Эта история начиналась с трех кораблей.

Теперь было четыре.

Прибытие трех драккаров к побережью Нортумбрии во времена моего детства привело к цепочке драматических событий: сначала погиб мой старший брат, а через считаные недели сложил голову отец; сразу после этого дядя похитил мои земли, а я стал изгоем. И вот теперь много-много лет спустя, я стоял на том самом берегу и наблюдал за прибытием четырех судов.

Шли они с севера, а все, что приходит с той стороны, не сулит ничего хорошего. Север присылает мороз и лед, норманнов и скоттов. Присылает врагов, которых у меня и без того хватало, поскольку я прибыл в Нортумбрию, чтобы отбить Беббанбург. Прибыл убить своего двоюродного брата, занявшего мое место. Прибыл вернуть свой дом.

Беббанбург располагался южнее. Я не видел его стен с того места, где стояли наши кони, потому как обзор закрывали высокие дюны, но мог наблюдать, как свирепый ветер сносит на запад дым от горящих в крепости очагов. Дым тянуло вглубь материка; он смешивался с серыми облаками и полз в сторону темных Нортумбрийских гор.

Дул резкий ветер. Тянущиеся к Линдисфарене песчаные отмели опоясывала пена от разбивающегося о них прибоя. Вдали от берега бурлили волны с белыми барашками. Было пронзительно холодно. В Британии начиналось лето, но на нортумбрийском берегу еще орудовала острым кинжалом зима, и я радовался, что на мне плащ из медвежьей шкуры.

– Скверный день для моряков, – пробормотал Берг.

Это был один из младших моих дружинников, норманн, гордый своим умением обращаться с мечом. За минувший год его волосы стали еще длиннее и теперь спадали из-под шлема пышным конским хвостом. Однажды я видел, как сакс ухватил противника в бою за такую вот гриву, стащил с седла и проткнул копьем, пока длинноволосый все еще дергался на траве.

– Тебе надо подрезать волосы, – посоветовал я Бергу.

– В бою я их подвязываю! – возразил юнец. Потом кивнул в сторону севера. – Они разобьются! Слишком приблизились к берегу!

Четыре корабля следовали береговой линии, но старались держаться в море. Ветер стремился выбросить их на пляж, прижать к мели, ударить и разломать на части, но гребцы налегали на вальки, а рулевые удерживали штевни подальше от прибоя. Море кипело под носами у кораблей, обдавая брызгами их палубы. Боковой ветер был слишком сильным, чтобы поднимать хоть клочок ткани, поэтому тяжелые паруса свернули.

– Чьи они? – спросил мой сын, подведя коня ближе. Ветер развевал его плащ и трепал хвост и гриву лошади.

– Откуда мне знать? – отозвался я.

– Ты раньше их не видел?

– Никогда.

Я знал большинство кораблей на нортумбрийском побережье, но эти четыре были для меня незнакомы. Высокие штевни и низкие борта выдавали боевые корабли, а не купеческие суда. На носу каждого красовалась звериная голова – язычники, значит. По сорок или пятьдесят человек, которые гребут, соревнуясь с бурным морем и жестоким ветром. Прилив усиливался, следовательно, мощное течение стремилось на север, а корабли, зарываясь увенчанными драконьими башками штевнями, пробивались на юг. Я смотрел, как очередной вал обрушился на корпус ближайшего драккара, и он наполовину исчез среди вспоротого волнорезом гребня. Известно ли им про мелководный канал, вьющийся за Линдисфареной и дающий укрытие? При низкой воде он хорошо различим, но во время прилива и обезумевшего под напором ветра моря проход скрывали пена и бушующие волны. И четыре корабля, не догадываясь об уютном канале, прошли мимо входа в него, спеша к ближайшей стоянке, обещающей им спасение.

Я развернул коня и повел свои шесть десятков вдоль берега. Гонимые ветром песчинки жалили лицо.

Я не знал, кто на кораблях, но догадывался, куда они идут. В Беббанбург. Я поймал себя на мысли, что моя цель внезапно еще осложнилась.

Нам потребовалось немного времени, чтобы достичь ведущего в Беббанбург пролива. Волны разбивались о берег и теснились в горловине гавани, устилая вход кипящей серой пеной. Вход этот был совсем не широк, и ребенком я частенько переплывал его, но не в разгар отлива. Одно из самых первых моих воспоминаний – тонущий мальчик, которого течение уносит в пролив. Звали его Эглаф, ему исполнилось лет шесть или семь. Он был сыном священника. Единственным сыном. Странно, как всплывают подчас имена и лица из далекого прошлого. Парень был небольшого роста, гибкий, темноволосый и веселый. Мой старший брат подбил его переплыть через канал, а потом хохотал, когда Эглаф исчез в толчее темных волн и белых гребней. Я заплакал и получил подзатыльник.

– Он был слабаком, – заявил брат.

Как презираем мы слабость! Только женщинам и попам дозволяется быть слабыми. Ну и еще, возможно, поэтам. Бедняга Эглаф погиб, потому что хотел казаться таким же смелым, как все мы, а в итоге доказал, что такой же глупый.

– Эглаф, – проговорил я, когда мы скакали по песчаной полосе берега.

– Что? – переспросил сын.

– Эглаф, – повторил я, не утруждаясь объяснениями, но подумал: люди живы, пока мы помним их имена. Какова эта жизнь, сказать не берусь: возможно, это призраки, плывущие среди облаков, или обитатели какого-то потустороннего мира. В Валгаллу Эглаф попасть не мог, поскольку умер не в бою, да и был, ясное дело, христианином. Значит, угодил в их рай, и оттого мне стало его еще жальче. Христиане утверждают, что в раю им предстоит возносить хвалу их пригвожденному богу! Все время – вечность! Каким же самовлюбленным богом надо быть, чтобы слушать безостановочное восхваление? Это навело меня на мысль о Барвульфе, одном тане из западных саксов. Тот платил четырем арфистам, и они славили в песнях его деяния на поле брани, а подвигов-то за ним числилось всего ничего. Барвульф был жирный, себялюбивый, алчный боров, а не человек – вот именно таким нравится слушать похвалы своей особе. Христианский Бог представился мне в виде толстого, надутого тана, который хандрит в своем зале для пиров и слушает лесть прихлебателей, лезущих из кожи.

– Они поворачивают! – крикнул сын, прервав ход моих мыслей.

Посмотрев налево, я увидел, как первый из драккаров заходит в канал. Фарватер тут шел по прямой, но неопытного корабельщика могло одурачить сильное приливное течение близ берега. Однако этому кормчему хватило ума предусмотреть такую опасность, и он удерживал длинный корпус судна на ровном курсе.

– Пересчитай людей на борту! – велел я Бергу.

Мы придержали коней на северном берегу пролива, где песок усеивали кучи почерневших водорослей, ракушек и выбеленных от воды деревяшек.

– Кто это такие? – спросил у меня Рорик – мальчишка, мой новый слуга.

– Норманны, скорее всего, – ответил я. – Вроде тебя.

Я убил отца Рорика и ранил его самого в хаосе битвы с норманнами в Мерсии. Меня мучил стыд за нанесенную юнцу рану – ему было всего девять, когда я ударил его своим клинком Осиное Жало. Чувство вины побудило меня усыновить парня, как давным-давно Рагнар Старший усыновил меня. Левая рука Рорика зажила, хотя уже никогда не будет такой же сильной, как правая. Щит он держать мог и тем был счастлив. Мне он нравился.

– Норманны! – радостным эхом отозвался он.

– Похоже на то, – буркнул я.

Уверенности у меня не было, но кое-что наводило на мысль, что корабли эти принадлежат скорее норманнам, чем данам. Огромные звериные головы на носу были более живописными, а короткие мачты сильнее завалены в корму, чем у большинства датских судов.

– Не заходи слишком глубоко! – крикнул я Бергу, который завел коня по бабки в кипящее на отмели море.

Прилив с силой устремлялся в канал, волны были в белых барашках от ветра, но я смотрел не на них, а на противоположный берег, лежавший всего шагах в пятидесяти или шестидесяти от нас. На нем виднелась полоска песка, которая вскоре скроется под поднимающейся водой, дальше шли темные скалы, переходящие в высокие каменные укрепления, построенные после моего отца. В центре располагались морские ворота. Много лет назад, с ужасом ожидая моего нападения, дядя замуровал как нижние, так и верхние ворота, совместно выполнявшие роль главного входа в крепость. Зато построил морские ворота, добраться до которых можно было только на корабле или по узкой тропе, проходившей вдоль берега под обращенными к морю укреплениями. Со временем страх его поулегся, и, поскольку снабжать Беббанбург через одни ворота было неудобно и затруднительно, дядя снова открыл пару южных ворот, но и морские оставил. За ними крутая тропинка взбиралась к калитке, прорезанной в бревенчатом частоколе, окружающем всю продолговатую вершину скалы, на которой когда-то возвели Беббанбург.

На боевой площадке верхнего частокола собрались люди. Они махали – не нам, а приближающимся кораблям, и я даже слышал их приветственные крики, хотя, может быть, мне это просто померещилось.

Зато копье не померещилось. Кто-то метнул его с частокола, и я наблюдал за полетом черного древка на фоне темных облаков. На удар сердца оно словно зависло, а затем устремилось вниз, как падающий на добычу сокол, и с тяжелым стуком вонзилось в плещущуюся на отмели воду шагах в четырех или пяти от лошади Берга.

– Дай мне его, – велел я Рорику.

Теперь с укреплений слышались насмешки. Пусть копье упало с недолетом, бросок все равно получился хорош. Прилетели еще два копья, и оба бесцельно плюхнулись в воду посреди канала. Мальчишка принес первое.

– Опусти острие пониже, – распорядился я.

– Ниже?

– К самому песку.

Я спешился, приподнял край тяжелой кольчуги, расшнуровал штаны и прицелился.

– Держи ровно, – приказал я Рорику. Затем, удостоверившись, что люди на носу у передового корабля смотрят, помочился на острие. Мой сын хмыкнул, Рорик хохотнул.

– А теперь дай сюда, – велел я мальчишке и принял из его рук ясеневое древко.

Первый из кораблей уже вошел в канал, волны с шипением разбивались о его корпус, а гребцы наваливались на весла. Высокий штевень, увенчанный драконьей башкой с разинутой пастью и горящими глазами, реял над белопенным морем. Я отвел руку и еще чуть выждал. Трудный бросок, осложненный сильным ветром и тяжестью медвежьего плаща, тянущего руку вниз. Но времени скидывать тяжелый мех не было.

– Вот! – взревел я, обращаясь к кораблю. – Это проклятье Одина!

И метнул копье.

С двадцати шагов.

Облитое мочой острие угодило именно туда, куда я метил, – в драконий глаз. Древко дрожало, когда корабль пронесся мимо нас, влекомый приливом, и вошел в спокойные воды просторной и неглубокой гавани, укрытой от бури большой скалой, на которой стояла крепость.

Моя крепость. Беббанбург.

Беббанбург.

С того самого дня, как я осознал, что замок у меня украли, я мечтал возвратить свой дом. Похитителем был дядя, а теперь его сын, дерзнувший назваться Утредом, удерживал эту великую твердыню. Молва утверждала, что взять ее можно лишь с помощью предательства или измором. Могучая крепость, построенная на высокой скале, почти острове, соединенном с сушей узким перешейком. Мое наследство.

Однажды я едва не отбил форт. Провел своих людей через нижние ворота, но верхние успели в последний момент закрыть, и потому мой двоюродный брат до сих пор правил мощной крепостью близ бурного моря. Над ней развевалось его волчье знамя, и его дружинники насмехались над нами со стен, когда мы повернули прочь, а четыре корабля прошли по фарватеру и обрели безопасный приют в мелководной гавани.

– Сто пятьдесят воинов, – доложил мне Берг. А потом добавил: – Я так думаю.

– А также женщины и дети, – вставил мой сын.

– И это означает, что они намерены остаться, – пробормотал я. – Кем бы они ни были.

Мы обогнули северный край гавани, где пляж затянуло дымом костров, на которых люди кузена коптили сельдь или вываривали соль из морской воды. Эти крестьяне попрятались теперь по домишкам, приютившимся у материкового берега гавани. Они боялись нас и приплывших кораблей, что бросили якорь среди рыбачьих лодок, пережидавших штормовой ветер в безопасных водах Беббанбурга. В одной из крытых соломой хижин залаяла собака, но ее тут же заставили замолчать. Я проскакал между двух домов и поднялся на склон за ними. Наше появление распугало коз, а пастушка, девчушка лет пяти или шести, разревелась и закрыла лицо ладонями. С невысокого гребеня я смотрел, как команды четырех кораблей тянутся к берегу с тяжелыми тюками на плечах.

– Мы можем перебить их при выходе на сушу, – предложил сын.

– Теперь уже нет, – ответил я, указывая на нижние ворота, перегораживающие узкий перешеек, что вел к форту. Из-под украшенной черепами арки появились всадники и галопом устремились к гавани.

Берг хмыкнул и указал на ближайший корабль:

– Господин, твое копье еще там!

– Удачный получился бросок, – с усмешкой согласился сын.

– Не в удаче дело, – возразил Берг. – Один направлял это оружие.

Благочестивый был молодой человек.

Всадники посылали прибывших по морю воинов к деревенским хижинам, а не к могучей крепости на высокой скале. Команды складывали кучами свои пожитки на берегу; затем наступил черед связок копий, кип щитов, секир и мечей. Женщины переносили на пляж маленьких детей. Ветер доносил обрывки разговоров и смеха. Вновь прибывшие явно собирались задержаться. Как бы с целью показать, что теперь это их земля, один из мужчин поднял на берегу флаг, воткнув древко в гальку. Холодный ветер развернул полотнище; знамя было серое.

– Что на нем изображено? – спросил я.

– Драконья голова, – ответил Берг.

– Кто у нас ходит под драконьей головой? – поинтересовался сын.

– Никто из моих знакомых. – Я пожал плечами.

– Вот бы поглядеть на дракона, – с тоской пробормотал Берг.

Не знаю, существуют ли драконы на самом деле. Я ни одного не видел. Отец рассказывал, что они обитают в высоких горах и питаются коровами и овцами, но Беокка, отцовский поп и мой детский наставник, был уверен, что драконы спят глубоко под землей.

– Это создания Сатаны, – говорил мне он. – Они прячутся в недрах, дожидаясь конца света. А когда трубы небесные возвестят о втором пришествии Христа, драконы подобно демонам вырвутся из-под земли! И нападут! Их крылья закроют солнце, дыхание опалит землю, изрыгаемый ими огонь сожжет праведников!

– Значит, мы все умрем?

– Нет-нет-нет! Мы будем сражаться с ними!

– Да как же можно сражаться с драконом? – изумился я.

– Молитвой, мальчик. Молитвой.

– Значит, мы все умрем, – сделал я вывод, и Беокка отвесил мне подзатыльник.

И вот теперь четыре корабля доставили в Беббанбург драконье отродье. Мой двоюродный брат знал, что над ним нависла угроза. Много лет он жил в безопасности под защитой неприступной крепости и нортумбрийских королей. Те короли были моими врагами. Чтобы напасть на Беббанбург, мне пришлось бы продираться с боем через Нортумбрию и бить армии данов и норманнов, которые объединились бы в стремлении защитить свои земли. Но теперь в Эофервике правил муж моей дочери Стиорры, а язычники Нортумбрии сделались моими друзьями. Поэтому я мог беспрепятственно проскакать от мерсийской границы до Беббанбурга. Целый месяц я пользовался этой свободой, чтобы вытаптывать пастбища кузена, разорять имения, убивать его вассалов, угонять скот и красоваться под стенами форта. Двоюродный брат не выступил против меня, предпочитая сидеть за внушительными укреплениями. Теперь к нему подоспели свежие силы. Воины, сносившие на берег щиты и оружие, наверняка были наняты для обороны Беббанбурга. До меня доходили слухи, что родич готов раскошелиться на таких людей, и вот мы наблюдали их прибытие. Теперь они здесь.

– Нас больше, – напомнил Утред.

В холмах к западу стояли лагерем две сотни моих людей, поэтому, действительно, дойди дело до боя, мы превзошли бы вновь прибывших числом, но только если кузен не выведет им на подмогу свой гарнизон. В общей сложности под его рукой оказалось четыре сотни копий, и жизнь моя воистину сделалась более трудной.

– Мы спустимся и встретимся с ними, – решил я.

– Спустимся?! – изумленно переспросил Берг.

Нас в тот день было всего шестьдесят, вдвое меньше, чем неприятелей.

– Надо выяснить, кто они такие, – объяснил я. – Прежде чем их перебить. Нужно соблюдать вежливость.

Я указал на согнутое ветром дерево:

– Рорик! Срежь с этого граба ветку и держи ее на манер флага. – Затем я повысил голос, чтобы все мои воины слышали: – Переверните щиты!

Я выждал, когда Рорик обзаведется корявой веткой, призванной стать символом мира, а мои дружинники с ворчанием развернут щиты так, что волчья голова окажется направленной к земле, затем тронул Тинтрега, моего темного скакуна, вниз по склону. Ехали мы не быстро, я хотел убедить пришельцев, что мы идем не с враждебными намерениями.

Новички выступили нам навстречу. Дюжина человек в сопровождении двух десятков всадников моего кузена двигалась по тропе через пастбище, на котором щипали чертополох крестьянские козы. Конных вел Вальдер, командир ближней дружины Беббанбурга. Я встречался с ним за две недели до этого. Он приехал в мой лагерь в западных холмах с горсткой людей под ветвью переговоров и с дерзким требованием убираться из владений моего двоюродного брата, пока нас не перебили. Я отверг предложение и посмеялся над Вальдером, но знал его как опасного и опытного вояку, закаленного в бесчисленных схватках с грабителями-скоттами. Как и я, он надел плащ из медвежьей шкуры, на левом боку висел тяжелый меч. На голове был железный шлем, увенчанный когтистой орлиной лапой. Серые глаза смотрели угрюмо с плоского лица воина, а широкий рот, прятавшийся в седой бороде, выглядел так, будто улыбка для него дело чуждое. На щите у него был намалеван тот же символ, что и у меня, – волчья голова. То был герб Беббанбурга, и я от него никогда не отказывался. Вальдер вскинул руку в рукавице, приказывая своим остановиться, и подвел лошадь на несколько шагов ближе ко мне.

– Ты пришел сдаваться? – поинтересовался он.

– Спросить, как тебя зовут, а то забыл, – сказал я.

– У большинства людей дерьмо льется из задницы, – парировал он. – А у тебя изо рта.

– А твоя мать через задницу рожала, – заявил я. – И ты до сих пор воняешь ее дерьмом.

Обмен оскорблениями был делом привычным. Нельзя встретиться с врагом и не унизить его. Сначала мы поливали друг друга ругательствами, затем кидались в бой. Впрочем, я сомневался, что сегодня дойдет до мечей. Но готовность к бою изображать требовалось все равно.

– Две минуты, – предупредил Вальдер. – Потом мы нападем на вас.

– Я пришел с миром. – Я кивнул на ветвь.

– Считаю до двухсот, – сказал Вальдер.

– Но у тебя всего десять пальцев, – заметил сын, и мои люди рассмеялись.

– До двухсот, – прорычал Вальдер. – А потом я засуну твою ветвь мира тебе в задницу.

– А ты кто такой? – Этот вопрос я обратил к человеку, который поднялся по склону и встал рядом с Вальдером. Я предположил, что передо мной вожак вновь прибывших. Это был рослый, бледный мужчина с копной рыжих волос, забранных наверх с высокого лба и спадающих на спину. Одет он был богато, на шее красовалось золотое ожерелье, на руках сверкали золотые же кольца. Пряжка пояса тоже была из золота, да и перекрестье эфеса меча играло отблесками этого металла. На вид ему было лет тридцать. Широкоплечий, с вытянутым лицом, совсем бесцветными глазами и с вытатуированными драконьими головами на щеках.

– Назовись! – потребовал я.

– Не отвечай! – рявкнул Вальдер. Он говорил по-английски, хотя вопрос я задал по-датски.

– Берг, – бросил я, не отводя взгляда от новичка. – Если этот дерьмоголовый ублюдок еще раз перебьет меня, считай это нарушением перемирия и убей его.

– Да, господин.

Вальдер окрысился, но язык прикусил. Мы пока превосходили числом, хотя с каждым потраченным на этом пастбище мигом подтягивалось все больше вновь прибывших, и все были со щитами и с оружием. Еще чуть-чуть, и перевес окажется на их стороне.

– Так кто ты такой? – повторил я вопрос.

– Мое имя Эйнар Эглисон, – гордо заявил он. – Меня называют Эйнаром Белым.

– Ты норманн?

– Да.

– А я – Утред Беббанбургский, – сообщил я ему. – Меня называют разными именами. Больше всего я горжусь прозвищем Утредэрв, то бишь Утред Нечестивый.

– Слыхал я, что про тебя болтают, – сказал он.

– Ты обо мне наслышан, а вот я о тебе – нет! Поэтому ты и приплыл – рассчитываешь прославить свое имя, убив меня?

– Да, – признал норманн.

– А если я тебя убью, Эйнар Эглисон, добавит ли это славы мне? – Я покачал головой, отвечая на свой вопрос. – Кто оплачет тебя? Кто тебя вспомнит? – Я плюнул в сторону Вальдера. – Эти люди заплатили тебе за мою смерть. Знаешь почему?

– Расскажи, – предложил Эйнар.

– Когда я был ребенком, они попытались убить меня, но им не удалось. Им никогда не удавалось. А знаешь почему?

– Расскажи, – повторил он.

– Потому что они прокляты, – заявил я. – Потому что они поклоняются пригвожденному Богу христиан, а тот им не помогает. Они презирают наших богов. – Я видел вырезанный из белой кости молот у Эйнара на шее. – Много-много лет назад, Эйнар Эглисон, я наслал на них проклятье Одина, навлек на них гнев Тора. И ты возьмешь их грязное золото?

– Золото, оно и есть золото.

– И я наслал точно такое же проклятие на твой корабль.

Он кивнул и коснулся белого молота.

– Или я тебя убью, или ты присоединишься к нам, – сообщил я Эйнару. – Я не сулю тебе золота за переход на нашу сторону, но предлагаю тебе кое-что получше – жизнь. Будешь сражаться за этого человека, – я вновь сплюнул в сторону Вальдера, – умрешь. Будешь сражаться за меня – останешься жив.

Эйнар молчал, только внимательно смотрел на меня. Я не был уверен, что Вальдер понял наш разговор, но его и не требовалось понимать. Он знал, что наши слова во вред его хозяину.

– Хватит! – рявкнул он.

– Вся Нортумбрия ненавидит этих людей. – Я не замечал Вальдера и обращался исключительно к Эйнару. – И ты хочешь разделить их судьбу? Если твой выбор – умереть вместе с ними, то мы возьмем золото, которое и есть золото и которое никогда не станет твоим. Оно будет моим. – Я перевел взгляд на Вальдера. – Ты уже закончил считать?

Он не ответил. Вальдер надеялся, что подойдет больше его воинов и у него окажется перевес, но нас все еще было примерно поровну, а затевать драку без уверенности в победе он не собирался.

– Молись своему богу, – посоветовал я ему. – Потому что твоя смерть близко. – Я прикусил палец и указал им на Вальдера. Он перекрестился, вид у Эйнара стал озабоченный. – Если ты не трус, жду тебя завтра у Этгефрина. – Я еще раз повторил жест пальцем, насылая проклятие, после чего мы двинулись на запад.

Когда человек не может сражаться, он должен проклинать. Богам нравится чувствовать свою необходимость.

Мы шли в сумерках. Небо затянули густые облака, почва раскисла после многодневных дождей. Скакали без спешки. Вальдер нас не преследовал, и я сомневался, что двоюродный брат примет вызов на битву под Этгефрином. Теперь, заполучив на подмогу закаленных воинов Эйнара, кузен способен дать бой, но сражаться он будет на поле, выбранном им самим.

Путь наш лежал вдоль долины, постепенно поднимающейся к высоким горам. То была страна овец, богатая страна, но пастбища оказались пусты. Немногие фермы, мимо которых мы проезжали, стояли темные, из отверстий в крыше не вился дымок. Мы разорили здешние края. Я провел небольшое войско к северу, и в течение месяца мы терзали подданных моего кузена. Угоняли их отары, крали коров, жгли амбары, предавали огню рыбачьи лодки в маленьких гаванях к северу и югу от крепости. Людей не убивали, за исключением носивших герб моего родича и тех немногих, кто оказывал сопротивление, и рабов не брали. Мы проявляли милость, потому что в один прекрасный день этот народ станет моим. Вместо расправы посылали их искать пропитание в Беббанбург, где двоюродному брату придется кормить своих, в то время как все продовольствие, которое давала его земля, мы забрали.

– Эйнар Белый? – спросил мой сын.

– Никогда о таком не слышал, – презрительно бросил я.

– До меня доходила молва про Эйнара, – вставил Берг. – Это норманн, сопровождавший Гримдаля, когда тот входил на веслах в реки Белой страны.

Белая страна – это обширное пространство, лежащее где-то за владениями данов и норманнов; страна долгих зим, белых деревьев, белых равнин и темного неба. Говорят, там живут великаны и люди с мехом вместо одежды и с когтями, способными разодрать человека от пупа до хребтины.

– Белая страна… – проговорил мой сын. – Вот почему его называют Белым?

– Потому что он выпускает врагам всю кровь, пока те не побелеют, – объяснил Берг.

Я фыркнул, но все-таки коснулся висящего на шее молота.

– Он хорош? – осведомился сын.

– Он норманн, – гордо отозвался Берг. – Поэтому, само собой, это великий воин. – Юнец помолчал. – Однако у него есть и другое прозвище.

– И какое же?

– Эйнар Невезучий.

– Почему невезучий? – заинтересовался я.

Берг пожал плечами:

– У него корабли садятся на мель, жены умирают. – Он потрогал висящий на шее молот, чтобы перечисленные несчастья не коснулись его самого. – Но он все равно хороший воин и побеждает в битвах!

Невезучий или нет, но полторы сотни закаленных воинов-норманнов являются опасным подкреплением для Беббанбурга. Настолько опасным, что мой кузен определенно не хочет впускать норманнов в крепость из страха, что те скинут его и станут новыми хозяевами Беббанбурга. Вместо этого он разместил их в деревне и, в этом я не сомневался, вскоре снабдит лошадьми и отправит беспокоить мои силы. Люди Эйнара находятся здесь не за тем, чтобы оборонять стены Беббанбурга, но чтобы отогнать моих воинов подальше от этих укреплений.

– Они скоро придут, – сказал я.

– Они?

– Вальдер и Эйнар, – пояснил я. – Едва ли завтра, но скоро.

Мой двоюродный брат мечтает поскорее покончить с этим делом. Хочет, чтобы я умер. Золото на шее и на руках Эйнара – свидетельство того, что кузен раскошелился нанимая воинов, чтобы убить меня. Чем дольше эти воины бездействуют, тем дороже обходятся ему. Если не завтра, размышлял я, то точно на этой неделе.

– Господин, вон там! – воскликнул Берг, указывая на север.

На холме к северу от нас виднелся всадник.

Он стоял неподвижно и держал копье, острие которого было опущено. Какое-то время он наблюдал за нами, затем развернул коня и скрылся за гребнем.

– Третий за сегодня, – проворчал мой сын.

– Господин, вчера было два, – напомнил Рорик.

– Надо бы нам убить одного или парочку, – мстительно заявил Берг.

– Зачем? – возразил я. – Пусть кузен знает, где мы находимся, и придет под наши копья.

Всадники были разведчиками, и я полагал, что это кузен высылает их следить за нами. Они хорошо знали свое дело. Уже много дней окружали нас широкой петлей дозора, по большей части невидимого, но я-то знал, что он постоянно здесь. Как раз когда солнце скрылось за горами на западе, я заметил еще одного конного. Умирающее солнце отбросило кроваво-красный блик от острия его копья, затем лазутчик скрылся в тени, направляясь к Беббанбургу.

– Двадцать шесть голов скота за сегодня, – доложил Финан. – И четыре лошади.

Пока я выманивал войско кузена из форта, Финан охотился за добычей к югу от Этгефрина. Захваченный скот отправляли по перегонной дороге в Дунхолм.

– Их захватили Эрлиг и его четверо ребят, – продолжил Финан. – Еще на юге замечены разведчики, всего парочка.

– Мы засекли других на севере и на востоке. И эти парни хороши, – буркнул я.

– Значит, теперь у него полторы сотни новых воинов? – с подозрением спросил Финан.

Я кивнул:

– Норманны. Все до единого наемники под началом человека по прозвищу Эйнар Белый.

– Выходит, еще один, кого предстоит убить, – отозвался Финан.

Он был ирландцем и старейшим из моих друзей, мой заместитель и товарищ по бесчисленным «стенам щитов». Волосы у него поседели, а лицо избороздили морщины, но это я мог бы сказать и о себе. Я старел и очень хотел окончить свои дни в крепости, которая принадлежала мне по праву.

По прикидкам, на взятие Беббанбурга мне требовался год. Сначала, за лето, осень и зиму, я полностью отрежу подвоз в форт продовольствия, перебив или захватив весь скот, обитающий на широких равнинах и зеленых холмах. Разрушу зернохранилища, сожгу сенные сараи и пошлю корабли истреблять рыболовные лодки кузена. Погоню его перепуганных крестьян искать убежища за высокими стенами твердыни, и двоюродному брату придется кормить больше ртов из своего скудного запаса провизии. К весне гарнизон оголодает, а голодный человек слаб. И когда они доедят последних крыс, нанесу удар.

Таков, по крайней мере, был мой первоначальный расчет.

Мы строим планы, но судьбу нашу вершат боги и три норны, сидящие у подножия Иггдрасиля. Мой замысел строился на том, чтобы ослабить, измотать и в итоге перебить кузена и его людей, но wyrd bið ful āræd.

Не стоило мне об этом забывать.

Судьбы не избежать. Я надеялся выманить двоюродного брата в долину к востоку от Этгефрина, где мы окрасили бы кровью два бегущих там потока. Под Этгефрином спрятаться особо негде – только остатки оседлавшего вершину холма форта, одного из тех, что строили люди, жившие в Британии до прихода римлян. Земляные стены давно осели, но обмелевший ров еще окружал вершину. Здесь не было ни поселения, ни домов, ни деревьев – одна только просторная макушка холма под непрестанно дующим ветром. Неуютное место для лагеря. Хвороста не найти, а до ближайшего источника шагать полмили, зато обзор отсюда был отличный. Никто не мог подойти к форту незамеченным, и если кузен отважится послать войско, мы сразу обнаружим его, да и окажемся в выгодном положении, выше неприятеля.

Он не пришел. Вместо него три дня спустя после моей стычки с Вальдером мы заметили приближающегося с юга одинокого всадника. То был низенький человек на низенькой лошадке, и облачен он был в развевающуюся на холодном и сильном морском ветру черную рясу. Незнакомец поднял голову, поглядел на нас и погнал своего недомерка к крутому склону.

– Священник, – заметил Финан кисло, – а это значит, что вместо драки они хотят поговорить.

– Думаешь, мой кузен послал его? – спросил я.

– А кто еще?

– Тогда почему он едет с юга?

– Это же священник. Он задницу-то свою не найдет, если его крутануть разок и пнуть для скорости.

Я пытался высмотреть разведчика, но никого не заметил. Их не видели вот уже два дня. Это наводило на мысль о замышляемой кузеном пакости, поэтому мы в тот день отправились к Беббанбургу, где и прикинули, нельзя ли самим устроить какую-нибудь каверзу. Люди Эйнара возводили новый частокол поперек ведущего к Беббанбургской скале песчаного перешейка. Норманны, похоже, строили новую внешнюю стену. Двоюродный брат опасался пускать их внутрь укреплений, поэтому они делали для себя убежище, которое нам придется брать прежде, чем мы сможем пробиться к нижним, а затем и к верхним воротам.

– Ублюдок зарывается в землю, – проворчал Финан. – И не собирается драться в поле. Хочет, чтобы мы умирали на стенах.

– У него теперь три пояса укреплений, – подтвердил я.

Нам предстояло преодолеть новый частокол, затем внушительные укрепления нижних ворот, и даже после этого останется могучая стена, прорезанная верхними воротами.

Новая стена не была худшей из новостей. По-настоящему у меня упало сердце при виде двух новых кораблей в гавани Беббанбурга. Один был боевой, поменьше тех четырех, за прибытием которых мы наблюдали, но, как и они, с драконьей головой Эйнара на стяге. Рядом с драккаром расположилось пузатое купеческое судно. Люди, шлепая по отмели, сгружали на берег бочки и складывали припасы на берегу прямо у нижних ворот.

– Эйнар доставил им еду, – уныло буркнул я.

Финан промолчал. Он понимал, что́ я сейчас чувствую – отчаяние. У моего кузена прибавилось воинов и появился флот, способный снабжать гарнизон провизией.

– Теперь измором их не взять, – заключил я. – Пока эти ублюдки здесь.

И вот, когда солнце клонилось к закату, в Этгефрин прибыл священник. Я подозревал, что он привез издевательское послание от моего кузена. Посланник подъехал достаточно близко, чтобы я мог разглядеть длинные черные волосы, грязными патлами спадающие по обе стороны бледного испуганного лица, обращенного к нашим земляным валам. Поп замахал, очевидно ожидая сигнала, что его готовы встретить, но никто из моих воинов не ответил. Спешившись, священник слегка покачнулся. Осмотрелся и содрогнулся при виде зрелища, представшего его глазам. Он видел моих людей. Людей в кольчугах и коже. Людей суровых, с мечами. Никто не заговаривал с ним, мы просто ждали объяснений. Наконец поп нашел глазами меня, отметил золото у меня на шее и на предплечьях, приблизился и упал на колени:

– Это ты лорд Утред?

– Я лорд Утред.

– Меня зовут Эдиг. Отец Эдиг. Я искал тебя, господин.

– Я же сообщил Вальдеру, где меня найти, – отрезал я.

Эдиг недоуменно посмотрел на меня:

– Вальдеру?

– Ты ведь из Беббанбурга?

– Из Беббанбурга? – Он затряс головой. – Нет, господин. Мы приехали из Эофервика.

– Из Эофервика? – Мне не удалось скрыть удивление. – И кто это «мы»? Сколько вас?

Я посмотрел на юг, но других всадников не увидел.

– Господин, из Эофервика мы выехали впятером, но на нас напали.

– И ты один остался в живых? – с укором спросил Финан.

– Мои спутники задержали нападавших. – Отец Эдиг обращался ко мне, не к Финану. – Они хотели, чтобы я пришел к тебе. Им известно, что дело важное.

– Кто тебя послал? – спросил я строго.

– Король Сигтригр.

Сердце похолодело и сжалось. Короткий миг я не отваживался заговорить, боясь того, что сообщит священник.

– Сигтригр, – повторил я наконец, гадая, какая беда могла заставить моего зятя отправить посланца. Меня терзал страх за дочь. – Стиорра больна? Или дети?

– Нет, лорд. Королева и ее чада здоровы.

– Тогда…

– Господин, король велит тебе вернуться, – выпалил Эдиг, выудил из-под рясы пергамент и протянул мне.

Я взял измятый свиток, но разворачивать не стал.

– В чем дело?

– Саксы. Нортумбрия ведет войну. – Он все еще стоял на коленях и смотрел на меня снизу вверх. – Королю нужны твои воины. И нужен ты.

Я выругался. Беббанбургу придется подождать. Нам необходимо мчаться на юг.

Выступили мы на следующее утро. За мной следовали сто девяносто четыре воина и десятка два мальчишек-слуг. Мы шли на юг под дождем и ветром, под тучами, черными, как ряса отца Эдига.

– С какой стати мой зять отрядил гонцом священника? – поинтересовался я у попа. Подобно мне, Сигтригр поклонялся древним богам, настоящим богам Асгарда.

– Господин, мы выполняем для него работу писарей.

– Вы?

– Священники. Нас шестеро таких, кто служит у короля Сигтригра. Мы записываем его указы и составляем хартии. Большинство… – Он стушевался. – Мы умеем читать и писать.

– А большинство язычников не умеет? – уточнил я.

– Да, господин.

Эдиг смутился. Он знал, что те, кто поклоняется старым богам, не любят, когда их называют язычниками, поэтому и замялся.

– Можешь называть меня язычником, – разрешил я. – Я горжусь этим.

– Да, господин, – выдавил поп.

– И этот язычник умеет читать и писать.

Я выучился грамоте, потому что вырос среди христиан, а христиане ценят письменность, считают ее вещью полезной. Король Альфред основал по всему Уэссексу школы, где мальчикам, когда их не заставляли учить буквы, не давали проходу монахи. Сигтригр, интересующийся, как саксы управляют Южной Британией, спросил меня однажды, не стоит ли и ему завести школы. Но я посоветовал ему учить ребят, как держать меч, щит, как пахать, скакать и разделывать туши. «А для этого школы не нужны», – сказал я ему.

– Он послал меня, – продолжал отец Эдиг, – потому как знал, что у тебя будут вопросы.

– На которые ты способен ответить?

– Насколько смогу.

В посланном Сигтригром пергаменте говорилось лишь о том, что силы западных саксов вторглись в Южную Нортумбрию и что мои воины нужны ему в Эофервике, и чем скорее, тем лучше. Под посланием стояла закорючка, которую вполне мог вывести мой зять, а еще оно было скреплено его печатью с секирой. Христиане твердят, что важное преимущество грамотного человека состоит в том, что он якобы способен определить, подлинное ли послание, при этом сами то и дело подделывают документы. В Вилтунскире есть один монастырь, где умеют изготавливать грамоты, которым по виду лет двести или триста. Монахи выскребают древние пергаменты, но оставляют старые буквы видимыми ровно настолько, чтобы новые слова, написанные поверх бледными чернилами, трудно было разобрать, и скрепляют фальшивой печатью. Во всех таких поддельных хартиях какой-нибудь древний король жалует Церкви ценные земли или доход от той или иной подати. Потом аббаты и епископы, заплатившие монахам за лживые документы, предъявляют грамоты в королевском суде, и какое-нибудь семейство выгоняют из родового гнезда, чтобы христиане могли богатеть дальше. Так что я согласен: умение читать и писать – действительно полезно.

– Войско западных саксов? – уточнил я у отца Эдига. – Не мерсийцы?

– Западные саксы. Их армия стоит под Хорнкастром.

– Хорнкастр? А это где?

– К востоку от Линдкольна, господин. На реке Бейна.

– Это во владениях Сигтригра?

– О да, господин. Неподалеку от границы, но это земли Нортумбрии.

Мне не приходилось слышать о Хорнкастре, и это наводило на мысль о незначительности городка. Важные поселения – это те, что стоят на римских дорогах, или превращенные с помощью стен в бурги, но Хорнкастр? Единственным приходившим в голову объяснением было то, что это удобное место для сосредоточения сил перед нападением на Линдкольн. Я поделился догадкой с отцом Эдигом, и тот усердно закивал.

– Верно, господин. И если мы не застанем короля в Эофервике, он приказал искать его в Линдкольне.

Это имело смысл. Если западные саксы намерены захватить Эофервик, столицу Сигтригра, им придется пройти на север по римской дороге и взять штурмом высокие стены Линдкольна, чтобы лишь затем выйти к Эофервику. Что не имело смысла, так это сама война. И откуда только она взялась?

Смысла в ней не было еще и потому, что между саксами и данами существовал мир. Сигтригр, мой зять, король Эофервика и всей Нортумбрии, заключил мирный договор с Этельфлэд Мерсийской и в качестве цены за мир уступил часть земель и бургов. Кое-кто презирал его за это, но Нортумбрия – слабое государство, а саксонские Мерсия и Уэссекс – сильные. Сигтригру, чтобы отразить грядущее нападение саксов – а о том, что оно неизбежно, он знал, – требовались время, люди и деньги.

Оно было неизбежным, потому что мечта короля Альфреда обращалась в явь. Я достаточно стар для того, чтобы помнить дни, когда даны владели большей частью того, что ныне есть Англия. Они захватили Нортумбрию, подчинили Восточную Англию и заняли всю Мерсию. Гутрум Датчанин вторгся в Уэссекс, загнав Альфреда с горсткой людей в болота Суморсэта, но Альфред вопреки всему одержал победу при Этандуне, и с тех пор саксы шаг за шагом продвигались на север. Древнее королевство Мерсия уже оказалось у них в руках, а Эдуард Уэссекский, сын Альфреда и брат Этельфлэд Мерсийской, отвоевал Восточную Англию. Мечта Альфреда заключалась в том, чтобы объединить все земли, где говорят на языке саксов. И теперь из этих земель осталась одна Нортумбрия. Пусть между ней и Мерсией существовал мир, все мы знали, что нападение саксов неизбежно.

Рорик, мальчишка-норманн, отца которого я убил, прислушивался к нашему с Эдигом разговору.

– А мы на чьей стороне, господин? – нервно спросил он.

Я расхохотался. Родился я саксом, но вырос даном. Дочь моя вышла за норманна, мой лучший друг – ирландец, моя женщина – саксонка, мать моих детей была из данов. Я поклонялся языческим богам, но присягнул на верность христианке Этельфлэд. Так на чьей же я стороне?

– Все, что тебе нужно знать, малый, так это что сторона лорда Утреда всегда берет верх, – буркнул Финан.

Дождь перешел в ливень, превратив тропу, по которой мы следовали, в густое месиво. Капли падали с такой силой, что мне пришлось повысить голос:

– Так ты говоришь, что мерсийцы не вторглись?

– Насколько мне известно, нет, господин.

– Одни западные саксы?

– Похоже, что так.

И это было странно. Прежде чем Сигтригр занял трон в Эофервике, я пытался убедить Этельфлэд напасть на Нортумбрию. Она отказалась, сказав, что не начнет войну, пока войска ее брата не будут сражаться вместе с ее воинами. Эдуард Уэссекский, ее брат, настаивал на этом. Он утверждал, что завоевать Нортумбрию способны только объединенные силы Уэссекса и Мерсии. А теперь вдруг выступил в одиночку? Мне было известно о существовании при дворе западных саксов партии, уверявшей, что Уэссекс способен покорить Нортумбрию без помощи мерсийцев, но Эдуард всегда отличался осторожностью. Ему хотелось заручиться поддержкой армии сестры. Я еще попытал Эдига, но тот был уверен, что мерсийцы не участвуют в нападении.

– Господин, по крайней мере, не участвовали, когда я покидал Эофервик.

– Все это просто слухи, – пренебрежительно отмахнулся Финан. – Кто знает, что происходит на самом деле? Мы можем притащиться туда и обнаружить, что это всего-навсего чертов набег за скотом.

– Разведчики! – крикнул Рорик.

Я подумал, он хочет сказать, что горстку разведчиков из западных саксов приняли по ошибке за вторжение, но мальчик указывал назад. Обернувшись, я увидел двух всадников, наблюдающих за нами с хребта холма. Их трудно было различить в дождевом мареве, но это определенно были они. Те же самые невысокие быстрые лошади, те же самые длинные копья. Мы не видели дозорных уже дня два, а сейчас они объявились снова и шли за нами.

Я сплюнул:

– Теперь мой кузен узнает, что мы уходим.

– Он будет счастлив, – буркнул Финан.

– Похожи на тех, кто напал на нас из засады, – пробормотал отец Эдиг, глядя на далеких разведчиков и осеняя себя крестом. – Их было шестеро, на быстрых конях и с копьями.

Сигтригр отрядил священника с вооруженной охраной, которая полегла, чтобы один Эдиг смог спастись.

– Это воины моего двоюродного брата, – пояснил я попу, – если мы их поймаем, я дам тебе убить их.

– Я не стану делать этого!

Я нахмурился:

– Не хочешь отомстить?

– Я священник, господин, и не умею убивать!

– Если хочешь, могу научить.

Сомнительно, что я когда-нибудь пойму христианство. «Не убий!» – вещают попы и в то же время посылают воинов на битву против язычников, а то и против других христиан, если видят хотя бы призрачный шанс разжиться землями, рабами или серебром. Отец Беокка вбил мне в голову десять заповедей пригвожденного Бога, но я давно постиг главную заповедь христиан: «Обогащай попов своих».

Еще два дня разведчики шли за нами следом на юг, пока дождливым вечером мы не достигли стены. Стены! Много есть чудес в Британии: древний народ оставил загадочные кольца из камней, римляне строили храмы, дворцы и огромные дома. Но из всех чудес это укрепление удивляло меня больше всего.

Возвели все это, разумеется, римляне. Они сделали стену поперек Британии, прямиком через всю Нортумбрию, от реки Тинан на восточном берегу Нортумбрии до Кумбрийского побережья Ирландского моря. Заканчивается она у Кайр-Лигвалида. Хотя множество камней растащили на строительство усадеб, большая часть стены сохранилась. И это не только стена, но и массивный каменный парапет, достаточно широкий, чтобы два человека в ряд могли шагать по нему. Перед стеной – ров и земляной вал, а за ним еще ров, а через каждые несколько миль стоит форт, подобный тому, который мы называем Вэлбириг. Цепь фортов! Я не считал, сколько их, хотя однажды проехал вдоль нее от моря до моря. И какие изумительные форты! С башнями, откуда часовые могли наблюдать за северными холмами, с цистернами для сбора воды, с казармами, конюшнями, кладовыми. И все это из камня! Помню, как мой отец нахмурился при виде стены, которая спускалась в долину и затем поднималась на холм, и восхищенно покачал головой.

– И сколько же рабов потребовалось им, чтобы построить такое? – воскликнул он.

– Сотни, – ответил мой старший брат.

Полгода спустя он был мертв, отец передал мне его имя, и я стал наследником Беббанбурга.

Стена образовывала южный рубеж беббанбургских земель, и мой отец всегда держал два десятка воинов в Вэлбириге, чтобы собирать пошлину с путешественников, следующих по главной дороге, соединяющей Шотландию с Лунденом. Те люди давно сгинули, разумеется, когда даны завоевали Нортумбрию во время нашествия, которое стоило жизни моему отцу, а меня сделало сиротой со славным именем, но без владений. Без владений, потому что их украл мой дядя. «У тебя ничего нет, – рявкнул раз на меня король Альфред. – Лорд Ничего и лорд Нигде. Утред Безбожный, Утред Безземельный, Утред Безнадежный».

Он был прав, конечно, но теперь я стал Утредом Дунхолмским. Я захватил этот форт, когда мы разбили Рагналла и прикончили Бриду. Это могучий форт, почти такой же неприступный, как Беббанбург. И Вэлбириг отмечал северную границу владений Дунхолма, равно как и южный край Беббанбургского домена. Если бы форту дали другое имя, я бы знал. Мы называли его Вэлбириг, что просто означает «форт в стене». Он построен в том месте, где гигантское укрепление пересекает невысокий холм. Рвы со временем обмельчали, но сама стена оставалась крепкой. Здания стояли без крыш, но мы расчистили три из них от мусора, нарубили в лесу под Дунхолмом бревен на стропила и сделали новые кровли, покрыв их соломой. А потом соорудили убежище на вершине дозорной башни, чтобы часовые могли укрыться от дождя и ветра, пока смотрят на север.

Всегда на север. Я часто размышлял об этом. Не знаю, сколько минуло лет с тех пор, как римляне покинули Британию. Отец Беокка, наставник моего детства, говорил, что прошло пять с лишним веков, и возможно, он прав. Но даже в те незапамятные времена часовые смотрели на север. Всегда на север, в сторону скоттов, которые уже тогда причиняли не меньше хлопот, чем сегодня. Помню, как проклинал их мой отец и как попы возносили к пригвожденному Богу молитвенные просьбы усмирить их. Меня это всегда сбивало с толку, потому как скотты тоже христиане. В восемь лет отец взял меня в предпринятый в отместку набег за скотом в Шотландию. Мне запомнился городок в привольной долине, женщины и дети которого набились в церковь.

– Не трогай их! – велел отец. – Они в священном убежище!

– Но это же враги! – возмутился я. – Разве нам не нужны рабы?

– Это христиане! – отрезал он.

И мы угнали их косматых коров, спалили большую часть строений и поехали домой, забрав черпаки, вертела, горшки и вообще почти все, что можно было переплавить в нашей кузнице, но в церковь не вошли.

– Потому что они христиане, – снова напомнил отец. – Неужели ты не понимаешь, бестолковый мальчишка?

Я не понимал. А затем, ясное дело, пришли даны и стали громить церкви, чтобы забрать серебро в алтарях.

– Как это любезно со стороны христиан, – со смехом сказал как-то Рагнар. – Они собирают все свои богатства в одно здание, да еще помечают их большим крестом! Это так облегчает жизнь.

Так я получил урок, что шотландцы тоже христиане, но одновременно враги, какими они были и в ту пору, когда тысячи римских рабов таскали с нортумбрийских гор камни на строительство стены. В детстве я тоже был христианином – куда мне было деваться? – и помнится, спросил у отца Беокки, как могут другие христиане быть нашими недругами.

– Они действительно христиане, – пояснил отец Беокка. – Но одновременно дикари!

Он взял меня с собой в монастырь на Линдисфарене и попросил аббата, которого полгода спустя зверски убьют даны, показать мне одну из шести хранившихся в монастыре книг. Книга была здоровенная, с ломкими страницами; Беокка благоговейно перелистывал их, проводя по закорючкам грязным ногтем.

– Ага! – вскричал он. – Нашел!

Он повернул книгу так, чтобы я мог видеть, хотя я все равно ничего не понимал, потому что написана она была на латыни.

– Эту книгу сочинил святой Гильда, – объяснил Беокка. – Она очень редкая. Святой Гильда был бриттом, и эта книга повествует о нашем приходе! О приходе саксов! Мы ему не нравились. – Тут мой наставник хмыкнул. – Это понятно, ведь мы не были тогда христианами. Но я хотел показать тебе ее, потому что святой Гильда жил в Нортумбрии и отлично знал скоттов! – Он повернул книгу к себе и склонился над страницей. – Вот, послушай! «Едва лишь римляне отправились восвояси, – Беокка переводил, водя пальцем по строчкам, – нахлынули мерзкие орды скоттов, подобно темным клубкам червей, выползающих из расселин в скалах. Имели они большую тягу к кровопролитию и скорее готовы были прятать под волосами свои подлые лица, чем неприличные части тела под одеждой».

Беокка закрыл книгу и перекрестился:

– Ничего не изменилось! Как были воры и разбойники, так и остались!

– Голые воры и разбойники? – осведомился я. Фраза про неприличные части тела пробудила мое любопытство.

– О нет, нет. Теперь они христиане и прикрывают срамные места, хвала Господу.

– Значит, они христиане, но разве и мы не совершаем набеги на их земли?

– Совершаем, конечно, – согласился Беокка. – Потому что их следует наказывать.

– За что?

– За набеги на наши земли, разумеется.

– Раз мы нападаем на их земли, – не сдавался я, – то мы, выходит, тоже воры и разбойники?

Мне весьма нравилось представлять нас такими же дикими и беззаконными, как ненавистные скотты.

– Поймешь, когда вырастешь, – отрезал Беокка, как заявлял всякий раз, когда не мог найти ответ.

И вот я вырос, но до сих пор так и не понял, почему наставник считал нашу войну против шотландцев справедливым возмездием. Король Альфред, умник каких поискать, часто говорил, что разразившаяся в Британии война есть крестовый поход христианства против язычества. Но стоило этой войне выплеснуться за валлийские или шотландские границы, как она сразу приобретала какой-то иной смысл. Становилась войной христиан против христиан, но оставалась такой же кровавой и жестокой. И попы твердили нам, что мы исполняем Божью волю, тогда как попы в Шотландии убеждали в том же своих воинов, нападающих на нас. Правда крылась в том, что это была война за земли. Четыре племени собрались на одном острове: валлийцы, скотты, саксы и северяне, и все они хотели обладать страной. Священники без конца твердят, что мы обязаны сражаться за эту землю, потому как она дана нам в награду пригвожденным Богом. Но когда саксы завоевывали эту землю, они ведь были язычниками. Выходит, ее дали нам Тор или Один.

– Разве это не так? – поинтересовался я у отца Эдига тем вечером.

Мы располагались в одном из великолепных каменных зданий Вэлбирига, защищенном от беспрестанных ветра и дождя римскими стенами, и грелись у ярко пылающего в очаге пламени.

Эдиг нервно улыбнулся:

– Господин, Бог направил нас на эту землю. Но не какой-нибудь древний бог, но тот самый, истинный Бог. Он послал нас.

– Саксов? Он послал саксов?

– Да, господин.

– Но мы же не были тогда христианами, – напомнил я. Мои парни, слышавшие этот спор прежде, ухмылялись.

– Это правда, – согласился Эдиг. – Но валлийцы, которым эта земля принадлежала до нас, были. Вот только они оказались плохими христианами, поэтому Бог наслал на них саксов в наказание.

– И что они натворили? – осведомился я. – Валлийцы то есть. В чем провинились?

– Не знаю, но Господь не наслал бы на них нас, если они того не заслужили.

– Значит, они были плохие, – подытожил я. – И Бог решил, что пусть лучше в Британии живут плохие язычники, чем плохие христиане? Это все равно как забить корову, повредившую копыто, и взять вместо нее такую, которая не умеет стоять на ногах!

– Но ведь Бог обратил нас в истинную веру в награду за то, что мы наказали валлийцев! – довольным тоном заявил он. – Теперь мы стали хорошей коровой!

– Тогда зачем Бог послал данов? – последовал мой вопрос. – Наказывает нас за то, что мы плохие христиане?

– Такое возможно, – прошептал священник робко, словно сам сомневался в своей правоте.

– И чем все это закончится? – продолжил я.

– Закончится что, господин?

– Часть данов уже покрестилась, – напомнил я. – Кого твой Бог пошлет, чтобы наказать их, когда они станут плохими христианами? Франков?

– Огонь! – перебил нас мой сын. Он отдернул кожаный полог и смотрел на север.

– В такой-то дождь? – усомнился Финан.

Я встал рядом с Утредом. Действительно, где-то далеко, в северных холмах, по небу разливалось сильное зарево. Огонь означает беду, но мне трудно было представить, что в такую дождливую и ветреную ночь может орудовать шайка грабителей.

– Наверное, на какой-то ферме случился пожар, – предположил я.

– И это далеко отсюда, – добавил Финан.

– Бог наказывает кого-то, – проворчал я. – Вот только какой бог?

Отец Эдиг перекрестился. Мы понаблюдали за далеким заревом некоторое время, но больше огней не появлялось. Наконец дождь залил пламя, и небо снова почернело.

Мы сменили часовых в высокой башне, потом уснули.

А наутро пришел враг.

– Ты, лорд Утред, – велел мой враг, – пойдешь на юг.

Появился он вместе с утренним дождем, и о его прибытии я узнал, когда часовые на башне ударили в железную полосу, заменявшую сигнальный колокол. Минул, наверное, час после рассвета, но сквозь затянувшие восток тучи пробивался лишь бледный намек на солнце.

– Там люди, – сообщил мне один из дозорных, указывая на север. – Пешие.

Я наклонился над парапетом башни и стал вглядываться в лежащий пятнами туман и дождевую мглу. Финан взобрался по лестнице и встал рядом.

– Ну что там? – спросил он.

– Пастухи, быть может? – Я никого не видел. Дождь немного ослабел, превратившись в постоянную морось.

– Господин, бегут в нашу сторону, – доложил часовой.

– Бегут?

– Движутся как-то рывками, во всяком случае.

Я напряг глаза, но так ничего и не увидел.

– Там еще и конные, – добавил Годрик, второй часовой.

Парень молодой и не шибко умный. До прошлого года он был моим слугой, и враги мерещились ему за каждым углом.

– Господин, я всадников не вижу, – возразил первый часовой, надежный малый по имени Кенвульф.

Лошади наши были оседланы к дневному переходу. Я поразмыслил, не стоит ли высылать на север разведчиков разузнать, что это там за люди и чего они хотят.

– Сколько человек вы видели? – спросил я.

– Троих, – ответил Кенвульф.

– Пятерых, – одновременно с ним воскликнул Годрик. – И двух всадников.

Я смотрел на север, но не видел ничего, за исключением дождя, заливающего пустоши. Клочки тумана скрывали расположенные вдали возвышенности.

– Наверное, пастухи, – предположил я.

– Господин, там были конные, – неуверенно произнес Годрик. – Я видел.

Пастухи верхом не ездят. Я вглядывался в туман и дождь. Глаза у Годрика помоложе, чем у Кенвульфа, но и воображение более живое.

– Бога ради, кого могло занести сюда в такой ранний час? – проворчал Финан.

– Никого, – ответил я, распрямляясь. – Годрику опять что-то померещилось.

– Не померещилось, господин! – с жаром возразил тот.

– Молочницы, – бросил я. – Только о них он и думает.

– Нет, господин. – Парень покраснел.

– Тебе сколько сейчас лет? – спросил я. – Четырнадцать? Пятнадцать? Я в твоем возрасте только о них и думал – о сиськах то есть.

– И не сильно переменился, – хмыкнул Финан.

– Я их видел, господин! – возмутился Годрик.

– Сиськи-то? Опять о них грезил… – проговорил я и осекся. Потому что на политых дождями холмах появились люди.

Они вынырнули из какой-то лощинки и бежали к нам, бежали изо всех сил. Мгновение спустя я понял причину: из тумана выехали шесть всадников, и галопом поскакали беглецам наперерез.

– Открыть ворота! – гаркнул я, обращаясь к воинам у подножия башни. – Выходите! Приведите этих людей сюда!

Я быстро спустился по лестнице и успел как раз, когда Рорик подвел Тинтрега. Пришлось подождать, пока коню подтянут подпругу, потом вскочил в седло и двинулся вслед за дюжиной верховых на склон холма. Финан держался чуть позади.

– Господин! – закричал Рорик, выбежавший из форта. – Господин!

Он сжимал мой пояс со спрятанным в ножны Вздохом Змея.

Я повернулся, наклонился в седле и выхватил меч, оставив ножны и пояс в руках у мальчишки.

– Возвращайся в форт, парень.

– Но…

– Иди!

Дюжина воинов, кони которых были оседланы и готовы к выезду, далеко опередила меня. Все они скакали наперерез всадникам, преследующим четверых беглецов. Заметив, что враг сильнее, неизвестные конники развернулись. И тут появился пятый беглец. Он, должно быть, прятался в папоротнике за гребнем, а теперь выскочил и вприпрыжку помчался вниз по склону. Всадники заметили его и снова повернули, на этот раз за отставшим. Заслышав стук копыт, бедолага попытался уклониться, но первый из верховых придержал лошадь, хладнокровно опустил копье и вонзил острие беглецу в спину. На удар сердца раненый выгнулся, держась на ногах, потом подлетел второй всадник, рубанул секирой, и я увидел, как в воздухе повисло облачко алого тумана. Беглец рухнул, но его гибель отвлекла и задержала преследователей и тем самым спасла четверых его товарищей, оказавшихся теперь под защитой моих людей.

– Почему этот болван выскочил из укрытия? – спросил я, кивнув в ту сторону, где шестеро конных стояли вокруг убитого.

– Вот почему! – воскликнул Финан, указав на северный гребень, где из тумана показалась толпа всадников. – Помилуй Господи, – пробормотал ирландец и перекрестился. – Это же целая чертова армия!

За спиной у меня дозорные на башне колотили в железную полосу, сзывая остальных моих воинов к стенам форта. Налетел дождевой заряд, вздув плащи у вытянувшихся вдоль горизонта конных. Их была не одна дюжина.

– Знамени нет, – отметил я.

– Твой кузен?

Я покачал головой. В серой дождевой хмари трудно было рассмотреть далеких воинов, но я сомневался, что двоюродному брату хватило смелости увести свой гарнизон так далеко на юг темной ночью.

– Эйнар, возможно? – высказал предположение я. Но в таком случае за кем могли они гнаться? Я погнал Тинтрега к моим дружинникам, охранявшим четверку беглецов.

– Это норманны, господин! – крикнул Гербрухт, когда я приблизился.

Четверо промокли насквозь, тряслись от страха и от холода. Все были молодые, светловолосые, с татуировками на лицах. Увидев в моей руке обнаженный меч, они повалились на колени.

– Пожалуйста, господин! – взмолился один из них.

Я посмотрел на север и отметил, что армия всадников не сдвинулась с места. Они просто наблюдали за нами.

– Сотни три? – озвучил я догадку.

– Триста сорок, – сказал Финан.

– Меня зовут Утред Беббанбургский, – объявил я людям, стоявшим на коленях среди мокрого вереска. Я видел написанный на их лицах страх и выждал несколько ударов сердца, чтобы они могли прочувствовать его поглубже. – А вы кто такие?

Они забормотали, называя свои имена. Их послал наблюдать за нами Эйнар. Они скакали вчера до позднего вечера и, не найдя наших следов, заночевали в пастушьей хижине в западных холмах. Но незадолго перед рассветом на них обрушились всадники, и им пришлось убегать, бросив в панике коней.

– Так кто же это такие? – Я кивнул в сторону конных на севере.

– Господин, мы думали, твои люди!

– Вы не знаете, кто за вами гнался?

– Враги, господин, – виновато пролепетал один из них.

– Рассказывайте с самого начала, что с вами произошло.

Эйнар послал пятерых следить за нами. На рассвете, в волчий час, перед тем как солнце взошло над затянувшими восток облаками, три загадочных конных разведчика наткнулись на них в пастушьей хижине в лощине. Людям Эйнара удалось стащить одного из застигнутых врасплох лазутчиков с лошади. Первого норманны убили, но остальные тем временем успели развернуть коней.

– Значит, вы убили того парня, не расспросив, кто он такой? – осведомился я.

– Нет, господин, – признался старший из четверки. – Мы не понимали его языка. И он сопротивлялся. Нож вытащил.

– И кем, по-вашему, мог он быть?

Старший замялся, затем пробормотал, что они приняли свою жертву за моего воина.

– Значит, вы просто его убили?

Норманн пожал плечами:

– Ну да, господин.

Далее пятеро поспешили на юг, но обнаружили, что за ними по пятам следует целая армия всадников.

– Вы убили человека, потому что, как думали, он служит мне, – сказал я. – Тогда почему бы мне не убить вас?

– Он кричал, господин. Нужно было заставить его умолкнуть.

Причина веская, – думается, на их месте я поступил бы так же.

– Что же мне с вами делать? Отдать тем ребятам? – Я кивнул в сторону поджидающих всадников. – Или просто убить?

Они не ответили, да я и не рассчитывал на ответ.

– По-хорошему ублюдков проще прикончить, – заметил Финан.

– Пожалуйста, господин! – прошептал один из них.

Я не обратил на него внимания, потому как с полдюжины конных покинули вершину холма и скакали к нам. Ехали они медленно, давая понять, что не имеют враждебных намерений.

– Отведите этих четверых в форт, – приказал я Гербрухту. – И не убивайте их.

– Не убивать, господин? – На лице здоровенного фриза отразилось разочарование.

– Пока не надо.

Из форта прискакал мой сын и вместе со мной и Финаном отправился навстречу шестерым переговорщикам.

– Кто это такие? – спросил Утред.

– Это не люди кузена, – ответил я. Отряди двоюродный брат погоню за нами, поднял бы стяг с волчьей головой. – И не люди Эйнара.

– Тогда чьи? – недоумевал сын.

Минуту спустя мы поняли чьи. Когда шестеро всадников приблизились, я узнал того, кто вел их. Воин восседал на прекрасном черном жеребце и был облачен в длинный синий плащ, полы которого ниспадали на конский круп. На шее у него висел золотой крест. Спину всадник держал прямо, голову высоко. Он меня тоже узнал – нам доводилось встречаться – и улыбнулся, заметив мой устремленный на него взгляд.

– Беда, – сообщил я спутникам. – И еще какая.

И был прав.

Продолжая улыбаться, мужчина в синем плаще остановил коня в нескольких шагах от нас.

– Лорд Утред, обнаженный меч? – с укором обратился он ко мне. – Вот как ты встречаешь старого друга?

– Я человек бедный и не могу позволить себе ножны.

Я сунул острие Вздоха Змея в левый сапог и осторожно опустил, пока лезвие не скользнуло вдоль моей лодыжки.

– Изящное решение, – пошутил всадник.

Сам он тоже был изящный. Темно-синий, удивительно чистый плащ, кольчуга отполирована, на сапогах ни пятнышка, борода аккуратно пострижена, как и цвета воронова крыла волосы, перехваченные на лбу золотым ободком. Уздечку его коня украшало золото, на шее у всадника висела золотая цепь, да и эфес меча испускал золотое сияние. То был Каузантин мак Аэда, король Альбы, известный мне как Константин, а рядом с ним, на коне поменьше, восседал его сын Келлах мак Каузантин. Позади отца с сыном расположились четверо: два воина и два священника. Все четверо сердито глядели на меня – видимо, потому, что я не прибавил к своему обращению к Каузантину слов «милорд король».

– Лорд принц, – сказал я Келлаху. – Рад снова видеть тебя.

Келлах посмотрел на отца, как бы спрашивая разрешения ответить.

– Можешь говорить с ним, – дозволил король Константин, – но медленно и попроще. Он сакс и потому не понимает длинных слов.

– Лорд Утред, я тоже рад видеть тебя, – вежливо произнес Келлах.

Много лет назад, еще совсем ребенком, Келлах находился при моем дворе в качестве заложника. Мне он был по душе тогда, нравился и сейчас, хотя я и полагал, что однажды мне предстоит его убить. Теперь ему было лет двадцать, и вырос он красавцем в отца, с такими же черными волосами и очень голубыми глазами. Однако, что неудивительно, не мог похвастать спокойной уверенностью родителя.

– Мальчик, все ли у тебя хорошо? – спросил я, и принц распахнул слегка глаза при слове «мальчик», но утвердительно кивнул. Я перевел взгляд на Константина. – Итак, милорд король, что привело тебя в мою страну?

– Твою страну? – Константин хмыкнул. – Здесь Шотландия!

– Лорд, говори коротко и просто, – процитировал я его. – Потому что бессмысленных слов я не понимаю.

Король рассмеялся.

– Лорд Утред, как жаль, что ты мне нравишься, – заявил он. – Жизнь была намного проще, если бы я тебя ненавидел.

– У большинства христиан получается, – заметил я, глянув на надутых попов.

– Мне придется научиться тебя ненавидеть, – продолжил король, – но только если ты предпочтешь стать моим врагом.

– С чего бы это мне понадобилось? – осведомился я.

– Вот и я о том же! – Мерзавец улыбнулся, показав все зубы до единого. Интересно, как ему удалось их сохранить? При помощи колдовства? – Лорд Утред, ты не будешь моим врагом.

– Не буду?

– Ну конечно! Я ведь приехал заключить мир.

В это я верил. А еще верил в то, что орлы откладывают золотые яйца, феи танцуют по ночам в наших башмаках, а луна вырезана из большой головки суморсэтского сыра.

– Не лучше ли обсуждать мир у очага, за доброй кружкой эля?

– Вот видите? – Константин повернулся к хмурым священникам. – Я же говорил, что лорд Утред проявит гостеприимство!

Я разрешил Константину и пяти его спутникам войти в крепость, но настоял, чтобы остальные шотландцы держались в полумиле от форта, с северной стены которого за ними наблюдали мои воины. Константин с невинным видом попросил, чтобы всем его спутникам позволили пройти через ворота, но я только усмехнулся, и он соизволил улыбнуться в ответ. Шотландское войско осталось ждать под дождем. Битвы не будет – по крайней мере, пока Константин у меня в гостях, но скотты есть скотты, и только круглый дурак пригласит три с лишним сотни шотландских воинов в форт. Это все равно что запустить волка в овчарню.

