Сигтригра, разинув рот. Я рыкнул, малыш испугался и убежал.

– Ты не любишь детей? – с удивлением спросил Сигтригр.

– Терпеть не могу. Шумные маленькие ублюдки.

Он рассмеялся:

– А Стиорра утверждает, что ты был хорошим отцом.

– Это потому, что мы с ней почти не встречались, – ответил я.

Мне стало немного грустно. Повезло мне с детьми. Стиорра – женщина, которую любой гордился бы назвать дочерью, и Утред, который тащил сейчас копья через отмель и перешучивался с товарищами, вырос красивым мужчиной и добрым воином. А мой старший, мой выхолощенный сын? Он был самым умным из троих, и, возможно, лучшим, но нам не стать друзьями.

– Отец никогда меня не любил, – сказал я.

– И мой меня тоже, – признался Сигтригр. – По крайней мере, пока я не превратился в мужчину. – Он повернулся и посмотрел в сторону материка. – И что предпримем дальше?

– Сначала выясним, где мы. Если при удаче мы оказались где-то поблизости от Кайр-Лигвалида, то туда и направимся, найдем место для семей. Потом двинем на Эофервик.

– Долго до него?

– Без лошадей? С неделю пути.

– Укрепления сильные?

– Стены добрые, – ответил я, – но он стоит на плоской местности и потому нуждается в большом гарнизоне.

Сигтригр кивнул:

– А если мой брат там?

– Тогда нам предстоит бой. Без него в любом случае не обойтись. Пока твой брат жив, тебе грозит опасность.

Я сомневался, что Рагналл мог вернуться в Эофервик. Несмотря на поражение у Эдс-Байрига, он все еще обладал большой армией, и эту армию следовало обеспечивать добычей. Он вполне мог до сих пор грабить Мерсию, а еще – отправить часть сил назад в Эофервик, чтобы те удерживали город до его возвращения. Также я не исключал, что могу ошибаться.

Мы совершили морской переход вслепую, но, как выяснилось позже, пристали в Нортумбрии. Утром, когда туман совсем рассеялся, я поднялся на ближайший холм и разглядел на севере дымы некоего значительного города. Это мог быть только Кайр-Лигвалид, потому что других больших поселений в Кумбраланде не было.

Кумбраланд – часть Нортумбрии к западу от гор. Край этот испокон веков дикий и беззаконный. Сидящие в Эофервике короли могли утверждать, что правят и Кумбраландом, но мало кто осмелился бы путешествовать здесь без крупного отряда, и еще меньшее количество людей видело какой-либо смысл предпринимать подобное путешествие. Это была земля гор и озер, недоступных долин и непроходимых лесов. Здесь селились даны и норманны, строя усадьбы, обнесенные крепкими частоколами. Эти владения не могли обогатить. Все, что тут есть, – это овцы, козы, жалкие посевы ячменя да враги вокруг. Древние обитатели этих мест, низкорослые и смуглые, еще ютились в горных долинах, почитая богов, давно забытых в других местах. Кроме того, пограничную реку Хеден то и дело переходили скотты, чтобы разжиться скотом и рабами. Реку стерег Кайр-Лигвалид. Город этот построили римляне, иначе здесь и вовсе ничего бы не было. Они же возвели большую церковь в центре поселения.

Некогда это была, наверное, могучая крепость, такая же внушительная, как Сестер или Эофервик, но время сурово обошлось с Кайр-Лигвалидом. Каменные стены частично обрушились, как и большинство римских зданий, на их месте громоздилось хаотичное скопление бревенчатых хижин, крытых замшелой соломой. Церковь еще стояла, хотя каменные стены по большей части рухнули, и их заменили деревянными, да и старая черепичная крыша давно приказала долго жить. Но мне нравилась эта церковь, потому что именно в ней я впервые увидел Гизелу. Когда мы вступили в Кайр-Лигвалид, меня пронзила острая боль утраты, и я украдкой посмотрел на Стиорру, так похожую на свою мать.

Монахи по-прежнему обитали в городе, хотя сначала я принял их за шайку бродяг или нищих в чудных одеяниях. Коричневые рясы были сплошь в заплатках, подкладка отодралась, и лишь тонзуры да тяжелые деревянные кресты позволяли распознать полдюжины горожан как монахов. Старейший из них, дед с мягкой как пух бородой, достававшей ему почти до пояса, вышел нам навстречу.

– Кто такие? – спросил он нас. – Чего вы хотите? Когда уходите?

– А ты кто такой? – задал я встречный вопрос.

– Аббат Хенгист, – ответил он таким тоном, будто я обязан был знать это имя.

– Кто здесь правит?

– Господь всемогущий.

– Это ярл такой?

– Это великий ярл всей земли и всего на ней. Он ярл-творец!

– Тогда почему Он не починит вам стены?

Аббат Хенгист нахмурился, не зная, что сказать.

– Кто ты? – вновь спросил он наконец.

– Тот, кто вытянет тебе кишки через задницу, если ты не скажешь, кто правит в Кайр-Лигвалиде, – вежливо промолвил я.

– Я правлю! – заявил Хенгист, подавшись назад.

– Отлично! – бросил я. – Мы задержимся тут на две ночи. Завтра поможем тебе починить стены. Еды на нас всех у тебя вряд ли наберется, но элем ты нас обеспечишь. Мы оставляем под твоей защитой женщин и детей, и ты будешь кормить их, пока мы не пришлем за ними.

При виде вступившей в его город орды аббат Хенгист в ужасе выкатил глаза:

– Я не прокормлю такую…

– Ты христианин?

– Разумеется!

– В чудеса веруешь? – продолжил я и удостоился кивка в ответ. – Тогда лучше тащи пять хлебов и две рыбы. – И добавил: – И молись, чтобы твой жалкий Бог позаботился о прочем. Я оставлю здесь еще и часть воинов, им тоже нужно пропитание.

– Мы не можем…

– Можете, – оборвал его я и, подойдя ближе, ухватил за передний подол сальной рясы, прихватив заодно и прядь белой бороды. – Ты будешь их кормить, жалкий человечишко, и будешь защищать. – С этими словами я тряхнул его. – И если, прислав за своими людьми, я обнаружу, что хоть один ребенок пропал или проголодался, я обдеру все мясо с твоих корявых костей и скормлю собакам. Верши у вас есть? Хлеб посеяли? Скотину держите? – Я не спешил, дожидаясь утвердительного кивка на каждый из вопросов. – Значит, вы их прокормите.

Потом я встряхнул святошу еще раз и отпустил. Тот шлепнулся на задницу.

– Вот и договорились, – сказал я весело и подождал, когда он встанет. – А теперь мне нужен лес для починки стен.

– Но у нас его нет! – заскулил он.

Поблизости от города я заметил несколько деревьев, но они были мелкие и согнутые ветрами и для заделки брешей в древних укреплениях не годились.

– Нет леса? – спросил я. – Тогда из чего сложен твой монастырь?

Какое-то время аббат пристально смотрел на меня.

– Из бревен, – прошептал он наконец.

– Ну вот! – жизнерадостно воскликнул я. – Ты нашел ответ на все наши вопросы!

Тащить за собой в Эофервик жен и детей норманнов я не мог. Женщины еще могли идти наравне с мужчинами, но дети сдерживали бы нас. Помимо этого, запаса провизии у нас не было. Все, что мы съедим за время долгого путешествия, придется покупать, красть или выклянчивать. Поэтому чем меньше ртов, тем лучше. До Эофервика нам бы пришлось голодать, но я был уверен, что по прибытии мы обнаружим закрома, полные зерна, копченого мяса и рыбы.

Однако, прежде чем уйти, нужно было защитить семьи, оставленные здесь. Воины шли охотно, но они хотели точно знать, что их женщины и дети в безопасности. Поэтому мы потратили день, закрывая бреши в стене Кайр-Лигвалида монастырскими тяжелыми бревнами. В покоях обители, способных вместить семьдесят человек, жили всего семеро монахов и два маленьких мальчика. Из балок и колонн получился хороший частокол. Для обороны стен мы выделили тридцать шесть воинов, в основном из числа пожилых и раненых. Против полноценного приступа орды завывающих воинов из Страт-Клоты у них не было шансов, но подобное нападение казалось маловероятным. Грабительские шайки скоттов редко превышали сорок или пятьдесят человек. Все до одного свирепые бойцы, верхом на невысоких лошадках, они перебирались через реку не для того, чтобы гибнуть на римских стенах. Их целью было похищать рабов в полях или скот на горных пастбищах. Те немногие, кого мы оставляли в качестве гарнизона, при поддержке горожан вполне могли отразить нападение. Для вящей уверенности мы подняли могильную плиту в церкви, под которой обнаружили полную костей старинную крипту. Позаимствовав оттуда шестьдесят три черепа, мы разложили их на стенах, обратив пустыми глазницами на внешнюю сторону. Аббат Хенгист упирался.

– Господин, это ведь монахи, – беспокойно промолвил он.

– Хочешь, чтобы враги изнасиловали двоих твоих послушников?

– Нет, избавь Господь нас!

– Это ограда духов, – пояснил я. – Мертвые защитят живых.

Стиорра, закутанная в черное, прочитала странные заклинания над каждым из шестидесяти трех наших стражей. Затем пометила их лбы причудливым рисунком, не говорившим мне ни о чем. То был просто завиток, выведенный мокрой сажей, но Хенгист, узрев его и услышав заклятия, испугался языческого колдовства, слишком могущественного для его шаткой веры. Мне почти стало его жаль, ведь он пытался не дать зачахнуть своей религии в гнезде язычества. Ближайшими фермами владели норманны, которые поклонялись Тору и Одину, приносили жертвы древним богам и не питали любви к пригвожденному Искупителю Хенгиста.

– Удивляюсь, как они тебя до сих пор не убили, – сказал я ему.

– Язычники? – Аббат пожал плечами. – Некоторые собирались, но самый сильный ярл тут – это Гейр. – Он мотнул головой на юг, показывая, в какой стороне находятся земли Гейра. – Его жена лежала при смерти, и он привез ее к нам и потребовал, чтобы наш Бог спас женщину. Что Тот, по великой милости своей, и соизволил. – Хенгист осенил себя крестом.

– Что же вы делали? – спросил я. – Молились?

– Разумеется, господин. Но также мы кололи ее ягодицы одной из стрел святой Беги.

– Вы тыкали ей стрелой в задницу? – изумился я.

Он кивнул:

– Святая Бега защищала свою обитель стрелами, но целилась так, чтобы не убить, а только попугать грешников. Она всегда говорила, что ее стрелы направляет сам Господь. Нам посчастливилось владеть одной из них.

– Господь поражал ублюдков в задницу?

– Да, господин.

– Так что вы теперь живете под покровительством Гейра?

– Да, благодаря преподобной Беге и ее священным стрелам.

– И где же Гейр?

– Присоединился к Рагналлу, господин.

– Есть у вас какие-нибудь новости о Рагналле или о Гейре?

– Никаких, господин.

Новостей я и не ожидал. Кумбраланд был слишком отдален, но тот факт, что Гейр счел целесообразным перейти через горы и влиться в войско Рагналла, заслуживал внимания.

– С какой стати Гейр решил примкнуть к ярлу Рагналлу? – осведомился я у монаха.

Хенгист поежился, рука его дернулась, как будто он собирался перекреститься.

– Думаю, господин, он испугался! – Аббат опасливо посмотрел на меня. – Ярл Рагналл дал понять, что вырежет всех здешних норманнов, если те не поспешат к нему. – Церковник все же осенил себя крестом и на миг смежил веки. – Вот они и ушли, господин! Все землевладельцы, способные носить оружие. Они его боятся. И еще я слышал, что ярл Рагналл ненавидит христиан!

– Это так.

– Сохранит нас Господь, – прошептал он.

Итак, Рагналл правит исключительно посредством страха, и это будет работать, пока ему сопутствует успех. На миг меня кольнула совесть при мысли о том, что способна сотворить его орда в Мерсии. Норманны будут вырезать, выжигать и разрушать все и вся, что не защищено ближайшим бургом. И все же Этельфлэд должна идти на север. Она обороняет Мерсию, тогда как ей следует нападать на Нортумбрию. Нельзя избавить дом от засилья ос, прихлопывая их по одной, – нужно отыскать гнездо и выжечь его. Я потомок Иды Огненосца, и как он провез огонь через море, так и я перенесу пламя через горы.

На следующее утро мы выступили.

То было суровое путешествие по суровой стране. В окрестностях Кайр-Лигвалида мы обнаружили трех пони и мула, но ни одной лошади. Стиорра с дочерью ехали на пони, но остальные шли пешком и на себе тащили кольчуги, оружие, провизию и щиты. Воду мы пили из горных ручьев, на ужин резали овец и поджаривали ребрышки над жалкими кострами из папоротника и дрока. Мы привыкли идти в поход либо на конях, либо на кораблях, и наши сапоги не годились для долгих переходов. Уже на второй день ходьбы по камням они стали разваливаться, и я приказал идти босиком и приберечь сапоги для битвы. Это еще замедлило нас, потому что люди хромали и спотыкались.

Здесь не имелось удобных римских дорог с указателями, только козьи тропы, овечьи пути, высокие горы да северный ветер, с яростными порывами которого налетал дождь. Первые две ночи не было укрытия и еды не хватало, но на третий мы спустились в плодородную долину, где в богатой усадьбе нас ждал теплый прием. За нашим прибытием наблюдали женщина и двое пожилых слуг. Нас было три с половиной сотни, все при оружии, и хозяйка широко распахнула ворота частокола, давая понять, что не оказывает сопротивления. Седовласая, с прямой спиной и голубыми глазами, – владелица главного дома, двух амбаров и гнилого скотного двора.

– Моего супруга нет дома, – ледяным тоном известила нас она.

– Ушел к Рагналлу? – уточнил я.

– К ярлу Рагналлу, именно, – подтвердила женщина с явным неодобрением.

– Сколько людей повел?

– Шестнадцать, – сообщила она. – А вы кто такие?

– Нас призвал ярл Рагналл, – увильнул от прямого ответа я.

– Я слышала, ему требуются подкрепления. – В ее голосе звучало презрение.

– Госпожа, и что же еще довелось тебе слышать? – поинтересовался я, заинтригованный ее тоном.

– Ньялл расскажет тебе, – сказала она. – Ты, как понимаю, обчистишь меня?

– Я заплачу за все, что мы возьмем.

– И все равно оставишь нас голодать. Я не сумею накормить свой народ рубленым серебром.

Ньялл, как выяснилось, был одним из шестнадцати воинов, которые ушли на юг, чтобы присоединиться к войску Рагналла. При Эдс-Байриге он потерял правую руку и вернулся в одинокую долину, где имел несколько скудных наделов. Тем вечером Ньялл пришел в зал – угрюмый мужчина с рыжей бородой, перевязанной культей и худой раздраженной женой. Большая часть моих людей ужинала в самом вместительном из амбаров, поглощая мясо трех забитых свиней и двух коз. Однако Лифа, как звали хозяйку имения, настояла, чтобы кое-кто из нас присоединился к ней в холле, где нам подали говядину, ячменную кашу, хлеб и эль.

– У нас был арфист, – похвасталась она. – Да только он ушел на юг вместе с мужем.

– И не вернется, – вставил Ньялл.

– Его убили, – пояснила Лифа. – Каким же надо быть жестоким, чтобы убивать арфистов?

– Я там был, – мрачно проронил Ньялл, – и видел, как ему копье воткнули в спину.

– Ньялл, так поведай свою историю, – властно распорядилась хозяйка. – Расскажи этим людям, какому неприятелю придется им противостоять.

– Утреду, – процедил тот.

– Мне доводилось о нем слышать, – заметил я.

Однорукий поглядел на меня свысока.

– Но ты не сражался с ним, – заявил он.

– Не приходилось. – Я налил ему эля. – Так что случилось?

– У него есть колдунья, которая ему помогает, – сказал Ньялл и прикоснулся к молоту на шее. – Чародейка.

– Я про такое не слышал.

– Ведьма из Мерсии. Ее зовут Этельфлэд.

– Так Этельфлэд – ведьма? – вставил Финан.

– А как иначе удалось бы ей править Мерсией? – раздраженно буркнул Ньялл. – Или ты думаешь, что женщина способна царствовать без помощи чар?

– Так что произошло? – поинтересовался Сигтригр.

Мы выудили из калеки всю его историю. Он утверждал, что Рагналл запер нас в Сестере, хотя название города так и не вспомнил, только то, что это вокруг него были каменные стены, построенные, по его убеждению, духами, работающими на Этельфлэд.

– Их поймали в ловушку в том городе, – продолжал он, – и ярл сказал, что будет держать их внутри, пока не захватит всю остальную Мерсию. А ведьма наслала бурю, и Утред примчался верхом на утреннем ветре.

– Верхом на ветре?

– Он пришел с бурей. Саксов было неисчислимое множество, но вел их Утред. Меч у него огненный, а щит ледяной. Он появился под раскаты грома.

– И ярл Рагналл?.. – поинтересовался я.

Калека пожал плечами.

– Ярл жив и по-прежнему возглавляет армию, но и Утред тоже. – Ньялл знал немного, потому что, попав в плен на Эдс-Байриге, оказался в числе тех, кого мы отпустили, отрубив руку. Вот он и пошел домой, закончил норманн, но потом добавил еще толику новостей: – Насколько понимаю, ярл может быть мертв или жив, но он намерен разорять Мерсию, пока его собственная ведьма творит свое колдовство.

– Его собственная ведьма?

Ньялл снова прикоснулся к молоту:

– А как можно противостоять ведьме? Посредством другой ведьмы, ясное дело. Ярл нашел могучую волшебницу! Старая карга, которая делает мертвых.

На миг я лишился дара речи.

– Делает мертвых?

– Я шел на север вместе с ней, – сообщил он, уже стискивая молот. – И она объяснила.

– Что? – спросил Сигтригр.

– Христиане почитают мертвых, – начал Ньялл. – Во всех их церквях стоит идол покойника, а кусочки мертвых они хранят в серебряных ящиках.

– Я видел такие, – подтвердил я.

– Реликвии, – вставил Финан.

– И они обращаются к этим частицам умерших, – продолжил однорукий. – А уже сами умершие – к их Богу. – Он обвел взглядом всех сидящих вокруг стола, опасаясь, что никто ему не поверит. – Так все и есть! Так они разговаривают со своим Богом.

