На похороны Этельфлэд я не поехал.

Ее погребли в Глевекестре в одном склепе с мужем, которого она ненавидела.

Эдуард Уэссекский, ее брат, был главным распорядителем на похоронах и, когда обряд исполнили и тело Этельфлэд замуровали, остался в Глевекестре. Нелепое знамя со священным гусем, что развевалось над дворцом при Этельфлэд, спустили, его место занял дракон Уэссекса. Послание не могло быть более ясным: Мерсия перестала существовать. На всех британских землях к югу от Нортумбрии и к востоку от Уэльса осталось только одно королевство и только один король. Эдуард прислал мне вызов, требуя приехать в Глевекестр и принести ему вассальную клятву за мои земли в Мерсии. На пергаменте значилось его имя в сопровождении титула Anglorum Saxonum Rex. Король англов и саксов. Я не откликнулся.

Год спустя пришел еще один документ, на этот раз подписанный и скрепленный печатью в Винтанкестере. Милостью Господа, как говорилось там, земли, пожалованные мне Этельфлэд Мерсийской, ныне переданы епископу Херефордскому, который, как заверял пергамент далее, использует владения сии для умножения славы Божией.

– Иначе говоря, у епископа Вульфхерда прибавится серебра, чтобы тратить на своих шлюх, – сказал я Эдит.

– Может, тебе все-таки стоило поехать в Глевекестр? – отозвалась она.

– И принести клятву верности Эдуарду?! – Я буквально выплюнул это имя. – Никогда! Мне не нужен Уэссекс, а Уэссексу не нужен я.

– Так что ты будешь делать с поместьями?

– Ничего.

Да и что я мог сделать? Пойти войной на Уэссекс? Меня бесило, что земли достались моему старинному врагу, епископу Вульфхерду, но мне самому мерсийские поместья были без надобности. У меня имелся Беббанбург. Я был нортумбрийским лордом и владел всем, чем хотел.

– С какой стати я должен что-то делать? – буркнул я. – Я старый человек, и мне вредно волноваться.

– Ты не старый, – преданно заявила Эдит.

– Старый, – упирался я. Мой возраст перевалил за шестьдесят, так что я был даже не старым, а древним.

– Ты не выглядишь старым.

– Пусть Вульфхерд перепахивает своих шлюх, а мне даст умереть спокойно. Начхать, если я в жизни не увижу больше Уэссекса или Мерсии.

Тем не менее год спустя я был в Мерсии, верхом на Тинтреге – самом злом моем скакуне, – в шлеме, кольчуге и с наточенным Вздохом Змея на левом бедре. Слуга Рорик держал мой тяжелый, окованный железом щит, а за нашими спинами стояли девяносто воинов, все вооруженные и на боевых конях.

– Иисус сладчайший, – произнес рядом со мной Финан. Он разглядывал врагов в долине под нами, пытаясь прикинуть их количество. – Сотни четыре ублюдков? По меньшей мере четыре. А то и пять.

Я промолчал.

Зимний день угасал, стоял жуткий холод. Пар из лошадиных ноздрей облачками поднимался среди голых деревьев, венчавших невысокий склон, с которого мы наблюдали за противником. Солнце скрылось за тучами, так что предательский отблеск кольчуги или оружия выдать нас не мог. К западу, справа от меня, несла спокойные серые воды река Ди, расширяясь по мере приближения к морю. В низине перед нами располагался враг, а за ним лежал Сестер.

– Точно, пять сотен, – определился Финан.

– Никогда не думал, что снова увижу это место, – пробормотал я. – И никогда не хотел вновь оказаться здесь.

– Они сломали мост. – Финан вглядывался в даль.

– А ты бы поступил иначе, будь на их месте?