– Мир? – обратился я к королю, после того как нам подали эль, поделенный на куски каравай хлеба и нарезанное ломтиками сало.

– Вершить мир – мой долг христианина, – высокопарно заявил Константин.

Произнеси это король Альфред, я бы поверил в его искренность, но король скоттов сумел вложить в эти слова едва уловимую насмешку. Он знал, что я ему не верю, как не верил бы себе и он сам.

Я велел принести в большую палату столы и скамьи, но шотландский король садиться не стал. Вместо этого он расхаживал по комнате, освещенной пятью окнами. Снаружи по-прежнему было пасмурно. Помещение, похоже, заинтересовало Константина. Он потрогал пальцем сохранившиеся островки штукатурки, затем ощупал почти незаметную щель между каменной кладкой и дверным косяком.

– Хорошо строили римляне, – произнес он с некоторой грустью.

– Лучше, чем мы.

– Великий был народ, – заявил король.

Я кивнул.

– Их легионы покорили весь мир, но дрогнули перед Шотландией.

– Скоттов испугались или их сама Шотландия так ужаснула? – спросил я.

Константин улыбнулся:

– Попытались ее завоевать и проиграли! И потому выстроили эти форты и эту стену, чтобы помешать нам разорять их провинцию. – Его рука скользнула по ряду узких кирпичей. – Хотелось бы мне побывать в Риме.

– Мне рассказывали, что он весь в руинах, – заметил я. – И населен волками, нищими и ворами. Милорд король, там бы ты чувствовал себя как дома.

Два шотландских попа явно разумели по-английски, потому что оба пробормотали нечто нелицеприятное в мой адрес. Келлах, сын короля, уставился на меня так, будто собрался что-то возразить, но самого Константина оскорбление не задело.

– Зато какие удивительные руины! Римские руины величественнее самых больших наших домов! – Он обернулся ко мне со своей раздражающей улыбкой. – Сегодня поутру мои люди прогнали Эйнара Белого от Беббанбурга.

Я промолчал, не зная, что сказать. Первой мыслью было, что Эйнар не сможет теперь обеспечивать крепость провизией и неприятный вопрос с его кораблями решен. Но радость сменилась отчаянием, когда я понял, что не ради меня нападал Константин на Эйнара. Одна проблема решилась, но вместо нее между мной и Беббанбургом выросло препятствие намного большее.

Константин уловил, надо думать, мое огорчение, потому как рассмеялся.

– Прогнали, – повторил он. – Выкурили его из-под Беббанбурга, заставили удирать, поджав хвост. А может, этот мерзавец уже мертв? Я скоро узнаю. У Эйнара было меньше двухсот воинов, а я послал против него четыреста.

– Но на его стороне еще укрепления Беббанбурга, – заметил я.

– Да ничего подобного, – небрежно возразил Константин. – Твой кузен ни за что не впустит шайку норманнов в свои ворота! Ему ли не знать, что они тогда никуда не уйдут? Пригласив воинов Эйнара в свою крепость, он воткнул бы нож себе в спину. Нет, люди Эйнара разместились в деревне, а частокол, который они начали строить снаружи форта, не успели довести до конца. Теперь они уже изгнаны оттуда.

– Спасибо, – с усмешкой поблагодарил я.

– За то, что сделал за тебя твою работу? – уточнил король, ухмыляясь. Потом подошел к столу, сел наконец и принялся за еду и эль. – Воистину, я сделал твою работу. Ты ведь не мог осаждать Беббанбург, пока Эйнар не разбит, и вот это случилось! Его наняли, чтобы не пустить тебя в крепость и снабжать твоего кузена продовольствием. Теперь, надеюсь, норманн мертв или улепетывает во все лопатки, спасая свою ничтожную жизнь.

– Вот я тебя и благодарю.

– Его людей сменили мои люди, – таким же ровным тоном заявил Константин. – Теперь они обживаются в усадьбах, равно как и в деревне под Беббанбургом. Не далее как этим утром, лорд Утред, мои воины захватили все владения Беббанбурга.

Я посмотрел в его очень голубые глаза:

– Ты вроде бы обмолвился, что пришел заключить мир?

– Так и есть!

– Ведя за собой семь или восемь сотен воинов?

– О нет! – весело возразил он. – Их больше, намного больше! А сколько копий у тебя? Две сотни тут и еще тридцать пять в Дунхолме?

– Тридцать семь, – заявил я, исключительно чтобы позлить его.

– И с бабой во главе!

– Эдит яростнее многих мужчин, – сказал я.

Эдит к тому времени вышла за меня замуж, и я оставил ее командовать небольшим гарнизоном Дунхолма. А еще – Ситрика, на случай если женщина забудет, каким концом меча полагается колоть.

– Полагаю, ты убедишься, что по части ярости ей до моих людей далеко, – с улыбкой произнес Константин. – Мир – очень хорошее предложение для тебя.

– У меня есть зять, – напомнил я.

– Ах да, ужасный Сигтригр, способный вывести в поле пять, а то и шесть сотен воинов? А может, и тысячу, если его поддержат южные ярлы, в чем я сомневаюсь! И Сигтригру приходится держать армию у южных границ, чтобы удерживать этих ярлов на своей стороне. Словно они когда-нибудь на ней были! Кто знает?

Я молчал. Константин, разумеется, говорил правду. Сигтригр мог быть королем в Эофервике и величать себя государем Нортумбрии, но большинство влиятельных данов на границе с Мерсией не спешили дать ему присягу. Они утверждали, что зять уступил слишком много земель за мир с Этельфлэд, хотя я не сомневался, что они сами предпочли бы сдаться, чем вести безнадежную войну, защищая трон Сигтригра.

– И дело не только в ярлах, – продолжал Константин, подсыпая соль на раны. – Слышал я, что западные саксы устроили тут жуткий шум.

– Сигтригр в мире с саксами, – возразил я.

Константин улыбнулся. Его улыбка начинала меня бесить.

– Лорд Утред, одно из преимуществ быть христианином в том, что я испытываю симпатию, даже любовь к моим собратьям, христианским королям. Мы помазанники Божьи, его покорные рабы, чей долг – распространять учение Иисуса Христа во все страны. Король Эдуард в восторге от мысли, что его запомнят как государя, который привел языческую Нортумбрию под сень христианского Уэссекса! И мирный договор твой зять заключил с Мерсией, а не с Уэссексом. По мнению многих западных саксов, этот договор не стоило подписывать. Они считают, что пришло время включить Нортумбрию в христианское сообщество. Ты этого разве не знаешь?

– Иные из западных саксов стремятся к войне, – признал я, – но не король Эдуард. Он пока еще не готов.

– А вот твой приятель олдермен Этельхельм сумел убедить его в обратном.

– Этельхельм – вонючий слизняк, – процедил я.

– Он христианский вонючий слизняк, – возразил шотландец. – И разве мой долг единоверца не предписывает оказывать ему поддержку?

– Если так, то и ты тоже вонючий слизняк, – сообщил я, и сопровождавшие короля два воина, уловив тон моих слов, напряглись. Оба, похоже, не говорили по-английски, зная только свой варварский язык, и один из них пробурчал что-то нечленораздельное.

Константин вскинул руку, успокаивая их.

– Я прав? – спросил он.

Я нехотя кивнул. Олдермен Этельхельм, мой закадычный враг, был самым могущественным из знатных людей в Уэссексе, а еще приходился королю Эдуарду тестем. Ни для кого не было секретом, что он выступает за скорейшее нападение на Нортумбрию. Ему хотелось войти в историю создателем Инглаланда и стать дедом первого короля объединенного королевства.

– Армию западных саксов вряд ли ведет Этельхельм, – заявил я. – Ее возглавляет король Эдуард, а король моложе тестя и, значит, может позволить себе подождать.

– Возможно, – согласился Константин. – Возможно.

Тон у него был насмешливый, как будто я сморозил глупость.

– Давай-ка сменим тему, – предложил он, – и поговорим о римлянах.

– О римлянах? – переспросил я растерянно.

– О римлянах, – с теплом повторил король. – Какой великий был народ! Они принесли в Британию благо христианства, и нам следует любить их за это. А еще у них были философы, ученые, историки и богословы, и мы многое можем почерпнуть из их трудов. Мудрость древних, лорд Утред, должна освещать нам путь в настоящем! Ты разве против? – Он подождал ответа, но я промолчал, и Константин продолжил: – И мудрые римляне решили, что граница между Шотландией и землями саксов должна проходить по этой вот стене.

Произнося свою речь, он смотрел мне прямо в глаза, и казалось, что король забавляется, хотя лицо его оставалось совершенно серьезным.

– До меня доходили слухи, что значительно севернее есть еще одна римская стена.

– Простая канава, – небрежно возразил шотландец. – Она не состоялась. Зато это, – его рука указала на укрепления, видимые через одно из окон, – вышло удачно. Я размышлял на эту тему, молился, и мне кажется разумным, что эта стена должна служить разделительной линией между двумя нашими народами. Все, что к северу от нее, – это Шотландия, Альба, а все, что к югу, пусть отходит к саксам, Инглаланду. Не будет больше споров насчет того, где проходит черта, – любому не составит труда увидеть разделяющую наш остров границу в виде этой великой каменной стены! И хотя она не удержит наш народ от набегов за скотом, но рейды эти будут более трудными! Вот видите – я миротворец! – Константин лучезарно улыбнулся мне. – Я изложил все это королю Эдуарду.

– Эдуард не правит в Нортумбрии.

– Будет править.

– А Беббанбург – мой, – отрезал я.

– Никогда он твоим не был. – Константин в миг утратил любезность. – Он принадлежал твоему отцу, а теперь принадлежит твоему двоюродному брату. – Король вдруг щелкнул пальцами, словно вспомнил о чем-то. – Ты отравил его сына?

– Конечно нет!

Он улыбнулся:

– А если бы отравил, правильно бы сделал.

– Но я тут ни при чем, – сердито заявил я.

Мы захватили сына моего кузена, совсем еще мальчишку, и я поручил Осферту, одному из доверенных людей, присматривать за ним и его матерью, плененной вместе с парнем. Мать и сын умерли во время заразы, свирепствовавшей в прошлом году, но разошлась неизбежная молва, будто я их отравил.

– Мальчишка умер от потницы, – выпалил я, – как и тысячи других людей в Уэссексе!

– Я, конечно, верю тебе, – беззаботно согласился Константин. – Но твоему кузену нужна теперь жена!

Я пожал плечами:

– Какая-нибудь бедняжка даст согласие выйти за него.

– У меня есть дочь, – задумчиво произнес Константин. – Не предложить ли девчонку ему?

– Это обойдется тебе дешевле, чем попытка взять его укрепления штурмом.

– Думаешь, я боюсь беббанбургских стен?

– Есть основания, – заметил я.

– Ты ведь собирался взять их, – напомнил король, и в голосе его не слышалось больше насмешки. – Неужели ты считаешь меня менее заинтересованным и не таким способным, как ты?

– Получается, что, рассуждая о мире, ты готовил завоевание, – горько проворчал я.

– Да, так и есть, – признался он откровенно. – Но мы просто возвращаем границу туда, где римляне так мудро прочертили ее.

Шотландец помедлил, наслаждаясь моим расстройством.

– Беббанбург, лорд Утред, и все относящиеся к нему земли – мои.

– Не будет этого, пока я жив.

– Тут муха прожужжала? – осведомился он. – Я слышал какой-то звук. Или это ты заговорил?

Я посмотрел ему в глаза:

– Видишь вот этого попа? – Я мотнул головой в сторону отца Эдига.

Король был озадачен, но кивнул:

– Я приятно удивлен, застав тебя в обществе священника.

– Священника, милорд король, который нарушил все твои планы, – заявил я.

– Мои планы?

– Твои люди убили его спутников, но отец Эдиг ускользнул. Не доберись он до меня, я бы до сих пор стоял под Этгефрином.

– Понятия не имею, о чем ты, – отмахнулся Константин.

– Это холм, за которым последнюю неделю с лишним наблюдали твои воины, – напомнил я, сообразив наконец, кто были те загадочные и ловкие разведчики. Король едва заметно кивнул, признавая, что преследовали нас действительно его люди. – И ты собирался напасть на меня там. Иначе почему оказался здесь, а не под Беббанбургом? Ты хотел уничтожить меня, но обнаружил, что я под защитой каменных стен, так что убить меня теперь гораздо сложнее.

Все это было правдой. Застигни Константин меня в открытом поле, его войско изрубило бы моих парней в куски. А вот за попытку взять приступом укрепления Вэлбирига ему придется дорого заплатить.

Справедливость моей догадки как будто рассмешила его.

– Лорд Утред, и с какой стати мне убивать тебя?

– Потому что это единственный враг, которого ты боишься, – ответил вместо меня Финан.

Я заметил, как на миг лицо Константина исказилось. Затем он встал и больше уже не улыбался.

– Этот форт принадлежит отныне мне, – резко бросил он. – Все земли к северу отсюда – собственность скоттов. Даю тебе время до заката, чтобы покинуть мой форт и мои границы. В твоем случае, лорд Утред, это означает, что тебе нужно убираться на юг.

Константин пришел с войском на мою землю. Моего кузена усилили корабли Эйнара Белого. В моем распоряжении имелось менее двух сотен воинов. Так что какой у меня оставался выбор?

Я коснулся висящего на шее молота Тора и дал себе молчаливую клятву. Я возьму Беббанбург, вопреки стараниям моего кузена, Эйнара и Константина. Это потребует времени, это будет трудно, но я справлюсь.

А затем я ушел на юг.

В Эофервик, или Йорвик, как называют его даны и норманны, мы прибыли в следующее воскресенье, и встретил нас звон церковных колоколов. Брида, которая прежде чем стать моим врагом, была моей возлюбленной, попыталась истребить христианство в Эофервике. Она убила старого архиепископа, казнила множество попов, пожгла церкви. Но Сигтригра, нового повелителя города, не заботило, какому богу поклоняется мужчина или женщина, если они исправно платят подати и не бунтуют, поэтому христианские святилища стали расти как грибы после дождя. Появился и новый архиепископ по имени Хротверд – западный сакс, пользовавшийся славой человека вполне достойного. Добрались мы ближе к полудню. Ярко светило солнце – мы видели его впервые после выезда из Этгефрина.

Во дворце, расположенном рядом с отстроенным вновь собором, мне сообщили, что Сигтригр выступил с войском в Линдкольн.

– А королева здесь? – уточнил я у пожилого привратника, слезая с коня.

– Уехала вместе с супругом, лорд.

Я неодобрительно крякнул, хотя тяга моей дочери к опасности меня не удивила – я, скорее, удивился бы, не отправься она на юг вместе с Сигтригром.

– А дети?

– Тоже в Линдкольне, лорд.

Я поморщился от ломоты в костях:

– Так кто тут за главного?

– Болдар Гуннарсон, лорд.

Болдара я знал как надежного, опытного воина. А еще считал его стариком, хотя он вполне мог быть на год-другой моложе меня и, подобно мне, был покрыт боевыми шрамами. Он хромал благодаря саксонскому копью, проткнувшему его правую лодыжку, потерял глаз, выбитый мерсийской стрелой. Раны научили его осторожности.

– Новостей о войне пока нет, – сообщил мне Болдар. – Впрочем, вполне может пройти целая неделя, прежде чем они до нас дойдут.

– Это на самом деле война? – осведомился я.

– Господин, саксы вторглись в наши земли. – Он тщательно подбирал слова. – И едва ли они пришли, чтобы поплясать с нами.

Его с малочисленным гарнизоном оставили сторожить Эофервик, и, если армия западных саксов действительно орудует в Южной Нортумбрии, ему оставалось лишь уповать на то, что она не объявится под римскими укреплениями столицы. И молиться богам, чтобы Константину не вздумалось перейти через стену и двинуться на юг.

– Господин, ты останешься здесь? – спросил он в явной надежде, что мои люди пополнят его прореженный гарнизон.

– Утром мы выступаем, – сообщил я ему.

Я ушел бы и раньше, но лошадям требовался отдых, а мне – новости. Болдар не имел точного представления о том, что на самом деле творится на юге, поэтому Финан предложил обратиться к новому архиепископу.

– Монахи постоянно переписываются между собой, – напомнил он. – Монахи и попы. Им зачастую лучше королей известно, что происходит! Да и об архиепископе Хротверде слава идет хорошая.

– Я ему не доверяю.

– Да ты же его никогда не видел!

– Он христианин, – проворчал я. – И западные саксы тоже. А кого ему выгоднее иметь здесь королем: христианина или Сигтригра? Хочешь, иди и разговаривай с ним сам. Размахивай своим распятием и постарайся не пердеть.

Мы с сыном поехали на восток, пройдя через одни из массивных городских ворот, и направились вдоль берега реки по улочке, где ряды строений обступали длинную пристань. Сюда заходили купеческие суда из всех портов Северного моря. Тут можно купить корабль или бревна, канаты или смолу, парусину или рабов. Здесь размещались три таверны, самой большой из которых была «Утка», где продавали эль, еду и шлюх. Именно там мы и присели за столом на улице, поближе к двери.

– Как здорово снова видеть солнце! – поприветствовал меня Олла, хозяин таверны.

– А увидеть кружку эля было бы и того лучше, – заметил я.

Олла ухмыльнулся:

– Лорд, и я рад снова видеть тебя. Только эль? Могу предложить одну симпатичную крошку, недавно прибывшую из Фризии.

– Только эль.

– Она даже не догадывается, чего лишилась, – польстил хозяин, после чего отправился за элем, а мы привалились спинами к стене таверны.

Солнышко пригревало, его лучи отражались от реки, вверх по течению которой медленно плыли лебеди. Большой купеческий корабль замер неподалеку, и три голых раба чистили его.

– Выставлен на продажу, – сообщил Олла, притащив эль.

– Выглядит тяжелым.

– Это боров, а не корабль. Господин, хочешь купить?

– Не его. Может, есть что-то более шустрое?

– Цены сейчас высоки, – сказал Олла. – Лучше подождать, когда снег ляжет на землю. – Он присел на стул в торце стола. – Есть хотите? Жена нажарила отменной рыбы, имеется и хлеб свежей выпечки.

– Я бы не отказался, – заявил сын.

– От еды или от фризки?

– От обеих, но сначала рыба.

Олла постучал по столу; на зов из таверны вышла смазливая девчонка.

– Три миски жаркого, милая, – распорядился хозяин. – И два свежих каравая. Потом большой кувшин эля, немного масла, и подотри нос.

Выждав, когда девчушка скроется в дверях, Олла повернулся ко мне:

– Господин, не требуется ли жена для какого-нибудь из твоих молодых воинов?

– Многим, – ответил я. – Включая этого вот бездельника. – Я указал на сына.

– Моя дочка, – кивнул Олла в направлении двери, в которую вошла девушка. – И настоящая чертовка. Вчера я застукал ее за попыткой продать младшего братишку Харульду.

Харульд – работорговец, квартировавший в третьем отсюда доме вверх по течению реки.

– Надеюсь, цену поставила хорошую, – усмехнулся я.

– О, эту на мякине не проведешь, – отозвался корчмарь. – Блох на лету ловит. Ханна! – крикнул он. – Ханна!

– Папа? – Девочка высунулась из двери.

– Сколько тебе лет?

– Двенадцать, папа.

– Видите? – Он поглядел на меня. – Созрела для брака. – Олла наклонился и почесал за ухом спящую собаку. – А ты, господин?

– Я уже женат.

Олла ухмыльнулся:

– Немало воды утекло с тех пор, как ты в последний раз угощался моим элем. Что привело тебя сюда?

– Я надеялся, что это ты мне скажешь.

Он кивнул:

– Хорнкастр.

– Хорнкастр, – подтвердил я. – Никогда не видел этого места.

– Да там и смотреть не на что. Разве что на старый форт.

– Римский? – предположил я.

– Чей же еще? Западные саксы владеют сейчас землями до самого Гевэска. – Тон у него стал мрачным. – И из каких-то соображений выслали отряд дальше на север, в Хорнкастр. Поселились в старом форте и, насколько мне известно, до сих пор там сидят.

– Много их?

– Немало. Сотни три, а может, и четыре.

Это был уже крупный военный отряд, но даже четыреста воинов пообломают зубы, если полезут на каменные стены Линдкольна.

– Меня известили, что началась война, – процедил я сердито. – Четыре сотни засевших в форте воинов – это неприятность, но едва ли крах Нортумбрии.

– Сомневаюсь, что они явились ромашки собирать, – возразил Олла. – Это западные саксы, и они на нашей земле. Король Сигтригр не может просто так позволить им тут остаться.

– Верно. – Я подлил себе эля. – Известно, кто командует саксами?

– Брунульф.

– Никогда о таком не слышал.

– Западный сакс, – ответил Олла.

Свои новости он черпал у посетителей таверны. Большинство составляли моряки с торговых кораблей, ходивших вдоль побережья, но про Брунульфа ему сообщила одна семья данов, изгнанная из своей усадьбы к северу от древнего форта и нашедшая на ночь приют в «Утке», перед тем как отправиться дальше на север, к родичам.

– Господин, Брунульф никого из них не убил.

– Вот как?

– Они сказали, что он был вежлив! Но уехать пришлось всей деревне. Разумеется, скотину у них забрали.

– Как и дома.

– Ну да, дома тоже. Но никто не получил и царапины! Никого из детей не взяли в рабство, ни одну женщину не изнасиловали. Ничего.

– Какие любезные захватчики, – заметил я.

– Поэтому твой зять взял четыре сотни воинов и пошел на юг, но, по слухам, тоже намерен проявить мягкость, – продолжил Олла. – Собирается скорее уговорить ублюдков уйти из Хорнкастра, нежели выбить их оттуда.

– Выходит, решил взяться за ум?

– Господин, это заслуга твоей дочери. Она убедила его не ворошить осиное гнездо.

– А вот и твоя дочка, – перебил его я, когда появилась Ханна с подносом, уставленным кувшинами и кубками.

– Поставь это сюда, милая. – Олла хлопнул по столу.

– Сколько предложил тебе Харульд за брата? – поинтересовался я у нее.

– Три шиллинга, господин.

Девчушка была ясноглазая, с каштановыми волосами и задорной улыбкой.

– И с чего ты решила его продать?

– Потому что он дерьмо, господин.

Я захохотал:

– Ну, тогда тебе стоило взять деньги. Три шиллинга – хорошая цена за кусок навоза.

– Отец не позволил. – Она надула губки, потом сделала вид, будто ей пришла в голову блестящая идея. – А может, мой братишка тебе на службу сгодится? – На ее личике появилась трагическая гримаса. – И погибнет в бою?

– Убирайся прочь, несносное создание! – не выдержал Олла.

– Ханна! – окликнул я девчонку. – Отец говорит, что ты уже созрела для брака.

– Господин, может, через годик? – поспешно вставил хозяин таверны.

– Хочешь замуж вот за этого? – Я показал на сына.

– Нет, господин.

– Это почему?

– А он на тебя похож, господин, – с усмешкой ответила она и исчезла.

Я рассмеялся, но сын явно обиделся.

– Не похож я на тебя, – заявил Утред.

– Похож, – возразил Олла.

– Ну, тогда помоги мне Господь!

«И помоги Господь Нортумбрии», – подумал я. Брунульф. Я ничего о нем не знал, но предполагал, что человек это способный, раз ему доверили командовать отрядом в несколько сотен воинов. Чего ради его послали в Хорнкастр? Попытка короля Эдуарда развязать войну? Его сестра Этельфлэд в мире с Сигтригром, но Уэссекс договора не подписывал, а желание определенных лиц из числа западных саксов прибрать к рукам Нортумбрию ни для кого не тайна. Но послать несколько сотен человек в не слишком отдаленный от границы пункт, изгнать живущих близ него данов, не устроив резни, а затем засесть в старом форте – все это как-то не походило на настоящее вторжение. Брунульф и его люди в Хорнкастре служат, как полагал я, чем-то вроде приманки, с целью побудить нас напасть на них и тем начать битву, которая может стать для нас последней.

– Сигтригр хочет, чтобы я присоединился к нему, – сообщил я Олле.

– На случай, если ему не удастся уговорить саксов уйти из форта, он рассчитывает запугать их тобой, – подольстился хозяин таверны.

Я отведал рыбного жаркого и осознал вдруг, что жутко проголодался.

– С чего это цена на корабли пошла вверх? – поинтересовался я.

– Ты не поверишь, господин. Из-за архиепископа.

– Хротверда?

Олла пожал плечами.

– Он говорит, что пришло время монахам возвращаться на Линдисфарену.

– Что-что? – Я уставился на него.

– Прелат хочет отстроить монастырь!

Монахов на Линдисфарене не было вот уже половину отпущенного человеку жизненного срока – с тех пор как грабители-даны перебили последних из них. Во времена моего отца Линдисфарена считалась одной из самых почитаемых христианских святынь во всей Британии, превосходя даже Контварабург. Она привлекала толпы паломников, приходивших помолиться у могилы святого Кутберта. Нам это приносило выгоду, потому как монастырь располагался прямо к северу от крепости, на принадлежавшем родителю острове, а пилигримы тратили серебро, покупая свечи, еду, кров и шлюх в деревне под Беббанбургом. Я не сомневался, что христиан подмывает отстроить обитель, вот только в данный момент она пребывала в руках у шотландцев. Олла мотнул головой, указывая на восток, вдоль берега.

– Видишь эти груды бревен? Это все добрый выдержанный дуб из Суморсэта. Вот его-то архиепископ и намерен пустить в ход. Его и некоторое количество камня. И потому ему нужны дюжины судов для доставки груза.

– Королю Константину это может не понравиться, – процедил я.

– А он-то тут при чем? – удивился Олла.

– Так ты еще не слышал? Треклятые скотты вторглись во владения Беббанбурга.

– Иисус милосердный! Господин, ты не шутишь?

– Нет. Константин утверждает, что Линдисфарена – часть Шотландии. Так что он может поселить там своих монахов, а не саксов Хротверда.

Олла скроил рожу:

– Архиепископ огорчится. Чертовы скотты на Линдисфарене!

Мне пришла вдруг в голову одна мысль, и, обдумав ее, я нахмурился.

– Тебе известно, кто владеет большей частью острова? – поинтересовался я у Оллы.

– Твоя семья, господин. – Трактирщик дал весьма тактичный ответ.

– Руины монастыря принадлежат Церкви, – рассуждал я. – Зато остальная часть острова относится к Беббанбургу. Не думаешь ли ты, что архиепископ испросил у моего кузена разрешения строиться там? Оно ему не особо нужно, но согласие моего двоюродного брата сильно облегчило бы Хротверду жизнь.

Олла не спешил с ответом, поскольку знал о моем отношении к кузену.

– Господин, возможно, предложение поступило от твоего двоюродного брата.

Именно это подозрение и зародилось у меня.

– Вот ведь хорек вонючий, – выругался я.

С того самого дня, как Сигтригр стал королем Нортумбрии, кузен знал о моем предстоящем нападении и наверняка сделал Хротверду предложение в расчете заручиться поддержкой Церкви. Тем самым оборона Беббанбурга превращалась в крестовый поход. Что ж, Константину следует сказать спасибо хотя бы за крушение этой надежды.

– Тот чокнутый епископ собрался построить на острове церковь, – продолжил Олла. – По крайней мере, хотел.

Я хмыкнул. Любое упоминание о чокнутом епископе забавляло меня.

– Вот как?

– И архиепископ Хротверд решил положить конец всей этой блажи. Разумеется, нельзя верить всему насчет того сумасшедшего ублюдка, но не секрет, что идиот мечтал построить на острове новый храм.

Был он чокнутым или нет – не знаю, но вот епископом точно не был. Речь шла о датском ярле по имени Дагфинр, который провозгласил себя новым епископом Гируума и принял новое имя – Иеремия. Он со своими людьми занял древний форт под Гируумом, что примыкает с юга к границам Беббанбурга и лежит на южном берегу реки Тинан. Гируум – часть владений Дунхолма, и потому Иеремия числился среди моих подданных. Единственная наша встреча произошла, когда он покорно прибыл в крепость, чтобы уплатить мне дань. Явился с двенадцатью спутниками, которых величал учениками. Все они ехали на жеребцах, за исключением самого Иеремии, восседавшего на осле. Облачен самозваный епископ был в длинную холщовую рясу, белые грязные волосы свисали до пояса, а на узком умном лице читалось выражение неуловимой насмешливости. Он сложил на траву пятнадцать серебряных шиллингов, потом задрал подол рясы.

– Зри! – торжественно провозгласил он, после чего помочился на монеты. – Во имя Отца, Сына Его и еще одного, – приговаривал он, поливая серебряные кружки, потом широко улыбнулся мне. – Твоя дань, господин, немного вымокла, зато благословлена самим Господом. Видишь, как они теперь засверкали? Разве не чудо?

– Помой их, – велел я.

– А ноги тебе тоже омыть, господин?

Выходит, сумасшедший Иеремия хотел строиться на Линдисфарене?

– Он спрашивал разрешения у моего двоюродного брата? – осведомился я у Оллы.

– Не знаю, господин. Я уже много месяцев не видел Иеремии или его жуткой посудины.

Жуткая посудина называлась «Гудс Модер»: черный, неряшливый боевой корабль, на котором Иеремия патрулировал побережье у Гируума. Я пожал плечами.

– Иеремия угрозы не представляет, – был мой вердикт. – Если он перднет в сторону севера, Константин сотрет его с лица земли.

– Возможно. – В голосе Оллы прозвучало сомнение.

Я следил, как река несет воды мимо оживленной пристани, затем за котом, который прогулялся по планширу пришвартованного корабля, прежде чем спрыгнуть в трюм и поохотиться на крыс. Олла живописал моему сыну про лошадиные скачки, которые пришлось отложить из-за ухода большей части гарнизона Эофервика на юг, но я не вслушивался. Я размышлял. Определенно, разрешение на постройку нового монастыря было дано несколько недель назад, еще до того, как Константин выступил в поход. Как иначе успел бы архиепископ изготовить к отправке свои груды дерева и камня?

– Когда именно Брунульф занял Хорнкастр? – спросил я, прервав восторженный рассказ Оллы про мерина, которого он считал самым быстрым скакуном в Нортумбрии.

– Дай-ка подумать… – Он наморщил лоб и несколько ударов сердца напрягал память. – Быть может, на минувшее новолуние? Да, точно.

– А теперь луна почти уже полная, – пробормотал я.

– Значит… – начал сын, но не договорил.

– Значит, скотты вторглись несколько дней назад! – бросил я сердито. – Если бы Сигтригра не отвлекли западные саксы, что он предпринял бы, услышав про Константина?

– Выступил бы на север, – ответил Утред.

– Но он не может, потому что западные саксы пометили своей мочой все его земли к югу. Они союзники!

– Скотты и западные саксы? – В голосе сына слышалось недоверие.

– Они уже давно заключили тайный договор! Скотты забирают Беббанбург, а Церковь западных саксов – Линдисфарену. – Я был уверен в правильности своей догадки. – Это означает новый монастырь, реликвии, паломников, серебро. Скотты получают землю, Церковь – богатства.

Как позже выяснилось, кое в чем я ошибся, но в конце концов это оказалось не важно.

Олла и мой сын ошарашенно молчали. Потом Утред пожал плечами:

– И что мы будем делать?

– Поразвлечемся, – с холодной яростью сообщил я.

На следующий день мы отправились дальше на юг.

– Никакой резни, – твердо заявила моя дочь.

Я заворчал.

Сигтригра в Линдкольне не было. Оставив большую часть войска оборонять стены, он с пятью десятками воинов поскакал в Ледекестр – бург, что он уступил Мерсии, – с просьбой к Этельфлэд. Он хотел, чтобы она повлияла на брата, короля Уэссекса, и тот отозвал бы свой отряд из Хорнкастра.

– Западные саксы мечтают, чтобы мы развязали войну, – продолжала дочь.

Она осталась в Линдкольне за главную, командуя гарнизоном из почти четырех сотен мужчин. С такой армией у нее имелась возможность дать бой Брунульфу, но Стиорра настаивала, что западных саксов следует оставить в покое.

– У тебя людей наверняка больше, чем этих ублюдков в Хорнкастре, – убеждал я.

– А может, и нет, – терпеливо возразила она. – И с другой стороны границы их еще сотни – только и ждут предлога, чтобы напасть на нас.

Вот это было правдой. Саксам в Южной Британии не один лишь предлог требовался. Им требовалось все. Когда-то мне довелось наблюдать, как почти вся земля, которую мы теперь называем Инглаландом, оказалась в руках у датчан. Длинные корабли поднимались по рекам, а воины завоевали Нортумбрию, Мерсию и Восточную Англию. Армии северян наводнили Уэссекс, и эта страна неизбежно уже должна была называться Данеландом. Но судьба распорядилась иначе, и теперь западные саксы и мерсийцы прокладывали путь на север, с боем и жестокими потерями. На их пути стояла только Нортумбрия Сигтригра. Когда она падет – а рано или поздно это случится, – то весь говорящий на английском языке народ окажется в пределах одного королевства. Инглаланда.

Ирония заключалась в том, что я, будучи язычником, прошел вместе с саксами-христианами от южного побережья до края Нортумбрии. Теперь, благодаря браку моей дочери с норманном, оказался в другом военном лагере. А сейчас моя дочь указывала мне, как вести себя с саксами. Вот такой поворот судьбы!

– Отец, только не задевай саксов! – приказным тоном заявила она. – Мы не атакуем их, не ведем переговоров, не угрожаем! Мы не хотим давать им повод!

Я посмотрел на ее брата, который играл с племянником и племянницей. Мы находились в большом римском доме, построенном на самой вершине Линдкольнского холма, и с восточного края расположенного при нем сада залитая солнцем местность просматривалась на многие мили. Брунульф и его воины стояли слишком близко. Мой сын, подумалось мне, не придумает ничего лучшего, как напасть на них. Утред прямой, жизнерадостный и упрямый, тогда как Стиорра – настоящая смуглянка по сравнению со светлокожим братом – всегда отличалась уклончивостью и скрытностью. И еще умом – в мать. Впрочем, это не было доказательством ее правоты.

– Ты боишься западных саксов, – сказал я.

– Я уважаю их силу.

– Они просто запугивают нас, – настаивал я, надеясь, что не обманываюсь.

– Запугивают?

– Это не вторжение, – сердито отрезал я. – Это уловка! Они хотят оттянуть наши войска на юг, чтобы Константин смог напасть на Беббанбург. Брунульф не намерен атаковать здесь! У него слишком мало воинов. Его задача – просто держать вас на юге, пока Константин осаждает Беббанбург. Они в сговоре, разве ты не понимаешь? – Я ударил кулаком по каменному парапету ограждений сада. – Нечего мне здесь делать.

Стиорра поняла, что мое место, по моему мнению, должно быть под Беббанбургом, и коснулась моей руки как бы в намерении утешить.

– Ты полагаешь, что способен сражаться против своего кузена и скоттов?

– А что мне остается?

– Отец, у тебя не получится без поддержки нашей армии.

– Всю свою жизнь я мечтал о Беббанбурге, – с горечью проворчал я. – Мечтал отбить его. Мечтал умереть в нем. И чем занимался вместо этого? Помогал саксам отвоевывать страну. Помогал христианам! И как они мне отплатили? Вступили в союз с моим врагом. – Я обернулся к дочери и воскликнул яростно: – Ты ошибаешься!

– Ошибаюсь?

– Западные саксы не вторгнутся, если мы нападем на Брунульфа. Они не готовы. Однажды это произойдет, но не сейчас. – Я понятия не имел, правду ли говорю, просто убеждал себя, что это так и есть. – Их следует вздуть, наказать, перебить. Их нужно напугать.

– Нет, отец. – Теперь ее тон стал просительным. – Давай подождем и узнаем, о чем договорится Сигтригр с мерсийцами. Пожалуйста!

– Вторглись к нам не мерсийцы, – возразил я.

Стиорра повернулась и устремила взгляд к затянутым туманом горам.

– Тебе известно, – сказала она тихо, – что иные из западных саксов утверждают, что мир с нами не следовало заключать. Половина их витана[1] говорит, что Этельфлэд предала саксов, потому что любит тебя. Другая половина считает, что мир надо соблюдать лишь до тех пор, пока саксы не окрепли настолько, чтобы сломить наше сопротивление.

– И что?

– То, что жаждущие войны ждут только повода. Хотят напасть на нас. Они рассчитывают на сильную руку короля Эдуарда, и даже твоя Этельфлэд может не устоять перед зовом битвы. Отец, нам нужно время. Прошу тебя, оставь людей Брунульфа в покое. Они уйдут. Езжай в Ледекестр. Помоги там Сигтригру. К тебе Этельфлэд прислушается.

Я поразмыслил о ее словах и решил, что в них есть доля правды. Западные саксы, опьяненные недавней победой в Восточной Англии, жаждали войны, мне же эта война была не нужна. Я хотел прогнать скоттов из беббанбургских владений, но мне требовалась нортумбрийская армия, а выступить в поход на север Сигтригр сможет, только будучи уверен в мире с саксами на юге. Зять отправился в Ледекестр с просьбой к Этельфлэд в надежде, что ее влияние на брата обеспечит мир. Только вопреки настойчивым уговорам дочери инстинкт подсказывал, что дорога в Беббанбург проходит через Хорнкастр, а не Ледекестр. Это убеждение могло противоречить разуму и здравому смыслу, инстинкт – это как бегущие по загривку мурашки, которые указывают на близкую опасность. Поэтому я доверился инстинкту.

И на следующий день втайне от дочери поехал в Хорнкастр.

Хорнкастр оказался унылым местечком, хотя римляне дорожили им достаточно, чтобы выстроить чуть южнее от реки Бейна обнесенный каменными стенами форт. Дорог к нему не проложили, из чего я сделал вывод, что крепость контролировала идущие вверх по течению суда. Корабли эти должны были принадлежать нашим предкам, первым саксам. Когда-то они пересекли море и заняли новую землю. А земля была добрая, по меньшей мере на севере, где низкие горы изобиловали богатыми пастбищами. Не зря в окрестностях городка поселились два семейства данов со своими рабами. Впрочем, заняв древний форт, западные саксы тут же повелели им убраться.

– Почему даны не обосновались в форте? – поинтересовался я у Эгила.

Эгил был трезвомыслящим воином средних лет, с длинными обвислыми усами. Он родился неподалеку от Хорнкастра, но служил в гарнизоне Линдкольна командиром ночной стражи. Когда саксы только-только захватили Хорнкастр, его послали с небольшим отрядом следить за фортом. Что он и делал с безопасного расстояния, пока Сигтригр из осторожности не отозвал его обратно в Линдкольн. Я настоял, чтобы Эгил поехал вместе со мной в Хорнкастр.

– Если дойдет дело до осады, – объяснил я ему, – мне понадобится человек, который знает форт. Я не знаю. Ты – да.

– В форте когда-то жил Торстейн, – ответил Эгил. – Но он уехал.

– Почему?

– Форт затапливает река, господин. Два сына Торстейна утонули во время наводнения, и он решил, что саксы прокляли это место. Вот и уехал. По эту сторону форта течет поток многоводный, и еще река с другой стороны. Да и стены там, сзади, осыпались. Не здесь, – мы смотрели с севера, – а на южном и восточном направлениях.

– Отсюда крепость смотрится довольно внушительно, – заметил я.

Я глядел на форт и видел каменные укрепления, вырастающие над обширными зарослями камыша. На северной стороне висели на древках два стяга, и ленивый ветер разворачивал время от времени один из них, показывая дракона Уэссекса. Второй был явно пошит из более тяжелой ткани и не колыхался на ветру.

– Что изображено на штандарте слева? – спросил я у Эгила.

– Мы так и не выяснили, господин.

Я недовольно хмыкнул, подозревая, что Эгил и не пытался подобраться достаточно близко, чтобы рассмотреть второе знамя. Дым очагов поднимался над стенами и с полей к югу от нас, где, очевидно, встала лагерем часть отряда Брунульфа.

– Сколько всего там народу?

– Сотни две или три, – ответил Эгил расплывчато.

– Все воины?

– С ними еще колдуны, господин. – Он имел в виду священников.

Мы находились довольно далеко от форта, хотя дозорные со стен наверняка видели нас, наблюдающих за крепостью с невысокого холма. Большая часть моих людей расположилась в тенистом овражке позади.

– Есть тут еще строения, кроме форта?

– Пара-тройка домов, – пренебрежительно бросил Эгил.

– И саксы не пробовали пробраться дальше на север?

– Нет, господин. С первой недели, как пришли, просто сидят тут. – Эгил почесал бороду, пытаясь выскрести вошь. – Может, они и рыщут вокруг, да мы об этом не знаем. Нам приказано держаться подальше и не тревожить их.

– Возможно, это мудрое решение, – заявил я, поймав себя на мысли, что сам собираюсь предпринять нечто прямо противоположное.

– Чего же они хотят? – спросил Эгил озабоченным тоном.

– Чтобы мы на них напали.

Однако если Эгил прав и за каменными стенами укрылось две или три сотни западных саксов, то на приступ надо идти, имея по меньшей мере четыреста воинов. И зачем? Чтобы овладеть развалинами старого форта, который давно уже ничего не обороняет? Брунульф, командир западных саксов, прекрасно это понимает. Тогда чего ради торчит тут?

– Как саксы добрались сюда? – спросил я. – На кораблях?

– На конях, господин.

– И находятся за много миль от ближайших войск своих соплеменников, – произнес я, обращаясь скорее сам к себе, чем к Эгилу.

– Самые близкие в Стэнфорде.

– Далеко до него?

– Полдня верхом, господин. Приблизительно, – ответил он неуверенно.

В тот день я ехал на Тинтреге и погнал его вниз по пологому склону, миновав полосу кустов, ров и небольшое возвышение за ним. С собой я взял Финана и около дюжины дружинников, оставив прочих в укрытии. Вздумай западные саксы погнаться за нами, у нас не было бы иного выбора, как удирать в сторону севера, но они только наблюдали за нашим приближением. Один из попов присоединился к воинам на парапете. Я видел, как он поднял крест и направил его на нас.

– Проклинает, – хмыкнул я.

Эдрик, разведчик-сакс, прикоснулся к висящему на шее кресту, но промолчал. Я смотрел на полосу травы, лежащую прямо к северу от форта.

– Похоже на пастбище по эту сторону потока, – сказал я. – Вы на нем что-нибудь видите?

Зоркостью Эдрик не уступал Финану, и теперь, приподнявшись в стременах и козырьком приставив ко лбу ладонь, стал вглядываться в даль.

– Могилы? – озадаченно предположил он.

– Саксы роют что-то, – пробормотал Финан.

Мы разглядели несколько недавно насыпанных земляных холмиков.

– Хочешь я проверю, господин? – предложил Эдрик.

– Вместе проверим, – сказал я.

Мы неспешно направлялись к форту, держа щиты закинутыми за спину – знак мирных намерений. Некоторое время западные саксы довольствовались тем, что просто наблюдали, как мы обследуем пастбище, где я заметил загадочные кучи. Подъехав ближе, я увидел, что землю извлекли, копая не могилы, но канавы.

– Они тут что, новый форт сооружают? – спросил я, сбитый с толку.

– Что-то да строят, – буркнул Финан.

– Господин! – воскликнул Эдрик, но я уже увидел, как примерно дюжина всадников выехала из крепости и устремилась к броду через поток.

Нас было четырнадцать, и Брунульф, во избежание неприятностей, должен был вывести такое же число, что он и сделал. Но когда всадники достигли середины потока, где безмятежно текущая вода доходила лошадям почти до брюха, они остановились. Саксы сгрудились там, не обращая на нас внимания, и, похоже, что-то обсуждали. Затем двое вдруг развернули коней и погнали их назад к форту. Мы к тому времени находились уже на краю пастбища, покрытом сочной после недавнего дождя травой. Направив Тинтрега дальше, я понял, что саксы не могилы копают и не строят форт. Они возводят церковь. Канавы были выкопаны в форме креста. Им предстояло стать фундаментом здания – со временем их наполовину заполнят камнями, чтобы колонны получили опору.

– Большая! – воскликнул я под впечатлением.

– Не меньше храма в Винтанкестере! – согласился не менее пораженный Финан.

Двенадцать оставшихся посланцев из форта уже выбирались из реки. Восемь были воинами, как и мы, остальные церковниками: два попа в черных рясах и пара монахов в коричневых сутанах. Воины были без шлемов, без щитов и, если не считать вложенных в ножны мечей, без оружия. Их предводитель, верхом на великолепном сером скакуне, который высоко вскидывал ноги, перешагивая через траву, был облачен в отороченную мехом темную накидку, поверх кожаного нагрудника висел серебряный крест. То был молодой человек с серьезным лицом, короткой бородкой и высоким лбом под шерстяной шапочкой. Он натянул поводья, останавливая горячего скакуна, потом воззрился на меня в молчании, будто ожидал, что я заговорю первым. А я не стал.

– Я Брунульф Торкельсон из Уэссекса, – произнес он наконец. – А ты кто такой?

– Так ты сын Торкеля Брунульфсона? – спросил я.

Вопрос сначала удивил его, затем порадовал.

– Да, лорд. – Он кивнул.

– Твой отец сражался рядом со мной при Этандуне, – объявил я. – И сражался хорошо! Много данов срубил в тот день. Он еще жив?

– Жив.

– Передай ему сердечный привет.

Молодой человек помялся. Я чувствовал, что ему хочется поблагодарить меня, но амбиции тут выходили на первое место.

– И от кого этот привет? – осведомился он.

Я чуть улыбнулся и обвел взглядом линию его спутников:

– Брунульф, ты знаешь от кого. Ты обратился ко мне «лорд», так что не притворяйся, будто не узнал меня.

Я указал на старейшего из его воинов, седого мужчину со шрамом поперек лба.

– Ты дрался вместе со мной при Фернхамме. Так?

Седой ухмыльнулся:

– Так, лорд.

– Служил у Стеапы, верно?

– Да, лорд.

– Ну так скажи Брунульфу, кто я такой.

– Это…

– Мне известно, кто это такой, – перебил его Брунульф. Потом слегка кивнул мне. – Лорд, для меня честь познакомиться с тобой.

Эти слова, пусть и высказанные сдержанным тоном, побудили старшего из двух попов сплюнуть на траву. Брунульф это оскорбление оставил без внимания.

– Могу я осведомиться, что привело Утреда Беббанбургского в столь захудалое местечко?

– Хотел задать тебе тот же самый вопрос, – бросил я.

– Тебе тут нечего делать! – взял слово плюющийся поп.

То был крепкого сложения мужчина, широкий в плечах, старше Брунульфа лет на десять или пятнадцать, со злым лицом и коротко подстриженными черными волосами. От него буквально исходила властность. Его черная ряса была из лучшей шерстяной пряжи, а крест на груди горел золотом. Второй священник был намного моложе, не столь внушительный. Он явно тушевался в нашем присутствии.

Я посмотрел на старшего попа.

– И кто ты такой? – вопросил я у него.

– Человек, творящий Божье дело.

– Тебе известно мое имя, – ласково продолжил я, – а еще ты наверняка знаешь и как меня прозвали.

– Сатанинским отродьем, – процедил он.

– Может, и так, – согласился я. – Но еще меня кличут убийцей священников. Впрочем, много лет минуло с тех пор, как мне в последний раз довелось выпотрошить дерзкого попа. Не мешает поупражняться.

Я улыбнулся ему.

Брунульф вскинул руку, обрывая неизбежные препирательства.

– Лорд Утред, отец Херефрит опасается твоего вторжения.

Молодой предводитель саксов явно не желал схватки. Говорил он вежливо.

– Как можно вторгнуться на земли своего короля? – осведомился я.

– Эта земля принадлежит Эдуарду Уэссекскому! – изрек Брунульф.

Я расхохотался. Это было дурацкое заявление, столь же возмутительное, как претензии скоттов на земли к северу от стены.

– Эта земля лежит в половине дневного конного перехода к северу от границы, – напомнил я.

– Для наших притязаний есть основание, – заявил отец Херефрит.

Голос у него был густой, враждебный, а взгляд еще менее дружественный. Я предположил, что прежде он был воином: на одной щеке шрам, а в глазах только вызов, не страх. Был он крупный, но всё сплошь мускулы, причем такие, какие развиваются за годы упражнений с мечом. Я подметил, что Херефрит остановил лошадь поодаль от спутников Брунульфа, даже от своего собрата-попа, как будто презирал их общество.

– Основание, значит, – отозвался я пренебрежительно.

– Именно, – отрезал он в ответ. – Только тебе мы ничего предъявлять не станем. Ты помет дьявола, незаконно пришедший на землю короля Эдуарда.

– Отец Херефрит – духовник короля Эдуарда, – пояснил Брунульф, явно обеспокоенный воинственностью священника.

– Отец Херефрит, – произнес я негромко, – родился у свиньи из задницы.

Херефрит уставился на меня. Мне говорили, что есть где-то далеко за морями племя, люди из которого способны убивать взглядом. Похоже, здоровяк-поп решил уподобиться им. Я отвернулся прежде, чем это стало поединком взглядов, и заметил, что второе знамя – то, которое не развевалось на ветру, – исчезло со стены форта. Мне подумалось, не собирается ли сейчас под ним военный отряд, готовясь смести нас?

– Твой королевский духовник, рожденный от свиноматки, утверждает, что у него есть некое основание. – Я обращался к Брунульфу, но смотрел по-прежнему на форт. – Что за основание?

– Отец Степан! – Брунульф переадресовал мой вопрос нервничающему молодому священнику.

– В лето Господа нашего восемьсот семьдесят пятое, – начал тот высоким срывающимся голосом, – король Нортумбрийский Элла передал эту землю в бессрочное пользование королю Восточной Англии Освальду. Король Эдуард является ныне правителем Восточной Англии, а посему истинным и законным наследником сего дара.

Я посмотрел на Брунульфа и решил, что передо мной честный человек, который не выглядит убежденным доводами попа.

– В лето Тора восемьсот семьдесят пятое, – сказал я, – Элла был осажден своим соперником, а Освальд был не королем Восточной Англии, а игрушкой Уббы.

– И тем не менее… – начал было старший из попов, но осекся, когда я его прервал.

– Уббы Ужасного, – произнес я, глядя прямо ему в глаза. – Которого я убил на берегу моря.

– Тем не менее… – заявил Херефрит громко, как бы подбивая меня перебить его снова. – Дар был совершен, грамота подписана, скреплена печатью, и земля, таким образом, была передана. – Он посмотрел на отца Степана. – Разве не так?

– Так, – пискнул отец Степан.

Херефрит продолжал испепелять меня взглядом:

– Ты вторгся во владения короля Эдуарда, эрслинг[2].

От этого оскорбления Брунульф поморщился, но я и бровью не повел.

– Можете предъявить свою так называемую грамоту? – спросил я.

Некоторое время никто не отвечал, затем Брунульф посмотрел на младшего из попов:

– Отец Степан?

– С чего нам доказывать что-то этому грешнику? – сердито вопросил Херефрит. Он провел коня на шаг вперед. – Это ведь убийца священников, ненавистный Богу, женатый на саксонской шлюхе, изрыгающий сатанинское дерьмо.

Я почувствовал, как мои люди завозились у меня за спиной и вскинул руку, успокаивая их. Подчеркнуто не замечая отца Херефрита, я посмотрел на молодого священника.

– Грамоту легко подделать, – заявил я. – Так что позабавь меня и расскажи, почему эта земля была передана.

Отец Степан посмотрел на Херефрита, как бы спрашивая разрешения говорить, но тот не удостоил его вниманием.

– Рассказывай! – настаивал я.

– В лето Господа нашего шестьсот тридцать второе, – нервно забубнил отец Степан, – святой Эрпенвальд из Вуффингаса пришел к этой реке. Был разлив, и перебраться на другую сторону было нельзя. Тогда святой помолился Богу, ударил посохом по реке, и воды расступились.

– То было чудо, – пояснил Брунульф, стыдливо потупив глаза.

– Странно, – протянул я. – Никогда не слышал такой истории прежде. Я вырос в Нортумбрии, а парнишка-северянин вроде меня наверняка знал бы такую удивительную легенду. Мне вот известно, как тупики распевали псалмы, да и про младенца, исцелившего мать от хромоты тем, что он плюнул ей на левую сиську. Но человек, которому не требовался мост, чтобы перейти через реку, – никогда не слыхал про такого!

– Полгода тому назад, – продолжал Степан, будто и не слышал моих слов, – на дне реки был найден посох святого Эрпенвальда.

– Да с тех пор прошло двести лет!

– Намного больше! – вмешался один из монахов, за что удостоился свирепого взгляда отца Херефрита.

– И его не унесло течением? – спросил я, притворившись удивленным.

– Король Эдуард решил сделать тут место паломничества, – заявил отец Степан, снова не замечая моей насмешки.

– И поэтому послал сюда воинов, – с угрозой произнес я.

– Когда церковь будет построена, воины уйдут, – с жаром пообещал Брунульф. – Они здесь только для того, чтобы защищать святых отцов и помогать в постройке святилища.

– Это так. – Отец Степан рьяно закивал.

Они врали. Я подозревал, что их умысел – не выстроить церковь, а отвлечь Сигтригра, пока Константин прибирает к рукам северную часть Нортумбрии. А заодно развязать вторую войну, подбив Сигтригра напасть на форт. Но если это так, то почему саксы держатся так миролюбиво? Да, отец Херефрит проявляет враждебность, но я подозревал, что он из числа тех злобных и несдержанных попов, которые представления не имеют о любезности. Брунульф и прочие его спутники вели себя уважительно, стараясь не раздражать меня.

– Ты утверждаешь, что это поле – земля короля Эдуарда, – сказал я. – Но чтобы добраться до него, вам пришлось пройти через владения короля Сигтригра.

– Да, разумеется, – неохотно признал Брунульф.

– Значит, вы должны были уплатить ему пошлину, – напомнил я. – Вы ведь привезли с собой инструменты? – Я кивнул на перекрещивающиеся канавы. – Лопаты, кирки? Быть может, даже бревна, из которых будете возводить свое колдовское святилище?

Какой-то миг никто не брался ответить. Брунульф посмотрел на отца Херефрита, который едва заметно кивнул.

– Это не лишено смысла, – нервно воскликнул Брунульф. Для человека, замышляющего войну или пытающегося вызвать оную, это было удивительное признание.

– Мы обдумаем это, – жестко отрезал отец Херефрит. – И через два дня дадим тебе ответ.

Первый мой порыв – возразить, потребовать встречи на следующий день. Но было что-то странное во внезапной перемене поведения королевского капеллана. До этого момента он держался дерзко и враждебно, а теперь, оставаясь враждебным, стал вдруг подпевать Брунульфу. Херефрит дал знак, что Брунульфу следует изобразить согласие на уплату таможенной пошлины, и именно он настаивал на двух днях. Поэтому я подавил желание спорить.

– Встретимся здесь же через два дня, – согласился я. – И не забудьте прихватить с собой золото.

– Не здесь, – резко заявил отец Херефрит.

– Нет? – переспросил я мягко.

– Источаемая тобой вонь оскверняет святую землю, – процедил поп, затем указал на север. – Видишь тот лесок на горизонте? Прямо за ним есть камень. Языческий камень. – Последние два слова он буквально выплюнул. – Мы встретимся у того камня в середине утра в среду. Ты возьмешь с собой двенадцать человек. Не больше.

Снова я подавил в себе желание дать ему отпор и вместо этого кивнул.

– Нас будет двенадцать, – сказал я, – в середине утра, через два дня, у камня. Не забудьте прихватить с собой поддельную грамоту и золота побольше.

– Язычник, я дам тебе ответ, – буркнул Херефрит, потом развернул коня и поскакал прочь.

– Лорд, увидимся через два дня, – пробормотал Брунульф, явно смущенный злобой священника.

Я вновь кивнул, а потом смотрел, как все они едут по направлению к форту. Финан тоже провожал их взглядом.

– Этот желчный поп никогда не заплатит, – буркнул он. – Не заплатит даже за корку хлеба для умирающей от голода матери.

– Заплатит, – возразил я.

Только не золотом. Расплата, как я знал, будет произведена кровью. Через два дня.

Камень, у которого отец Херефрит назначил встречу, оказался грубой колонной высотой в два человеческих роста. Он особняком стоял посреди тихой и плодородной долины в часе неспешной езды от форта. То был один из тех странных камней, что древний народ расставил по всей Британии. Некоторые из них образуют кольца, другие проходы, иные напоминают обеденный стол для великана. А многие, подобные тому, что возвышался на обрамляющем долину с юга гребне, были одинокими указателями. Мы поскакали на север от форта, следуя воловьей тропе. Подъезжая к камню, я коснулся молота на шее, недоумевая, какому богу понадобилось устанавливать камень возле тропы и зачем. Финан перекрестился. Эгил, выросший в долине Бейны, пояснил, что его отец всегда называл эту колонну «камнем Тора», но саксы «прозвали ее Сатанинским камнем, господин».

– «Камень Тора» мне больше нравится, – заявил я.

– А саксы тут жили? – спросил мой сын.

– Когда мой отец сюда перебрался – да.

– И что с ними сталось?

– Кто умер, кто сбежал. Некоторые остались здесь, рабами.

Теперь саксы мстили: чуть к северу от гребня, на котором высился столб, рядом с бродом через Бейну, чернели обгорелые развалины фермы. Пожар произошел недавно, и Эгил подтвердил, что это одна из немногих усадеб, разрушенных людьми Брунульфа.

– Они всех прогнали отсюда, – объяснил Эгил.

– Но никого не убили?

Воин затряс головой:

– Здешнему народу сказали, чтобы до захода солнца все убрались, больше ничего. Говорят даже, что предводитель саксов извинялся за то, что ему приходится делать.

– Странный способ начинать войну, – заметил Утред, – с извинений.

– Они хотят, чтобы мы первыми пролили кровь, – проворчал я.

Мой сын пнул обгоревшую балку:

– Зачем тогда спалили усадьбу?

– Чтобы побудить нас напасть? Подтолкнуть к мести? – У меня не находилось более убедительного объяснения. Но почему тогда Брунульф вел себя так робко, столкнувшись со мной?

Воины Брунульфа сожгли главный дом, амбар и коровник. Судя по размеру пепелищ, усадьба была процветающей, а ее обитатели считали это место безопасным и поэтому не удосужились выстроить частокол. Развалины лежали буквально в нескольких шагах от реки, брод через которую был истоптан копытами бесчисленных стад, а немного выше по течению, на другом берегу реки была устроена роскошная рыбья заводь. Ее отгораживала насыпь, образовавшая простенькую дамбу, благодаря которой река разлилась и получилось мелкое озерцо, затопившее окрестные пастбища. Несколько хижин остались нетронутыми – места в них с трудом, но хватило, чтобы дать нам кров, а полуобгоревшие бревна послужили пищей для костров, на которых мы поджарили бараньи ребрышки. В лесочке к югу от нас я выставил часовых, другие расположились в зарослях ивы на дальнем берегу брода.

Сына снедало беспокойство. Не раз и не два уходил он от костра к южному краю усадьбы, чтобы посмотреть на долговязый камень на горизонте. Ему мерещились люди, тени во мраке, отблески огня на обнаженных клинках.

– Не дергайся, – посоветовал ему я, после того как взошла луна. – Саксы не придут.

– Им хочется, чтобы мы так думали, – возразил сын. – Но откуда нам знать, о чем на самом деле они думают?

– Что мы дураки, – ответил я.

– И быть может, они правы, – пробормотал Утред и неохотно сел рядом с нами. Потом обернулся на юг, где в темных облаках отражалось далекое зарево костров, которые люди Брунульфа жгли в форте и на поле за ним.

– Их там сотни три.

– Даже больше, – отозвался я.

– Что, если им придет в голову напасть?

– Наши часовые дадут знать. Для этого дозорные и нужны.

– Если саксы явятся на конях, времени у нас будет маловато, – заметил он.

– И что же ты предлагаешь?

– Сняться, передвинуться на пару миль севернее.

В свете очага была видна озабоченность на лице Утреда. Мой сын не трус, но даже самый большой храбрец знает, как опасно разводить костры, способные выдать наше местоположение врагу, превосходящему нас по меньшей мере вдвое.

Я посмотрел на Финана:

– Следует ли нам передвинуться?

Ирландец криво усмехнулся:

– Ты идешь на риск, тут не поспоришь.

– И почему я так делаю?

Воины навострили уши. Редбад, фриз, принесший присягу моему сыну, наигрывал на дудочке тихую мелодию, но тут перестал и озабоченно уставился на меня. Финан ухмыльнулся, глаза его блеснули в свете костра.

– Почему ты так делаешь? – переспросил мой друг. – Да потому, что знаешь, как поступит противник, вот почему.

Я кивнул:

– И как он поступит?

Финан нахмурился, обдумывая мой вопрос.

– Эти ублюдки готовят для нас западню, так?

Я снова кивнул:

– Саксы считают себя самыми умными, и их западня должна захлопнуться послезавтра. Почему послезавтра? Потому что завтрашний день им требуется на подготовку. Возможно, я ошибаюсь и капкан захлопнется уже сегодня, да только едва ли это произойдет. Слишком рискованно. Но нам следует убедить их, будто мы ни о чем не догадываемся. Что мы ягнята, спокойно идущие на убой, и поэтому нам придется торчать здесь. Так мы будем выглядеть достаточно безобидными ягнятами.

– Бе-е-е, – произнес один из моих дружинников, и, разумеется, все тут же принялись блеять, пока усадьба не стала напоминать Дунхолм в базарный день. Всем им это показалось забавным.

Сын, не присоединившийся к веселью, выжидал, когда шум прекратится.

– Западню? – спросил он.

– Тебе нужно отдохнуть, – посоветовал ему я и сам отправился выбирать местечко, где можно преклонить голову.

Я мог заблуждаться. Лежа в густо населенной блохами хижине и слушая пение одной половины моих воинов и храп другой, я пришел к выводу, что ошибочно истолковал причины появления западных саксов в Хорнкастре. Они здесь не для того, чтобы отвлечь внимание от вторжения Константина: Эдуард не станет отрезать от Нортумбрии кусок ради нового монастыря в Линдисфарене. В один прекрасный день он рассчитывает стать королем всех саксонских земель и ни за что не уступит богатые холмы и пастбища Беббанбурга скоттам. Да и с какой стати отдавать Беббанбург, одну из самых неприступных крепостей Британии, врагу? Поэтому я решил, что это просто неудачное совпадение. Когда Константин выступил на юг, западные саксы двинулись на север, и связи между двумя этими событиями, возможно, и нет. Возможно. Но это не имеет значения. Имеет значение лишь присутствие Брунульфа в старом форте у реки.

Я думал о Брунульфе и отце Херефрите. Кто из них главный?

Думал о тех двоих, которые повернули назад и не поехали на встречу с нами.

Размышлял о знамени, исчезнувшем со стены форта.

Самым странным находил я дружеский тон наших переговоров. Обычно, если неприятели встречаются перед битвой, происходит обмен оскорблениями. Обмен этот – почти обязательный ритуал, но Брунульф держался уважительно, вежливо и смиренно. Если цель его прихода на землю Нортумбрии состоит в том, чтобы побудить нас к атаке, которая послужит Уэссексу поводом нарушить мир, то почему он не проявлял враждебности? Отец Херефрит, тут не поспоришь, был задирист, и только он один пытался пробудить во мне ярость. Другие как будто старались избежать битвы. Но если так, то зачем вообще было вторгаться?

Саксы соврали, ясное дело. Нет никакой древней грамоты, передающей этот участок земли Восточной Англии. А посох святого Эрпенвальда, если таковой вообще имелся у этого придурка, давно сгинул. И нет у них намерения отсчитывать золото в качестве пошлины. Но вся эта ложь не была вызовом. Вызовом было само их присутствие здесь, их тихое, никому не угрожающее присутствие. И тем не менее Уэссекс хочет драки? Иначе зачем приходить сюда?

И тут я понял.

Внезапно.

Посреди ночи, глядя через дверь хижины, как отсвет костров подкрашивает облака на юге, я понял. Неясная идея витала вокруг весь день. Она не давала мне покоя, а теперь обрела вдруг форму. Я знал, почему саксы пришли сюда.

И почти не сомневался, когда начнется война, – послезавтра.

Итак, я понимал почему и когда. Но вот где?

Теперь этот вопрос не давал мне уснуть. Закутанный в накидку из шкурок выдры, я лежал у двери хижины и прислушивался к гомону голосов вокруг умирающих костров. Обгорелые столбы, балки и стропила уничтоженного дома в избытке обеспечили нас топливом. При мысли о дровах мне стало любопытно, не доставил ли в самом деле Брунульф бревна для строительства храма. Если у него имеется твердое намерение возвести тут церковь – а именно так объясняется его присутствие здесь – и он приложил такие усилия, копая фундамент, то ему либо нужно привезти материал с собой, либо заготовить его на месте. В этих холмистых землях подходящих лесов мало, однако по дороге на север от Хорнкастра нам пришлось пробираться через рощу вековых дубов и каштанов. Пораженный красавцами-деревьями, я удивился, почему их не свели, чтобы расширить пастбища или продать.

Расставшись с Брунульфом, мы поехали на север по протоптанной скотом тропе. Она проходила через полосу леса, перегораживающую ее, словно стена, на небольшом, почти неразличимом гребне. Возвышение находилось где-то на середине пути между усадьбой и древним фортом. Выходит, чтобы встретиться с нами у камня, Брунульфу придется пробираться через эти заросли. При этой мысли я окончательно взбодрился. Ну конечно! Это же так просто! Я отказался от попыток уснуть. Одеваться или обуваться было не нужно, потому как все спали (или делали вид, что спят) полностью одетыми на случай внезапного нападения саксов на усадьбу. Я в этом сомневался, подозревая, что у них иные планы, но отдал соответствующий приказ – поддержать в воинах бдительность не помешает. Препоясавшись мечом, я вышел в ночь и зашагал по тропе на юг. Финан, видимо, меня заметил, потому что поспешил наперерез.

– Не спится?

– Они нападут в среду утром, – объявил я.

– Ты уверен?

– Не совсем. Но готов побиться об заклад, поставив Тинтрега в обмен на колченогую клячу, которую ты называешь лошадью, что я прав. Брунульф назначил переговоры на середину утра. Именно тогда саксы и нападут. Среда – день Одина. – Я улыбнулся в ночи. – И это хороший знак.

Оставив усадьбу позади, мы поднялись по длинному и очень пологому склону, отведенному под пастбище. Справа доносились звуки реки. Луна пряталась за облаками, но проникающего в разрывы между ними света хватало, чтобы видно было тропу и могучую темную стену леса, отделяющего нас от форта.

– Бой, которого они ищут, состоится здесь, – сообщил я, кивнув в сторону деревьев.

– В лесу?

– На дальней его стороне, как мне думается. Не уверен, но, скорее всего, так.

Несколько шагов Финан проделал молча.

– Если саксы хотят сражаться с той стороны леса, зачем пригласили нас ждать с другой?

– Потому хотят от нас этого, – ответил я загадочно. – Более серьезный вопрос в том, сколько людей они приведут?

– Всех до единого, – предположил Финан.

– Ничего подобного.