– В этом есть смысл, – осторожно заметил Сигтригр, глядя на меня.

Я кивнул и сказал:

– Живым людям с богами говорить трудно.

– Только не христианам, – возразил Ньялл. – Поэтому они и побеждают. Вот почему и ведьма у них такая могущественная. Их Бог слушает мертвых.

Финан, единственный христианин за столом, криво усмехнулся:

– А быть может, христиане побеждают, потому что у них есть Утред?

– А почему у них есть Утред? – резонно спросил Ньялл. – Ходят слухи, что он почитает наших богов, а вот сражается за христианского. Ведьма наложила на него чары!

– Тут не поспоришь, – чересчур охотно согласился Финан, и я едва не пнул его под столом.

– Видать, это одинокий Бог, – задумчиво пробормотала Лифа, наша хозяйка. – Наши боги все делают вместе: и пируют, и сражаются. А их Бог? У Него никого нет.

– Так, значит, Он слушает мертвых… – вернулся к теме Сигтригр.

– Но только христианских, – подчеркнул Ньялл.

– Но как может ведьма ярла Рагналла, – я едва не назвал Бриду по имени, но в последний момент прикусил язык, – что-то тут изменить?

– Она шлет послание их Богу.

– Послание?

– Ведьма говорит, что отправит к Нему целое посольство мертвецов. Они передадут Ему, чтобы Он забрал у мерсийской ведьмы силы, а иначе колдунья Рагналла перебьет всех христиан в Британии.

Я едва не расхохотался в голос. Только Бриде, подумалось мне, хватит ума угрожать Богу! А потом вздрогнул. Она хочет отправить тучу посланцев? И где старуха собирается взять так много народу? Это должны быть христиане, иначе пригвожденный Бог не станет их слушать. Однако во многих областях Нортумбрии монастыри и обители сожжены, а их насельники перебиты или отправились в изгнание. Хотя есть одно место, где Церковь еще в силе. Одно место, где Брида сумеет найти достаточно христиан, чтобы отправить их в иной мир передавать дерзкое послание распятому Богу.

Рагналл и Брида направляются в Эофервик.

Туда же идем и мы.

Я сказал Сигтригру, что Эофервик лежит на ровном месте, и это почти соответствовало истине – он лишь слегка возвышался над окрестностями. Он угнездился у слияния двух рек, и именно это делало его сложной мишенью для атаки. Стены же были вдвое выше стен Сестера, что превращало город в почти неприступную крепость. В челюстях этого капкана погиб мой отец, пытаясь взять Эофервик. Тогда в стенах зияли большие бреши, но они оказались только приманкой, ведущей в капкан. Бреши давно залатали – новая кладка выглядела более светлой, чем старая. На высоком шесте над южными воротами развевался стяг ярла Рагналла с окровавленной секирой.

Отряд наш был пестрым и по большей части пешим, хотя по пути из усадьбы Лифы нам удалось украсть или купить с дюжину лошадей. Многие усталые и покрытые пылью люди шагали босиком. Десятка три отстали, но остальные упрямо тащили на себе кольчуги, оружие и щиты. Теперь, на подходах к городу, мы развернули знамя Сигтригра, совершенно такое же, как флаг его брата, и усадили Орвара и его парней на коней. Стиорра в белом платье ехала на вороной кобыле, усадив перед собой дочь. Создавалось впечатление, что Финан и двое норманнов Орвара, ехавшие по обе стороны от нее, стерегут пленницу. Мы с Сигтригром затесались в толпу, следующую за авангардом из всадников к городским воротам.

Стены были высокие, да еще стояли на земляной насыпи.

– Вот здесь, – сказал я сыну, указывая на один из самых бледных участков новой кладки, – погиб твой дед, а меня даны взяли в плен. Он вел воинов на приступ. Мне казалось, что победа уже за нами! Там в стене была брешь, и, взойдя на вал, отец вошел в город.

– Что же случилось?

– Позади пролома враги выстроили новую стену. Это была ловушка. Как только наше войско оказалось внутри, даны напали и перебили всех.

Утред посмотрел вперед и заметил церковные шпили с крестами.

– Но почему, если город давно уже датский, он остается христианским?

– Часть данов окрестилась, – ответил я. – Среди них твой дядя.

– Мой дядя?

– Брат твоей матери.

– Почему?

Я пожал плечами:

– Он правил здесь. Большинство его воинов были саксами – саксами-христианами. Твой дядя хотел, чтобы они сражались за него, поэтому сменил религию. Хорошим христианином он вряд ли стал, но так было удобнее.

– Здесь полным-полно данов-христиан, – угрюмо вставил Сигтригр. – Они женятся на саксонках и обращаются.

– Почему? – снова спросил сын.

– Мир и спокойствие, а также пара славных сисек в придачу способны многих мужчин побудить к перемене веры, – проворчал Сигтригр.

– Вот это миссионеры! – весело заявил Финан. – Я бы на таких полюбовался!

Городские ворота открылись. Наши всадники находились еще шагах в двухстах от них, но вид огромного знамени Сигтригра успокоил дозорных. Навстречу нам галопом вылетели всего двое, и Орвар, изображавший начальника нашей небольшой армии, вскинул руку, давая нам знак остановиться. Всадники подъехали, и я протиснулся поближе, чтобы слышать.

– Орвар! – Один из конных узнал гостя.

– Я привез ярлу его девку, – сообщил Орвар, ткнув пальцем в сторону Стиорры. Та сидела в седле, гордо выпрямив спину и крепко обнимая Гизелу.

– Отлично управился! – Один из всадников раздвинул людей Орвара, чтобы посмотреть на Стиорру. – А что с ее мужем?

– Кормит рыб в Ирландии.

– Убит?

– Изрублен на части, – подтвердил Орвар.

– И оставил красотку-вдову. – Конник хмыкнул и, протянув затянутую в перчатку руку, приподнял Стиорре подбородок.

Стоявший рядом со мной Сигтригр зарычал, и я предупреждающе положил руку ему на плечо. Я заставил его надеть шлем с опущенными нащечниками, скрывающими лицо. Еще на нем была старая кольчуга, но никаких браслетов и золота, чтобы он не привлекал к себе внимания. Конник из города пошло улыбнулся Стиорре.

– Красотка хоть куда. Милашка, когда ярл наиграется с тобой, ты получишь от меня такое угощение, что вовек не забудешь.

Стиорра плюнула ему в лицо. Мерзавец занес руку, чтобы ударить ее, но Финан, сидевший на одной из немногочисленных наших лошадей, перехватил его запястье.

– Как тебя зовут? – спросил ирландец с преувеличенным дружелюбием.

– Бринкэтил, – процедил тот.

– Тронешь ее, Бринкэтил, – любезно продолжил Финан, – и я подам ей твои яйца. – Он улыбнулся еще шире. – В качестве угощения.

– Хватит! – Орвар тронул коня и вклинился между ссорящимися. – Ярл здесь?

– Ярл обчищает Мерсию, – ответил Бринкэтил, еще пыша злобой. Он обвел остальных из нас беглым взглядом и явно не был впечатлен увиденным. – Но старая ведьма здесь.

– Старая ведьма?

– Ее называют Бридой из Дунхолма, – буркнул он. – Скоро вы с ней познакомитесь. Просто следуйте за мной. – Бринкэтил мотнул головой в сторону ворот.

Вот так спустя много лет я снова оказался в Эофервике. Я не раз бывал здесь еще ребенком, но судьба увлекла меня в Уэссекс, и Эофервик остался далеко на севере. То был второй по значению город в Британии, по крайней мере, если судить о значении по величине и богатству. Впрочем, если честно, Эофервик был нищей дырой по сравнению с Лунденом, который становится жирнее, богаче и грязнее с каждым годом. Однако у Эофервика все же имелся неплохой доход от плодородных окрестных земель и кораблей, что шли вверх по рекам до тех пор, пока не упирались в какой-нибудь из мостов. Римских мостов, разумеется. Большую часть Эофервика построили римляне, включая и великие стены, его окружающие.

Я миновал арку ворот и вышел на улицу с домами, у которых были лестницы! В Лундене тоже имелись такие дома, и они неизменно меня поражали. Дома, где один этаж нагроможден на другой! Я вспомнил, что у Рагнара был в Эофервике дом с двумя лестницами и мы с его сыном Рориком с криком и шумом гонялись друг за другом – вверх по одной лестнице и вниз по второй, – а за нами мчалась стая лающих псов. Эта безумная охота по кругу завершалась, когда Рагнар ловил нас, отвешивал по подзатыльнику и приказывал убираться и досаждать кому-нибудь еще.

Часть домов вдоль улицы приспособили под лавки, и, пока мы шли за Орваром и его всадниками, я заметил, что товара в них было полно. Кожи, керамика, ткани, ножи; встретилась и мастерская златокузнеца с двумя воинами в кольчугах, охраняющими вход. Но хотя товаров хватало, улицы оставались на удивление пустыми. Город казался каким-то притихшим. Нищий бросился бежать от нас, нырнув в переулок, женщина выглянула с верхнего этажа и тут же захлопнула ставни. Мы прошли мимо двух церквей, но двери обеих были закрыты, и это говорило о том, что городские христиане напуганы. Неудивительно, раз тут заправляет ненавидящая крещеных Брида. Архиепископы имелись всего в двух британских городах – один из них Эофервик, другим был Контварабург. Архиепископ важен для христиан: ему подвластно более могучее волшебство, чем обычным попам, и даже сильнее, чем епископам. Разумеется, и власти у него было куда больше. За свою жизнь я повидал нескольких архиепископов, и среди них нет ни одного, кому бы доверил торговать с лотка морковкой на рынке. Все как один скользкие, двуличные, мстительные типы. Этельфлэд, ясное дело, держала их за святейших из людей. Если бы Плегмунд, архиепископ Контварабургский, хотя бы просто пернул, как она тут же возгласила бы «аминь».

Финан, видимо, размышлял примерно об этом, потому что повернулся в седле.

– А что случилось со здешним архиепископом? – спросил он Бринкэтила.

– Со стариком? – Бринкэтил расхохотался. – Мы сожгли его заживо. Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так голосил!

Дворец в центре Эофервика был, видимо, тем самым местом, из которого римский господин правил севером. За годы постройка сильно обветшала, но какое из великих зданий, возведенных римлянами, не обратилось в руины? Во дворце обосновались короли Нортумбрии, и я помню, как король Осберт, последний сакс, правивший без поддержки данов, был изрублен пьяными викингами в большом зале. Ему вспороли живот, выпустив кишки, а потом оставили еще живого на растерзание собакам, хотя псы, куснув разок, сочли его потроха отвратительными и не стали их есть.

– Он, видно, наелся чего-нибудь, – сказал мне слепой Равн, когда я описал эту сцену. – Или нашим собакам просто не по вкусу саксы.

Король Осберт умер, стеная и обливаясь слезами.

Перед дворцом имелось открытое пространство. В моем детстве там стояли шесть могучих римских колонн, хотя я так и не понял, с какой целью их там водрузили; когда мы вынырнули из темной улицы, я увидел, что колонн уцелело четыре, – они как гигантские столбы обозначали углы обширной площади. А еще я услышал, как мой сын ахнул.

Этот сдавленный вздох вызвали не высокие резные колонны, не бледный камень дворцового фасада с римскими статуями и даже не величина церкви, стоявшей по одной из сторон того свободного пространства. Утреда потрясло то, что заполняло двор. Кресты. И на каждом кресте – обнаженное тело.

– Христиане! – коротко объявил Бринкэтил.

– Значит, здесь правит Брида? – поинтересовался я у него.

– А кто спрашивает?

– Тот, кто заслуживает ответа, – рыкнул Орвар.

– Она правит от имени Рагналла, – угрюмо бросил Бринкэтил.

– Рад буду с ней познакомиться, – сказал я. Норманн ухмыльнулся. Я не унимался. – Она красивая?

– Зависит от того, насколько ты отчаянный, – хмыкнув, ответил Бринкэтил. – Брида старая, вся высохшая и злющая, как дикая кошка. – Он смерил меня взглядом. – Для хрыча вроде тебя – в самый раз. Я лучше доложу ей о вашем прибытии, чтобы она могла приготовиться.

И он направил коня к дворцу.

– Господи!.. – промолвил Финан, крестясь и глядя на распятия.

Тридцать четыре креста и тридцать четыре нагих тела, мужских и женских. У некоторых были разодраны руки и на запястьях запеклась кровь. Я сообразил, что Брида – а это, вне всяких сомнений, именно Брида – пыталась прибить жертвы гвоздями к перекладинам, но руки не выдерживали тяжести, и тела́ падали. Потому всех несчастных примотали к крестам кожаными ремнями, что не помешало заодно продырявить им ладони и ступни. Одна молодая женщина еще была жива, но едва-едва. Она пошевелилась и застонала. Вот так, значит, решила Брида отправить послание христианскому Богу? Ну и дура. Я мог разделять ее неприязнь к Иисусу, одинокому и мстительному, но я никогда не отрицал Его силы. Какой мужчина или какая женщина вздумает плюнуть Богу в лицо?

Я подошел к лошади Стиорры.

– Ты сможешь пройти через это?

– Да, отец.

– Я буду рядом, – заверил ее я. – Сигтригр тоже.

– Только не дайте себя узнать! – взмолилась дочь.

На мне был такой же шлем, как и на Сигтригре. Я опустил нащечники, скрыв лицо. Подобно зятю, я не одел богатых регалий. На первый взгляд мы оба казались воинами не из знатных, годными стоять в «стене щитов», но так и не набившими мошну добычей. Орвар был самым нарядным из всех нас, поскольку в данный момент изображал нашего предводителя.

– С оружием в зал нельзя! – гаркнул страж, когда мы подошли к дворцу. – Никакого оружия!

Дело привычное. Ни один из правителей не позволяет входить с оружием в главный дом никому, кроме своих старших дружинников. Поэтому мы нарочито, с громким звоном, побросали мечи и копья в большую кучу, выделив своих дружинников для охраны. Я положил Вздох Змея, но не остался безоружным. Домотканый коричневый плащ хорошо скрывал Осиное Жало, мой сакс.

В «стене щитов» каждый воин имеет при себе два меча. Длинный клинок в окованных серебром или золотом ножнах носит гордое имя. Это меч, которым мы дорожим. Мой называется Вздох Змея, и я до сего дня держу его под рукой, ведь, когда смерть придет за мной, при помощи его рукояти я перенесусь в Валгаллу. Но есть при нас и второй меч – сакс. Сакс имеет короткое, широкое лезвие, он не так гибок и красив, как длинный меч, но в «стене щитов», когда ты чуешь дыхание врага и различаешь вошь в его бороде, это самое подходящее оружие. Саксом колют – просовывают между щитами и втыкают противнику в брюхо. Вздох Змея слишком длинный для «стены щитов», он требует размаха, а в тесных объятиях смерти куда удобнее использовать короткий клинок, которым можно колоть в толчее потных мужиков, старающихся убить друг друга. Именно таким мечом было Осиное Жало: его крепкий клинок был не длиннее моей руки до локтя, но в стесненном пространстве «стены щитов» Жало было смертоносно.

Я спрятал его за спиной под плащом, потому что, когда мы попадем в зал, сакс мне пригодится.

Мы с Сигтригром и моими людьми держались сзади, пропустив вперед Орвара и его команду, – если во дворце есть воины Рагналла, то они признают своих и не станут волноваться насчет прочих. А если даже скользнут взглядом, то наши с Сигтригром лица скрыты под шлемами. Приглядывать за оружием я оставил Ситрика с шестью парнями.

– Ты знаешь, что делать? – вполголоса уточнил я у Ситрика.

– Знаю, господин, – зловещим шепотом отозвался тот.

– Не подкачай, – бросил я. Тем временем последний из людей Орвара вошел в здание, и мы с Сигтригром последовали за ними.

Я хорошо помнил этот зал. Он был вместительнее большого зала в Сестере и куда изящнее, хотя красота его постепенно меркла: дожди заливали стены, обрушивая мраморную плитку, некогда покрывавшую красные кирпичи. В других местах вода повредила штукатурку, хотя кое-где сохранились выцветшие рисунки, изображающие мужчин и женщин, укутанных в некое подобие саванов. Огромные колонны поддерживали высокую крышу. Между балками порхали воробьи, некоторые отчаянно ныряли сквозь дыры в черепице. Дыры пытались закрыть соломой, но не слишком преуспели, через них проглядывало голубое небо и вливался солнечный свет. Пол некогда был выложен мелкими камушками, ни одного крупнее ногтя, и представлял картинку из жизни римских богов, но большая часть камушков выщербилась, и остались только скучные серые плиты, устланные сухим камышом. В дальнем конце зала сколотили деревянный помост высотой фута в три. На него вели ступеньки, а на помосте стоял трон, задрапированный черной тканью. По бокам от него застыли воины. Очевидно, это были дружинники Бриды, поскольку им разрешили пронести в зал оружие – копья с длинным древком и широким острием. Всего на помосте располагалось восемь стражников, еще некоторое количество скрывалось в темных углах зала. Трон пустовал.

Закон гостеприимства гласил, что нас должны встречать элем и тазиками с водой для омовения рук, однако, принимая во внимание нашу многочисленность, я сомневался, что подобные почести распространятся на всех. Даже так управляющему полагалось найти наших вождей и поприветствовать их, но вместо этого из двери, ведущей на помост, вышел худощавый мужчина в черном и стукнул жезлом по дощатому полу. Потом нахмурился, глядя на нас, и стукнул снова. У него были черные сальные волосы, плотно прилегавшие к голове, надменное лицо и короткая, тщательно подстриженная бородка.

– Владычица Дунхолма скоро выйдет, – объявил он, когда в зале установилась тишина. – Ждите!

Орвар сделал шаг вперед.

– Моим людям нужны пища и кров! – провозгласил воин.

Худой впился глазами в пожилого норманна.

– Это ты тот, кого зовут Орвар? – спросил он после долгой паузы.

– Мое имя Орвар Фрейрсон, и мои люди нуждаются…

– В пище, ты уже сказал. – Тощий обвел взглядом всех прочих из нас, и физиономия у него стала кислой. – Когда владычица Дунхолма выйдет, вы падете на колени. – Он пожал плечами. – Вас так много! И вы так воняете!