Коли речь зашла о месте, то это Сестер, и наши враги осаждали город. Большая их часть расположилась к востоку от стен, но дым костров говорил о том, что их и к северу немало. Река Ди протекала с южной стороны укреплений, затем поворачивала к северу, переходя в широкое устье. Разломав центральный пролет древнего римского моста, неприятель обезопасил себя с юга. Если немногочисленный гарнизон решит выходить из ловушки, прорываться придется на восток или на север, где врагов больше всего. А гарнизон действительно мал. По моим данным, хотя и неточным, город удерживало менее сотни воинов.

Мысли Финана, видимо, текли в том же русле.

– А пяти сотням ни за что не взять город? – с иронией заметил он.

– Или, скорее, шести? – предположил я.

Сложно было определить точное число врагов, потому что в лагере осаждающих насчитывалось немало детей и женщин, но мне казалось, что оценка Финана занижена. Тинтрег опустил голову и фыркнул. Я потрепал его по холке, потом коснулся на удачу рукояти Вздоха Змея:

– Мне бы не хотелось штурмовать эти стены. – Крепость эту возвели римляне, а они строили на совесть. Гарнизон, пусть и немногочисленный, судя по всему, находился в умелых руках. Осажденные отразили первые приступы, и противник решил попросту взять их измором.

– Так что предпримем? – осведомился Финан.

– Мы проделали долгий путь.

– И что?

– Жалко будет не подраться. – Я взглянул на Сестер. – Если дошедшие до нас слухи верны, несчастные горожане уже доедают крыс. А этот сброд? – Я кивнул в сторону осадного лагеря. – Они замерзли, изнывают от скуки и слишком долго проторчали здесь. Им хорошенько пустили кровь во время атак на стены, так что они намерены просто ждать.

Я заприметил мощные сооружения, возведенные осаждающими напротив северных и восточных ворот Сестера. Баррикады эти наверняка охраняют самые боеспособные отряды, их задача отразить вылазку гарнизона или попытку прорыва.

– Они замерзли, изнывают от скуки, – повторил я. – И люди эти совершенно бесполезные.

– Бесполезные? – Финан улыбнулся.

– Ребята ведь по большей части из фирда, то есть это ополчение из крестьян, пастухов и прочих простолюдинов. Они могут сражаться храбро, но опытным дружинникам, вроде тех девяти десятков, что стоят у меня за спиной, далеко не чета. Так что бесполезные и глупые.

– Глупые? – спросил Берг, скакун которого замер рядом с моим.

– Дозорных не выставили! Не стоило им подпускать нас так близко. До сих пор понятия не имеют, что мы здесь. А за глупость приходится расплачиваться смертью.

– Мне нравится, что они глупые, – проговорил норманн, молодой и свирепый. Берг и не боялся ничего, кроме гнева своей юной супруги-саксонки.

– До захода солнца часа три? – прикинул Финан.

– Не будем тратить их попусту.

Я развернул Тинтрега и направил его через лесок к дороге, ведущей из Сестера к броду через Мэрс. Эта дорога навевала воспоминания о нашей скачке навстречу Рагналлу и о смерти Хэстена, а теперь она вела меня к очередной схватке.

Спускаясь по длинному пологому склону, мы напоминали что угодно, только не грозную силу. Спешить было некуда. Мы выглядели как люди, завершающие долгое путешествие, что истинная правда. Мечи держали в ножнах, а копья везли связками на вьючных лошадях под присмотром слуг. Враги заметят нас, едва мы появимся из-за поросшего лесом склона, но нас мало, а их много, и походный порядок моего отряда убедит их, что мы идем с миром. Высокие каменные стены города скрывала тень, но мне удалось разглядеть флаги на них. Знамена были с христианскими крестами, и мне вспомнился епископ Леофстан, святой шут и хороший человек, избранный Этельфлэд на Сестерский престол. Она укрепила и усилила людьми этот город-форт как оплот против норманнов и данов, пересекающих Ирландское море с целью разжиться рабами в землях саксов.

Этельфлэд, дочь Альфреда, правительница Мерсии. Ныне покойная. Труп ее гниет в холодном каменном склепе. Я представлял, как в смрадном мраке гробницы ее мертвые руки сжимают распятие, и вспоминал, как эти самые руки обнимали меня, пока женщина извивалась подо мной.