– Ты как-то очень уверен, – с сомнением протянул мой друг.

– А я разве когда ошибался?

– Бог мой, тебе весь список привести?

Я рассмеялся.

– Ты встречался с архиепископом Хротвердом. Какой он из себя?

– О, чудный малый, – с теплом отозвался Финан.

– Правда?

– Добрее не найдешь. Он мне отца Пирлига напомнил, только что не толстяк.

Рекомендация была что надо. Пирлиг – валлийский священник, человек, с которым приятно как выпить, так и стоять рядом в «стене щитов». Я без колебаний доверил бы Пирлигу жизнь, да на самом деле он не раз и не два спасал ее.

– О чем вы с ним говорили? – поинтересовался я.

– Бедняга беспокоился насчет Константина. Расспрашивал про него.

– Беспокоился?

– Непросто будет отстроить монастырь на Линдисфарене без разрешения Константина.

– Король вполне может его дать, – заметил я. – Он ведь христианин. В некотором роде.

– Вот и я сказал архиепископу то же самое.

– Про Беббанбург он спрашивал?

– Задал вопрос, не думаю ли я, что Константин способен захватить крепость.

– И что ты ответил?

– Что на моем веку этого не случится. Только если он заморит гарнизон голодом.

– Так он и сделает, – подтвердил я. – К весне.

Мы прошли еще немного в молчании.

– Странно, – нарушил я тишину, – что Брунульф отстраивает церковь, а Хротверд – монастырь. Совпадение?

– Люди постоянно строят что-нибудь.

– Верно, – согласился я. – Но все равно странно.

– Думаешь, саксы и впрямь намерены выстроить здесь храм? – поинтересовался Финан.

Я покачал головой:

– Нет, но им нужен был предлог прийти сюда, а этот не хуже любого другого. Чего они хотят на самом деле, это войны.

– И ты намерен дать ее им?

– Неужели?

– Если ты примешь бой, то так и произойдет, – проговорил Финан подозрительно.

– Я скажу тебе, что замышляю. В среду мы избавимся от этих ублюдков, после чего отправимся на юг и отвесим королю Эдуарду такую затрещину, что он впредь и думать забудет затевать такие глупости. Ну а затем возьмем Беббанбург.

– Только и всего?

– Да. Только и всего.

Финан захохотал, но потом увидел мое лицо в луче лунного света.

– Господи! – воскликнул он. – Ты намерен сражаться с Константином и своим кузеном? Как, черт побери, у нас это получится?

– Не знаю, – признался я. – Но я собираюсь вернуться под Беббанбург в этом году. И намерен взять его.

Я сжал молот и заметил, как палец Финана лег на крест у него на шее. Я представления не имел, как мне удастся взять крепость, знал только, что мои враги верят, будто заставили меня в испуге бежать с родовых земель. Я буду держать их в этом заблуждении до тех пор, пока мой меч не обагрит эти земли кровью.

Мы подошли к высокому камню рядом с тропой. Я коснулся его, подумав, не обладает ли он до сих пор колдовской силой.

– Он как-то особенно настаивал, – пробормотал я.

– Тот поп?

– Да. Насчет встречи здесь. Почему не назначить место у леса? Или ближе к форту?

– Ну и почему?

– Потому что хочет, чтобы мы были здесь, – предположил я, все еще касаясь большого каменного столба. – И не могли видеть того, что будет происходить за деревьями.

Вид у Финана был по-прежнему недоумевающий, а я, не дав ему времени на вопросы, пошел на юг, к лесу, и, сунув пальцы в рот, свистнул. Послышался ответный короткий свист, затем на опушке появился Эдрик. То был, наверное, лучший из моих разведчиков, старик, обладавший невероятным навыком браконьера совершенно бесшумно пробираться через чащобу. При нем был рог – подать сигнал в том случае, если западные саксы выйдут из форта, но Эдрик доложил, что с самого захода солнца все тихо.

– Они даже дозорных не выслали, – сообщил он, явно осуждая неприятеля за такую глупость.

– Если я прав… – начал я.

– …Как всегда, – вставил Финан.

– то завтра из форта выступят люди. Я хочу, чтобы ты проследил за ними.

Эдрик поскреб бороду, потом поморщился:

– А что, если они появятся с той стороны?

– Так и будет, – заверил его я. – Можешь найти место, чтобы наблюдать за южной стеной?

Эдрик задумался. Земля вокруг форта была по большей части равнинная, почти без кустов или других укрытий.

– Где-то там должен быть ров, – высказал наконец предположение разведчик.

– Мне нужно знать, как эти люди выйдут и в каком направлении поедут. Вернешься с вестями завтра после наступления темноты.

– Значит, место мне надо подыскать сегодня ночью, – предусмотрительно заметил Эдрик, намекая, что, если он займется поисками при свете дня, его заметят. – А если завтра меня обнаружат…

Разведчик оставил предложение недосказанным.

– Представишься перебежчиком. Покажешь свой крест и скажешь, что устал служить ублюдку-язычнику.

– Ну, это почти правда, – буркнул он, и Финан рассмеялся.

Мы втроем шли по тропе через лес, пока впереди не обрисовались укрепления форта, подсвеченные заревом костров, горящих в его дворе. Больше мили воловья тропа тянулась слегка под уклон, по прямой, как римская дорога, пересекая пастбище. Два утра спустя Брунульф последует по этой тропе, прихватив с собой одиннадцать человек и вескую причину, по которой не может заплатить Сигтригру золотом.

– Если у Брунульфа есть хоть какие-то мозги в голове, а подозреваю, что есть, – размышлял я, – он вышлет разведчиков проверить, не устроили ли мы засаду на тропе.

Лес – вот ключевой пункт. Внушительный массив старых деревьев, упавших стволов, зарослей плюща и подлеска из колючего кустарника. Меня удивляло, почему за ним не смотрели, почему лесничие не прореживали дебри и не обрезали ветки; почему здесь не жгли уголь, а могучие дубы не обратили в ценные бревна. Возможно, потому, решил я, что шел спор о том, кто является владельцем леса, и, пока суд не вынес вердикт, никто не осмеливался заявить свои права на угодья.

– Если мы устроим здесь засаду, – продолжил я, – Брунульф вышлет вперед разведчиков, и они ее обнаружат.

– Значит, засады не будет, – предположил Финан.

– Это единственное подходящее место, – напомнил я. – Поэтому засада будет здесь.

– О Иисус, – выдохнул ирландец в отчаянии.

– Если бы ты велел мне проверить весь лес, господин, я бы не смог, – проворчал Эдрик. – Слишком он большой. Быть может, проверить его хотя бы на расстоянии выстрела из лука от тропы?

– На месте Брунульфа я бы меньше всего опасался засады здесь, – добавил Финан.

– Вот как? – удивился я. – И почему?

– Потому что из форта это место просматривается как на ладони! И он ведь будет думать, что едет к месту, где мы его ждем. Если мы хотим убить его, разве не удобнее сделать это, когда он достигнет камня? Зачем нападать на виду у крепости?

– Возможно, ты прав. – Эта мысль несколько утешила меня, но еще больше сбила с толку Финана. Я обратился к Эдрику: – Завтра он наверняка вышлет сюда разведчиков, просто проверить местность перед днем Одина, потому прикажи своим людям убраться отсюда до рассвета.

Говорил я уверенно, но внутренние сомнения, ясное дело, терзали меня. Что, если в день Одина Брунульф велит обыскать лес перед тем, как въехать в него? Эдрик прав: пусть лес большой, всаднику не составит труда достаточно быстро проскакать вдоль его опушки, хотя прочесывание зарослей кустарника потребует времени куда более продолжительного. Да и другого места для засады я не видел.

– Зачем вообще ты решил устроить засаду? – поинтересовался Финан. – Тем самым ты только навлечешь на нас три сотни разъяренных саксов из форта! А если подождешь, пока он не подъедет к камню, – ирландец мотнул головой в сторону усадьбы, – мы перебьем всех, а в крепости никто ничего не заподозрит. Они попросту ничего не увидят!

– Правильно, – согласился я. – Слишком правильно.

– Ну и? – спросил мой друг.

Я широко улыбнулся ему:

– Стараюсь рассуждать как мой враг. Всегда стремись планировать битву, учитывая точку зрения неприятеля.

– Но…

Я шикнул на него:

– Не так громко. Еще навлечешь три сотни разъяренных саксов. – Разбудить кого-либо с такого расстояния было немыслимо, но мне нравилось поддевать Финана. – Давайте-ка пройдем сюда.

И я повел спутников к западу вдоль опушки. При свете дня нас заметили бы из форта, но я сомневался, что наша темная одежда выдаст нас на фоне непроглядной мглы густого леса. Местность понижалась к реке. Склон был обманчивый – более крутой, чем казалось. Если разведчик Брунульфа поскачет в эту сторону, он скоро потеряет из виду тропу и наверняка решит, что никто не станет устраивать в нижней части леса засаду на едущих по дороге людей просто потому, что отсюда не видно будет добычи. Это вселило в меня некоторую надежду.

– Нам потребуется не больше пятидесяти воинов, все верховые, – сказал я. – Мы спрячем их тут, в низине, а несколько дозорных разместятся выше по склону, чтобы предупредить, когда Брунульф почти достигнет леса.

– Но… – снова собрался возражать Финан.

– Пятидесяти должно хватить, – оборвал его я, – хотя это будет зависеть от того, сколько человек выйдет из форта завтра.

– Пятьдесят! – возмутился Финан. – А западных саксов три с лишним сотни! – Он кивнул в сторону юга. – Триста! И всего в миле от нас.

– Бедные невинные мерзавцы, – пробормотал я. – Они даже не представляют, что их ждет! – Я зашагал обратно к тропе. – Давайте попробуем поспать немного.

Вместо сна я лежал с открытыми глазами, переживая, не ошибся ли.

Потому что если это так – Нортумбрия обречена.

На следующий день меня душила злоба.

Правительница Мерсии леди Этельфлэд заключила мир с Сигтригром, и тот, в уплату за него, уступил ей ценные земли и мощные бурги. Это оскорбило иных влиятельных ярлов-данов в Южной Нортумбрии, и теперь эти люди отказывались служить моему зятю. Впрочем, никто не знал, как поведут они себя, если начнется вторжение. Зато известно было, что послы из Уэссекса наблюдали за подписанием мира – они присутствовали в церкви Ледекестра на церемонии, а также передали письмо короля Эдуарда: он одобрил договор, который заключила его сестра.

Никто, конечно, не заблуждался. Сигтригр мог купить мир, но лишь на время. Западные саксы завоевали Восточную Англию, обратив эту некогда гордую державу в часть Уэссекса, а Этельфлэд вернула границу Мерсии туда, где она проходила до появления захватчиков-данов. Тем не менее годы войны сильно обескровили армии Уэссекса, Мерсии и Нортумбрии, поэтому миру обрадовались. Все три страны могли обучить новых воинов, подлатать укрепления, отковать новые наконечники для копий, обить железным ободом ивовые щиты. Мерсии и Уэссексу договор давал время собрать новые армии, могущественнее прежних, и двинуть их на север, чтобы все саксы жили в одной стране под названием Инглаланд.

Теперь Уэссекс хотел нарушить мир, и это злило меня.

Точнее, нарушить его желала одна партия при западносаксонском дворе. Я знал об этом, потому что получал сведения от своих людей в Винтанкестере. Два попа, корчмарь, один из дружинников, виночерпий короля Эдуарда и дюжина других пересылали с купцами весточки на север. Часть этих сообщений была в форме записок, другие наговаривались тихим шепотом и пересказывались мне недели спустя. В течение минувшего года все подтверждали, что Этельхельм, верховный советник короля и его тесть, проталкивает идею скорейшего вторжения в Нортумбрию. Фритестан, епископ Винтанкестерский, брызгал в своей рождественской проповеди ядом, жалуясь, что север до сих пор томится под языческим игом, и вопрошал, почему христианские воины Уэссекса отказываются исполнить волю пригвожденного Бога и истребить Сигтригра и всех данов и норманнов к югу от шотландской границы. В благодарность за эту проповедь жена Эдуарда Эльфлэд поднесла епископу тонкой работы епитрахиль, украшенный гранатами орарь и два пера из хвоста петуха, который трижды кукарекал всякий раз, когда кто-то говорил неугодное пригвожденному Богу. Эдуард прелату не подарил ничего, и это подтверждало слухи о разногласиях между царственными супругами: не только по вопросу захвата Нортумбрии, но и по всем остальным. Эдуард был не трус, он толково руководил армией в Восточной Англии, но ему требовался мир, чтобы упрочить власть на завоеванных землях: назначить епископов, построить церкви, раздать наделы своим соратникам, укрепить стены недавно взятых городов. «Наступит час, – пообещал он совету, – и мы заберем север. Но пока рано».

Вот только Этельхельм не хотел ждать.

И не мне было судить его за это. До того как мой зять стал королем в Эофервике, я сам подбивал Этельфлэд к войне, твердя ей, что северные даны разрозненны и уязвимы, они созрели, чтобы их покорить. А она, подобно Эдуарду, желала выиграть время и стремилась обеспечить перевес сил, поэтому нам приходилось терпеть. Теперь уязвимым стал я сам. Константин прибрал к рукам большую часть севера, а Этельхельм, самый могущественный из олдерменов Уэссекса, ищет предлог, чтобы вторгнуться на юг Нортумбрии. В одном он был прав: Нортумбрия созрела для захвата, вот только победа над Сигтригром требовалась ему по другой причине: чтобы его внук стал королем объединенного Инглаланда.

Задолго до того, как стать королем и зятем Этельхельма, Эдуард тайно обвенчался с одной кентской девушкой. У них родился сын Этельстан. Мать его умерла при родах. Затем Эдуард женился на дочери Этельхельма Эльфлэд, перьедарительнице. У них родились дети. Один из них, Эльфверд[3], воспринимался всеми как этелинг, или наследный принц Уэссекса. Вот только я смотрел на это дело иначе. Этельстан был старше, вопреки всем слухам являлся законнорожденным и вырос решительным, храбрым и приятной наружности молодым человеком. Сестра Эдуарда Этельфлэд поддерживала вместе со мной притязания Этельстана как наследника, но нам противостоял самый богатый и самый влиятельный из олдерменов Уэссекса. Я уже не сомневался, что Брунульф и его отряд явились в Нортумбрию с целью спровоцировать желанную для Этельхельма войну. В результате их стараний Этельхельм окажется прав, а сторонников мира объявят заблуждавшимися, и если олдермену удастся стяжать славу объединителя всех саксов, это сделает его позиции неуязвимыми. Его внук станет следующим королем, а Этельстан, как и Нортумбрия, канут в никуда.

Поэтому я должен остановить Брунульфа и разбить Этельхельма.

С пятьюдесятью воинами.

Спрятавшись в лесу.

На рассвете.

Задолго до того, как на востоке прорезались первые лучи, мы укрылись среди невысоких деревьев. При нашем появлении испуганные птицы заметались в листве, и я опасался, что разведчики западных саксов могли догадаться о причине подобного беспокойства. Но если Брунульф и выслал в лес дозорных, тревоги они не подняли. Перед наступлением ночи он отрядил всадников проверить рощу. К заданию те отнеслись небрежно, а поскольку я к тому же отозвал своих наблюдателей, ничего не нашли. Но я опасался, что саксы могли оставить в лесу часовых на ночь. Насколько можно было судить, этого не произошло: только птицы и ночные звери заметили наше появление. Мы спешились, пробрались через густой подлесок и, выйдя к южному краю зарослей, стали терпеливо ждать, словно сами обратились в деревья.

Я знал, что ждать придется долго – Брунульф не высунется из форта, пока совсем не рассветет, – но решил прийти в лес заблаговременно, ведь после рассвета взлетевшие птицы могли выдать наше местонахождение западным саксам. Финан, все еще ломавший голову над тем, что я задумал, перестал приставать с расспросами, просто сидел, прислонившись спиной к замшелому стволу упавшего дуба, и водил точильным камнем по клинку, и без того острому, как ножницы трех вершительниц судьбы. Сын играл в кости с двумя своими дружинниками. Я отозвал в сторонку Берга.

– Поговорить надо, – сообщил я ему.

– Я в чем-то провинился? – с беспокойством спросил он.

– Нет. У меня для тебя поручение.

Мы отошли подальше, чтобы нас никто не подслушал. Мне нравился Берг Скаллагримрсон, и я полностью ему доверял. То был молодой норманн, сильный, преданный, умелый. Я спас ему жизнь, так что у него был повод для благодарности. Однако его преданность распространялась далеко за границы благодарности. Он так гордился тем, что состоит в моей дружине, что даже попытался наколоть на щеке чернилами мой герб с волчьей головой, и всегда обижался, когда его спрашивали, почему он изобразил на лице свиное рыло, а меня же это забавляло. Парень был старательным, надежным и, вопреки кажущейся неуклюжести, смышленым.

– Когда мы покончим с сегодняшним делом, мне нужно будет поехать на юг, – сказал я ему.

– На юг, господин?

– Если все пойдет хорошо, то да. А если плохо… – Я пожал плечами и коснулся молота. С самого нашего выезда из усадьбы я смотрел и слушал, ища предзнаменования, но ничто пока не указывало на волю богов. Если не считать того, что сегодня день Одина, а это само по себе добрый знак.

– Будет бой, да? – Он выглядел встревоженным, как если бы расстроился, что ему не представится случай пустить в ход меч.

– Будет, – подтвердил я, надеясь, что прав. – Но я ожидаю не более трех десятков врагов.

– Всего тридцать? – В его голосе прозвучало разочарование.

– Ну, может, чуть больше.

Эдрик вернулся накануне вечером с вестями, которых я ожидал. Отряд всадников – Эдрик насчитал человек двадцать пять или тридцать – покинул форт и направился на юг. Эдрик прятался во рву рядом с западными саксами, поэтому не знал, свернули ли они на восток или на запад, как только удалились от крепости. По моей догадке, это был восток, но лишь рассвет явит истину.

– Но эти тридцать будут драться как черти, – продолжил я.

– Это хорошо. – Берг посветлел.

– А мне нужны пленные!

– Да, господин, – покорно подтвердил он.

– Пленные, – повторил я. – Я не хочу, чтобы ты с наслаждением кромсал всякого, кого встретишь.

– Не буду, слово даю. – Молодой норманн коснулся висящего на шее молота.

– А когда все закончится, мне предстоит ехать на юг, а тебе на север. И я дам тебе золото. Много золота!

Берг промолчал, только смотрел на меня широко раскрытыми серьезными глазами.

– Я посылаю с тобой восьмерых, все норманны или даны, – продолжил я. – Вам предстоит найти дорогу в Эофервик.

– Эофервик? – неуверенно переспросил он.

– Йорвик! – использовал я норманнское название, и Берг просиял. – В Йорвике вы купите три корабля.

– Корабли? – Он явно удивился.

– Ну да, такие деревянные штуковины, которые плавают.

– Господин, я знаю, что такое корабль! – пылко заверил меня юнец.

– Вот и славно! Так вот, купишь три корабля, каждый с командой человек в тридцать-сорок.

– Боевые корабли? – уточнил он. – Или купеческие суда?

– Боевые. Мне они вскоре понадобятся. Недели через две… Не знаю точно. Быть может, немного позже. Прибыв в Эофервик, в сам город не заходите. Еду покупайте в таверне «Утка». Помнишь, где она?

Берг кивнул:

– Помню, господин. Прямо за городом, так? Но в сам Эофервик мы не заходим?

– Там вас могут узнать. Ждите в «Утке». Работы у вас хватит: будете конопатить купленные корабли. А если пойдете в город, кто-то может вас увидеть и вспомнит, что вы служите мне.

Куча народу в столице видела моих людей, проезжающих по улицам, и кто-нибудь мог приметить высокого, симпатичного, длинноволосого норманна с неуклюжими подобиями волчьей головы на щеках. И на самом деле, я как раз надеялся, что его запомнили.

Берг был замечательный юноша, не способный лукавить. Совершенно. Ему проще было до луны допрыгнуть, чем убедительно солгать. Когда он говорил неправду, то краснел, переминался с ноги на ногу и спадал с лица. Честность его была такой же наглядной, как свиные морды на щеках. Короче говоря, порядочный человек. Я наказал Бергу держать полученное задание в тайне, и он будет стараться, но узнать его все равно могут, на что я и рассчитывал.

– Секреты хранить умеешь?

– Да, господин. – Он коснулся молота на шее. – Честное слово!

Я понизил голос, вынудив его наклониться ближе.

– Мы не сможем взять Беббанбург, – сообщил я.

– Не сможем, господин? – В его голосе прозвучало отчаяние.

– Там скотты. И хотя я от битв никогда не бегал, с целым народом я сражаться не в силах. А скотты те еще злобные ублюдки.

– Про это я наслышан, – заверил Берг.

Я еще понизил голос:

– Поэтому мы плывем во Фризию.

– Во Фризию?! – последовал удивленный возглас.

– Тише! – зашипел я, хотя никто не мог нас услышать. – Саксы вторгнутся в Нортумбрию, скотты займут северную ее часть, так что для нас места не останется. Придется перебираться за море. Найдем новую землю. Во Фризии обретем новый дом. Только никто не должен знать!

Берг снова тронул молот:

– Господин, я никому не скажу! Обещаю.

– Можешь шепнуть лишь тем, у кого купишь корабли: им следует знать, что нам нужны суда, достаточно крепкие для морского перехода. И еще Олле, хозяину «Утки». Но больше – никому!

– Никому, господин. Клянусь!

Если сообщить тем немногим, кого я упомянул, то слух наверняка облетит весь Эофервик и половину Нортумбрии еще до захода солнца, а через неделю или около этого моему кузену донесут, что я покидаю Британию и уплываю во Фризию.

Пусть мой двоюродный брат в осаде, у него должен быть способ отправлять из крепости гонцов и принимать их. Со стороны моря есть калитка для вылазок – маленькая дыра в деревянной стене, что уходит на вершину утеса. Штурмовать Беббанбург через нее бессмысленно, так как к дыре нельзя подойти незамеченным: прежде придется пройти по голой полосе берега, потом взобраться по крутому склону прямо под высокими укреплениями. Неприметно подобраться к ней можно в темноте, но мой отец всегда следил, чтобы калитку надежно запирали на ночь, и кузен – в этом я не сомневался – делает то же самое. Я подозревал, что он выводит посланца через калитку, а затем его под покровом тумана забирает с берега рыбачья лодка. Потому и был уверен, что вести о покупке мной кораблей со временем обязательно попадут в Беббанбург. Кузен может не поверить в историю про Фризию, но Берг поверил, а при безукоризненной честности молодого норманна его рассказ будет звучать весьма убедительно. В худшем случае эта новость заставит кузена впасть в сомнения относительно моих намерений.

– Запомни: сказать можно только продавцам кораблей и еще Олле, – повторил я. Олла, как я знал, не сможет устоять и все разболтает. – Олле можно доверять.

– Олла, – эхом отозвался Берг.

– В таверне у него вы найдете все необходимое, – продолжил я. – Недурной эль, доброе угощение и симпатичных шлюх.

– Шлюх, господин?

– Ну, это девки, которые…

– Да-да, господин, кто такие шлюхи, я тоже знаю, – сказал он с осуждением.

– И еще у Оллы есть дочка, – сообщил я. – Ищет мужа.

Тут мой собеседник просветлел:

– Она красивая?

– Ее зовут Ханна, – добавил я. – Мила, как голубка; нежна, как масло; покорна, как собачка, и прекрасна, как рассвет. – Ну, хотя бы последнее было правдой. Я посмотрел на восток и увидел, как на небе уже появились слабые предвестники наступающего утра. – Теперь самое главное, – снова заговорил я. – Олла знает, что ты мой человек, но больше об этом не должен знать никто! Если кто спросит, отвечай, что ты из Южной Нортумбрии, но покинул ее еще до вторжения саксов. Ты возвращаешься в отчизну за морем. Покидаешь Британию, бежишь.

Берг нахмурился:

– Я понимаю, господин, но… – Он помедлил, явно угнетенный мыслью, что нужно бежать от врага. Храбрый был молодой человек.

– Тебе понравится во Фризии! – пообещал я с жаром.

Прежде чем он успел ответить, появился мой слуга Рорик. Мальчишка продирался через кусты, уворачиваясь от веток с шипами.

– Господин! Господин!

– Тише! – шикнул я. – Тише!

– Господин, меня прислал Кенвульф, – доложил Рорик, присев на корточки рядом со мной. – Из форта едут всадники!

– Сколько?

– Трое, господин.

«Разведчики», – подумал я. Рорик вместе с Кенвульфом и еще двумя часовыми размещался выше по склону, в месте, с которого открывался расположенный к югу форт.

– Договорим позже, – бросил я Бергу и, вернувшись к поджидающим пятидесяти воинам, строго-настрого наказал им хранить тишину.

Три всадника следовали по лесной тропе, но на восток или на запад не уклонялись. Некоторое время провели в лесу. Наблюдавший за ними Кенвульф доложил, что они добрались до северной опушки, откуда видно было дюжину моих парней с неоседланными лошадями близ камня. Это зрелище, похоже, удовлетворило дозорных, потому как те развернули коней и поскакали на юг. Ехали они медленно, явно уверенные, что среди деревьев не скрывается угроза. К этому времени солнце уже выглянуло, озарив восток и окрасив немногочисленные облачка золотом. День обещал быть хорошим. По крайней мере, для нас. Если я прав. Если.

Я отослал Рорика обратно к часовым. Ничего не происходило. Олениха вышла из леса выше по склону на пастбище и понюхала воздух. Затем услышала нечто, что заставило ее вернуться в чащу. Меня подмывало присоединиться к дозорным и посмотреть самому, но я сдержался. Если буду наблюдать за фортом, это ничего не изменит, и чем меньше мы передвигаемся, тем лучше. Золотые кромки облаков растворились в ослепительной белизне. Стало жарко под доспехом. Я надел под кольчугу кожаную куртку, а шерстяные штаны были заправлены в сапоги, обшитые тяжелыми железными полосами. Мои предплечья были увешаны золотыми и серебряными браслетами, знаками военного вождя. На шее висела золотая цепь с вырезанным из кости молотом. На поясе красовался Вздох Змея, а щит, шлем и копье лежали у дерева.

– Может, он и не придет, – проворчал Финан ближе к середине утра.

– Брунульф придет.

– Платить он нам все равно ничего не намерен. Так зачем идти?

– Если он не придет, – напомнил я, – война не начнется.

Финан посмотрел на меня как на чокнутого. Он собирался что-то сказать, но тут появился запыхавшийся Рорик.

– Господин… – начал он.

– Они покинули форт? – прервал его я.

– Да, господин.

– Я ведь говорил, – обратился я к Финану. Потом повернулся к Рорику. – Сколько их?

– Двенадцать, господин.

– Знамя несут?

– Да, с червяком.

Он имел в виду дракона Уэссекса. Именно этого я и ожидал. Потрепав Рорика по голове, я велел ему оставаться при мне, потом приказал воинам приготовиться. Вместе с ними я нахлобучил шлем с вонючей и сальной кожаной поддевкой. То был лучший мой шлем, с серебряным волком на гребне. Я надвинул его поглубже на уши, потом закрыл нащечники, а Рорик затянул у меня на подбородке закрепляющую их тесемку. Надел на меня темный плащ и застегнул на шее, подал рукавицы и подвел коня. Вместо колоды-подставки я воспользовался стволом упавшего дерева. Устроившись в седле Тинтрега, принял от слуги тяжелый, обитый железом щит. Продел левую руку в петлю и ухватился за ручку.

– Копье! – потребовал я. – И еще кое-что, Рорик.

– Что, господин?

– Держись в тылу. Не ищи приключений.

– Да, господин, – отозвался он чересчур быстро.

– Я серьезно говорю, жуткий ты мальчишка. Ты носитель моего штандарта, а не воин. Пока еще не воин.

Я облачился во все боевое великолепие. Как правило, я не удосуживался надевать плащ, не носил браслеты, выбирал шлем попроще, но в ближайшие несколько минут мне предстояло определять судьбы трех народов, а это заслуживало того, чтобы немного принарядиться. Дружески шлепнув по шее Тинтрега, улыбнулся Финану, который, подобно мне, сиял серебром и золотом. Обернувшись, увидел, что все пять десятков моих воинов уже в седлах.

– Двинулись потихоньку, – скомандовал я. – Шагом! Спешить некуда!

Мы вывели коней из леса на пастбище. Два зайца удрали от нас к реке. Мы все еще находились в низине, невидимые как для форта, так и для Брунульфа, который вел свой ничего не подозревающий отряд на север по воловьей тропе в направлении камня за лесом. Я полагался на Кенвульфа, воина опытного и мудрого, который должен был дать мне сигнал.

– Теперь просто ждем, – воскликнул я. – Стоим и ждем.

– Почему бы тебе не выждать, пока их будет невозможно увидеть из форта? – недовольно осведомился Финан.

– Потому что я не тот человек, кто выберет такое вот место для битвы, – ответил я, заинтриговав друга еще больше. Поскольку я говорил громко, то мое объяснение слышали и все остальные. А потом еще повысил голос, уверенный, что за пределы поросшего травой котла, где мы укрывались, мой голос не разнесется. – Вы увидите дюжину всадников, скачущих под флагом Уэссекса. Наша задача – защитить их! Эти двенадцать должны остаться в живых. На них вскоре нападут двадцать пять или тридцать человек! Я хочу, чтобы этих людей взяли в плен! Убейте какое-то количество, если это необходимо, но мне нужны хотя бы несколько пленников! Особенно их вожаки! Высматривайте самые дорогие кольчуги и шлемы и хватайте их обладателей!

– Иисус милосердный! – воскликнул Финан. – Теперь я понял.

– Мне нужны пленные! – подчеркнул я.

Рорик взобрался в седло и развернул знамя с волчьей головой. Мгновение спустя на окраине леса появился Кенвульф и замахал нам. Я коснулся висящего на золотой цепи молота.

– Пошли! – приказал я. – Быстрее!

Тинтрег, видно, притомился ожидать, потому как от одного прикосновения шпор рванулся вперед. Я прильнул к коню. Вскоре все мы уже взбирались по короткому склону и, приближаясь к гребню, опустили копья.

– Когда ты догадался? – прокричал мне Финан.

– Позапрошлой ночью!

– Мог бы и сказать!

– Мне это казалось очевидным!

– Хитрый ублюдок! – восхищенно бросил он.

Потом мы перевалили через гребень, и я увидел, что боги не оставили меня.

Ближе к нам – не далее как в четверти мили – на тропе замерли Брунульф и его отряд. Они остановились в изумлении, потому как с востока от них показались другие всадники. Далекие конные были со щитами и мечами наголо. Я заметил, как Брунульф повернул обратно к югу. Его сопровождали двое облаченных в черные рясы попов. Один из них в панике ринулся к лесу, и Брунульф закричал ему, веля вернуться. Он указывал в сторону форта, но было уже слишком поздно.

Далекие всадники мчались им наперерез. Я прикинул, что их около трех десятков. Выезжая из форта, они наверняка следовали под стягом с драконом западных саксов, но теперь при них было знамя с красной секирой. Флаг был далеко, но красная секира на большом полотнище ясно опознавалась. Я не сомневался, что этот же символ изображен и на щитах у конников.

Герб Сигтригра, только ехали под ним не люди короля Нортумбрии. То были западные саксы, притворяющиеся данами; западные саксы, которым приказали перебить сородичей и тем самым развязать войну. Брунульф и его посольство должны были умереть на виду у своих товарищей из форта. Те донесут Эдуарду, что подлые нортумбрийцы согласились на перемирие, а затем напали и перебили послов. Хитрый план, придуманный наверняка самим Этельхельмом. Он желал развязать войну, но знал, что Сигтригр может не принять вызова и даже, напротив, сделает все, чтобы избежать столкновения. Поэтому, если Сигтригр не захочет нападать на людей Эдуарда, воины Этельхельма сделают это сами под знаменем с красной секирой и перебьют их.

Вот только я оказался здесь и пребывал не в лучшем расположении духа.

Мой кузен по-прежнему занимал Беббанбург.

Этельхельм пытался уничтожить королевство моей дочери и зятя.

Константин унизил меня, изгнав с земли предков.

И уже целый месяц я не виделся с Эдит, моей женой.

Поэтому кому-то придется плохо.

Сначала ни Брунульф, ни его люди нас не заметили. Они не могли оторвать глаз от всадников, приближавшихся с востока, всадников с нортумбрийскими щитами и сверкающими мечами, всадников, явно идущих убивать. Первым побуждением Брунульфа было вернуться к форту, но половина нападающих забрала к югу, отрезая ему путь. Потом кто-то из его людей глянул в сторону запада и, увидев нас, закричал. Брунульф обернулся. Я находился достаточно близко, чтобы прочитать ужас на его лице. Он-то считал, что едет на мирные переговоры, а вместо этого смерть устремлялась к нему с двух сторон. Брунульф был в кольчуге, но без шлема. Щита он тоже не захватил. Два священника, ехавших рядом с ним, были вовсе безоружны. Брунульф наполовину вытянул меч из ножен, потом остановился, видимо в надежде, что если не окажет сопротивления, то появится шанс сдаться в плен.

– Мы на твоей стороне! – гаркнул я. Тот, похоже, был либо слишком ошеломлен, либо испуган, чтобы соображать. – Брунульф! – окликнул я его по имени. – Мы на твоей стороне!

Берг и мой сын догнали меня, расположившись по бокам, и я знал, что они договорились прикрывать меня. Я двинул Тинтрега правее, заставив лошадь Берга податься в сторону.

– Не толпитесь вокруг меня! – рявкнул я.

– Господин, будь осторожен! – крикнул молодой норманн. – Ты ведь…

Видимо, он хотел сказать «старый», но благоразумно воздержался.

Воины под знаменем Сигтригра нас заметили и замедлили ход, не зная, как быть. С полдюжины повернули к отряду Брунульфа. Я слышал, как кто-то призывал атаковать, другой же – отступать. Это смятение предопределило их судьбу.

Мой отряд пересек тропу к югу от Брунульфа и его людей.

– Мы на твоей стороне! – сообщил я снова и увидел, как он кивнул.

Затем мои люди проскакали мимо него. Они выставили копья и пошли в галоп, тогда как враги, уступающие нам числом, были вооружены только мечами и пребывали в растерянности. Кто-то застыл в нерешительности, кому-то удалось развернуть коней и поскакать на восток, а один из врагов, видно обезумевший от страха и хаоса, погнал коня нам навстречу. От меня потребовалось только опустить копье и собраться перед ударом. Во мне кипела злоба; слегка уведя Тинтрега вправо, я выставил толстое ясеневое древко. Острие, в котором сложились сила коня и всадника, скользнуло по краю щита противника, пробило кольчугу, прошло через куртку, кожу, мускулы и вспороло живот. Я выпустил древко, ухватил воина за шлем и выдернул из седла. Вокруг вошедшего в тело наконечника копья обильно растекалось кровавое пятно. Левая нога сакса запуталась в стремени, и лошадь потащила его, стонущего и оставляющего кровавый след, по росистой траве.

– Не такой уж я и старый, – крикнул я Бергу, после чего вытащил из ножен Вздох Змея.

– Пленники! – напомнил Финан.

Подозреваю, обращался он ко мне, потому как я открыто пренебрег собственным строгим указанием брать врагов живыми. Я замахнулся мечом на еще одного, но он в последний миг успел поднять щит и остановить удар. Я заметил, что красная секира намалевана свежей краской поверх старой эмблемы, наполовину соскобленной с ивовых досок. Сакс сделал выпад и промахнулся: его меч впустую скользнул по задней луке моего седла. Бородатая харя, обрамленная плотно сидящим шлемом, излучала отчаянную свирепость, которая сменилась в один миг выражением ужаса в широко распахнувшихся глазах – это копье Берга вонзилось воину в спину. Удар получился такой силы, что я увидел острие – оно вышло наружу, пробив кольчугу на груди. Противник открыл рот – мне бросились в глаза дыры на месте отсутствующих зубов, – а в следующий миг кровь запузырилась и забулькала у него на губах.

– Прости, господин, этот не пленник, – сообщил Берг, обнажая меч. – Я буду лучше стараться.

– Господин! – окликнул Финан, и я увидел, что он указывает мечом на восток. С полдюжины всадников галопом скакали прочь.

Те шестеро были на отличных конях, один в богатом шлеме с черным конским хвостом, попона лошади у другого сверкала золотом, но что безошибочно выдавало в них командиров, так это присутствие знаменосца. Оглянувшись, тот заметил погоню и с силой отбросил большой флаг с тяжелым древком и ложным гербом на полотнище.

За спиной у меня враги бросали щиты и поднимали руки, показывая, что не желают больше сражаться. Соратники Брунульфа, которым уже ничто не грозило, собрались вокруг своего знамени, а мой сын тем временем сгонял в стадо пленников, приказывая им спешиваться и бросать мечи. Значит, пленники у нас есть, но не те, которые меня интересуют. Я коснулся шпорами боков Тинтрега. Теперь все сводилось к состязанию между лошадьми. Те шестеро успели изрядно оторваться, зато трое из моих парней скакали на легких, некрупных жеребцах, подходящих для разведки. Такие кони шли намного быстрее здоровенных зверей вроде Тинтрега. И у двоих из этой троицы были еще копья. Они мчались рядом с беглецами, затем один из них, Свитун, быстро сместился и ткнул копьем, метя не во всадника, а в копыта первой лошади. Послышалось короткое, полное боли ржание: лошадь упала и закувыркалась, издавая пронзительные звуки. Наездник оказался придавлен скользящей по траве тушей. Затем следующий конь врезался в лягающееся животное и тоже упал. Другие беглецы рвали поводья, стараясь обогнуть груду тел, и мои люди нагнали их. Сакс с черным конским хвостом на шлеме заставил своего коня перепрыгнуть через одну из упавших лошадей и уже уходил, но Берг настиг его и ухватил за султан. Норманн дернул, всадник отклонился назад в седле и едва не свалился. Берг вцепился ему в плечо, снова дернул и на этот раз преуспел. Шлем, завязки которого разошлись при первом рывке, слетел с головы шлепнувшегося на траву воина и покатился. У беглеца оставался меч; он встал и, яростно ощерясь, попытался достать длинным клинком скакуна Берга, но молодой воин был уже далеко, и враг развернулся, чтобы встретить следующего всадника.

Меня.

Тут-то я и понял, почему позавчера двое из спутников Брунульфа повернули и возвратились в форт, не желая встречаться с нами. Они узнали меня и понимали, что я не только тоже узнаю их, но и учую подвох. Ведь передо мной, готовый вспороть Тинтрегу брюхо тяжелым лезвием, стоял Брайс.

Был у меня дружинник по имени Брайс, подлый мерзавчик, который в итоге сгинул под мечом дана при захвате Сестера. Быть может, это имя делает людей плохими, потому как противостоящий мне Брайс тоже был той еще скотиной.

Этот рыжеволосый и седобородый воин участвовал в десятках битв за своего хозяина Этельхельма, и олдермен всегда выбирал его, когда требовалось сделать грязную работу. Именно Брайса послали в Сирренкастр захватить Этельстана, и мальчик, вне всяких сомнений, погиб бы, не успей мы вмешаться. Теперь Брайсу поручили развязать войну, и он снова оплошал. Детина яростно взревел и распластался в выпаде, метя Тинтрегу в брюхо. Я повернул коня, намеренно держа руку с мечом вдали от Брайса. Тот это заметил и снова нанес укол, надеясь выпустить кишки моему скакуну, но я принял сильный удар левым стременем. Клинок прорезал кожу сапога и уткнулся в одну из вшитых в него металлических пластин. Было больно, но вполовину, не так, как Брайсу, когда окованный железом обод моего щита врезался ему в череп. Детина свалился как подкошенный. Я надеялся, что не убил мерзавца, потому как с этим удовольствием придется обождать.

– Хочешь, добью его? – Кеттил, один из моих дружинников-данов, видно, заметил, что Брайс пошевелился.

– Нет, он пленник! Прикончи лучше его, – я указал на коня, сваленного копьем Свитуна и теперь хромавшего со сломанной ногой. Кеттил спешился, отдал свой меч Фолькбальду в обмен на секиру и сделал, что нужно. Все шестеро беглецов сдались, все шестеро оказались в плену.

Фолькбальд, здоровенный воин-фриз, поднял одного из захваченных за шкирку. Точнее, поднял он его за кольчужный воротник, оторвав от травы, которая обагрилась кровью убитой Кеттилом лошади.

– Этот вот утверждает, что он священник, – радостно сообщил Фолькбальд.

Фриз уронил добычу, и я увидел перед собой отца Херефрита, натянувшего поверх рясы кольчугу. Поп злобно таращился на меня и молчал.

Я улыбнулся, слез с коня и передал поводья Тинтрега Рорику, который подобрал большой флаг с красной секирой. Убрав в ножны Вздох Змея, я бросил на землю щит.

– Ну, – обратился я к отцу Херефриту, – ты же у нас один из капелланов короля Эдуарда? – Священник отмалчивался. – Или личный колдун олдермена Этельхельма? – продолжил я. – Вот этот вот малый, – я указал на Брайса, все еще валяющегося на траве, – служит Этельхельму. При этом мерзавец жутко глуп. Что касается убить или покалечить, тут он мастер, настоящий талант по части кого-нибудь ударить или проткнуть. Но мозгов у него как у улитки. Лорд Этельхельм всегда посылает с ним кого поумнее, чтобы подсказывать Брайсу, кого бить, а кого не надо. Поэтому он направил тебя.

Отец Херефрит вперил в меня взгляд, призванный сразить ненавистью на расстоянии.

Я снова улыбнулся:

– А еще лорд Этельхельм поручил тебе развязать войну. Он жаждет услышать, что воины короля Сигтригра напали на саксов. Вот почему ты оскорблял меня позавчера. Хотел, чтобы я тебе двинул. Хватило бы одного моего удара! Ты тут же примчался бы домой и проблеял лорду Этельхельму, что я нарушил мир, отвесив тебе затрещину. Что я напал на тебя! Разве не это тебе было нужно? – По его лицу ничего не удавалось прочесть. Поп молчал. Мухи облепили голову мертвой лошади. – Замысел провалился, – продолжал я, – и тогда ты вынужден был выдать своих людей за воинов Сигтригра. Запасной план у тебя с самого начала имелся, раз захватил с собой щиты с нарисованной красной секирой, но надеялся, видимо, что до этого не дойдет. Однако пришлось его задействовать. Вот только и эта затея тоже оказалась неудачной. – Я поднял правую руку и коснулся пальцем в рукавице рубца на его щеке. Херефрит вздрогнул. – Этот шрам ты не во время проповеди получил. Или какой-то юный певчий дал тебе сдачи?

Он отпрянул от моей рукавицы, но не издал ни звука. На поясе у него висели пустые ножны, и это подсказало мне, что поп нарушил церковный запрет носить меч.

– Ты священник? – поинтересовался я у него. – Или притворяешься таковым?

– Священник, – буркнул он.

– Но не всегда. Прежде ты был воином.

– И остаюсь им! – бросил Херефрит мне в лицо.

– Человек Этельхельма? – осведомился я, искренне заинтересованный в ответе.

– Я служил лорду Этельхельму, – подтвердил мужчина, – пока Господь не убедил меня, что я достигну много большего в качестве слуги Церкви.

– Набрехал тебе твой Бог! – Я указал на меч, тонкой работы оружие, валяющееся на земле. – Ты был воином, поэтому я дам тебе этот меч, и ты сразишься со мной. – Поп не ответил, даже глазом не моргнул. – Разве не этого хочет твой Бог – моей смерти? Я ведь дерьмо из задницы дьявола, эрслинг Сатаны – ты ведь так меня обзывал? О, еще убийцей священников! Последним прозвищем я, кстати, горжусь. – Он продолжал с ненавистью пялиться на меня, и я подошел на шаг ближе. – Еще ты сказал, что я женат на саксонской шлюхе. И за это, поп, я дам тебе то, чего ты так хотел. Я дам тебе повод. Вот тебе за мою саксонскую жену. – И я врезал ему по той самой щеке, которой касался прежде. Теперь он уже не просто вздрогнул, но повалился на бок, с лицом, залитым кровью. – Только вот повод этот немного запоздал, – издевался я. – Ты что, не дашь мне сдачи? Это единственная война, которую ты получишь!

Херефрит встал и двинулся на меня, но я врезал ему снова, на этот раз по губам, достаточно сильно, чтобы разбить себе пальцы, и слышал, как хрустнули у него зубы. Он во второй раз повалился, и я пнул ему ногой в челюсть.

– Это тебе за Эдит, – сообщил я.

Финан наблюдал за этим с седла и теперь издал стон, как будто я ударил его, а не отца Херефрита.

– Нехорошо ты поступаешь, – укорил ирландец и поморщился, когда поп выплюнул зуб и сгусток крови. – Что, если ему в это воскресенье проповедь читать?

– А я вот как-то не подумал.

– У нас гости, – предупредил Финан, кивнув в сторону юга.

Из форта изливался поток всадников. Брунульф, как я заметил, поскакал им наперехват, и я, препоручив отца Херефрита заботам Фолькбальда, снова взобрался на Тинтрега и поехал к саксам.

Возникло недолгое замешательство, когда рьяные молодые воины из форта принялись искать врага для атаки, но Брунульф велел им убрать оружие. Затем развернул коня навстречу мне. Воин был бледен, смущен и взволнован. Я остановил Тинтрега, дождался Брунульфа, потом посмотрел на небо.

– Рад, что дождь пока не начался, – произнес я, когда он подъехал.

– Лорд Утред… – заговорил сакс, но, похоже, не знал, что еще сказать.

– Когда я был молодым, мне было наплевать на дождь, – продолжил я. – Но вот с годами… Ты слишком молод, чтобы понять. – Последние слова я адресовал отцу Степану, молодому священнику, который сопровождал Брунульфа и стал свидетелем того, как мирное пастбище превратилось вдруг в кровавую бойню. – Мне сдается, – я по-прежнему обращался к Степану, – что вы ехали сообщить мне об отказе заплатить пошлину королю Сигтригру.

Отец Степан покосился на Брайса, который с трудом поднялся на ноги. Из рассеченного черепа текла кровь, пятная красным впалые щеки и седую бороду. Раны на голове всегда сильно кровоточат. Молодой священник перекрестился, потом заставил себя кивнуть мне:

– Все так, лорд.

– Я и не ждал, что вы заплатите, – признался я и снова перевел взгляд на Брунульфа. – Ты у меня в долгу.

– Знаю, – отозвался сакс. – Знаю.

Вид у него был бледный. Он только начал осознавать, как близко находился сегодня к смерти. Его взгляд был устремлен куда-то мне за спину. Обернувшись, я увидел, что мимо нас проводят отца Херефрита. Рот у попа был окровавлен.

– Чей ты человек? – спросил я у Брунульфа.

– Короля Эдуарда, – ответил он, продолжая таращиться на отца Херефрита.

– И это Эдуард послал тебя?

– Он… – начал Брунульф, а затем смолк, явно в смущении.

– На меня смотри! – рявкнул я, заставив его вздрогнуть. – Это король Эдуард послал тебя?

– Да, лорд.

– Отправил тебя, чтобы затеять войну?

– Он велел исполнять все, что прикажет нам олдермен Этельхельм.

– Король отдал тебе это распоряжение лично?

Брунульф замотал головой:

– Из Винтанкестера доставили приказ.

– И привез его отец Херефрит? – предположил я.

– Да, лорд.

– Приказ был письменный?

Сакс кивнул.

– Бумага до сих пор у тебя?

– Отец Херефрит… – Он не договорил.

– Уничтожил его? – уточнил я.

Брунульф посмотрел на отца Степана, ища поддержки, но не нашел ее.

– Не знаю, лорд. Он показал мне пергамент, а потом… – Сакс пожал плечами.

– А потом уничтожил его, – заключил я. – А вчера Херефрит, Брайс и их люди ушли на юг. Что они тебе сказали?

– Что скачут за подкреплением.

– Но при этом заявили, что ты можешь доверять мне в части сохранения перемирия и назначенной встречи у камня?

– Да, лорд. Но добавили, что если ты узнаешь про наш отказ отступить, то сразу осадишь форт, поэтому им нужно на юг, чтобы привести помощь.

На пастбище в данный момент находилось по меньшей мере две сотни воинов Брунульфа: большая часть верхами, и все до одного в замешательстве. Они собрались за спиной у Брунульфа. Кто-то смотрел на валяющиеся щиты с красной секирой, другие опознали мой герб с волчьей головой. Мы были врагами, и я слышал, как западные саксы ропщут. Я заставил их умолкнуть.

– Вас послали сюда на убой! – крикнул я. – Кое-кому понадобился повод, чтобы развязать войну, и этим поводом стали вы! Эти люди предали вас. – Я указал на Брайса и отца Херефрита. Я обратился к отцу Степану: – Он и вправду священник?

– Да.

– Они планировали убить вашего командира! Убить его и столько других западных саксов, сколько смогут! Чтобы потом свалить все на меня! Но… – Сделав паузу, я оглядел встревоженные лица и сообразил, что многие из этих людей наверняка когда-то дрались под моим началом. – …Но между Нортумбрией и Мерсией существует мирный договор, а ваш король Эдуард не желает нарушать этот мир. Вы ни в чем не виноваты! Вас завели сюда обманом. Некоторые из вас сражались вместе со мной в прошлом, и вы знаете, что я лгать не буду!

Это было неправдой: мы всегда лжем воинам перед битвой – обещаем верную победу, даже когда страшимся поражения. Но, призывая людей Брунульфа доверять мне, я говорил им то, что они хотели услышать, и ответом стал гул одобрения. Один даже выкрикнул, что не прочь пойти за мной в бой снова.

– Так что теперь, – продолжил я, – вы вернетесь на юг. Никто на вас не нападет. Вы заберете свое оружие и уйдете с миром! Причем сегодня же!

Я посмотрел на Брунульфа. Тот кивнул. Потом я отвел его в сторону.

– Вели своим воинам идти на юг до Гевэска, – сказал я ему. – И стоять там три дня. Знаешь, где это?

– Знаю.

Меня подмывало забрать у них лошадей, чтобы замедлить переход, но их было больше нас раза в три с лишним. Если хотя бы один выступит против, последующий спор я непременно проиграю.

– Ты пойдешь со мной, – сообщил я Брунульфу. Тот собрался было возражать. – Ты обязан мне жизнью. – Мой тон стал резким. – Поэтому подари мне в благодарность три или четыре дня этой жизни. Ты и отец Степан.

Брунульф печально улыбнулся в знак согласия:

– Как скажешь, лорд.

– Кто второй после тебя по старшинству в отряде?

– Хедда. – Он кивнул на пожилого воина.

– Поручи ему держать в плену этих людей. – Я указал на выживших из шайки Брайса. – Пусть идет к Гевэску. Скажи, что присоединишься к нему через неделю или около того.

– Почему Гевэск?

– Потому что это далеко от Ледекестра, – отрезал я. – Мне ни к чему, чтобы лорд Этельхельм узнал о том, что случилось здесь, прежде чем я ему сообщу лично.

– Ты думаешь, лорд Этельхельм в Ледекестре? – В его голосе прорезалась тревога.

– По последним новостям, – поделился я, – король Сигтригр встречается с леди Этельфлэд в Ледекестре. Этельхельм должен быть где-то неподалеку, ведь ему нужно сорвать переговоры.

Поэтому нам предстояло мчаться в Ледекестр.

А потом я отправлюсь домой.

В Беббанбург.

Хедда увел попритихших воинов Брунульфа на юг, а мы поехали на восток, в Линдкольн, где я улучил несколько минут для разговора с дочерью.

– Можешь возвращаться в Эофервик, потому что войны не будет, – сообщил я ей. – В этом году.

– Не будет? Что ты сделал?

– Прикончил пару западных саксов, – признался я.

И прежде, чем она успела растерзать меня на части, рассказал все по порядку.

– Так что в этом году вторжения не будет, – закончил я.

– А в следующем? – осведомилась Стиорра.

– Не исключено, – буркнул я уныло.

Мы стояли на высокой, построенной римлянами террасе и смотрели, как грозовые тучи плывут на север. Вдали виднелись серые полосы дождя.

– Мне пора, – сказал я дочери. – Нужно найти Этельхельма прежде, чем он натворит еще бед.

– Что ты будешь делать, если начнется война? – спросила она. Ее интересовало, что возьмет во мне верх: любовь к ней или данная Этельфлэд клятва.

– Сражаться, – отрезал я. – И надеяться, что проживу достаточно долго, дабы успеть обосноваться во Фризии.

– Во Фризии?!

– Беббанбург потерян. – Я не знал, верит ли мне дочь, но решил, что не повредит, если и Стиорра поможет распространить этот слух.

Мы отправились на юг по большой римской дороге, ведущей в Ледекестр, но не проехали и нескольких миль, как путешествующий на север купец сообщил, что великие лорды саксонских земель решили вместо этого собраться в Годмундсестре. Купец был дан, угрюмый малый по имени Арвид, торговавший железной рудой.

– Господин, дело идет к войне, – проворчал он.

– А разве было когда иначе?

– У саксов армия под Хунтандоном. Их король приехал!

– Эдуард?

– Так его зовут? И его сестра тоже там.

– А король Сигтригр?

– Какой от него прок? – Арвид хмыкнул. – У него воинов мало. Ему остается только упасть на колени и молить о пощаде.

– Он боец, – возразил я.

– Тоже мне, боец! – презрительно фыркнул торговец. – Заключил мир с бабой! А теперь будет договариваться с ее братом. А ярл Турферт уже замирился – сдал Хунтандон и покрестился.

Турферт был одним из тех знатных данов, что отказались присягнуть Сигтригру. Он владел обширными наделами плодородной земли, оказавшимися на новой границе между датскими и саксонскими территориями, и если войска западных саксов двинутся на север, владения Турферта окажутся в их руках в числе первых. Если Арвид прав, то Турферт обеспечил сохранение своих земель, сдав бург в Хунтандоне, приняв крещение и поклявшись в верности Эдуарду. Турферт никогда не был в числе великих воинов, но, переметнувшись к Эдуарду, наверняка побудит прочих ярлов-данов в Южной Нортумбрии последовать его примеру и тем самым открыть дорогу для нападения на Сигтригра. Теперь Сигтригра оберегал только хрупкий договор о мире с Этельфлэд. Договор, который олдермен Этельфлэд намеревался растоптать.

И вот мы спешили на юг, уже не по пути в Ледекестр, но следуя широкой римской дороге, которая ведет в Лунден. Бург в Хунтандоне стерег переправу через реку Уз и всегда рассматривался в качестве бастиона, охраняющего южную границу Нортумбрии. Теперь крепость утрачена, сдана силам Эдуарда. Я коснулся висящего на шее молота, пытаясь понять, почему старые боги так трусливо пасуют перед пригвожденным? Неужели им все равно? Саксы и их несносная религия подползают все ближе к Эофервику и к захвату Нортумбрии, и наступит день, когда старая вера исчезнет совсем, а служители пригвожденного Бога разрушат языческие святилища. За годы жизни мне довелось повидать, как саксов разбили вдрызг, как они цеплялись за существование в вонючем болоте. С тех пор они отвоевали утраченное, и великая мечта о единой стране, называемой Инглаландом, обрела соблазнительную близость. Это значит, что рано или поздно Сигтригров мир рухнет и Уэссекс нападет. И что тогда? Эофервик не устоит. Его стены крепки и хорошо охраняются, но если осаждающая армия согласится уплатить дорогую цену, она пойдет на приступ сразу в полудюжине мест одновременно, возьмет укрепления и ворвется с мечами в перепуганный город. Христиане возрадуются; те же из нас, кто поклоняется иным богам, будут изгнаны.

Если мы хотим пережить натиск христиан, цена их победы должна быть слишком высока. Вот почему я так хотел вернуть Беббанбург: плата за взятие такой крепости будет просто заоблачной. Константин расчитывает заморить кузена голодом, но на это могут уйти многие месяцы. Если король попытается пойти на приступ, его шотландским воинам предстоит атаковать по узкой тропе и они усеют ее своими телами. Их трупы будут кучами возвышаться под стенами, рвы провоняют их кровью, вороны устроят пир на их потрохах, стенания вдов огласят горы в пределах Константина, а белые кости воинов Альбы оставят валяться в назидание будущим захватчикам.

А Фризия? Спеша на юг, я пытался представить, сколь далеко простерлась рука пригвожденного Бога. Ходили слухи, что за морем есть еще народ, почитающий Тора и Одина. Подчас меня всерьез одолевали стремления отправиться в те края и основать там свою державу, стать повелителем моря на побережье серых вод. Но потерять Беббанбург? Отказаться от мечты? Никогда.

Перед выездом из Линдкольна я отрядил Берга и его спутников на север, в Эофервик. Вручая молодому норманну кошель с золотом, я еще раз повторил ему, чего хочу. Пусть его люди соскребут со щитов эмблему с волчьей головой, чтобы никто не узнал в них моих сторонников.

– Но мои щеки! – обеспокоился Берг. – Господин, я ведь ношу твой герб на лице!

– Едва ли это существенно, – ответил я, не желая лишний раз дразнить его из-за наколок, напоминавших скорее свиные рыла, чем свирепых волков, – этот риск можно принять.

– Как скажешь, господин, – отозвался Берг, все еще встревоженный.

– Прикрой лицо волосами, – предложил я.

– Отличная мысль! Но… – На его лице появился вдруг испуг.

– Что?

– Девушка! Дочка Оллы – ей это не покажется странным? Ну, моя прическа?

«Не страннее поросят на щеках», – подумал я, но снова сжалился над парнем.

– Девчонок такие мелочи не волнуют, – заверил я его. – Главное, не распространять слишком уж сильной вони. Насчет запахов женщины жуть как капризны. Ну, иди, – напутствовал я Берга. – Иди, купи для меня три корабля и жди в Эофервике, пока я тебя не найду.

Берг поскакал на север, а мы на юг, забрав с собой Брунульфа, отца Херефрита и Брайса. Брайсу и попу связали руки, а на шею накинули петлю, конец которой держал один из моих людей. Брайс большую часть пути только смотрел на нас со злобой, а вот отец Херефрит, сообразив, как много среди моих дружинников христиан, принялся обещать им кары пригвожденного Бога, если они его не отпустят.

– Дети ваши будут рождаться мертвыми! – ревел он в первый наш переход. – А жены сгниют словно падаль! Господь всемогущий проклянет вас. Кожа ваша покроется гнойными язвами, из задницы польется жидкий понос, а отростки иссохнут!

Он продолжал грозить до тех пор, пока я не придержал коня, поравнявшись с ним. Поп делал вид, что не замечает меня и глядел на дорогу перед собой. Гербрухт, добрый христианин, держал в руке конец веревки, накинутой на шею священнику.

– Господин, изо рта у него так и льется, – проворчал Гербрухт.

– Завидую я ему, – отозвался я.

– Завидуешь?

– Большинству из нас, чтобы испражниться, требуется стягивать штаны.

Гербрухт захохотал. Взгляд Херефрита стал еще злее.

– У тебя сколько зубов осталось? – спросил я у него и, как ожидал, не получил ответа. – Гербрухт, у тебя кле́щи есть?

– Конечно. – Фриз похлопал по седельной суме. У многих всадников имелись кле́щи на случай, если конь наполовину сорвет подкову.

– Иголка? – продолжал спрашивать я. – Нитка?

– У меня нет, господин. А вот у Годрика найдется и то и другое. И у Кеттила.

– Прекрасно! – Я глянул на Херефрита. – Если не закроешь свою поганую пасть, – сообщил я ему, – я возьму у Гербрухта клещи и выдерну все зубы, которые у тебя остались. А потом зашью тебе рот.

Я улыбнулся. Больше угроз не было.

Отец Степан выглядел подавленным. Я решил, что это из-за моей суровости, но когда мы удалились от негодующего отца Херефрита, молодой священник меня удивил.

– Лорд, у святой Аполлонии был зашит рот, – заявил он.

– Хочешь сказать, я хотел сделать из ублюдка святого?

– Не знаю, истинна ли та история, – продолжил Степан. – Есть мнение, что Аполлония потеряла все зубы. Но если они у тебя заболят, господин, следует помолиться ей.

– Учту.

– Но она не проповедовала подобно отцу Херефриту. И еще я не думаю, что он святой. – Степан перекрестился. – Наш Бог не жесток.

– А вот мне кажется иначе, – проворчал я.

– Жестоки иные из его проповедников. А это не то же самое.

У меня не было настроения вести теологический диспут.

– Скажи-ка, отец, – обратился я к нему. – Херефрит и в самом деле капеллан короля Эдуарда?

– Нет, господин. Он капеллан королевы Эльфлэд. Однако, – тут молодой священник пожал плечами, – разве это не одно и то же?

Я фыркнул. Западные саксы никогда не возвеличивали супругу короля, называя ее королевой. Не знаю как, но дочь Этельхельма удостоилась этого титула, наверняка по настоянию ее папочки.

– Не одно, – возразил я. – Если слухи насчет Эдуарда и Эльфлэд правдивы.

– Слухи, господин?

– Что супруги плохо ладят между собой. Даже не разговаривают друг с другом.

– Не знаю, – промямлил Степан, краснея. Он хотел дать понять, что не придает значения молве. – Во всяком браке бывают свои горести, разве не так?

– Но и удовольствия тоже, – поддразнил я.

– Хвала Господу!

Теплота в его голосе заставила меня улыбнуться.

– Так ты женат?

– Был. Всего несколько недель. Она умерла от горячки, но славная была женщина.

Мы остановились в дневном переходе к северу от Хунтандона. Я вызвал двух моих саксонских дружинников, Эдрика и Кенвульфа, и выслал вперед, снабдив щитами, взятыми у людей Брайса. Не теми щитами, какими они пользовались при засаде на Брунульфа, но оставленными ими в форте, с прыгающим оленем. На штандарте, убранном со стены в тот первый мой день под Хорнкастром, была изображена та же эмблема – герб Этельхельма. Брайс узнал меня и посоветовал снять флаг. Пусть умом Брайс не блистал, ему хватило мозгов сообразить: увидев знак Этельхельма, я сразу почую подвох.

– Разыщите самую большую в Хунтандоне таверну и выпейте там, – наставлял я Эдрика, вручая ему монеты.

Воин ухмыльнулся:

– Просто выпить, господин?

– Если откажутся впускать вас в город, представьтесь людьми Этельхельма.

– А вдруг нас начнут расспрашивать?

Я отдал ему собственную золотую цепь, хотя сначала снял с нее молот.

– Скажете, чтобы не совали нос не в свое дело.

Цепь должна придать Эдрику значительности: якобы он куда выше по статусу, чем какие-нибудь стражи ворот Хунтандона.

– Господин, после того как нас пустят, мы должны просто выпить? – снова уточнил Эдрик.

– Не совсем.

Я рассказал, чего от него хочу, и Эдрик, малый далеко не глупый, расхохотался.

На следующий день мы вслед за ним выступили на юг.

До Хунтандона не дошли, да и не собирались. За пару миль к северу от города заметили табун лошадей, пасущихся с восточной стороны от дороги, а за ними виднелись грязно-белые полотнища шатров, над которыми порывистый ветер развевал пестрые штандарты. Здесь реял дракон Уэссекса, дурацкий флаг Этельфлэд с гусем, стяг Этельхельма с оленем в прыжке. Были тут еще знамена с ликами святых, с жирно намалеванными крестами, и знамена со святыми и крестами одновременно. Где-то среди них затерялся стяг Сигтригра с красной секирой. Лорды собрались на переговоры не в свежесдавшемся Хунтандоне, а здесь, в раскинутых вокруг зажиточной фермы шатрах. Завидев нас, загнанный дворецкий замахал руками в сторону луга.

– Вы кто такие? – спросил он.

– Люди Сигтригра, – ответил я.

Мы ехали под флагом с красной секирой, который Брайс и Херефрит использовали, чтобы обмануть Брунульфа.

Дворецкий сплюнул.

– Мы данов больше не ожидали. – Он не скрывал недовольства.

– Вы нас никогда не ждете, – бросил я. – Потому-то обычно мы бьем вас почем зря.

Он захлопал глазами, и я улыбнулся. Отойдя на шаг, дворецкий указал на близлежащее пастбище.

– Лошадей оставьте там. – Его голос звучал теперь нервно. – И никому не разрешается ходить с оружием. Никому.

– Даже саксам? – осведомился я.

– Только воинам из личной дружины короля.

Большую часть воинов я оставил сторожить коней, а также сданные мечи, копья и топоры. Затем повел Финана, Брунульфа, сына и двух наших пленников к усадьбе. От костров, разложенных между шатрами, поднимался густой дым. На вертеле зажаривали бычка: двое полуголых рабов вращали рукоятку, а мальчишки подкидывали в ревущее пламя новые поленья. Великан ростом с Гербрухта катил к ближайшей палатке бочку.

– Эль! – кричал он. – Дорогу элю! – Заметив, что бочка катилась прямо на меня, он попытался остановить ее. – Эге! – завопил детина. – Извиняй, господин! Извиняй!

Я благополучно увернулся, потом заметил Эдрика и Кенвульфа, поджидающих у здоровенного амбара. Эдрик широко улыбался, явно обрадованный моему появлению, и, как только я подошел ближе, снял с себя мою золотую цепь.

– Короля Сигтригра положили на козлы для дров и теперь распиливают на чурбаки, господин, – сообщил Эдрик.

– Все так плохо? – Я надел цепь. – Значит, сработало?

Он ухмыльнулся:

– Господин, хорошо сработало. Может, даже слишком хорошо.

– Слишком?

– Они собрались выступать на север завтра поутру. Только не могут решить, кому отдать честь прикончить тебя и каким образом это сделать.

Я рассмеялся:

– Тогда их ждет разочарование.

Я выслал Эдрика и Кенвульфа сеять в Хунтандоне слухи о том, что западня Этельхельма сработала. Разведчики живописали мое коварство, как я напал на Брунульфа и его спутников, как пренебрег флагом перемирия и перебил священников и воинов. Молва, очевидно, растеклась, хотя Этельхельм наверняка удивляется, откуда она взялась и почему до сих пор нет доклада о начале войны от посланных на север людей. Но он наверняка рад – наслаждается плодами своей затеи.

Пока.

Переговоры шли в большом амбаре – внушительных размеров сооружении, превосходившем иные пиршественные залы.

– Кому принадлежит амбар? – спросил я у караульного, стоящего у больших дверей. Тот был с эмблемой Уэссекса и вооружен копьем – явно воин из ближней дружины Эдуарда.

– Ярлу Турферту, – ответил он, ощупывая нас взглядом на предмет оружия. – А ярл теперь принадлежит нам.

Страж не сделал попытки задержать нас. Я говорил с ним на его языке, и хотя плащ у меня был дешевый и потрепанный, поверх него висела золотая цепь знатного человека. Кроме того, я был стар и сед, поэтому он не поставил под сомнение мой ранг и право присутствовать. А вот при виде Брайса и Херефрита со связанными руками слегка нахмурился.

– Воры, – пояснил я коротко. – Заслуживающие предстать перед королевским судом.

Я посмотрел на Гербрухта.

– Если какой-то из этих ублюдков откроет пасть, – предупредил его я, – откуси ему яйца.

Здоровяк оскалил грязные зубы:

– С удовольствием, господин.