Он удалился тем же путем, которым пришел, и стражи на помосте обменялись ухмылками.

Народу в зале прибывало, кто-то проталкивался через нас, другие пользовались боковыми дверями. В итоге под высокой крышей набралось сотни четыре людей. Сигтригр озадаченно посмотрел на меня, но я лишь пожал плечами. Я не понимал, что происходит, но знал: Бринкэтил должен был сообщить о нашем прибытии и Брида вот-вот выйдет. Я потихоньку протиснулся в передний ряд, поближе к Стиорре, которая стояла около Орвара, держа за руку дочь.

В этот момент загремел барабан.

Один удар, громкий и неожиданный. Все, кто пришел после нас и знал, как себя вести, бухнулись на пол.

Барабан загремел снова. Один размеренный удар за другим. Зловещий, ровный и безжалостный ритм – сердцебиение судьбы.

Мы опустились на колени.

Стоять остались только стражники.

Барабан не унимался. Сам он размещался в комнате за залом, но по звуку я распознал один из тех обтянутых козьей кожей чанов, которые так тяжелы, что на войну их приходится везти на повозке. Потому-то их нечасто услышишь на поле битвы, но если уж они там, то их басовитый, пробирающий до печенок звук способен вселить во врага ужас. Ритм был медленный, и каждый зловещий удар успевал стихнуть, прежде чем прогремит следующий. Промежутки между ударами становились длиннее, и дошло до того, что мне казалось, будто барабанщик переставал бить, но потом удар раздавался снова. Мы не спускали глаз с помоста, ожидая появления Бриды.

Наконец барабан окончательно смолк, и повисшая тишина показалась еще более гнетущей. Все молчали. Мы стояли на коленях, и я ощущал витающий в зале ужас. Люди боялись даже пошевелиться и просто ждали.

Затем скрипнула несмазанная петля и народ негромко охнул. Ведущая на помост дверь открылась. Я смотрел во все глаза, ожидая увидеть Бриду. Но вместо нее в зал вошли двое маленьких детей – девочки в черных платьях с длинными юбками, тянущимися по полу. Девочам было лет по пять-шесть, у обеих черные волосы ниспадали до пояса. Девочки казались близняшками, а может, и были таковыми. Стиорра ахнула.

Обе девчушки были ослеплены.

Мне потребовалось время, чтобы разглядеть на месте глаз зарубцевавшиеся зияющие ямы, сморщенные дыры темного ужаса на некогда милых личиках. Девочки взошли на помост и остановились, не зная, куда идти, но тощий поспешил следом за ними и с помощью жезла направил в нужную сторону. Разместив их по бокам от трона, сам он встал позади него, презрительно взирая на нас своими темными глазами.

Затем появилась Брида.

Она приволакивала ноги, что-то бормотала вполголоса и торопилась, будто куда-то опаздывала. Большой черный плащ был скреплен на шее золотой фибулой. Старуха остановилась рядом с задрапированным троном и зашарила глазами по залу, в котором мы протирали колени. Вид у нее был возмущенный, словно наше присутствие нарушило ее планы.

Я вглядывался в нее из-под кромки шлема и не находил в вошедшей в зал карге ничего от той девушки, которую когда-то любил. Она спасла мне жизнь, сговаривалась со мной, подхватывала мой смех. И еще наблюдала рядом со мной за гибелью Рагнара. Я считал ее красивой, очаровательной и полной жизни, но, перебродив, ее красота обернулась уродством, а любовь – ненавистью. Теперь она всматривалась в зал, и я ощущал, как люди цепенели. Стражи стояли навытяжку и избегали смотреть на госпожу. Я присел, опасаясь, что Брида узнает меня даже в шлеме с закрытыми нащечниками.

Она взгромоздилась на трон, на котором выглядела карлицей. Лицо ее кривилось злобой, глаза горели, а жидкие волосы были белыми. Тощий передвинул скамеечку ей под ноги, скрип деревянных полозьев показался неожиданно громким. Потом он склонился над троном и что-то зашептал Бриде на ухо. Та нетерпеливо кивнула.

– Онарр Гормсон! – сипло окликнула она. – Здесь ли Онарр Гормсон?

– Госпожа, – отозвался в зале чей-то голос.

– Приблизься, Онарр Гормсон, – сказала Брида.

Мужчина встал и подошел к помосту. Затем поднялся по ступеням и опустился перед Бридой на колени. Это был крупный норманн с жестоко испещренным шрамами лицом, которое украшали наколотые изображения воронов. Вид у него был такой, словно ему ничего не стоит проложить себе путь через «стену щитов», но, склоняя голову перед Бридой, он явно нервничал.

Тощий снова принялся нашептывать, и Брида кивнула.

– Вчера Онарр Гормсон доставил нам двадцать девять христиан, – объявила правительница. – Двадцать девять! Онарр, где ты их нашел?

– В монастыре, госпожа, в горах к северу отсюда.

– Они прятались? – Голос у Бриды был хриплый, как карканье ворона.

– Прятались, госпожа.

– Онарр Гормсон, ты поступил хорошо, – произнесла она. – Ты послужил богам, и они вознаградят тебя. Как и я. – Порывшись в мешке, она извлекла кошель, в котором позвякивали монеты, и вручила стоящему на коленях мужчине. – Мы очистим эту страну, – заявила Брида. – Очистим от ложного бога! – Она взмахнула рукой, отпуская Онарра, потом вдруг остановила, ухватив похожей на клешню ладонью. – В монастыре?

– Да, госпожа.

– Женщины?

– Все до единой, госпожа, – подтвердил воин.

Я заметил, что он не поднимает головы, избегая встречаться с Бридой взглядом, и смотрит вместо этого на ее маленькие ноги.

– Если твоим парням нужны те, какие помоложе, они ваши, – объявила она. – Остальные умрут.

Она вновь взмахнула, дозволяя Онарру удалиться.

– Здесь ли Скопти Альсвартсон?

– Госпожа! – отозвался другой мужской голос.

Этот тоже обнаружил христиан, трех священников, и доставил их в Эофервик. Он тоже получил кошель и не осмелился поднять головы, стоя на коленях у ног Бриды. Похоже, подобное собрание было каждодневным мероприятием, позволявшим правительнице поощрять тех, кто выполняет ее приказы, а также подстегнуть лентяев.

Одна из слепых девочек вдруг охнула, а потом издала печальный звук, похожий на крик чайки. Мне подумалось, что Брида рассердится на такое вмешательство, но вместо этого она наклонилась, и малышка зашептала ей что-то на ухо. Старуха выпрямилась и скорчила гримасу, призванную сойти за улыбку.

– Боги высказались! – воскликнула она. – И сообщили нам, что ярл Рагналл сжег в Мерсии еще три города!

Теперь зашептала вторая девочка, и Брида снова обратилась в слух.

– Он захватил без счета пленников, – продолжала вещать колдунья, как бы передавая слова ребенка. – И отослал сокровища десяти церквей на север, к нам на хранение.

По залу прокатился одобрительный гул, я же пришел в недоумение. Какие города? Каждый более-менее крупный город в Мерсии представлял собой бург, и воображение отказывалось поверить, что Рагналл мог захватить целых три.

– Подлая Этельфлэд все так же прячется в Сестере, – продолжала Брида, – под защитой изменника Утреда! Недолго им осталось!

При упоминании моего имени я едва сдержал улыбку. Значит, старая карга сочиняет басни, представляя все так, будто вести исходят от слепых детей.

– Тот, кто величает себя королем Уэссекса, отступил в Лунден, – объявила Брида. – А потом ярл Рагналл прогонит его и из этого города. Скоро вся Британия станет нашей!

Худой подкрепил это заявление ударом жезла по деревянному помосту, а люди в зале – те, кто был знаком с ритуалом, ответили хлопком по полу. Брида улыбнулась или, точнее, оскалила желтые зубы в очередной гримасе.

– Сказали мне, что Орвар Фрейрсон вернулся из Ирландии!

– Я вернулся! – ответил Орвар. Голос его немного дрожал.

– Орвар Фрейрсон, подойди ко мне, – приказала Брида.

Орвар встал и подошел к помосту. Двое мужчин, получивших кошели, вернулись в толпу, и Орвар в одиночестве преклонил колени перед покрытым черным троном и его злобной обладательницей.

– Ты привез девку из Ирландии? – спросила Брида, зная ответ, поскольку смотрела на Стиорру.

– Да, госпожа, – прошептал Орвар.

– А ее муж?

– Он убит, госпожа.

– Убит?

– Изрублен нашими мечами, госпожа.

– Ты доставил мне его голову? – осведомилась Брида.

– Прости, госпожа, я не подумал. Нет.

– Жаль, – ответила она, по-прежнему разглядывая Стиорру. – Но ты молодец, Орвар Фрейрсон. Ты привез нам Стиорру Утредсдоттир и ее отродье. Ты исполнил веление ярла, и имя твое назовут в Асгарде, и ты будешь возлюблен богами! Ты благословлен!

С этими словами она подала ему кошель гораздо весомее двух предыдущих. Затем снова повернулась к собравшейся в зале толпе. На миг мне почудилось, что ее старушечьи глаза устремлены прямо на меня, и вздрогнул, но ее взгляд сместился.

– Орвар, ты привел воинов! – воскликнула она. – Много воинов!

– Пять корабельных команд, – пробормотал он, пялясь, как и преклонявшие колени до него, на ее скамеечку для ног.

– Ты поведешь их к ярлу Рагналлу, – распорядилась Брида. – Отправляйся завтра и помоги ему победить. А теперь ступай на свое место, – взмахом руки отпустила его она.

Орвар, похоже, был рад сойти с помоста. Он спустился по ступеням на каменный пол и встал на колени рядом со Стиоррой.

Брида повернулась на троне:

– Фритьоф!

Тощий торопливо предложил хозяйке руку, помогая встать с трона.

– Подведи меня к девке! – велела она.

Пока Брида шаркала ногами по помосту и по устланному камышом полу, в большом зале не раздавалось ни единого звука. Улыбаясь, Фритьоф поддерживал ее за руку, но карга оттолкнула его, когда до Стиорры осталось шагов пять.

– Встань, – приказала колдунья.

Стиорра поднялась.

– И отродье твое тоже, – рявкнула Брида.

Моя дочь потянула Гизелу.

– Отправишься на юг с Орваром, – заявила Брида Стиорре. – К своей новой жизни в качестве жены ярла Рагналла. Твое счастье, девка, что он выбрал тебя. Вот если бы твоя судьба была в моих руках… – Она помолчала и вздрогнула. – Фритьоф!

– Госпожа? – пробормотал тощий.

– Обряди ее, как подобает невесте. Эти жалкие лохмотья не годятся. Подыщи приличную одежду.

– Нечто прекрасное, госпожа, – подхватил Фритьоф, смерив Стиорру взглядом с головы до ног. – Прекрасное, как сама невеста.

– Можно подумать, ты в этом разбираешься, – уколола его Брида. – Найди для нее что-нибудь подходящее для королевы всей Британии. – Последние три слова старуха будто выплюнула. – Подходящее для супруги такого ярла. Только стоит тебе разочаровать его, – тут она снова обратилась к Стиорре, – ты станешь моей. Поняла?

– Нет, – ответила Стиорра – не потому, что хотела сказать правду, но старалась разозлить Бриду.

И ей это удалось.

– Ты пока не королева! – взвизгнула старуха. – Еще нет, девка! И если ярл Рагналл устанет от тебя, то ты пожалеешь, что не стала рабыней в самом дешевом борделе в Британии. – Ее затрясло. – А так и будет, девка, так и будет! Ты ведь дочь своего отца, и его дурная кровь непременно взыграет в тебе. – Ведьма вдруг закудахтала от смеха. – Ступай к своему королевству, только не забывай: закончишь ты моей невольницей и тогда пожалеешь о том, что мать твоя некогда раздвинула бедра. А теперь отдай мне свою дочь.

Стиорра не пошевелилась, лишь крепче стиснула ладошку Гизелы. В большом зале царило безмолвие. Мне показалось, что все затаили дыхание.

– Отдай мне свою дочь! – внятно прошипела Брида, разделяя каждое слово.

– Нет, – отрезала Стиорра.

Я медленно и осторожно передвигал ножны с Осиным Жалом так, чтобы правая рука достала до эфеса. Сжав его, я снова замер.

– Твоей дочери повезло! – объявила Брида, словно желая склонить Стиорру к повиновению. – Твоему новому супругу это отродье без надобности! И при себе ты девочку держать не сможешь! Зато я открою ей новую жизнь великой мудрости, сделаю ее чародейкой! Она получит силу богов! – Старуха протянула руку, но Стиорра крепко держала дочь. – Бог Один принес в жертву глаз, чтобы обрести мудрость, – вещала Брида. – И твой ребенок тоже ее познает! Она сможет зреть грядущее!

– Ты ослепишь ее? – в ужасе спросила Стиорра.

Я медленно, очень медленно вытянул короткий меч из ножен. Темный плащ Стиорры скрывал меня от Бриды.

– Идиотка! Не ослеплю, – отрезала Брида, – но раскрою ее очи для богов. Отдай ее!

– Нет! – заявила Стиорра.

Я держал Осиное Жало за клинок.

– Фритьоф, забери дитя, – приказала Брида.

– Ослепить ее сейчас? – уточнил Фритьоф.

– Сейчас, – ответила Брида.

Фритьоф положил жезл и вытащил из мешочка на поясе шило. У него была грушевидная деревянная рукоятка, из которой торчал короткий и крепкий стальной шип. Таким инструментом кожевники прокалывают отверстия.

– Дитя, иди сюда, – велел он и шагнул вперед, но Стиорра не отступила.

Она завела Гизелу за спину, и я взял ребенка за руку, одновременно вложив эфес Осиного Жала в ладонь дочери. Фритьоф, не догадываясь о происходящем, наклонился, чтобы выхватить малютку из-за спины Стиорры, и моя дочь ударила Осиным Жалом снизу вверх.

Брида догадалась, что что-то не так, когда Фритьоф вскрикнул. Тощий отпрянул, шило стукнулось о камень. Он схватился за пах и застонал. Кровь стекала у него по ногам. Я втиснул Гизелу в толпу и встал. Повсюду мои люди извлекали саксы или ножи. Сигтригр прокладывал себе дорогу через толчею, с ним двигался Ситрик, сжимая Вздох Змея.

– Господин, мы прикончили тех двоих снаружи, – доложил он, бросая мне меч.

Фритьоф наконец упал. Клинок Стиорры скользнул по его ребрам, вонзился в живот и распорол его до самого паха, и теперь тощий жалобно стенал, суча ногами под своим долгополым одеянием. Все наши люди поднялись с колен с мечами или саксами в руках. Один из стражей сглупил, взяв копье наперевес, и упал, изрубленный мечами. Я вытолкнул вперед Сигтригра.

– Поднимайся на помост, – велел я ему. – Трон твой!

– Нет! – Этот вопль принадлежал Бриде.

Ей потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что ее большой зал занят превосходящими силами врага. Несколько секунд она смотрела на Фритьофа, потом бросилась на Стиорру, но была перехвачена Сигтригром, который толкнул старуху с такой силой, что та споткнулась о камни и растянулась на спине.

– На помост! – приказал я Сигтригру. – Брось ее!

Мои люди, а к ним я теперь относил и команды Орвара, намного превосходили числом остальных присутствующих. Я заметил, как Утред, пройдясь по одной стороне зала, мечом повыбивал копья из рук стражников. Ситрик приставил клинок к горлу Бриды, не давая ей встать. Он вопросительно посмотрел на меня, но я отрицательно мотнул головой. Не ему выпадет привилегия убить ведьму. Сигтригр достиг помоста, где в голос ревели две слепые девочки. Стражники, по-прежнему сжимая в руках оружие, ошарашенно смотрели на воцарившийся хаос. Сигтригр встал у трона и по очереди вперил взгляд в каждого из двоих дружинников, и те опустили копья. Мой зять содрал черную ткань с трона, отбросил ее в сторону, пинком отшвырнул скамейку и сел. Потом сгреб в охапку слепых девочек, посадил на колени и погладил по головам.

– Удерживай каргу тут, – велел я Ситрику, потом поднялся на помост к Сигтригру. – Эй, вы! – прикрикнул я на восьмерых воинов, охранявших возвышение. – Бросьте здесь копья и ступайте к остальным.

Я указал на толпу в зале и выждал, пока приказ будет исполнен. Сопротивляться вздумал только один воин Бриды, но даже им, подозреваю, руководила скорее паника, чем преданность. Как и Рагналл, Брида правила при помощи страха, и эта ее опора растаяла, как туман под палящим солнцем.

– Меня зовут Утред Беббанбургский, – провозгласил я, стоя у края помоста.

– Нет! – завизжала Брида.

– Заткни ее, – бросил я Ситрику – тот пошевелил острием меча, отчего старуха мигом прикусила язык. Я смотрел на стоящих в зале незнакомцев и не замечал в них готовности к отпору. – Представляю вам вашего нового короля, Сигтригра Иварсона.

Тишина. Я чувствовал, что многие из сторонников Бриды испытывают облегчение, но провозглашение Сигтригра государем еще не делало из него правителя. До тех пор, пока жив его брат. У всех подданных Бриды крутилась одна мысль: к какому из братьев следует примкнуть?

– Я еще раз представляю вам, – провозгласил я, добавив в тон угрозу, – вашего нового короля, Сигтригра Иварсона!

Мои воины разразились приветственными криками, а остальные – медленно и неохотно – поддержали их. Сигтригр снял шлем и улыбнулся. С минуту он внимал приветственному гомону, потом вскинул руку, призывая к молчанию. Когда зал стих, что-то спросил у одной из слепых девочек, но говорил слишком тихо, чтобы я мог уловить слова. Наклонился, выслушал ответ ребенка, а я повернулся к охваченной беспокойством толпе.

– Следует принести присягу, – напомнил я.

– Прежде надо закончить одно дело, – объявил Сигтригр. – Эта мразь, – он указал на раненого Фритьофа, – выколола глаза этим девочкам и собиралась ослепить мою дочь. – Зять подошел к краю помоста и вытащил длинный меч. На губах его по-прежнему играла улыбка. Он был высоким, красивым и уверенным – таким, каким и должен быть король. – Мужчина, который ослепляет детей, – произнес молодой ярл, спускаясь по каменным ступеням, – это не мужчина. – Он приблизился к Фритьофу, в ужасе воззрившемуся на него. – Девочки кричали?