– Господи, прости! – вскрикивала она. – Только не останавливайся!

И Этельфлэд снова привела меня в Сестер.

А Вздоху Змея опять предстоит убивать.

Брат Этельфлэд правил Уэссексом. И довольствовался этим, позволяя сестре править Мерсией. Однако стоило ей умереть, как войска западных саксов двинулись на север, через Темез. По словам Эдуарда, чтобы засвидетельствовать почтение на похоронах. но затем остались, утверждая власть нового правителя в бывших владениях его сестры. Эдуард, Anglorum Saxonum Rex.

Те мерсийские лорды, кто преклонил колени, получили награду, но некоторые – немногие – воспротивились западным саксам. Мерсия была гордой страной, а не так давно и крупнейшей на острове. Тогда король Мерсии был самым могущественным из правителей Британии, и монархи Уэссекса, Восточной Англии и валлийские вожди платили ему дань. Потом пришли даны, Мерсия пала, и именно Этельфлэд отвоевывала ее, теснила язычников на север и строила бурги для защиты границ. Теперь она умерла и разлагалась, а войска ее брата стояли гарнизонами в фортах. Король Уэссекса назвался королем всех саксов и потребовал платить серебром за эти гарнизоны. У несогласных лордов он отбирал земли и отдавал своим людям или церкви. Церковь не обходили, потому что священники вдалбливали мерсийскому народу, будто это по воле их пригвожденного Бога Эдуард Уэссекский стал королем их страны, а тот, кто выступает против короля, идет против Бога.

И все же страх перед пригвожденным Богом не предотвратил бунта. Началась борьба: сакс против сакса, христианин против христианина, мерсиец против мерсийца и мерсиец против уэссекца. Мятежники дрались под знаменем Этельфлэд, заявляя, будто она хотела, чтобы ей наследовала Эльфинн, ее дочь. Эльфинн, королева Мерсии! Мне нравилась Эльфинн, вот только править государством она была способна не более, чем пригвоздить рогатиной нападающего вепря. Веселая, ветреная, милая и пустая девчонка. Прознав о том, что племянницу собираются усадить на трон, Эдуард поспешил заточить ее в монастыре вместе со своей отвергнутой женой, но мятежники все равно шли в бой под флагом Этельфлэд и с именем Эльфинн на устах.

Верховодил ими Кинлэф Харальдсон, воин из Уэссекса, которого Этельфлэд наметила в мужья для Эльфинн. Конечно, Кинлэф сам хотел стать королем Мерсии. Он был молод, красив, отважен в бою и, на мой взгляд, довольно глуп. Его план заключался в том, чтобы разбить западных саксов, вызволить невесту из монастыря, обвенчаться и возложить на свою голову корону.

Но сначала ему следовало взять Сестер. А здесь его постигла неудача.

– Похоже, пойдет снег, – сказал Финан, пока мы ехали на юг, к городу.

– Поздновато для снега, – уверенно заявил я.

– Кости чуют, – поежившись, ответил мой друг. – К ночи начнется.

Я фыркнул:

– Ставлю два шиллинга, что не начнется.

Он расхохотался:

– Да пошлет мне Господь побольше дураков с серебром в кармане! Мои косточки не проведешь.

Финан – ирландец, мой главный помощник и лучший друг. Лицо его, обрамленное сталью шлема, выглядело морщинистым и старым, борода поседела. Моя тоже. Я видел, как он высвобождает Похитителя Душ из ножен, одновременно не сводя глаз с лагерных костров впереди.

– Как действуем? – спросил он.

– Прогоним ублюдков с восточной стороны города.

– Их там немало.

По моим прикидкам, почти две трети вражеских сил стояли лагерем на восточном фланге Сестера. Здесь было много костров, разложенных между низенькими шалашами из веток и дерна. Южнее временного городка виднелась дюжина роскошных шатров, разбитых вблизи руин древней римской арены. Хотя ее давно превратили в каменоломню для местных нужд, стены по-прежнему поднимались выше навесов, над которыми бессильно обвисли в неподвижном воздухе два стяга.