Мы проскользнули в заднюю часть амбара. При входе я накинул на голову капюшон, чтобы скрыть лицо. По меньшей мере полторы сотни человек собралось в помещении, где после яркого дневного солнца казалось темно. Свет проникал лишь через две большие двери. Мы расположились позади толпы, глядевшей в сторону грубо сколоченного помоста в другом конце помещения. На высокой стене за платформой висели четыре флага: дракон Уэссекса, гусь Этельфлэд, белое знамя с красным крестом и, самый маленький из всех, стяг Сигтригра с красной секирой. Под ними на помосте стояли шесть кресел, которые для важности накрыли тканью. Сигтригр сидел крайним слева. Единственный его глаз смотрел в пол, а лицо излучало уныние. Еще один норманн – я решил, что это норманн из-за длинных волос и чернильных наколок на щеках, – расположился с правого края. Это, надо полагать, был ярл Турферт, покорно сдавший свои земли западным саксам. Он беспокойно ерзал на сиденье. Король Эдуард Уэссекский восседал на одном из трех кресел, что были несколько приподняты над остальными благодаря подложенным под них доскам. Голова у короля была вытянутая, еще я с удивлением отметил седину на висках. Слева от него, в кресле чуть-чуть пониже, сидела его сестра Этельфлэд. Ее вид поразил меня. Ее некогда прекрасное лицо осунулось, кожа была как пергамент, губы плотно стиснуты, словно она сдерживала боль. Подобно Сигтригру, Этельфлэд смотрела в пол. Третье из приподнятых кресел, по правую руку от Эдуарда, занимал угрюмого вида мальчишка с круглой физиономией, дерзким взглядом и с золотым обручем-короной поверх непослушных каштановых кудрей. Лет ему было тринадцать-четырнадцать, не больше. Вальяжно развалившись на сиденье, юнец презрительно взирал на толпу под ним. Я никогда не видел прежде этого парня, но предположил, что это Эльфверд, сын Эдуарда и внук олдермена Этельхельма.

Этельхельм сидел рядом с мальчишкой. Обычно здоровяк Этельхельм излучал грубоватое добродушие, но теперь выражение его лица было суровым. Сжимая подлокотник кресла, он слегка наклонился, внимая речам епископа Вульфхерда. Впрочем, нет, то была не речь, но проповедь. Реплики прелата вызывали громкое одобрение среди шеренг попов и горсти кольчужных воинов, располагавшихся в глубокой тени позади шести тронов. Из восседавших на тронах оратора поддерживал только Этельхельм. Он стучал по подлокотнику кресла и иногда кивал, хотя на лице его неизменно читалось сожаление, будто ему горестно это слышать.

По правде же, он был счастливее некуда.

– Всякое царство, разделившееся в себе самом, опустеет, – вещал епископ. – Это слова Христа! А кто усомнится, что земли к северу отсюда есть саксонские земли! Оплаченные саксонской кровью!

– Он уже едва не час изливается, как мне кажется, – проворчал Эдрик. – Если не больше.

– Ну, значит только начал, – отозвался я.

Человек передо мной попытался шикнуть, я рыкнул на него в ответ, и он быстро отвернулся.

Я снова посмотрел на Вульфхерда, старого моего недруга. Он был епископом Херефорда, но постоянно обретался в резиденции короля Уэссекса, потому как хотя в проповедях Вульфхерд призывал стяжать блага небесные, сам он тяготел к благам исключительно мирским. Ему хотелось денег, земель, влияния, и он вполне преуспел, потому как его амбиции подкреплялись гибким, изворотливым и холодным умом. Внешность он имел внушительную: высокий, с крючковатым носом, глубоко посаженными темными глазами под густыми бровями, поседевшими с возрастом. Опасный враг, но его слабостью была тяга к шлюхам. Я его за это не сужу, потому как они мне самому нравятся. Однако, в отличие от меня, Вульфхерд корчил из себя человека безупречно целомудренного.

Епископ помедлил, чтобы отпить глоток эля или вина, и все шестеро в тронах зашевелились, разминая затекшие члены. Эдуард наклонился и прошептал что-то на ухо сестре, которая устало кивнула. Ее племянник Эльфверд, этот мрачного вида юнец, зевнул.

– Я не сомневаюсь, – загрохотал снова епископ, заставив мальчишку вздрогнуть, – что леди Этельфлэд заключила мир с королем Сигтригром исходя лишь из побуждений христианских, побуждений милосердия и в страстной надежде на то, что свет Христа прольется на темную душу язычника и приведет его к познанию милости Спасителя нашего!

– Верно, – вставил Этельхельм. – Совершенно верно.

– Скользкий мерзавец, – процедил я.

– Но откуда было ей знать, – вопросил епископ, – откуда было знать всем нам о предательстве, зреющем в душе лорда Утреда? О той ненависти, что вынашивал он по отношению к нам, детям Божьим! – Прелат помедлил и вроде как тяжело вздохнул. – Брунульф, этот великий воин Христа, погиб!

Попы позади него взвыли, а Этельхельм тряхнул головой.

– Отец Херефрит, – продолжил Вульфхерд еще громче, – этот мученик во имя Господне, погиб!

Стражники могли считать, что мы безоружны, но я пронес с собой нож и теперь просунул его под одежду Херефриту и кольнул его в задницу.

– Одно слово, – шепнул я ему, – одно слово – и ты покойник.

Поп вздрогнул.

– Наши добрые люди, – завывал епископ, рыдая, – убиты язычником! Растерзаны дикарем! И настало время, – он возвысил голос, – давно настало время изгнать этого безбожного дикаря с нашей земли!

– Аминь, – подхватил Этельхельм, кивая. – Аминь.

– Хвала Господу, – воззвал один из священников.

– Внемлите! – гаркнул Вульфхерд. – Внемлите словам пророка Иезекииля!

– А надо? – буркнул себе под нос Финан.

– «Я сделаю их одним народом! – громыхал прелат. – И один Царь будет царем у всех их, и не будут более двумя народами, и уже не будут вперед разделяться на два царства!»[4] Слышали? Бог обещал создать из нас один народ, не два. С одним королем, не с двумя! – Он вперил яростный взгляд в Сигтригра. – Ты, лорд король, – рявкнул он, ухитрившись наполнить последние два слова сочащимся презрением, – сегодня покинешь нас. Завтра истекает срок перемирия, и воинство короля Эдуарда пойдет походом на север! Воинство Божье! Воинство веры! Воинство истины! Армия, которая отплатит за смерть Брунульфа и отца Херефрита! Армия, возглавляемая воскресшим Христом, нашим королем и лордом Этельхельмом!

Король Эдуард слегка нахмурился, оскорбленный, как я подозревал, тем, что Этельхельма уравняли с ним в главенстве над армией западных саксов. Однако противоречить церковнику не стал.

– И вместе с этой могучей силой пойдут люди из Мерсии! – надрывался Вульфхерд. – Воины, ведомые принцем Этельстаном!

Пришел мой черед хмуриться. Этельстану поручили командовать войском Мерсии? Я, конечно, это одобрял, да только знал, что Этельхельму ничего так не хочется, как убить Этельстана и тем расчистить внуку дорогу к трону. И теперь Этельстана посылают в Нортумбрию с человеком, желающим ему смерти? Меня удивляло, почему Этельстан не сидит на троне, как его сводный брат Эльфверд. Затем я заметил своего воспитанника среди воинов, которые вместе с попами располагались позади шести кресел. Многозначительный факт. Этельстан – старший сын, однако его не удостаивают таких почестей, как унылого и рыхлого Эльфверда.

– То будет объединенная армия саксов, – вещал Вульфхерд дальше. – Армия Инглаланда, армия Христа! – Голос епископа стал еще громче. – Армия, которая отплатит за гибель мучеников и осияет вечной славой нашу Церковь! Армия, которая создаст единый народ саксов под властью единственного короля!

– Готов? – поинтересовался я у Финана.

Ирландец только ухмыльнулся:

– Язычник Утред навлек на себя гнев Божий! – Прелат перешел уже почти на визг, брызгая слюной и воздев длани к стропилам амбара. – Мир разорван, порушен жестоким коварством Утреда, его ненасытной жаждой крови, его предательством всего, что дорого нам, его подлым покушением на нашу честь, наше смирение, нашу преданность Богу, наше искреннее стремление к миру! Это не наших рук дело, но его! И мы дадим ему войну, к которой он так страстно стремится!

Люди взревели. Сигтригр и Этельфлэд выглядели подавленными, Эдуард хмурился, а Этельхельм тряс головой как человек, исполнение заветной мечты которого делает его несчастным.

Епископ выждал, когда народ успокоится.

– И чего желает Бог от нас? – заявил он громогласно. – Чего хочет он от вас?

– Он хочет, чтобы ты перестал изрыгать дерьмо, старый сводник! – крикнул я, нарушая тишину, воцарившуюся после заданных прелатом вопросов.

И двинулся сквозь толпу.

Прежде чем врезаться в толпу, сопровождаемый следующим по пятам Финаном, я сбросил капюшон и скинул с плеч потрепанный плащ. Когда меня узнали, послышались удивленные возгласы, затем ропот и, наконец, возмущенные крики. Но ярилась не вся толпа. Кое-кто ухмылялся, предвкушая потеху, нашлась горстка тех, кто приветствовал меня. Епископ Вульфхерд в изумлении вытаращил глаза, открыл рот, но выдавить ничего не смог и уставился на короля в надежде на его властное вмешательство. Однако король был в равной степени удивлен моим появлением и молчал. Зато Этельфлэд широко распахнула глаза и почти улыбалась. Возмущение росло: народ орал, что меня следует вышвырнуть из амбара, а один решивший стать героем юнец преградил мне путь. На нем был темно-красный плащ, перехваченный у горла серебряной фибулой с изображением прыгающего оленя. Такие плащи носили члены ближней дружины Этельхельма, и еще несколько этих парней проталкивались через толпу на подмогу молодому товарищу, выставившему руку мне навстречу.

– Ты… – начал юнец.

Но завершить мысль не успел, потому что я попросту ударил его. Я не собирался бить так сильно, но во мне кипела злость. Парень согнулся вокруг моего кулака, судорожно глотая воздух; я толкнул его так, что он зашатался и упал на грязную солому. Затем, прямо перед самодельным помостом, один из стражей Эдуарда нацелил на нас копье, но Финан проскочил мимо меня и замер перед острием.

– Ну же, давай! – сказал ирландец негромко. – Прошу тебя, просто попробуй.

– Назад! – Эдуард наконец обрел голос, и телохранитель отступил.

– Уведите его! – взревел Этельхельм.

Обращался он к своим дружинникам, подразумевая, что увести нужно меня. Но двое воинов Эдуарда, которым только и разрешалось ходить с оружием в присутствии государя, неправильно поняли олдермена и поволокли прочь юношу в бордовом плаще. Возгласы Эдуарда и Этельхельма заставили толпу замолчать, хотя ропот начался снова, когда я неуклюже вскарабкался на помост.

Финан остался внизу, повернувшись лицом к толпе и бросая вызов всякому, кто осмелится помешать мне. Сигтригр, как и все прочие собравшиеся в амбаре, удивленно таращился на меня. Я подмигнул ему, потом опустился на колено перед Этельфлэд. Она выглядела очень больной: бледной и исхудавшей.

– Госпожа! – начал я.

Она протянул руку, тонкую-тонкую. Я поцеловал ее, а подняв взгляд, увидел в ее глазах слезы, хотя на губах ее играла улыбка.

– Утред, – негромко произнесла она мое имя, ничего не добавив.

– По-прежнему твой слуга, миледи, – отозвался я. Потом повернулся к ее брату и уважительно склонил голову. – Милорд король!

Эдуард, увенчанный изумрудной короной отца, вскинул руку, призывая толпу к молчанию.

– Лорд Утред, удивлен твоим появлением здесь, – сдавленным голосом произнес он.

– Государь, я принес тебе вести, – ответил я.

– Новостям мы всегда рады. Особенно добрым.

– Милорд король, думаю, они весьма понравятся тебе, – произнес я, распрямляясь.

– Давайте выслушаем их, – велел Эдуард.

В амбаре воцарилась полная тишина. Кое-кто из сбежавших от скучной проповеди Вульфхерда потянулся к открытым дверям и пробирался внутрь.

– Государь, я не мастак говорить, – сказал я, неторопливо подходя к Вульфхерду. – То ли дело епископ! Шлюхи из «Снопа» в Винтанкестере болтали, что он не перестает вещать, даже когда нагибает их.

– Ты грязный… – начал было Вульфхерд.

– Они утверждали, впрочем, – резко перебил его я, – что наш прелат так быстр, что долгой проповеди не получается. Больше похоже на произнесенное скороговоркой благословение. Во имя Отца, Сына и Святого… ух-ух-ух!

Кое-кто засмеялся, но осекся, заметив гнев на лице Эдуарда. В юности он не был особенно религиозен, но, вступив в возраст, когда человек начинает задумываться о смерти, жил в страхе перед пригвожденным Богом. Зато глубоко набожная Этельфлэд, будучи старше, расхохоталась, хотя смех ее перешел вскоре в кашель.

Эдуард собирался возразить мне, но я его опередил:

– Итак. – Я обращался теперь ко всему собранию, повернувшись спиной к взбешенному Вульфхерду. – Брунульф мертв?

– Ублюдок, ты убил его! – выкрикнул один, похрабрее прочих.

Я посмотрел на него:

– Если ты считаешь меня ублюдком, выходи сюда. Король даст нам мечи, и ты сможешь доказать свои обвинения. – Я выждал, но крикун не двинулся, и тогда я кивнул сыну.

Тот отошел в сторону, чтобы Брунульф мог пройти через толпу. Ему пришлось поработать локтями, но постепенно, когда кое-кто начал его узнавать, проход расчистился.

– Итак, Брунульф мертв? – вопросил я снова. – Кто-нибудь видит, что он покойник? Кто-нибудь видит труп?

Послышались охи и шепот – присутствующие постепенно осознали, кто пробирается к помосту. Брунульф подошел, и я протянул руку, помогая подняться на доски.

– Милорд король! – Я повернулся к Эдуарду. – Могу я представить твоего человека Брунульфа?

Наступила тишина. Эдуард посмотрел сначала на Этельхельма, который внезапно обнаружил что-то жутко интересное на стропилах амбара, потом снова на Брунульфа, опустившегося перед ним на колено.

– Милорд король, он похож на покойника? – уточнил я.

На лице у Эдуарда появилась гримаса, способная сойти за улыбку.

– Не очень.

Я повернулся к толпе:

– Так он не труп! Похоже, что я его не убил? Брунульф, ты мертвец?

– Нет, лорд.

В амбаре стояла такая тишина, что, кашляни блоха, было бы слышно.

– Ты подвергся нападению в Нортумбрии? – спросил я у Брунульфа.

– Да.

Эдуард знаком велел Брунульфу подняться, и я поманил его ближе к себе.

– Кто напал на тебя? – потребовал я.

Он помедлил с удар сердца, затем сказал:

– Воины с гербом короля Сигтригра.

– Вот этим? – спросил я, указав на висящее над помостом знамя с красной секирой.

– Да.

В толпе раздались выкрики, но люди, намеренные выслушать Брунульфа, заставили крикунов замолчать. Услышав, что напавшие на Брунульфа действовали под его эмблемой, Сигтригр нахмурился, но отнекиваться не стал. Этельхельм прокашлялся, заерзал на сиденье, потом снова уставился на балки амбара.

– Тебе удалось отразить нападение? – продолжил я задавать вопросы.

– Господин, ты защитил нас.

– Много ли твоих людей погибло?

– Никто не погиб.

– Ни один из твоих западных саксов не умер?

– Ни один.

– Были раненые?

Брунульф покачал головой:

– Нет, ни одного.

– Перейдем к воинам со знаком красной секиры. Сколько из них было убито?

– Четырнадцать.

– А остальных ты взял в плен?

– Господин, их пленил ты.

Этельхельм уставился теперь на меня, явно не способный не только говорить, но даже пошевелиться.

– И то были люди короля Сигтригра? – уточнил я.

– Нет.

– Тогда чьи?

Брунульф снова помедлил и на этот раз поглядел прямо на олдермена:

– Это были люди лорда Этельхельма.

– Громче! – велел я.

– Это были люди лорда Этельхельма!

Тут начался хаос. Некоторые из присутствующих, в основном обладатели темно-красных плащей с серебряным знаком дружины Этельхельма, орали, что Брунульф врет, другие требовали тишины, чтобы ему дали рассказать все в подробностях. Пока этот гомон продолжался, я подошел к креслу Этельхельма и наклонился поближе. Его внук, принц Эльфверд, навострил уши, но я говорил слишком тихо.

– У меня в руках Брайс, – сообщил я олдермену. – И отец Херефрит. Оба обдристались из страха передо мной и не станут врать, чтобы спасти твою никчемную шкуру. Ты меня понял? – Этельхельм едва заметно кивнул. Собравшиеся в зале требовали подробностей, но мне не было до них дела. – Так вот, – продолжил я по-прежнему шепотом. – Ты скажешь, что эти негодяи нарушили твой приказ, а потом согласишься на все, что предложу я. На все. Мы договорились, лорд?

– Ну ты и урод, – пробормотал он.

– Мы договорились? – повторил я.

После недолгой паузы он коротко кивнул. Я похлопал его по щеке.

И мы договорились. Сошлись на том, что Брайс превысил данные ему полномочия и по собственной инициативе попытался разжечь войну. Что решение напасть на Брунульфа приняли только Брайс и отец Херефрит, вопреки строгим указаниям олдермена Этельхельма. Все, чего он хотел, – заявил Этельхельм, – это построить церковь в честь святого Эрпенвальда из Вуффингаса. И никогда ни на миг не допускал, что это богоугодное дело может привести к насилию. Также мы условились перепоручить Брайса людям Эдуарда и предать королевскому суду, а отца Херефрита пусть наказывает Церковь.

А еще о том, что действующий мирный договор между Этельфлэд и Сигтригром продлевается до Дня Всех Святых следующего года. Я просил три года, но Эдуард настаивал на более коротком сроке, а на него, в отличие от Этельхельма, надавить было нечем, потому оставалось принять это условие. День Всех Святых отмечается в самом конце сезона военных кампаний, слишком близко к зиме, и я счел, что это дает Сигтригру почти два года мира.

Наконец я настоял на выдаче заложников в обеспечение примерного поведения недругов Нортумбрии. Эта мера не вызвала восторга. Кое-кто орал, что если Уэссекс и Мерсия дают заложников, то и Нортумбрия должна сделать то же самое, но Этельхельм, повинуясь моему взгляду, поддержал меня.

– Нортумбрия не нарушала мира, – буркнул он. – В этом повинны наши люди. – При этих словах на его лице отразилась почти физическая боль. – Нарушителю и следует платить пеню.

– И кого ты хочешь получить в качестве заложников? – спросил у меня король Эдуард.

– Мне нужен всего один, – ответил я. – Только наследник твоего трона.

Я помедлил и увидел страх на лице Этельхельма. Он подумал, что я имею в виду его внука Эльфверда – тот тоже пришел в ужас. Но тут я вытащил крюк из их перевернувшихся потрохов.

– Мне нужен принц Этельстан.

Которого я любил как сына.

И я заполучу его в свое распоряжение на год с лишним.

Как и войско Сигтригра.

В тот же день умер Брайс.

Я его никогда не любил. Темный, жестокий, недалекий был человек. По крайней мере, таким я его считал до вечера казни, когда пленника со связанными руками поставили перед шатром Эдуарда. Тут он меня впечатлил.

Брайс не пытался переложить вину на Этельхельма, хотя его приговорили за то, что он исполнял приказы своего лорда. Он мог рассказать правду, но, дав олдермену присягу, оказался верен ей до конца.

Воин опустился на колени перед священником, исповедался и получил отпущение, потом причастился в последний раз. Он не возмущался и не плакал. Брайс держался молодцом, пока поп не закончил и не удалился в королевский шатер.

Лишь затем дрогнул. Он ожидал, что его казнит воин из ближней дружины короля, опытный боец, который быстро сделает свою работу. И верно, на месте казни его поджидал дюжий мерзавец. Звали ублюдка Ваормунд, и он был настоящим великаном, способным убить быка одним ударом меча. Таких ставят в середине «стены щитов», чтобы устрашать врага. Но пока Брайс исповедовался, место Ваормунда занял Эльфверд, сын короля, и вот при виде юнца Брайс затрясся и снова рухнул на колени.

– Лорд принц! – взмолился он. – Прошу тебя, позволь мне умереть с развязанными руками.

– Умрешь так, как предпочту я, – ответил Эльфверд. Голос у него был высокий, еще детский. – И я предпочитаю, чтобы твои руки были связаны.

– Развяжи его! – Я был одним из двух с лишним сотен собравшихся посмотреть на казнь, и большинство из них одобрительно загудели.

– Молчать! – взвизгнул Эльфверд.

Я подошел к нему. Малец был пухлый, в мать, с вьющимися каштановыми волосами, румяными щечками, голубыми глазами и презрительным выражением лица. Он держал меч, выглядевший слишком большим для него, и при моем приближении развернул клинок. Но, едва глянув мне в лицо, опустил меч. Он старался держаться вызывающе, но я читал страх в его вылупленных глазах.

– Ваормунд, объясни лорду Утреду, чтобы не лез не в свое дело, – велел юнец.

Ваормунд затопал ко мне. Это был настоящий исполин, на голову выше меня с плоской, угрюмой физиономией, которую пересекал большой шрам от правой брови до нижней челюсти на левой стороне. У него была косматая каштановая борода, холодные как камень глаза, а тонко поджатые губы, казалось, выражали презрение ко всему миру.

– Перестань мешать принцу Эльфверду исполнять свой долг, – прорычал он.

– Как только развяжу руки пленнику, – ответил я.

– Прогони его прочь! – заверещал Эльфверд.

– Ты слышал, что… – начал Ваормунд.

– Ты мне не служишь, – перебил его я, – но я лорд, а ты нет, и ты обязан слушаться меня и проявлять уважение. А если не проявишь, я преподам тебе урок. Мне доводилось убивать парней и покрупнее. – В этом я сомневался, но убедить в этом Ваормунда не мешало. – Но таких тупых – никогда. А теперь вы оба подождете, пока я развяжу Брайсу руки.

– Ты не можешь… – снова заговорил Ваормунд, и я ударил его. Ударил сильно, по лицу, и от удивления исполин застыл, как оглоушенный телок.

– Не смей указывать, что мне делать, а что нет, простолюдин! – рявкнул я. – Тебе велено ждать, значит жди!

Я направился к Брайсу, едва заметно кивнув Финану. Встав позади Брайса, вытащил нож, которого не должен был сохранить при себе, и разрезал кожаные путы. Оглянувшись, увидел, как алый полог королевского шатра слегка шевельнулся.

– Спасибо, господин, – поблагодарил Брайс, растирая затекшие запястья. – Воину следует умирать со свободными руками.

– Чтобы он мог помолиться?

– Потому что я не заслужил быть казненным как простой вор. Я воин.

– Да, это так. – Я стоял теперь лицом к нему, повернувшись задом к Ваормунду и принцу Эльфверду, а Финан тем временем заступил приговоренному за спину. – И ты воин, оставшийся верным своей присяге.

Брайс обвел взглядом кружок зрителей.

– Он не пришел посмотреть на казнь, – пробормотал Брайс, имея в виду Этельхельма.

– Ему совестно перед самим собой.

– Но он похлопотал, чтобы я умер так, а не был вздернут. И позаботится о моей жене и детях.

– Уверен, что так.

– Однако отдал меня на убой мальчишке, – с отвращением произнес Брайс. – Малый искромсает меня – ему нравится мучить.

– Тебе тоже нравилось.

Брайс кивнул:

– Господин, я покаялся в своих грехах. – Он смотрел мимо меня, в безоблачное небо, и на миг в глазах его появился намек на слезу. – Как думаешь, рай существует?

– Думаю, что есть пиршественный зал, который зовется Валгалла. Туда попадают после смерти отважные воины. Этот зал полон друзей и веселья.

Он снова кивнул:

– Но чтобы попасть туда, господин, человеку нужно умереть, сжимая оружие.

– Поэтому ты просил развязать тебе руки?

Брайс не ответил, только посмотрел на меня, и я заметил его смятение. Он был воспитан христианином – по крайней мере, я так считал, – но легенды о древних богах еще рассказывались шепотом у ночного костра, и страх перед раздирателем трупов, пожирающим мертвецов в Нифльхейльме, не был забыт, вопреки всем поповским проповедям. Я все еще держал нож и теперь протянул его Брайсу рукояткой вперед.

– Это не меч, но тоже оружие. Держи крепко, – посоветовал я.

Я положил ладонь поверх пальцев Брайса, чтобы он не выпустил нож или, если на то пошло, не пырнул меня в живот.

Но он и не пытался.

– Спасибо, господин, – прошептал он.

Финан ударил. У него под туникой был спрятан сакс. Пока я разговаривал с Брайсом, ирландец высвободил клинок и, увидев, что приговоренный крепко стиснул нож, полоснул коротким лезвием по шее. Брайс умер мгновенно, не успев даже понять, что умирает, и падая, все еще стискивал оружие. Я не выпускал его руки до тех пор, пока тело не рухнуло, и, только убедившись, что он мертв, расцепил сжимающие рукоять пальцы.

– Ты… – затянул Эльфверд визгливым голосом, но умолк, когда Финан прочертил окровавленным лезвием сакса в воздухе серию рубящих ударов, слишком быстрых, чтобы глаз уследил за ними.

Вот так умер Брайс, и при всей его глупости он займет место на скамье в зале Валгаллы. Мы еще встретимся.

Я повернулся, чтобы уйти, но прикосновение к локтю заставило живо обернуться. На удар сердца показалось, что это Ваормунд или Эльфверд напали на меня, но то был слуга. Он низко поклонился и сообщил, что меня призывают в королевский шатер.

– Господин, прямо сейчас, если ты не возражаешь.

Удобно мне или не удобно, приглашением короля пренебрегать не стоит, поэтому я последовал за слугой мимо стражи под алый полог шатра. Внутри было прохладно, пахло скошенной травой. Там стояли столы, кресла, сундуки, широкая кровать, а на ней сидела темноволосая девушка с огромными глазами и смотрела на нас. Король отпустил слугу, но девушку оставил. Подошел к столу, на котором валялись куски каравая, ломоть сыра, документы, книги, перья, рога для эля и стояла пара серебряных кувшинов. Посреди всего этого была небрежно оставлена изумрудная корона Уэссекса.

Эдуард налил себе вина в кубок, вопросительно посмотрел на меня.

– Изволь, государь, – сказал я.

Король наполнил еще кубок и протянул мне. Потом сел, кивнув в сторону другого кресла, поменьше.

– Так значит, Брайс был язычником?

– И язычником, и христианином, надо полагать.

– И не заслуживал смерти. – Это был не вопрос, а утверждение.

– Да, господин.

– Но эта казнь была необходима, – проворчал король.

Я не ответил. Эдуард отпил глоток вина и соскреб засохшую грязь с синей мантии.

– Не знал, что убивать его поручат моему сыну. Рад, что ты вмешался.

– Брайс заслужил быстрой кончины.

– Верно, – согласился король. – Заслужил.

Я несколько лет не видел Эдуарда и подумал, что он теперь выглядит стариком, будучи притом гораздо моложе меня. Ему, по моим прикидкам, было немного за сорок, но волосы на висках поседели, короткая борода стала серой, а лицо изрезали морщины. В его лице я узнавал короля Альфреда. Я помнил Эдуарда юным и робким принцем. С тех пор слышал, что он злоупотребляет вином и женщинами, хотя, боги свидетели, эти слухи гуляют про всех лордов. Молва утверждала, что король болеет за свою страну, благочестив и – я это сам знал – выказал себя при завоевании Восточной Англии достойным воителем. Ему было трудно, почти невозможно жить в тени отцовского величия, но по мере того, как кончина Альфреда таяла в толще времен, деяния и могущество Эдуарда росли.

– Тебе ведь ясно, что мы нападем на Нортумбрию? – поинтересовался он вдруг.

– Разумеется, господин.

– Мир будет соблюдаться. Если честно, пока мне это выгодно. Нам нужно время установить власть закона на взятых нами землях.

Он имел в виду, что следующий год уйдет на вознаграждения соратников имениями, на то, чтобы они подготовили воинов, которые двинутся затем на север под знаменем с драконами Уэссекса. Эдуард нахмурился, когда в шатер вошел священник с охапкой свитков под мышкой.

– Не сейчас, не сейчас, – раздраженно бросил король, делая попу знак уйти. – Позже. Лорд Утред, кому ты служишь?

– Твоей сестре.

Его это вроде как удивило.

– До сих пор?

– Да, господин.

Он нахмурился:

– И в то же время воюешь за Сигтригра?

– Твоя сестра не запрещала мне этого.

– А если запретит?

Я попытался уклониться от ответа:

– Господин король, тебе нет нужды меня опасаться. Я старик с ноющими суставами.

Эдуард невесело улыбнулся:

– Мой отец пытался управлять тобой и признал в конце концов, что это невозможно. А еще говорил, что не стоит тебя недооценивать. Вроде как на вид ты дурак дураком, а действуешь как умный.

– Господин, мне вот казалось, что все как раз наоборот.

Он послушно улыбнулся шутке, но вернулся к вопросу, которого я хотел избежать:

– Что будет, если моей сестре потребуются твои услуги?

– Господин, все, что я нынче хочу, – это Беббанбург. – Я знал, что этот ответ его не удовлетворит, поэтому добавил: – Но теперь моя мечта едва ли осуществима, поскольку там Константин. Так что я собираюсь удалиться во Фризию.

Король нахмурился.

– Я задал вопрос, – произнес он тоном, точь-в-точь как у отца, – что будет, если сестра потребует от тебя услуг, которые ты поклялся ей оказывать?

– Господин, я никогда не обнажу меча против твоей сестры. Никогда.

Это был не совсем тот ответ, на который Эдуард рассчитывал, но дальше пытать меня он не стал.

– Тебе известно, что происходит под Беббанбургом?

– Знаю, что Константин осаждает крепость, – признался я.

– Он хочет взять твоего кузена измором. Оставил четыреста воинов во главе с Домналлом. А Домналл – весьма способный командир.

Я не спрашивал, откуда у него сведения. Эдуард унаследовал от отца обширную сеть лазутчиков и осведомителей и получал сведений больше, чем любой другой король в Британии. В основном их пересылали церковники, постоянно строчащие письма. Я не сомневался, что у Эдуарда хватает источников как в Шотландии, так и в Нортумбрии.

– Там есть выходящая к морю калитка, – пробормотал я. – И крепость можно снабжать посредством кораблей.

– Уже нет, – уверенно заявил Эдуард. – Побережье сторожит один норманн со своими кораблями. Тот самый, которого поначалу нанял твой кузен.

– Эйнар Белый?

Король кивнул:

– Константин купил его преданность.

Вот это меня удивило.

– Константин заявил, что напал на Эйнара.

– Зачем сражаться, когда можно купить? Корабли Эйнара патрулируют теперь побережье. – Эдуард вздохнул. – Константин не дурак, хотя и сомневаюсь, настолько ли полезен будет Эйнар. Сам он себя величает Эйнаром Белым, но известен также как Эйнар Невезучий. – Он безрадостно хохотнул. – Как ты однажды выразился много лет назад: судьба неотвратима?

– Wyrd bið ful āræd, – подсказал я.

– Быть может, судьба Эйнара – быть невезучим? Будем на это уповать.

– Почему же невезучим? – поинтересовался я.

– Говорят, он утопил три корабля.

– Тогда, может быть, он счастливчик, раз ему удалось спастись?

– Может, и так. – Тонкая улыбка скользнула по его губам. – Но мне говорили, что прозвище заслуженное.

Хорошо, если Эдуард прав. Я коснулся висящего на шее молота и помолился про себя, чтобы Эйнару и впрямь не сопутствовала удача. Король заметил мой жест и насупился.

– Впрочем, с кораблями Эйнара или без них, – проговорил я, – Беббанбург остается почти таким же неприступным. Вот почему я подумываю про Фризию.

– Фризия! – Эдуард презрительно фыркнул. Его недоверие было очевидным, и я опасался, что мой двоюродный брат отнесется к новости точно так же. – Беббанбург трудно взять, – продолжил король, – но можно выморить голодом, а у твоего кузена в крепости находится две с лишком сотни людей. Да еще с каким лишком. Им прорва еды требуется! Он мог бы удерживать форт с гарнизоном вполовину меньшим, но оказался человеком осторожным и потому обречен голодать, и скорее рано, чем поздно Беббанбург падет. Да еще один из его складов сгорел. Ты знал об этом?

– Нет, господин. – При вести о постигшем моего кузена несчастье я ощутил приступ радости, сменившийся опасением при мысли, что пожар может сыграть на руку Константину.

– Твой кузен прогнал из крепости лишние рты, – продолжил Эдуард, – но на стенах остается все еще слишком много воинов. Они будут голодать, а оголодавший гарнизон легко победить.

Я снова коснулся молота, рискуя прогневать государя.

– Меня не устраивает, что Константин будет править Беббанбургскими владениями, – заявил с неожиданной горечью Эдуард. – Он имел дерзость потребовать все земли к северу от стены! Послал на переговоры епископа с предложением новой границы! Но Беббанбург – земля саксов. Так было всегда! И ему суждено стать, и это так и будет, частью Инглаланда. Лорд Утред, может, ты стар, слаб и страдаешь от болей в суставах, но именно тебе предстоит изгнать Константина с земли твоих предков!

Я пожал плечами:

– Государь, мне Беббанбург нужен сильнее, чем тебе, лишь я знаю эту крепость. Будь у меня тысяча воинов, тогда, быть может… – Я еще раз пожал плечами. – Владея Дунхолмом, почти столь же неприступным, как Беббанбург, я могу мечтать о Беббанбурге и умереть в Дунхолме. Государь, когда твоя армия войдет в Нортумбрию, Фризия окажется для меня более безопасным местом.

Я произнес эту тираду громко, не ради короля, но ради темноглазой девицы, слушавшей нас, сидя на кровати. Пусть король не поверит моей истории про Фризию, зато девка разболтает всем, что Утред не идет на Беббанбург.

– Если ты не желаешь брать Беббанбург, – сердито бросил Эдуард, – то его возьму я и там будет мой наместник. Этого ты хочешь?

– Господин, уж лучше ты, чем скотты.

Король крякнул, затем встал, дав понять о конце разговора, и я тоже поднялся.

– Ты потребовал в заложники Этельстана, – сменил он тему, провожая меня к выходу из шатра. – Почему?

– Потому что он мне как сын, – ответил я. – И я сберегу ему жизнь.

Эдуард знал, на что я намекаю. Знал, кто угрожает Этельстану. Он кивнул:

– Хорошо. – Его голос прозвучал тихо. – Моя сестра защищала его все эти долгие годы. Теперь это будешь делать ты.

– Господин, ты же можешь оберегать его жизнь сам, – заметил я.

Король помедлил и еще понизил голос:

– Олдермен Этельхельм – самый могущественный из моих лордов. У него слишком много воинов, слишком много сторонников, которые обязаны ему за свои земельные владения или богатства. Открытое выступление против него чревато междоусобной войной.

– Но он-то начнет именно такую войну, чтобы отстранить Этельстана от наследования.

– Это будет проблема Этельстана, – устало проговорил король. – Лорд Утред, учи его хорошо. Как можно лучше, потому что моя сестра не сможет долее защищать его.

– Почему?

– Моя сестра умирает.

Сердце у меня остановилось.

В этот момент алый полог отдернул негодующий Эльфверд.

– Папа, этот мужлан Утред… – начал он, но осекся. Парень явно не знал, что я в шатре.

– Так что этот мужлан Утред? – осведомился Эдуард.

Эльфверд отвесил отцу небрежный поклон.

– Мне приказали казнить приговоренного. А он вмешался.

– И что? – спросил король.

– Его следует наказать, – возмутился Эльфверд.

– Ну так накажи, – бросил Эдуард и отвернулся.

Мальчишка нахмурился, посмотрел на меня, на отца, потом снова на меня. Будь у него хоть немного мозгов, он бы отступил в сторону, но уязвленная гордость саднила.

– Лорд Утред, ты не кланяешься королевским особам? – спросил он своим визгливым голосом.

– Я склоняюсь перед теми, кого уважаю, – ответил я.

– Называй меня «господин», – потребовал юнец.

– Нет, мальчик, не буду.

Эльфверд был потрясен. Он поперхнулся при слове «мальчик», но молчал, только с ненавистью уставился на меня. Я сделал шаг вперед, заставив его попятиться.

– Твоего отца я называл мальчиком до дня, когда он пошел вместе со мной через стену Бемфлеота. Мы убивали данов: данов-копейщиков, данов-меченосцев, свирепых воинов. Мы сражались, мальчик, и устроили великую резню, и в тот день твой отец заслужил право называться господином и то уважение, с которым я к нему обращаюсь. Но от тебя еще попахивает материнской сиськой, малец, и, пока ты не докажешь, что стал мужчиной, ты останешься для меня мальчиком. А теперь отойди в сторону, мальчик.

Эльфверд отодвинулся. Его отец не сказал ни слова. И я удалился.

– Он не такой уж скверный малец, – убеждала меня Этельфлэд.

– Избалованный, грубый и невыносимый.

– Про тебя то же самое говорят.

На это я зарычал, заставив ее улыбнуться.

– Как ты? – спросил я. – Твой брат сообщил, что ты болеешь.

Этельфлэд поколебалась. Я видел, что ее подмывало отрицать этот факт, но потом она расслабилась и вздохнула.

– Я умираю, – призналась она.

– Нет! – возмутился я, но читал правду по ее глазам.

Ее красота померкла в схватке с возрастом и болью, кожа выглядела прозрачной, как будто истончилась, глаза потемнели. Тем не менее улыбка и очарование остались прежними. Я нашел ее в шатре, обозначенном ее флагом, на котором был изображен белый гусь с крестом в клюве и мечом в перепончатой лапе. Не упомню, сколько раз я потешался над этим гербом. Гусь – символ святой Вербурги, мерсийской монахини, которая чудесным образом изгнала с поля пшеницы диких гусей. С чего это сочли чудом, было выше моего понимания – любой десятилетний ребенок на такое способен, – но я знал, как дорога Вербурга Этельфлэд, а Этельфлэд была дорога мне.

Я подвинул кресло поближе к ней и сел, заключив ее тонкую руку в свои ладони.

– Я знаю одного целителя… – начал я.

– Были у меня целители, – устало отозвалась Этельфлэд. – Очень много целителей. Эльфрит[5] послала мне умного человека, и он помог.

Эльфрит – ее младшая сестра, замужем за правителем Фландрии.

– Отец Каспер готовит снадобье, которое почти снимает боль, но ему нужно возвращаться во Фландрию, потому что Эльфрит тоже больна. – Этельфлэд вздохнула и перекрестилась. – Бывают дни, когда я чувствую себя лучше.

– От чего ты страдаешь?

– От боли вот тут. – Она коснулась груди. – Глубоко внутри. Отец Каспер научил сестер готовить снадобье, и оно помогает. Ну и молитвы тоже.

– Тогда молись чаще, – попросил я.

Две монахини, явно те самые сестры, ухаживающие за Этельфлэд, сидели в тени в дальней части шатра. Обе подозрительно таращились на меня, хотя ни одного слова из нашего разговора слышать не могли.

– Я молюсь днем и ночью, – заявила Этельфлэд с тщеславной улыбкой. – Молюсь и за тебя тоже!

– Спасибо.

– Тебе тоже следует молиться, раз среди твоих врагов теперь оказался Этельхельм.

– Я просто выдернул ему зуб, – ответил я. – Ты присутствовала при этом.

– Он захочет отомстить.

Я пожал плечами:

– И что предпримет? Осадит меня в Дунхолме? Желаю ему в этом удачи.

Она похлопала меня по руке:

– Не будь самонадеян.

– Слушаюсь, моя госпожа. – Я улыбнулся. – Но почему твой брат просто не выставит Этельхельма за дверь?

– Потому что это будет означать войну, – уныло призналась она. – Этельхельма так любят! Он щедр! В Уэссексе нет ни одного епископа или аббата, кто не брал бы у него денег, и половина всей знати – его друзья. Какие пиры он закатывает! При этом трон ему нужен не для себя.

– А всего лишь для внучка, этого куска навоза.

– Его только одно заботит – чтобы Эльфверд стал королем, – подтвердила Этельфлэд. – И мой брат понимает, что западносаксонский витан за него проголосует. Его купят.

– А Этельстан? – поинтересовался я, хотя знал ответ.

– Ты хорошо сделал, затребовав его в заложники. С тобой ему будет безопаснее, чем тут.

– Потому я его и выпросил. – Я нахмурился. – Неужели Этельхельм в самом деле осмелится убить его?

– Он осмелится подстроить его гибель. Ты читал Писание?

– Каждый день! – с восторгом воскликнул я. – И минуты не проходит, чтобы я не заглянул в Иеремию или не погрузился в Иезекииля.

Она весело усмехнулась:

– Какой же ты варвар! Священники не рассказывали тебе истории про Урию?

– Урия?

– Просто запомни имя. Урия Хеттеянин.

– К разговору о попах, – сказал я. – Кто такой Хротверд?

– Архиепископ Йоркский, о чем тебе прекрасно известно.

– Западный сакс, – заметил я.

– Да. И хороший человек.

– Способен ли этот хороший человек брать золото у Этельхельма? – осведомился я.

– О нет. Хротверд – добрый, благочестивый муж, – резко заявила Этельфлэд, а затем осеклась и помрачнела. – Он был аббатом, – продолжила она менее решительно, – и мне припоминается, как его обитель получила щедрое земельное пожертвование. Двадцать хайдов[6] в Вилтунскире. Что весьма далеко от его аббатства.

– Он принял земли вместо золота?

Этельфлэд нахмурилась сильнее:

– Люди постоянно жертвуют земли Церкви.

– А Этельхельм является олдерменом…

– Вилтунскира, – закончила она за меня, потом вздохнула. – Этельхельм сейчас подкупает лордов Мерсии, осыпая их золотом. Ему хочется, чтобы витан Мерсии избрал Эльфверда моим преемником.

– Нет! – Подобное предположение возмутило меня. Этот злобный, пакостный мальчишка – король Мерсии?!

– Он предложил поженить Эльфверда и Эльфинн.

Эльфинн – ее дочь, разбитная девчонка, хорошенькая и безответственная. Мне она нравилась, быть может даже больше, чем матери, вот почему следующие слова Этельфлэд удивили меня.

– Я отказала. Потому как считаю, что Эльфинн должна наследовать мне.

– Что-что считаешь? – переспросил я.

– Девочка – принцесса Мерсии, – заявила Этельфлэд твердо. – И если я могла управлять страной, то отчего нельзя ей? Почему следующим правителем непременно должен стать мужчина?

– Я в Эльфинн души не чаю, – напомнил я, – но ей не хватает твоего здравого смысла.

– В таком случае можно выдать ее за Кинлэфа Харальдсона, – рассуждала Этельфлэд. – И он будет давать ей советы. У этого молодого человека сильная воля.

Я промолчал. Кинлэф Харальдсон – молодой, красивый западносаксонский воин, но невысокого происхождения. А это значит, что он не добавит Эльфинн веса большого знатного рода. Да и великих подвигов за ним не числилось, то есть у него нет репутации, способной привлечь последователей. Я находил его пустым, но не было смысла говорить об этом Этельфлэд, неизменно падкой на приятную внешность, манеры и обходительность юнца.

– Кинлэф будет защищать ее, – добавила она. – И ты тоже.

– Ты знаешь, как дорога мне эта девочка, – ответил я, уходя в сторону. Чего на самом деле хотела услышать Этельфлэд, это что я стану поддерживать Эльфинн так же твердо, как поддерживал ее саму, что присягну Эльфинн. От продолжения беседы меня спас мой слуга Рорик, который похлопал ладонью по пологу шатра и вошел, моргая глазами, чтобы привыкнуть к тени после яркого солнечного света.

– Господин! – воскликнул он, потом спохватился и поклонился Этельфлэд.

– В чем дело?

– Господин, король Сигтригр уезжает. Ты велел сообщить.

– Я еду вместе с ним на север, – пояснил я Этельфлэд.

– Тогда поезжай, – разрешила она.

Я встал и поклонился.

– Я буду защищать Эльфинн, – пообещал я, и ей пришлось этим удовольствоваться. Это не обязательно подразумевало мою присягу девочке, и Этельфлэд понимала, но все равно улыбнулась и подала мне руку:

– Спасибо.

Я склонился и поцеловал ладонь, задержал ее в своей.

– Самое важное для тебя – это поправиться, – пробормотал я. – Выздоравливай! Ты лучший правитель, который когда-либо был у Мерсии. Так что поправляйся и продолжай властвовать.

– Я постараюсь.

Потом я поверг в ужас двух монашек, когда наклонился и поцеловал Этельфлэд в губы. Она не сопротивлялась. Мы ведь были любовниками, я любил ее тогда и люблю по сей день. Во время поцелуя я ощутил ее сдавленные рыдания.

– Я вернусь, – пообещал я. – После того как возьму Беббанбург.

– Значит, Фризия? – спросила она лукаво.

Получается, слухи пошли.

– Следующая моя цель – Беббанбург, – сообщил я, понизив голос. – Никому не рассказывай.

– Дорогой лорд Утред, – тихо прошептала Этельфлэд. – Всем известно, что ты идешь на Беббанбург. Быть может, я навещу тебя там?

– Непременно, моя госпожа. Непременно. Тебя встретят там как королеву, каковой ты и являешься. – Я снова поцеловал ей руку. – До встречи на севере, госпожа.

Потом я неохотно выпустил ее пальцы и последовал за Рориком к выходу из шатра.

Больше нам свидеться не довелось.

Мои дружинники и люди Сигтригра скакали вместе, держа путь на север. Сияло солнце, было тепло, летний воздух наполняли стук подков и бряцание упряжи.

– Ненавижу саксов, – проворчал Сигтригр.

Я не ответил. Справа простиралось поле набирающей рост пшеницы – напоминание о богатстве здешней земли. За нами хвостом тянулась пыль.

– Ты выторговал для меня по меньшей мере год, – продолжил зять. – Спасибо.

Я видел, как парит в теплом воздухе сокол, почти неподвижный, если не считать едва-едва заметного шевеления крыльев, острым взглядом выискивая на земле какое-нибудь обреченное создание. Я наблюдал, надеясь, что птица ринется вниз, но она оставалась в вышине, без усилий скользя в потоках ветра. Предзнаменование? Быть может, этот знак предвещает мир. Вот только я не желал мира. Я нес свой меч к стенам Беббанбурга.

– Они по-другому пахнут, – сердито бросил Сигтригр. – От них несет саксонским дерьмом! Гнилой репой! Вот как они пахнут – как гнилая репа! Как самодовольная, наглая репа!

Я повернулся в седле и посмотрел на Этельстана. Тот ехал рядом с моим сыном в нескольких шагах позади нас и, к счастью, не слышал разглагольствований Сигтригра.

– Принц Этельстан! – окликнул я его. – Даны и норманны пахнут?

– Господин, от данов воняет прокисшим сыром, – весело отозвался парень. – А от норманнов – тухлой рыбой.

Сигтригр фыркнул.

– Принц Этельстан, надеюсь, саксы нарушат мир, – громко заявил он. – Тогда я буду иметь удовольствие убить тебя.

Он знал, что я этого никогда не допущу, но ему нравилось бросать угрозы.

Зять выглядел старше. Я помнил того острого на язык юного воина, который запрыгнул на стену Сестера и пытался прикончить меня. Властелин войны. Я взял у него глаз, он забрал у меня дочь, и теперь мы стали друзьями. Однако несколько месяцев царствования прочертили морщины на его лице и высосали из души радость.

– И еще этот ублюдок Турферт! – Он сплюнул. – Не лучше их! Называет себя даном, а подставляет задницу христианам! Я этого подлого мерзавца гвоздями к кресту приколочу!

Гнев его был оправдан. Лорды-даны, владевшие бургами в Южной Нортумбрии, могли снабдить Сигтригра внушительной армией, но страх пересилил в них преданность. Я подозревал, что многие последуют примеру Турферта и покорятся как западным саксам, так и пригвожденному Богу.

– Они даже выступят вместе с саксами, – с горечью предположил Сигтригр.

– Думаю, так и случится.

– И что мне тогда делать?

То был не вопрос, а скорее вопль отчаяния.

– Переедешь жить в Беббанбург, – сказал я ласково.

Мы в молчании проследовали с полмили, до места, где дорога подходила к мелкому броду. Там остановились напоить коней. Я проехал немного вперед и натянул поводья Тинтрега посреди пыльной дороги, просто чтобы прислушаться к тишине дня.

Сигтригр последовал за мной.

– Я не в состоянии сражаться против скоттов и саксов. – Тон у него был ворчливый. Ему не хотелось, чтобы я посчитал его трусом. – Не одновременно.

– Саксы будут соблюдать мир, – заверил я его, причем искренне.

– Через год, может быть через два, – возразил зять, – армии Мерсии и Уэссекса двинутся на север. Я сдержу их. Людей у меня мало-мальски хватит. При самом плохом раскладе я заставлю их сильно пожалеть, что они сунулись в Нортумбрию. А если прибавить твоих воинов? Да мы зальем землю их поганой кровью.

– Я против Этельфлэд воевать не стану, – напомнил я. – Моя присяга принадлежит ей.

– Тогда ты можешь убивать ублюдков из Уэссекса, – бросил он злобно. – А я займусь мерсийцами. Но я не могу сражаться, если у меня не будет достаточно воинов.

– Это так.

– А чтобы загнать Константина обратно в его берлогу? Мне это по силам, но какой ценой?

– Цена высокая, – кивнул я. – Шотландцы дерутся, как злобные хорьки.

– Так что… – начал он.

– Знаю, – прервал я его. – Ты не можешь бросить большую часть своего войска против скоттов – по крайней мере, пока не побьешь саксов.

– Так ты понимаешь?

– Разумеется, понимаю.

Сигтригр был прав. В его распоряжении находилась немногочисленная армия. Если он поведет ее на север, чтобы прогнать скоттов из-под Беббанбурга, то тем самым побудит к войне Константина, который ухватится за шанс ослабить военные силы Нортумбрии. Зять вполне может выиграть первые битвы, отогнав четыре сотни воинов Домналла, но затем с шотландских гор хлынут спущенные с поводка демоны Нифльхейма, и сражения начнутся всерьез. Даже победив, Сигтригр потеряет слишком много людей, так необходимых ему, чтобы сдерживать вторжение саксов.

Молодой король посмотрел на север, где жаркое марево колебалось над невысокими холмами и густыми лесами.

– Так ты отложишь нападение на Беббанбург? – уточнил он. – Дождешься, пока мы отразим саксов?

– Я не могу ждать.

Лицо Сигтригра исказила боль.

– Без отряда этого мерзавца Турферта и прочих слизняков с юга я наскребу не больше восьми сотен воинов. Я не могу пожертвовать сотню из них Константину.

– Мне требуется от тебя сотни полторы, может, две, – сообщил я. – И если я прав, ни один из них не получит и царапины. Я не могу ждать, так как к следующей весне Константин возьмет моего ублюдка-кузена измором и войдет в Беббанбург. Поэтому я иду прямо сейчас, и иду, чтобы захватить крепость. – Я коснулся молота. – И мне нужна твоя помощь.

– Но… – протянул зять.

Я снова прервал его. И поведал, как мы можем завоевать незавоевываемое и почему его люди не понесут при этом потерь.

По крайней мере, я на это надеялся. И крепче сжал молот на шее. Wyrd bið ful āræd.

– Мы перебираемся во Фризию, – сообщил я Эдит.

Та только удивленно воззрилась на меня.

Я приехал на север, в Эофервик, где провел одну ночь, пируя с Сигтригром, моей дочерью, всем честным народом и новым архиепископом Хротвердом. Он и впрямь показался человеком достойным. Когда я рассказал ему о западне в Хорнкастре, он вздрогнул.

– Лорд Утред, похоже, Бог на твоей стороне, – пробормотал он негромко, – ты вырвал мир прямо из клыков войны.

– Какой бог? – поинтересовался я.

Он рассмеялся и спросил, как, по моему мнению, будут развиваться события в Беббанбурге. Я ответил так же, как и Финану: что приступ обойдется Константину слишком дорого, но ему вряд ли есть нужда бросать войска на крепостные стены, если голод проделает эту работу за него. Хротверд печально покачал головой.

– Получается, что если монастырь святого Кутберта отстроят, населять его будут шотландские монахи.

– Это огорчает тебя? – спросил я.

Он поразмыслил над ответом.

– Не должно, – произнес прелат наконец. – Они будут людьми благочестивыми, уверен в этом.

– Но ты лишишься денег от паломников, – заметил я.

Ему это возражение понравилось; вытянутое его лицо просияло, и он указал на меня гусиной ножкой:

– Лорд Утред, тебе нравится думать о нас плохо!

– Но я ведь прав, не так ли?

Он покачал головой:

– Линдисфарена – место святое. Молитвенный остров. Я буду рад назначить на него нового аббата, если Господь сподобит, но исключительно потому, что хочу быть уверен: этот человек достоин святыни и не посрамит Божью церковь. А человек достойный не может быть алчным, лорд Утред, какого бы мнения ты ни придерживался.

– Сдается мне, епископ Иеремия питает мечты стать этим новым аббатом, – напомнил я лукаво.

Хротверд рассмеялся:

– Бедолага! Как там его прозвали – чокнутым епископом? – Прелат хмыкнул. – Кое-кто уговаривает меня отлучить его, но какой от того прок? Он впал в прискорбное заблуждение, не сомневаюсь, но, в отличие от иных, кого я знаю, – тут он насмешливо покосился на меня, – поклоняется единому Богу. Думаю, он безобиден. Тяжко ошибается, конечно, но безобиден.

Мне он понравился. Как и отец Пирлиг, этот человек нес веру легко, при этом его набожность, доброта и честность были очевидны.

– Я буду молиться за тебя, – пообещал он на прощание, – нравится тебе это или нет.

За время краткого пребывания в столице я не пытался увидеться с Бергом, но дочь сообщила мне, что он купил три корабля и ремонтирует их на верфи неподалеку от таверны «Утка». Вернувшись в Дунхолм, Берг рассказал Эдит про эти суда и про мои планы добраться морем до Фризии. Была ночь, беседа шла в доме, построенном мной над главными воротами. При свете дня из дома открывался прекрасный вид на юг, но теперь видно было только зарево костров городка, лежавшего ниже крепости, да искры бессчетных звезд, рассеянных по небу. Дом представлял собой небывалую затею. В качестве опоры для него понадобились туннель с воротами, по бокам от туннеля располагались две палаты: одна использовалась для размещения слуг, другая – для охранявших ворота караульных. Из комнаты для слуг в наши личные покои вела лестница. Я гордился ею. Настоящая редкость! Разумеется, в каждом городе, где сохранились римские постройки, имелись лестницы на крепостные стены, но в жилых домах подобное встречалось нечасто. Во многих усадьбах имелся второй этаж – помосты, на которых мы обычно спали, и взобраться на них можно было по приставным лестницам, иногда по наклонным сходням. Меня всегда приводили в восторг лестницы в римских постройках, и я распорядился возвести такую же, хотя, надо сказать, в Дунхолме она была деревянная, а не из гладко обтесанного камня. Строительство нашего дома над туннелем ворот привело к тому, что над подходящей к ним дорогой пришлось возвести новую стену, и, поскольку на ее высоком парапете размещались часовые, я старался говорить тише. Но не настолько тихо, чтобы нас не могли подслушать.

– Фризия! – повторила Эдит.

– У побережья Фризии есть острова, – пояснил я. – Захватим один, возведем крепость и обоснуемся на нем.

На ее лице я читал смесь недоверия и разочарования.

– Фризия – страна христианская, – заверил ее я. Моя жена была христианка и, вопреки всем моим увещаниям, так и не обратилась к почитанию древних богов. – Ну, по большей части христианская, – уточнил я. – Она не покажется тебе чужой. Тамошний язык так похож на наш, что ты будешь все-все понимать!

– Но… – Она обвела рукой опочивальню, освещенную тонкими свечами, свет которых падал на тканые занавеси, на большой шерстяной ковер и кипу шкур, служившую нам постелью.

– Слишком много я наделал врагов, – признался я уныло. – Этельфлэд умирает, так что защитить меня будет некому. Западные саксы меня не любят, Этельхельм ненавидит, мой кузен расселся в Беббанбурге, как жирная жаба, а Константин только и мечтает прищелкнуть меня, словно вошь.

– Сигтригр… – заикнулась было она.

– Обречен, – отрезал я. – Саксы нападут если не в следующем году, так годом позже. Может, ему и удастся отбиваться пару месяцев, но дальше-то что? Они продолжат напирать, а Константин ухватился за шанс и приберет к рукам еще больше земель на севере Нортумбрии.

– Но Сигтригр рассчитывает на твою помощь! – возразила она.

– Ее-то я как раз и окажу, – отрезал я. – Мы создадим новую страну во Фризии. Ему всегда будут там рады!

– Сигтригр знает о твоих планах?

– Конечно знает.

Я услышал скребущий звук за окном, выходящим на дорогу. Видимо, его издал наконечник копья, задевший калитку на парапете. Я предположил, что кто-то прислушивается к нашему разговору.

Эдит снова обвела взглядом опочивальню со всеми ее удобствами.

– Я в Дунхолме уже прижилась, – с тоской протянула она.

– Отдам его Ситрику. Он Дунхолм знает, родился здесь и вырос, его отец когда-то владел им.

Ситрик был незаконнорожденным сыном ярла Кьяртана Жестокого, в детские мои годы бывшего злейшим моим врагом. Ситрик не унаследовал дурных наклонностей отца, зато в воинском таланте ему не уступал. Начав моим слугой, он стал теперь одним из моих самых доверенных военачальников.

– Некоторое количество воинов оставим с ним, – продолжил я. – Стариков по большей части, а он может подобрать и обучить новых. Все они будут христиане, ясное дело: как здесь установится власть саксов, места для язычников не останется.

– А как же Беббанбург? – поинтересовалась Эдит.

– Год назад я думал, что у меня появился шанс взять его, – безрадостно ответил я. – А теперь? Кузен удерживает крепость, Константин хочет ее захватить. С кузеном-то я как-нибудь справился бы, а вот разбить скоттов будет потруднее. Стар я стал, любовь моя, и не могу сражаться вечно. – Я помолчал и наполовину повернулся в сторону укреплений. – Только не говори никому. До поры.

Естественно, на следующий день весь Дунхолм знал о моих планах.

Нам предстояло плыть во Фризию.

Я доверял Эдит. Кое-кто считал это глупостью с моей стороны, поскольку некогда она была моим врагом, но теперь Эдит стала мне не только другом, но и женой, а как может любовь существовать без доверия? Поэтому позже ночью, убедившись, что нас не могут подслушать, я рассказал ей правду. Первый наш разговор предназначался для тех, кто мог уловить наши голоса, находясь снаружи, и я знал, что со временем его содержание донесут моему двоюродному брату.

Поначалу он наверняка не поверит, но эту историю будут передавать раз за разом, а свидетельств в пользу ее подлинности хватит с головой. Она не заставит его утратить бдительность, но посеет семена сомнения. И этого вполне достаточно. Если я ошибся и Эдит не стоило доверять, я избавлю его от сомнений. Он будет точно знать, что я иду.

Эдит была верна мне. Кто знает, сколько на моем пути встретилось предателей?

Кого-то я вычислил и повесил на ближайшем дереве. Но только после того, как скормил им ложь, которую они передали моим врагам. Тем не менее уверен, что многие другие остались нераскрытыми. Я, разумеется, смотрел в оба. Следил за теми, у кого завелось внезапно больше золота или серебра, чем им полагалось, или чьи жены вдруг начали щеголять в роскошных платьях с красивой вышивкой; за людьми, которые отводили взгляд или которые стояли уж очень близко, пока я болтал с Финаном или с сыном. Наблюдал за такими, кто выказывал слишком много внимания Эдит, чьи слуги чересчур дружески держались с Рориком, моим личным слугой.

Но я так и не выявил всех, кто предавал меня, как мои недруги не раскрыли всех, кто предавал их.

Я не жалел денег на своих лазутчиков, как и мои враги щедро платили золотом следившим за мной. На меня работали люди, что служили Эдуарду в Винтанкестере, а также виночерпий, клерк и кузнец из хозяйства Этельхельма. Но вот из служивших кузену у меня не было никого. Я пытался найти мужчину или женщину, кто извещал бы меня о событиях внутри Беббанбурга, однако все мои старания не принесли успеха. Зато я получал немало сведений о делах моего кузена от людей, обитавших в разных местах на восточном побережье и даже за морем, во Фризии. Из тех же портовых таверн мне приходилось черпать новости и о Шотландии, потому как при дворе Константина лазутчиками я тоже не обзавелся.

Двоюродный брат, в этом я был уверен, каким-то образом был в курсе моих дел. Быть может, кто-то из моих собственных людей? Или какой-нибудь поп в Эофервике? Или торговец из Дунхолма? Я не знал, кто они, но знал, что эти люди существуют. Был у него, как и у меня, народ, собиравший слухи. У христиан есть чудная привычка исповедоваться во всех своих дурных поступках своим колдунам, а многие из этих чародеев продавали полученные знания. Мой кузен не скупился на пожертвования монастырям и церковникам. Сомневаюсь, что Кутберт, мой слепой поп, брал от него деньги. Кутберт был предан и с удовольствием передавал мне обрывки того, что услышал на исповеди.

– Ты не поверишь, господин! Свитун и жена Видарра! Мне говорили, что она уродина.

– Не то чтобы уродина, но язва.

– Бедный мальчик, ему, видно, совсем приспичило.

Не все, кто доставлял мне сведения, были лазутчиками. Священники, монахи и монахини постоянно обменивались письмами, и многие из них охотно делились новостями, полученными из какого-нибудь отдаленного аббатства. Купцы тоже любили посплетничать. Впрочем, большая часть этих сообщений оказывалась ложной, и они почти всегда устаревали задолго до того, как добирались до Нортумбрии.

Однако теперь, в последующие за встречами в Хорнкастре дни, на меня стали работать и лазутчики Этельстана. Сами они об этом не догадывались. Вероятно, им казалось, что они снабжают сведениями юного принца, терпящего тяготы пребывания у меня в заложниках, но Этельстан обещал передавать мне большую часть их донесений. Принц, разумеется, был христианином, и его сопровождали три священника и шестеро слуг, четверо из которых совершенно очевидно были воинами, выдающими себя за прислугу.

– Ты им доверяешь? – поинтересовался я, пока мы охотились на оленя в холмах к северу от Дунхолма.

Дело было через неделю после моего приезда из Эофервика и, подтверждая слухи об отъезде во Фризию, я велел слугам начинать собирать наши пожитки.

– Я им свою жизнь доверяю, – отрезал Этельстан. – Все это мерсийские воины, им приказала меня защищать леди Этельфлэд.

– А попам?

– Свитреду не верю, а насчет остальных двоих… – Парень пожал плечами. – Они молоды и полны светлых идеалов. Это я попросил их стать моими священниками, мне их никто не навязывал.

Я улыбнулся. Этельстану в том году исполнилось двадцать два или двадцать три, он был не старше тех двух молодых священников.

– А отца Свитреда, выходит, тебе навязали?

– Мой отец. Быть может, он просто передает ему новости?

– Все посылаемые им письма будут читать королевские клерки, – напомнил я, – вполне возможно находящиеся на жалованье у Этельхельма.

– Это я допускаю, – согласился принц.

Свитред был человек немолодой, лет сорока, а то и пятидесяти, с лысой как яйцо головой, проницательными темными глазами и неизменной хмурой гримасой на лице. Ему не нравилось жить среди язычников, и он этого не скрывал.

– Обратил ли ты внимание, что добрая половина моих людей – христиане? – спросил я у него во время нашего путешествия на север.

– Христианин не может служить язычнику, – проворчал Свитред, а потом неохотно добавил «лорд».

– Хочешь сказать, что, служа мне, они перестают быть христианами?

– Я хочу сказать, что тем самым они ставят себя перед необходимостью покаяния.

– У них в Дунхолме есть церковь, – сообщил я ему. – И священник. Разве язычники в Уэссексе или в Мерсии имеют свои храмы?

– Ну конечно нет! – возмутился поп. Ехал он на высоком сером коне, славном животном, и в седле держался ловко. – Можно спросить? – поинтересовался он и, похоже, задумался, как задать свой вопрос.

– Спрашивай, – подтолкнул я.

– Сможете ли вы разместить принца Этельстана с подобающим комфортом?

Его, разумеется, волновал собственный комфорт, но я сделал вид, будто верю, что это забота исключительно о принце.

– Он ведь заложник, – напомнил я. – Поэтому, скорее всего, мы поместим его в загоне для скота или в свинарнике, скуем цепями лодыжки и будем держать на воде и хлебе.

Этельстан, слышавший наш разговор, захохотал:

– Отче, не верь ему!

– А если хоть один западный сакс пересечет границу, – не останавливался я, – я перережу ему глотку. И тебе заодно!

– Господин, это не смешно, – укорил меня отец Свитред.

– С ним будут обращаться как с принцем, каковым он и является, – заверил я попа. – Обеспечат почет, уважение и удобства.

Так все и было. Этельстан пировал с нами, охотился с нами, молился в маленькой церкви внутри дунхолмских стен. С возрастом он стал более набожным. Парень сохранил яростную жажду жизни, тягу к свершениям и обожал от души посмеяться, но теперь, подобно своему деду Альфреду, молился каждый день. И вникал в христианские тексты, внимая наставлениям двух приехавших вместе с ним в Дунхолм молодых священников.

– Почему ты изменился? – поинтересовался я, пока мы поджидали добычу с охотничьими луками на лесной опушке. Из меня стрелок всегда был никудышный, зато Этельстан успел убить двух отличных животных, уложив каждое с одной стрелы.

– Ты, – ответил принц.

– Я?

– Ты убедил меня стать королем, а чтобы я смог стать королем, необходимо Божье расположение.

В лесу громко зашумели листья, я вскинул бровь и наложил стрелу на тетиву, но зверь не появился, и шум утих.

– Чем плохо иметь на своей стороне Тора и Одина?

На это он усмехнулся:

– Я христианин. И стараюсь быть хорошим христианином.

В ответ я лишь буркнул ругательство.

– Господь не вознаградит меня, если я буду поступать плохо, – заявил Этельстан.

– Меня-то боги вознаграждают, – язвительно сказал я.

– Посылая тебя во Фризию?

– А что не так с Фризией?

– Она – не Беббанбург.

– Когда станешь королем, – проговорил я, глядя на деревья, – ты поймешь, что иные чаяния можно исполнить, а другие – нет. Самое важное – научиться отличать их друг от друга.

– Значит, ты не идешь на север, к Беббанбургу? – уточнил принц.

– Я ведь уже сказал, что плыву во Фризию.

– А когда приплывешь… во Фризию, – последнее слово он произнес, выдержав паузу и с нажимом, – то там будет война?

– Лорд принц, там всегда война.

– И сражение… во Фризии, – снова после небольшой заминки, – будет жестоким?

– А других не бывает.

– Тогда ты дозволишь мне сражаться рядом с тобой?