Фритьоф, раненый скорее болезненно, чем серьезно, не ответил.

– Я задал тебе вопрос. Девочки кричали, когда ты выкалывал им глаза?

– Да, – раздался шепот Фритьофа.

– Малышки, теперь прислушайтесь! – обратился к бедняжкам ярл. – Внимательно прислушайтесь! Потому что это месть за вас!

Он положил острие меча на лицо Фритьофа, и тот издал дикий вопль.

Сигтригр помедлил, давая крику эхом прокатиться по залу, а потом нанес три коротких удара. По одному уколу пришлось на каждую из глазниц, а третий вонзился в горло. Кровь Фритьофа лужей разливалась по полу, смешиваясь с мочой. Сигтригр наблюдал за его смертью.

– Быстрее, чем он того заслуживал, – грустно заметил зять. Он наклонился, вытер острие клинка о плащ Фритьофа и вложил меч в ножны. Затем обнажил сакс и кивнул Ситрику, охраняющему Бриду:

– Дай ей подняться.

Ситрик отошел в сторону. Брида помедлила, потом проворно вскочила и кинулась на Сигтригра, как будто намеревалась выхватить у него сакс, но тот с презрительной легкостью удержал ее на расстоянии вытянутой руки.

– Ты собиралась ослепить мою дочь, – мрачно напомнил он.

– Я наделила бы ее мудростью!

Удерживая старуху левой рукой, правой Сигтригр занес над ней сакс, но тут вмешалась Стиорра, дотронувшись до его плеча.

– Она моя, – заявила дочь.

Сигтригр помедлил, потом кивнул.

– Она твоя, – согласился он.

– Дай ей меч, – велела Стиорра. Она по-прежнему сжимала Осиное Жало.

– Дать ей меч? – Зять сдвинул брови.

– Дай, – потребовала Стиорра. – Давай узнаем, кого любят боги: Утредсдоттир или эту старую клячу.

Сигтригр протянул сакс Бриде рукояткой вперед.

– Посмотрим, кого любят боги, – согласился он.

Глаза Бриды шарили по залу, ища поддержки, но не находили ее. На удар сердца она словно забыла про протянутый сакс, потом вдруг выхватила его из руки Сигтригра и сделала выпад, целя ему в живот. Молодой воин только презрительно отмахнулся от него правой рукой. Боковые грани у саксов затачивают редко, это оружие колющее, а не рубящее. Поэтому лезвие не оставило даже царапины на запястье Сигтригра.

– Она твоя, – повторил он, обращаясь к Стиорре.

Вот так моя первая возлюбленная встретила смерть. Умерла она не слишком хорошо, потому что моей дочерью руководила ярость. Стиорра унаследовала красоту матери, выглядела такой спокойной и изящной, но под этой прекрасной оболочкой скрывалось стальное сердце. Я видел, как однажды дочь убила священника и на ее лице была радость. И теперь снова наблюдал эту радость, когда она кромсала Бриду. Убить старуху можно было быстро, но Стиорра предпочла сделать это медленно, превратив каргу в скулящее, обмочившееся кровавое месиво, и лишь затем покончила с ней сильным ударом в горло.

Так Сигтригр Иварсон, Сигтригр Одноглазый, стал королем Йорвика.

Большая часть людей в Эофервике принесла присягу Рагналлу, но теперь почти все они преклонили колени перед его братом и наложили свои ладони на руки нового господина. Вновь я ощутил их облегчение. Христиан, схваченных и приготовленных для очередной массовой бойни Бриды, освободили.

– Насилия не должно быть, – предостерег я Онарра Гормсона.

Он, подобно многим прочим, дал клятву верности Сигтригру. Однако горстка воинов отказалась предать прежние клятвы, среди них и Скопти Альсвартсон, тот самый, что захватил троих священников и доставил их в Эофервик на потеху Бриде. То был твердолобый норманн с волчьим лицом, закаленный в битвах, с заплетенными в косицы волосами, достающими до пояса. Под его началом состояло тридцать восемь человек – целая корабельная команда, и Рагналл пожаловал ему земли к югу от города.

– Я поклялся, – твердо заявил он мне.

– Отцу Рагналла, Олафу.

– И его сыну.

– Тебя заставили принести эту присягу, – уточнил я. – Заставил Олаф.

– Я сделал это добровольно, – настаивал он.

Не в моих правилах убивать человека за то, что тот отказывается преступать клятву. Смерть Бриды освободила ее вассалов от обязательств, и многие из них оказались сбиты с толку таким неожиданным поворотом судьбы. Иные обратились в бегство, без сомнения в поисках приюта в мрачной твердыне Дунхолма, откуда со временем их придется выкорчевывать сталью, но большинство покорилось Сигтригру. Лишь единицы, не более дюжины, проклинали нас за ее гибель. Их ждала смерть. Бринкэтил, попытавшийся ударить мою дочь, а затем оскорбивший меня, был в их числе. Точнее, он готов был присягнуть, но, превратив меня во врага, обрек себя на гибель. Скопти Альсвартсон не проклинал нас и не бросал вызов, просто заявил, что не преступит через клятву Рагналлу.

– Поэтому делайте со мной, что хотите, – сказал он, – но позвольте умереть как мужчине.

– Разве я отобрал у тебя меч? – спросил я, и он покачал головой. – Вот и храни его, только дай мне одно обещание.

Скопти с опаской поглядел на меня:

– Обещание?

– Что не покинешь город без моего разрешения.

– И когда я его получу?

– Скоро, – ответил я. – Очень скоро.

Он кивнул:

– И я смогу присоединиться к ярлу Рагналлу?

– Можешь делать, что захочешь, – подтвердил я. – Но только после того, как получишь мое дозволение.

Норманн задумался на удар сердца, потом еще раз кивнул:

– Обещаю.

Я плюнул на ладонь и протянул ему. Он плюнул на свою, и мы ударили по рукам.

Орвар разыскал свою жену. Всех заложников мы обнаружили в бывшем монастыре. Они твердили, что обращались с ними хорошо, но при этом многие не удержались от вздоха облегчения, услышав от Сигтригра о смерти Бриды.

– У скольких из вас мужья служат сейчас моему брату? – спросил он.

Восемь женщин подняли руки. Их мужья находились теперь далеко на юге и, состоя в войске Рагналла, разоряли и насиловали, грабили и жгли.

– Мы пойдем на юг, – объявил Сигтригр. – И вы вместе нами.

– Но ваши дети останутся здесь, – вмешался я. – Им ничего не грозит.

– Ничего не грозит, – эхом повторил Сигтригр.

Все восемь взроптали, но молодой ярл не стал церемониться.

– Вы идете с нами, – постановил он. – А ваши дети – нет.

Теперь у нас насчитывалось семьсот с лишним воинов, хотя я не слишком полагался на преданность некоторых, несмотря на принесенные ими клятвы. Многие склонились перед Сигтригром во избежание неприятностей и, вполне вероятно, разбегутся по своим усадьбам при первой возможности. Город по-прежнему пребывал в страхе, опасаясь то ли мести Рагналла, то ли того, что Брида-колдунья не умерла на самом деле. Поэтому нам пришлось провезти ее труп по всем улицам. Мы положили его на ручную тележку, вслед за которой волочился черный стяг, вывезли на берег реки к югу от города, где и сожгли. Той ночью мы устроили пир, изжарив целиком трех бычков на жарком пламени костров из крестов Бриды. Четверо погибли, передравшись за эль, но то была малая цена. Большинству хватило песен, выпивки и местных шлюх.

Пока народ пел, пил и распутствовал, я сочинял письмо.

Альфред заставил меня выучиться читать и писать, несмотря на все мои возражения. Мальчишкой я мечтал овладеть искусством верховой езды, умениями мечника и щитоносца, но учителя колотили меня до тех пор, пока я не смог читать эти скучные рассказы о занудах, проповедовавших тюленям, тупикам и лососям. Я овладел даже письмом, пусть и делал это коряво. В ту ночь мне недосуг было выводить аккуратные крючочки, вместо этого я яростно царапал пергамент тупым пером, но счел, что буквы вполне разборчивы.

Писал я Этельфлэд. Сообщил, что нахожусь в Эофервике, что теперь здесь новый король, который отказался от вражды между Нортумбрией и Мерсией и готов подписать с ней мир. Сперва, впрочем, следует разбить Рагналла, и с этой целью мы выступим на юг до конца недели. «Приведу пятьсот воинов», – писал я, втайне надеясь, что их будет больше. Указал, что Рагналл по-прежнему будет превосходить нас числом, но не обмолвился насчет сомнений в преданности части его воинов. Морской конунг командовал ярлами, чьих жен удерживал в заложниках в Эофервике. Теперь эти жены отправятся вместе с нами на юг. Рагналл правил при помощи страха, и я рассчитывал обернуть этот страх против него самого, дав знать его людям, что их близкие теперь в руках у нас. Однако в письме к Этельфлэд я об этом не упомянул ни словом.

«Было бы хорошо, – корпел я, выводя слова, – тебе последовать за армией Рагналла, когда та выступит против нас, в чем я почти не сомневаюсь, и помочь нам разбить его, даже если местом побоища станет Нортумбрия». Я отдавал себе отчет, что из-за настойчивых просьб Эдуарда не вторгаться в северное королевство без него Этельфлэд будут мучать сомнения в необходимости вести воинов через нортумбрийскую границу. Поэтому предложил рассматривать поход как крупный набег в отместку за учиненный бандами Рагналла разгром Мерсии.

Доставить письмо я поручил сыну, сказав, что мы выступим следом за ним дня через три или четыре.

– Мы пойдем на Линдкольн, – сообщил я ему.

От этого города расходились несколько дорог. Одна вела на юг, к Лундену, другая уклонялась к юго-западу, в сердце Мерсии.

– И пожалуй, выберем дорогу на Ледекестр, – размышлял я, имея в виду путь в самое сердце Мерсии.

– А Рагналл пойдет вам навстречу, – пробормотал Утред.

– Вот и доложи об этом Этельфлэд! Или тому, кто командует ее войском. Растолкуй, что им нужно наступать норманнам на пятки!

– Если наши войска вообще покинут Сестер, – с сомнением заметил сын.

– Тогда нам всем придется плохо, – согласился я и прикоснулся к молоту.

Я выделил Утреду эскорт из тридцати воинов и одного из тех священников, которых мы спасли от безумств Бриды. Священник, которого звали отец Вилфа, был порядочным молодым человеком, чья искренняя и очевидная набожность просто обязана была произвести впечатление на Этельфлэд.

– Расскажи ей свою историю, – напутствовал я его. – И обо всем, что здесь произошло!

Он видел тела, снятые с крестов Бриды, и потрясение от этого зрелища до сих пор было заметно на его лице. А еще я убедился, что Вилфа осознает – это именно язычники даны и норманны остановили кровавую бойню.

– Передай ей, – добавил я, – что Утред Беббанбургский совершил это, находясь у нее на службе.

– Передам, лорд, – заверил отец Вилфа.

Он мне понравился: вел себя уважительно, но не подобострастно.

– Известно ли тебе лорд, что сталось с архиепископом Этельбальдом? – осведомился он.

– Его сожгли заживо, – осторожно ответил я.

– Господи помилуй! – воскликнул Вилфа, изменившись в лице. – А собор осквернили?

– Передай леди Этельфлэд, что смерть прелата отмщена, церкви снова открыты, а собор очистят.

В снабженном множеством приделов соборе Брида устроила лошадиное стойло. Она разрубила на части алтари, сорвала священные хоругви и вырыла покойников из могил.

– Еще скажи, что король Сигтригр обещал христианам покровительство.

Чудно было величать его королем Сигтригром. В дворцовой сокровищнице нашелся обруч из позолоченной бронзы, и я заставил зятя носить его вместо короны. Наутро после пира большой зал был заполнен просителями, в основном теми, у кого Рагналл отнял земли и раздал их своим сторонникам. В доказательство прав они предъявляли грамоты, и Стиорра, умеющая читать, сидела за столом рядом с троном мужа и расшифровывала старинные документы. Среди них нашелся один, подписанный моим отцом, – в нем он уступал какое-то имение. Я даже понятия не имел о его существовании. У многих просителей грамот не было, одни лишь громогласные заявления о том, что спорными землями владели их отцы, деды, прадеды и прапрадеды, и так до начала времен.

– Что мне делать? – встревожился Сигтригр. – Я же не знаю, кто из них говорит правду!

– Объяви, что не будешь решать ничего, пока Рагналл жив. Потом найди грамотного попа и прикажи составить список всех претензий.

– И что мне это даст?

– Это даст тебе время, – пояснил я. – После смерти брата сможешь созвать витан.

– Витан?

– Совет. Соберешь всех, у кого претензии на земли, пусть высказывают их по очереди, а совет будет голосовать. Члены витана знают, кому на самом деле принадлежит тот или иной участок. Знают своих соседей. Знают и то, какими поместьями владеют сторонники твоего брата, а это те земли, которые ты вправе раздавать. Надо только убить морского конунга.

Но чтобы разгромить Рагналла, нам требовались кони. Финан прочесал весь город, послал людей в широкую долину реки Юз и собрал четыреста шестьдесят две лошади. Многие из них принадлежали сторонникам Бриды, прочих мы приобрели, заплатив монетами и рубленым серебром из ее же казны. Животные были не из лучших. Ни на одном из них я не хотел бы пойти в бой, но они могли доставить нас на юг быстрее, чем наши ноги, а большего нам и не требовалось. Я отобрал с дюжину кляч и передал их Скопти Альсвартсону, который держал слово оставаться в городе до тех пор, пока я не разрешу ему уехать.

– Можешь уходить, – объявил я ему спустя два дня после отъезда на юг Утреда.

Скопти был не дурак и понимал, что я использую его. Он отправится в Мерсию и сообщит Рагналлу о том, что приключилось с Бридой и сторонниками ярла в Эофервике. Предупредит его о нашем приходе. Как я того и хотел. Я намеренно позволил Скопти увидеть собранных нами лошадей, даже дал ему время их подсчитать, чтобы он известил своего господина, как мала наша армия – меньше пятисот воинов. Я сообщил Этельфлэд, что выступлю с пятью сотнями, но надежда эта таяла, и я осознавал, насколько наше войско опасно мало. Впрочем, армия Мерсии изменит соотношение сил.

– Передай ярлу, что мы встретим его и убьем. И тебя убьем, если так и останешься ему верным.

– Моя присяга принадлежит ему, – упрямо заявил Скопти.

В тот же день он отправился на юг. Большей части его команды пришлось идти пешком. Они двинулись следом за вождем, который, по моим прикидкам, должен был добраться до Рагналла дня за три или четыре. Не стоило исключать возможность, что Рагналл уже знает о событиях в Эофервике, о появлении брата и смерти Бриды. Тонкой, но устойчивой струйкой тек на север поток рабов, каждая группа – в сопровождении воинов Рагналла; более чем вероятно, что беглецы из города наткнулись на одну из таких и та развернулась, неся весть ярлу. Так или иначе, он либо уже осведомлен, либо скоро все узнает. Что предпримет Рагналл в ответ на действия Сигтригра? Ему известно, что армия Этельфлэд разыскивает его – по крайней мере, я на это надеялся, – и вот теперь с севера приближается новый противник.

– Если у него есть голова на плечах, он пойдет на восток, – сказал мне Финан. – Раздобудет корабли и уплывет.

– Если бы у него была голова на плечах, он навалился бы на Этельфлэд, разгромил ее, а потом пошел бить нас, – возразил я. – Но он этого не сделает.

– Вот как?

Я покачал головой:

– Его ненависть к брату слишком сильна. Сначала он обрушится на нас.

Спустя два дня после того, как Скопти повез предупреждение Рагналлу, мы тоже поскакали на юг.

Войско у нас было маловато: триста восемьдесят четыре всадника. Прочие остались в Эофервике под началом Орвара. Я бы хотел взять больше, намного больше, но лошадей не хватало, да и из имеющихся часть пришлось выделить под перевозку припасов. Кроме того, Сигтригр опасался, что сторонники Бриды, многие из которых сбежали на север сразу после расправы с хозяйкой, сумеют собрать достаточные силы, чтобы напасть на Эофервик. Я считал более вероятным, что они предпочтут укрыться за высокими стенами Дунхолма, но подчинился желанию Сигтригра и оставил в столице значительный гарнизон. В конце концов, королем-то был он.

Помимо трехсот восьмидесяти четырех мужчин, в поход отправились девять женщин, включая Стиорру. Подобно Этельфлэд, она была не из тех, кому можно перечить, да и к тому же опасалась, как мне кажется, оставаться с Орваром, совсем недавно служившим Рагналлу. Я, напротив, Орвару доверял. Видимо, так же считал и Сигтригр, который настоял, чтобы его дочь, моя внучка, пребывала в городе под защитой старого норманна. Стиорра огорчилась, но смирилась. Прочие восемь женщин ранее были заложницами Рагналла, женами ярлов морского конунга, а теперь превратились в мой козырь.

На юг мы двигались по римской дороге. Если Рагналл хоть сколько-нибудь разобрался в паутине римских дорог, опутывающих Британию, то мог предположить что из Эофервика мы направимся в Линдкольн, поскольку эта дорога представляла собой кратчайший путь, и мог устроить засаду. Впрочем, я сомневался, что ему хватит времени. Последние известия, хоть и довольно давние, сообщали, что Рагналл углубляется все южнее в Мерсию. Так что я не рассчитывал увидеть дым от его костров, прежде чем мы минуем Линдкольн и окажемся на пути к Ледекестру. Этим мерсийским городом всю мою сознательную жизнь владели даны, поскольку он лежал в той обширной области Северной Мерсии, что осталась неотвоеванной саксами, – области, которую Этельфлэд поклялась вернуть. Оказавшись к югу от Ледекестра, мы попадем в земли, где не действуют законы ни данов, ни саксов; земли набегов и руин, земли на границе двух племен и двух религий.