– Если Кинлэф еще тут, то должен быть в каком-нибудь из этих шатров, – предположил я.

– Будем надеяться, что ублюдок пьян.

– А еще он может устроиться в арене.

Арена размещалась прямо за стенами города и представляла собой массивное сооружение. Под рядами каменных скамей располагались похожие на пещеры комнаты. Когда я в последний раз заглядывал в них, они служили домом для бродячих собак.

– Если у него есть хоть какие-то мозги, – продолжил я, – он уехал из осадного лагеря. Оставил заслон, чтобы морить гарнизон голодом, а сам ушел на юг. Именно там решается судьба мятежа, а не здесь.

– А у него есть мозги?

– Похожие на репу, – ответил я, потом расхохотался. На дорогу вышла группа женщин с хворостом; они опустились на колени, пропуская нас, а теперь удивленно посмотрели на меня. Я помахал им. – Мы собираемся сделать кое-кого из них вдовами, – проговорил я, все еще посмеиваясь.

– И это смешно?

– Смешно то, что два старика едут на войну, – сказал я, переводя Тинтрега на рысь.

– Ну, ты, может, и старик, – с нажимом заявил Финан.

– Да мы с тобой сверстники!

– Я еще не дед!

– Уверен? Может, ты не знаешь.

– Ублюдки в счет не идут.

– Идут, – возразил я.

– Тогда ты, наверное, уже прадед.

Я зыркнул на него.

– Ладно, ублюдки не в счет, – передумал я.

Он засмеялся, потом осенил себя крестом, когда мы достигли римского кладбища, тянувшегося по обеим сторонам дороги. Тут водились призраки: они бродили между покрытых мхом надгробий, прочесть полинялые надписи на которых могли только христианские священники, разумевшие латынь. Много лет назад один поп, в порыве рвения, принялся выкорчевывать памятники, объявив их языческой мерзостью. В тот же самый день он свалился на месте и помер, с тех пор христиане смирились с могилами, которые оберегают, как мне кажется, римские боги. Когда я рассказал эту историю епископу Леофстану, тот посмеялся и заверил меня, что римляне были добрыми христианами. «Это наш Бог, единственный истинный Бог, поразил того священника», – заявил он. А потом Леофстан сам умер, так же скоропостижно, как тот осквернитель могил. Wyrd bið ful āræd – судьбы не избежать.

Мои люди уже успели растянуться – не по одному в ряд, но близко к этому. Никому не хотелось ехать по краю дороги, где собираются призраки. Длинная неровная линия всадников крайне уязвима, но враги по-прежнему не видели в нас угрозы. Мы обогнали еще группу женщин, каждая из которых тащила на спине большую вязанку хвороста, нарубленного в рощице к северу от кладбища. До ближайших костров было рукой подать. Свет дня почти померк, хотя до темноты оставался еще час, а то и больше. Я видел людей на северном фасаде городской стены, видел их копья и знал, что они смотрят на нас. Наверняка думают, что мы пополнение, идущее к осаждающим.

Я остановил Тинтрега сразу за древним римским кладбищем, давая моим людям подтянуться. Вид могил и мысли про епископа Леофстана навевали воспоминания.

– Помнишь Мус? – спросил я у Финана.

– Господи! Да кто ж ее забудет? – Он ухмыльнулся. – Ты когда-нибудь…

– Ни разу. А ты?

Ирландец покачал головой.

– А вот твой сын задал ей пару раз славную скачку.

Сына я оставил командовать войсками, удерживающими Беббанбург.

– Везучий парень, – проворчал я.

Мус, настоящее имя которой – Сунгифу, была крохотной, как мышка, и являлась женой епископа Леофстана.

– Интересно, где Мус теперь? – спросил я, продолжая смотреть на северную стену крепости и прикидывая, сколько воинов стоит на парапете. – Их больше, чем я ожидал.