– Нет! – выпалил я более яростно, чем намеревался. – Эта война тебя не касается. Враги, с которыми мне предстоит иметь дело, – не твои враги. И ты мой заложник, поэтому мой долг – оберегать твою жизнь.

Этельстан смотрел на линию деревьев, поджидая добычу, и держал лук наполовину поднятым, хотя стрела по-прежнему была направлена в землю.

– Господин, я многим обязан тебе, – тихо сказал он. – Ты защищал меня, я знаю, и единственный способ отплатить тебе – это помочь в твоих битвах.

– А если ты погибнешь в одной из них, – резко заявил я, – то тем самым я окажу Этельхельму большую услугу.

Он кивнул, признавая справедливость моих слов.

– Лорд Этельхельм хотел поставить меня во главе отряда, посланного в Хорнкастр, – сообщил парень. – Он требовал от отца назначить меня, но тот предпочел Брунульфа.

– Урий Хеттеянин, – пробормотал я.

Он расхохотался:

– А ты хорошо образован!

– Благодаря леди Этельфлэд.

– Моя разумная тетушка, – одобрительно заметил юноша и снял руку с тетивы, чтобы перекреститься и наверняка вознести про себя молитву о скорейшем ее выздоровлении. – Да, Этельхельм полагал, что сможет устроить для меня смерть в битве.

Урий Хеттеянин служил воином у царя Давида, который, в свою очередь, считается героем у христиан. Я спросил про Хеттеянина у отца Кутберта, моего слепого попа и лучшего друга, и тот хмыкнул:

– Урия! Господин, вот так произносится его имя. Урия Хеттеянин. Несчастный был человек!

– Несчастный?

– Женился на красивой женщине, – печально поведал Кутберт. – Одной из тех девушек, на которых посмотришь и не можешь отвести глаз!

– Я знавал парочку таких, – вставил я.

– И был на них женат, – с усмешкой добавил поп. – Так вот. Давид возжелал разделить ложе с женой Урии, поэтому отправил сообщение командиру Урии, чтобы тот поставил беднягу в первый ряд в «стене щитов».

– И он погиб?

– Еще как, господин! Несчастного изрубили в куски!

– А Давид?

– Резвился с его красавицей-женой. От рассвета до заката и снова до рассвета, наверное. Везунчик.

Этельхельм пожелал такой же судьбы для Этельстана. Он хотел упрятать его поглубже в Нортумбрию в надежде, что мы убьем парня.

– Так что если ты воображаешь, будто я стану подвергать опасности твою жизнь в битве, то ты бредишь, – заявил я Этельстану. – Будешь держаться подальше от любых сражений.

– Во Фризии, – напомнил принц.

– Во Фризии, – повторил за ним я.

– Так когда ты отбываешь? – поинтересовался он.

На этот вопрос я ответить не мог. Ждал известий. Я хотел, чтобы мои лазутчики или осведомители Этельстана сообщили мне о намерениях врагов. Кое-кто ломал голову, почему я не иду прямиком под Беббанбург или, если слухи правдивы, не плыву во Фризию. Я же медлил в Дунхолме: охотился, упражнялся с мечом и пировал.

– Чего ты ждешь? – спросила меня как-то раз Эдит.

Мы вдвоем скакали по холмам к западу от Дунхолма, с соколами на запястьях, в сопровождении дюжины воинов, охранявших меня всегда, когда я покидал крепость. Ни один из дружинников не мог слышать наш разговор.

– Я и двух сотен воинов под Беббанбург не приведу, – напомнил я. – А у моего кузена за стенами сидит по меньшей мере столько же.

– Но ты ведь Утред, – преданно провозгласила жена.

Я улыбнулся.

– И кому, как не Утреду, знать мощь укреплений Беббанбурга, – заявил я. – У меня нет желания умирать под ними.

– Так что должно измениться?

– Кузена одолевает голод. Одна из его кладовых сгорела. Поэтому он постарается заручиться чьей-то помощью. Кого-то, кто может доставить ему еду. Только вот берег охраняют корабли Эйнара, и тот, кто повезет в Беббанбург провизию, должен иметь военный флот, чтобы проложить с боем дорогу к морским воротам.

Какое-то время я подозревал Хротверда, но дочь заверила меня, что архиепископ не скупает припасы и не нанимает кормчих, да и личная наша с ним встреча убедила меня, что этот человек говорит правду.

– И когда этот флот отплывет… – начала Эдит, потом остановилась, разгадав мой умысел. – Ах! Понимаю! Твой кузен будет ждать корабли!

– Именно.

– А все корабли похожи один на другой!

Умная она была женщина. Настолько же умная, насколько красивая.

– Но я не могу выйти в море, – пояснил я. – Пока не узнаю, где находится этот флот, кто им командует и когда он отплывает.

То было время ожидания новостей. Я неплохо знал, как обстоят дела в Беббанбурге благодаря разведчикам, посланным мной наблюдать за людьми Константина. Те доносили, что военачальник шотландцев Домналл пока довольствуется тем, что пытается взять крепость измором. Отряды скоттов заняли два форта в римской стене. Оба гарнизона были немногочисленны, поскольку Константину хватало других забот: на севере его страны обитали воинственные норманны, а на западе находилось еще более неуемное королевство Страт-Клота. Чтобы сдерживать оба, требовались войска, поэтому люди Константина и расположились на стене: нужно было придать вес его претензиям на земли Беббанбурга. Ну и затем, разумеется, чтобы предупредить его в случае, если мы двинем войска на север. Короля обеспокоит новость, что перемирие между саксами и Сигтригром продлено на год. Меня же тревожило, что Константин может отдать приказ идти на штурм Беббанбурга, желая опередить нас. Но его шпионы наверняка донесли ему о том, что Сигтригр укрепляет Линдкольн и Эофервик, готовясь к неизбежной после истечения перемирия войне. Нет ни малейшего намека на то, что мы собираемся атаковать отряд Константина. Здравый смысл убедит его в том, что Сигтригр не станет терять воинов в войне с шотландцами, когда ему предстоит куда более опасное столкновение с южными саксами. Константин не против подождать, зная, что крепость неизбежно падет. И быть может, даже поверит в мою легенду про отплытие во Фризию. Он наверняка рассматривает возможность штурма стен Беббанбурга, но осознает, какую огромную цену придется за него уплатить. А новости с юга наводят на мысль, что нет нужды класть десятки жизней ради добычи, которая со временем и так падет к его ногам при помощи голода.

Так что все мы в Британии ждали новостей. То было время слухов, распространяемых шепотом историй, которые выдумывались, чтобы ввести в заблуждение, но иногда оказывались правдой. Купец, торгующий кожами тонкой выделки, бил себя в грудь, что рив Мельдунсбурга, вотчинного города Этельсхельма в Вилтунскире, рассказал ему о планах олдермена вторгнуться в Нортумбрию без оглядки на короля Эдуарда. Священник из далекого Контварабурга сообщал, что Эдуард заключил союз с Константином: оба государя намерены завоевать Нортумбрию и поделить ее между собой. «Кровью самого Христа клянусь, – писал поп, – и уверяю тебя, что война начнется на праздник святого Гунтьерна». День святого Гунтьерна уже миновал, когда письмо дошло до архиепископа Хротверда в Эофервике, но один из его клерков переписал его и передал моей дочери, а та, в свою очередь, переслала мне.

В конце концов необходимые мне сведения поступили от Мереваля, командира ближней дружины Этельфлэд. Мереваль – старый мой друг и преданный сторонник Этельфлэд. Та, как следовало из его письма, велела известить меня, что значительные количества съестных припасов посылаются в восточноанглийский порт Дамнок, где собирается флот. «Она вызнала это благодаря отцу Кутвульфу, который служит мессу у лорда Этельхельма. Госпожа просит тебя не раскрывать его имени. Помимо прочего, отец Кутвульф сообщает ей, что, если соблаговолит Господь, флот лорда Этельхельма выйдет в море после Дня святой Энсвиды».

Звучало вполне достоверно. День памяти святой Энсвиды приходился на конец сбора урожая – период изобилия, и если кто-то намерен обеспечить осажденную крепость продовольствием на год вперед, то последние дни лета – самое подходящее время. И из всех людей в Британии, ненавидевших меня и желающих отомстить, Этельхельм был самым опасным. Я всегда считал его наиболее вероятным помощником моего кузена, но не был уверен, пока не пришло письмо Мереваля.

И вот, поручив удерживать Дунхолм Ситрику и гарнизону из восемнадцати человек, я двинулся со всеми своими соратниками, их женами, детьми, слугами и рабами в Эофервик. Я сообщил им, что наш путь лежит во Фризию, а затем взял с собой трех человек и отправился в Дамнок.

В спутники себе я выбрал трех саксов-христиан, потому как подозревал, что в Дамноке, городе в Восточной Англии, недавно завоеванном западными саксами, могут царить не самые благожелательные настроения по отношению к норманнам и язычникам. Я взял Сердика, пожилого воина, недалекого умом, зато безоглядно преданного. Осви был намного моложе и служил у меня с мальчишеских лет. Теперь он превратился в подвижного и яростного бойца. Третьим стал Свитун, западный сакс с ангельской внешностью, улыбчивый и смешливый, но при этом обладатель чутких инстинктов и проворных пальцев вора.

Вчетвером мы отплыли на западносаксонском судне, которое причалило в Эофервике с грузом изделий из франкского стекла. Теперь оно возвращалось в Лунден с трюмом, полным нортумбрийских кож и серебряных слитков. Его владелец Ренвальд обрадовался золоту, которым мы расплатились, и нашим длинным ножам, хотя и сомневался, что от меня будет большой толк в схватке.

– Но вы трое кажетесь парнями годными, – сказал он моим спутникам.

Свитун ухмыльнулся.

– Дедушка тоже сражаться может, – проговорил он. – Знаю, видок у него не слишком внушительный, но в драке это настоящий черт. Так ведь, дед? – обратился он ко мне. – Как дело дойдет до заварухи, ты спуску не дашь!

С момента, как до меня дошли новости про Дамнок, я перестал бриться. И не утруждался причесывать волосы. Облачился в самую ветхую и грязную одежонку, которую смог найти, а по прибытии в Эофервик учился ходить ссутулившись. Финан и Утред в один голос уверяли, что я болван и мне нет надобности ехать в Дамнок самому, что любой из них охотно занял бы мое место. Но устремления всей моей жизни зависели от того, что я обнаружу в том порту в Восточной Англии, и решил ехать сам и лично убедиться, не водят ли меня за нос.

– Вы учтите, – продолжал Ренвальд. – Если на нас нападет любой корабль побольше рыбачьей шаланды, от ваших ножей большого толку не будет.

Никто из нас не взял меча или сакса, только ножи, – я не хотел, чтобы люди в Дамноке узнали в нас воинов.

– Тут есть пираты? – прошамкал я.

– Чего он сказал?

– Деда, говори громче! – крикнул Свитун.

– Тут есть пираты? – повторил я, позаботившись о том, чтобы на щетину на подбородке стекла струйка слюны.

– Хочет узнать, есть ли тут пираты, – пояснил Свитун кормщику.

– Пираты везде есть, – подтвердил Ренвальд. – Но в наши дни они ходят по большей части на мелких судах. Со времен, как король Эдуард захватил оставшуюся часть Восточной Англии, я ни одного драккара данов не видел. Слава Всевышнему.

– Слава Всевышнему, – благочестиво подхватил я и перекрестился.

Ради этого путешествия и своего дела я решил изображать христианина, даже распятие на шею надел вместо молота. А еще я притворялся, будто Свитун мой внук – в нем эта идея вызвала чрезмерный энтузиазм.

Ренвальд, естественно, желал знать, откуда мы держим путь и какова цель нашего путешествия, и Свитун наплел ему с три короба про то, как нас изгнали с нашей земли к северу от стены.

– Это все скотты, – заявил он, сплюнув за борт.

– Слыхал я, что эти обдиралы пришли на юг, – заметил корабельщик. – Вы, значит, арендаторы из Беббанбурга?

– Дедушка платил ренту старому лорду Утреду, – сообщил Свитун, имея в виду моего отца. Он на этой земле всю жизнь работал, но у его тестя есть надел в Восточной Англии, так что мы надеемся обустроиться там.

Ренвальд сомневался, что кому-то из саксов удалось сохранить владения в Восточной Англии в последние годы правления данов.

– Но как знать? – воскликнул он. – Некоторые могли удержаться.

– Хочу быть похоронен там, – прошамкал я.

– Что он сказал?

– Что хочет быть похоронен среди своих родичей, – перевел Свитун. Потом добавил: – Старый дурень.

– Это я понимаю! – возразил Ренвальд. – В Судный день лучше восстать из мертвых среди своих, чем среди чужих.

– Аминь, – буркнул я.

История удовлетворила Ренвальда. Да и не подозрительным он был, просто любопытным. Мы спустились по Узу, позволяя течению тащить нас и лишь одним-двумя ударами весла удерживая судно на курсе. Назывался корабль «Ренснэгл».

– Это потому, что он тихоходен, как улитка, – жизнерадостно пояснил Ренвальд. – Не быстр, зато крепок.

Команда у него была из шести моряков – многовато для купца, но Ренвальд часто перевозил ценный груз и считал, что лишние руки не помешают, когда придется иметь дело с лодками, нападающими на проходящие суда. Хозяин налегал на рулевое весло, удерживая «Ренснэгл» посередине реки, где течение было самым сильным.

– Скоро будет чем поживиться, – зло изрек он.

– Будет чем поживиться? – переспросил Сердик.

– Народ уезжает. – Корабельщик посмотрел на небо, оценивая ветер. – Дни язычников в Британии сочтены.

– Слава Господу! – пробормотал я.

– Даже Утред Беббанбургский! – Ренвальд казался удивленным. – Кто бы мог подумать, что этот-то уедет. Но он купил в Эофервике корабли и переселил в город свои семейства.

– Я слышал, что корабли он приобрел для похода на Беббанбург, – ввернул Свитун.

– Никто не пойдет на войну с домочадцами, – пренебрежительно отмахнулся Ренвальд. – Нет, он уносит отсюда ноги! Уплывает во Фризию, как говорят. – Он указал вперед. – Вот там мы войдем в Хамбр. Теперь до моря остался короткий переход!

Мой исход из Дунхолма и решение взять с собой женщин, детей и часть скотины и домашних пожитков дали почву слухам о нашем переселении во Фризию. Мои люди прибыли в Эофервик вместе с пятнадцатью запряженными волами повозками, груженными кроватями и вертелами, котлами и граблями, серпами и жерновами – по большому счету со всем скарбом, какой могли увезти. Ренвальд, разумеется, был прав: никто не идет воевать на кораблях, полных женщин и детей, не говоря уж о пожитках. И вскоре до моего кузена наверняка дойдут слухи о том, что я покинул безопасный Дунхолм со всем своим имуществом. Ему, однако, захочется знать больше – хватает ли нам кораблей, чтобы перевезти всех людей, животных и вещи во Фризию.

Поэтому перед отъездом из Эофервика я отдал сыну еще часть из моего поредевшего запаса золотых монет и велел купить или нанять столько больших купеческих судов, сколько он сочтет необходимым.

– Оборудуй в трюмах деревянные стойла, – сказал я ему. – Из расчета на две сотни коней. И работу эту проделай в Гримесби.

– В Гримесби? – удивился Утред.

Гримесби был рыболовецким портом в устье Хамбра, вниз по реке от Эофервика. Захудалый, продуваемый всеми ветрами городишко, куда менее удобный, чем Эофервик, зато расположенный гораздо ближе к морю. Я по-прежнему не знал, как захватить Беббанбург, но в чем был уверен, так это в том, что мой двоюродный брат договаривается насчет вспомогательного флота. И если послание Мереваля правдиво, то флот этот собирается в Дамноке. Теперь мне необходимо было выяснить, когда он отплывает и сколько кораблей насчитывает. Предавший Этельхельма поп сообщил, что флот не выйдет в море прежде Дня святой Энсвиды, а до него оставалось еще несколько недель, так что у меня было время разведать порт в Восточной Англии и придумать план, как заменить суда Этельхельма моими. И те суда будут стоять в Гримесби, готовые выйти в море, совершить плавание и превратить ночные кошмары моего кузена в реальность.

Я не сомневался, что кузен прознает про наши новые корабли и про присутствие на них семей и тогда, надеялся я, поверит в историю про Фризию. Он сочтет, что даже мне не под силу вести войну сразу против Беббанбурга и против Константина, что я отказался от мечты. Ему все равно захочется выяснить, где я, и он будет озадачен, почему я не отправился в Гримесби вместе с остальными. Но Сигтригр и моя дочь объявили, что я захворал и прикован к одру болезни в их доме.

Когда бурлят слухи, когда из уст в уста переходят лживые басни, будь тем, кто их рассказывает.

Мой путь лежал в Дамнок.

Мне доводилось бывать в Дамноке прежде, давным-давно, и я угодил там в ловушку в «Гусе», самой большой из тамошних таверн. Мне не оставалось тогда иного выбора, как устроить пожар. В городе началась паника, а окружившие здание враги рассеялись. Пожар распространился, и в итоге город почти весь выгорел. Уцелела лишь горсть домов на окраине да шаткая вышка, с которой местные высматривали вражеские суда, крадущиеся среди предательских мелей речного устья. Я полагал, что Ренвальд удвоит бдительность, подойдя к этим печально известным мелям, но тот без колебаний направил «Ренснэгл» в створ между торчащими из воды вехами, обозначающими фарватер.

– Ложные вешки убрали, – объяснил он.

– Ложные? – удивился Сердик.

– Много лет вехи здесь ставили для того, чтобы тебя запутать. Теперь они обозначают настоящий фарватер. Навались, ребята!

Его моряки налегли на весла, стараясь благополучно провести «Ренснэгл» через внешние банки и опередить ухудшающуюся погоду. Ветер завывал и гнал через отмели белопенные волны. Небо на западе почернело, солнце спряталось, предвещая бурю.

– Мой отец видел пятидесятивесельный драккар, целиком выскочивший на эту мель, – продолжил рассказ Ренвальд, кивнув головой в ту сторону, где белые гребешки перекатывались через скрытые пески. – Бедолаги налетели на нее на высшей точке прилива. Да еще весеннего. Шли по ложным вехам, да к тому же гребли так, будто сам дьявол наступал им на пятки. Ублюдки две недели пытались спустить посудину на воду, но так и не смогли. Все сгинули: кто утонул, кто от голода помер, а горожане просто смотрели, как они умирают. Человек девять или десять ухитрились доплыть до берега, и тамошний рив разрешил бабам прикончить их. – Корабельщик налег на рулевое весло, направляя «Ренснэгл» в главное русло. – Понятное дело, это случилось до того, как даны захватили город.

– Теперь он снова у саксов, – заметил я.

– Что он сказал? – спросил Ренвальд.

– Говори громче, дедуля, – проревел Свитун. – Не бормочи!

– Теперь он снова у саксов! – крикнул я.

– Бог даст, так и останется, – заявил Ренвальд.

Гребцы не жалели сил. Начался отлив, резкий юго-западный ветер бил судну прямо в нос. Невысокие волны были крутыми, и я не завидовал тем, кого этот ветер застал дальше в море. Ночь обещала быть холодной и бурной. Ренвальд, похоже, думал так же, потому как скосил глаз в сторону гонимых ветром облаков, вырванных из темной пелены туч на западе.

– Видно, придется задержаться тут на денек-другой, – пробормотал он. – Пусть погода переменится. Место тут не самое худшее, чтобы переждать бурю.

Город выглядел точь-в-точь таким же, каким был до того, как я спалил его. По-прежнему над ним возвышалась церковь с увенчанной крестом колокольней. В те годы королем Восточной Англии был Гутрум, который, даром что дан, обратился в христианство. Дым плыл от двух десятков костров на илистом берегу: это либо коптили сельдь, либо вываривали в мелких широких чанах соль. Ближайшие дома стояли на деревянных сваях, и зеленая слизь на толстых бревнах говорила о том, что в прилив вода доходит почти до нижнего этажа. Берег реки скрывали из виду длинная пристань и два пирса, в свою очередь скрытые корпусами многочисленных судов.

– Прям как в Лундене! – в изумлении воскликнул Ренвальд.

– От непогоды укрылись? – предположил я.

– Большая часть из них была тут уже два месяца назад, – сообщил корабельщик. – Корабли доставили припасы для армии короля Эдуарда, но я думал, что они давным-давно вернулись в Уэссекс. Ого!

Это восклицание он издал, заметив пустое местечко в длинной пристани, протянувшейся вдоль южного берега реки. Ренвальд налег на валек рулевого весла, и «Ренснэгл» медленно повернула нос к прогалу. Но тут с одного из двух пирсов раздался оклик:

– Не сюда! Не сюда! Отваливай, черт тебя дери! Отваливай!

В конце концов мы пришвартовались к борту фризского «купца», стоящего у западного пирса. Человек, прогнавший нас из удобного местечка, поднялся на палубу и потребовал уплатить пристанную пошлину. Над головой летали чайки, перекрикиваясь и кружа на крепнущем ветру.

– Это пространство для королевского судна, – пояснил чиновник, пересчитывая данное Ренвальдом серебро.

– Король приезжает? – удивился Ренвальд.

– Нам приказано оставить на пристани свободное место на случай его прибытия. Пока этого не произошло, но кто знает. Ангел тоже может спуститься и подтереть моей жене задницу, хотя и этого пока не произошло. Теперь, раз вы уплатили пристанную пошлину, перейдем к таможенным сборам. Какой груз везете?

Бросив Ренвальда пререкаться с чиновником, я повел свою троицу на берег. «Гусь» оставался самым большим из стоящих на берегу строений и очень походил на старую таверну, которую я спалил. Новое заведение было построено по образцу прежнего, а его бревна были выбелены солнцем, покрылись серебристым налетом соли и выглядели как старые. Вывеска на столбе, с изображением разозленного гуся, поворачивалась и скрипела на ветру. Мы вошли через дверь в переполненный зал, но сумели разыскать две свободные скамейки с бочкой вместо столика у окна, ставни которого открывались на пристань. До заката оставалось часа два, но в таверне было уже множество полупьяных мужчин.

– Кто это такие? – удивился Сердик.

– Люди лорда Этельхельма, – ответил я.

Пару я узнал, а у остальных были приметные красные плащи дружинников Этельхельма. Они меня тоже узнали бы, не накинь я предусмотрительно на голову грубой работы капюшон, не спусти на лицо волосы и если бы не шел, сутулясь и прихрамывая. Вдобавок сел я в тени оконного ставня. Едва мы расположились, я закрыл ставни и запер их, но посетители заорали, требуя снова открыть.

– Зачем они все здесь? – спросил Сердик.

– Довершили завоевание Восточной Англии. И ждут, когда корабли отвезут их на родину.

Последнее наверняка было неправдой, но эту историю, без сомнения, распространили в близлежащих городках, и Сердика она устроила.

– Деньги у вас есть? – раздался грубый голос.

Свитун выложил немного серебра на бочку.

– Эль найдется? – осведомился он у человека, подошедшего к нам. Я не поднял головы.

– Эль, жратва и девки, ребята. Вам чего?

Шлюхи работали на чердаке, куда попадали по лестнице из середины зала. Группа шумных постояльцев занимала столик прямо под лестницей. Они одобрительно орали и стучали по столу, когда очередная девчонка спускалась или поднималась.

– Внимание, – предупредил я своих людей, – эти парни ищут ссоры. Не позволяйте им зацепить вас.

– А если они спросят, кто мы такие? – Осви нервничал.

– Мы – слуги архиепископа Эофервикского, – напомнил я. – Едем в Лунден прикупить шелков.

Я решил, что легенда, рассказанная Ренвальду, на берегу не сработает. Люди станут расспрашивать, где живет родня моей жены, а убедительного ответа у меня не имелось. Лучше было представиться чужаками, и Осви нервничал не зря. Народ в «Гусе» вел себя с уверенностью воинов, хорошо знающих друг друга, любящих покрасоваться и презирающих чужаков. А еще они были либо пьяны, либо успешно приближались к этому состоянию. Скоро начнутся драки, но я надеялся, что дружинники не станут задирать слуг Церкви.

Раздались громкие крики – приветствовали спускающегося по лестнице человека. Это был крупный, широкоплечий мужчина с коротко стриженными светлыми волосами. Он спрыгнул со ступени на ближайший стол и поклонился обществу сначала в одном направлении, затем в другом.

– Его зовут Хротард, – пробормотал я.

– Господин, ты его знаешь? – Сердик был впечатлен.

– Не называй меня господином! – рявкнул я. – Да, знаю. Это один из псов Этельхельма.

Меня удивило, что Хротарда не оказалось вместе с Брайсом в Нортумбрии. Я его знал, потому что он был помощником Брайса, когда тот предпринял попытку убить молодого Этельстана в Сирренкастре. Попытку, провалившуюся благодаря моему вмешательству. Хротард был таким же, как Брайс: свирепый боец, исполняющий веления хозяина без малейших угрызений совести.

Хротард ухмыльнулся товарищам.

– Двух красоток я измотал, парни! – объявил он. – Но для вас созрела маленькая датская слива!

Снова зал наполнили приветственные вопли.

– Когда станет потише, – обратился я к Свитуну, но замолчал, едва загнанная служанка принесла чашки и кувшин с элем. Выждав, когда она удалится, лавируя между лавками и уклоняясь от шлепков, я продолжил: – Стихнет гвалт, и тогда ты поднимешься к девкам. – (Свитун осклабился, но промолчал.) – Выуди из девчонок, что им известно. Действуй осторожно. Не дай им понять, что заинтересован, просто разговори их.

Ради этого мы сюда и пришли – с целью вызнать, что зреет в этом далеком портовом городке на восточном краю Британии. Едва ли шлюхам многое известно, но нам могли пригодиться любые крохи сведений. Уже просто прибыв сюда, я кое-что выяснил. Город полон воинов, которым давно пора было вернуться домой. Вехи в коварном русле обозначают настоящий фарватер, а не призваны завлекать вражеские корабли на мель. Это значит, что новые правители порта ожидают подхода еще большего количества судов и не хотят подвергать их риску. А настоящим правителем города является – в этом я не сомневался – Этельхельм. И Этельхельм спит и видит, как отомстит мне.

И я знал, в чем заключается его месть.

Не представлял только, как именно он намерен ее осуществить.

– Господи, да вы поглядите! – воскликнул Сердик.

Он смотрел в окно, и это зрелище привлекло внимание и других посетителей, высыпавших в двери и уставившихся на реку.

На ней появился корабль.

Никогда я не видел такого корабля. Он был белым! Доски его корпуса либо выбелило солнце, либо, что более вероятно, они были окрашены известью. На ватерлинии белый цвет стал тускло-зеленым: похоже, известь смыло штормовыми волнами. Судно было длинное и красивое, датской постройки, но явно находилось в руках саксов, потому как на высоком штевне установили отливающий серебром крест. Парус был подтянут к рее, но даже так было видно, что он соткан из белого полотна. Флаг обернулся вокруг снасти, поэтому бессильно свисал, но когда рулевой направил корабль к свободному месту у пристани, стяг сам размотался и гордо заполоскал, указывая на восток. На темном фоне полотнища был изображен белый олень в прыжке.

– Лорд Этельхельм, – пробормотал Свитун.

– А ну, затихли! – Хротард подошел к двери, увидел корабль и рявкнул, обращаясь к хмельным посетителям, вышедшим из таверны поглазеть: – Выкажите уважение!

Я встал на скамью, чтобы наблюдать поверх голов за прибытием «гостя». Кое-кто, стоило судну замедлить ход, срывал с голов шапки. Корабль, поймал я себя на мысли, был прекрасен. Словно призрак вплывая в неподвижную воду между двумя пирсами, он оставлял за кормой лишь едва заметный след. Обводы его были идеальны, доски обшивки корабелы скроили так, что судно словно покоилось на воде, а не взрезало ее. Весла взмахнули в последний раз, после чего их втянули через порты внутрь корпуса, а рулевой мастерски вписал корабль в зияющий проем. На причал полетели концы, судно подтянули и аккуратно пришвартовали.

– «Эльфсвон», – восхищенно произнес кто-то.

Белая лебедь то есть. Хорошее название. Гребцы, ссутулившись, сидели на банках. Они изрядно потрудились, чтобы гнать свою «лебедь» встречь усиливающемуся ветру и яростным волнам, вливающимся в речное устье. За ними, на корме, я заметил группу воинов в шлемах, кольчуги которых скрывали бордовые плащи. Они попрыгали на причал, с корабля им подали щиты. Воинов было шестеро. Есть ли в их числе Этельхельм?

Два раба притащили деревянные сходни и перекинули их через узкий прогал между кораблем и пирсом. В середине палубы возвышалась груда ящиков и бочек, отчасти скрывающая пассажиров, готовящихся сойти на берег. Затем появились два священника и прошли по сходням. За ними – группа женщин, у всех лица были закрыты капюшонами. Женщины и попы в ожидании остановились на пристани.

Высокий мужчина в шлеме с черным конским хвостом на гребне и в черном плаще решительным шагом прошел по сходне. Не Этельхельм, поскольку был выше ростом. Я заметил блеск золота на шее, когда он обернулся, чтобы помочь последнему пассажиру. То оказалась девушка. Она была в белом платье и без головного убора, так что длинные светлые волосы трепались на крепнущем ветру. Девица была статная, но явно пугливая: достигнув середины сходни, она пошатнулась. На удар сердца мне показалось, что ее ждет падение в воду, но воин в шлеме с конским хвостом схватил ее за руку и благополучно свел на пристань.

Толпившийся у таверны народ выразил свое одобрение, хлопая в ладоши и топая ногами. Шум, похоже, удивил девушку. Она повернулась, и при виде ее лица у меня перехватило дыхание. Она была молода, с голубыми глазами, бледная, с чистой кожей, широким ртом, красивая и бесконечно несчастная. По моей прикидке, ей исполнилось тринадцать или четырнадцать – явно еще не замужем, иначе не распускала бы волосы. Две женщины завернули ее хрупкую фигурку в подбитый мехом плащ, затем одна из них накинула на длинные волосы девицы капюшон. Высокий взял красотку под руку и повел прочь от пристани. Попы и женщины потянулись следом, всю эту процессию охраняли шесть воинов-копейщиков. Склонив голову, девушка пошла в направлении таверны.

– Скажите, Христа ради, это кто такая? – спросил Свитун.

– Да это же Эльсвит! – отозвался один из людей за окном, услышавший вопрос.

Высокий мужчина с конским хвостом на шлеме шел рядом с Эльсвит, возвышаясь над ней по меньшей мере на голову. Он бросил взгляд в нашу сторону, и я инстинктивно отпрянул в тень. Он меня не заметил, но я его узнал.

– А кто такая Эльсвит? – продолжал любопытствовать Свитун, пожирая глазами закутанную в плащ фигурку. Подобно всем собравшимся у причала, он был заворожен ею.

– Ты откуда свалился-то? – спросил местный.

– Из Нортумбрии.

– Это младшая дочь лорда Этельхельма. И вам, северным крысам, пора к ней привыкать.

– Мне к такой привыкнуть труда не составит, – восторженно пробормотал Свитун.

– Потому что бедной девочке предстоит жить в вашей вонючей стране.

Человеком, сопровождавшим Эльсвит, был Вальдер, военачальник моего кузена.

У моего кузена не было жены.

Этельхельм разработал очень тонкий план мести. Он собрался прибрать к рукам Беббанбург.

Спать мы устроились на куче гнилой соломы в пустующем стойле конюшни «Гуся», разделив это зловонное пространство еще с шестью посетителями. Чешуйка рубленого серебра обеспечила нам завтрак из твердого как камень хлеба, кислого сыра и жидкого эля. Раскаты грома заставили меня посмотреть на небо, но, хотя ветер оставался сильным, а серые тучи ползли низко, дождя не было, как и признаков бури. Тут я сообразил, что принял за гром звук, производимый пустыми бочками. Их перекатывали по улице за двором таверны. Я подошел к калитке и увидел людей, толкающих с полдюжины здоровенных бочек прочь от пристани. За ними шел человек, который вел цепочку мулов, груженных мешками с солью.

Подозвав Свитуна, я дал ему серебро.

– Проведешь день здесь, – велел я, имея в виду «Гуся». – В драку не лезь. Не напивайся. Никакой похвальбы. И держи ухо востро.

– Да, го… – Он успел вовремя остановиться, не произнеся слово «господин».

Свитуну нравилось называть меня дедушкой на людях, но, когда мы оставались одни, для него оказалось почти невозможным не обращаться ко мне «лорд» или «господин». А в тот момент во дворе, кроме нас, топталось еще десятка два людей. Кто-то умывался из конской поилки, другие пользовались уборной, примыкающей к восточной стене. Уборная представляла собой просто глубокую канаву с деревянной скамьей наверху. Предполагалось, что дерьмо из канавы будет смываться водами потока. Вонь стояла жуткая.

– Пусть девки болтают, а ты слушай!

– Хорошо, го… И вот еще… – Он помялся и опустил взгляд на серебряные шиллинги. Моя щедрость явно изумила его. – А будет правильно, если я…

– Они ничего не скажут тебе, пока ты им не заплатишь. А платишь ты им не за беседу, так ведь?

– Так, го…

– Тогда исполняй свой долг.

Я сильно сомневался, что кто-то из девок уже проснулся, но Свитун едва не бегом помчался в главный зал таверны.

Осви выглядел обиженным:

– Я бы мог тоже…

– Сможешь еще, – перебил его я. – Вечером наступит твоя очередь. К тому времени Свитун выдохнется. А теперь давай уберемся подальше от этого смрада.

Меня интересовало, куда катили те бочки. Ответ нашелся быстро. Выйдя со двора таверны через заднюю калитку, мы не сделали и тридцати шагов, как услышали визг. На широкой улице, ведущей на восток, в поля, группа мясников забивала свиней. Двое орудовали топорами, остальные ножами и пилами. Животные верещали, предугадывая свою судьбу. Взлетали топоры, фонтаны крови били в стены домов, стекая в уличные канавы. Облизывались собаки, вороны расселись на крышах, женщины старались собрать свежую кровь в горшки и котлы, чтобы потом смешать с овсом. Мясники работали грубо, отсекая лопатки, окорока, подчеревки и выпуская потроха. Отрубленные куски швыряли людям, которые укладывали их в бочки слоями, пересыпая солью. Кидали и рульки, а заодно почки, но большую часть туши оставляли. Головы, кишки, легкие и сердце выбрасывались, и собаки грызлись за них, женщины старались перехватить, что можно. А визжащих свиней все гнали и гнали, чтобы обрушить им на череп удар тупого лезвия. То, что головы и сердца выбрасывались, свидетельствовало о спешке.

– Неправильно это, – пробормотал Сердик.

– Выкидывать головы? – спросил я.

– Свиньи, они умные, лорд… – Он осекся. – Прошу прощения. Мой отец держал свиней и всегда говорил, что они умные. Свиньи знают! Когда хочешь забить свинью, ее надо взять врасплох. Так будет по-честному.

– Да это всего лишь свиньи! – презрительно бросил Осви.

– Неправильно это! Они знают, что происходит.

Я не мешал им спорить. Мне вспомнились слова лазутчика Этельфлэд, отца Кутвульфа, который утверждал, что флот выйдет в море не раньше праздника святой Энсвиды, а до него оставалось еще несколько недель. Но если я распространяю легенды, чтобы сбить с толку врагов, то почему так не может поступить Этельхельм? В этом безумном забое есть хоть какой-то смысл, только если корабли выйдут в море значительно раньше праздника святой Энсвиды. Быть может, через несколько дней? А то и сегодня! Зачем еще приплыла Эльсвит? Едва ли отец станет неделями томить ее в этом затрапезном городишке в Восточной Англии. Как и держать так долго без дела своих воинов.

– Идем в гавань, – сообщил я Осви и Сердику.

В куче хвороста у таверны я подыскал себе корявую палку и прохромал мимо «Гуся», опираясь на нее и старательно сутулясь. Это замедляло наше продвижение, ясное дело, но я надеялся, что так никто не заподозрит в колченогом старике с согбенной спиной Утреда Властелина Войны. Перебираясь через неровную щель между берегом и причалом, я позволил Сердику поддержать меня под локоть. Палка стукнула по доскам, а когда Сердик отпустил меня, я слегка пошатнулся. Здесь ветер ощущался сильнее, он гудел в корабельных снастях и гнал по поверхности реки белые барашки.

Длинная пристань тянулась вдоль берега реки, а два пирса уходили от нее. То были шаткие конструкции, так переполненные судами, что большинство пришвартовали борт к борту, а местами три корабля вообще соединили – становившиеся с внешней стороны швартовались к борту того судна, что стояло ближе к причалу. «Эльфсвон» оказалась посередине пристани, с командой из дюжины человек, ночевавших, как я понимал, на борту. В городе места было не найти – все таверны забиты. Если Этельхельм, или кто уж там командует этими войсками, не даст вскоре приказа выступать, не миновать беды. Праздные люди опасны, особенно если эти праздные люди имеют эль, шлюх и оружие.

Большая часть кораблей была, по моим прикидкам, торговыми судами. Их отличали пузатый трюм и более низкие, чем у боевых, нос и корма. Некоторые выглядели покинутыми. Одну из посудин наполовину залило водой, ее неухоженные доски почернели. На ее рее не было паруса, оторвавшуюся снасть трепало ветром, но тем не менее к ней было причалено еще одно судно. Другие «купцы» были нагружены бочками и ящиками, аккуратно сложенными в середине, и на каждом таком судне на борту присутствовало человека три или четыре. Я насчитал четырнадцать «торговцев», готовых выйти в море. Стояли тут и боевые корабли: длинные и узкие, грозные на вид. У большинства, как у «Эльфсвон», на штевне возвышались кресты. Таких, считая «Эльфсвон», насчитывалось восемь, все с командой на борту и по преимуществу с чистой ватерлинией. Я помедлил у одного из таких, вглядываясь в пенную воду, и заметил, что корабль недавно вытаскивали на берег и скоблили, удалив с днища нарост из водорослей. Чистое днище помогает кораблю развивать высокую скорость, а скорость выигрывает сражения на море.

– Чего таращишься, калека? – спросил меня моряк.

– Благослови тебя Господь! – отозвался я. – Благослови тебя Господь!

– Отваливай и сдохни, – буркнул матрос и перекрестился.

Встреча с калекой предвещает несчастье. Ни один мореход не пойдет по доброй воле в море с калекой на борту, и даже если такой просто приблизится к судну, это может разбудить злого духа.

Первую часть приказа я исполнил, заковыляв дальше по пирсу. На корабле я насчитал шестнадцать пар банок, что означало тридцать два гребца. «Эльфсвон» и два корабля, пришвартованных спереди и сзади от него, были еще больше. Допустим, по пятьдесят человек на борту у каждого. Получается восемь боевых кораблей Этельхельма способны нести четыреста воинов, а еще их можно разместить и на торговых судах. Целая армия.

И я не сомневался, куда нацелена эта армия. На Беббанбург. Кузен мой был вдовцом, вот Этельхельм и подыскал ему невесту. Мой кузен подыхает с голоду, вот Этельхельм и везет ему еду. У кузена не хватает людей для защиты стен Беббанбурга, вот Этельхельм и посылает ему воинов.

Но что желает олдермен получить взамен? Он становится господином Северной Нортумбрии, и его прославляют как героя, изгнавшего скоттов с саксонской земли. Он получает надежную крепость, откуда можно напасть на королевство Сигтригра с севера. Эта атака заставит моего зятя разделить войска, когда Эдуард вторгнется в страну с юга. А еще в руках олдермена оказывается твердыня столь мощная, что он будет способен открыто противостоять и самому Эдуарду Уэссекскому. Может потребовать лишить Этельстана права наследования, или же вся Северная Англия поднимется против Уэссекса. И, что для него, наверное, особенно сладко, Этельхельм отомстит мне.

– Доброе утречко! – окликнул нас дружеский голос. Я увидел Ренвальда, мочащегося с края пирса. – Погода все еще поганая!

Он со своей командой ночевал на борту «Ренснэгл», пришвартованной к фризскому «купцу». На корме «Ренснэгл» натянули кусок парусины, чтобы обеспечить команде защиту от ветра.

– Простоишь тут пару дней? – осведомился я.

– А ты хромаешь! – заметил он, нахмурившись.

– Просто что-то в бедро вступило.

Корабельщик посмотрел на низкие тучи:

– Простоим, пока погода не переменится. Пройдет дождь, ветер уляжется, и мы двинемся дальше. Нашел своих родных?

– Не уверен, что они тут еще обитают.

– Буду молиться, чтобы ты их разыскал, – щедро пообещал Ренвальд.

– Если мне придется возвращаться назад, на север, ты нас возьмешь? – спросил я. – Я заплачу.

Он хмыкнул:

– Я иду в Лунден! Но в отправляющихся на север кораблях недостатка нет! – Моряк снова поглядел на тучи. – К завтрашнему дню их, скорее всего, снесет. Так что мы уйдем завтра поутру с отливом. Дадим погоде время устояться.

– Я тебе хорошо заплачу. – Во мне зарождалось опасение, что вернуться к Хамбру мне потребуется раньше, чем я рассчитывал, а Ренвальду я привык доверять.

Корабельщик не ответил, потому что пристально вглядывался в море.

– Господь милосердный! – воскликнул он.

Я повернулся и увидел, что в реку входит корабль.

– У бедолаги явно была не самая приятная ночка, – пробормотал Ренвальд, осеняя себя крестом.

Под темным небом приближающийся корабль казался черным. Он был военный, длинный и низкий, с подобранным к рее парусом, и поднимался вверх по течению на веслах. Корабль выглядел потрепанным: с клочьями парусины и рваными снастями, развевающимися на ветру. Высокий нос венчал крест, на котором полоскал длинный черный вымпел. Судно повернуло к пирсу, короткие волны с белой пеной разбивались о его нос, а усталые гребцы сражались против ветра, течения и отлива.

Рулевой направлял черный корабль на «Эльфсвон», и я ожидал, что команда последней посоветует чужаку отвернуть, но, к своему удивлению, обнаружил, что матросы готовят причальные концы. Концы были приняты, весла убрали, вновь прибывшего подтянули к борту более крупного белого судна.

– Важные гости, – пробормотал Ренвальд с завистью, затем покачал головой. – Прости, но я иду в Лунден! А ты найдешь корабль, отправляющийся на север.

– Надеюсь, – отозвался я и побрел по пирсу поглядеть, кого только что доставил темный корабль.

– Господь да благословит вас всех! – раздался резкий голос, достаточно сильный, чтобы перекрыть вой ветра и крики чаек. – Во имя Отца, Сына Его и еще одного, благословляю вас!

В Дамнок прибыл Иеремия.

Иеремия, чокнутый епископ, который был вовсе не епископ, и не исключено, что даже не чокнутый, мой вассал, плативший мне дань как властелину Дунхолма. Тот самый, который принес мне пятнадцать серебряных шиллингов, а затем помочился на них. Настоящее его имя было Дагфинр Гундарсон, но ярл Дагфинр Датчанин обратился в епископа Иеремию из Гируума и вот теперь, когда его замызганный корабль причалил к борту нарядной «Эльфсвон», он появился на палубе в епископском облачении и с епископским посохом. Обычно такой посох представляет собой не более чем загнутую палку пастуха, но у посоха Иеремии крюк был серебряным.

– Бог даст вам здоровья! – вещал он, а ветер трепал его длинные белые волосы. – Бог даст вам крепких сыновей и плодовитых жен! Бог даст вам много зерна и сочных плодов! Да умножит Господь ваши стада и отары! – Иеремия воздел руки к мрачным небесам. – Молю тебя об этом, Господи! Ниспошли благословение свое на этот народ, и пусть великая милость твоя мочой прольется на их врагов!

Пошел дождь.

Меня удивляло, что его не было так долго, и вот он начался. Сперва посыпались крупные капли, но они быстро перешли в яростный ливень. Иеремия закудахтал, потом заметил меня. Узнать не узнал, разумеется, ведь я нахлобучил капюшон, а смотреть ему приходилось через струи дождя. Он видел только стоящего на пирсе согбенного калеку и тут же указал посохом на меня:

– Исцели его, Боже! Пролей благодать твою на этого бедолагу! – Его голос прорывался даже через шум ливня. – Распрями его, Господи! Сними с него проклятие! Прошу тебя о сем во имя Отца, Сына Его и еще одного!

– «Гудс Модер», – пробормотал я.

– Что, господин? – не понял Сердик.

– Так называется его корабль, – сказал я. – «Матерь Божья». И не зови меня господином.

– Прости.

Мне рассказывали, что «Гудс Модер» представляет собой развалину, наполовину сгнивший корабль с разошедшимися швами и гнилым такелажем, и что она затонет даже от ряби на реке. Но судно не выдержало бы плавания в такую погоду, не будь оно отремонтировано. Иеремия просто желал, чтобы оно имело вид потрепанного и неухоженного. На мачте болтались порванные снасти, но под ними я видел исправный и устойчивый корабль. Боевой корабль. Отвернувшись от меня, Иеремия перебрался на палубу «Эльфсвон», сопровождаемый четверкой своих дружинников, все в кольчугах и в шлемах. Прокладывая путь по пристани, он продолжал молиться или проповедовать, но я его больше не слышал. Мы двинулись за ним.

Дождь лил страшенный, потоки стекали с крытых соломой крыш домов и запружали улицы. Иеремия не обращал внимания и разглагольствовал на ходу. Двое дружинников Этельхельма встретили его и провели мимо «Гуся». У таверны он остановился и принялся кричать в открытую дверь.

– Алкатели вина и потаскух! – ревел чокнутый епископ. – Писание возбраняет и то и другое! Покайтесь, презренные сыны Вельзевула! Вы, жрущие вино и трахающие шлюх! Покайтесь!

Посетители в изумлении таращились через дверь «Гуся» на тощего, вымокшего до нитки епископа в его парадном облачении и укоряющего их.

– «У кого вой? У кого стон?.. У тех, которые долго сидят за вином!»[7] Таково слово Божье, мерзкие алкающие пропойцы! «Глаза твои будут смотреть на чужих жен!»[8] Это в Писании сказано! Поверьте мне: я смотрел на чужих жен, но милостью Божьей раскаялся! Был очищен! Спасен от чужих жен!

– Ублюдок спятил, – буркнул Сердик.

Я не был так уверен. Этому спятившему ублюдку удалось каким-то образом пережить правление Бриды в Нортумбрии. Она христиан люто ненавидела, но Иеремия уцелел в ходе ее кровопролитной кампании против его Бога. У него имелся в Гирууме форт, но он ему так и не пригодился. Возможно, думал я, Брида распознала в нем собрата-безумца, а быть может, почуяла, что религиозность Иеремии не более чем уловка.

Один из дружинников Этельхельма взял Иеремию под локоть и повел куда-то мечущего молнии пророка. Видимо, в дом с горящим очагом. Следуя за ними, мы миновали улицу, где дождь смыл со стен свиную кровь, и вышли на окраину, где стоял на возвышении крепкой постройки главный дом. Вполне добротный, с крутой крышей и толстой кровлей, и достаточно большой, по моим прикидкам, чтобы вместить сотни две пирующих. Рядом с ним располагались конюшни, хранилища и амбар. Эти здания образовывали внутренний двор. На воротах стояли два копейщика в бордовых плащах Этельхельма. Иеремию проводили внутрь. Я сомневался, что нас пустят, да и не желал входить из риска быть узнанным. Зато под крытым соломой навесом у амбара пряталась от ливня группа нищих, и я присоединился к ним. Осви я отослал в «Гуся», а Сердика оставил при себе.

Мы ждали. Сидели на корточках среди скопления безногих, слепых, лопочущих нищих. Одна из женщин, лицо которой сплошь покрывали сочащиеся язвы, подползла к дверям дома, но один из стражей пинком вернул ее назад.

– Вам сказано ждать здесь! – рявкнул копейщик. – Будьте благодарны, что его светлость вам это позволил.

Его светлость? Неужели Этельхельм здесь? Если так, мой приезд в Дамнок – страшная ошибка: не потому, что он может меня узнать, просто его прибытие в город – верный знак скорого отплытия флота, и пока я буду добираться до своих кораблей и воинов, он уже попадет в Беббанбург. Я дрожал от переживаний и ждал.

Дождь стих только за полдень. Ветер еще налетал порывами, но утратил большую часть силы. Из дома вышли две собаки, пошлепали по грязи и лужам, потом задрали лапы у столба. Девушка вынесла двум стражам кружки с элем, поболтала и посмеялась с ними. Поверх намокших крыш домов я видел, как плывет рыбачья шаланда, парус ее туго надувал пронзительный ветер. В далеких волнах отразилось бледное солнце. Погода улучшалась, а значит, флот Этельхельма может выйти в море.

– На колени, эрслинги! – заорал вдруг на нас караульный. – Если у вас есть коленки, понятное дело! А если нет, склоняйтесь, кто как умеет! И постройтесь в линию!

Из дома появилась многочисленная группа. Тут были воины в красных плащах, два попа. А потом я увидел Этельхельма, дородного и добродушного. Он обнимал одной рукой дочь, которая подбирала подол белого платья, чтобы не выпачкать его в грязи. Вид у нее по-прежнему был несчастный, хотя даже это не могло испортить ее нежной красоты. Эльсвит была бледна, лицо без кровинки, а из-за худобы казалась хрупкой, вопреки высокому росту. С другой стороны от нее шел Вальдер, воин моего двоюродного брата. На широкие плечи он набросил черный плащ, под которым скрывалась кольчуга. Шлема не было. За спиной Вальдера топал Хротард, этот пес Этельхельма, и ржал над какой-то отпущенной только что олдерменом остротой. Последним появился Иеремия во всем блеске своего намокшего епископского облачения. Я набрал пригоршню грязи и втер в лицо, потом позаботился поглубже надвинуть на глаза капюшон.

– Подавать нищим – наша обязанность, – услышал я слова подходящего к нам Этельхельма. – Если мы хотим снискать милость Божью, нам следует выказывать милость по отношению к самым обделенным его детям. Когда станешь властительницей Севера, милая, не забывай о милосердии.

– Не забуду, отец, – безжизненно отозвалась Эльсвит.

Я боялся поднять взгляд. Видел сапоги Этельхельма из мягкой кожи, украшенные серебром и перепачканные грязью, видел матерчатые туфли его дочери, прекрасное шитье которых покрывали черные пятна.

– Да благословит тебя Бог, – проговорил Этельхельм, роняя серебряный шиллинг в ладонь моего соседа.

Я выставил обе руки, держа голову склоненной.

– От чего ты страдаешь? – спросил олдермен. Он стоял прямо передо мной.

Я молчал.

– Отвечай его светлости! – рявкнул Хротард.

– Он… он… он… – забормотал Сердик, располагавшийся рядом.

– Что он? – торопил Хротард.

– Он сла… сла… слабоумный, лорд.

Шиллинг упал в мою ладонь, другой – в ладонь Сердика.

– А ты? – обратился к нему Этельхельм. – От чего страдаешь ты?

– Я тоже сла… слабоумный.

– Благослови Господь вас обоих, слабоумные, – произнес Этельхельм и зашагал дальше.

– Приложитесь к нему! – Иеремия подошел следом за отцом и дочерью и принялся трясти у нас перед глазами грязной полосой серой ткани. – Это дар мне от лорда Этельхельма, и он обладает силой, дети мои! Большой силой! Коснитесь его! Это истинный пояс Богородицы, бывший на ней, когда ее сына распяли. Глядите! На нем его благодатная кровь! Прикоснитесь – и исцелены будете! – Он находился прямо напротив меня. – Приложись, убогий умом! – Иеремия пнул меня сапогом. – Приложись к поясу, который носила наша Гудс Модер, и мозги вернутся к тебе, как пташки в свои гнезда! Коснись и исцелись! Сия ткань препоясывала чрево, выносившее Господа нашего!

Я поднял руку с зажатым в ладони шиллингом и провел костяшками пальцев по ткани. Пока я это делал, Иеремия наклонился и дернул мой поросший щетиной подбородок вверх, заставляя поднять лицо. Склонившись, чокнутый епископ уставился мне в глаза.

– Ты будешь исцелен, дурак, – с жаром произнес он. – Дьявол, которым ты одержим, бежит от моего прикосновения! Уверуй – и будешь исцелен.

Я заметил, что, пока он говорил, его худое лицо приняло вдруг озадаченное выражение. У него были большие карие глаза, горящие безумием, щеки в шрамах, крючковатый нос и седые волосы. Иеремия хмурился.

– Спасибо, лорд, – прошамкал я и уронил голову.

Последовала пауза, которая длилась словно вечность, затем епископ двинулся дальше.

– Приложись к нему! – велел он Сердику, и внутри меня разлилась волна облегчения.

Мы с Иеремией сталкивались лишь однажды, я в тот раз был облачен во все великолепие военного вождя, и тем не менее он уловил нечто знакомое в перепачканной физиономии сумасшедшего нищего, когда обратил ее к своему лицу.

– А теперь убирайтесь! – крикнул нам стражник, когда знатные особы вернулись в дом. – Хромайте, скачите, уползайте прочь. Убирайтесь!

– Не спеши, – шепнул я Сердику.

Опираясь на палку, я согнул спину и заковылял тихо-тихо вниз по пологому склону в сторону ближайших домов. И никогда в жизни не ощущал я себя таким уязвимым. Мне припомнилась ночь, когда я ходил в Сиппанхамм с Альфредом, вырядившимся арфистом, чтобы шпионить за данами Гутрума, захватившими город. То была ночь страха, от которого замирало сердце, ночь бесконечного ужаса. И я переживал их вновь, хромая через Дамнок к «Гусю». Свитун пил за столом. Завидев нас, он встал и сообщил, что Осви на чердаке.

– Взбежал по лестнице, как белка за орехами.

– Тогда пусть спускается, – приказал я. – Потому что мы уезжаем.

– Сейчас?

– Приведи его! Мне плевать, чем он занят. Просто стащи его с несчастной девки и спусти сюда.

Спешка была вызвана не только страхом разоблачения, но и тем, что все увиденное мной в Дамноке убеждало в готовности флота Этельхельма к скорому отплытию. Моему сыну и Финану следует немедленно передвинуть наши отряды и корабли в Гримесби. Мне же требовалось как можно скорее добраться до этого порта, а это означало, что нужно найти идущее на север судно. Я потратил полученный от Этельхельма шиллинг, чтобы купить горшок эля, который мы с Сердиком осушили, пока дожидались Свитуна, но, как только они с Осви спустились, я торопливо покинул таверну и повел их к западному пирсу, где был пришвартован корабль Ренвальда.

По пути я заметил, что моряки готовят суда к выходу в море. Шторм миновал, ветер стих до свежего юго-западного, белые шапки волн уменьшились, а на отдаленную сельскую округу уже падали местами солнечные лучи.

– Господин! – В голосе у Свитуна слышался испуг.

Я обернулся и увидел, как облаченные в красные плащи дружинники Этельхельма топают из главного дома вниз по улице. Их вел Хротард. Он указывал на здания, посылая воинов обыскивать лавки, таверны и даже осмотреть большую церковь. Трое подбежали к двери «Гуся» и застыли, перекрыв выход.

– Сюда! – в отчаянии приказал я.

К пристани примыкал ряд хижин. Я вышиб дверь одной из них и обнаружил, что помещение забито собранными в бухты канатами, штуками парусины, ворохами сложенных сетей. Нашлись тут еще бочка с варом и мешки с каменным углем, чтобы этот вар топить.

– Нам нужно спрятаться, – объяснил я. – И поживее!

Мы раскидали припасы, устроив себе берлогу в дальнем углу хижины, затем навалили сетей и парусины, чтобы закрыть проделанную дыру. Последнее, что я сделал, прежде чем перелезть через кучу товаров, – это пнул бочку с варом так, что темная жидкая масса вырвалась из-под крышки и стала медленно стекать на пол прямо за дверью. Засова на двери не оказалось, поэтому пришлось подпереть ее бочкой. Затем мы скрючились в тайнике, положив на головы кусок парусины, и едва не задохнулись от запаха угля и смолы.

Стена у хижины была хлипкая, с большими щелями между почерневшими досками. Я прильнул к одной из них и наблюдал, как воины рассредоточиваются по пристани и обыскивают корабли. Двое подошли совсем близко.

– Никогда мы их не найдем, – заявил один.

– Да и нет его тут! – пренебрежительно бросил другой. – Этот недоумок-дан просто бредит. Он ведь чокнутый. Такой же епископ, как я.

– Он колдун. Люди его боятся.

– Я не боюсь.

– А вот и боишься!

Хротард окликнул этих двоих, спрашивая, осмотрели ли они хижины.

– Лучше нам постараться, – устало промолвил дружинник.

Минуту спустя громыхнула распахнутая настежь дверь. Один из воинов выругался:

– Я туда не полезу!

– Их здесь нет! – крикнул другой. – Он уже за много миль отсюда, тупой ублюдок, – добавил он уже потише.

– Господь Иисус мой, – выдохнул Свитун мне в ухо.

На улице появились люди с собаками на поводках. Псы без толку обнюхивали двери и улицы. Хижины они тоже обнюхали, но запах смолы был оглушающим, и собаки ничего не почуяли. Мы скрючились, стараясь даже не дышать. По мере того как день клонился к вечеру, суматоха стихала. Поиски явно свернули. На пристань доставляли новые припасы, которые грузили на корабли. Затем снова поднялась суета – Иеремия собрался отплывать, а лорд Этельхельм проводил его до гавани, чтобы пожелать доброго пути. Разговора я не слышал, но расковырял ножом щель между досками пошире и видел, как «Гудс Модер» уходит на веслах вниз по реке по направлению к морю. Солнце садилось, прилив был почти в высшей точке, и слабые волны плескались о нижние доски пристани. Я вернулся в нашу потайную берлогу и, заглянув в другую щель, увидел, как лорд Этельхельм и шестеро его дружинников возвращаются в город.

– Сегодня они не отплывут, – пробормотал я.

– Тогда завтра? – предположил Свитун.

– Не исключено, – признал я, понимая, что опоздал.

Даже если судьба соблаговолит и я найду уходящий на рассвете на север корабль, мне никогда не добраться до Гримесби вовремя. Флот Этельхельма проплывет мимо устья Хамбра и пристанет у Беббанбурга прежде, чем я успею собрать людей, посадить их на корабли и кинусь вдогонку.

Погружаясь в отчаяние неудачи, я инстинктивно потянулся к молоту на шее и обнаружил, что сжимаю крест. Я проклинал судьбу и нуждался в чуде.

Что делать, я не знал, поэтому не предпринимал ничего.

Мы оставались в хижине. Шум и гам давно стихли. Я сомневался, что Этельхельм всерьез поверил в мое присутствие в Дамноке, но подозрения Иеремии побудили его устроить обыск, не принесший результата, если не считать того, что его люди разграбили дома, которые обшаривали. Тем временем Свитун передавал мне свой разговор со словоохотливой шлюхой.

– Господин, она сказала, что в городе без малого четыре сотни воинов.

– Откуда ей знать?

– Один из них сболтнул, – заявил парень так, как будто ответ подразумевался сам собой. Впрочем, так оно наверняка и было.

– Что еще?

– Их лошадей отогнали назад в Вилтунскир.

Это стоило учесть. Мера разумная. Реши Этельхельм забрать в Беббанбург лошадей, ему потребовалось бы пять или шесть дополнительных кораблей, не меньше, и еще время на установку стойл в их трюмах. Да и ни к чему ему лошади под Беббанбургом. Ему достаточно высадить воинов, провести их через морские ворота, а затем объявить о своем присутствии, вывесив на крепостной стене флаг с оленем. Константин и без того не был склонен жертвовать людьми, бросая их на укрепления, а узнав, что гарнизон кузена получил припасы и пополнение, шотландский король наверняка снимет осаду.

И я не в силах ничего сделать, чтобы остановить Этельхельма.

Мне вспомнился ворчливый совет отца. Брат был тогда еще жив, и это был редкий момент, когда мы все втроем собрались на обед за высоким столом в зале. Отец меня никогда особо не любил, – впрочем, ему вообще мало кто нравился. Совет был адресован моему брату, не мне.

– Тебе предстоит время от времени делать выбор, – сказал он. – И иногда этот выбор будет ошибочным. Мы все ошибаемся. – Тут отец посмотрел в густую тень объятого ночью зала, где дергал струны арфист. – Перестань тренькать! – Арфист прекратил игру. Под столом заскулила собака, и ей повезло уклониться от пинка. – Но лучше сделать неправильный выбор, – продолжил он, – чем не сделать его вообще.

– Да, отец, – покорно отозвался брат.

Пару недель спустя он сделал свой выбор. И лучше бы воздержался, потому что в результате лишился головы, а я стал наследником Беббанбурга. Теперь, вспоминая совет отца, я размышлял, какие варианты у меня имеются. И не видел ни одного. По моим соображениям, флот Этельхельма отплывет на следующий день, после чего мне останется только вернуться в Гримесби и ждать вестей о том, что мой кузен обзавелся новой женой и стал еще сильнее, чем прежде.

Мне требовалось чудо!

Свитун, Осви и Сердик уснули. Когда кто-то из них начинал храпеть, я давал ему пинка, хотя никого из стражников поблизости не наблюдалось. Я положил штуку парусины поверх липкого вара и открыл дверь, выглянув в темноту. Почему уехал Иеремия? Он ведь явно в союзе с Этельхельмом, тогда почему не отплыл в Беббанбург вместе с ним? Вопрос не давал мне покоя, но ответа не было.

Я сидел на пороге хижины и прислушивался к шуму ветра, шороху снастей, шлепкам волн о корпуса, скрипу поворачивающихся на ветру судов. На паре из них показались слабые огоньки. В хижине оставаться нельзя. Я понимал, что с рассветом гавань оживет. Начнется посадка людей на корабли, продолжится погрузка. Нам нужно уходить, но в отчаянии я не мог решить как. Наконец вспомнил про Ренвальда. Он наверняка выйдет с утренним отливом из Дамнока и отправится в Лунден, но, быть может, золото убедит его повернуть вместо этого на север? Затем я отправлюсь в Дунхолм, развенчав легенду о том, что покидаю крепость, и навек распрощаюсь с мечтой о Беббанбурге.

По пристани шли двое. Я сидел очень тихо, да они и не смотрели в мою сторону. Один испустил газы, оба загоготали. Зачирикали птицы, давая понять, что скоро рассвет. Несколько минут спустя я заметил, как серый проблеск лезвием меча вспорол небо на востоке. Пора шевелиться. Промедлим в хижине, и нас обнаружат. Первые работники уже появлялись на пристани, вскоре их станет еще больше.

Но прежде, чем это произошло, кое-что случилось.

Чудо.

Чудо свершилось с восходом солнца.

Оно пришло из холодного серого моря.

В образе пяти кораблей, угрожающие силуэты которых казались черными на фоне рассветного неба.

Явились они с приливом, их весла поднимались и опускались, будто крылья, паруса темными линиями были подобраны наверху к реям.

Их венчали драконьи головы, и первые лучи солнца блестели на шлемах, секирах и остриях копий.

Шли корабли быстро и несли с собой пламя. Огонь и корабли не слишком сочетаются друг с другом. Огня на море я страшусь больше, чем чреватого бурей гнева богини Ран, но эти суда несли зажженные факелы, полыхавшие ярко и оставляющие дымный след за кормой.

Пятый корабль, последний в строю, нес на штевне не голову зверя, а крест, и на миг я подумал, что это «Гудс Модер», корабль Иеремии, но потом заметил, что драккар длиннее и тяжелее, а мачта его сильнее скошена в корму. Прямо на моих глазах на его носу появилось пламя – это команда зажгла факелы.

– Просыпайтесь и выходите! – заорал я своим. – Живо!

В моем распоряжении были мгновения, только мгновения. Быть может, времени не хватит, но у меня не осталось иного выбора, как бежать, поэтому я повел свою троицу вдоль по пристани к западному пирсу. Рабочие на причале не обращали на нас внимания, а таращились на приближающийся флот. Дозорный на вышке, видно, задремал, но тут проснулся, увидел пять кораблей и ударил в колокол. Поздно. Задача дозорного – замечать корабли, пока те еще в море, но теперь-то их отделяли считаные ярды от того, чтобы посеять в Дамноке огонь, хаос и смерть.

Я запрыгнул на пустой корабль, пересек его палубу и соскочил на «Ренснэгл».

– Вставай! – заорал я Ренвальду, который уже проснулся, но еще не очухался.

Он и его команда спали на корме «Ренснэгл», под парусиновым навесом. Корабельщик ошалело уставился на нас четверых.

– Отчаливай! – рявкнул я.

– Иисус милосердный! – воскликнул он, глядя мимо меня на дальний конец пирса, где один из пяти кораблей протаранил пришвартованное судно, разломав в щепы доски его обшивки.

Полетели первые горящие факелы. Два из атакующих драккаров ворвались в центр гавани – широкое пространство между двумя пирсами. Каждый врезался в судно, причаленное у основания пирса, там, где он соединялся с пристанью. Воины в кольчугах хлынули на берег, образовав две «стены щитов», каждая из которых перекрывала вход на свой пирс. В городе взвыли собаки, ударил церковный колокол, а дозорный на вышке продолжал звонить что есть мочи.

– Что тут, во имя Божье, творится? – завопил Ренвальд.

– Его зовут Эйнар Белый! – гаркнул я. – Он явился сжечь флот Этельхельма.

– Эйнар? – Ренвальд, похоже, еще не пришел в себя.

– Норманн, что служит королю Константину Шотландскому, – добавил я.

Я не был уверен в этом, но Эдуард Уэссекский сообщил, что Эйнар переметнулся, соблазненный шотландским золотом. Мне же не приходил в голову никто, кто мог бы заявиться в Дамнок с целью уничтожить флот, собранный для вызволения Беббанбурга.

– Отчаливай! – приказал я Ренвальду.

Он повернулся посмотреть на норманнов, перегородивших пирс «стеной щитов». В строю было человек тридцать, более чем достаточно, чтобы оборонять узкий проход. Рассвет ширился, разделяя мир на серое и черное.

– Дай твой меч! – обратился я к Ренвальду.

– Мы не можем сражаться с ними! – в ужасе возразил он.

Меч мне требовался, чтобы перерубить причальные канаты. Хотя люди Эйнара позаботились об этом за нас. Несколько человек бежали вдоль пирса, обрубая концы, удерживающие небольшие суда. Норманнам требовалась неразбериха. Они хотели спалить или повредить крупные корабли, намеченные для похода к Беббанбургу, а заодно стремились рассеять торговый и рыболовецкий флот Дамнока. Замечая на причаленных судах людей или груды товаров, воины прыгали на них в поиске добычи, и я хотел освободить «Ренснэгл» прежде, чем нас заметят.

– Я не собираюсь драться с ними! – прорычал я и бросился на корму, где, как мне было известно, Ренвальд хранил оружие. Я нырнул под навес, оттолкнул двух матросов и вытащил из кожаных ножен меч с длинным клинком.

– Господин! – раздался крик Свитуна.

Обернувшись я увидел, что два норманна уже обратили внимание на присутствие команды на «Ренснэгл». Скорее всего, заметили и груз в ее чреве. Видно, почуяли добычу, потому как спрыгнули на соседний корабль и намеревались перебраться на наш.

– Нет! – Ренвальд попытался преградить мне дорогу.