Мы выслали вперед разведчиков. Пусть мы еще находились в Нортумбрии и шли под знаменем Рагналла с красной секирой, я все равно рассматривал здешнюю местность как вражескую территорию. По ночам костров не разжигали, а место, чтобы поспать, поесть и дать роздых лошадям, выбирали вдали от дороги. Войско встало лагерем к западу от Линдкольна, но мы со Сигтригром в сопровождении дюжины дружинников пересекли римский мост и поднялись на крутой холм к городу, где нас встретил управляющий с серебряной цепью – знаком своей должности. То был пожилой, седобородый мужчина с одной рукой.

– Потерял ее в схватке с западными саксами, – жизнерадостно сообщил он. – Зато мерзавец, забравший мою руку, потерял обе!

Управляющий оказался даном по имени Асмунд, его хозяином был некто Стен Стигсон.

– Он примкнул к Рагналлу с месяц назад, – сообщил нам Асмунд. – Вы тоже идете к нему?

– Да, – ответил Сигтригр.

– Но где его искать? – спросил я.

– Кто знает? – все так же весело отозвался дан. – По последним новостям, они шли на юг. Могу сказать только, что неделю назад ярл Стен прислал стадо в пятьдесят голов и, по словам погонщиков, дорога заняла четыре дня.

– А что мерсийцы? – поинтересовался я.

– Никого не видели, ничего не слышали!

Беседовали мы у ворот, прорезанных в римских стенах, и с высоты холма видно было далеко, но ни один столб дыма не пятнал небо. Местность выглядела мирной, процветающей, зеленой. Сложно было представить, что две армии ищут друг друга в этом краю лесов, пастбищ и пашен.

– Рагналл слал рабов в Эофервик, – сказал я.

Мы надеялись встретить людей Рагналла, доставляющих из Мерсии невольников, и выяснить у них местонахождение ярла, но никто нам не попался.

– Уже с неделю никто мимо не проходил! Может, он собирает бедных ублюдков в кучу под Ледекестром? Давай-ка это сюда!

Последние слова относились к служанке, которая принесла поднос с кувшинами эля. Асмунд взял два и передал нам, остальные велел раздать нашим воинам.

– Господа, самое лучшее, что вы можете сделать, так это ехать дальше на юг! – чересчур уж пылко посоветовал Асмунд. – На кого-нибудь да наткнетесь!

Такой энтузиазм пробудил во мне подозрение.

– Ты со Скопти Альсвартсоном не встречался? – спросил я.

– Скопти Альсвартсоном? – Последовала недолгая заминка. – Господин, я о таком не слыхивал.

Я переложил кувшин в левую руку, а правой коснулся рукояти Вздоха Змея, и Асмунд проворно отступил на шаг. Я сделал вид, будто просто прилаживаю меч поудобнее, допил эль и передал кувшин служанке.

– Поедем дальше на юг, – заявил я, к облегчению Асмунда.

Асмунд нам лгал. Лгал гладко, убедительно, но Скопти Альсвартсон наверняка проехал через Линдкольн. Подобно нам, он непременно должен был выбрать кратчайший путь на юг, чем и объяснялся факт, почему нам навстречу не попадались люди Рагналла, – Скопти предупредил их. Разумеется, Альсвартсон и его воины могли объехать город, но это весьма сомнительно. Им нужна была еда, и они, скорее всего, потребовали свежих коней на смену загнанным клячам, которых я им дал. Я посмотрел Асмунду в глаза и подумал, что вижу в них беспокойство.

– Спасибо за эль, – с улыбкой поблагодарил я.

– Всегда пожалуйста, господин.

– Сколько у тебя тут воинов? – осведомился я.

– Маловато, господин.

Он имел в виду, что их маловато для защиты стен. Линдкольн представлял собой бург, но я подозревал, что большая часть гарнизона выступила на юг вместе с ярлом Стеном. Придет день, подумалось мне, когда люди будут умирать на этих римских стенах, чтобы возник Инглаланд.

В последний раз обозрел я южную сторону с выгодной высоты Линдкольнского холма. Рагналл где-то там, я это чуял. Теперь ему известно, что Брида мертва, а Эофервик взят, и он хочет мести.

Он идет убивать нас. Я смотрел на бескрайний простор богатых земель, где тени облаков скользили по рощицам и пастбищам, по яркой зелени молодых посевов, по фруктовым садам и полям, и знал, что там таится смерть. Рагналл шел на север.

Мы двигались на юг.

– Два дня, – объявил я, когда Линдкольн остался позади.

– Два дня? – переспросил Сигтригр.

– Рагналл найдет нас через два дня.

– И у него семь сотен воинов.

– А может, и больше.

Мы не замечали признаков ни сеющего разор войска Рагналла, ни каких-либо сил мерсийцев. Не было далеких столбов дыма, указывающих на лагерные костры. Дым-то поднимался, конечно, – в небе всегда есть дым. Крестьяне топят очаги, в лесах работают углежоги, но это не та дымная пелена, выдающая присутствие войска. Костры мерсийской армии, если таковая существует, должны быть далеко на западе. На исходе дня мы покинули римскую дорогу и свернули на запад. Я теперь искал не боя с Рагналлом, а скорее тянул время в ожидании подмоги. Мне требовались воины Этельфлэд.

Тем вечером мы набрели на вырубку в лесу, где догнивала заброшенная лачуга. Когда-то она, быть может, служила домом леснику, но теперь представляла собой не более чем груду соломы, прикрывающей выкопанную в скудном грунте дыру. Мы потратили час, рубя ветки и наваливая их поверх соломы, затем продолжили путь на запад, оставив позади двух воинов. Дороги тут не было, только протоптанные скотом тропы, которые бесконечной лентой бежали в сторону заходящего солнца. В сумерках мы остановились. Я оглянулся на почти уже окутанный тьмой лес и различил вспыхнувшее вдруг посреди чащи пламя. Разведчики подожгли солому. Пожар послужит маяком для наших врагов. Рагналл заметит дым, затянувший на восходе небо, и бросится в поисках нас на восток, а мы тем временем поскачем на запад.

На следующее утро дым все еще висел, серый на фоне голубого неба. Продолжая путь прочь от восходящего солнца, мы оставили дым далеко позади. Разведчики проехали довольно значительное расстояние на юг от нашего пути, но не обнаружили врагов. Не обнаружили и друзей. Мне припомнился спор в Сестере, когда я хотел ударить по противнику, а все остальные, за исключением епископа Леофстана, предпочитали отсидеться в крепости. Что, если Этельфлэд по-прежнему непреклонна? Утред уже должен был до нее добраться, если она до сих пор в Сестере. Неужели Этельфлэд так зла на меня, что бросит нас умирать среди этих низких холмов?

– Отец, что мы делаем? – спросила Стиорра.

Сказать по правде? Мы убегали. Бежали на запад, к далекому Сестеру, в надежде разыскать силы мерсийцев.

– Я хочу завлечь Рагналла на север и зажать между нами и армией мерсийцев, – ответил я.

И это тоже была правда. Именно ради этого повел я свое войско на юг от Эофервика. Однако с Линдкольна меня неотвязно преследовал страх, что мы одни, мерсийцы не пошли за Рагналлом и нам предстоит сразиться с ним один на один. Но я старался придать голосу бодрость:

– Нам просто следует избегать Рагналла, пока не убедимся, что мерсийцы достаточно близко, чтобы прийти на помощь!

– А мерсийцы об этом знают?

То был, разумеется, правильный вопрос, на который у меня не было точного ответа.

– Если твой брат до них добрался, то да.

– А если не добрался?

– Если нет, – проворчал я уже совсем невесело, – то вы с Сигтригром должны во весь опор мчаться на север, схватить дочь, а потом найти безопасное убежище. Уплывите за море. Просто бегите!

Последние слова я произнес со злостью, но злился я не на дочь, а на себя самого.

– Мой муж не побежит, – заявила Стиорра.

– Тогда он дурак.

Но я-то дурак еще больший. Я потчевал юного Этельстана советами, учил не лезть на рожон, сначала думать, потом хвататься за меч. И вот теперь обрек свою маленькую армию на разгром из-за собственной опрометчивости. Я планировал согласовать действия с мерсийцами, загнать Рагналла между двух огней, а оказался в ловушке сам. Я знал, что Рагналл идет. Не видел воинов, не чувствовал запаха костров, но знал. С каждым часом сгущалось подозрение, что мы не одни в этом мирно выглядевшем краю. Чутье кричало мне об этом, а я научился доверять чутью. Меня гнали, а на помощь рассчитывать не приходилось. Небо не пятнала пелена лагерных огней, да и откуда ей взяться? Рагналл скорее замерзнет насмерть, чем выдаст свое присутствие. Он знал, где мы, мы же понятия не имели, куда идет его армия. Тем утром мы впервые заметили его разведчиков. Вдалеке промелькнули всадники, и Эдгер бросился с полудюжиной парней в погоню за парой этих конников, но путь ему преградили два десятка врагов. Эдгер смог доложить только, что к югу от нас движется большой отряд.

– Господин, нам не удалось прорваться через ублюдков. – Эдгер пытался напасть на след армии Рагналла, но враг помешал ему. – Их войско не может быть далеко, – предположил Эдгер и был прав.

Я подумывал свернуть на север, в надежде оторваться от погони и отступить в Эофервик, но, даже если бы нам это удалось, мы оказались бы заперты внутри города. Войско Этельфлэд не рискнет так углубиться в Нортумбрию, чтобы помочь нам. Спасения ждать не стоит – лишь приступа Эофервика да безжалостной бойни на узких улочках.

Чем я только думал? Я рассчитывал, что Этельфлэд вышлет отряды, которые будут тревожить Рагналла, что неподалеку от армии ярла держатся силы мерсийцев, численностью по меньшей мере в четыре или пять сотен клинков, которые примкнут к нам. Я рассчитывал впечатлить Этельфлэд захватом Эофервика, дать ей покладистого короля Нортумбрии, готового заключить с ней мир, и возложить к ее ногам знамя Рагналла с кроваво-красной секирой. Я думал осчастливить Мерсию новой песнью об Утреде, но вместо этого задал работу поэтам Рагналла.

Потому я не сказал Стиорре правду, которая заключалась в том, что я обрек ее на гибель. К полудню, впрочем, этот факт стал очевиден для всех моих людей. Мы ехали по гребню над широкой речной равниной. Река описывала большие петли, неспешно неся воды к морю между лугами с густой травой, которую щипали овцы. За нее, за эту богатую землю, мы и вели войну. Путь наш по-прежнему лежал на запад, вдоль высокого берега реки, хотя я понятия не имел, где мы находимся. Мы задали этот вопрос пастуху, но тот ответил одним словом «дома», как будто это должно было все объяснить. Чуть позже, когда мы задержались на небольшой возвышенности, я заметил вдалеке всадников. Их было трое.

– Не наши, – буркнул Финан.

Выходит, разведчики Рагналла обогнали нас. Они были к западу, к югу и наверняка у нас в тылу. Я посмотрел на реку. Мы находились на южном ее берегу. Я намеревался где-нибудь переправиться через нее и поскакать на север, но лошади наши были жалкими клячами, и, если Рагналл так близко, как я подозревал, ему не составит труда перехватить нас и навязать нам бой там, где удобно ему. Пришло время забиться в нору, и я отправил Финана с двумя десятками дружинников найти подходящее для обороны место. Подобно загнанному зверю, я развернусь лицом к врагу и выберу место, где смогу дать ему отпор, прежде чем он задавит нас числом. Место, подумалось мне, где мы погибнем, если только не подоспеют мерсийцы.

– Ищи вершину холма, – напутствовал я Финана, который едва ли нуждался в совете.

Ирландец подыскал кое-что получше.

– Помнишь место, где Эрдвульф загнал нас в ловушку? – спросил он у меня, когда вернулся.

– Помню.

– Это такое же, и даже лучше.

Эрдвульф поднял мятеж против правительницы Мерсии и зажал нас в развалинах древнего римского форта на слиянии двух рек. Из той ловушки мы вырвались благодаря прибытию Этельфлэд, но теперь я оставил всякую надежду на спасение.

– Дальше река образует излучину, – сообщил Финан. – Через нее придется переходить, но есть брод. А на другом берегу расположен форт.

Он оказался прав: найденное им место было настолько удобным, насколько я и надеяться не смел, – созданное для обороны и обустроенное опять же римлянами. И как в случае с Аленкастром, где нас запер Эрдвульф, тут сливались воедино две реки. Обе они были слишком глубоки, чтобы пеший воин мог перейти их, а между ними на возвышении стоял квадратный римский земляной форт. Единственная дорога к нему вела через расположенный севернее брод, по ней мы и двигались. Следовательно, армии Рагналла придется огибать форт и пересекать брод. Все это займет время. А значит, появляется шанс, что подоспеет мерсийская армия и выручит нас. А если мерсийцы не придут, у нас останется форт, который можно оборонять, и стены, чтобы убивать врага.

Когда мы завели лошадей в северный вход форта, уже начинало смеркаться. Ворот тут не было, просто проход через остатки земляной насыпи, которая, подобно древним валам Эдс-Байрига, осела и осыпалась от дождя и времени. Внутри крепости не осталось даже следа римских зданий, был лишь дом из почерневших бревен с толстой соломенной кровлей, рядом с ним амбар да скотный двор. Но скот отсутствовал, как и люди, если не считать старика, обитавшего в одной из хижин, притулившихся к стене с наружной стороны форта. Берг привел старика ко мне.

– Он утверждает, что эти земли принадлежат дану по имени Эгилл.

– Раньше ими владел сакс, – добавил крестьянин, сам тоже сакс. – Хротвульф! Я помню Хротвульфа! Добрый был человек.

– Как называлось это место? – спросил я.

Дед нахмурился:

– Ферма Хротвульфа, ясное дело!

– А где сам Хротвульф?

– Мертв и похоронен, господин. Закопан в землю. На небесах сейчас, надеюсь. Его туда один датчанин отправил. – Старик сплюнул. – Я тогда мальчишкой был! Маленьким совсем. Это дед Эгилла убил Хротвульфа. Прямо у меня на глазах! Насадил на копье, как жаворонка на вертел.

– А сам Эгилл?

– Ушел, господин, и все с собой забрал.

– Сегодня ушел, – пробормотал Финан, указав коровью лепешку возле амбара. – Корова оставила это нынче утром.

Я спешился и извлек Вздох Змея. Финан присоединился ко мне с мечом в руке, и мы рывком открыли дверь холла. Внутри было пусто, если не считать двух грубых столов, пары лавок, набитого соломой тюфяка, ржавого котла, сломанной косы, груды ветоши да вонючих шкур. В середине зала находился каменный очаг. Я наклонился и потрогал серый пепел.

– Теплый еще, – отметил я.

Я разворошил золу и обнаружил тлеющие угольки. Выходит, Эгилл-датчанин был дома незадолго до нашего появления, но сбежал, прихватив пожитки.

– Его предупредили, – сказал я Сигтригру, поднявшись к нему на земляной вал. – Эгилл знал, что мы близко.

И ему хватило времени собрать свой скарб и перегнать скот. Значит, его предупредили по меньшей мере за полдня. Это, в свою очередь, подразумевало, что разведчики Рагналла следили за нами с самого утра. Я смотрел на север вдоль невысокого хребта между реками.

– Тебе следует увезти Стиорру на север, – посоветовал я зятю.

– И бросить тебя?

– Тебе надо уходить.

– Здесь я король, и никто не сгонит меня с моей земли.

Уходящий к северу кряж был плоским и тянулся между двух рек, воды которых сливались воедино южнее форта. Гребень по большей части представлял собой пастбище и, удаляясь от нас, плавно понижался, чтобы затем так же полого пойти на подъем к густому лесочку, из которого неожиданно появились всадники.

– Наши разведчики, – сказал Финан, когда руки дружинников потянулись к мечам.

Шестеро конных пересекали пастбище, держась вместе, и, когда они подъехали ближе, я заметил, что двое ранены. Один сгорбился в седле, у другого была голова в крови. Шестеро подвели измученных коней к входу в форт.

– Господин, они идут, – произнес, сидя верхом, Эдгер, мотнув головой в сторону юга.

Я обернулся, но местность за реками оставалась спокойной, неподвижной, согретой солнцем и пустой.

– Что ты видел? – спросил Сигтригр.

– Там за лесом усадьба. – Эдгер указал на деревья на другом берегу. – В ней не меньше сотни воинов, и еще больше на подходе. Идут с разных сторон. – Он помолчал, пока Фолькбальд снимал раненого с седла. – С полдюжины погнались за нами, – продолжил разведчик, – и Кэдда получил копьем в живот.

– Но и мы выбили двоих из седла, – вмешался всадник с раненой головой.

– Господин, они были сильно рассредоточены, – добавил Эдгер. – Словно идут и с запада, и с востока, и с юга. Собираются с разных сторон, но идут.

На одно безумное мгновение я задумался о том, чтобы вывести наших и ударить по авангарду Рагналла. Мы можем пересечь реку, разыскать за лесом подтягивающиеся войска и смять их, прежде чем подойдут основные силы. Но тут Финан проворчал что-то, я обернулся и увидел, как у линии деревьев на севере появился одинокий всадник. Он сидел на сером скакуне. Всадник наблюдал за нами. Выехали еще двое, потом полдюжины.

– Они уже за рекой, – объявил Финан.

А из далекого леса продолжали выезжать воины. Они просто стояли и смотрели на нас. Я обернулся на юг и на этот раз тут были всадники, целый поток всадников, двигавшийся по дороге к форту.

– Они все здесь, – сказал я.

Рагналл настиг нас.

Первый костер загорелся вскоре после заката. Он теплился где-то далеко в чаще, за раскинувшимся на гребне лугом. Отсветы пламени заставили тени деревьев устроить зловещий хоровод.

Новые огни вспыхивали один за другим – зарево ярко осветило лес, раскинувшийся в междуречье к северу от нас. Костров было так много, что временами казалось, будто чаща вокруг охвачена поясом пожара. Внезапно в этой подсвеченной кострами ночи, послышался стук копыт, и я различил тень всадника. Тот галопом скакал на нас, потом развернулся.

– Хотят нас измотать, не давая спать, – проворчал Сигтригр. За первым всадником последовал второй, а на южной стороне гребня невидимый враг загромыхал клинком по щиту.

– Да, они заставляют нас бодрствовать, – согласился я. Потом посмотрел на Стиорру. – И почему ты не уехала на север?

– Уже и забыла, – ответила дочь с усмешкой.