– Больше?

– Людей на стене, – пояснил я. На виду было примерно сорок человек, и я знал, что еще по меньшей мере столько же должно быть на восточной стене, напротив которой сосредоточились основные силы врага.

– Может, к ним пополнение пришло? – предположил Финан.

– Или монах ошибся, что меня не удивляет.

Монах принес в Беббанбург весть об осаде Сестера. О восстании в Мерсии мы, понятное дело, слышали и радовались ему. Не секрет, что Эдуард, провозгласивший себя королем англов и саксов, намеревался вторгнуться в Нортумбрию и подтвердить свой громкий титул. Сигтригр, мой зять и король Нортумбрии, готовился к этому нашествию и боялся его. А потом поползли слухи, что Мерсия раскололась, и Эдуард, вместо того чтобы нападать на нас, вынужден сражаться за обладание собственными новыми землями. Наш образ действий напрашивался сам собой: сидеть сложа руки! Пусть державу Эдуарда раздирают на куски, потому что каждый сакс, погибший в Мерсии, означал меч, который не поднимется против Нортумбрии.

Тем не менее в этот поздний зимний вечер, под темнеющий небом, я оказался здесь и шел сражаться за Мерсию. Сигтригр был, мягко говоря, совсем не рад этому обстоятельству, а его жена, моя дочь, не скрывала своей злости.

– Почему? – спросила она.

– Я поклялся, – ответил я им обоим и тем отсек все возражения.

Клятвы священны. Нарушение клятвы навлекает гнев богов, и Сигтригр против воли отпустил меня снимать осаду с Сестера. Не то чтобы он мог мне запретить: я был самым могущественным из его вассалов, тестем и хозяином Беббанбурга; по сути, именно мне он обязан короной. Однако Сигтригр настоял, чтобы я увел с собой меньше сотни воинов.

– Возьмешь больше, – объяснил он, – и эти треклятые скотты тут же перейдут границу.

Я согласился. Вел всего девяносто дружинников и с этими девятью десятками намеревался сохранить для короля Эдуарда новое королевство.

– Ты полагаешь, Эдуард будет благодарен? – поинтересовалась дочь, пытаясь найти что-то хорошее в моем безрассудном решении. Ей казалось, что в качестве благодарности Эдуард откажется от своих планов завоевать Нортумбрию.

– Он сочтет меня дураком.

– Ты и есть дурак! – выпалила Стиорра.

– Кроме того, я слышал, что он болен.

– Вот и хорошо, – мстительно заметила дочь. – Может, это новая женушка заездила его?

Как бы ни обернулось дело, благодарен Эдуард не будет. Копыта наших коней громко цокали по римской дороге. Ехали медленно. Миновали старинный каменный столб, обозначавший, как говорили, расстояние в одну милю от Девы, как римляне именовали Сестер. Мы уже оказались меж лачуг и огней лагеря, и народ провожал нас глазами. Тревоги осаждающие не выказывали, часовых не было, никто нас не окликнул.

– Что с ними творится? – буркнул мне на ухо Финан.

– Они думают, что пришло подкрепление. Отряд появился с востока, а не с севера, поэтому все решили, что мы на их стороне.

– Тогда они придурки, – заметил Финан.

И это правда. Кинлэф, если он еще командует здесь, должен был выставить дозорных на всех подходах к лагерю, но длинные холодные недели бездействия сделали осаждающих ленивыми и беспечными. Несостоявшийся зять Этельфлэд хотел одного – захватить Сестер – и забыл, что нужно опасаться удара в спину.

Финан, все еще зоркий как сокол, разглядывал городские стены.

– Тот попик – мешок дерьма, – презрительно бросил он. – На северной стене я насчитал сорок восемь человек!

Монах, принесший нам новость об осаде, выражал уверенность, что гарнизон опасно мал.

– Насколько мал? – допытывался я.

– Господин, не более сотни воинов.

Я с подозрением посмотрел на него:

– А откуда ты знаешь?