Я оттолкнул его с такой силой, что он споткнулся и упал на груз, а сам развернулся навстречу облаченному в кольчугу воину, спрыгнувшему на нашу палубу. Щита у него не было, лишь обнаженный меч, а бородатое лицо обрамлял шлем с нащечниками, так что я видел только его глаза, жадные и расширившиеся. Мы казались ему легкой добычей. Он заметил клинок в моей руке, но принял меня за старого матроса-сакса, который не чета воину-норманну. Он нанес немудреный укол, намереваясь проткнуть меня, а затем дернуть меч в бок, чтобы мои кишки вывалились на палубу «Ренснэгл».

Отбить такой удар оказалось очень просто. Меч Ренвальда был старым, ржавым и неточеным, зато тяжелым, поэтому выпад противника ушел далеко влево, и прежде, чем он снова смог замахнуться, я двинул ему яблоком эфеса в лицо. Удар пришелся в край шлема, но был таким сильным, что норманн отшатнулся. Он все еще пытался выставить меч перед собой, когда я глубоко вогнал клинок Ренвальда ему в брюхо. Меч был тупым, но острие все-таки проткнуло кольчугу, кожаную поддевку и вошло в мочевой пузырь. Норманн издал сдавленный крик и дернулся ко мне, размахивая свободной рукой в надежде добраться до моего лица и вырвать глаза, но я ухватил его за бороду и потянул на себя, пользуясь его же рывком. Продолжая тянуть, я шагнул в сторону. Он проскочил мимо, под действием набранного разгона меч высвободился у него из живота. Затем его ноги зацепились за край палубы, и он полетел за борт. Послышался всплеск, вопль, а потом северянин исчез, утянутый на дно кольчугой.

Второй воин собирался просто полюбоваться тем, как его друг перережет кучку презренных саксов, но тот погиб так быстро, что времени прийти ему на помощь не оказалось. Теперь же норманн жаждал мести. Однако вместо того, чтобы напасть на беззащитных Свитуна, Осви и Сердика, замерших на носу «Ренснэгл», предпочел прыгнуть со злобным ревом на кучу груза и сразиться со мной. Норманн видел перед собой жалкого седобородого старика с древним ржавым мечом и наверняка полагал, что мне просто повезло в том поединке. Воин прыгнул, намереваясь снести мне голову круговым ударом меча. Был он молод, зол, светловолос, с изображением ворона, выколотым на щеках. А еще он был дурак. Молодой, горячий дурак. Нас на борту «Ренснэгл» насчитывалось десять человек, и он собственными глазами наблюдал, как я со сноровкой опытного воина сразил его приятеля. Но этот юнец видел перед собой только кучку моряков, тогда как он викинг, волк севера, и уж он-то покажет, как норманны управляются с непокорными саксами! Прыгая на меня, парень размахнулся. Замах был широкий, яростный, призванный снести мне голову с плеч, но такой же очевидный, как и выпад первого моего противника. Следя за ним краем глаза, я сделал шаг вперед и ощутил радость боя, так как понимал, что враг допустил ошибку и что передо мной еще один храбрец, с которым я буду восседать на скамье в переполненном пиршественном зале Валгаллы. Время словно замедлилось, пока клинок приближался ко мне. Лицо юнца перекосило от вложенной в удар силы. А потом я пригнулся.

Просто присел, и лезвие просвистело у меня над головой. И я снова встал, нацелив ржавый клинок в небо, и наступающий норманн сам нанизался на древний меч Ренвальда. Острие прошло через подбородок, через рот, за носом, пронзило мозг и уперлось в макушку. Воин с проткнутой головой будто вдруг застыл, из рук его внезапно ушла сила, и меч со звоном упал на палубу «Ренснэгл». Я выпустил оружие и подобрал добрый клинок противника. Перерубил с третьего удара кормовой швартов и бросил меч Сердику.

– Обрежь носовой! – крикнул я. – Потом якорный! Живо!

Подобрав клинок, Сердик благодаря своей недюжинной силе перерубил два каната в два удара, тем самым освободив «Ренснэгл», и течение вмиг оттащило нас от пирса. Третий норманн видел, что случилось, видел друга, тело которого еще дергалось, а из головы торчал меч. Он перепрыгнул на судно, к которому мы пришвартовались, и зло заорал, но приливное течение было сильным и достать нас враг не мог.

Нам пока еще грозила посадка на мель. Свитун, заметив на поясе умирающего викинга богатые ножны с серебряной отделкой, пытался отстегнуть их.

– Брось! – рявкнул я. – Бери весло! Сердик, весло! Быстрее!

Сердик, обычно медлительный, живо схватил весло и принялся отталкивать «Ренснэгл» прочь от илистой банки, видневшейся слева. Вытащив из головы умирающего ржавый меч, я перерубил веревки, удерживающие навес, который укрывал корму и загораживал видимость рулевому.

– Бери рулевое весло! – приказал я Ренвальду. – И сажай своих на весла. И парус разверни!

Я вложил ржавый меч в руку испускающему дух воину. Тот еще издавал хрипы, глаза его бегали, но он, похоже, не мог пошевелить конечностями. Я поднял острый меч первого норманна на носу «Ренснэгл», убедился, что старый лежит у юнца на ладони, и избавил беднягу от страданий. Кровь хлынула на кипу шкур из нашего груза. В этот миг справа от нас полыхнула яркая вспышка. Это занялся один из кораблей Этельхельма. Пламя взбежало по просмоленным снастям и охватило рей. Команда Ренвальда, оцепенело наблюдавшая за нападением на нас норманнов, тут проснулась и быстро вставила весла в уключины по бортам.

– Навались! – заорал Ренвальд.

Пусть он был ошеломлен утренней паникой и кровопролитием, но инстинкт моряка напомнил ему об опасности сесть на мель. Я бросил меч, отвязал прикрепленный к мачте фал и приспустил рей почти на уровень палубы, где Осви, стоя на животе убитого, перерезал сезни, удерживающие парус свернутым. Темно-коричневое полотнище упало, я подтянул рей наверх, а один из команды Ренвальда подхватил шкот правого борта и закрепил. Другой позаботился о левом шкоте, и я почувствовал, что судно набирает ход. Юго-западный ветер подгонял нас, зато приливное течение шло навстречу, и потребовались объединенные усилия паруса и весел, чтобы преодолеть его. Ренвальд ухитрился поставить рулевое весло на место и при его помощи добился того, что «Ренснэгл» медленно повернула и стала понемногу ускоряться и отдаляться от блестящих илистых банок по направлению к середине реки.

А в гавани Дамнока шла резня.

«Ренснэгл» оправдывала свое название, с мучительной тихоходностью пересекая реку; о ее тупой нос раздраженно шлепали волны поднимающегося по реке прилива. Скоро он закончится, вода остановится, затем течение реки потащит нас к морю, но пока нам приходилось прилагать все силы, чтобы развить хотя бы небольшую скорость. На берегу лилась кровь, а у пирсов пылали корабли. Часть из них была отшвартована, и теперь они медленно плыли вверх по реке. Солнце уже поднялось над горизонтом, и я видел «стену щитов», выстроившуюся на открытом пространстве перед «Гусем». Она вот-вот обрушится на неплотную шеренгу норманнских воинов, преграждающую подход к пирсам, но большую часть судов это уже не спасет. Уцелели только причаленные к самой пристани на берегу, в том числе собственный корабль Этельхельма «Эльфсвон». Я видел, как на борту корабля толпятся люди, часть из них держала наготове длинные весла, чтобы отталкивать горящие суда, что могут навалиться на борт белого корабля.

– Нам было бы лучше идти вверх по реке, – обратился ко мне Ренвальд. – Так мы убрались бы подальше от этих мерзавцев.

Он имел в виду, что, идя с приливом по мелеющей реке, мы не подвергались риску погони со стороны норманнских драккаров, каждый из которых имел осадку вдвое большую, чем у «Ренснэгл». Корабельщик был прав, разумеется, но я покачал головой.

– Мы идем к морю, – сообщил я ему. – А потом ты доставишь нас на север, в Гримесби.

– Мы плывем в Лунден, – заявил Ренвальд.

Я поднял добрый меч молодого норманна и указал окровавленным острием на Ренвальда.

– Ты доставишь нас в Гримесби, – произнес я медленно и четко.

Хозяин судна уставился на меня. До этих пор он видел во мне убогого старикашку, едущего в Восточную Англию в поиске родовых могил. Но я больше не сутулился, а стоял прямо, говорил ясно, а не шамкал. И он стал свидетелем того, как я убил двоих быстрее, чем он успел бы выпотрошить селедку.

– Да кто ты такой? – спросил он.

– Меня зовут Утред Беббанбургский, – сообщил я.

На миг Ренвальд словно лишился языка, потом обернулся к своим морякам, которые перестали грести и раскрыв рты воззрились на меня.

– Парни! – обратился к ним хозяин, затем прокашлялся, прочищая пересохшее горло. – Мы идем в Гримесби. Гребите!

– Тебе заплатят, и щедро, – пообещал ему я. – В качестве задатка можешь сохранить этот меч.

Я вытер лезвие об одну из шкур груза, затем сунул его под низкую рулевую платформу.

«Ренснэгл» ухитрилась пересечь реку и приблизилась к северному берегу, где течение было слабее, и все равно тяжелое судно, вопреки шести веслам и парусу, продвигалось до обидного медленно. Мы дюйм за дюймом пробивались к морю, пока на противоположном берегу Эйнар Белый демонстрировал, за что его прозвали Невезучим.

Казалось хорошей идеей высадить воинов на берег, чтобы преградить доступ на пирсы, пока остальные силы Эйнара уничтожают флот Этельхельма, но оба эти отряда подверглись атаке разъяренных западных саксов, хлынувших по переулкам и улицам и вливавшимся в собственную «стену щитов». Норманны наверняка устали. Прибыли они на рассвете, да и гребли всю ночь против ветра. Восточная стена пока держалась, но вторая поддалась, и уцелевшие бросились через причаленные суда в поисках спасения на ближайшем из кораблей Эйнара. Но спасения не обрели. Прилив прижал драккар к пирсу, и взбешенные саксы, сидя на плечах у беглецов, повалили на нос попавшего в ловушку корабля. Взметались и падали клинки, люди прыгали за борт на мелководье и умирали. Корабль Эйнара погиб.

Впрочем, как и большая часть флота Этельхельма. С конца пирса от горящих судов валил густой дым, от которого почернело небо. Часть «купцов» поменьше норманны заняли и уводили прочь от свалки, следуя за нами вниз по реке, а не менее трех боевых кораблей олдермена пылали. Собственное его судно, «Эльфсвон», похоже, уцелело, как и два других больших западно-саксонских корабля у длинной пристани, но остальная часть флота горела, тонула или была захвачена. Команда самого крупного из драккаров Эйнара, судна с черным корпусом и крестом на носу, все еще забрасывала горящие факелы в малые корабли Этельхельма, но по мере того, как уцелевшая «стена щитов» отступала, близилось время уходить. Другой корабль Эйнара подошел к восточному пирсу, и я смотрел, как норманны прыгают на борт; затем драккар стал табанить веслами, унося людей от мести саксов. Большой корабль, с крестом, последним ушел из огненного хаоса. Когда он вырвался из пелены дыма, я заметил на мачте у него флаг. Какое-то время флаг отказывался реять, потом ветер развернул ткань, открыв полотнище с красной рукой, сжимающей крест.

– Чей герб? – спросил я.

– Это шотландский корабль, – ответил Ренвальд. – А флаг принадлежит Домналлу.

– Человек Константина?

– И везунчик, кстати, – заметил Ренвальд, глядя на скопление разломанных корпусов и горящих кораблей.

Пять кораблей нагрянули на Дамнок на рассвете, но ушли только четыре, хотя за собой они вели дюжину захваченных торговых судов. Эйнар, если он остался жив, наверняка счел «Ренснэгл» одним из этих пленных кораблей, потому как, когда в устье реки нас перегнал драккар, он не предпринял попытки остановить нас. Вместо этого рулевой с платформы темного корабля Домналла помахал нам. Мы помахали в ответ. Затем в нос «Ренснэгл» ударили волны моря, мы убрали весла и предоставили пузатому парусу нести нас на север вдоль побережья.

– Он называется «Трианайд», – сказал Ренвальд, кивнув в сторону шотландского корабля.

– «Трианайд»? – переспросил я.

– «Троица» то есть, – пояснил шкипер. – Я частенько встречал его в Форте, но вот чтобы он так далеко на юг забирался – такого не бывало.

– Я думал, что все корабли Константина дерутся с норманнами на островах.

– Большинство, но «Трианайд» он предпочитает держать поближе к дому.

– Теперь он держит его под Беббанбургом, – с горечью заметил я.

– Верно, господин. Верно.

Утешало единственно знание, что «Трианайд», как и флот Эйнара, ждет под Беббанбургом не самое легкое время. Корабли не могут воспользоваться гаванью форта, вход в которую лежит по узкому фарватеру прямо под северными стенами и мимо строго охраняемых морских ворот. Любое идущее по нему судно можно закидать копьями и камнями, а следовательно, кораблям Эйнара придется искать приют на мелководной якорной стоянке между Линдисфареной и материком. Убежище это не слишком укромное и надежное, а в бурю так и вообще опасное. Когда я был ребенком, там укрылся один шотландский «купец». В ночь шторм усилился, и, проснувшись, мы обнаружили, что корабль выбросило на берег. Помню, как радовался отец, сообразив, что судно и груз теперь его собственность. Он разрешил мне ехать с воинами, которые галопом промчались по пескам во время отлива и окружили потерпевший крушение корабль. Пятеро его моряков сразу сдались, разумеется, но мой старший брат все равно приказал их убить.

– Это скотты! – заявил он мне. – Подонки! А ты знаешь, как нужно обращаться с подонками.

– Они христиане! – возмутился я. В те дни, когда мне было семь или восемь лет, я еще старался быть добрым христианином и тем самым избегать тщедушных тумаков отца Беокки.

– Они скотты, болван! – отозвался брат. – Избавляйся от этих ублюдков! Хочешь прикончить одного?

– Нет!

– Жалкий сопляк! – презрительно бросил он, потом вытащил меч и принялся избавлять мир от подонков.

Как выяснилось, выброшенный на берег корабль не вез ничего более ценного, чем груз овечьих шкур, одна из которых стала моим одеялом на следующие два года. Я вспоминал эту историю, когда Ренвальд передал рулевое весло одному из членов команды, потом вытащил меч молодого норманна из-под кормовой площадки. Он поднес к глазам рукоять и полюбовался серебряной инкрустацией.

– Господин, ценное оружие, – сказал шкипер.

– Франкский, похоже. От него куда больше пользы, чем от куска ржавого железа, который ты называешь мечом.

– Я могу оставить его? – Он улыбнулся.

– Оставь или продай, делай что хочешь. Только лезвие смазывай. Жалко будет, если такой отличный клинок ржа съест.

Ренвальд сунул оружие назад в тесное хранилище.

– Господин, ты, значит, идешь в Беббанбург:

Я покачал головой:

– Нет, плыву во Фризию.

– И поэтому решил для начала заглянуть в Дамнок? – лукаво осведомился корабельщик.

– У меня было дело в Дамноке, – отрезал я. – А теперь я перебираюсь во Фризию.

– Да, господин, – кивнул он, явно не поверив.

Мы летели по ветру, хотя, по правде, летать «Ренснэгл» не умела. Она неспешно ползла, а флот Эйнара уверенно шел впереди. Я видел паруса его кораблей на фоне моря, искрящегося под лучами солнца – оно выглядывало из-за редких облаков, раскиданных по северо-восточной части неба. Рука моя инстинктивно потянулась к молоту, чтобы возблагодарить Тора за чудо, но пальцы нащупали крест, и я подумал: не этот ли символ принес мне добрую удачу? То был один из самых сильных аргументов этой религии – что судьба улыбается христианам. Христианский король, уверяли их колдуны, выигрывает больше битв, собирает больше дани, приживает больше сыновей, чем языческий правитель. Я надеялся, что это не так, но предусмотрительно поблагодарил христианского Бога, по велению которого судьба улыбнулась мне пару часов назад.

– Этельхельм не отплывет сегодня, – пробормотал я.

– Не день и не два уйдут у него на то, чтобы оправиться от этакой неожиданности, – согласился Ренвальд. – Он потерял несколько добрых кораблей.

– Надеюсь, он очень расстроится, – мечтательно произнес я.

Мое чудо случилось. Эйнар дал мне то, в чем я так отчаянно нуждался, – время. Этельхельм рассчитывал доставить в Беббанбург припасы и пополнения, но теперь большая часть провизии и значительное число его кораблей уничтожены.

Затем судьба снова улыбнулась мне.

Немного севернее Дамнока в море вливается река Вавен. В ее устье обитают в сложенных из плавника хижинах несколько рыбачьих семей. Устье выдает широкая полоса ряби – намек мореходу, что стоянка за баром[9] хоть и заманчива, но труднодостижима. На берегу блестела под солнцем поверхность большого озера, а за ним, как я знал, простирается край озер, рек, речушек, илистых отмелей, камышей и болот, что служит домом для птиц, угрей, рыбы, лягушек и перепачканного в грязи народца. Я никогда не входил в Вавен, хотя слышал о шкиперах, которые преодолевали мелководный вход и оставались живы. Но теперь, когда флот Эйнара поравнялся с устьем, со стоянки вынырнул корабль.

До меня доходили слухи, что Иеремия, чокнутый епископ, является выдающимся мореплавателем. Видимо, так оно и было, потому как если он покинул Дамнок вчера вечером, то в Вавен ему пришлось входить в сгущающихся сумерках. И вот теперь «Гудс Модер» возвращалась по реке, с бесшабашной уверенностью лавируя между отмелями. Ее парус, пузо которого раздувалось в противоположную от нас сторону, был украшен крестом. Она шла быстро, скользя к открытому морю с оборванными снастями, треплющимися на ветру. Тот же самый ветер колыхал седые волосы Иеремии. Он был за рулевого.

Я все ломал голову, почему Иеремия покинул Дамнок раньше, не дождавшись отплытия флота Этельхельма, а теперь получил ответ. Я решил, что епископ в союзе с олдерменом – не трудно было так подумать, наблюдая за теплой встречей, оказанной ему Этельхельмом. Еще я слышал, как Иеремия похвалялся полученным от Этельхельма даром – куском покрытой пятнами ткани, отодранной, похоже, от туники кухонного раба. Да и союз между Этельхельмом и Иеремией был вполне логичен. При всем своем видимом безумии Иеремия располагал якорной стоянкой и фортом в устье реки Тинан, и, пока Константин удерживал земли Беббанбурга, крепость Иеремии следовало считать самой северной окраиной Нортумбрии. Еще у него имелись корабли и воины, а главное, чокнутый епископ знал побережье Нортумбрии как никто другой. Едва ли кормщикам западных саксов были известны тамошние мели и рифы, а вот Иеремии – да, и если Этельхельм планировал плыть к Беббанбургу, такой проводник пришелся бы ему очень кстати. Я не сомневался, что он в сговоре с олдерменом до той минуты, когда его темный корабль вынырнул из Вавена навстречу флоту Эйнара. Иеремия помахал «Трианайду», затем «Гудс Модер» повернула на север и поплыла среди врагов Этельхельма.

– Он произвел для них разведку в Дамноке, – изумился я.

– Мне показалось, что они с лордом Этельхельмом союзники. – Ренвальд был удивлен не меньше меня.

– Вот и я так думал, – признал я.

Теперь, как выяснялось, Иеремия был союзником скоттов. Глядя на его корабль, я поймал себя на мысли: не важно, чей он союзник, он определенно мой враг.

Скотты – мои враги.

Западные саксы – мои враги.

Гарнизон Беббанбурга – мой враг.

Эйнар Белый – мой враг.

Пусть хотя бы рок будет моим другом.

Мы плыли на север.

Гримесби был меньше Дамнока, но состоял из таких же почерневших домишек, ему присущ был такой же обыденный запах соли, древесного дыма и рыбы, и точь-в-точь такой же закаленный морем народ добывал себе пропитание в борьбе с высокими холодными волнами. Имелись тут пристань, пирсы и мелкая якорная стоянка, а с другой стороны, за городским рвом, начинались унылые болота. Однако располагался Гримесби в Нортумбрии, а это означало, что ривом в нем был дан: суровый лицом и крепкий кулаками детина – Эрик, – встретивший меня с вежливой настороженностью.

– Ты, господин, значит, уезжаешь? – осведомился он.

– Во Фризию, – сказал я.

– Про это я слышал, – подтвердил Эрик, потом помолчал, выковыривая что-то из широкого носа. Добытое он стряхнул на пол таверны. – Мне полагается взыскивать пошлину со всего, что проходит через порт: с лошадей, домашнего скарба, товаров и прочего, не считая съестных припасов и людей.

– И ты передаешь собранную пошлину королю Сигтригру?

– Ну да, – заявил рив не очень уверенно, не сомневаясь в моей осведомленности о том факте, что королю достается лишь часть и, скорее всего, преступно малая. – Я пересылаю эту и подать в Йорвик.

– Еще бы, – сказал я и выложил на стол золотую монету. – Мне кажется, Сигтригр простит мне неуплату пошлины, а?

Глаза у него округлились. В последний мой заход в Гримесби пристанная пошлина составляла пенни в день, и этой монеты хватало, чтобы уплатить за целый флот на год вперед.

– Думаю, что простит, господин, – заявил Эрик. Монета исчезла.

На место золотой я положил серебряную.

– Я с тремя кораблями ухожу в море. И буду отсутствовать недели две, может и больше. Но женщин и детей с собой не беру. Они останутся здесь.

– Господин, женщина на корабле к несчастью, – отозвался рив, глядя на монету и желая узнать, что я намерен на нее купить.

– Женщинам нужна защита, – рассуждал я. – Я мог бы оставить тут воинов, но мне необходимы все мои люди. Мы плывем во Фризию, чтобы добыть там землю. – Он кивнул, показывая, что верит мне – это могло быть правдой, а могло не быть. – Женщины и дети мне будут помехой, – развивал я мысль, – ведь я буду сражаться с каким-нибудь фризским вождем за кусок пригодной земли.

– Еще бы, господин.

– Но их нужно оберегать, – подчеркнул я.

– У меня найдется с дюжину парней для охраны порядка, – заверил рив.

– Значит, когда я вернусь сам или пришлю кого-нибудь за ними, они будут целыми и невредимыми?

– Клянусь, господин.

– Сигтригр посылает людей для их охраны. – Я послал зятю сообщение и не сомневался, что несколько человек он пришлет. – Но эти люди прибудут через день или два, не раньше.

Эрик потянулся за монетой, но я прикрыл ее ладонью.

– Если моих женщин обидят, – предупредил я, – я сюда вернусь.

– Клянусь, господин, их никто и пальцем не тронет, – сказал он.

Я убрал ладонь, и вторая монета тоже исчезла. Плюнув на руки, мы пожали их в знак согласия.

Сын привел в Гримесби шесть кораблей, каждый из которых был теперь полон моими людьми. Женщин, детей и тяжелый груз спустили по реке на судах, тогда как воины прискакали из Эофервика на лошадях.

Все таверны были переполнены, части семей приходилось жить на борту трех боевых кораблей, причаленных у длинной городской пристани. Близ них, у пирса, стояли три больших торговых судна, купленные Утредом.

– Для двух сотен лошадей места не хватит, – мрачно сообщил он мне. – Нам повезет, если сумеем погрузить шестьдесят, но это были единственные суда на продажу.

– Годятся, – кивнул я.

Обустройством кораблей для погрузки лошадей занимался Берг.

– Господин, куча народу интересовалась, что к чему, – доложил мне молодой норманн. – Я отвечал, как ты научил. Что мне неведомо. Но все, похоже, и так знали, что мы плывем во Фризию.

– Это хорошо, – кивнул я. – Очень хорошо. И теперь уже можешь не держать это в секрете.

Берг руководил установкой в трюмах кораблей загонов – обязательная предосторожность при перевозке перепуганных лошадей по морю, – и потому как воин надзирал за работой лично, шла она споро. У меня так и не хватило духу сказать ему, что эти корабли, возможно, не понадобятся. То была лишь часть обмана, попытки убедить народ, что я на самом деле оставил все надежды отбить Беббанбург и собираюсь перебраться со всеми людьми и пожитками в иные края. Разумеется, уныло размышлял я, эти три судна придется со временем продать, и почти наверняка за цену меньшую, чем я за них уплатил. На ближайшем из них трудилось около дюжины человек, под стук топоров и визг пил сооружая стойла для коней.

– Останови тут работу, – велел я Бергу. – И сними звериные головы с трех боевых кораблей.

– Снять головы, господин? – В его голосе слышалось удивление.

Два из боевых кораблей украшали роскошные драконьи башки, недавно вырезанные, тогда как третий, самый большой, венчала величественная голова волка. Берг изготовил их, чтобы мне угодить, и вот теперь я велел снять их со штевней.

– Сними, – подтвердил я. – И поставь вместо них христианские кресты.

– Кресты?! – Для него это было настоящее потрясение.

– Большие, – сказал я. – И еще: на боевых кораблях есть семьи? Пусть сегодня же съедут и разместятся на «купцах». Завтра на рассвете мы поднимаем паруса.

– Завтра, – возбужденным эхом откликнулся Берг.

– И последнее. Лошади здесь?

– Господин, расставлены в конюшнях по городу.

– Твой серый жеребец тут?

– Хрэзла? Добрый конь!

– Обрежь у него хвост и принеси мне, – распорядился я.

Он уставился на меня как на сумасшедшего:

– Тебе нужен хвост Хрэзлы?

– Сначала – хвост, потом установи кресты. Мой сын погрузит на корабли провизию.

Утред уже отрядил людей перетаскивать припасы на пристань. Я распорядился, чтобы он закупил еды и эля в количестве, достаточном на две недели для ста шестидесяти девяти человек.

Потому как именно столько воинов я брал на север. Сто шестьдесят девять воинов, чтобы сражаться против моего кузена, против сил Этельхельма и войск шотландского короля. То были хорошие люди, почти все закаленные в боях с незначительной добавкой юнцов, которым еще предстояло встать в «стену щитов» и испытать ужас битвы с врагом, находящимся достаточно близко, чтобы ты ощущал запах эля в его дыхании.

Я щедро заплатил Ренвальду. Монет у меня оставалось мало, поэтому я дал ему один из моих браслетов, отличное изделие из серебра с инкрустацией рунами.

– Я добыл его в схватке к северу от Лундена, – объяснил я. – Тут имя убитого мной человека. – Я указал на руны. – Его звали Хагга. Он не должен был умереть. Во всяком случае, не в тот день.

– Не должен?

– Они просто вели разведку. Их было шестеро, а нас восемь. Мы охотились с соколами. Хагга предпочел сразиться.

Мне вспомнился Хагга. Молодой человек, на хорошем коне, в красивом шлеме, великоватом для него. Шлем имел нащечники, а на гребне – вытравлено оскаленное лицо. Видимо, парень счел нас легкой добычей, ведь ни у кого из нас не было кольчуги, да к тому же с нами были две женщины. Хагга стал выкрикивать оскорбления, задирать нас, и мы дали ему бой, которого он хотел. Только закончилось все слишком быстро. Я с силой врезал ему по шлему Вздохом Змея, и, будучи велик, шлем повернулся и наполовину ослепил Хаггу. Умирая, юнец дико кричал.

Я оглянулся на «Ренснэгл», пришвартованную к пирсу Гримесби.

– Купи себе корабль побыстрее, – посоветовал я.

Ренвальд покачал головой:

– Господин, он хорошо мне служит, да и похож на меня – медленный, но крепкий.

– Надежный, – добавил я. – И когда все это закончится, можешь рассчитывать на меня как на друга.

– Во Фризии? – с улыбкой спросил шкипер.

– Во Фризии. – Я улыбнулся в ответ.

– Господин, я помолюсь за тебя.

– Спасибо тебе за это и за все, что ты сделал, – тепло сказал я.

Вечером я шел вместе с Финаном, следуя по дороге вдоль сточной канавы за городом. Я подробно поведал ему о событиях в Дамноке, но ему хотелось знать больше. Однако сначала я поинтересовался, как принц Этельстан, и получил ответ, что тот в целости и сохранности и обитает в доме Сигтригра.

– Хотел ехать с нами, – добавил Финан.

– Ну еще бы.

– Но я сказал, что это невозможно. Господи, только представь себе, что нас ждет, если он погибнет, будучи заложником? Боже избави!

– Он знает, что не может идти с нами, – заметил я.

– И все равно просился.

– Чтобы его убили? В этом обвинят меня, мир будет нарушен, и мы окажемся по шею в дерьме.

– А сейчас это не так?

– Ну, до подмышек уже точно, – признал я.

– Так плохо, да? – (Мы молча прошли несколько шагов.) – Так, значит, лорд Этельхельм в Дамноке?

– Раздает серебро, – сказал я. После чего поведал другу все подробности, закончив описанием моего замысла захвата Беббанбурга.

Ирландец выслушал, затем уточнил:

– Король Эдуард сообщил тебе, что под Беббанбургом четыреста скоттов?

– Во главе с парнем по имени Домналл.

– Говорят, в бою он настоящий зверь.

– Как и ты.

Финан усмехнулся:

– Значит, четыре сотни скоттов?

– По словам Эдуарда. Это число может включать гарнизоны, оставленные Константином в фортах в стене, поэтому, по моим прикидкам, под Беббанбургом по меньшей мере две с половиной сотни шотландцев.

– А у твоего кузена сколько?

– Точно не знаю, но он мог собрать сотни три. По сведениям Эдуарда, в форте у него двести человек.

– А у Эйнара?

– Он потерял корабль и часть воинов в Дамноке, но четыре команды в его распоряжении.

– То есть, допустим, еще человек сто двадцать?

– Самое меньшее, – согласился я.

– А сколько ведет Этельхельм?

– Если он теперь двинется, то возьмет, сколько сможет. Сотни три, а то и больше.

– Иеремия?

– Пятьдесят, от силы шестьдесят. Но под Беббанбургом его не будет.

– Вот как? – с сомнением произнес Финан. Он нахмурился, потом поднял камешек и запустил «блинчик» по поросшей ряской глади пруда. – Откуда ты знаешь, что Иеремия в этот самый миг не плывет вместе с Эйнаром к Беббанбургу?

– Не знаю.

– Значит, просто догадываешься.

– Иеремия служит и нашим и вашим, – рассуждал я, – потому не захочет показать, будто определился с выбором. Если он приплывет под Беббанбург, то будет вынужден встать на якорь вместе с кораблями Эйнара, и тогда мой кузен поймет, что чокнутый епископ его предал. А если войдет в гавань Беббанбурга, то этот вывод сделает Константин. Иеремия желает быть на стороне победителя, а значит, дружит со всеми. Может, он и безумный, но не дурак. Уверен, он укроется в Гирууме и станет выжидать.

Ирландец кивнул, соглашаясь с доводом.

– И тем не менее, если мы проникнем внутрь, нам придется иметь дело с тремя сотнями дружинников, – проворчал он.

– Скорее, с двумя.

– И пробиваться с боем на гору?

– Часть пути.

– А снаружи будет еще четыреста или пятьсот врагов, норовящих ударить нам в спину?

– Да.

– Не говоря уж про мерзавцев-скоттов, которые тоже не будут довольны.

– Они вечно недовольны.

– Ну да, это так.

Мой друг запустил еще один камень и посмотрел, как он тонет в темной воде пруда.

– И Сигтригр тебе не поможет?

– Поможет, – ответил я. – Хотя не пойдет вместе со мной на приступ. Когда перемирие закончится, ему потребуются все воины, какие у него есть.

Финан сделал еще несколько шагов и подошел к засохшему дереву, черным столбом возвышавшемуся на берегу пруда. Других деревьев поблизости не было, а это погибло так давно, что ствол его раскололся, из зияющей трещины выглядывал густой мох, а от веток осталась только пара голых обрубков. К этим одиноким сукам были прибиты или привязаны многочисленные полоски ткани.

– Древо молитв, – сказал ирландец. – Здесь обитал какой-то святой?

– Здесь обитал бог.

– Бог? – Он с удивлением посмотрел на меня. – Ты хочешь сказать, что какой-то бог решил поселиться в этом проклятом месте?

– Один выстроил тут палаты.

– Иисус милосердный, ну и странные у тебя боги. Или, может, этому малому – Одину – просто нравились болота? – Финан вытащил из-за пояса нож. – Думаешь, боги внимают молитвам?

– Я бы на их месте не стал. Только представь: воющие бабы, плачущие дети, хнычущие мужики!

– Ты великий воин, – заявил мой друг. – Но, к счастью, не бог.

Он отрезал полоску от своей куртки, нашел пустое местечко на ветке и привязал кусочек ткани. Потом закрыл глаза и помолился, но предназначалась ли его молитва Одину или христианскому Богу, я не спрашивал.

– Я не могу придумать лучшего способа захватить крепость, – признался Финан, глядя на полоску ткани.

– И я тоже, разве что мне удастся собрать тысячу воинов. А этого я не могу, деньги у меня кончаются.

– Ну еще бы! – Он расхохотался. – Ты ведь швыряешься ими, как епископ Вульфхерд в борделе. – Его рука коснулась неровного кусочка ткани. – Поэтому да будет так. Да будет так.

Эдит я разыскал в маленькой церкви Гримесби. Пусть город был датский и населен по преимуществу язычниками, но процветание его зависело от кораблей и моряков, и ни один портовый город не разбогатеет, если будет отпугивать торговцев. Христианские моряки за милю увидят крест над церковью и поймут, что здесь им рады. К тому же я то и дело повторял своим сторонникам из христиан, что мы, язычники, редко обижаем их единоверцев. Мы верим, что богов много, поэтому привыкли смотреть на религию другого человека как на его личное дело. А вот христиане, извращенно полагающие, что Бог только один, считают своим долгом убивать, калечить, порабощать или порочить любого, кто с ними не согласен. При этом говорят, что делают это для его же блага.

Эдит отправилась в церковь не помолиться, а ради имеющегося там пола. Не заставленный мебелью и просторный, он позволял раскатать штуку льняного полотна. Ткань была голубая.

– Прости за цвет. – Эдит вместе с еще двумя женщинами на четвереньках ползала по полотну. – Надо было бы выкрасить его в отваре резеды. Я спрашивала цвет потемнее, но все темные материалы были только из шерсти.

– Шерсть слишком тяжелая, – заметил я.

– Но эта, льняная, дорогая. – На ее лице отразилась озабоченность.

– И белый цвет будет плохо виден на голубом фоне, – добавила Этна, жена Финана.

– Тогда возьмите черный.

– Черной материи у нас нет! – воскликнула Эдит.

– У него есть, – сказал я, глядя на попа, мрачно стоявшего у алтаря.

– У него? – переспросила Эдит.

– Он ее на себе носит, – бросил я. – Стащите с него сутану!

– Господин, не надо! – Поп забился в угол. Это был лысый коротышка с узким лицом и беспокойными глазами.

– Можно раскрасить ткань. Воспользуйтесь смолой, – предложил Финан. Потом кивнул на священника. – Из этой жалкой рясы два оленя не получатся, ведь нам нужно по одному на каждую сторону. А смолы в гавани сколько угодно.

– Отличная мысль! – торопливо подхватил поп. – Используйте смолу!

– Она не успеет высохнуть, – сказала Этна. – Одна сторона еще могла бы, но нам нужно перевернуть ткань и закрасить изнанку.

– А если уголь? – нервно предложил священник.

– Смола, – подвел я черту. – Только на одной стороне. А потом нашьете это на парус «Ханны».

«Ханна» была одним из трех купленных Бергом кораблей. До этого он назывался «Святой Кутберт», но Берг, ненавидевший христианские имена, нарек его «Ханной».

– «Ханна»? – спросил я у него.

– Да, господин. – Он зарумянился.

– Это в честь дочери Оллы?

– Да, господин.

– Девчонки, желавшей продать своего брата в рабство?

– Именно.

Я воззрился на него, вогнав в краску:

– А тебе известно, что переименовывать корабль – к несчастью?

– Известно. Но если девственница помочится в трюм, то все будет в порядке, да? Мой отец всегда советовал: найди девственницу и попроси… – Он не договорил и просто махнул рукой в сторону переименованной «Ханны». – Тогда ведь все будет хорошо, правда? Боги не станут сердиться.

– Ты нашел девственницу в Эофервике? – изумленно спросил я.

Парень снова покраснел:

– Нашел, господин. Да.

– Ханну?

Увалень смотрел на меня преданным, щенячьим взором, страшась моего неодобрения.

– Она такая милая! – выпалил Берг. – И может быть, когда все кончится…

Норманн слишком нервничал, чтобы договорить.

– Когда все закончится и мы победим, – сказал я, – ты можешь вернуться в Эофервик.

– А если не победим? – с тревогой спросил он.

– А если не победим, то мы все погибнем.

– Ух! – Берг расплылся в улыбке. – Значит, мы обязаны победить, так ведь, господин?

Чтобы победить, мне требовались хвост лошади Берга, кусок голубой материи, немного смолы и милость богов.

– Этого должно хватить, – сказал я Эдит той ночью.

Мне не спалось, и я спустился в гавань. Смотрел, как отражение лунного серпа дрожит в устье реки за якорной стоянкой. Тем временем три моих боевых корабля поеживались под ночным ветром. «Ханна», «Эдит» и «Стиорра». Берг назвал корабли женскими именами, выбрав два имени для меня и одно для себя. Наверное, если выбор был бы за мной, я предпочел бы «Гизела», в память о матери моих детей, и «Этельфлэд», в честь той, кому я дал присягу и никогда не нарушал ее, но выбор Берга тоже был хорош. Я улыбнулся, вспомнив, как мялся Берг и как мысль о двенадцати- или тринадцатилетней девчонке превращала этого воина в студень. Сколько ему, подумалось мне: восемнадцать? Девятнадцать? Парень стоял в «стене щитов», сходился с меченосцами и копейщиками, убивал и познал упоение битвой, но от смазливого личика и каштановых кудрей у него поджилки тряслись, как у пятнадцатилетнего юнца, впервые идущего в бой.

– О чем думаешь? – Ко мне подошла Эдит и, просунув свою руку под мою, положила мне голову на плечо.

– О силе женщин, – признался я.

Жена сжала мою руку, но промолчала.

Я искал предзнаменования, но ничего не находил. Птицы не летали, даже собаки в городе не лаяли. Причина моей бессонницы – ожидание битвы, страх, что мои расчеты не верны.

– Уже за полночь? – спросил я у Эдит.

– Не знаю. Едва ли, но все возможно.

– Мне необходимо поспать.

– Выходите на рассвете?

– До рассвета, если получится.

– Сколько займет плавание?

Я улыбнулся:

– Если ветер будет попутный – два дня. Если нет, то три.

– Значит, через два или три дня… – Голос изменил ей.

– Мы дадим первую битву, – закончил я вместо нее.

– Боже милостивый, – простонала Эдит, и мне показалось, что это была молитва. – А вторую?

– Еще дня через два, возможно.

– Ты победишь! – воскликнула она. – Ты Утред. Ты всегда побеждаешь.

– Обязан победить, – проговорил я.

Мы помолчали немного, просто прислушиваясь к поскрипыванию судов, дыханию ветра и слабым шлепкам волн.

– Если я не вернусь… – начал я, и она зашикала, пытаясь меня остановить. – Если я не вернусь, веди наших людей в Эофервик. Сигтригр позаботится о тебе.

– Разве он не собирался двинуться на север?

– Он уже должен был выступить, но, если я не уцелею, он поспешит вернуться в Эофервик.

– Ты уцелеешь, – твердо заявила она. – Я пожертвовала церкви кольцо с изумрудом и произнесла молитву.

– Что-что ты сделала? – переспросил я, ошеломленный.

– Пожертвовала церкви кольцо с изумрудом.

Было у нее золотое украшение с дорогущим изумрудом. Подарок Этельреда – моего бывшего врага и ее любовника. Эдит никогда перстень не носила, но я знал, что она хранит его – не ради воспоминаний. Ценность вещицы могла обеспечить жене какую-то защиту в этом опасном мире.

– Спасибо.

– Я не сказала священнику почему, но попросила его помолиться за нас.

– Теперь он себе новый дом построит. – Я хмыкнул.

– Пока молится, пусть хоть пиршественный зал выстроит. – Эдит поежилась, глядя на отражение луны в воде. – Флаг готов, как и лошадиный хвост.

– Спасибо.

– Ты вернешься! – яростно воскликнула жена.

Мне вспомнилось, что я всегда хотел умереть в Беббанбурге. Но не сейчас. Не сейчас.

– Скорее всего, я пошлю за тобой, – возразил я. – Через две или три недели жди кораблей.

– Я буду постоянно молиться.

Я увлек ее прочь от гавани. Мне требовалось поспать. Сейчас в постель, а завтра поутру мы отплывем навстречу битве.

В час летнего рассвета в устье царило спокойствие. Воды реки были серебристо-серого цвета и слегка колыхались, будто морская богиня дышала во сне. На пристани царила суматоха: воины грузили щиты, кольчуги и оружие на три корабля, уже осевшие под весом припасов. Тут были бочонки с элем, бочонки с соленой сельдью, бочонки с хлебом двойной выпечки, бочонки с солониной и дюжины пустых бочонков. В неглубоких трюмах лежали увязанные кучами мешки, набитые соломой. У всех трех кораблей на штевнях возвышались кресты: тонкие, высокие кресты из свежего дерева. Мой сын командовал «Стиоррой», Финан шел за шкипера на «Ханне», а я расположился на «Эдит».

– Прощайтесь! – приказал я, повернувшись к пристани. – Время идет!

Солнце уже почти поднялось над горизонтом, касаясь серебристо-серой реки золотым краем.

Финан не был моряком, поэтому с ним плыл Берг, который, будучи норманном, знал, как управляться с кораблем и пережить бурю. Я предпочел бы взять Финана к себе на «Эдит» – со времени нашего знакомства мы с ним не расставались, но в ближайшие несколько дней нам предстояло воевать тремя отдельными отрядами, поэтому лучше ему постоянно быть среди своих людей.

– Надеюсь, погода будет тихая, – сказал он.

– А мне нужен свежий южный ветер, – ответил я. – Так что молись.

Мой друг коснулся креста на груди.

– Господи, мы мечтали об этом дне многие годы, – пробормотал он.

Я порывисто обнял друга:

– Спасибо, что остался.

– Остался?

– Ты ведь мог вернуться в Ирландию.

– И не увидеть, чем все закончится? – Он усмехнулся. – Иисус милосердный, да еще бы я не остался!

– Это не конец истории, – возразил я. – Я пообещал Этельфлэд позаботиться о ее дочери.

– Господи, ну и дурак! – Финан расхохотался.

– И с Этельстаном еще не все решено.

– Значит, жизнь и дальше не будет скучной, – заметил он. – А я-то уже сокрушаться начал.

– Ступай, – сказал я ему. – Мы отходим.

Эдит тихонько плакала. Я обнял ее. Остальные воины тоже прощались с женами и детьми.

Я погладил Эдит по рыжим волосам:

– Пришлю за тобой.

Наступило время подниматься на борт. Причальные концы были отданы, люди навалились на весла, отталкивая корабли от пристани. Весла застучали, когда их стали продевать в отверстия в корпусе или, как на моем корабле, вставлять в уключины. Указав на первые три банки по левому борту, я велел сделать пару гребков, чтобы направить нос «Эдит» в открытое море. Ренвальд наблюдал за нами с «Ренснэгл», и я помахал ему. Он помахал в ответ. Эдит выкрикивала слова прощания, ее голос почти терялся среди гомона чаек. Нареченный ее именем корабль легонько покачнулся, совершая поворот. Пальцы сжали молот на груди, я помолился, чтобы боги были добры к нам, потом взялся за рулевое весло.

– Все вместе! – скомандовал я. Лопасти весел переместились вперед и замерли над безмятежной водой гавани. – Греби!

И вот три судна вошли в устье, разрезая штевнями спокойную воду. Мы делали долгие гребки, просто направляли суда по фарватеру между вехами. Затем приняли к востоку, навстречу восходящему солнцу. Других кораблей не было видно.

Мы миновали Вороний Клюв – длинный коварный песчаный мыс, охраняющий вход в устье Хамбра, потом повернули на север, и похожий на шепот юго-западный ветерок вселил в меня надежду, что скоро можно будет поднять парус. Люди, уморившиеся на веслах, дерутся не так хорошо, как не уставшие.

Три корабля скользили в рассветный час летнего дня, и путь наш лежал на войну.

Плавание заняло больше времени, чем я ожидал, и гораздо больше, чем надеялся. Мы покинули Гримесби в штиль, но к полудню нежно шепчущий юго-западный ветер зашел к северо-западу и усилился почти до бури. Плохой знак. Ближе к вечеру нам пришлось грести встречь увенчанным белыми барашками волнам, несущим обломки весел и досок. То были остатки разбитого корабля. Более очевидного предупреждения от богов мне получать еще не доводилось. Не кресты ли на штевнях прогневали Ран, богиню моря? У меня не было животного для жертвоприношения, потому, передав рулевое весло Гербрухту, я вскрыл себе вену на правой, держащей меч руке и, пролив несколько капель в море, заверил Ран, что кресты на носах кораблей стоят только для того, чтобы я смог одержать победу, которая доставит радость богам.

Надо полагать, богиню это не удовлетворило: с большим трудом удалось нам найти приют той ночью. Мы шли вблизи берега и слышали, как атакует его рассерженный прибой. С приходом сумерек я испугался, что придется уйти на восток, в открытое море, и пробиваться в темноте сквозь высокие волны, но буквально в последние светлые минуты Ран показала нам устье речушки, и три наших судна осторожно втянулись на эту продуваемую ветром якорную стоянку. На берегу не было огней, не чувствовалось запаха костров, только бесконечные камыши да илистые отмели. При отливе той беспокойной ночью киль «Эдит» бился о песчаное или илистое дно. Зловредный северный ветер принес холодный воздух, не забыв прихватить и дождь.

Второй день оказался почти столь же скверным, за исключением того, что ветер развернулся так же неожиданно, как накануне. Он задувал с прежней силой, гоня волну, но теперь стал попутным, и мы могли поднять паруса и идти по ветру. Три штевня зарывались в валы, и сменившимся с весел воинам приходилось постоянно вычерпывать воду. К вечеру мы приняли к западу, следуя побережью Нортумбрии, но весь день держались довольно далеко от берега, чтобы любой, заметив в промежутке между шквалами наши паруса, подумал, что мы направляемся в Шотландию или еще дальше на север, во владения норманнов. Впрочем, встретилось нам только несколько суденышек – рыбачьих шаланд, – промышляющих вблизи от земли.

Я рассчитывал добраться до места назначения на третий день, но непогода нас задержала, и на третий вечер, в то время, когда, по моим прикидкам, нас ждала уже первая стычка, мы укрылись в устье реки Виир. На ее северном берегу стояло прекрасное каменное строение – до прихода данов это была церковь при аббатстве, и я помню тот день, когда свирепые воины Рагнара перерезали монахов, разграбили ризницу и спалили монастырь. Храм, будучи из камня, пережил пожар, хотя крыша обрушилась, оставив лишь закопченные стены да основание колокольни. Пока мы на веслах входили в устье, я заметил, что над церковью возвели новую крышу, и из дыры в ее скате курится дымок. Еще больше дыма приносил порывистый ветер от кучки домишек, обступивших старую церковь. Восемь рыбачьих лодок либо стояли, приткнувшись к берегу, либо были вытащены на галечный пляж, где тоже поднимался дым – от костров, на которых коптилась сельдь. Двое мальцов, чьей работой было отгонять чаек от подставок с рыбой, завидев нас, дали стрекача, но один из взрослых навешал им тумаков и заставил вернуться к делу, после чего остановился и стал ждать нас. Остальной народ наблюдал за нами, собравшись у хижин. Кресты на носах кораблей должны были убедить их, что мы не даны и не норманны, но тревоги это все равно не уймет. Я помахал им, но никто не ответил.

Затем, прямо перед тем, как солнце скрылось за западными холмами, от берега отошла лодчонка. Два человека гребли, третий сидел на корме. «Эдит» находилась ближе к берегу, и лодка направилась к нам. Я приказал всем язычникам спрятать молоты, а тем, у кого на лицах были чернильные наколки, притвориться спящими под банками. Я носил крест, но опасался, что меня узнают, поэтому забрался в тесное пространство под рулевой платформой на корме и накинул на голову капюшон, предоставив встречать гостей Свитуну – тот выказал себя в Дамноке парнем сообразительным. Я дал ему поносить золотую цепь и дорогой шерстяной плащ, отороченный мехом выдры.

– Мира Божьего этому кораблю! – окликнул нас пассажир лодки. Одет он был как священник, хотя я и сомневался, что Церковь рукоположила его. – Я поднимаюсь на борт! – сообщил он, когда лодка подошла к кораблю, и, не дожидаясь приглашения, перебрался через планширь «Эдит». Затем осведомился: – И кто вы, ради всего святого, такие?

Река Виир служила южной границей владений Иеремии, и всех местных попов тут наверняка назначает сам чокнутый епископ, утверждающий, будто его власть исходит непосредственно от пригвожденного Бога, а не из Контварабурга или из Рима. Этот священник был человеком низеньким, с вьющимися каштановыми волосами, с бородой, где цапле хватило бы места свить гнездо, и с широкой улыбкой, позволявшей видеть, что у него осталось только три зуба. Не дожидаясь ответа на заданный им самим вопрос, он сразу перешел к требованию платы.

– Если остаетесь тут до рассвета, то платите пошлину! Простите, но то не наша придумка, так Бог заповедал.

Говорил поп на датском, и Свитун, немного разумеющий язык, сделал вид, что не понял.

– Тебе чего нужно? – спросил он по-английски, говоря очень медленно и чересчур громко.

– Деньги! Монеты! Серебро! – Священник задвигал грязными пальцами, изображая, как будто отсчитывает на ладонь монеты.

– Сколько? – осведомился Свитун, по-прежнему очень разборчиво.

– Ты не сказал, кто вы такие! – возмутился священник, а я, сидя в своем укрытии, перевел его слова.

– Размер платы зависит от ответа? – поинтересовался Свитун.

Я снова предложил свой перевод.

Поп ухмыльнулся:

– Ну еще бы! Если ты нищеброд, вылезший из какого-нибудь засиженного мухами речного болота в Восточной Англии с грузом собачьего дерьма и гусиного помета, плата будет меньше. А если чертов западный сакс, затарившийся франкскими кольчугами и нейстрийским вином, – больше! Вы западные саксы?

– Он – да, – заявил я. – А ты кто такой?

– Я отец Ингвильд, и твой лорд должен мне по шиллингу за корабль. Три шиллинга за стоянку на ночь. – Он хмыкнул, понимая всю несуразность такого требования.

– Три пенни, – предложил Свитун, вполне уловивший содержание разговора.

Я перевел. Ингвильд нахмурился, глядя на меня.

– А это кто такой? – обратился он к Свитуну. Меня поп разглядеть не мог, поскольку я сидел в тени и был укутан плащом.

– Мой арфист, – ответствовал Свитун, предоставив мне переводить. – Он такой уродливый, что предпочитает не показываться.

– Трех пенни маловато будет, – заявил Ингвильд, явно удовлетворенный объяснением Свитуна. – Давай на шести сойдемся?

– Три, – стоял на своем Свитун.

– Пять.

– Три!

– По рукам. – Ингвильд снова ухмыльнулся, потому как вел торг на английском языке и, очевидно, пребывал в уверенности, что каким-то образом надул нас. – А теперь скажи, кто ты такой?

Свитун выпрямился и строго посмотрел на него.

– Я принц Этельстан, – величественно провозгласил он, – сын Эдуарда Уэссекского, этелинг западных саксов, посланный сюда отцом и его сестрой, Этельфлэд, правительницей Мерсии.

Ингвильд уставился на него с выражением открытого благоговения. Он открыл было рот, но сумел только пролепетать что-то нечленораздельное. Я советовал Свитуну врать уверенно, что он и сделал, и теперь мой дружинник стоял, высокий и начальственный, сверху вниз глядя на недомерка-священника.

– Так ты… – выдавил наконец поп.

– Называй меня господином! – бросил Свитун.

– Называй его господином! – с угрозой рыкнул я.

Ингвильд обвел глазами корабль, но не увидел ничего, кроме усталых воинов с крестами. По правде говоря, никакой принц Уэссекса не заплыл бы так далеко на север без общества своих советников, попов и впечатляющей охраны из ближних дружинников. Только вот откуда Ингвильд с Виира мог получить опыт общения с венценосными особами? Я давно убедился, что чем возмутительнее ложь, тем охотнее большинство людей в нее верит.

– Да, господин, – выдавил он, обомлев.

– Наш путь лежит в земли скоттов, – заявил Свитун высокомерно. – Нам велено провести переговоры с королем Константином в стремлении дать мир острову Британия. Не служишь ли ты Константину?

– Нет, господин!

– Так мы не в Шотландии?

– Нет, тебе следует плыть еще дальше на север!

– Кто же твой хозяин?

– Епископ Иеремия, господин.

– Ага! – воскликнул Свитун обрадованно. – Леди Этельфлэд упомянула, что мы можем встретиться с ним. Здесь ли он? Могу я его поприветствовать?

– Здесь его нет. Он в Гирууме. – Ингвильд махнул в сторону севера.

В надежде, что священник говорит правду, я испытал большое облегчение. Меня тревожило, что Иеремия, вопреки стремлению сохранить в тайне свое предательство, может отправиться под Беббанбург.

– Он радушно встретил бы тебя, я уверен, – поспешно добавил Ингвильд.

– А это близко? – уточнил Свитун. – У нас есть для него подарок!

– Подарок? – В голосе попа послышалась жадность.

– Леди Этельфлэд щедра, – заявил Свитун. – Она посылает твоему епископу подарок, но нам нужно спешить на север!

– Я могу его передать! – охотно заверил Ингвильд.

– Подарок должен быть вручен лично епископу Иеремии, – отрезал Свитун строго.

– Господин, Гируум лежит недалече к северу отсюда, – затараторил Ингвильд. – Всего ничего! В устье следующей реки.

– Мы можем заглянуть, – беззаботно предположил на это Свитун. – Если будет время. Передай лорду епископу, что мы благодарны за безопасное плавание через его воды, и попроси его помолиться за успех нашего дела. Мальчик! – Он щелкнул пальцами, подзывая Рорика. – Дай мне три пенни!

Взяв монеты, Свитун передал их Ингвильду, добавив серебряный шиллинг с изображением короля Эдуарда.

– Святой отец, это награда за твое доброе обхождение, – заявил сакс снисходительно. – И плата за твои молитвы.

Низко склонившись, Ингвильд попятился по палубе. В последний момент он вспомнил, что полагается перекреститься, и невнятно пробормотал благословение нашему кораблю, после чего во весь дух полетел к берегу в своей крохотной лодочке. Впрочем, я знал, что поутру, едва рассветет, в Гируум за холмами помчится гонец. По суше до города было рукой подать, а вот нам предстояло несколько часов пути, поэтому Иеремия узнает, что в его владениях появились три странных корабля. Он может поверить или не поверить, что мы послы из Уэссекса на пути в Шотландию, но ему сообщат, что мы христиане, и, как я надеялся, этого должно было хватить. Можно, разумеется, предположить, что мы саксы и уцелели после нападения Эйнара на Дамнок, а теперь вот узнали о предпринятой им разведке в пользу норманнов и намерены отомстить. Но в таком случае зачем нам заходить в Виир и тем самым предупреждать его? Это не единственная причина, по которой я рискнул вступить в переговоры с Ингвильдом. Проще было велеть ему убраться и не лезть в наши дела, но я решил воспользоваться возможностью и выяснить, действительно ли Иеремия в Гирууме. Я предусмотрительно велел Свитуну не задавать слишком откровенных вопросов вроде того, сколько воинов у Иеремии или есть ли в устье Тинана укрепления. Чокнутый епископ наверняка осведомится, спрашивали мы о чем-то подобном или нет. Отсутствие у нас любопытства его успокоит. Он все равно будет настороже, но мысль о подарке из далекой Мерсии наверняка его заинтригует.

– Возможно, я слишком много думаю, – сказал я Финану и сыну, когда те приплыли ко мне на «Эдит» после заката. – Как бы самого себя не перехитрить.

– Он ведь умен, да? – уточнил мой сын. – Иеремия то есть.

– Да, – подтвердил я. – У него ум хитреца, как у крысы.

– И при этом чокнутый?

– Чокнутый, хитрый, изворотливый и опасный.

– Прямо как Этна, когда не в духе, – вмешался Финан.

– И что он предпримет, если в устье Тинана войдут три незнакомых корабля? – осведомился Утред.

– Если у него есть хоть какой-то здравый смысл, он забьется в свой форт, – ответил я.

– И возможно, именно так и поступит завтра, – заметил мой сын мрачно.

– Важно, что он здесь, а Ингвильд это подтверждает, – сказал я. – Конечно, лучше бы застать его вне укреплений треклятого форта, но если не получится, так тому и быть. Мы все равно своего добьемся.

Завтра.

Старый римский форт в Гирууме располагался на мысу к югу от устья Тинана. С моря он не казался могучим – не более чем поросшая травой земляная насыпь на вершине холма, но я когда-то забирался на ту вершину и видел ров и вал, осевшие под действием дождей и времени и по-прежнему опасные для любого противника. Насколько я мог разглядеть, частокола Иеремия не выстроил, хотя просматривалась лишь сторона укреплений, выходящая к морю. Приступ же почти неизбежно будет производиться с материка.

Утро переходило в день к тому времени, когда мы обогнули мыс. Из Виира мы ушли на рассвете, идя на веслах по спокойному морю и неподвижному воздуху. Я заметил всадника, скачущего из поселения на север, и понял, что Иеремии скоро доложат о нашем прибытии. И он обязательно выставит на высоких зеленых насыпях форта дозорных, чтобы выяснить, прошли ли три корабля дальше на север или, напротив, заворачивают в Тинан.

Мы завернули. Ветер был переменчивый, словно не мог решить, откуда ему дуть, с севера или с запада, но достаточно сильный, чтобы взволновать море. Мы гребли. Торопиться нужды не было. Собирайся мы напасть на поселение Иеремии, то налегали бы на весла, гоня корабли со всей возможной скоростью. Надели бы кольчуги и шлемы, а на баках судов толпились бы воины, готовые спрыгнуть на берег. Мы же шли медленно, никто не надел шлемы, и на носах трех кораблей были кресты, а не драконы. Я наблюдал за фортом – он выглядел покинутым. Над зеленой стеной вала не щетинились копья. На укреплениях находилось несколько человек, и не более того.

Мы обогнули мыс, вошли в Тинан, и, увидев южный берег, я с облегчением выдохнул, потому как прямо передо мной, у недавно построенной пристани, уходящей от заболоченного берега к реке, стоял обшарпанный корабль Иеремии «Гудс Модер». К пирсу были причалены около дюжины рыбачьих шаланд, еще два рабачьих суденышка тоже бросили якорь поодаль от берега. Чуть ближе находился пологий пляж, на котором много лет назад меня освободили из рабства, когда красный корабль уткнулся носом в гальку и с его носа спрыгнули мои спасители. Родной дядя продал меня в рабство в твердом расчете на мою смерть. Но я ухитрился выжить, встретил Финана, тоже раба, и на том галечном пляже началась наша долгая дорога к мести. Теперь, как я уповал, она приближалась к концу.

Дозорные известили Иеремию о нашем подходе, и на берегу собралось четыре или пять десятков мужчин и женщин, другие спускались из древнего монастыря, служившего для Иеремии главным домом. Свитун, снова в подбитом мехом плаще и с золотой цепью на шее, стоял на носу «Эдит» и величественно помахивал рукой. Я находился на корме, откуда, сложив ковшиком ладони, окликнул сына, управлявшего «Стиоррой».

– Знаешь, что делать?

– Знаю! – бодро отозвался Утред.

– Не спеши!

Сын только осклабился в ответ, затем отдал гребцам приказ потихоньку вести «Стиорру» вверх по течению. Они не наваливались с силой, просто погружали лопасти в воду, немного уводя корабль в сторону от «Эдит» и «Ханны», которые подходили к пляжу, веслами удерживая суда против течения реки и отлива. «Стиорра» продрейфовала мимо нас, потом гребцы повели ее дальше, но очень неторопясь, создавая видимость, что корабль не намерен высаживать людей на берег, а просто подождет, когда всем остальным придет время снова выходить в море.

Мы медлили у берега, потому что я высматривал Иеремию и не находил его в ожидающей на галечном пляже толпе. Тут на невысоком холме, где стоял монастырь, появилась необычная процессия. Возглавляли ее двенадцать человек, которых, как мне было известно, Иеремия величал учениками. Однако эти ученики надели кольчуги, шлемы, взяли копья и щиты. За ними следовали шестеро ребятишек, все в белых балахонах с зелеными ветками, которыми они размахивали, распевая. А потом появился Иеремия. Чокнутый епископ восседал на ослике, животном таких малых размеров, что ноги седока волочились по земле. Прелат снова облачился в богато вышитое одеяние и держал епископский посох с серебряным крюком, поверх седых волос была нахлобучена митра. За ним шли три женщины в серых рясах и накидках монахинь. Звонко и сладостно звучащие голоса шести мальчиков перекрывали легкий шорох ветра и плеск коротких речных волн о камни. Я передал рулевое весло Гербрухту.

– Не отводи корабль от берега, – был мой приказ.

Фриз был опытным рулевым, и я доверил ему удерживать «Эдит» в нескольких шагах от пляжа, в то время как сам пробрался тайком в трюм, где прятались еще тридцать моих парней, все в кольчугах, но пока без шлемов. Щиты, мечи, секиры и копья лежали в готовности на палубе. Люди на берегу видели нас, но не догадывались про нашу готовность к бою. Я препоясался Вздохом Змея. Ухмыляющийся Рорик держал мой шлем – отличный шлем с серебряным волком, присевшим на гребне.

– Кто вы? – раздался голос с галечного пляжа.

Окликающий говорил по-саксонски – видимо, потому, что гонец Ингвильда сообщил Иеремии про нас. Послание, похоже, не вызвало тревоги, поскольку, хотя у многих из собравшихся имелись мечи, лишь двенадцать учеников были в доспехах.

– Я Этельстан Уэссекский, – провозгласил с бака Свитун. – Принес вам дружеский привет от моего отца, короля Эдуарда Уэссекского и его сестры, Этельфлэд Мерсийской!

– Ближе не подходить! – приказал человек.

– Леди Этельфлэд шлет вашему епископу подарок! – крикнул Свитун и поднял старый вонючий камзол, который мы завернули в отрез чистой материи. – Это пеленки – в них заворачивали младенца Иоанна Крестителя! На них сохранились пятна от его святой мочи!

Рорик, присевший рядом со мной, прыснул. Я шикнул на парнишку.

– Можешь бросить их мне! – заявил человек с берега, проявляя должную осмотрительность.

– Постой! Постой! – послышался визгливый голос Иеремии. Он слез со своего крошки-осла и широкими шагами спускался к берегу, вопя на родном датском. – Не будь так груб с нашими гостями! Подарок? Его следует принять с достоинством. Лорд Этельстан!

Когда епископ приблизился к урезу воды, я опустил голову пониже.

– Лорд епископ? – отозвался Свитун.

– Сойди на берег! – Иеремия перешел на английский.

– Хочешь, чтобы я прыгнул в воду?

– Чтобы ты прошел по ней, как наш Господь! Ты умеешь ходить по воде?

Свитун, застигнутый врасплох таким вопросом, растерялся.

– Ясное дело, нет! – ответил он наконец.

– Нужно упражняться! – воскликнул Иеремия с укором. – Нужно упражняться! Тут требуется вера, ничего кроме. Лишь одна вера! Ладно, подойди немного ближе, совсем чуть-чуть. Можешь взять с собой на берег шестерых. Пока только шестерых.

– Сделай это неуклюже! – прошипел я, обращаясь к Гербрухту.

«Эдит» отнесло немного вниз по течению. Этого я и хотел. Теперь Гербрухт скомандовал гребцам по правому борту сделать гребок. Ничего подобного он бы не приказал, если желал бы бережно подвести корабль к берегу. Потому что вместо того, чтобы тихо ткнуться носом в гальку, «Эдит» развернулась вниз по течению, которое медленно потащило ее в сторону моря. Делая вид, что всполошился, фриз крикнул гребцам навалиться на весла всем вместе.

– Ну, сильней давай!

Когда «Эдит» рванулась вперед, он резко взял рулевое весло на себя, и я почувствовал, как судно поворачивается к берегу.

– Давай! – заорал Гербрухт. – Еще разок!

Он отлично справился.

Тем временем Финан, а точнее, Берг, бывший у ирландца за рулевого, неприметно провел «Ханну» вверх по течению при помощи исключительно легких, ленивых гребков и расположился шагах в пятидесяти-шестидесяти от нас. Теперь он развернул длинный корабль и тоже направил к берегу.

– Навались! – слышал я приказ Берга. – Навались!

– Еще разок! – ревел Гербрухт. – Ну же!

Длинные весла согнулись в последнем усилии, и штевень «Эдит» заскрежетал по камням. Она замерла, и кольчужные воины появились из трюма, перебираясь мимо гребцов и спрыгивая на берег. Парни Финана сыпались с носа «Ханны». Своими преднамеренно неловкими маневрами мы сумели взять Иеремию и его людей в клещи, тем временем мой сын, видя нашу высадку, стал резко набирать ход, направляя «Стиорру» к пирсу, расположенному в доброй половине мили вверх по течению.

– Епископ нужен мне живым! – напомнил я своим. – Живым!

Я покинул корабль почти последним. Плюхнулся в мелкую воду и едва не упал, но Видарр Лейфсон, один из моих норманнов, ухватил и поддержал меня. Рорик подал мне шлем. Щит я брать не стал. Преодолевая последние несколько футов до берега, я выхватил Вздох Змея, но сомневался, что он мне понадобится. Ему еще многое предстоит, и скоро; но сейчас, на этом берегу, мои дружинники отлично справлялись сами. Люди Финана находились выше по течению от воинов Иеремии, а мои ниже, и общие наши силы намного превосходили числом его дружинников. Будь у Иеремии хоть капля ума, ему следовало бы обратиться в бегство в ту же секунду, как он увидел, что происходит. Большая часть его людей не имела щитов и кольчуг, а визжащие дети и женщины только усиливали хаос. Однако Иеремия просто таращился на нас, а затем заорал, грозя своим посохом небу:

– Покарай их, Господь! Покарай их!

Трое из его учеников по ошибке приняли молитву за приказ и бросились на нас, но мои парни были готовы к бою, даже хотели его, изголодавшись по битвам. С галечного пляжа послышались звуки схватки, звон клинков. Каждому из бойцов Иеремии противостояли по меньшей мере двое моих. Я видел, как мечи отражают удары копий, как они вонзаются в туловища и врубаются в шеи, слышал злобный рык моих воинов, безжалостно кромсающих эту троицу. Женщины визжали, глядя, как их мужчин убивают.

Кое-кто из толпы – более сообразительные, чем погибшие, – побежали к старому монастырю на холме, но воинам Финана достаточно было взобраться на поросший травой берег, чтобы преградить им путь. Все закончилось в считаные мгновения. Три окровавленных трупа валялись на пляже, а остальной народ согнали к месту, где стоял на коленях Иеремия, взывающий к своему Богу.