В амбаре у Эгилла нашлись две лопаты, и мы пустили их в ход, чтобы почистить канаву перед земляным валом. Очень глубокой сделать ее не получится, но она станет помехой для наступающей «стены щитов». Для боя на открытом пространстве луга у меня было слишком мало воинов, поэтому свою «стену щитов» мы выстроим на остатках римских укреплений. Римляне, как я уяснил, сооружали два типа крепостей. Были у них могучие твердыни вроде Эофервика, Лундена или Сестера, обнесенные мощными каменными стенами. А еще было великое множество небольших фортов – не более чем ров и насыпь с бревенчатой стеной наверху. Эти малые крепости охраняли речные переправы и перекрестки дорог, и, хотя частокол нашего форта давно приказал долго жить, его земляной вал, пусть даже и осевший, был еще достаточно крут и представлял собой серьезное препятствие. По крайней мере, я убеждал себя в этом. Воинам Рагналла придется преодолеть ров и карабкаться по насыпи навстречу нашим секирам, копьям и мечам, а их погибшие образуют еще один вал, о который будут спотыкаться следующие шеренги. Самым уязвимым местом был вход в форт, представлявший собой выемку в насыпи. Но речные берега густо заросли терновником, и мой сын с двумя десятками парней нарубили колючего кустарника и завалили им проем.

До того как зашло солнце и на нас опустилась тьма, Сигтригр успел обойти форт.

– Будь у нас еще человек сто, все могло бы получиться, – мрачно подытожил он.

– Молись, чтобы Рагналл атаковал с одной стороны, – ответил я.

– Он не дурак.

Для обороны одной стены форта нам народа хватало. Если Рагналл пойдет по дороге через пастбище и ударит нам в лоб, то, думаю, мы продержимся до события, которое христиане называют «вторым пришествием». Но если он пошлет одновременно отряды в обход форта для атаки на западную и восточную стены, нам придется до опасного растянуть свои силы. Местность по обе стороны шла на спуск к реке, но, к несчастью для нас, склоны не были непроходимо крутыми, а значит, придется оттянуть воинов на обе эти стены. Если же армия ярла окружит нас, то еще и на южную. Правда – и я это знал – заключалась в том, что нам не выстоять против Рагналла. Мы дадим бой, положим какое-то количество лучших его воинов, но к середине дня превратимся либо в трупы, либо в пленников. Если морской конунг не сойдет с ума и не преподнесет мне щедрый подарок, навалившись исключительно на северную стену.

Или если не подойдут мерсийцы.

– У нас есть заложники, – заметил Сигтригр.

Мы стояли на северной стене, смотрели на сулящие угрозу огни и слушали, как вгрызаются в землю наши лопаты, углубляющие ров. Еще один вражеский воин приблизился к форту: силуэты человека и лошади обрисовывались на фоне костров, горящих в далеком лесу.

– У нас есть заложники, – согласился я.

Восемь женщин, все жены ярлов Рагналла. Младшей было около четырнадцати, старшей – лет тридцать. Держались они мрачно и обиженно, чему не стоило удивляться. Все сидели в доме Эгилла, под охраной четверых моих дружинников.

– Чего он боится? – спросил я у Сигтригра.

– Боится?

– Зачем берет заложников?

– Предательства.

– Но разве клятвы недостаточно, чтобы обеспечить преданность людей?

– Не для моего брата, – ответил зять и вздохнул. – Пять лет назад, быть может шесть, отец повел войско на юг Ирландии. Поход не задался, и половина армии просто села на корабли и уплыла.

– Такое бывает, – подтвердил я.

– Если ты захватываешь земли, рабов, скот, то воины хранят тебе верность, – рассуждал Сигтригр, – но что происходит, стоит тебе столкнуться с трудностями? Люди начинают разбегаться. Брать заложников – вот ответ Рагналла.

– Заложников берут у врагов, – возразил я. – А не среди своих же сторонников.

– Если только ты не мой братец.

Он водил острием длинного меча по камню. Звук получался однообразный. Я смотрел на отдаленные заросли и знал, что враги тоже точат клинки. Они уверены в себе. Врагам известно: рассвет принесет им битву, победу, добычу и славу.

– Что ты хочешь сделать с заложниками? – спросил Финан.

– Покажу их, – ответил Сигтригр.

– И будешь им угрожать? – вмешалась Стиорра.

– Они – это оружие, которое придется пустить в ход, – безрадостно кивнул ее муж.

– И убьешь их? – не унималась Стиорра.

Сигтригр не ответил.

– Если ты убьешь их, – напомнила дочь, – то утратишь власть над ними.

– Достаточно пригрозить им смертью, – отозвался Сигтригр.

– Люди там, – Стиорра мотнула головой в сторону огней в лесу, – знают тебя. Знают, что ты не станешь убивать женщин.

– Возможно, нам придется, – с несчастным видом пробормотал молодой ярл. – Хотя бы одну.

Никто из нас не сказал ни слова. За нашей спиной, в форте, воины грелись у костров. Некоторые пели, хотя песни были невеселые. Причитания, а не песни. Парни знали, что их ждет, я же гадал, на кого из них смогу положиться. В дружинниках своих и Сигтригра я был уверен, но четверть наших воинов еще неделю-другую назад была связана клятвой с Рагналлом. Как поведут они себя в бою? Сбегут? А быть может, страх перед гневом Рагналла заставит их яростнее сражаться за меня?

– Помнишь Эрдвульфа? – спросил вдруг Финан.

Я криво улыбнулся в ответ:

– Понимаю, к чему ты клонишь.

– Эрдвульфа? – переспросил зять.

– Был такой честолюбивый человек, который зажал нас в ловушку вроде этой, – ответил я. – Точь-в-точь такую же. И за миг до того, как нас должны были истребить, появилась леди Этельфлэд.

– С армией?

– Эрдвульф решил, что с армией, – сказал я. – На самом деле войска при ней не было, но он счел, что есть, и оставил нас в покое.

– А завтра? – произнес Сигтригр.

– Завтра подойдет мерсийская армия, преследующая Рагналла, – отозвался я.

– Хорошо бы, – без выражения проронил молодой ярл.

Я все еще надеялся на мерсийцев. Твердил себе, что они часах в двух ходу отсюда, где-нибудь к западу. Быть может, их ведет Мереваль? Тому хватит ума не разжигать костров, он достаточно умен, чтобы выступить до рассвета и ударить Рагналлу в тыл. Я цеплялся за эту надежду, хотя инстинкт твердил, что она ложна. Без подмоги мы обречены.

– Есть еще другие заложники, – заявил вдруг Финан. Мы уставились на него. – Я про отряд моего брата, – пояснил он.

– Думаешь, они не станут сражаться? – удивился я.

– Еще как будут! – ответил мой друг. – Это ведь ирландцы. Однако поутру, господин, одолжи мне свой шлем, свои браслеты и все золото и серебро, какое сможешь найти.

– Они наемники, – пробормотал я. – Ты собираешься их купить?

Финан замотал головой.

– И еще мне нужна лучшая из наших лошадей, – продолжил он.

– Бери, какую хочешь, – ответил я.

– Для чего? – поинтересовался Сигтригр.

Финан улыбнулся.

– Колдовство, – сказал он. – Всего-навсего ирландское колдовство.

Ждать рассвета оставалось недолго.

Приветствовать предрассветный час волка явился легкий туман. Костры в далеком лесу померкли, но никуда не делись, тускло тлея среди окутанных пеленой деревьев. Финан попытался пересчитать огни, но их оказалось слишком много. Мы все прикидывали шансы. У нас было всего триста восемьдесят человек, способных держать оружие, врагов же – раза в три, а то и в четыре больше. Мы все считали, хотя никто о том не говорил.

Первые всадники появились вскоре после рассвета. Они были из числа младших воинов Рагналла и не могли удержаться от того, чтобы не подразнить нас. Наездники выехали из леса и двигались, пока не оказались прямо напротив северной стены. Теперь, располагаясь шагах в тридцати или сорока от нас, юнцы пытались спровоцировать кого-нибудь из наших перейти через ров и сразиться один на один. Я строго-настрого запретил принимать вызов, и наш отказ побудил еще большее количество молодых северян задирать нас. Армия Рагналла так и скрывалась среди деревьев в полумиле от форта, но ярл не препятствовал горячим головам из числа своих воинов досаждать нам.

– Вы трусы! – орал один.

– Выходите и убейте меня, если осмелитесь! – надрывался другой, разъезжая взад-вперед у нас под носом.

– Если боитесь драться со мной, то, может, мне выставить на поединок свою сестренку? – вопрошал третий.

Они красовались не только перед нами, но и друг перед другом. Подобные оскорбления – неотъемлемая часть битвы. Нужно время, чтобы построить «стену щитов», и еще больше времени, чтобы набраться духу для удара на стену противника, поэтому насмешки и вызовы – традиция и часть подготовки. Рагналлу только предстояло показать свое войско, скрытое среди деревьев. Он сейчас рассказывает своим военачальникам, чего ожидает от них и как вознаградит. А пока его молодежь дразнит нас.

– Выходите против меня двое и сразитесь! – кричал один из воинов. – Я убью обоих!

– Щенок! – буркнул Сигтригр.

– А мне вот припоминается один юнец, так же дразнивший меня под стенами Сестера, – сказал я.

– Он был молод и глуп.

– И ничуть не изменился.

Зять улыбнулся. Он надел кольчугу, натертую песком и уксусом так, что в ней отражалось утреннее солнце. Его пояс украшали золотые клепки, золотая цепь с подвешенным к ней золотым молотом трижды обвивала шею. Шлем он пока не надел, но светлые волосы сжимал обруч из позолоченный бронзы, который мы нашли в Эофервике.

– Я отдам цепь Финану, – предложил ярл.

Финан седлал могучего вороного скакуна. Подобно Сигтригру, ирландец облачился в отполированную кольчугу, позаимствовал у меня пояс для меча, украшенный приклепанными к нему серебряными пластинками. Волосы он заплел в косы и подвязал лентами, а предплечья густо унизал воинскими браслетами. С железного обода его щита счистили ржавчину, соскребли полинялую краску с ивовых досок и прибили к ним свежевыструганный христианский крест. Если мой друг и замышлял колдовство, то явно христианское – суть затеи он так и не объяснил. Ирландец подтянул подпругу, потом просто повернулся, облокотился на спокойно стоящего коня и посмотрел поверх заваленного колючками прохода, туда, где с полдюжины молодых воинов Рагналла осыпали нас обидными словами. Прочим это уже наскучило, и они поскакали обратно к лесу, но эти шестеро гоняли лошадей прямо по краю рва и выкрикивали насмешки.

– Напугались нас? – спрашивал один. – Я согласен против двоих ваших выйти! Не трусьте, как дети, – выходите и деритесь!

Еще трое всадников отделились от деревьев на севере и порысили к этим шести.

– Я с удовольствием вышел бы и прибил парочку, – проворчал Сигтригр.

– Не стоит.

– А очень хочется. – Он смотрел на троих, которые обнажили клинки. – Разве они не нарываются? – с обидой спросил он.

– Молодые всегда так, – ответил я.

– И ты тоже таким был?

– Помню свою первую «стену щитов» и свой страх, – признался я.

Случилась схватка с угонщиками скота из Уэльса, и мне было очень страшно. С тех пор мне довелось сражаться против самых лучших воинов, которых могли выставить против нас норманны, стучал щитом о щит врага и чувствовал его зловонное дыхание, когда убивал. Но я до сих пор боялся «стены щитов». Однажды я погибну в такой вот стене. Паду, стиснув зубы от боли, и меч противника заберет мою жизнь. Быть может, это произойдет сегодня. Очень возможно, что сегодня. Я коснулся молота.

– Что они делают? – спросил Сигтригр.

Он смотрел не на меня, а на троих приближающихся конных, которые подлетели на полном галопе и вдруг обрушились на юнцов, оскорблявших нас. Те развернулись, не вполне понимая, что происходит. Замешательство стоило им жизни. Каждый из троицы новоприбывших сшиб противника с седла, причем скакавший посередине сбил с ног даже вражеского коня. Затем обрушился на второго человека с мечом. Длинный клинок погрузился в кольчугу, норманн согнулся над поразившим его мечом, а его собственный упал в траву. А потом напавший промчался галопом дальше и едва сам не вылетел из седла – его оружие застряло в потрохах умирающего. Ему пришлось вывернуться за мечом едва не наизнанку, но он как-то сумел высвободить клинок. Ловкач быстро развернул коня и рубанул раненого по спине. Один из задиравшей нас шестерки удирал во весь опор по гребню, остальные пять были мертвы или ранены.

Троица повернула к нам, и я увидел, что возглавляет ее мой сын Утред, который широко улыбнулся мне, подъезжая к вороху колючек, преграждающих вход в форт. Мы оттащили назад часть изгороди, чтобы впустить троих воинов внутрь, и встретили их приветственными криками. На груди у сына я заметил амулет в виде большого железного молота. Я придержал коня, давая парню спешиться, потом обнял.

– Прикидываешься даном? – спросил я, коснувшись его молота.

– Вот-вот! – подтвердил он. – И никто даже не поинтересовался, кто мы! Мы приехали прошлой ночью.

Его спутниками оказались даны, присягнувшие мне. Оба ухмылялись, гордые своей проделкой. Я снял с рук по браслету и вручил каждому.

– Вы могли бы остаться с Рагналлом, – сказал я им, – но не сделали этого.

– Господин, мы дали клятву служить тебе, – напомнил один из них.

– Господин, и ты никогда прежде не приводил нас к поражению, – добавил другой, и я ощутил укол совести, потому что эти парни пересекли широкий луг для того, чтобы встретить верную смерть.

– Найти вас труда не составило, – продолжил сын. – Северяне тут роятся, как осы вокруг меда.

– Много их? – осведомился Сигтригр.

– Слишком много, – ответил Утред мрачно.

– А войско мерсийцев? – спросил я.

Сын покачал головой:

– Войска мерсийцев нет.

Я выругался и снова посмотрел на луг, теперь уже пустой, если не считать трех трупов и двоих раненых, ковылявших к лесу.

– Госпожа Этельфлэд не преследует Рагналла?

– Леди Этельфлэд преследовала его, – сказал Утред. – Но возвратилась в Сестер. На похороны епископа Леофстана.

– Что?!

– Леофстан умер, – подтвердил один из прибывших с сыном воинов. – Только-только был жив-здоров, а потом упал замертво. Рассказывают, что, когда это случилось, он служил мессу. Закричал от боли и повалился.

– Нет! – Я удивился обуявшей меня печали.

Я возненавидел Леофстана, когда тот только прибыл в город. Поп был полон такой скромности, что я счел ее притворной, но потом проникся к нему расположением, даже восхищением.

– Хороший был человек, – сказал я.

– Хороший.

– И Этельфлэд увела за собой армию на его похороны?

Сын мотнул головой, потом взял поданный Бергом кубок с водой.

– Спасибо, – поблагодарил он молодого норманна, попил и продолжил: – Она отправилась в Сестер с двумя десятками дружинников и обычной свитой из священников. А во главе войска поставила Кинлэфа.

Кинлэфа, своего любимца, намеченного в мужья ее дочери.

– И что Кинлэф? – с унынием осведомился я, предполагая ответ.

– Согласно последним известиям, он находился далеко к югу от Ледекестра, – сообщил сын. – И отказывался вести свои силы в Нортумбрию.

– Ублюдок! – вырвалось у меня.

– Мы вернулись в Сестер и просили правительницу помочь, – сказал Утред.

– Ну и?..

– Этельфлэд велела Кинлэфу идти на север и разыскать тебя. Но этот приказ он, вероятно, получит только сегодня.

– А нас с ним разделяет дневной переход.

– По меньшей мере, – подтвердил сын. – Поэтому придется нам управляться с этими мерзавцами в одиночку. – Он усмехнулся, а потом удивил меня, когда обернулся и поглядел на Финана. – Эй, ирландец!

Финана такое обращение явно изумило, но обиды он не выказал.

– Господин Утред? – последовал его вежливый ответ.

– Ты мне два шиллинга должен, – заявил сын, осклабясь, как придурок.

– За что?

– Ты говорил, что жена епископа похожа на жабу, помнишь?

– Помню. – Финан кивнул.

– А вот совсем и не похожа. Так что гони два шиллинга.

– Господин, это только твое мнение! – Финан фыркнул. – А велика ли ему цена? Ты как-то счел красавицей одну девицу из таверны в Глевекестре, а у той лицо, как у коровы задница. К ней даже Гербрухт не прикоснулся, а я видел, как он горбатит таких, кого и пес понюхать не захочет!

– Ну, сестра Гомерь-то красавица, – возразил сын. – Спроси хотя бы у моего отца.

– У меня?! – воскликнул я. – Да откуда ж мне знать?

– Отец, у сестры Гомерь есть родимое пятно в виде яблока, – сообщил Утред. – Прямо вот тут. – И он указал затянутым в перчатку пальцем на лоб.

Онемев, я мог только пялиться на него. На мгновение даже забыл про Рагналла, вспоминая аппетитное тело в сарае для сена.

– Так как? – спросил Финан.

– Плати моему парню два шиллинга, – буркнул я и захохотал.

В этот момент Рагналл пришел, чтобы дать битву.

Я помнил, как вывел Рагналл своих конников из леса под Сестером, когда шел мстить за тех, чьи головы остались на частоколе форта на Эдс-Байриге. Под прикрытием деревьев ярл построил своих людей в линию, чтобы они выступили одновременно. Здесь он проделал то же самое. Минуту назад деревья вдали были согреты утренним солнцем, их зеленые листья хранили безмятежность, а потом вдруг появились северяне. Шеренга за шеренгой, пешие, со щитами, с оружием, – то была «стена щитов», призванная вселить в нас ужас. И это ей удалось.

Страшная штука – «стена щитов». Это действительно стена из дерева, железа и стали, имеющая одно предназначение – сокрушать.

Двигавшееся на нас построение было внушительным – вал из круглых размалеванных щитов перекрывал широкое пространство плоской вершины гребня, а над ним реяли флаги ярлов, вождей и королей, явившихся убить нас. В центре, разумеется, располагался стяг с алой секирой Рагналла, но ей составляли компанию еще сорок или пятьдесят знамен с воронами, орлами, волками, змеями и созданиями, которые людям могли явиться лишь в кошмарах. Воины, шедшие под этими штандартами, вышли из леса, а затем остановились и принялись стучать щитом о щит, производя непрестанный грохот. По моим прикидкам, тут было не меньше тысячи воинов. Фланги стены спускались по склонам гребня, из чего следовало, что враги намерены охватить форт и ударить с трех сторон. Мои люди стояли на валу форта. Они тоже вели подсчет, молча смотрели на могучие силы Рагналла и вслушивались в грохот его щитов.

Рагналл еще не был готов к атаке и давал своим воинам посмотреть на нас, убедиться, как нас мало. Те, кто бил щитами о щиты, чтобы произвести устрашающий шум, видели осевший вал форта и выстроившуюся на нем куда меньшую, чем их собственная, «стену щитов». А еще всего два флага: волчью голову и красную секиру. Рагналл хотел дать им понять, как легко достанется победа. Я заметил, как сам ярл разъезжает на вороном коне позади строя и обращается к бойцам. Он обещал им успех и нашу смерть. Вливал в них уверенность. Я знал, что скоро и Рагналл перейдет к оскорблениям в наш адрес. Предложит нам сдаться, а когда мы откажемся, двинет свою «стену щитов».

Но Финан опередил морского конунга.

Он медленно выехал навстречу врагу. Конь его высоко вскидывал копыта, пересекая щедро поросший травой луг. И воин, и жеребец смотрелись великолепно: тяжесть золота, блеск серебра. Ирландец обернул вокруг шеи цепь Сигтригра, предварительно сняв с нее молот, надел мой шлем с присевшим серебряным волком на гребне, к которому он прицепил куски черной материи, походившие на конский хвост на шлеме его брата. Именно к брату и лежал его путь – к знамени с темным кораблем, плывущим по морю цвета крови. Флаг этот располагался на правом фланге построения Рагналла, на краю плато. Были у ирландцев и другие стяги, с христианским крестом, точно таким же, какой поместил Финан на свой щит, который висел у него на левом боку, поверх сверкающих ножен с Похитителем Душ – мечом, взятым моим другом в битве у норманна. Похититель Душ был легче большинства мечей, хотя почти таким же длинным, и я всегда опасался, что этот облегченный клинок может легко сломаться при столкновении с обычным тяжелым. Но Финан, сам окрестивший меч, любил Похитителя Душ.

Из строя Рагналла навстречу Финану выехали двое. Их коней держали где-то поблизости от «стены щитов», и я предположил, что Рагналл дал этим парням разрешение драться. До нас донеслось, как его войско приветствует поединщиков. Я не сомневался, что они испытаны в боях, искусны с мечом и ужасны в схватке, и ярл наверняка полагал, будто Финан примет вызов одного или другого, но тот проехал мимо них. Норманны последовали за ним, осыпая насмешками, но не атаковали. Все это тоже входило в ритуал битвы. Финан вышел один и имел право выбирать себе противника. Он продолжал двигаться медленно и чинно, пока не оказался перед стоящими под собственными флагами ирландцами.

К ним он и обратился.

Я находился слишком далеко, чтобы расслышать его слова, и даже будь у него под боком – не понял бы чужого языка. Двое поединщиков, поняв видимо, что вызов от ирландца будет адресован его соотечественникам, повернули прочь, а Финан продолжал говорить.

Надо полагать, он задирал их. И перед мысленным его взором наверняка стояла девушка, прекрасная, как мечта, темноволосая красавица из рода О’Домнейл. Девушка, ради которой стоит бросить вызов судьбе. Девушка, созданная для любви и обожания. Девушка, которую втоптали в грязь, чтобы потешить его брата, и которая как наваждение преследовала Финана все долгие годы с момента ее смерти.

Из рядов ирландцев выступил воин.

Вражеская «стена щитов» располагалась далеко, но даже так я сумел разглядеть, что этот человек гораздо крупнее Коналла, и Финана тоже. Настоящий верзила в облегающей массивный торс кольчуге, со щитом большим, чем у кого-либо в стене, и с мечом, выкованным скорее для бога, чем для смертного: тяжелый, как боевой топор, – меч для бойни. Финан соскользнул с седла.

Обе армии смотрели.

Мой друг отбросил щит, и мне припомнился далекий, очень далекий день, когда я сошелся в поединке со Стеапой. Это случилось прежде, чем мы сделались друзьями, и никто не ставил на меня в той схватке. К нему прилепилось прозвище Стеапа Снотор, то есть Умный. Это была жестокая насмешка, потому что умнейшим из людей Стеапу не назовешь, зато он был предан, рассудителен и неудержим в бою. Подобно детине, который вышел навстречу Финану, он был велик ростом и обладал жуткой силищей – настоящий сеятель гибели. Я сразился с ним, как полагалось, насмерть. И один из нас умер бы тогда, если бы в то самое утро даны не хлынули через границу. Так вот, когда я выходил против Стеапы, то первым делом отбросил щит и даже снял кольчугу. Снотор невозмутимо смотрел на меня. Он знал, почему я так поступаю, – я увеличивал подвижность: вес перестанет сковывать меня, я буду проворен и смогу танцевать вокруг великана, как вертлявая шавка, облаивающая быка.

Кольчугу Финан не снял, но щит откинул и стал ждать.

Верзила ринулся вперед, намереваясь щитом сбить Финана с ног. Дальнейшее произошло так быстро, что мы толком и не поняли, как именно. До места было далеко, слишком далеко, чтобы хорошо разглядеть. Две фигуры сблизились; я видел, как великан выдвинул щит, желая врезаться в Финана, и, видимо решив, что тот уже упал, начал поворачиваться, занося гигантский меч для последнего удара. А потом просто рухнул.

Все случилось за пару ударов сердца. Впрочем, мне и не доводилось встречать человека проворнее Финана. Он был невысок и выглядел тощим, но зато был быстр. Ему полюбился Похититель Душ, потому что ирландец не часто напрямую встречал клинок врага своим, обычно, как танцор, ускользал от удара. Я частенько упражнялся с ним и очень редко заставал его врасплох. Здоровяк – как я понял, это был высланный Коналлом поединщик – упал на колени, а Финан рубанул ему Похитителем Душ по шее. На этом схватка окончилась. Длилась она буквально пару мгновений, и победа Финан выглядела удивительно простой. Далекий грохот щитов смолк.

Финан снова обратился к соотечественникам. Я так и не узнал содержания его речи, но видел, как он подошел к «стене щитов» на расстояние удара мечом и копьем, а потом что-то сказал брату. Я понял, что это Коналл, потому как его шлем блестел ярче прочих и стоял мужчина прямо под кроваво-красным знаменем. Братья сошлись лицом к лицу. Помню, какая ненависть обнаружилась между ними под Сестером. Не могла она остыть за это время, но Коналл не шевелился. Он видел, как погиб его поединщик, и не желал следовать за ним в преисподнюю.

Мой друг сделал шаг назад.

Обе армии наблюдали.

Финан повернулся к брату спиной и зашагал к коню.

И тут Коналл атаковал.

Мы ахнули. Думаю, все до единого на этом поле боя ахнули. Коналл устремился вперед, его меч нацелился в спину противника.

Финан развернулся. Сверкнул Похититель Душ. Звона клинков я не слышал, но видел, как меч Коналла отлетел, словно ударился о стену, видел, как Похититель Душ полоснул ирландца по лицу, видел, как Финан снова повернулся и направился прочь. Все молчали, затаив дыхание. Наблюдали, как Коналл с окровавленным лицом ждет, а Финан удаляется от него. И снова Коналл бросился в атаку. На этот раз он наметил выпад в основание шеи брата, но Финан пригнулся, вновь совершил разворот и впечатал рукоять Похитителя Душ в физиономию противника. Коналл пошатнулся, закачался на пятках, потом тяжело осел.

Финан приблизился к нему. Не обращая внимания на клинок Коналла, он приставил Похитителя Душ к его шее. Я ожидал укола и фонтана крови, но вместо этого Финан продолжал держать лезвие у горла брата и заговорил с его людьми. Поверженный враг попытался поднять меч, но мой друг презрительным пинком оттолкнул оружие, потом склонился и ухватился левой рукой за шлем брата.

И сдернул его с головы.

Он по-прежнему возвышался над Коналлом. С подчеркнутым презрением Финан вложил Похитителя Душ в ножны. Снял мой шлем и одел вместо него отобранный у брата, с конским хвостом и королевской короной.

Король Финан.

Затем мой друг повернулся и, подобрав брошенный в траву щит, снова забрался в седло. Унизив брата, он прогнал скакуна вдоль всей линии Рагналла. Причем не спешил. Он побуждал противника выйти и сразиться лицом к лицу, но никто не вышел. Угадывалось какое-то пренебрежение в этой скачке. Когда Финан наконец повернул и, ударив коня по бокам, легким галопом направился к нам, конский хвост на украшенном золотой короной шлеме развевался у него за плечами.

Финан подъехал к преграде из колючек и кинул мне мой шлем.

– Теперь воины Коналла не станут с нами сражаться, – объявил он.

А значит, оставалось всего около тысячи таких, которые сражаться будут.

Финан явно осложнил жизнь Рагналлу. Морской конунг пребывал в уверенности, что побьет нас, хотя и понимал: за победу придется дорого заплатить. Римский форт был старым, но валы его оставались крутыми, и карабкающиеся по невысоким склонам воины окажутся уязвимы. В конечном итоге он одолеет нас – у него слишком много бойцов, а у нас слишком мало, но многие парни Рагналла умрут, убивая нас. Вот почему схватки «стен щитов» начинаются так медленно. Людям необходимо укрепить себя перед грядущим ужасом. Крепостной ров не представлял серьезного препятствия, однако за ночь мы, помимо того что углубили его, еще и набили в дно короткие колья. Наступающие плохо видят из-за щитов, и при условии, что задние ряды станут напирать, очень легко споткнуться. А человек, упавший в «стене щитов», все равно что покойник. Много-много лет назад, при холме Эска, я видел, как необоримую армию данов победил ров, сооруженный Альфредом. Задние ряды напирали на «стену щитов», передние ряды скатывались в ров, где западносаксонские воины резали их, пока ров не наполнился кровью.

Опытные воины Рагналла и так не рвались в атаку на форт, а дурное предзнаменование в виде унижения Коналла еще поубавило желание. Ярлу предстояло заново распалить их, наполнить яростью, а заодно и элем. В «стене щитов» ты ощущаешь исходящий от врага запах эля. У нас, к сожалению, напитка не было, нам предстояло драться трезвыми.

Солнце проделало половину пути до зенита, когда наконец Рагналл выехал оскорблять нас. Очередная часть ритуала битвы. Сначала зеленые дураки бросают врагу вызов на одиночные поединки, потом произносятся речи, призванные разжечь в воинах жажду крови, и наконец противника осыпают оскорблениями.

– Червяки! – кричал нам Рагналл. – Навоз свиной! Хотите сдохнуть тут?

Мои люди ритмично ударяли клинками саксов по щитам, заглушая этой музыкой смерти его слова.

– Выдайте моего братишку – и останетесь жить! – надрывался Рагналл.

Для боя он облачился в кольчугу и шлем, оседлал своего вороного жеребца, а в качестве оружия избрал могучую секиру. Его сопровождало около дюжины соратников – угрюмые воины на здоровенных конях, с лицами, которым закрытые нащечники придавали таинственность. Они разглядывали ров и стену, чтобы предупредить своих людей о предстоящих трудностях. Двое подъехали к завалу из терновника и отвернули, только когда брошенное копье вонзилось в землю между их лошадьми. Один из норманнов ухватился за колыхающееся древко и увез оружие с собой.

– Мы разорили Мерсию! – вещал Рагналл. – Уничтожили усадьбы, набрали пленников, очистили от скота поля! Старая карга, называющая себя правительницей Мерсии, прячется за каменными стенами! Ее страна стала нашей, и я раздаю ее земли! Хотите получить хорошую землю, жирную землю? Переходите ко мне!

Вместо того чтобы оскорблять, он пытался подкупить нас. Позади него, на другой стороне широкого луга по рядам врагов гуляли мехи с элем. Щиты воины поставили на землю, уперев верхней частью обода в бедра, копья держали прямо, и на их воздетых остриях играло солнце. Эти наконечники густо окружали знамя Рагналла в середине строя, и это выдало мне его план прорвать центр нашей линии при помощи длинных копий. Так поступил бы я на его месте. Ярл соберет здесь самых сильных своих воинов, самых диких, самых опытных в убийстве и хвастающих числом жен, которых они сделали вдовами. Он бросит этих воинов на слабо защищенный проход в форт, а следом за ними пойдут меченосцы. Они расчленят наш строй и перебьют, как загнанных в угол крыс.

Рагналл наконец устал надрываться. Мы не отвечали, грохот ударов мечей по щитам не смолкал, и к тому же лазутчики ярла высмотрели все заготовленные нами препятствия, и нужды торчать здесь больше не было. Поэтому Рагналл, сплюнув в нашу сторону и крикнув, что мы выбрали смерть вместо жизни, направился обратно к своей рати. Армия, видя его возвращение, стала поднимать щиты, и я наблюдал, как их надевают на руку и заводят друг за друга. Копейщики расступились, пропуская ярла и его спутников через стену, потом щиты снова сомкнулись. Я видел, как Рагналл слез с коня и протолкался в первую шеренгу. Северяне дозрели.

В этот момент на поле выехал Сигтригр.

Вместе с ним было восемь воинов и восемь заложниц. Руки женщин были связаны спереди, и их лошадей вели воины. Рагналл наверняка уже знает, что мы захватили женщин в Эофервике, но, скорее всего, удивится, увидев их здесь. Удивится и насторожится. А как поступят мужчины, чьих жен мы взяли в плен? Мне припомнились слова Орвара, что воины любят Сигтригра, но боятся Рагналла. И вот теперь Сигтригр, роскошный в своей сияющей кольчуге и с королевским обручем поверх шлема, направлялся к этим людям, а за ним ехали заложницы, каждая под охраной дружинника с мечом наголо. Воины Рагналла решили, что прольется кровь. Ропот гнева прокатился по дальней стороне пастбища.

Сигтригр остановился на полпути между армиями. Женщины выстроились в линию, каждой угрожал клинок. Послание было недвусмысленным. Если Рагналл пойдет в атаку, заложницы умрут. С другой стороны, не менее понятно было и то, что если Сигтригр убьет их, то тем самым сделает нападение неизбежным.

– Ему следовало просто вернуть их сюда, – проворчал Финан.

– Почему?

– Он не может убить их там! Будь они спрятаны в доме, враги не смогли бы узнать, что с ними случилось.

Вместо этого Сигтригр поднял правую руку, давая своим дружинникам знак, потом резко опустил ее.

– Давайте! – приказал он.

Восемь мечей перерезали веревки, не туго связывавшие запястья заложниц.

– Вы свободны, – объявил женщинам Сигтригр. – Идите и разыщите своих мужей. Ступайте!

Заложницы на миг растерялись, потом неловко погнали лошадей в направлении строя Рагналла. А войско внезапно затихло, ведь Сигтригр вместо расправы над женщинами отпустил их. Одна из несчастных, не в силах управиться со своенравной кобылой, слезла с седла и побежала к знамени мужа. Двое мужчин выскочили из рядов, устремившись навстречу супругам. Рагналл осознал, что теряет власть над людьми, которым внушал страх, понял и то, что атаковать нужно немедля. Он обернулся, закричал и повел «стену щитов» вперед. Загудели рога, развернулись флаги, опустились на изготовку острия копий, и люди двинулись. Они издали боевой клич.

Но кричали не все.

«Стена щитов» заколебалась. Воины в центре, которых я опасался сильнее всего, шли уверенно; не отставали и расположенные по бокам от них, но фланги замешкались. Ирландцы не тронулись с места, как и ближайшие к ним дружины. Не пошевелились и еще некоторые. Я видел, как мужчина обнимает свою жену и его приятели тоже не спешат выступать. Приблизительно половина строя Рагналла надвигалась на нас, другая же утратила страх перед вождем.

Сигтригр возвращался к нам, но помедлил, когда услышал громкое пение рогов. Он развернул коня и увидел, что половина «стены щитов» брата отказывается атаковать. За линией Рагналла сновали всадники, принуждая отставших. Ирландцы стояли как вкопанные, даже щитов не подняли. Мы смотрели на расколовшуюся пополам армию, на армию, утратившую веру в себя. Те, кому вернули жен, взвешивали свою преданность, и мы наблюдали их колебания.

Сигтригр обернулся и поглядел на меня.

– Господин Утред! – крикнул он. В голосе его был призыв. – Господин Утред!

– Знаю! – отозвался я.

Он расхохотался. Зять наслаждался войной. Он родился воином, вождем, норманном и видел то, что видел и я. Если человек правит посредством страха, ему следует быть успешным. Такой вождь внушает сторонникам покорность, показывая, что его нельзя одолеть, а его предназначение – одерживать победы и брать добычу. Wyrd bið ful āræd. Судьбы не избежать. Тот, кто правит страхом, не может позволить себе ни одной неудачи. Сигтригр, отпустив заложниц, ослабил узы страха, но колеблющиеся не будут оставаться в раздумье долго. Стоит им увидеть, что копейщики Рагналла проломились сквозь колючую изгородь и вошли в форт, что меченосцы всходят на валы, а секиры врубаются в наши щиты на парапете стены, они присоединятся к нападающим. Все хотят быть на стороне победителя. Через несколько минут они увидят, как воины морского конунга наваливаются на наши укрепления и обходят их с тыла, и испугаются, что, одержав победу, Рагналл отомстит тем, кто его не поддержал.

То, что понимал Сигтригр и что видел я, заключалось в необходимости не дать этим колеблющимся решить, будто успех клонится на сторону Рагналла. Теперь мы не могли оборонять форт, хотя он был предназначен для обороны, – воинов Рагналла, пошедших в наступление, все равно с лихвой хватало, чтобы раздавить нас. А при виде того, как они прокладывают себе путь в крепость, остальные силы ярла присоединятся к битве.

Нам надо убедить колеблющихся, что армию Рагналла ждет поражение.

Мы должны вселить в них надежду на освобождение.

Мы должны выйти из своего убежища.

Мы должны атаковать.

– Вперед! – взревел я. – Вперед – и бей их!

– Иисус Христос! – пробормотал Финан, стоявший рядом.