– Пошли святых ангелов твоих, Господи! – завывал он. – Охрани рабов твоих! Вырви языки врагов твоих и ослепи очи их! Отомсти за нас, о Господи, отомсти за нас и спаси!

Тем временем его воины бросали оружие. Некоторые, подобно Иеремии, тоже опустились на колени, однако, в отличие от него, не для молитвы, а в знак покорности.

Я взглянул вверх по течению и увидел, что мой сын захватил «Гудс Модер». Я полагал, что пленить этот корабль даже важнее, чем пленить самого Иеремию. Поняв, что его обхитрили, чокнутый епископ взывал к помощи со стороны сил небесных.

– Пусть черви пожрут их потроха, о Господи! – визжал он. – А опарыши поселятся в их мочевых пузырях! Они отвратительны в глазах твоих, о Господи, так раздави их своей мощью! Пошли светлых ангелов твоих в отмщение за нас! Сгнои плоть недостойных и сокруши их кости! Будь милосерд, Господь! Будь милосерд!

Я направился к нему, галька хрустела под моими сапогами. Никто из людей епископа не попытался меня остановить.

– Испепели их неугасимым огнем, Боже! Утопи в вонючих испражнениях дьявола! – Обращенные к небу глаза Иеремии были плотно зажмурены. – Пусть Сатана наблюет им в глотки и скормит их мерзкую плоть псам своим, Господи! Накажи их, Боже! Покарай! Молю Тебя о том во имя Отца, и Сына Его, и…

– …и еще одного, – закончил я за него, стукнув плашмя клинком Вздоха Змея по его плечу. – Здорово, Иеремия.

Он открыл свои голубые глаза, посмотрел на меня, помедлил с удар сердца, затем предъявил мне улыбку чистую, как у младенца.

– Здравствуй, господин. Как любезно с твоей стороны навестить меня.

– У меня к тебе разговор.

– Как замечательно! – расцвел он. – Я люблю слова! Люблю! А ты, господин, любишь слова?

– Ага, – сказал я и коснулся лезвием меча его впалой щеки. – И мое любимое слово – «банахогг».

Это означает «смертельный удар», и я усилил его звучание, уткнув епископу в лицо Вздох Змея.

– Это замечательное норманнское слово, господин, – пылко заявил Иеремия. – Самое замечательное слово. Но из всех норманнских слов мне больше всего нравится «тилскипан». Как думаешь, мы можем прийти к тилскипан?

– Ради этого я и прибыл, – сообщил я ему. – Чтобы прийти к соглашению с тобой. А теперь поднимайся.

Нам предстояли переговоры.

– Нет, господин! Нет! Нет! – рыдал Иеремия. Слезы катились из этих удивительно голубых глаз, сбегали по глубоким морщинам и исчезали в короткой бороде. – Нет, прошу тебя! Нет!

Последнее «нет!» было стоном отчаяния. Он стоял на коленях, сцепив в мольбе руки, и смотрел на меня, судорожно вздыхая.

В ночной церкви ярко вспыхнуло пламя. Языки его взметнулись, поплясали с минуту, затем опали.

– Что это, по твоим словам, было? – спросил я.

– Ложка Иакова, господин.

– Теперь она превратилась в пепел, – радостно заявил я.

– Иаков размешивал этой ложкой похлебку для Исава, – сообщил Иеремия между вздохами.

Ложка, грубо вырезанная из древесины бука, превратилась в белый пепел в очаге с каменным углем – тот освещал и обогревал собор Иеремии. Еще немного света давали свечи в алтаре, но за окнами царила непроглядная, темная ночь. Здание, которое он настойчиво именовал собором, было каменным храмом, построенным давным-давно, задолго до моего деда, и некогда являлось важным для христиан местом. Но потом пришли даны. Монахов перебили, церковь и монастырь стояли в руинах до тех пор, пока тут не поселился Иеремия. Тогда он еще звался Дагфинром и был дружинником у Рагнара Младшего. Но однажды утром дан пришел голым в большой зал в Дунхолме и заявил, что отныне он сын христианского Бога и принимает имя Иеремия. Он потребовал, чтобы язычник Рагнар поклонялся ему. Брида, женщина Рагнара и ненавистница христиан, желала предать Дагфинра смерти, но Рагнар, приняв во внимание долгую его службу, сжалился над безумцем и отправил его с семьей на развалины монастыря, наверняка полагая, что этот чокнутый дурак долго не протянет. Но Дагфинр выжил. Безземельные, изгои, не имеющие хозяина воины, начали стекаться к нему и клясться в верности, и так он превратился в правителя Гируума и окрестных земель. Ходила молва, что вскоре по прибытии на руины Иеремия собрался выкопать колодец, но вместо воды обнаружил серебряный клад, спрятанный монахами Гируума. Не знаю, правда это или нет, но ему хватило денег, чтобы прикупить «Гудс Модер» и обзавестись флотилией шаланд, которые добывали близ устья реки сельдь, треску, лосося, щуку и мерланга. Рыбу коптили или засаливали и продавали по побережью. Брида, ставшая на деле правительницей Нортумбрии после смерти Рагнара, Иеремию не трогала. Либо распознала в нем эхо собственного безумия, либо, что более вероятно, забавлялась возмущением настоящих христиан и дурацкими выходками Иеремии.

Старинная церковь, с кое-как отремонтированной кровлей из соломы, была набита деревянными ящичками, в каждом из которых хранилось какое-нибудь из сокровищ Иеремии. К этому времени я успел сжечь ложку Иакова, прядь волос из бороды Елисея, соломинку из яслей младенца Иисуса, фиговый листок, которым Ева прикрывала левую сиську, и раздвоенную палку – при помощи нее святой Патрик изловил последнюю в Ирландии змею.

– А это что? – осведомился я, вскрывая очередной ящик.

– Нет, господин, только не это! Все что угодно, только не его!

Я заглянул внутрь и увидел сморщенное свиное ухо.

– Что это? – повторил я вопрос.

– Ухо слуги первосвященника, – пробормотал Иеремия сквозь рыдания. – Святой Петр отсек его в Гефсиманском саду.

– Да это свиное ухо, болван!

– Нет! Это ухо, исцеленное Господом нашим! Христос касался его! Он приставил его назад к голове слуги!

– И как тогда оно оказалось здесь, в этом ящике?

– Да снова отвалилось, господин.

Я поднес высушенное ухо к пылающей жаровне:

– Иеремия, ты соврал мне.

– Нет! – взвыл он.

– Ты лгал мне, – продолжил я. – Лгал раз за разом. Я видел тебя в Дамноке.

Рыдания прервались, по лицу Иеремии пробежала лукавая усмешка. Имелась у него способность к мгновенным перепадам настроения, – возможно, то было следствие его безумия?

– Господин, я так и знал, что это ты, – сказал он тоном хитреца.

– Но ничем этого не выдал.

– Я увидел твое лицо и в первый момент не был уверен. Поэтому я помолился, а Богу потребовалось время на ответ, и немного погодя он дал мне его. А когда я передал слова Бога лорду Этельхельму, тот счел меня чокнутым.

– И все-таки послал людей искать меня, – напомнил я.

– Вот как? – изображая удивление, воскликнул Иеремия.

– Это ты убедил его, что я был там! – Я разозлился. – Ты предал меня – своего господина!

– Я молился, чтобы Господь защитил тебя.

– Лживый ты опарыш!

– Господь – Отец мой. Он внемлет мне. Я молился!

– Мне следовало бы перерезать тебе глотку, – заявил я, и он заскулил. – Ты сообщил Этельхельму о своих подозрениях, чтобы услужить ему, так?

– Господин, ты ведь язычник! Я полагал, что исполняю волю Отца своего.

– Предавая меня.

– Да, – прошептал Иеремия. Потом нахмурился. – Ты язычник, господин. Я просто исполнял волю моего Отца.

– А на следующий день я видел «Гудс Модер» вместе с кораблями Эйнара. Так на чьей же ты стороне?

– Повторяю, я делаю работу, угодную Богу, – творю мир! Блаженны миротворцы, ибо их назовут детьми Божьими! Это мне архиепископ сказал. Сам архиепископ! Это слова Хротверда! Нет!

Последнее слово вырвалось отчаянным криком, когда я уронил высушенное ухо в пламя жаровни. Огонь вспыхнул, запахло паленым, и Иеремия снова всхлипнул:

– Архиепископ сказал, что я должен творить мир!

– Просто убей этого ублюдка, – прорычал из тени Финан.

– Нет! – Иеремия отполз к алтарю. – Нет! Нет! Нет!

– Лорд Этельхельм, привечавший тебя в Дамноке, в союзе с моим двоюродным братом, – напомнил я. – А ярл Эйнар, встретивший тебя и твой корабль по пути на север из Дамнока, служит в данный момент Константину. Оба считают, что ты на их стороне.

– Блаженны миротворцы, – пробормотал Иеремия.

– У меня мало времени, – продолжил я. – Всего лишь одна эта ночь. Но ее вполне достаточно, чтобы спалить все, что тут есть.

– Нет, господин!

– Позволь мне потолковать с ним, – попросил Финан.

Иеремия покосился на Финана и вздрогнул:

– Господин, мне этот человек не нравится.

– Он христианин, – возразил я. – Ты обязан его любить.

– Благослови тебя Бог, сын мой. – Иеремия осенил Финана крестом. – Но он все равно мне не нравится. Жуткий человек.

– Жуткий, – согласился я. – Но, быть может, ему удастся добиться от тебя правды?

– Я же сказал! Блаженны миротворцы!

Я помедлил, глядя на него. Вдруг он и в самом деле чокнутый? Часть времени он пребывает в совершенно здравом рассудке, а потом внезапно его разум переносится в некий отдаленный чертог, где существуют только он сам и его Бог. Расстройство, выказанное им, когда я сжигал его игрушки, было вполне искренним, как и страх, и все-таки он продолжал упорно врать. Финану не терпелось выбить из него правду, но я подозревал, что Иеремия даже обрадуется этому своего рода мученичеству. Да и выбивая из человека правду, ты никогда не можешь быть уверен в ней, потому как перепуганная жертва говорит то, что желает ее мучитель. Мне хотелось узнать правду, но чего, внезапно пришла мысль, хочет Иеремия? И почему он упомянул про архиепископа? Вспомнилось, что он ездил в Эофервик и разговаривал с Хротвердом, новым владыкой. Не может ли быть зерна истины в этих диких воплях о мире?

Я подошел к безумцу, тот инстинктивно отпрянул и стал хватать ртом воздух.

– Я не хочу… – начал он, но не смог договорить, разрыдавшись.

– Не хочешь чего? – спросил я.

– Говорить тебе! – яростно заявил Иеремия. – Ты не миротворец! Ты язычник! Ты Утредэрв! – Это означало Утред Проклятый, прозвище, данное мне христианами. – Ты поклоняешься идолам и изображениям медным! Ты оскорбляешь отца моего небесного! Я скорее умру, чем расскажу тебе! – Он зажмурил глаза и обратил лицо к кровле, где курился среди стропил дым жаровни. – Прими меня, о Господи! – возопил Иеремия. – Прими страждущего раба твоего в свои любящие руки. Прими! Прими! Прими!

Я присел на корточки рядом, наклонился и прошептал ему на ухо:

– Ты справился.

Он резко прекратил молиться, открыл глаза и посмотрел на меня. На миг он показался даже более испуганным, чем когда я жестко говорил с ним.

– Справился? – повторил епископ чуть слышно.

– Архиепископ попросил меня проверить, умеешь ли ты хранить тайну, – шепотом продолжил я.

– Ты разговаривал с… – начал он, но умолк, когда я приложил к губам палец.

– Финан не должен слышать, – прошептал я. – Ему нельзя доверять.

Иеремия энергично закивал:

– Господин, он выглядит как предатель. Нельзя доверять коротышкам.

– Да к тому же ирландец, – добавил я.

– Ох! Ну и ну! Да, господин!

– Ему должно казаться, будто я тебя ненавижу, – убеждал я. – Но меня прислал архиепископ! Он пообещал возместить все, что я сжег. Дал слово.

– Но ты… – Иеремия нахмурился, потом покосился на висящий у меня на шее молот. – Ты ведь не христианин!

– Тише! – цыкнул я, снова прижимая палец к губам. Бросив искоса взгляд на Финана, я еще больше понизил голос. – Смотри!

Я показал ему рукоять Вздоха Змея. На его яблоке был серебряный крест. Много лет назад мне дала его Хильда, которую я любил и люблю до сих пор, хоть она и живет сейчас в монастыре в Винтанкестере. Когда-то мы были любовниками. Я впаял крест в рукоять меча ради воспоминаний, но теперь он сослужил мне хорошую службу. Иеремия уставился на него. В серебре отражалось горящее в жаровне пламя.

– Но… – снова заикнулся Иеремия.

– Иногда труд во имя Христа должен вершиться в тайне, – прошептал я. – Скажи мне, Иеремия: одерживают ли христиане победы в битвах в Британии?

– Да, господин, – с восторгом ответил он. – Бог милостив, и Божье королевство год за годом прирастает на север. Язычники отступают! Божьи воины очищают землю!

– И кто же возглавляет этих Божьих воинов?

Некоторое время он таращился на меня, потом произнес очень тихо и с удивлением:

– Ты, господин.

– Верно, – сказал я.

И это было правдой, хотя я вел их в бой исключительно благодаря присяге, данной мной Этельфлэд. Я помедлил немного. Моя уловка сработала. Иеремия успокоился и приободрился, но теперь мне предстояло высказать догадку, и если я ошибусь, то утрачу завоеванное доверие.

– Архиепископ поведал мне про Линдисфарену, – шепнул я.

– Рассказал?!

Иеремия разволновался, и я с облегчением выдохнул. Догадка попала в цель.

– Он мечтает превратить ее в остров молитв, – сказал я, приводя слова Хротверда.

– Об этом он говорил мне, – подхватил Иеремия.

– Хротверд хочет, чтобы ты восстановил монастырь во всей его истинной славе.

– Это должно быть исполнено! – воскликнул Иеремия яростно. – Это место силы, господин, куда более великое, нежели Гируум! Молитву, высказанную на Линдисфарене, слышит Бог! Не святые, а сам Бог! С Линдисфареной я смогу творить чудеса!

Я снова зашикал. Наступило время второй догадки, но это было проще.

– Мой кузен пообещал тебе остров? – спросил я.

– Да, господин.

Я знал, что архиепископ Хротверд, человек чести и долга, никогда не пообещал бы Линдисфарену Иеремии. Остров и развалины монастыря были священны для христиан, потому что там жил и проповедовал святой Кутберт. Мой кузен не восстановил обитель, хотя остров и лежит в пределах видимости со стен Беббанбурга, наверное из опасения, что новое аббатство и его строения привлекут внимание пиратов. Но, оказавшись в осаде, он ощутил острую нужду в кораблях, способных доставлять провизию голодающему гарнизону, а небольшой флот Иеремии располагался близко от Беббанбурга. Обещание передать Линдисфарену оказалось простым способом заручиться поддержкой чокнутого епископа.

– Что именно пообещал тебе мой двоюродный брат? – спросил я. – Что поможет отстроить монастырь?

– Да, господин! – воскликнул безумец оживленно. – Он поклялся сделать Линдисфарену еще более процветающей, нежели прежде!

Я печально покачал головой.

– Архиепископу стало известно, – прошептал я, – что мой кузен также пообещал Линдисфарену черным монахам.

– Бенедиктинцам?! – ужаснулся Иеремия.

– Они же принесли саксам христианство, – пояснил я, – а тебе он не доверяет, потому что ты дан.

– Мы не даны и не саксы в глазах Божьих! – запротестовал епископ.

– Мне это известно. Как и то, что мой кузен ненавидит данов. Он использовал тебя. Хотел, чтобы ты доставлял ему припасы, а потом предал тебя! Черные монахи ждут в Контварабурге и прибудут на север, как только скотты уйдут.

– Господь этого не допустит! – воскликнул Иеремия.

– И поэтому он послал меня, – сказал я.

Он посмотрел мне в глаза, и я не отвел взгляда и не моргнул, но уловил грызущее его сомнение.

– Но лорд Этельхельм… – начал Иеремия.

– Пообещал золото черным монахам, – перебил его я. – Я думал, тебе известно про это. Мне казалось, что именно поэтому ты помог Эйнару напасть на него!

Чокнутый епископ покачал головой.

– Лорд Утред, – сказал он, имея в виду моего кузена, – хотел получить еду, потому что в его кладовых случился пожар. Но он боится, что лорд Этельхельм приведет с собой много людей. Ему кажется, лорд Этельхельм собирается захватить крепость.

– Я думал, мой кузен мечтает жениться на дочери Этельхельма?

– О да, господин. – Иеремия хмыкнул, его глаза широко распахнулись. – Особа весьма юная и созревшая! Утешение для твоего родича.

«Утешение за что? – подумалось мне. – За передачу Беббанбурга людям Этельхельма?»

– Так, значит, Этельхельм позволит моему кузену сохранить Беббанбург, но настаивает, чтобы гарнизон составляли его люди?

– Целая армия, господин! Готовая сокрушить язычников!

Выглядело правдоподобно. Если Беббанбург окажется в руках Этельхельма, армии саксов зажмут Сигтригра с севера и с юга. Мой кузен благоразумно избегал участия в войнах между саксами и данами, но назначенная олдерменом цена за спасение Беббанбурга включала участие Утреда в уничтожении Нортумбрии.

– А моему двоюродному братцу не по душе присутствие в крепости войска Этельхельма? – спросил я.

– Нет! Несколько человек – пожалуйста, но целая армия – нет!

– Так ты решил ослабить флот Этельхельма?

Епископ замялся. Я чувствовал, что ему хочется соврать, но я зарычал тихонько, и он вздрогнул.

– Господин, скотты уже планировали сделать это, – торопливо признал Иеремия.

– Ты про это знал? – осведомился я. Ответом был кивок. – Так что думает Бог о твоих переговорах с королем Константином?

– Господин! – возмутился он. – Я с ним не разговаривал!

– Разговаривал, – с укором заявил я. – Как иначе мог ты оказаться проводником при набеге его флота на Дамнок? Ты с обеими сторонами вел переговоры: с моим кузеном и с Константином.

– Не с королем Константином. Я клянусь в том чревом Пресвятой Девы.

– Ну, значит, с лордом Домналлом.

Иеремия помедлил, потом кивнул.

– Да, – тихо признался он.

– Вы выработали соглашение. Тилскипан.

– Да, господин.

– Тебе требовалась гарантия, – продолжил я, снова шепотом. – Кузен обещал тебе монастырь взамен помощи ему, но что, если он проиграет? Это тебя наверняка тревожило.

– Верно. Я молился!

– И Бог велел тебе вступить в переговоры с шотландцами?

– Да, господин.

– И те пообещали передать тебе монастырь в обмен на помощь?

– Да.

– И ты провел для них разведку в Дамноке?

Безумец снова кивнул.

– Но почему ты не принял участия в их нападении? Почему не сражался вместе с людьми Эйнара?

Он вперил в меня круглые глаза:

– Я миротворец, господин! Блаженны миротворцы! Я объяснил лорду Домналлу, что не могу держать меч – я ведь епископ! Я помогу скоттам, но не буду убивать для них. Господи избави!

– Да, и если бы ты дрался вместе с кораблями Эйнара, лорд Этельхельм узнал бы о твоей измене моему кузену, – предположил я.

– Верно, господин, – подтвердил он.

Мне подумалось, что если Иеремия и безумец, то безумец ловкий, хитрый и изворотливый, как змея. Ему удалось убедить и скоттов, и моего кузена, что он на их стороне, и поэтому получил возможность отстроить монастырь на Линдисфарене, кто бы из них ни победил.

– Ты на самом деле веришь, что мой двоюродный брат исполнит свое обещание? Или что скотты позволят тебе построить монастырь на их земле? Никому из них нельзя доверять!

Он посмотрел на меня, в глазах его стояли слезы.

– Господь хочет, чтобы я построил обитель, лорд! Он обращается ко мне, он требует, он ждет от меня этого!

– Тогда ты должен ее построить, – с чувством сказал я. – Архиепископ это понимает! И поэтому послал тебе сообщение.

– Сообщение? – жадно переспросил он.

– Он шлет тебе свое благословение и заверяет, что ежедневно молится о твоем успехе. Обещает поддержать твои труды на Линдисфарене и послать тебе сокровища, причем какие сокровища! Но только если ты поможешь мне.

Я прижал его ладонь к кресту в рукояти Вздоха Змея:

– Своей душой клянусь в том, что если я стану повелителем Беббанбурга, то ты станешь аббатом, епископом и правителем Линдисфарены. Клянусь тебе в этом во имя отца…

– Моего отца, – торопливо поправил он.

– Во имя отца твоего, и брата, и…

– Еще одного, – снова перебил Иеремия. – Не стоит упоминать имя этого другого, – возбужденно пояснил он. – Потому как это вызывает у Бога ревность. Он сам мне сказал.

– Ревность?

Иеремия решительно кивнул:

– Понимаешь, тот, другой, он ведь святой. – Слово «святой» он произнес с нажимом. – Тогда как отец мой и брат тоже должны быть святыми, даже еще святее, но это не так. И это очень неправильно!

– Неправильно, – охотно согласился я.

– Поэтому отец просил меня никогда не упоминать имени того, другого. Никогда.

– А еще твой отец велел тебе доверять мне.

На удар сердца мне показалось, что я зашел в своем обмане слишком далеко: Иеремия не ответил, только хмурился, таращась на меня. Потом плотно зажмурил глаза и пробормотал что-то нечленораздельное. Помолчал, явно прислушиваясь, кивнул, снова буркнул что-то, открыл глаза и посмотрел на меня с неподдельной радостью:

– Я только что спросил Его, господин, и Он говорит, что я могу доверять тебе! Хвала Ему!

– Воистину хвала Ему, – согласился я, по-прежнему держа руку епископа. – А теперь расскажи мне все, что я хочу знать.

И там, в старой церкви Гируума, в этой пропахшей дымом ночи, он поведал мне все.

– Лучше бы перерезал его поганую глотку, – буркнул Финан утром, а вернее, поздней ночью, потому что я поднял людей, когда еще царила глубокая тьма.

Костры, на которых давеча коптили на берегу рыбу, ярко запылали, когда мои люди подкинули в них плавника. При их свете воины шлепали по отмели, грузя брони и оружие на корабли. Другие костры горели выше по склону, окружая главный дом с пиршественным залом, в котором я поместил под замок мужчин, женщин и детей из числа подданных Иеремии. Охраняли их семеро моих дружинников, еще двое надзирали за Иеремией, который выклянчил разрешение провести ночь в своем наполненном реликвиями соборе.

– Господин, я буду молиться, – просил он. – Молиться за твой успех.

– Молиться! – фыркнул Финан. – Ты бы лучше разрешил мне перерезать ему его поганую глотку.

– Он безумец, а не злодей.

– Он хитер и изворотлив, это твои собственные слова.

– Иеремия верит в чудеса, – объяснил я.

Дагфинр Датчанин каким-то образом прослышал про христианские чудеса и убедил себя, что пригвожденный Бог даст ему силу творить их, если только он соберет достаточное количество реликвий. Вот так появился на свет Иеремия. Вину за неспособность обратить воду в шелковичный эль или исцелять слепых он приписывал тому печальному факту, что ему не дано владеть Линдисфареной.

– Это место силы, – твердил он мне. – На острове небо соединяется с землей! Священное место.

– Он собирается построить на Линдисфарене новый собор, – сообщил я Финану. – После чего будет править всей Британией.

– Король Иеремия? – бросил Финан презрительно.

– Не король – Папа Иеремия, и его королевство будет называться Царствием Небесным. В нем все будут жить в мире, не зная болезней, бедности, неурожая. – Иеремия доверился мне, поведал о своих амбициях, захлебываясь от возбуждения. – Там не будет лордов, – продолжал я. – Не будет крепостей, лев возляжет с агнцем, мечи перекуют на орала. Там не будет расти жалящая крапива, а мужчина получит право брать столько жен, сколько захочет.

– Господь милосердный, это все?

– Еще Бог объявил ему, что все чудеса начнутся на Линдисфарене, поэтому именно там он построит свой новый Иерусалим. Иеремия хочет переименовать Линдисфарену – ей суждено называться Блаженным островом.

– Блаженна моя задница, – проворчал Финан.

– А мне отведена роль Преосвященного и Высочайшего Защитника Блаженного острова.

– Зачем понадобился ему защитник, если все будут жить в мире?

– По его словам, дьявол будет бродить вокруг, аки лев рыкающий, норовя пожрать кого-нибудь из народа.

– А разве льву не полагается спать с агнцем? И кстати, что это за лев такой?

– Дьявол в обличье зверя.

Финан расхохотался и покачал головой:

– И ты пообещал отдать этому идиоту развалины монастыря?

– Я не вправе это решать, они принадлежат Церкви. Зато могу передать ему землю на острове. А если он заодно заберет и церковные земли, не буду его останавливать.

– Церкви это не понравится.

– До того, понравится это Церкви или нет, мне дела как до крысиного помета, – язвительно отрезал я. – А Иеремия безвреден.

– Он предаст тебя, – предупредил ирландец. – Как предал всех остальных.

По какой-то причине мой друг проникся неприязнью к епископу, и это было взаимно. Не потому ли, размышлял я, что чувства Финана, как христианина, оскорблены заблуждениями чокнутого епископа? Мне не составляло труда представить мнение христиан, что Иеремия издевается над ними, но уверенности у меня не было. Я пришел к мысли, что он искренен, даже если безумен, а вот Финану просто не терпелось перерезать ему глотку.

А мне не хотелось портить ему глотку или любую другую часть тела. Мне нравился Иеремия. Он был в самом деле безумен и глубоко заблуждался, а еще хитер, что доказал своими маневрами между Этельхельмом, скоттами и моим кузеном. Но вся его ложь и обманы совершались ради того самого чудесного царства. Епископ верил, что пригвожденный Бог на его стороне, а мне не хотелось оскорблять этого Бога или какого-либо другого, особенно в день, когда предстоит битва, о которой я мечтал всю свою жизнь. Поэтому я пообещал ему землю на Линдисфарене, а потом разрешил благословить себя. Его тонкие пальцы стискивали мне голову, пока он упрашивал пригвожденного Бога даровать мне победу. Иеремия даже порывался плыть с нами.

– Я могу призвать ангелов отца моего, чтобы они сражались за тебя, – пообещал он. Мне с трудом удалось отговориться, что его молитвы будут не менее действенны, если прозвучат в его собственном соборе.

– Пусть он живет, – проворчал Финан, – но не оставляй его здесь!

– Ну что может он натворить?

– Ты просто уплывешь и оставишь его тут?

– А как иначе?

– Не доверяю я мерзавцу.

– Ну что может он натворить? – повторил я. – Предупредить Беббанбург о нашем прибытии ему не по силам. Для этого нужен быстрый корабль, а у него никакого нет.

– Это же кудесник. Вдруг он летать умеет?

– Он жалкий, безвредный идиот, – возразил я, после чего отправил Свитуна отзывать стражу, наблюдающую за Иеремией и его людьми в древнем монастыре. Пришло время отправляться.

Иеремия воистину был жалкий, безвредный идиот, но не такой ли дурак и я сам? Я шел с кучкой людей брать неприступную крепость, где меня поджидали мой кузен, Эйнар Белый и шотландцы.

Мы отплыли на север.

Четыре корабля. «Эдит», «Ханна», «Стиорра» и «Гудс Модер» покинули Гируум в темноте. Я теперь шел на «Гудс Модер», оставив Гербрухта за кормчего на «Эдит». Мы двигались вниз по реке к морю, и плеск по воде был самым громким шумом в ту тихую ночь. При каждом погружении весла черная река вспыхивала мириадами сверкающих огоньков, а на поднятых лопастях капли горели, как жемчуга морской богини Ран. Это сияние я счел за знак ее расположения. Туман полосами прилипал к реке, но пробивающегося через тонкие облака лунного света хватало, чтобы мы различали темные берега Тинана.

В путь мы тронулись при низкой воде, но пока шли к морю, начался прилив. Какое-то время течение было против нас, но, едва обогнув мыс, мы повернули на север, и теперь оно нам помогало. К исходу дня нам еще предстояло побороться с течением, но я надеялся, что к тому времени ветер наполнит наши паруса.

Когда мы покидали устье, ветра не было. Царила ночная тишина, сквозь которую четыре корабля скользили, подгоняемые ударами весел. Облака ушли к западу, и над нами раскинулось звездное небо с сияющими звездами, а внизу рассыпался жемчуг Ран в спокойном море. Совсем спокойным оно, разумеется, не бывает. Тихое озеро может выглядеть гладким, словно покрыто льдом, но редко наблюдал я море таким же безмятежным, как в ту звездную, молчаливую ночь. Казалось, что сами боги затаили дыхание, и люди тоже не раскрывали рта. Команды при гребле обычно поют или, по крайней мере, ворчат, но той ночью никто не пел и не говорил, и «Гудс Модер» скользила по темной равнине подобно «Скидбланиру», кораблю богов, бесшумно творя свой путь меж звезд.

Пока неприметное морское течение несло нас на север, я таращился назад. Высматривал огонь на мысу в устье Тинана, подозревая, что Константин или, по меньшей мере, Домналл выставит дозор на северном берегу реки, чтобы наблюдать за кораблями Иеремии. Если там есть шотландские разведчики, вовремя до Беббанбурга им не доскакать, мы все равно придем раньше, однако они могут подать световой сигнал. Я смотрел, но ничего не видел. Надеялся, что скотты, расположившиеся к югу от беббанбургских владений, уже отошли, потому как к этому времени силы Сигтригра должны были пересечь стену. Зять обещал повести в поход на север, самое малое, полтораста воинов, хотя и предупредил, что давать настоящую битву Домналлу не намерен. Такая битва влечет большие потери, а у Сигтригра в свете грядущего вторжения саксов каждый клинок был на счету.

Сигнальный костер на мысу не появился. Берег окутывала тьма. Четыре корабля шли на север с «Гудс Модер» во главе. Она была самым маленьким и потому самым тихоходным из судов, поэтому другие подстраивались под нее. Только когда горизонт на востоке рассекло серое лезвие света, гребцы запели. Началось это на «Стиорре», откуда послышалась песнь про Иду. Я знал, что сын выбрал ее, ибо в ней велся рассказ про то, как наш предок Ида Огненосец пересек море и захватил крепость на высокой скале. В песне говорилось, что воины Иды оголодали, отчаялись и полезли вверх по скале, но были отбиты свирепым противником. Трижды откатывались они, усеяв склон трупами, и сгрудились на берегу, осыпаемые насмешками врагов. Приближалась ночь, с моря надвигался шторм, Ида и его воины оказались зажаты между крепостью и бурлящими волнами. Им грозила смерть от железа или от бури. Тогда Ида заявил, что предпочитает погибнуть от огня. Он поджег корабли, озарив море, и, схватив пылающую доску, пошел на приступ в одиночку. Ида был словно объят огнем, искры шлейфом тянулись за ним; он бросился на стену и тыкал пламенем в лицо врагам. Те побежали, устрашившись огненного воина, прибывшего из далекой земли. Отец подсмеивался над этой песней, приговаривая, что достало бы одного удара копьем или ведра воды, чтобы остановить Иду. Итог известен: наш пращур взял крепость.

Пение стало громче, когда его подхватили команды остальных трех судов. И под удары весел в ритм со строфами про огненную победу мы плыли на север вдоль побережья Нортумбрии. По мере того как солнце вставало над горизонтом, зажигая новый день, легкий ветерок погнал по морю рябь с востока.

Я предпочел бы южный ветер, пусть даже штормовой или хотя бы свежий – он зажал бы драккары Эйнара на их узкой якорной стоянке за Линдисфареной, но вместо этого боги послали мне слабый восточный бриз. И я, коснувшись молота на шее, возблагодарил их за то, что ветер хотя бы не северный. Иеремия подтвердил: суда Эйнара Белого укрываются на мелководном рейде за островом. Шторм с юга заставил бы их предпринять утомительный кружной переход до входа в гавань Беббанбурга. Ветер с востока тоже создаст им трудности при проходе ведущим на стоянку фарватером, но, едва миновав отмели, драккары смогут поднять паруса и помчатся на юг под ветром с левого борта.

– Господин, там есть еще один шотландский корабль, – предупредил Иеремия.

– «Трианайд»?

– Колода, а не корабль, – добавил епископ. – Скоттам нравится строить тяжелые корабли, поэтому не дай ему тебя таранить. Шотландец тихоходен, но раздавит твои борта, как молот, падающий на яичную скорлупу.

– Сколько на нем людей?

– Пятьдесят – самое малое. Он здоровенный.

Мне вспомнилось, что в Дамноке я видел командира ближней дружины моего кузена.

– Это ты доставил Вальдера из Беббанбурга? – спросил я у Иеремии.

– Я, господин, – повинился он. – А прежде него еще двоих.

– Как тебе это удалось? – осведомился я, подумав о том, что если бы шотландцы заметили корабли Иеремии под Беббанбургом, то догадались бы о его предательстве.

– В тумане, – сообщил он. – Я брал один из моих малых кораблей и дожидался в бухте у Кокедеса прихода густого тумана.

– И кто были те двое?

– Оба священники, – сказал он как-то с укором, видимо потому, что эти попы не признавали его епископского сана. – Я подобрал их с месяц назад и доставил в Гируум, откуда они своим ходом отправились на юг, на переговоры с лордом Этельхельмом.

«Прямо у меня под носом!» – с досадой подумал я.

– Их послали устроить брачный союз?

Иеремия закивал:

– За невестой дают богатое приданое, как я слышал! Золото, господин! А еще она милая крошка. – Он печально вздохнул. – И сиськи у нее как наливные яблочки. Я бы благословил ее как следует.

– Что-что бы ты сделал? – в удивлении спросил я.

– Возложил бы на нее руки, – ответил Иеремия с видом совершенной невинности.

А не такой уж он безумец.

В середине утра, когда солнце озарило покрытую невысокими волнами поверхность моря, ветер усилился. Мы подняли обтрепанный парус Иеремии, украшенный темным крестом, и, когда он наполнился, «Гудс Модер» накренилась под напором бриза. Мы убрали весла, позволив ветру нести нас на север. Идущие следом корабли поступили по нашему примеру, распустив большие паруса; появился и олень «Этельхельма», выделяясь смоляной чернотой на фоне бледно-голубого полотна пузатого паруса «Ханны».

Мы пока не проделали и половины пути, но ветер подгонял нас, дуя сбоку, белопенные волны разбивались о штевни, расходящиеся за кормой следы играли на солнце, и мы шли в Беббанбург.

Будучи молодыми, мы жаждем боя. В освещенных очагами залах мы внемлем сказаниям про героев: они одолевают недругов, разбивают дружины и окропляют клинки кровью. Юнцами мы слушаем похвальбу воинов, слышим их смех, когда они рассказывают про битвы, видим, как их распирает от гордости, стоит лорду напомнить про добытую с трудом победу. А нас, юнцов, которые еще не сражались, кому только предстоит упереть свой щит в щит соседа в строю, презирают и третируют. Поэтому мы упражняемся. Мы учимся день за днем управляться с копьем, мечом и щитом. Начинаем детьми, с деревянным оружием, нанося и получая удары. Выходим на схватку против взрослых, которые делают нам больно, обучая. Привыкаем не плакать, когда кровь из разбитой головы застит глаза, и постепенно учимся обращаться с клинком.

Потом приходит день, когда нам приказывают идти в поход вместе с мужчинами, уже не как мальчикам на подхвате, чтобы держать лошадей или подбирать оружие после боя, но как взрослым. Если повезет, для нас находится помятый старый шлем и кожаная куртка, а то и кольчуга, что велика и висит мешком. Нам дают меч с зазубренным лезвием и щит, посеченный вражескими клинками. Мы почти уже мужчины, но еще не вполне воины. И вот в один судьбоносный день мы впервые встречаемся с врагом и слышим боевую песню, угрожающий грохот ударов мечей о щиты, и до нас начинает доходить, что поэты врали и гордые песни – ложь. Еще до того, как «стены щитов» сойдутся, некоторые успевают обделаться. Мужчин трясет от страха. Они накачиваются медом и элем. Иные хвастают, но большинство молчит, если только не присоединится к хору криков ярости. Кое-кто шутит, и слышится нервный смех. Есть такие, которые блюют. Наши вожди подбадривают нас, напоминают о подвигах предков, о том, какое дерьмо наш противник, о судьбе жен и детей, если мы проиграем. Между рядами воинов расхаживают храбрецы, вызывая неприятеля на поединок. Ты смотришь на такого поединщика из числа врагов, и он кажется непобедимым. Это все настоящие великаны: с угрюмыми лицами, увешанные золотом, в сияющих кольчугах, уверенные, презрительные, свирепые.

«Стена щитов» воняет дерьмом, и всем хочется оказаться дома или где угодно, только не на этом поле накануне битвы. Но никто из нас не повернется и не побежит, иначе его будут потом всю жизнь презирать. Мы делаем вид, что хотим стоять тут, и, когда строй приходит наконец в движение, шаг за шагом, и сердце колотится в груди, как птица, машущая крыльями, мир утрачивает реальность. Мысли мелькают, страх подчиняет себе все, потом звучит команда ускориться для атаки, и ты бежишь, спотыкаясь, но остаешься в шеренге, ведь это тот самый миг, к которому ты готовился всю свою жизнь. И вот ты в первый раз слышишь грохот сталкивающихся «стен щитов», звон мечей и крики.

Так будет всегда.

Пока мир не обретет конец в хаосе Рагнарека, мы будем сражаться за наших женщин, за нашу землю, за наши дома. Иные христиане твердят о мире, о том, что война – зло. Кто не хочет мира? Потом какой-нибудь спятивший воин орет тебе в лицо имя своего поганого бога, и ты испытываешь только одно желание: убить его, изнасиловать его жену, взять в рабство его дочерей, завладеть его домом. А для этого нужно драться. Ты видишь, как люди умирают с распоротыми животами, из которых кишки валятся в грязь, с раскроенными черепами, с выколотыми глазами. Ты слышишь, как они задыхаются, хватают воздух, плачут, орут. Ты видишь гибель своих друзей, поскальзываешься на потрохах врага, видишь лицо человека, которому вонзил свой клинок в живот. И если три вершительницы судьбы у подножия дерева Иггдрасиль благоволят тебе, ты познаешь восторг битвы, радость победы и облегчение от того, что остался в живых. Затем возвращаешься домой, и поэты слагают песнь о той битве, и, быть может, там звучит и твое имя. Ты похваляешься своей отвагой, юнцы завистливо внимают твоим рассказам. В пережитом ужасе ты им не признаешься. Не скажешь, что тебя преследуют лица убитых тобой людей и как в последнюю минуту жизни они молили тебя о милосердии, но ты его не проявил. Не упомянешь про юнцов, которые звали мамочку, когда ты проворачивал меч в их потрохах и выкрикивал угрозы им в уши. Не признаешься, что просыпаешься по ночам весь в поту, с колотящимся сердцем от ужасных воспоминаний. Об этом ты не скажешь, потому что это ужас, а ужас следует прятать в глубине сердца. Признаться в нем – значит признаться, что ты боишься, а мы ведь воины.

Мы не знаем страха и шествуем гордым шагом. Идем в бой как герои. Воняя дерьмом.

Мы перебарываем в себе ужас, потому что должны защищать своих женщин, оберегать наших детей от рабства, а дома от разрушения. Поэтому боевые кличи не перестанут звучать до самого конца времен.

– Господин! – Свитуну пришлось коснуться моей руки, чтобы вывести меня из раздумий, и я очнулся, вздрогнув, и обнаружил, что ветер дует нам в борт, парус тянет хорошо, моя рука покоится на рулевом весле, а корабль отлично держит курс. – Господин? – В голосе у Свитуна звучало беспокойство. Он, должно быть, решил, что я впал в транс.

– Думал о кровавой колбасе, которую готовит жена Финана, – заявил я, но сакс продолжал встревоженно таращиться на меня. – В чем дело?

– Господин! – Свитун указывал за корму.

Я повернулся и увидел на краю южного горизонта четыре корабля, едва различимых на фоне облачной пелены, обрамлявшей край мира. Я видел только их паруса, казавшиеся темными и грязными по сравнению с белизной облаков, но не побоялся бы поставить Вздох Змея против кухонного ножа, что знаю, кто это такие. То были остатки флота Этельхельма, те большие корабли, которые стояли у пристани в Дамноке и пережившие набег Эйнара. Будучи крупнее наших судов, они имели и более быстрый ход. И не только это, но и более многочисленную команду. Наверняка Этельхельм распихал по палубам по меньшей мере две с половиной сотни воинов. Покуда казалось, четверка сильно отстает от нас, но и плыть было еще очень далеко. Успеют догнать.

Мой сын подтянул парус, чтобы «Стиорра» пошла быстрее. Он подвел ее к нашему правому борту и потравил шкоты, уравнивая корабли в скорости.

– Это Этельхельм? – крикнул он, сложив руки воронкой.

– А кто же?

Казалось, он хочет задать еще один вопрос, но потом передумал. Выбора у нас не было, если только мы не собираемся отказаться от цели путешествия и свернуть в один из немногих на этом побережье портов, но мой сын знал, что я этого не сделаю. «Стиорра» заняла свое место в строю.

К исходу дня я уже мог различить корпуса четырех преследователей, среди которых выделялся белый – «Эльфсвон». Они нагоняли. Я предполагал, что у нас по-прежнему есть шанс доплыть до Беббанбурга первыми, но просто выиграть гонку до крепости будет мало. Мне требовалось время, прежде чем Этельхельм успеет вмешаться. И тут боги показали, что любят нас, потому что ветер к югу, надо полагать, стал стихать. Большие паруса далеких кораблей опали, надулись, снова опали. Через пару мгновений солнце заиграло на лопастях их весел, длинные веретена мелькали. Однако ни одно идущее на веслах судно не могло сравниться по скорости с нашими кораблями, подгоняемыми благоприятствующим нам восточным ветром. На какое-то время флот западных саксов начал отставать, но полоса штиля оказалась не широкой. Паруса опять натянулись, весла убрали, и преследователи вновь стали медленно, но верно нагонять нас. К этому времени Этельхельм уже должен был узнать потрепанный корабль Иеремии и наверняка догадывался, что остальные три драккара мои. Он поймет, что я его опережаю.

К середине вечера я заметил на горизонте острова Фарн, а немного позже появился и Беббанбург, примостившийся на своей скале. Плыли мы быстро, ветер дул хороший, паруса несли нас вперед, а волнорезы рассекали валы, обрушивая на палубы фонтаны брызг. Мои люди облачились в кольчуги, препоясались мечами, и теперь прикасались кто к молотам, кто к крестам, и бормотали молитвы. Четыре западносаксонских корабля находились так близко, что я мог различить людей на борту, кресты на штевнях и даже вшитые в паруса канаты, придающие им прочность. И все-таки нас разделяло еще значительное расстояние. В моем распоряжении имелось немного времени, оставалось надеяться, что его хватит. Я натянул кольчугу, лучшую из своих, отделанную по краю золотом, на боку у меня висел Вздох Змея. Солнечный блик показал нам, где стоит человек с копьем. Видел я и скоттов: немногочисленный отряд всадников галопом скакал вдоль берега. Они заметили наши корабли и, подобно часовым на высоких укреплениях Беббанбурга, узнали «Гудс Модер». Теперь всадники спешат сообщить эту весть Домналлу.

Ветер гнал мой маленький флот к крепости, волны лизали корпуса кораблей. Кузен уже предупрежден о нашем приближении, и его люди наверняка выйдут на стены – посмотреть. Домналл отдаст Эйнару приказ выводить драккары в море, а Этельхельм тем временем изо всех сил старается догнать нас. Хаос вот-вот разверзнется, но, чтобы он принес победу, мне требовалось убедить всех в том, что видят они именно то, что ожидали увидеть.

Мой кузен ждал спешащий на выручку флот Иеремии. Он опасался, что Этельхельм, предоставляющий людей и большую часть припасов, приведет с собой слишком много дружинников и установит свой контроль над крепостью. Теперь кузен увидит небольшие корабли, и один из них – «Гудс Модер» с темным крестом на парусе и привычными оборванными снастями. Заметит грубо намалеванного прыгающего оленя на парусе «Ханны». И, я очень надеялся, поверит, что Иеремия пригнал обещанную помощь. Причем, судя по размерам кораблей, они не могут доставить более двух сотен воинов. Отряд значительный, это верно, но не настолько, чтобы взять вверх над гарнизоном. Позади нас, на некотором расстоянии от окруженных кольцом белой пены островов Фарн, шли большие корабли Этельхельма. Пока ни один из них не поднял флаг. Моего двоюродного брата их появление озадачит, но опять-таки я надеялся, что он прознал о приобретенных мной судах, и самым очевидным объяснением будет то, что эти суда – мои, а кресты на носах установлены для обмана. В моем первоначальном плане участия олдермена не предполагалось, но к тому моменту я понял, что его неожиданное появление может сыграть мне на руку.

Шотландцы и их союзник Эйнар предполагали совсем другое. Им тоже известно о подходе флота на выручку крепости, но Иеремия убедил их, что будет вести корабли Этельхельма очень медленно, на веслах.

– Чтобы драккары Эйнара смогли перехватить их? – спросил я у Иеремии в Гирууме.

– Да, господин.

– Но как ты собирался уговорить Этельхельма замедлить ход?

– Сообщил бы об опасностях.

– Каких?

– Камни! Между островами Фарн и материком полно рифов, ты ведь помнишь.

– Их легко обойти, – заметил я.

– Нам-то с тобой это известно, – согласился епископ. – А западным саксам? Много ли южан плавали в этих водах? – На его губах появилась ухмылка. – Я бы наплел им, сколько кораблей здесь потонуло, рассказал про подводные камни у входа в гавани, посоветовал бы очень аккуратно следовать за мной.

Эта осторожность и медленный ход дали бы шанс драккарам Эйнара и шотландскому кораблю перекрыть путь приближающемуся флоту. Этельхельму пришлось бы решать: пробиваться с боем или уклониться от предложенной ему морской битвы и отойти назад вдоль побережья. И ему все еще предстоит принять это решение, потому что, когда мы проплывали между островами и крепостью, я видел прямо по носу Линдисфарену и корабли Эйнара, на веслах покидающие стоянку. У них впереди нелегкий труд, схватка с противным восточным ветром, однако если бы я замедлил ход, спустил паруса и пошел с осторожностью на веслах, у Эйнара точно появился бы шанс перехватить меня. Вот только я замедляться не буду. Вода журчала и плескалась под нашим штевнем, ветер споро гнал нас к узкому входу в гавань. Скоро, очень скоро Домналл поймет, что его обманули.

А чего ожидал я? Пальцы коснулись молота на шее, затем креста в рукояти Вздоха Змея. Я ожидал еще до наступления ночи стать повелителем Беббанбурга.

Или умереть.

Вся эта безумная затея держалась на одной, всего лишь одной детали: откроет ли кузен врата крепости. Я снова коснулся молота и повернулся к Свитуну.

– Пора, – скомандовал я. – Пора.

Свитун был в облачении, позаимствованном у Иеремии, а тот, в свою очередь, захватил его во время разграбления какой-то церкви еще в бытность Дагфинром, дружинником Рагнара Младшего.

– Господин, они такие замечательные! – восхищался Иеремия, любовно поглаживая вышитый край ризы. – Эта вот сделана из нежнейшей шерсти ягненка. Попробуй!

Я не стал. Зато мы выбрали самое пышное из облачений, и Свитун щеголял теперь в белой сутане, ниспадавшей до лодыжек и расшитой золотыми крестами, риза поверх нее была покороче, края ее обшили алой материей и расписали языками красного и желтого пламени – Иеремия утверждал, что это адский огонь. На все это был надет палий, представлявший собой широкий шарф с вышитыми черными крестами.

– Когда я стану папой Севера, – по секрету сообщил мне чокнутый епископ, – то буду носить только золотое облачение. Буду сиять как солнце.

Сиять Свитун не сиял, но вид у него определенно был величественный, а тут он еще надел шлем с шерстяной поддевкой. Эдит пришила к этой поддевке серый хвост, срезанный у жеребца Берга. Как только Свитун напялил шлем на голову, он стал похож на дикаря с гривой седых волос, развеваемой порывами ветра. Пройдя на нос «Гудс Модер» и повернувшись к крепости, он принялся оживленно размахивать руками.

Люди в осажденном Беббанбурге видели, что Иеремия идет им на помощь, как он обещал и как они ожидали. На парусе «Ханны» имелся огромный герб Этельхельма. На штевнях наших кораблей возвышались кресты. Гарнизон видел, что свежий восточный ветер несет им избавление.

Мы двигались теперь прямиком ко входу в гавань. Солнце уже клонилось к западу, слепя мне глаза, но я заметил, как люди машут нам, и приказал своим махать в ответ. Я видел шотландцев, стоящих на дюнах к северу от пролива и просто наблюдавших – помешать нам они не могли. Дальше виднелись корабли Эйнара, которые вышли в открытое море и распускали паруса, намереваясь повернуть на юг и перехватить флот Этельхельма. Нас останавливать было уже поздно, а вот суда олдермена как раз подходили к островам. Я молился, чтобы они сели на камни, но восточный ветер унес их прочь от опасности. Я увидел флаг Этельхельма на мачте «Эльфсвон», но он вился в направлении крепости, и люди на стенах не могли его разглядеть. Команды кораблей Этельхельма тоже махали форту. Дай олдермен себе труд поразмыслить с минуту, то понял бы, что самый правильный для него образ действий – посадить одно из судов на мель напротив высоких укреплений Беббанбурга. Оттуда можно было бы окликнуть защитников и предупредить об опасности, но вместо этого он продолжал гнаться за нами, хотя видел, что не успевает. Мы летели к берегу, подгоняемые восточным ветром, наши штевни рассекали волны, паруса были туго надуты. Я уже чувствовал запах земли. Видел стяг моего кузена над Беббанбургом. Ближе к берегу глубина уменьшалась, волны становились короче. Мы вошли в бурлящий коридор, где гонимые ветром воды сталкивались с течением, но не сбавляли хода и шли, вздымая фонтаны брызг. И вот стены Беббанбурга уже высились над нами в такой близи, что с палубы можно было добросить до них копье, и я направил корабль в середину пролива. Чайки кружили и кричали над нашей мачтой; я резко увел валек весла от себя, и «Гудс Модер» уткнулась в песок в нескольких шагах от вырубленных в скале ступеней, ведущих к морским воротам Беббанбурга.

Закрытым воротам.

Следующей подошла «Стиорра», сев на мель рядом с «Гудс Модер», затем пришел черед «Ханны» и «Эдит». Все четыре корабля застряли в песках, перегораживая фарватер гавани. Люди прыгали с их носов с веревками из тюленьей кожи, чтобы закрепить суда. Другие тем временем выгружали пустые бочонки и набитые соломой мешки, призванные изображать обещанные припасы для кладовых Беббанбурга. Те, кто их таскал, были в шлемах и кольчугах, с мечами на боку, но все без щитов. Это должно было убедить защитников высоких стен, что мы явились не для боя. Половина моих воинов оставалась на борту, держа весла будто в готовности ввести суда в безопасные воды гавани.

Свитун скакал по песку и взывал к крепости. Я оставался на «Гудс Модер», стоя у нее на носу и глядя на морские ворота. Если их не откроют, мы пропали. На берег теперь сошли около сотни из моих людей, они перетаскивали бочки, ящики и мешки к каменной арке. Берг взбежал по ступеням к воротам и замолотил по крепкому дереву рукоятью меча. Финан перебрался на «Гудс Модер» и вопросительно посмотрел на меня.

– Но и копья пока не бросают, – заметил я, глядя на парапет, откуда на нас таращились защитники. Копий они не бросали, зато и ворота не отпирали, и я отчаянно надеялся, что не допустил в своих расчетах губительной ошибки.

– Откройте ворота! – взревел Свитун.

Берг снова замолотил о них мечом. Напор волн сближал корабли между собой.

– Во имя Бога живого! – вещал Свитун. – Во имя Отца, и Сына Его, и еще одного! Откройте ворота!

Я спрыгнул за борт, зашлепал по отмели, а взглянув на восток, увидел, как преследующие корабли Этельхельма и Эйнара мчатся к нам между бурунами лежащих близ берега банок. Два драккара столкнулись. Люди на них метали друг в друга копья. И хотя они вступили в схватку между собой, настоящим их врагом были мы. Когда нас зажмут под стеной Беббанбурга и навалятся разом, все будет кончено в несколько минут.

– Ворота! – орал Свитун, обращаясь к парапету! – Именем Господа я приказываю вам открыть ворота!

Гербрухт подхватил большой камень и пошел вверх по ступеням. Он явно намеревался разбить крепкие доски ворот в щепы, но даже при его исполинской силе мы не успели бы проникнуть в крепость до подхода вражеских кораблей. К фризу подошел мой сын и вместе с Бергом стал колотить рукоятью меча по запертым створкам. Свитун уже стоял на коленях, длинные конские волосы ниспадали ему на лицо.

– Смилуйся, Христос! – взывал он. – По милости Твоей повели этим людям открыть ворота!

– Бога ради! – отчаянно орал мой сын. – Отпирайте эти чертовы ворота!

Я уже собрался отдать приказ возвращаться на корабли, брать щиты и строиться. Если уж нам суждено умереть, то пусть это произойдет так, чтобы поэты сложили песнь, которую не стыдно будет исполнить в пиршественном зале Валгаллы.

И тут ворота распахнулись.

Берг и мой сын прошли через морские ворота первыми. Они не торопились. Утред убрал Клюв Ворона в ножны и помог защитникам сдвинуть одну из тяжелых створок, потом спокойно ступил в туннель ворот. Берг держал меч опущенным. Рискованно было посылать первым норманна, но у Берга висел поверх кольчуги крест, и гарнизон мог принять его за христианина, предпочитающего носить длинные волосы на манер викинга. Я видел, как они скрылись в туннеле, а за ними по пятам потянулись люди с мешками на плечах.

– Они вошли, – пробормотал Финан.

– Жди, – скомандовал я, но скорее не ему, а себе.

Мы прорабатывали этот момент. Нам важно было занять морские ворота, не возбудив подозрений, потому как за ними располагались верхние ворота, к которым нужно подниматься по крутой лестнице из высеченных в скале ступеней. Эти ворота бревенчатого частокола, охраняющего северный край высокой скалы, были далеко не такими внушительными, как нижние, и сейчас стояли открытыми. Однако если враг запрет эту калитку, то нам предстоит отчаянная схватка за обладание ею. Схватка, исход которой далеко не очевиден. Я заметил троих на входе. Они наблюдали за событиями внизу. Никто из них не выказывал тревоги. Все стояли в небрежных позах, один прислонился к косяку.

Соблазн шептал ринуться к верхним воротам в надежде, что мои передовые силы сумеют достичь их прежде, чем неприятель очухается, но ступеньки были крутые и высокие, и военная хитрость все еще казалась лучшей тактикой, вот только я видел, что погоня уже почти настигла нас. «Эльфсвон» приближалась ко входу в гавань. Я мог рассмотреть копейщиков в бордовых плащах у нее на носу. Их на миг заслонил фонтан брызг, когда о белесый нос корабля разбилась волна. Остальные корабли шли следом, и каждый принадлежал нашим врагам. Я обернулся на лестницу в скале, но ни один из моих воинов на ней еще не появился.

– Ну где же вы? – спросил я, ни к кому не обращаясь.

– Господи, не оставь нас! – вполголоса взмолился Финан.

На ведущей к верхним воротам лестнице появился человек в синем плаще и в дорогом серебряном шлеме. Он поднимался, причем не спеша.

– Это ведь не один из наших, верно? – спросил я у Финана. Мне обычно не составляло труда узнать любого из своих по доспеху или одежде, но этого синего плаща я еще не видел.

– Кто-то из команды «Стиорры», – заявил Финан. – Кеттил, я думаю.

– Все деньгами швыряется? – проворчал я.

Кеттил – молодой дан, любитель красиво одеваться. Он был элегантным, даже утонченным, что легко могло ввести в заблуждение. Вот воин остановился, обратился к кому-то внизу. Вскоре к нему присоединились Берг и мой сын, и они втроем стали подниматься к верхним воротам.

– Быстрее! – торопил их я.

Словно услышав меня, Кеттил выхватил вдруг сакс и махом преодолел последние три ступени. Я видел, как короткий клинок вонзился в живот тому из стражей, который опирался на столб ворот; видел, как Кеттил обхватил раненого, развернул его и столкнул вниз по каменистому склону. Сын и Берг с мечами наголо прорвались через ворота. Их люди побросали мешки с соломой и устремились наверх.

– Пошли! – заорал я воинам, ждущим с наружной стороны морских ворот. – Вперед! Пошли!

Я выбежал на берег и встревожился, увидев человека, неожиданно появившегося на каменной площадке над аркой морских ворот, потом узнал Фолькбальда, одного из моих доблестных фризов. Защитников на этой боевой платформе не оказалось, да и откуда было им взяться? Кузен полагал, что мы доставили ему свежие силы и припасы, и хотя выслал людей на северную сторону длинной Беббанбургской скалы, большинство из них скопилось у выходящих на море укреплений, чтобы понаблюдать за схваткой между кораблями Эйнара и Этельхельма. Суда эти почти уже достигли входа в гавань, и один из дружинников кузена, должно быть, наконец разглядел флаг с прыгающим оленем, развевающийся на мачте «Эльфсвон». Я увидел, как он прикладывает ладони ко рту и кричит что-то стражам у верхних ворот. Только вот стражи были уже мертвы.

– Я спросил у них, куда складывать припасы, – рассказывал позже сын. – И, прежде чем они сообразили, что имеют дело не с союзниками, мы их убили.

Остальные мои воины потоком вливались под арку морских ворот и топали по каменным ступеням к верхним. Мы сделали это! Мы прошли через полосу нижних укреплений, завладели лестницей и прорвались через внутренний частокол, проникнув таким образом в сердце крепости.

Впрочем, Беббанбург большой, а нас было мало. Мой сын, стоя с внутренней стороны захваченных верхних ворот, видел перед собой обширное открытое пространство. Оно простиралось вверх, к скоплению небольших домов и складов. Все строения лепились к подножию утеса, на котором угнездились главный дом и церковь, высившаяся над крепостью. Слева от него находилась стена, обращенная к морю. На ней собрались десятки мужчин и несколько женщин, понаблюдать за гонкой кораблей к гавани. Была среди этих зрителей группа, легко заметная благодаря блестящим доспехам. Роскошь навела Утреда на мысль о присутствии в этой группе моего кузена. Входивший в ее состав поп первым устремился к захваченным воротам. Увидев распростертые тела и кровь на камнях, он пожалел о своем порыве и повернул назад, к облаченным в сверкающие кольчуги дружинникам, вопя на бегу. К сыну прибывали воины, выстраивая линию для обороны захваченного рубежа.

– Принесите наши щиты! – приказал сын тем, кто находился у морских ворот. – Нам нужны щиты!

Наши воины побросали пустые бочонки и мешки с соломой и устремились к арке морских ворот. Те из воинов, кто оставался на борту, изображая готовность на веслах ввести корабли в гавань, теперь перебирались на берег, прихватив щиты для товарищей, уже попавших внутрь крепости. Рорик брел по воде, нагруженный нашим штандартом, моим тяжелым щитом, толстым плащом, подбитым медвежьим мехом и моим дорогим шлемом с волком на гребне. Мне подобало идти в бой во всей своей славе. Беббанбург этого заслуживал. Впрочем, прежде, чем надеть шлем и застегнуть на шее плащ, нужно было оказаться внутри стен, потому как вражеские корабли находились уже в опасной близости. Я обернулся и увидел бледный корпус «Эльфсвон», втягивающийся в пролив, в то время как большой шотландский корабль «Трианайд» наступал ей на пятки. Мимо меня пробежал Гербрухт, направляясь к кораблям, и я ухватил его за руку.

– Уходи за стены! Немедленно!

– Нам не хватает щитов!

– Возьмем у врага! Внутрь, живее! – заорал я. – Эй, вы все! Уходим в крепость!

Мы побежали к воротам. «Эльфсвон» была совсем близко! Я видел, как парус ее бешено заполоскал, когда потравили шкоты. На носу, нацеленном на берег толпились вооруженные воины. Они смотрели, как я ногами откатываю пустые бочонки из арки. Я отдал приказ запереть ворота, и дюжина добровольцев налегла на массивные створки. Их вес показывал меру страха моего кузена: каждая была в ладонь толщиной, изнутри усилена брусом и висела на мощных петлях, заскрипевших, когда створки пришли в движение. Гербрухт поднял здоровенный засов из обструганного бревна и с грохотом уронил его на скобы. За воротами послышался резкий скрежет киля о песок, потом штевень «Эльфсвон» врезался в покинутую «Эдит». Я знал, что воины Этельхельма спрыгивают на берег. Но, как и до них стражи у верхних ворот, они опоздали.

Я оставил Гербрухта с дюжиной парней оборонять морские ворота.

– Будьте наверху, – велел я им, указав на одинокую фигуру Фолькбальда на боевой площадке над каменной аркой. – И бросайте камни в любого ублюдка, который попытается вломиться.

– Большие камни! – с удовлетворением прогудел Гербрухт.

Он дал своей команде приказ собирать камни, которых тут имелось в изобилии, и носить по лестнице наверх.

– Господин, мы сделаем из их мозгов кашу, – пообещал фриз, потом обернулся, когда из-за ворот раздался второй, еще более мощный удар, сопровождающийся треском.

Я услышал яростную брань, звон клинка о клинок и сообразил, что это тяжелый шотландский корабль таранил «Эльфсвон». «Пускай мерзавцы дерутся между собой», – подумал я и взбежал по крутым ступенькам в Беббанбург.

В Беббанбург! В мой дом!

На какой-то миг я растерялся. Всю свою жизнь мечтал я возвратиться домой, и вот теперь, стоя внутри укреплений Беббанбурга, чувствовал себя как во сне. Звуки схватки внизу, крик чаек, голоса моих людей – все для меня стихло. Я просто стоял и смотрел, не в силах поверить, что наконец-то вернулся.

Беббанбург переменился. Я знал об этом, разумеется, потому что осматривал крепость с холмов, но все равно удивительно было видеть незнакомые здания. На вершине утеса стоял новый главный дом, вдвое больше того, какой достался по наследству моему отцу. Сбоку к нему пристроили каменную церковь, над западным торцом которой возвышался деревянный крест. С востока к церкви лепилась приземистая колокольня, я видел колокол, подвешенный в крытой деревянной раме на ее вершине. Ниже, на скальной плите между домом и смотрящими на море укреплениями, виднелись обгорелые руины здания. Остались от него лишь пепелище и несколько обугленных колонн. Я предположил, что это и есть уничтоженный пожаром склад. Другие склады, хранилища и казармы, многие из них новые и все сложенные из бревен, занимали пространство между утесом, на котором стоял главный дом, и восточной стеной.

В чувство меня привел грохот сталкивающихся кораблей, сгрудившихся в ведущем в гавань фарватере. Я обернулся и увидел, что еще два судна Этельхельма вступили в жестокую схватку, разгоревшуюся в гавани. Драккары Эйнара спешили на помощь шотландцам, которые одолели «Эльфсвон», но теперь подверглись натиску западносаксонских пополнений. Эта драка меня не касалась до тех пор, пока Гербрухт и его люди удерживают морские ворота.

Моим делом были дружинники кузена внутри крепости, но, к своему удивлению, я никого не видел.

– Сбежали, – презрительно бросил мой сын и указал на скопище складов за утесом, на котором стояли церковь и главный дом. – Отступили к тем зданиям.

– Они были на стенах? – спросил я.

– Десятков шесть. Но кольчуги имелись всего у дюжины.

Выходит, гарнизон оказался не готов, и это неудивительно. Оборона крепости – дело нудное. Большая часть времени уходит на наблюдение за осаждающим противником, а тот, если делает ставку на взятие форта измором, не предпринимает почти ничего, просто ждет. Я не сомневался, что кузен держит значительные силы, в доспехах и с оружием, у нижних ворот, и отряд несколько поменьше у ворот верхних. И те и другие располагаются в южном конце крепости. Но чего он мог опасаться со стороны морских ворот? Подобраться к ним можно только с воды, в противном случае нападающим придется совершить продолжительную прогулку по берегу под выходящими к морю укреплениями, и у часовых наверху будет много времени, чтобы предупредить о приближении врага. Нас эти часовые сочли друзьями и уже поплатились за свою ошибку.

– Отец? – В голосе сына звучала тревога.

Я смотрел на главный дом, удивляясь его размерам, и никак не мог свыкнуться с мыслью, что стою внутри беббанбургских укреплений.

– Разве нам не надо двигаться? – задал вопрос Утред.

Он, разумеется, был прав. Мы захватили врасплох неприятеля, оставившего без должной охраны северную часть Беббанбурга, а я теряю время, топчась у ворот.

– К дому! – Я надеялся овладеть самым высоким пунктом крепости и заставить воинов кузена атаковать нас из невыгодного положения, снизу вверх. Надев шлем, я закрыл нащечники, чтобы враги могли видеть только мои глаза под увенчанным волком металлом. Дав Рорику завязать тесемки нащечников, я накинул на плечи тяжелый плащ и застегнул золотую фибулу. На мне были браслеты, золотые и серебряные, трофеи прежних битв, а еще я взял крепкий щит с изображенной на нем волчьей головой Беббанбурга и извлек из ножен Вздох Змея. – К главному дому! – повторил я, на этот раз громче. Мои дружинники теперь все обзавелись щитами. Выглядели они свирепо и дико, лица прятали под шлемами. То были мои закаленные и яростные воины. – Вперед!

Ведомые сыном, они промчались мимо меня.

– Молодые ноги, – посетовал я Финану.

И в этот миг на колокольне ударил колокол. Я видел, как этот громоздкий инструмент раскачивается, как привязанная к нему веревка дергается, потому что колокол подпрыгивал. Звук был резкий, громкий и испуганный.

– Теперь они проснулись, – с усмешкой заметил Финан.

Колокол разбудил заодно и шотландцев. По меньшей мере, тех, кто еще не толпился на дюнах, наблюдая за приближением кораблей. Я видел, как мужчины и женщины выходят из хижин за гаванью и стекаются к берегу. Домналл примется гадать, что стало причиной тревоги, а заодно решать, не стоит ли воспользоваться моментом и не пойти ли приступом на нижние ворота. Мой двоюродный брат будет рассуждать так же, и страх перед атакой скоттов заставит его сохранить сильную охрану на южной стене. Константин, подумалось мне с мрачным удовольствием, не обрадовался бы, узнав, как его люди облегчили нам задачу.

– Развернуть флаг! – приказал я Рорику.

Знамя было таким же, какое реяло над главным домом, – стяг с волчьей головой Беббанбурга.

Прежде чем последовать за молодежью, я бросил быстрый взгляд назад. Вход в гавань теперь перегораживали четыре моих корабля, четыре судна Этельхельма, «Трианайд» и драккары Эйнара. Часть воинов Этельхельма, по пятам преследуемых норманнами, бежала на северный берег, другие вели отчаянный бой на корабельных палубах. Но главное сражение разыгрывалось, похоже, на пляже прямо под морскими воротами, и было скрыто от моих глаз. Гербрухт и его люди просто наблюдали за схваткой, а это означало, что ни западные саксы, ни скотты с норманнами не атакуют ворота. Получается, мои недруги дерутся между собой, и это заставило меня рассмеяться в голос.