Мои люди помедлили мгновение – не из робости, но от удивления. Ночь напролет мы готовили их к обороне форта, а теперь оставляли его, чтобы ударить по врагу. Я спрыгнул со стены в ров.

– За мной! – кричал я. – Идем крушить ублюдков!

Преграду из колючек пинками сдвинули в сторону. Воины спускались с вала, перебирались через ров и строили «стену щитов» на противоположной его стороне.

– Давай, пошли! – призывал я. – Пойдем и убьем их!

Сигтригр и его конники убрались с нашего пути. Мы наступали по плоской вершине гребня, стуча клинками о щиты. Враг в изумлении остановился.

Людям нужен боевой клич. Девиз «За Мерсию!» тут не годился, потому что большинство моих воинов составляли не мерсийцы, а норманны. Можно было выкрикнуть имя Сигтригра, и все несомненно подхватили бы его, ведь мы добывали ему трон, но, повинуясь какому-то порыву, я выбрал другой вариант:

– За Мус! За лучшую шлюху Британии! За Мус!

Последовала пауза, а затем раздался взрыв смеха.

– За Мус! – подхватили мои парни.

Часто ли противник видит, как нападающие на него заливаются хохотом? Такое хлеще любых оскорблений. Человек, идущий в бой смеясь, – это человек уверенный в себе, а уверенный в себе воин вселяет во врага ужас.

– За шлюху! – горланил я. – За Мус!

Клич прокатился по всему строю, и те, кто слыхом не слыхивал про Мус, узнали, что это потаскуха, причем из лучших. Идея им понравилась. Теперь все со смехом выкликивали ее имя. Шли на смерть с именем шлюхи на устах:

– Мус! Мус! Мус!

– Уж лучше бы она их отблагодарила, – мрачно проворчал Финан.

– Отблагодарит! – отозвался мой сын по другую сторону от меня.

Рагналл гнал своих копейщиков вперед, но те наблюдали за Сигтригром, который вместе с конниками обогнул их справа. Зять обращался к тем, кто не принял участия в атаке, кто медлил за «стеной щитов» морского конунга. Он побуждал их выступить против ярла.

– Просто бейте их! – заорал я и ускорил шаг. Надо сблизиться с врагом, прежде чем нерешительные сочтут, что мы обречены. Людям нравится быть на стороне победителей, поэтому нам требовалось побеждать! – Быстрее! За шлюху!

Тридцать шагов, двадцать – и вот ты уже смотришь в глаза тем, кто пытается убить тебя, видишь острия копий. Инстинкт велит остановиться, выровнять ряд щитов. Битва заставляет нас съеживаться, страх рвет клешнями, время буквально замирает, рев тысяч глоток сменяется тишиной, и в этот миг, когда сердце трепещет от ужаса, как трепещет пойманный в капкан зверь, ты должен заставить себя ринуться в этот ад.

Потому что враг испытывает то же самое.

Ты идешь убивать его. Ты – чудовище из его кошмаров. Человек напротив меня слегка присел, выставив копье и высоко держа щит. Я знал, что с моим приближением он либо приподнимет, либо опустит острие. Мне было выгоднее, чтобы поднял, поэтому я намеренно держал щит пониже – он должен прикрывать ноги. Я не думал, просто знал, что так и будет: слишком уж часто мне доводилось сражаться. И верно, наконечник пошел вверх, целясь мне в грудь или шею, а норманн изготовился для удара. Я поднял щит, и копье, скользнув по нему, поразило воздух. А потом мы столкнулись.

Треск щитов, резкий грохот, могучее соприкосновение дерева и стали, люди, издающие боевые кличи; я сунул Осиное Жало в щель между двумя щитами, а стоящий за мной воин подцепил щит противника секирой и дернул. Норманн пытался оттянуть свое копье назад, я же ударил саксом ему в ребра. Клинок прошел сквозь кольца кольчуги, через кожу, чтобы заскрежетать по кости. Провернув оружие, я рванул его назад, когда чей-то меч со звоном ударил о мой щит. Финан прикрывал меня справа, нанося уколы саксом. Мой противник бросил копье, слишком длинное для боя в стене. Оно предназначено, чтобы прорывать вражеский строй, но в оборонительном бою почти бесполезно. Норманн потянул свой сакс, но не успел тот покинуть ножны, как я полоснул Осиным Жалом по его лицу, украшенному наколкой с воронами. Лезвие нанесло широкую рану, хлынувшая кровь ослепила недруга и окрасила алым его короткую бороду. Еще удар, на этот раз укол в горло, и он повалился наземь, а человек в следующем за ним ряду распластался поверх упавшего в выпаде, который отклонил мой щит и скользнул по руке сына. Я едва не споткнулся о лежащего. Тот еще пытался достать меня саксом.

– Добей! – крикнул я стоящему за мной и толкнул щитом мечника, который с рычанием вытянулся в очередном выпаде. Мой щит врезался ему в корпус, и я ударил Осиным Жалом вниз, вспоров противнику бедро от паха до колена. Клинок обрушился на мой шлем. Над головой раздался свист топора, и я быстро присел, вскинув щит; секира разрубила железный обод, расщепила ивовую доску и наклонила щит над головой. Но я видел кровоточащее бедро и уколол снова, на этот раз снизу вверх, нанеся коварный удар, который заставляет мужчин орать и выводит из боя. Финан взмахом сакса отделил секирщику щеку от челюсти, потом кольнул, целя в глаз. Располагавшийся за мной Гербрухт выхватил секиру и обрушил на врага. Так как я присел, фриз решил, будто я ранен, и, протолкавшись мимо меня, с яростным рыком крутанул тяжелой секирой со всей своей недюжинной силой. Меч ранил его в грудь, но скользнул вверх, а топор гиганта раскроил шлем и череп неприятеля пополам, в воздухе повис кровавый туман, а по моему шлему забарабанили ошметки мозгов. Я стоял, прикрывая Гербрухта щитом. Слева от меня пробивался Утред, наступив ногой на лицо павшего неприятеля. Мы срубили две передние шеренги Рагналла, а задние отступили, избегая наших окрашенных алым щитов, обагренных кровью клинков и звериной ярости.

И я снова услышал треск и вопли и хотя видеть не мог, но почувствовал сотрясение слева и понял: к бою присоединились свежие силы.

– За шлюху! – взревел я. – За шлюху!

Дикий это был вопль. Зато пришла радость битвы, упоение смертью. Слева от моего сына вырос Фолькбальд, силой не уступавший Гербрухту и вооруженный топором на короткой рукояти. Оружие было утяжеленное, и с его помощью фриз оттягивал щит врага вниз, а Утред тем временем бил поверх обода. Под моим щитом проскользнуло копье и ударило в стальное кольцо на сапоге. Я наступил на лезвие, сунул Осиное Жало в прогал между щитами и ощутил, как оно вонзилось в плоть. Я напевал песню без слов. Финан наносил саксом короткие быстрые уколы промеж щитов, кромсая предплечья противников, пока те не роняли оружие, и тогда втыкал клинок им в ребра. Фолькбальд отбросил расщепленный щит и размахивал секирой, выкрикивая фризский клич. Он крушил острым лезвием шлемы и черепа, окружая себя кучей окровавленных трупов, и приглашал живых подойти и умереть. Где-то впереди, неподалеку, я разглядел знамя Рагналла.

– Рагналл, ублюдок! – завопил я. – Сморщенный кусок дерьма! Иди и сдохни, сволочь! За шлюху!

Ах, это безумие боя! Мы боимся его, наслаждаемся им, его воспевают поэты. И когда оно растекается по жилам, как огонь, приходит настоящее безумие. Это радость! Страх исчезает без следа, человек чувствует себя бессмертным, видит, как бежит враг, знает, что неуязвим, что даже боги попятятся от его клинка и окровавленного щита. И я продолжал напевать ту дикую песнь, песнь убийства – звук, который покрывает стоны умирающих и крики раненых. Страх питает безумие боя – вернее, превращение страха в свирепое забвение. Ты побеждаешь в «стене щитов» благодаря тому, что становишься более диким, чем твой враг, обращаешь его свирепость обратно в ужас.

Я хотел убить Рагналла, но не мог разглядеть его, а видел только ободья щитов, бородатые лица, клинки, оскалы. Вот человек выплевывает из окровавленного рта зубы, вот мальчишка рыдает, призывая мамочку, вот другой заливается слезами на земле и трясется. Раненый стонет и катается по траве; мне показалось, будто он пытается поднять сакс и ударить меня, и я вонзил Осиное Жало ему в глотку, и в лицо мне брызнул горячий фонтан. Проклиная врага, я надавил, потом дернул меч назад, заметил коротышку, появившегося справа. Я двинул клинком с неудобной руки, попал, и недомерок осел и заорал:

– Отец!

Оказалось, что это не мужчина, а мальчишка.

– Отец! – Этот второй крик издал мой сын, оттаскивая меня назад.

Малец дрожал и плакал, истерически всхлипывая, хватал ртом воздух, лицо его было покрыто кровью. Я поднял его. Я не понял. Просто увидел, как он появился справа от меня, и рубанул, но парнишке было всего лет девять или десять, а я наполовину отрубил ему левую руку.

– Все кончено, – твердил Утред, удерживая мою руку с мечом. – Все кончено.

Конечно, кончено было не все. Воины еще ударяли щитами о щиты, клинки рубили и кололи, но собственные соратники Рагналла обратились против него. Ирландцы вступили в бой, но на нашей стороне. Обрушившись на дружинников Рагналла, они издавали свой боевой клич, напоминавший высокий, до визга, крик. Ярлы, чьих жен мы вернули, тоже пошли против морского конунга, и из всей его тысячной рати осталась горсть, человек примерно двести, но и те были окружены.

– Хватит! – кричал Сигтригр. – Хватит! – Он где-то раздобыл коня и вскочил в седло. Его окровавленный меч указывал на людей, пытающихся убить его брата. – Хватит! Пусть живут! – скомандовал зять.

Его брат находился в кольце воинов, еще дравшихся за него. Когда битва стихла, эти малочисленные и окруженные бойцы опустили оружие.

– Присмотри за мальчонкой, – бросил я сыну.

Парнишка скорчился над своим убитым отцом, судорожно рыдая. Таким был и я под Эофервиком, промелькнула у меня мысль. Сколько лет было мне тогда?

– Мы старые? – спросил я у Финана.

– Слишком старые, господин.

На его лице была кровь, она капала с седой бороды.

– Ты ранен? – осведомился я. Он мотнул головой. На голове у него по-прежнему красовался шлем брата с золотой короной, в которой удар меча оставил зазубрину.

– Вернешься домой? – обратился я к нему.

– Домой? – Мой вопрос озадачил его.

– В Ирландию, – напомнил я и глянул на его корону. – Король Финан.

– Господин, я дома. – Он улыбнулся.

– А твой брат?

Финан пожал плечами:

– Ему теперь до конца дней придется мучиться позором. С ним все кончено. А еще, – тут мой друг перекрестился, – негоже человеку убивать собственного брата.

А вот Сигтригр убил своего. Он предложил жизнь тем из воинов, кто сдастся, и, когда они оставили Рагналла, зять сразился с ним в честном поединке. Я не смотрел, но потом узнал, что Сигтригр заработал рану в бедре и сломанное ребро.

– Биться он умел, – довольно заявил молодой ярл. – Но я лучше.

Я обвел взглядом людей на лугу. Их были сотни.

– Теперь они все твои, – сказал я зятю.

– Мои, – согласился он.

– Тебе стоит вернуться в Эофервик, – посоветовал я. – Раздавай земли, но позаботься о том, чтобы у тебя оставалось достаточно воинов для защиты городских стен. Четыре человека на каждые пять шагов. Часть гарнизона могут составлять мясники, пекари, кожевники и поденщики, но разбавь их своими дружинниками. И возьми Дунхолм.

– Возьму. – Он посмотрел на меня, широко улыбнулся, и мы обнялись. – Спасибо.

– За что?

– За то, что сделал свою дочь королевой.

На следующее утро я увел своих людей. В битве мы потеряли шестнадцать человек, всего шестнадцать, однако еще сорок были слишком тяжело ранены, чтобы их перевозить. Я прижал к груди дочь, потом склонился перед ней, ведь это была настоящая королева. Сигтригр попытался вручить мне свою большую золотую цепь, но я отказался.

– Золота у меня вдоволь, – объяснил я ему. – А ты теперь раздающий золото. Будь щедр.

И мы вернулись в Мерсию.

С Этельфлэд я встретился шестью днями позже. Произошло это в главном доме Сестера. Там присутствовали Кинлэф, Мереваль, Осферт и юный принц Этельстан. Были там и мерсийские воины, те, кто не погнался за Рагналлом к северу от Ледекестра. Среди собратьев-священников стояли Сеолнот и Сеолберт. Другой мой сын, отец Освальд, тоже находился в зале и покровительственно близко держался от вдовы епископа Леофстана, сестры Гомерь, она же Мус. Та улыбнулась мне, но, когда я ожег ее взглядом, улыбка разгладилась.

Я не почистил кольчугу. Дождь смыл большую часть крови, но прорванные клинками звенья остались на месте, и кожа поддевки пропиталась кровью. Шлем был прорублен сбоку ударом секиры, который я почти не ощутил в пылу битвы, но голова до сих пор гудела от тупой боли. В большой зал я вошел вместе с Утредом, Финаном и Рориком. Так звали мальчишку, того самого, которого я ранил в бою. У него было такое же имя, как у сына Рагнара, товарища моих детских лет. Рука у нынешнего Рорика заживала, на самом деле уже поджила достаточно для того, чтобы он мог держать в ней тяжелый бронзовый ковчежец с изображениями святых на стенках и Христа во славе своей на крышке. Рорик был славный мальчуган, русоволосый и голубоглазый, с волевым лицом, в котором угадывалось озорство. Матери он никогда не знал, а его отца убил я.

– Это Рорик, – представил я парня Этельфлэд и компании. – Он мне как сын. – Я дотронулся до амулета в виде золотого молота, висящего у мальца на шее. Амулет принадлежал его отцу, как и меч, который висел, волочась по полу, у него на поясе, перехватывающем тощий живот. – Рорик из тех, кого вы называете язычниками, и останется язычником. – Я глянул на священников, и только отец Освальд не отвел взгляда и кивнул. – У меня есть дочь, – продолжил я, поворачиваясь к Этельфлэд, сидевшей в кресле, сходившем в Сестере за трон. – Теперь она королева Нортумбрии. Ее муж – король. Он дал клятву не нападать на Мерсию. Также он в знак добрососедства уступает тебе часть мерсийских земель, находящихся в данный момент под властью данов, и готов заключить с тобой договор.

– Благодарю, господин Утред, – отозвалась Этельфлэд. Лицо ее было непроницаемо, но она встретилась со мной взглядом и задержала его на миг, чтобы потом опустить на мальчишку рядом со мной. – Рорик, добро пожаловать.

– Госпожа, думается, будет лучше иметь на троне Нортумбрии дружественно настроенного язычника, – продолжил я, – потому как мужчины Мерсии слишком трусливы, чтобы вторгаться в ту страну. – Тут я посмотрел на Кинлэфа. – Даже преследуя своих врагов.

Кинлэф обиделся.

– Я… – начал он, но осекся.

– Ты – что? – с вызовом спросил я.

Кинлэф поглядел на Этельфлэд в поисках поддержки, но не нашел ее.

– Я следовал совету, – промямлил он наконец.

– Совету попа? – уточнил я, вперив взгляд в Сеолнота.

– Нам был дан приказ не входить в Нортумбрию, – оправдывался Кинлэф.

– Тебе следует поучиться у господина Утреда, что бывает время, когда приказы приходится нарушать, – вмешалась Этельфлэд, глядя на меня, хотя обращалась к Кинлэфу. Потом повернулась к нему, и в голосе ее зазвенел лед. – Ты принял ошибочное решение.

– Но оно обошлось без последствий, – заявил я, посмотрев на отца Сеолнота, – потому что Тор и Один услышали мои молитвы.

По губам Этельфлэд пробежала тень улыбки.

– Господин Утред, ты отобедаешь сегодня с нами?

– Да, и уеду завтра, – ответил я. – Вместе с моими людьми и их семьями. – Я посмотрел на боковую стену зала, где жалась в тени Эдит. – И с тобой, – добавил я. Она кивнула.

– Завтра? Ты уезжаешь? – В тоне Этельфлэд звучали удивление и негодование.

– С твоего позволения, госпожа.

– Куда?

– На север, госпожа. На север.

– На север? – Правительница нахмурилась.

– Но прежде чем я уеду, я хотел бы преподнести тебе подарок, – заявил я.

– Куда именно на север?

– Госпожа, у меня на севере есть дело, – ответил я кратко, потом тронул Рорика за плечо. – Ступай, парень, поставь это к ее ногам.

Мальчик протащил бронзовый ковчежец мимо очага, опустился на колено и со стуком поставил свою ношу у трона Этельфлэд. Потом вернулся ко мне, волоча здоровенный меч по увядшему камышу, устилающему пол зала.

– Госпожа, я собирался преподнести тебе Эофервик, – признался я, – но отдал город Сигтригру. В замен же принес тебе этот подарок.

Она догадалась о содержимом ящика прежде, чем его открыли, но все равно щелкнула пальцами. Из тени выступил слуга, склонился и откинул тяжелую крышку. Люди вытягивали шеи, стараясь заглянуть внутрь, и я услышал возмущенное шипение иных из священников, но Этельфлэд только улыбнулась. Из ковчежца корчила рожу окровавленная голова Рагналла.

– Спасибо, господин Утред, – спокойно промолвила она. – Это воистину щедрый дар.

– Который ты хотела, – отозвался я.

– Да.

– Госпожа, тогда, с твоего позволения, – я поклонился, – мои труды окончены, и я могу отдохнуть.

Она кивнула. Я махнул Эдит и направился к большим дверям зала.

– Господин Утред! – окликнула меня Этельфлэд, и я обернулся. – Какое дело у тебя на севере?

Я помешкал, потом сказал правду:

– Госпожа, я хозяин Беббанбурга.

И это так. У меня есть старинный пергамент, где сказано, что Утред, сын Утреда, суть законный и единственный владелец земель, тщательно размеченных камнями и канавами, дубами и ясенями, болотом и морем. Это суровые земли под ветреным небом, омываемые волнами, и их украли у меня.

Пора заняться моими делами на севере.