– Что смешного? – поинтересовался Финан.

– Люблю, когда наши враги истребляют друг друга.

Ирландец хмыкнул:

– Я почти сочувствую ребятам Этельхельма. Проделать весь этот путь, чтобы им в задницу вцепилась шайка разъяренных шотландцев? Добро пожаловать в Нортумбрию.

Перед нами простирался слегка поднимающийся участок голой скалы. Во времена моего отца мужчины на нем упражнялись в обращении с оружием, а женщины в солнечные дни раскладывали тут одежду для сушки. За этой полосой начинались склады, казармы и конюшни, справа вздымался утес, на котором возвели новый дом и церковь. Добраться до них можно было только по грубой каменной рампе, повторявшей изгиб крепостной стены. Мой сын повел людей на рампу, местами переходящую в лестницу с вырубленными ступеньками. Шли они быстро. Передовые дружинники миновали храм и проникли через боковую дверь в главный дом. Почти в ту же минуту из главных его дверей, выходящих на море и кладовые, потоком хлынули женщины и дети. Они бежали вниз по каменным ступеням, сопровождаемые несколькими воинами моего кузена, у которых явно не наблюдалось желания сражаться на плоской вершине утеса. Мы с Финаном прибавили ходу, взбираясь по крутой каменной лестнице, ведущей с рампы к церкви. Колокол продолжал звонить, и меня подмывало зайти в здание, найти того, кто дергает за веревку, и утихомирить, но потом я решил, что этот отчаянный звон усиливает панику, а паника в тот вечер была моим добрым союзником. Заметив нас из дверей церкви, вскрикнула женщина. Я прошел мимо нее, следуя за воинами в полутьму дома.

– Утред! – крикнул я сыну.

– Отец?

– Построй наших перед домом!

Сын отдал приказы, и дружинники хлынули за ним на солнечный свет. В зале, среди столов, на каменных плитах пола валялись четыре тела – трупы тех, кто был застигнут внутри и имел глупость оказать сопротивление. В главном очаге догорал огонь, на кольце из камней, его окружавшем, пеклись овсяные лепешки. Я поднялся на помост и распахнул дверь в палаты без окон. В комнате, служившей, по моей догадке, опочивальней кузену, никого не было. Тут имелась накрытая шкурами постель, гобелены на стенах и три деревянных сундука. Их содержимое могло подождать. Я направился в зал, спрыгнул с помоста и резко обернулся, услышав справа рык. Это была всего лишь забившаяся под стол сука, защищавшая щенков. Теперь уже моих щенков, подумал я и вспомнил про охоту в холмах за гаванью. Мне почудилось вдруг, будто прошлое ожило и я слышу голос отца, эхом отдающийся в зале. Было не важно, что массивные балки расположены на высоте вдвое большей, чем в те дни, а сам зал длиннее и шире. Это Беббанбург! Мой дом!

– Возьми нормальное копье, вошь, – рявкнул на меня отец в тот последний раз, когда мы вместе охотились на кабана.

Гита, новая жена отца, моя мачеха, возражала, что настоящее копье слишком тяжелое для мальчика девяти лет.

– Тогда пусть его кабан выпотрошит, – ответил отец. – Окажет миру услугу, избавив его от такой вши.

И мой дядя захохотал. Мне уже тогда следовало услышать зависть и ненависть в этом смехе. Но теперь, жизнь спустя, я прибыл сюда, чтобы исправить зло, содеянное дядюшкой.

Я вышел через смотрящую на море дверь и обнаружил, что мои люди построились на ровном пространстве за ней. Мы взяли вершину Беббанбурга, но это не означало захвата всей крепости. Предстояло очистить скалу от врагов собирающихся внизу. Сразу под нами, у спуска с лестницы, по которой сбежали женщины и дети, простиралась полоса закопченного камня. Она сейчас находилась в тени фронтона большого дома и была захламлена обугленными деревяшками сгоревшего хранилища. Дальше шли остальные склады и казармы, где-то виднелись следы пожара. Проходы между ними заполняли воины моего кузена, на этот раз должным образом облаченные в доспехи и со щитами.

В этот момент я понял, что совершил ошибку. Я полагал, что захват главного дома, самого высокого в Беббанбурге места, заставит силы кузена атаковать нас и взбирающиеся по лестнице враги будут умирать под нашими клинками. Но люди в проходах внизу никакого желания умирать не выказывали. Они ждали нашей атаки, и я вдруг сообразил, что, если у двоюродного брата есть хоть капля ума, он оставит нас торчать на вершине, а сам отобьет морские ворота и впустит людей Этельхельма.

Теперь от нас требовалось разгромить стягивающиеся воедино силы кузена прежде, чем он додумается до имеющейся у него возможности. Нам придется спуститься в этот лабиринт зданий и обратить врагов в бегство. А я до сих пор понятия не имел, сколько воинов под началом у моего кузена. Знал лишь, что чем быстрее я начну истреблять их, тем скорее снова смогу называть Беббанбург домом.

– Утред! – окликнул я сына. – Ты держишься здесь с двадцатью дружинниками. Прикрывай наши спины! Остальные, за мной!

Я побежал вниз по ступеням, соединявшим вход в дом с тем местом, где располагалось сгоревшее хранилище.

– Образовать стену! – скомандовал я, достигнув подножия лестницы. – Стену! Финан, твоя левая!

Перед нами были две улочки, заполненные врагами. Неприятель до сих пор не пришел в себя. Враги не собирались сражаться в этот летний вечер, а человеку требуется время, чтобы подготовить себя к риску умереть. Я видел их нервозность. Они не выкрикивали оскорблений, не устремлялись с угрозой на нас. Просто ждали, укрывшись за щитами. Я не дам им времени.

– Вперед!

Что видели воины моего кузена? Уверенных в себе воинов. Защитники теперь должны были осознать, что имеют дело с заклятым недругом, угрозой, нависавшей над Беббанбургом столь долгие годы. Видели дружинников, рвущихся в бой, и знали, сколь многое постигли мои бойцы за минувшее время. Во всей Британии не нашлось бы армии, способной потягаться опытом с моей; никто не пользовался репутацией столь свирепой, никого не боялись так сильно, как моих парней. Я иногда называл их своей волчьей стаей. Ждавшие нас в проходах между зданиями полагали, что эта стая сейчас начнет рвать их. Но эти перепуганные люди заблуждались. Мы не были уверенными, мы были отчаянными. Мои дружинники не хуже меня понимали, что скорость решает все. Битва должна быть короткой, или нас задавят числом враги, пока еще плохо соображающие, что происходит. Мы останемся жить, если будем действовать быстро, а иначе – умрем. Поэтому мои воины бросились в атаку с рвением, сходившим за уверенность.

Я руководил нападением на правую улочку. Чтобы перегородить узкий проход, достаточно было «стены щитов» с шеренгой из трех человек, но вместо этого враг попятился. Свитун, все еще в пышном епископском облачении и в шлеме с конским хвостом, находился по правую руку от меня и орудовал тяжелым длинным копьем, нанося удары отступающим защитникам. Один из них попытался отбить укол копья щитом, но принял его не на центр, а на край. В результате от сильного удара Свитуна щит отклонился в сторону, и я сунул Вздох Змея в освободившееся пространство, провернув лезвие, вошедшее в брюхо противнику, а когда тот склонился в агонии над мечом, врезал окованным железом краем щита ему по шее. Он упал.

Пока я пинком переворачивал сраженного на спину и вытаскивал Вздох Змея из трепыхающейся плоти, Свитун уже атаковал другого. На мой щит обрушился удар такой сильный, что обод уткнулся в металлическую полосу на моем шлеме, защищающую нос. Я отвел щит и увидел копье, нацеленное мне в глаза. Я уклонился и обрушил Вздох Змея на копейщика, поливавшего меня оскорблениями. Воин принял мой клинок на щит. Я почувствовал движение слева и обнаружил здоровенного детину в порубленном шлеме, заносящего секиру над моей головой. Это была та самая секира, что с такой силой двинула мне по щиту. Верзила сжимал ее двумя руками, и мне пришлось поднять щит, чтобы спасти череп, зная, что я открываюсь удару копьем снизу. Но копейщик тоже держал щит и потерял равновесие. Я надеялся, что нанесенный одной рукой укол не пробьет кольчугу.

Я инстинктивно сделал шаг под удар секирой, плечом толкнув здоровяка к стене дома с левой стороны улочки, и одновременно атаковал Вздохом Змея копейщика. Мне следовало бы взять Осиное Жало – в такой толчее с длинным клинком было не развернуться. Копейщик отступил, удар секиры пришелся на щит. Огромный противник бросил оружие и попытался вырвать у меня щит.

– Убейте его! – взревел он. – Убейте!

Отведя Вздох Змея, я ухитрился приставить острие к подбрюшью врага и надавил. Я почувствовал, как заточенный кончик проникает через кольчугу и кожу поддевки, входит в плоть и скребет по кости. Рев перешел в стон, но детина продолжал цепляться за мой щит, понимая, что, пока он его держит, я уязвим для его товарищей. Копейщик ткнул меня в бедро. Было больно, но боль прошла, когда Свитун пронзил его и с ругательством опрокинул на спину с торчащим из груди копьем. Я еще надавил на Вздох Змея и провернул лезвие. Верзила отпустил мой щит, когда Видарр и Беорнот, норманн и сакс, всегда сражавшиеся бок о бок со мной, протолкались вперед. Видарр взывал к Тору, а Беорнот к Христу, и вдвоем атаковали секирщика мечами. В меня ударил фонтан крови. Вскоре чуть ли не вся улица стала красной. Копейщик прижался к стене и охал, взывая о пощаде, но другой из моих волчат позаботился о нем. Они пощады не давали. Остальные враги обратились в бегство.

– Ты ранен, господин? – спросил Беорнот.

– Нет! Пошевеливайтесь!

Великан-секирщик, несмотря на многочисленные раны, все еще пытался подняться. Лицо его исказила гримаса ненависти или боли. Наконец Беорнот прикончил его, чиркнув мечом по горлу. На меня излился новый поток крови. В пылу битвы дан Ульфар сломал свой меч и подобрал секиру убитого.

– Идем дальше! Не давайте им закрепиться!

Улочка заканчивалась пустырем. Он тянулся до конюшни, построенной под выходящим на море оборонительным сооружением. Вышка с широкой боевой площадкой из крепкого дуба, на которой стояло около дюжины воинов кузена. Они, похоже, не знали, как им быть, хотя у троих имелись копья, которые они в конце концов и метнули в нас. Но мы видели полет оружия и легко уклонились. Копья бесполезно звякнули о камни. Враги, заполнявшие правую улочку, побежали на юг, предполагая присоединиться к защитникам верхних ворот за скопищем хранилищ, амбаров и казарм. Я собирался уже приказать моим людям атаковать эти здания и оттеснить обороняющихся к верхним воротам, зная, что мы можем обрушиться на это внушительное сооружение, используя широкую площадку по всему парапету стены. Но не успел я раскрыть рот, как услышал предупреждение Финана и увидел, что уцелевшие в короткой схватке в переулках, общим числом тридцать или сорок, устремились на север, к морским воротам. Это были те, кто оборонял улочку пошире, которую выпало очищать Финану. Обнаружив, что отступление на юг им перекрыто моими воинами, они решили поискать убежища под мощными стенами морских ворот. Дружинники с боевой площадки тоже побежали в ту сторону.

– За ними! – взревел я. – Финан, за ними!

Он, надо полагать, уловил нотки отчаяния в моем голосе, потому как немедля организовал погоню и повел ее следом.

А я действительно пришел в отчаяние и клеймил себя последними словами. Я оставил Гербрухта защищать морские ворота с малыми силами, а обязан был выделить мощный отряд. Дюжина парней фриза могла, занимая позицию на высокой боевой платформе над аркой, отразить любую атаку со стороны гавани, но теперь им грозит нападение с тыла. Причем враги могли отпереть ворота и впустить в Беббанбург целый поток неприятелей. Гербрухт – могучий воин, его люди опытны, но им придется уйти с площадки и оборонять арку, противостоя неприятелю, превосходящему их числом в три или четыре раза. А еще я не был уверен, что Гербрухт сообразит, как надо поступать. Я дернул Свитуна за рукав:

– Передай моему сыну, пусть идет к морским воротам. Живо!

Свитун бегом помчался по улочке к лестнице, я же побежал вдогонку за Финаном, продолжая клясть себя. А еще недоумевал. Все происходящее казалось нереальным, будто я видел сон, а не вел бой, которого ждал всю свою жизнь. Мои люди метались по крепости, как стая бестолковых собак, что загоняют то одного оленя, то другого, и нет охотника, который направил бы их. И это моя вина. Я понял, что потратил много часов, планируя, как проникнуть в Беббанбург, но не удосужился обдумать свои действия, когда окажусь внутри. Теперь инициатива была у противника, и я вынужден был сдать выгодную позицию на высоте, чтобы защитить тыл. У меня в голове клубился туман, день превратился в хаос.

А затем этот хаос еще усилился: как оказалось, я забыл про Вальдера.

Вальдер командовал ближней дружиной моего кузена. Человек, бросивший мне вызов в день первого прибытия кораблей Эйнара под Беббанбург. Я знал, что это опасный противник, воин, почти не уступающий опытом мне самому. Пусть он не участвовал в великих сражениях «стен щитов» – в ходе этих битв даны были изгнаны из Уэссекса и оттеснены с территории Мерсии, – но провел годы в борьбе с шотландскими налетчиками, наведывавшимися в Беббанбург как к себе в кладовку. Нужно быть крепким человеком, чтобы так долго сражаться со скоттами и остаться в живых, и немало было вдов в стране Константина, проклинавших имя Вальдера. В последний раз я видел его в Дамноке, куда его переправил Иеремия. Ему поручили сопровождать Этельхельма с дочерью Эльсвит в Беббанбург. Они плыли на «Эльфсвон», самом большом и первом из западносаксонских судов, и сели на мель на входе в гавань Беббанбурга. Там на них налетел и атаковал шотландский «Трианайд». Несколько минут спустя корабли сгрудились в узком проливе, и началась трехсторонняя битва между скоттами, норманнами и западными саксами. Там царила неразбериха, и я полагал, что она играет на руку мне.

Но я забыл про Вальдера и забыл про то, что он знает Беббанбург намного лучше меня. Я в крепости провел лишь девять детских лет, тогда как он прожил здесь гораздо дольше и всю свою жизнь посвятил обороне форта от врага. От меня.

Приближаясь к гавани, Вальдер сообразил, что вот-вот случится: «Эльфсвон» подвергнется нападению здоровенного «Трианайда», а на тот, в свою очередь, налетят задние суда. Намереваясь избежать этого безрассудного кровопролития, он собрал Этельхельма, Эльсвит со служанками и лучших из закутанных в красные плащи дружинников олдермена на носу белого корабля. «Трианайд» таранил «Эльфсвон», сминая борт и воинов на нем под тяжелым шотландским штевнем. Потом началась свалка, скотты прыгали на покалеченную «Эльфсвон», схватка разгоралась по мере того, как в нее вступали другие суда, а затем перекинулась на оба берега пролива. Вальдер воздержался от участия в ней. Вместо этого он спустился с носа «Эльфсвон» и повел свою группу сначала на запад, потом на юг, держа путь по каменистому берегу к сухопутным укреплениям Беббанбурга. Гербрухт заметил их.

– Я решил, что они удирают, – рассказывал он мне потом.

Но Вальдер знал Беббанбург и знал, что едва ли кто поведет атаку в том месте, где стены уходят ввысь на утес, вздымающийся над водой гавани. Даже высадившись с кораблей, осаждающие сочтут этот подъем слишком крутым. Однако там имелся тайный проход – небольшой лаз, – и чтобы туда забраться, не требовалась лестница. В том месте стояли два массивных дубовых бревна, выглядевших точь-в-точь как другие в ограде. Частокол этот строили на скале, и, в отличие от большинства подобных укреплений, бревна в нем не вкопали в землю, а уперли прямо в камень. Стена была старая и нуждалась в постоянной починке. Ремонт обходился дорого, потому что исполинские бревна приходилось доставлять или из материковых лесов, или по воде с юга. На замену одного такого уходила, по меньшей мере, неделя.

– В один прекрасный день, – говорил мой отец, – мы возведем стену из камня. Всю стену. Вокруг всей крепости.

Мой кузен начал эту работу, но закончить не успел, и на западном фасаде укреплений, обращенном к гавани, этом наименее вероятном месте, откуда могло произойти нападение, и располагались те два бревна. Они не были соединены шипами с соседними и не усилены брусом, связывающим остальную часть укреплений. Вместо этого их удерживали массивные железные нагели, вбитые в высокую боевую площадку. Дернув за нижнюю часть стволов, эти два бревна можно было оттянуть наружу так, чтобы образовалась узкая щель, через которую мог пролезть человек.

Подход к заветным бревнам был труден, еще менее привлекательным его делало то, что наверху над ними размещалось отхожее место крепости. Когда налетал ветер с запада, вонь становилась нестерпимой, но благодаря ей никто не шлялся возле секретного входа. Осаждающие могли наблюдать за воротами Беббанбурга, не догадываясь, что у гарнизона имеется лазейка, через которую можно выбраться из форта или, как в нашем случае, пробраться в него.

Я знал про старую калитку под выходящими на море укреплениями. Ее сделал мой отец, и я взвешивал шансы проникнуть в крепость, подобравшись с берега к этому потаенному входу. Именно так я взял Дунхолм – не обращая внимания на могучие оборонительные сооружения у ворот форта, провел отряд через калитку, предоставлявшую гарнизону доступ к источнику. Обороняющиеся сочли, что добраться до нее слишком трудно.

Старая калитка моего отца и впрямь была малодоступной. С берега к ней вел затяжной и крутой подъем, почти непосильный для воина в кольчуге, со щитом и с оружием. Помимо этого, как только крепость окажется в осаде, проще простого наглухо замуровать вход изнутри. Поэтому я быстро отбросил все мысли об этом пути.

Но о новом лазе на западной стороне я не знал. Шпионов в Беббанбурге у меня не было, и никто не мог сообщить про калитку или рассказать, что она еще опаснее прежней, потому как, проникнув через нее, человек оказывался скрыт за скалой, резко вклинивавшейся в этом месте внутрь укреплений. И пока я пребывал в неведении, Вальдер оттянул бревна наружу, позволив Этельхельму и его дружинникам в красных плащах просочиться. Воины собрались в скрытом месте под боевой площадкой, недалеко от большого зала. Мы не видели, не чуяли, не слышали их и никаким другим образом не могли догадаться об их присутствии.

Потому что старались расхлебать первую кашу, которую я заварил. Мы вели бой за морские ворота.

Гербрухт никогда не производил на меня впечатления умного человека. Фриз был здоровенным, сильным, преданным, жизнерадостным. Мало нашлось бы таких, кого я счел бы лучшим соседом в «стене щитов». Однако его не отличали ни быстрый ум Финана, ни решимость моего сына. Я поручил ему стеречь морские ворота, потому что счел это задачей немудреной, отлично подходящей упрямой, неторопливой натуре Гербрухта, и никак не ожидал, что этот великан сможет принимать стремительные и судьбоносные решения.

Но он оказался на это способен. И сделал правильный выбор.

Ни воины Этельхельма, ни скотты с их норманнскими союзниками, не попытались взять морские ворота приступом. Это был бы тяжкий труд, хотя и посильный, догадайся они использовать корабельные мачты в качестве самодельных лестниц. Организация штурма отняла бы целый день, а времени у них не было: они занимались тем, что рубили друг друга, те же немногие, кто подобрался к высеченным в скале ступеням, были встречены градом камней, которым осыпали их Гербрухт и его люди.

И тут фриз заметил людей моего кузена, потоком льющихся к верхней калитке, и сразу распознал опасность. Перепуганные беглецы могли отпереть нижние ворота и впустить вражеские орды. Поэтому Гербрухт оставил боевую площадку и отправил своих воинов вниз, чтобы перегородить «стеной щитов» арку.

Дружинники моего двоюродного брата получили изрядную трепку в уличном бою, где были сметены нашей яростной атакой, и теперь искали, где бы укрыться. Пробиться к главному дому они не пытались, я преграждал путь к южным воротам, где, по моим прикидкам, кузен сосредотачивал основные силы. Оставалась дорога на север. Внушительные каменные укрепления морских ворот обещали надежную защиту. Туда они и направлялись, когда заметили «стену щитов» Гербрухта. Была она маленькая, но перекрывала всю ширину арки и гарантировала смерть первым храбрецам, кто на нее сунется. Беглецы заколебались. Вожака у них не имелось. Никто не командовал. Церковный колокол продолжал сеять панику, из-за морских ворот доносились звуки боя. И испуганные люди замерли.

Финан ударил им в тыл.

Мой старый друг, как никто иной, понимал, какая резня ждет нас, если морские ворота откроют, и не стал терять времени, строя «стену щитов», а просто обрушился на врага с ирландской яростью, горланя безумную боевую песню. Он располагал преимуществом высоты, чувствовал страх противника и не дал ему времени осознать выгоды своего положения. Воины кузена обладали союзником в лице тех из людей Этельхельма, которые уцелели в ходе боя и теперь прижимались к воротам. Достаточно было одолеть дюжину бойцов Гербрухта, отпереть створки и впустить саксов внутрь. Но вместо этого они умерли. Парни Финана, обнаружив испуганного противника, отданного им на милость, с присущей воителям свирепостью милости не выказывали. Они залили каменные ступеньки кровью, а Гербрухт, видя истребление, вывел своих из-под арки и ударил вверх по склону. Когда я прибыл, люди кузена были мертвы или сложили оружие.

– Нам пленники нужны? – прокричал мне Финан.

На коленях стояли человек тридцать. Большая их часть подняла руки, показывая, что у них нет оружия. Примерно половина от этого числа полегла убитыми или умирающими, выкошенная яростной атакой Финана. Ни один из его воинов, насколько я мог видеть, не получил даже царапины.

В пленниках я не нуждался, но не хотел и смерти этих людей, часть из которых составляли почти еще мальчишки. Многие, без сомнения, являлись сыновьями держателей беббанбургских земель, кто-то приходился внуком тому, кого я знавал в бытность ребенком. Если я одержу победу, они станут моим народом, моими держателями, а то и воинами. Но прежде чем я успел ответить Финану, на ворота обрушились громкие удары.

– Гербрухт! – крикнул я. – Уводи своих обратно на боевую площадку!

– Да, господин!

– И еще: ты молодец, Гербрухт!

Из-за ворот раздался голос:

– Бога ради! Впустите нас!

Человек снова замолотил по воротам. Я предположил, что это уцелевший из числа тех, кто остался защищать корабли. Я разделял жалость Финана к ним. Их послали на этот суровый берег только для того, чтобы обречь на жестокую битву против диких северян. Милосердным поступком было бы открыть для них ворота и впустить. Некоторые из этих западных саксов могли даже сражаться за меня. Но я не имел права идти на такой риск. Морские ворота должны были оставаться запертыми, и это означало смерть для прижатых к ним людям Этельхельма.

– Финан, раздень сдавшихся догола! – распорядился я. – Перебрось их оружие через стену!

Я бы предпочел выслать пленников из форта, но это означало приговор для них. Раздеть их и обезоружить, и этого будет довольно. Они станут беспомощными.

Стук в ворота прекратился. Когда Гербрухт метнул с укреплений камень, послышался гневный рев. Кто-то выругался на норвежском, и это подсказало мне, что с наружной стороны морских ворот остались только люди Эйнара и скотты, и те и другие – враги моего кузена.

– Охраняй как следует! – велел я Гербрухту.

– Господин, они не войдут! – пообещал фриз. И я ему поверил.

Через толпу у верхних ворот протолкался мой сын и тронул меня за рукав кольчуги:

– Отец! Тебе лучше поторопиться.

Я пошел за ним через верхнюю калитку и увидел, что в самой середине крепости строится «стена щитов». Она начиналась от утеса, на котором стояли церковь и главный дом, и тянулась до обращенных к морю укреплений. В центре строя реял флаг. Мой флаг с волчьей головой. Под ним стоял кузен, собравший в кулак свои последние силы. Его люди били мечами по щитам и топали ногами. Отряд поменьше образовывал «стену щитов» у церкви, и оба они располагались выше нас.

– Сколько их? – осведомился я.

– На нижней скале – сто восемьдесят, – доложил сын. – И тридцать – у церкви.

– Получается, нас примерно поровну.

– Как хорошо, что ты не умеешь считать, – сказал Утред, более оживленный, чем ему полагалось быть. – Вот там еще ублюдки.

Значительная группа воинов вливалась в центр строя моего кузена, «стена щитов» раздвинулась, освобождая для них место. Я предположил, что это гарнизон верхних ворот. Мой кузен вызвал его на подмогу, предоставив отбивать атаки скоттов одним защитникам нижних ворот. Теперь я более четко мог разглядеть двоюродного брата. Он сидел на лошади, рядом с ним находились еще трое всадников. Все они располагались в середине длинного ряда дружинников на нижней скале.

– Он разжирел, – буркнул я.

– Кто?

– Мой кузен.

Сидя на большой лошади, он выглядел грузным. До него было слишком далеко, чтобы рассмотреть лицо под шлемом, но я знал, что, пока его люди колотят мечами по щитам, он таращится на нас.

– До него первого доберемся, – мстительно заявил я. – Убьем гада и поглядим, много ли желания сражаться останется у его людей.

С удар сердца сын ничего не отвечал. Тут я заметил, что он смотрит на вершину Беббанбурга.

– О, милосердный Иисус скачущий, – выругался он. Потому что прыгающий олень пожаловал в Беббанбург. – Как, черт побери, они вошли? – спросил Утред, и в его голосе не осталось уже и капли веселья, только удивление при виде облаченных в красные плащи дружинников Этельхельма, появившихся на высоком утесе. Они были в кольчугах, образовали «стену щитов» и издали радостный клич, увидев, как нас мало. Людей Финана, бывших еще на лестнице у морских ворот, разглядеть они не могли и сочли, что нас меньше сотни. – Как, черт побери, они вошли внутрь? – повторил вопрос мой сын.

Ответа у меня не было, поэтому я промолчал. Я пересчитал облаченных в красные плащи воинов и понял, что их самое малое шестьдесят, да еще пополнения подтягивались с южного конца крепости. Двоюродный брат, подбодренный появлением союзника, покрикивал на своих людей, тем временем два попа увещевали густеющую «стену щитов», без сомнения уверяя, что пригвожденный Бог желает видеть всех нас убитыми. Наверху, над крепостью, стоял Этельхельм в бордовом плаще и сияющей кольчуге. С ним тоже был поп, который прохаживался вдоль ряда воинов, благословляя дружинников идти на бой с нами.

За воротами топтались кровожадные норманны, а внутри смерть подравнивала две «стены щитов». До этой минуты я дрался плохо: водил своих воинов в бесплодные атаки и закончил лихорадочным отступлением. Хуже того, я дал врагу время опомниться от потрясения и собрать войска. Но теперь вдруг, увидев его в полной готовности, я ожил. Меня ранили в правое бедро – это сделал копейщик, с воплями сдохший в переулке. Я пощупал рану и обнаружил на пальцах кровь. Я помазал кровью мои нащечники и воздел пальцы к небу:

– Тор, прими мой дар! Это все для тебя!

– Ты ранен, – встревожился сын.

– Пустяки, – ответил я и рассмеялся. Помню, как я хохотал тогда, и помню недоуменный взгляд сына. Но лучше всего в памяти отложилась уверенность, что боги со мной, что они сражаются за меня, а мой меч будет их мечом. – Мы победим! – заявил я сыну. И чувствовал себя так, будто Один или Тор коснулись меня. Никогда мне не доводилось ощущать себя более живым и уверенным. Я знал, что не будет больше ошибок и это не сон.

Я пришел в Беббанбург, и Беббанбург станет моим.

– Рорик! – позвал я. – Рог с тобой?

– Да, господин.

Я протолкался вперед, направляясь к верхней калитке морских ворот. Финан привел на выручку малочисленному отряду Гербрухта около пятидесяти воинов, и эти пять десятков оставались пока внизу и перебрасывали через стену оружие, кольчуги и одежду пленников.

Люди часто видят то, что хотят увидеть. Мой кузен наблюдал, как примерно сотня врагов сгрудилась у северных ворот, и должен был прийти к мысли, что мы отступили и теперь зажаты между его превосходящими силами и злобными норманнами снаружи. И он уверовал в победу.

И Этельхельм тоже. Считать олдермен умел и заметил, что нас меньше и мы ниже. А еще, что мы в ловушке, и, пока солнце клонилось к горам на западе, его наверняка наполняло ощущение неизбежного возмездия.

Вот только я очнулся от своего дурного сна. И внезапно понял, как должны мои волки сражаться в конце этого дня.

– Финан! – крикнул я. – Держи своих вне поля зрения, пока не услышишь пение рога! Оставь шестерых помогать Гербрухту, прочих приведешь к нам. Ты будешь нашим запасом!

Больше никаких объяснений не требовалось. Выведя своих из тени, Финан увидит, чего я от него хочу. Ирландец кивнул, и как раз в этот миг церковный колокол, звонивший с минуты нашего появления в крепости, угомонился и воины кузена издали громкий клич.

– Что происходит? – спросил Финан.

– Этельхельм каким-то образом проник внутрь. При нем человек шестьдесят или семьдесят. Мы уступаем числом.

– Сильно?

– Изрядно.

Финан, видно, уловил мое настроение, потому как широко улыбнулся. А быть может, просто пытался подбодрить своих людей, которые внимательно слушали.

– Выходит, и ублюдок Этельхельм здесь? – обратился он ко мне. – Нас меньше, и мы ниже. Значит ли это, что мы атакуем?

– Еще как значит! – воскликнул я в ответ. – Ждите двух сигналов рога и подходите!

– Уж мы придем! – пообещал мой друг, а потом стал торопить своих воинов, которые сгоняли пленников в промежуток между скалой и внешними укреплениями.

Пропел рог. Не мой. Звук доносился из центра крепости и был долгим и печальным. Я решил, что кузен двинул свою «стену щитов», но, поднявшись, увидел, что сигнал просто возвещал появление одинокого всадника, направившегося в нашу сторону. Копыта жеребца звонко стучали по камню. Всадник находился еще далеко, вел коня медленно, и лицо его закрывали нащечники. На минуту я понадеялся, что это кузен, но тот оставался на месте, а Этельхельма я видел в обществе темно-красных плащей на скале. Выходит, одинокий конник – это поединщик, посланный задирать нас.

Я повернулся спиной к нему и посмотрел на сына.

– Сколько у наших людей копий? – спросил я.

– С десяток, наверное. Не так много.

Я отругал себя, что не вспомнил вовремя про копья – парни Финана наверняка побросали некоторое количество через стену, – но и десяти должно было хватить.

– Когда пойдем в атаку, поставь копейщиков во второй ряд, – велел я Утреду. – Щиты им не понадобятся.

Не дожидаясь ответа, я зашагал навстречу всаднику.

Вальдер явился с Этельхельмом, но при первой возможности, видимо, присоединился к кузену. Противник осадил коня шагах в двадцати от нашего строя и открыл нащечники, чтобы я мог разглядеть его лицо. Он надел ту самую накидку из медвежьей шкуры, что и в день прибытия Эйнара. Под этим густым мехом наверняка было жарко, но так дружинник выглядел крупнее, особенно сидя верхом на лошади. Суровое лицо обрамлял порубленный в боях шлем с когтистой орлиной лапой на гребне, а поверх кольчужных рукавов, как и у меня, красовались золотые браслеты. Воин во славе. Он смотрел, как я приближаюсь, потом поковырялся в желтых зубах, а извлеченное отправил с ногтя в мою сторону.

– Лорд Утред, – начал он, подразумевая моего двоюродного брата, – предлагает тебе немедленно сдаться.

– А прийти сам и сказать это он не осмелился? – спросил я.

– Лорд Утред не разговаривает с эрслингами.

– Но с тобой-то разговаривает.

Это довольно беззубое оскорбление по какой-то причине озлобило его. Я увидел исказившую лицо гримасу и услышал в голосе сдавленную ярость.

– Хочешь, чтобы я убил тебя сейчас? – прорычал Вальдер.

– Да, – преувеличенно обрадовался я. – Сделай милость.

Он осклабился и покачал головой.

– Я бы с удовольствием, – признался он. – Да вот лорд Утред и лорд Этельхельм хотят взять тебя живым. Твоя смерть послужит им увеселением в зале сегодня.

– Слезай с коня и сразись со мной, – ответствовал я. – Твоя смерть повеселит моих людей.

– Если сдашься сейчас, – продолжал он, пропустив мимо ушей мой вызов. – Твоя смерть будет быстрой.

Я рассмеялся ему в лицо:

– Вальдер, ты боишься сойтись со мной?

Он только плюнул в ответ.

Я повернулся к нему спиной.

– Это Вальдер, – крикнул я, обращаясь к моим воинам. – Он слишком боится сразиться со мной! Я предложил, он отказался. Он трус!

– Тогда пусть выйдет против меня! – Мой сын вышел вперед.

На самом деле я не желал, чтобы кто-то из нас дрался с Вальдером – не потому, что опасался его мастерства, а просто хотел напасть на врага прежде, чем тот соберется с мужеством. Воины, противостоящие нам и стучащие мечами по щитам, не были трусами, но человеку требуется усилие, чтобы заставить себя раскрыть объятия смерти. Нам всем страшно в «стене щитов», только дурак будет утверждать обратное. Мои люди были готовы, а воины кузена едва начинали осознавать факт, что на исходе этого летнего дня им предстоит рисковать жизнью. Церковный колокол посеял в них панику. Они предвкушали очередной скучный вечер, а вместо этого их ждало свидание со смертью. На подготовку к этой встрече нужно время. К тому же они знали мою репутацию. Их попы и вожди предрекали им победу, а страх нашептывал, что я никогда не проигрываю. И я хотел атаковать, пока этот страх подтачивает их мужество, а поединок с Вальдером откладывал атаку. Ради чего, разумеется, он к нам и приехал. Требование о сдаче, которое, как ему прекрасно было известно, я отклоню, имело целью дать защитникам крепости время обрести решимость. А его поездка в одиночестве на встречу со мной должна была показать воинам, что он нас не боится. Это часть пляски смерти, неизменно предваряющая начало битвы.

– И кто ты такой? – поинтересовался Вальдер у моего сына.

– Утред Беббанбургский, – ответил тот.

– Со щенками не дерусь. – Вальдер осклабился. Его конь, роскошный серый жеребец, дернул вдруг головой и пошел боком по скале. Седок успокоил его. – Если вы сдадитесь, – обратился Вальдер ко мне, но достаточно громко, чтобы его слышали мои люди, – твоим воинам сохранят жизнь. – Потом возвысил голос, чтобы его повторенное снова предложение дошло до всех: – Бросайте оружие! Кладите щиты, и останетесь в живых! Вам дадут беспрепятственно уйти на юг! Опускайте щиты и живите!

Позади меня раздался стук. Щит упал на камень. Я, похолодев, обернулся и увидел, как из строя выходит высокий человек в темно-синем плаще и тонкой работы серебряном шлеме. Нащечники на нем были закрыты, пряча лицо. Бросив щит, он направился к Вальдеру. Финан утверждал, что это Кеттил, молодой и щеголеватый дан.

– Кеттил! – рявкнул я.

– Да, господин! – отозвался у меня из-за спины голос. Я обернулся и увидел, что Кеттил в железном шлеме и без плаща. – Что? – озадаченно спросил он.

Я снова посмотрел на вышедшего. Его шлем, как я мог теперь разглядеть, украшал рисунок из пересекающихся христианских крестов. Еще один крест, золотой, висел на груди. Кеттил был язычник, и такие вещи никогда бы не надел. Я уже собирался приказать этому трусу подобрать треклятый щит и занять место в строю, но прежде, чем успел раскрыть рот, он вытащил длинный меч и направил его на Вальдера.

– С тобой сразится вот этот щенок, – заявил он. Щит свой он бросил не в знак сдачи, но потому что у Вальдера не было щита и высокий хотел сразиться с всадником на равных. – Если ты осмелишься принять мой вызов, – продолжил он. – В чем я сомневаюсь.

– Нет! – вскричал я.

Вальдер посмотрел на меня, озадаченный и заинтригованный моей реакцией на вызов длинного.

– Испугался, что прикончу твоего щенка? – Вальдер ухмыльнулся мне.

– Дерись со мной! – Я почти умолял. – Сражайся со мной, не с ним!

Он расхохотался. Вальдер не догадывался о причине моего неожиданного волнения, но сообразил, что я не хочу его схватки с высоким человеком, бросившим ему вызов. И разумеется, принял его.

– Подходи, щенок, – пригласил он, затем спрыгнул с седла и расстегнул фибулу плаща, чтобы тот упал и не мешал сражаться.

Я ухватил высокого воина за предплечье:

– Нет! Я запрещаю!

Темные глаза спокойно смотрели на меня из-под шлема.

– Я твой принц, – напомнил он. – Ты не можешь мне приказывать.

– Что ты тут делаешь? – прорычал я.

– Убиваю этого наглеца, – ответил Этельстан. – Что тут непонятного?

Я слышал шипение, с которым клинок Вальдера выполз из ножен, и крепче стиснул руку Этельстана:

– Ты не сможешь!

Он аккуратно высвободил руку.

– Лорд Утред, ты командуешь воинами, – произнес он. – И командуешь армиями. Принцами командовать ты не вправе. Я повинуюсь Богу, повинуюсь отцу, но тебе – нет. Больше нет. Ты обязан мне повиноваться, а потому позволь мне исполнить свой долг. Ты ведь спешишь выиграть эту битву, не так ли? Так зачем терять время?

Он тихонько оттолкнул меня и подошел к Вальдеру.

– Я Этельстан, принц Уэссекский, – объявил он. – Ты еще можешь положить меч и присягнуть мне на верность.

– Я выпотрошу тебя, как паршивого щенка, которым ты и являешься, – огрызнулся Вальдер.

Юноша держал меч опущенным, и Вальдер ринулся в атаку, намереваясь ударом сверху мгновенно окончить схватку.

Военачальник моего кузена был здоровенным детиной: высокий, широкий в плечах, плотный и мускулистый. Этельстан не уступал ему ростом, но сложением пошел в деда Альфреда. По сравнению с противником он выглядел хлипким. Но я знал, как обманчива эта его хрупкость. Парень был вынослив и проворен. Вальдер целился в шею Этельстана, и наблюдающим со стороны показалось, что меч неизбежно пронзит гортань молодого человека, но тот уклонился, причем даже не пытаясь отбить скользнувший по доспехам клинок. Лезвие, к счастью, не прорезало воротник кольчуги.

– Ну, теперь-то ты готов начать? – с издевкой бросил Этельстан.

Ответом стала вторая атака. Вальдер попытался своей массой пробить защиту Этельстана. Верзила перехватил меч обеими руками и, взревев как бык на бойне, нацелился принцу в живот. Он кинулся вперед, намереваясь нанизать юношу и опрокинуть на землю, чтобы затем изрубить в кровавое месиво. Вальдер весил вдвое больше противника и видел, что клинок идет куда намечено, его рев перешел в победный клич, но тут вдруг меч отклонился в сторону – Этельстан левой рукой парировал выпад. Подобный маневр мог стоить воину раны на руке, даже отрезанных пальцев, но парень носил рукавицы с нашитыми на кожу железными полосками.

– Этому приему научил меня Стеапа, – сообщил он мне потом.

И меч Вальдера бесполезно рассек воздух. А Этельстан впечатал рукоять своего в лицо противнику.

– А этому приему научил меня ты, – напомнил он позднее.

Впечатал с силой. Я слышал удар и видел кровь, хлынувшую из сломанного носа Вальдера. Мужчина пошатнулся – не потому, что потерял равновесие, а потому как ослеп. Яблоко меча Этельстана врезалось ему в левый глаз, выбив его, а от боли у противника помутилось и в правом. Здоровяк развернулся, отмахнувшись мечом, но удар получился слабым. Этельстан отбил его и в свою очередь издал победный клич, нанося единственный за всю схватку удар. Он рубанул справа налево по шее Вальдера, и лицо юноши исказилось от натуги, когда он потянул клинок на себя, прорезая кольчужный воротник, рассекая кожу и мышцы, большие сосуды и достав до хребта верзилы. Фонтан крови обдал нарядный шлем Этельстана. Люди, наблюдающие за схваткой из середины крепости, видели этот кровавый водопад. И лицезрели, как их поединщик падает.

Грохот мечей о щиты стих, когда Вальдер покачнулся. Выронив меч, верзила схватился обеими руками за шею и рухнул на колени. Мгновение он недоуменно смотрел на Этельстана, потом повалился лицом вперед и затрепыхался рядом с отброшенным плащом. Мои люди возликовали, когда Этельстан подошел к лошади убитого и вскочил в седло. Он проскакал несколько шагов в сторону противника, смакуя победу, потом вытер лезвие о гриву серого коня.

– Пора! – взревел я. – Копейщики во второй ряд! За мной!

Мы и без того потратили слишком много времени. Нам еще предстояло выиграть битву и захватить крепость. Я точно знал, как это сделать.

И мы пошли в атаку.

Атаковать я мог двумя способами. Первый – ударить в лоб по «стене щитов» моего кузена. Второй предполагал использование неровной рампы, ведущей к главному дому, – путь, которым мы прошли, едва проникнув в крепость. Достигнув конца рампы, нам предстояло сойтись с дружинниками Этельхельма, поджидавшими нас на вершине крутых каменных ступеней. Нелегкое предприятие. Атаковать снизу вверх всегда тяжело, и чем круче подъем, тем тяжелее задача. Возвращаясь к первому варианту, можно было напасть на длинный вражеский строй. Большая его часть состояла из трех шеренг, а «стену щитов» из двух или трех шеренг проломить значительно проще, чем из четырех, пяти или даже шести. Я хотел бы двинуться вперед не менее чем с четырьмя шеренгами, поэтому наш строй получится не широким. И хотя я был уверен, что мои свирепые волки прогрызут себе дорогу через центр более тонкого строя кузена, вид моего короткого строя побудит закаленных дружинников Этельхельма ударить по нам с макушки форта, и вражеские крылья охватят нас. Все силы врага окажутся стянуты в одно место и окружат нас. Хотя это еще не означает неизбежного поражения, бой будет долгим и кровавым и повлечет за собой больше потерь, чем при короткой и яростной атаке. По сути, выбора не было: оставался лишь трудный путь.

Предстояло атаковать людей Этельхельма на вершине рампы и сражаться с воинами, занимающими выгодную позицию, дающую им возможность обрушивать на наши головы мечи и секиры. Мой кузен увидит, что мы пошли на рампу, но не сможет оказать отряду Этельхельма действенную помощь, потому что на скалистой площадке между большим домом и церковью попросту слишком мало места. Ему, по моим прикидкам, останется только последовать за нами на рампу. Кузен передвинет своих людей туда, где сейчас стоим мы, потом ударит нам в тыл, а именно этого я и хотел – разделить силы неприятеля на две части. Мне удастся построить две «стены щитов»: передняя будет обращена вверх по склону против Этельхельма, а задняя станет сдерживать напирающего снизу кузена. Причем они займут всю ширину рампы, а значит, с флангов нас не обойти.

Враги снова принялись колотить мечами по щитам, но поначалу стук выходил вялым, и до меня доносились голоса командиров, призывающих бить сильнее. В глубине крепости выли собаки. На западе солнце почти коснулось земли. Я поднял щит, потом прикоснулся рукоятью Вздоха Змея к закрытым нащечникам. «Пребудь со мной», – молил я Тора.

– Сначала мы нападем на Этельхельма, – сообщил я воинам. – Затем покончим с другим ублюдком. Готовы?

Они заорали в знак согласия. Они были хороши, очень хороши – как псы, рвущиеся со сворки. И я повел их направо, к рампе.

– Теснее строй! – кричал я, хотя нужды в этом не было, они сами знали.

Построившись в девять рядов, мы решительно двигались к рампе – плотно сбитая масса людей в кольчугах и шлемах. Людей возбужденных, нервных, уверенных, испуганных и рьяных. Я мало чему мог поучить их по части «стен щитов» – слишком во многих доводилось им стоять. Хотя в этот вечер все было несколько иначе. Я повернулся ко второй шеренге. Воины в ней обычно держали щиты, закрывая передних, но на сей раз вторая шеренга щитов не имела. Вместо этого она была вооружена длинными и тяжелыми копьями.

– Держите копья низко, – предупредил я. – Прячьте их, пока можете.

Я заметил, что Этельстан до сих пор на коне и едет сразу за последней шеренгой.

– Как понимаю, это ты взял его, – обвинил я сына, бежавшего справа от меня. Они с Этельстаном были приятелями.

Утред усмехнулся:

– Он настоял.

– И ты его прятал?

– Не совсем. Ты просто не искал его.

– Ты придурок.

– Папочка, я постоянно слышу, что весь в тебя.

Мы одолели короткий пролет из трех каменных ступеней. Воины Этельхельма распевали и колотили по щитам. Я видел попа, воздевшего к небу руки в призыве к пригвожденному Богу уничтожить нас.

– Ты придурок, – повторил я сыну, – но, если не дашь ему погибнуть, я тебя прощу.

Потом я обернулся:

– Рорик!

– Господин?

– Дуй в рог! Два раза!

Сигнал эхом отразился от утеса впереди и вернулся к нам, когда прозвучал следующий. Финан наверняка ждал в полной готовности, потому как его люди появились немедленно и устремились от верхней калитки к подножию рампы. К этому моменту мы находились в сотне шагов, быть может чуть больше, от крутых ступеней, на которых нас поджидали дружинники Этельхельма. Первый их ряд состоял из пятнадцати человек: щиты заведены друг за друга, лица – металлические маски. Передовая шеренга уже не стучала мечами о щиты, но задние продолжали. Поп обернулся и плюнул в нашу сторону, и я увидел, что это отец Херефрит, мой враг из Хорнкастра. Его покрытое шрамами лицо было искажено гневом, из-под ворота священнической рясы выглядывала кольчуга. Он размахивал мечом. Выходит, Церковь не особо наказала его, раз он здесь вместе с Этельхельмом. Поп вопил, но я не слышал его ругательств и проклятий. Да и не заботился о них, потому что древние боги были со мной и отец Херефрит был обречен.

В тени холмов на дальнем берегу гавани за нами наблюдала толпа, состоящая по преимуществу из женщин и детей. Почти все глядели в нашу сторону, и это подсказало мне, что Домналл не атакует нижние ворота. Немногие, очень немногие ушли на север посмотреть на происходящее у морских ворот, но даже они наблюдали теперь за вершиной форта. Значит, Гербрухту и его людям ничто не угрожает, и битва состоится здесь, на каменной рампе, ведущей к макушке Беббанбурга, которую удерживали люди Этельхельма. Вид у них был устрашающий: стена из окованных железом ивовых щитов и острого металла. Смерть Вальдера наверняка потрясла их, и все же у Этельхельма имелись все основания питать уверенность в победе.

Мы атаковали снизу, последний отрезок представлял собой каменную лестницу, не уступавшую крутизной крепостному валу. Этельхельм наверняка полагал, что я совершил ошибку и веду своих людей в смертельную западню. Мой двоюродный брат, заметив наше движение, ударит нам в спину, и нам придется драться на крутом склоне, отражая нападение спереди и сзади. Посмотрев налево, я увидел, как мой кузен, все еще верхом, побуждает длинную шеренгу своих воинов двинуться вперед.

Дружинники Финана спешили догнать нас. Покинув морские ворота, ирландец давал кузену шанс атаковать, но теперь снаружи поджидали враги моего родича и отворить ворота означало наводнить крепость скоттами и норманнами. Так что распахивать морские ворота кузен не станет, пока не покончит со мной и не почувствует себя достаточно уверенным, чтобы напасть на тех, кто снаружи. И ему очень хочется уничтожить меня как можно скорее.

Мой двоюродный братец наверняка полагал, что бой закончится быстро. Кузен видел, как мал мой отряд, и это подтолкнуло его двинуть свою дружину. Но тут вдруг появился Финан с воинами, и враги пришли в замешательство. Ирландец орал, поторапливая людей строиться в шеренги позади моих дружинников.

– Не останавливаться! – надрывался тем временем кузен. – Не останавливаться! Бог даст нам победу! – Голос у него был пронзительный. Около двух сотен воинов спешило теперь взойти на рампу позади нас. – За святого Освальда и Беббанбург!

Я обратил внимание, что он держится где-то ближе к задним рядам, причем остался на коне, единственный всадник среди воинов, намеревавшихся ударить нам в тыл.

Итак, я получил битву, которой искал. Вместо того чтобы гоняться за гарнизоном в лабиринте беббанбургских строений, враги сплотились передо мной и собирались сзади. Нам оставалось только перебить их. Я проверил, низко ли несут копейщики свое оружие. Они не подвели.

– Слушайте! – обратился я к ним, но не слишком громко, чтобы неприятель впереди не подслушал. – Люди, сражающиеся на высоте, не станут держать щиты низко. Они будут драться как обычно и прикрывать щитами животы и яйца. А это значит, что их ноги открыты для вас. Метьте так высоко, как сможете. Цельтесь в бедра и калечьте ублюдков. Вы их раните, мы их перебьем.

– Бог и святой Освальд! – выкрикнул кто-то из шеренг моего кузена.

Большая часть дружины Беббанбурга располагалась теперь у нас за спиной, хотя горсть людей кузен направил в ряды Этельхельма. По моим прикидкам, на вершине лестницы собралось полторы сотни. Они выстроили перед фасадом церкви «стену щитов» в пять или шесть рядов глубиной. Позади нас воинов было еще больше, но теперь противник лишился шанса обойти нас с флангов. С пополнившими мой отряд людьми Финана наш строй насчитывал пятнадцать шеренг в глубину. Мы внушали ужас. Враги видели, как погиб их поединщик, и понимали, что сражаются против Утреда Беббанбургского. Многие воины Этельхельма воевали в армиях, которые возглавлял я. Эти люди знали меня и меньше всего на свете желали сражаться против моей волчьей стаи в тот летний вечер.

Одетые в красные плащи воины олдермена ждали, заведя щит за щит, и, как я предвидел, держали их высоко. Я уже ясно различал лица людей: они взирали на приближение смерти. Это были опытные бойцы. Они участвовали в долгой войне за изгнание данов из Мерсии и Восточной Англии, хотя мои дружинники дрались чаще и дольше. Мы были волчьей стаей, убийцами из Британии, мы рыскали от южного побережья Уэссекса до дебрей севера, от моря до океана и не ведали поражений. И наши противники знали об этом. Они видели, как солнце играет на лезвиях наших секир, видели мечи и нашу твердую поступь. Мы приближались к последнему пролету ступеней, держа щиты сомкнутыми, опустив клинки, шагая медленно, но верно. Одного из стоявших в переднем ряду строя Этельхельма вывернуло, его щит дрогнул.

– Пора! – взревел я. – Бей их!

Мы бросились вперед.

Даже если враг трусит, всегда найдется несколько воинов, жаждущих битвы, не испытывающих страха, таких, кто оживает в этом ужасе. Именно один из них сразил Свитуна, который, подобно всем нам в первом ряду, держал щит высоко и приседал за ним в ожидании неизбежного удара. Быть может, Свитун оступился или пригнулся слишком сильно, потому как секирщик погрузил лезвие ему в поясницу. Я не видел этого, но слышал, как Свитун взвыл. Я присел, держа щит над головой и сжимая Осиное Жало. Вздох Змея покоился в ножнах: он останется там, пока строй дружинников не рассыплется. Во время рукопашной свалки, когда ты чуешь последний вздох врага, нет оружия лучше, чем добрый сакс, этот короткий клинок.

Мы преодолели оставшиеся ступени бегом, воздев щиты, а неприятель молотил по этим щитам, издавая крики ярости и победные кличи. Свитун погиб, погиб Ульфар Датчанин и бедный Эдрик, бывший некогда моим слугой. Звенящий удар обрушился на мой щит, но он не был достаточно сильным, чтобы заставить меня опуститься на колени, и я понял, что его нанесли мечом. Будь Вальдер жив или знай Этельхельм дело как следует, он вооружил бы первый ряд тяжелыми секирами, под которыми мы падали бы, как скот во время осеннего забоя. Вместо этого саксы по большей части орудовали мечами, а меч не слишком подходит для того, чтобы крушить. Им можно зарубить или проткнуть, но чтобы превратить врага в месиво из переломанных костей, крови и истерзанной плоти, нет оружия, равного утяжеленной свинцом секире. Ударивший меня сделал зарубку на умбоне моего ивового щита, но это был последний нанесенный им на этой земле удар. Я уже распрямился и выбросил Осиное Жало вперед, чувствуя, как клинок пронзает кольчугу, как протыкает толстый слой мышц и входит в мягкие внутренности. Продолжая давить щитом, я провернул меч, чтобы тот не увяз у врага в брюхе. За спиной у меня появилось копье, пролезло между мной и сыном и уткнулось острием в верхнюю часть бедра неприятеля. Кровь хлынула у него из раны, воин пошатнулся и, пронзенный Осиным Жалом, упал. Шеренги позади меня давили, и хотя я не помню этого, мы издавали наш боевой клич.

Я достиг верхней ступени. Трупы мешали идти. Я перешагивал через них. Следующий удар по щиту был достаточно сильным, чтобы тот наклонился, но слева стоял Берг, и своим щитом он поддержал мой. Я сделал выпад Осиным Жалом, ощутил как острие уперлось в дерево, отдернул назад и ткнул пониже, на этот раз почувствовав кольчугу и плоть. Какой-то бородач орал на меня поверх обода моего щита, но его вопль перешел в безмолвную агонию, когда сакс Берга нашел его ребра. Справа от меня сын кричал, тыкая саксом между двух вражеских щитов. Воин, которого ранил Берг, повалился, и я перешагнул через него. Копейщик за мной прикончил упавшего, потом снова выбросил копье мимо меня, вонзив острие в пах противнику. Несчастный завизжал, уронил щит, склонился над залитым кровью камнем. Я ударил его Осиным Жалом по спине, перебив хребет, и он рухнул. Я наступил ему на голову, шагнул дальше. Две, возможно, три шеренги неприятеля были истреблены. Еще шаг вперед, крепко держа щит. Взгляд поверх края. Страх верещит где-то внутри. Не слушай! Держи щит крепче. В ноздри ударил запах дерьма. Дерьмо и кровь – вот аромат славы. Враг боится сильнее. Убивай его. Держи щит крепче. Бей.

Молодой парень с жидкой бороденкой замахнулся на меня мечом. Спасибо, поблагодарил его я, потому что при замахе он отвел щит в сторону и умер с Осиным Жалом в груди. Клинок прошел через кольчугу, как нож сквозь масло. Долгие часы упражнений обратились в смерть юнца. Мои люди орали. Клинок ударил мне по шлему, еще один попал в щит. Берг убил того, кто достал до моего шлема. В «стене щитов» не размахнешься, можно только колоть. Пусть боги всегда посылают мне противников, которые машут клинками. Воин, нанесший укол в мой щит, отступал, глаза его округлились от ужаса. Я споткнулся о тело, упал на колено и отразил нанесенный справа удар копья. Укол получился вялый – копейщик в это время пятился. Я встал и атаковал Осиным Жалом дружинника, молотившего по моему щиту, потом резко отвел щит в сторону и полоснул копейщика по глазам. Втянул клинок и обрушил на первого противника, дрожавшего от страха. Осиное Жало нашло его горло, и меня обдало кровью. Я хрипло клял врагов, которые узнали теперь, что значит драться с моими волками. Я опустил немного щит и увидел Этельхельма, который с расширенными глазами прижимался к стене церкви. Рядом с ним стояла дочь, бледная и хрупкая. Он обнимал ее одной рукой. Сердик оттеснил меня в сторону. Он бросил копье и подобрал секиру. Щита у него не было. Сердик просто кинулся на врага, здоровенный детина, охваченный боевой яростью, и ударом секиры располовинил его щит, потом стряхнул его и рубанул противника по лицу. Удар был так могуч, что лицо несчастного превратилось в кровавое месиво. Мы выдвинулись, прикрывая Сердика.

– Они поддаются! – крикнул мой сын.

Сердик рычал, размахивая тяжелой секирой и заставляя людей податься в стороны. Один из его ударов даже пришелся в мой щит, но Сердика в тот день было не остановить. Дружинник в красном плаще попытался достать его в выпаде мечом, но Осиное Жало проскользнуло ему в открытый рот, и я вдавил клинок глубже. Я орал на врагов, обещая им гибель. Я был Тором, я был Одином. Я был властелином войны.

Этельстан подвел коня к подножию усеянных трупами ступеней. Он открыл нащечники и поднялся в стременах, воздев над головой окровавленный меч.

– Я ваш принц! – провозгласил он. – Входите в церковь и останетесь жить!

Этельхельм вытаращился на него.

– Я ваш принц! – взывал Этельстан снова и снова. Его серый конь был покрыт пятнами крови. – Входите в церковь – и останетесь живы! Бросайте оружие! Входите в церковь!

Хротард шагнул вперед, закрывая Этельхельма. Хротард! Он ревел подобно мне, его меч был обагрен, щит иссечен, кровавая полоса растекалась поперек прыгающего оленя.

– Он мой! – крикнул я, но сын оттеснил меня в сторону и устремился на верзилу. Западный сакс выдвинул щит и сделал из-под него выпад, метя Утреду в ноги, но тот стремительно опустил свой щит, отразив укол, и нанес Хротарду рубящий удар. Тот парировал его, и клинки зазвенели, как колокол. Хротард сыпал проклятьями, мой сын улыбался. Люди замерли. Дружинники в красных плащах опустили оружие и подняли руки в знак того, что сдаются. Они глядели на мечи, мелькающие с такой скоростью, что невозможно было сосчитать удары. Два мастера вели поединок. Потом мой сын пошатнулся. Хротард заметил это и сделал выпад. Утред шагнул под него – его слабость была притворной – и оказался за спиной у Хротарда. Меч взлетел к глотке великана и чиркнул. Воздух затуманился кровью, и Хротард упал.

Отец Херефрит призывал дружинников Этельхельма сражаться.

– С вами Бог! Вы не можете проиграть! Бейте их! Убейте язычника! Христос за вас! Убейте язычника!

Он имел в виду меня.

Этельхельм и его дочь исчезли. Я не видел, как они убежали. Какой-то человек вполсилы нанес мне удар копьем. Я принял его на щит, шагнул вбок и далеко вперед выбросил Осиное Жало. Копейщик выдохнул мне в лицо, захныкал. Я проклял его и потянул клинок вверх, выпотрошив противника. Замычав, тот упал.

Херефрит заметил, что мой сакс засел в кишках трупа и напал на меня. Его остановил мой сын, щитом отбросив попа обратно к стене. Утред был христианином или считал себя таковым, и убийство священника обрекало его на адские муки, поэтому он ограничился тем, что просто оттеснил здоровяка-попа. Но я-то христианского ада не боялся. Бросив Осиное Жало, я поднял копье, которым так бестолково воспользовался умирающий.

– Херефрит! – вскричал я. – Тебе пора на встречу со своим Богом!

Опустив копье, я кинулся на него с разбега. Ему удалось отклонить мечом мое копье не больше чем на ширину ладони. Острие прошло через рясу и кольчугу, вонзилось в живот и вышло через спину, царапнув по каменной кладке церкви, по которой сбегали потоки крови. Я оставил копье в нем, бросив попа умирать.

– Они сломлены! – Мой сын стоял рядом. – Сломлены, отец!

– Но еще не разбиты, – огрызнулся я.

Я вытащил Осиное Жало из трупа и посмотрел на нижнюю часть рампы, где стоял мой кузен, наблюдая, но не сражаясь. Он видел, что «стена щитов» Финана готова встретить его атаку, а воины его союзника сломлены и бегут. Его люди прошли полпути до рампы и узрели нашу жестокость, и страх бился в них как птица в клетке.

– Лорд принц! – обратился я к Этельстану, все еще остававшемуся внизу, за парнями Финана.

– Лорд Утред?

– Возьми двадцать человек. – Мой голос был хриплым, я сорвал его от крика. – Охраняй это место. И останься живым, чтоб тебя! Живым!

Во мне клокотала ярость битвы. Я едва не проиграл этот бой. Вначале его я проявил беспечность, чуть не потерял морские ворота. Но мне повезло. Я стиснул рукоять Осиного Жала и возблагодарил богов за их милость. Теперь настал черед сделать то, в чем я поклялся много лет назад. Пора убить узурпатора.

– Финан!

– Господин?

– Мы идем убивать тех ублюдков!

Я взбежал на вершину рампы, верхняя ступенька которой покраснела от крови, как красно́ бывает небо на закате. Я закричал, чтобы люди кузена услышали меня:

– Мы идем напоить эту скалу кровью! Я Утред! Я хозяин здесь! Это моя скала! – Я спустился, протолкался через плотный строй парней Финана. – Это моя скала!

Потом передал Осиное Жало Рорику и вытащил Вздох Змея. Я знал, что этот длинный ряд дружинников не устоит. Начинается резня, и Вздох Змея жаждет крови.

Я стоял плечом к плечу с Финаном в ряду, который сначала был задним, а теперь стал передним. Мой двоюродный брат восседал на коне, в шестой или седьмой шеренге от меня. Он видел кровь на моей кольчуге, на моих руках. Я был человеком золота и крови, властелином войны, и меня наполняла ярость битвы. До врагов было десять шагов; пройдя пять из них, я стоял один, глядя на них.

– Это моя скала! – рявкнул я.

Никто не пошевелился. Я видел их страх, чуял его.

– Спокойно! – До меня донесся возглас Финана. – Спокойно!

Его воины рвались вперед, горя желанием убивать.

– Я Утред, – обратился я к врагам. – Утред Беббанбургский.

Они знали, кто я такой. Кузен в неприступной крепости многие годы насмехался надо мной, но эти люди внимали передаваемым шепотом рассказам о моих далеких битвах. Теперь я стоял перед ними, указывая мечом на двоюродного брата.

– Ты и я! – крикнул я. Он не ответил. – Ты и я! – вызвал я его снова. – Больше никто не умрет! Только ты и я!

Кузен таращился на меня. На гребне его шлема, как я заметил, был закреплен волчий хвост. На шее у него сияло золото, золотом горела и упряжь. Он был пухлым, живот туго распирал кольчугу. Облачившись, как властелин войны, двоюродный брат трусил. Ему не хватало даже смелости открыть рот и приказать воинам идти в атаку.

Поэтому я отдал приказ своим.

– Бей их! – взревел я, и мы бросились вперед.

Я твержу внукам, что уверенность выигрывает битвы. При этом не хочу, чтобы они сражались. И вовсе не прочь, чтобы мир Иеремии стал явью и мы жили в гармонии, но всегда найдется тот, кто с жадностью будет смотреть на наши поля, захочет отобрать наш дом, считая своего вонючего бога лучше наших. Он придет с огнем и сталью, чтобы отнять построенное нами и присвоить это. И если мы не будем готовы к бою, если не станем проводить утомительные часы, упражняясь во владении мечом, щитом, копьем и саксом, этот человек победит, а мы погибнем. Наши дети станут рабами, наши жены – шлюхами, а наш скот зарежут. Поэтому мы должны сражаться, а тот, кто сражается уверенно, побеждает. Некто по имени Ида пришел на этот берег почти четыреста лет назад. Он прибыл с моря, ведя корабли, полные суровых людей, и овладел крепостью, построенной на скале. Он перебил защитников, позабавился с их женами, обратил их детей в рабство. Я – потомок Иды. Его враги, сегодня их называют валлийцами, величали его Фламдуин, что значит Огненосец. На самом ли деле он выжег недругов с этой скалы? Быть может. Но правдива песнь про Иду или нет, одна истина неопровержима: Ида Огненосец поднялся на этот утес и обладал уверенностью, позволившей создать на этом древнем острове новое королевство.

Теперь я шел по следам Огненосца, чтобы вновь напитать скалу кровью. Я оказался прав. Воины моего кузена не выдержали. В них не было уверенности. Некоторые побросали мечи и щиты, и у таких остался шанс выжить, тогда как любой, оказавший сопротивление, получил что хотел. Я тоже бросил щит – он был мне не нужен, потому как враг пятился, отступал, а кое-где и бежал. Самые храбрые из дружинников моего кузена выстроились вокруг его коня, и мы напали на них. Я рубил щиты, забыв, что меч не способен взломать правильно построенную «стену щитов». Зато ярость способна. Вздох Змея рассек железный обод щита и расколол шлем человека, державшего этот щит. Он упал на колени. Кто-то ткнул в меня копьем. Оно пробило кольчугу и кольнуло меня в бок. Вздох Змея отнял у нападавшего глаз, а сын обогнал меня и прикончил мерзавца. Финан рубился с ледяной выдержкой. Берг ругался на родном норвежском, Сердик крошил секирой щиты. Каменные ступени были скользкими от крови. Мои люди вопили и выли, убивая, прорубая себе путь через разбитого врага. Мой кузен пытался увести лошадь в задние ряды, а Сердик подрубил ей копыто секирой. Визжащее животное повалилось, и Сердик погрузил лезвие ей в шею и вытащил кузена из богато украшенного седла. Его люди сдавались или пытались это делать. Какой-то поп кричал мне, требуя остановиться. Визжали женщины. Мой сын ухватил человека без шлема за волосы и насадил на сакс, провернув лезвие у него в кишках. Отшвырнул его в сторону и вонзил меч в живот другому противнику.

Потом запел рог.

Сигнал был долгий, чистый.

Солнце зашло, но небо еще оставалось светлым. На западе оно было красным, на востоке пурпурным, а звезды еще не показались. Рог запел снова, возвещая появление Этельстана, который свел коня вниз по длинной каменной рампе. Это он приказал Рорику дуть в рог, давая знак к окончанию бойни.

– Лорд Утред, все кончено, – произнес он, подъехав к нам. – Ты победил.

Воины стояли на коленях. Воины, обмочившие штаны. Воины, в ужасе взиравшие на нас. Воины плачущие, потому что пережили кошмар, и этим кошмаром были мы. Мы были стаей волков из Беббанбурга и теперь вернули то, чем некогда овладел Огненосец.

– Все кончено, – повторил Этельстан, на этот раз тише.

Над холмами кружили вороны. На вершине у нас за спиной собаки лакали кровь. Все было кончено.

– Не совсем, – возразил я.

Мой кузен был еще жив. Он стоял, трясясь, под охраной Сердика. Меч его лежал на скале рядом с трупом лошади. Я поднял его и протянул кузену рукоятью вперед.

– Ты и я, – предложил я.

Он замотал головой. Его жирное лицо раскраснелось, в глазах застыл страх.

– Ты и я, – повторил я, и снова он замотал головой.

И тогда я убил его. Я зарубил его Вздохом Змея и продолжал рубить, и никто не пытался меня остановить. Прекратил, только когда его тело стало мешаниной из крови, одежды, расщепленных костей, изорванной кольчуги и истерзанной плоти. Я вытер Вздох Змея о его плащ.

– Отруби ему голову, – велел я Рорику. – Остальное могут сожрать собаки.

Я вернулся домой.