– Мне священник сказал, – нервно ответил он. Монах этот, назвавшийся братом Осриком, пришел, по его словам, из монастыря в Хвите. Я об этом месте никогда не слышал, но святоша божился, будто оно находится в нескольких часах пешего пути к югу от Сестера. По словам брата Осрика, к ним в обитель пришел священник. – Он умирал! От колик в животе.

– И звали его отец Свитред?

– Да, господин.

Я знал старину Свитреда. Ярый и вредный поп, не питавший ко мне симпатии.

– И гарнизон послал его за помощью?

– Да, господин.

– Почему сестерцы не отправили воина?

– Священник может пройти там, куда воину путь заказан, – пояснил брат Осрик. – Отец Свитред говорил, что вышел из города с наступлением ночи и миновал осадный лагерь, никем не окликнутый. А потом направился на юг, в Хвит.

– Где заболел?

– Господин, когда я покидал обитель, он был при смерти. – Брат Осрик осенил себя крестом. – Такова Божья воля.

– Странная воля у твоего бога, – процедил я.

– Отец Свитред умолял аббата послать одного из нас к тебе, – продолжил брат Осрик. – Выбор пал на меня, – робко закончил он.

Он опустился передо мной на колени в позе просителя, и моим глазам предстал алый шрам, пересекающий его тонзуру.

– Отец Свитред меня терпеть не может, – размышлял я. – И ненавидит всех язычников. И тем не менее послал за мной?

От этого вопроса брат Осрик заерзал. Он покраснел и стал запинаться:

– Он… он…

– Проклинал меня, – подсказал я.

– Да, господин, именно так. – Монах с облегчением выдохнул, услышав из моих уст ответ, который боялся произнести сам. – Но еще добавил, что ты откликнешься.

– И при отце Свитреде не было письма? – уточнил я. – С просьбой о помощи?

– Было, господин. Да только он все его заблевал. – Монах наморщил нос. – Просто жуть: все в крови и рвоте.

– Откуда у тебя шрам? – спросил я у него.

– Меня ударила сестра. – Мой вопрос, похоже, удивил его. – Серпом.

– И каковы силы осаждающих?

– Господин, отец Свитред говорил, что их сотни.

Мне припомнилось, как нервничал брат Осрик, но я приписал его испуг встрече со мной, знаменитым язычником. Может, он ожидал увидеть у меня рога и раздвоенный хвост?

– Милостью Божьей, – продолжил монах, – гарнизону удалось отразить один приступ, и я уповаю на Господа, что город все еще стоит. Господин, они просят твоей помощи.

– А почему Эдуард не помог?

– Королю приходится иметь дело с другими врагами. Он воюет в южной Мерсии. – Монах с мольбой воззрился на меня. – Господин, пожалуйста! Гарнизон долго не продержится!

Но он продержался. Мы уже съехали с дороги, наши лошади брели через осадный лагерь. Самые везучие из осаждающих нашли приют в зданиях фермы, возведенной римлянами. То были добротные каменные строения, хотя за долгие годы крыши их обветшали, превратившись в неприглядные кучи из соломы и деревянных балок. Большинство ютилось в грубых шалашах. Женщины подбрасывали в огонь только что принесенный хворост, собираясь готовить ужин. До нас, похоже, никому не было дела. Видя мою кольчугу и шлем с серебряным гребнем, а также серебряный орнамент на сбруе Тинтрега, эти люди признавали во мне лорда, покорно опускались на колени при моем приближении, и никто не осмеливался задать вопрос, кто мы такие.

Я остановился на открытом месте к северо-востоку от города, огляделся и удивился тому, что вижу мало лошадей. У осаждающих должны быть лошади. Я собирался угнать их, чтобы помешать врагу воспользоваться ими для бегства, а также захватить и продать, хотя бы отчасти оправдав затраты на зимний поход, но обнаружил не более дюжины. С другой стороны, раз коней нет, нам только проще. Развернув Тинтрега, я поехал назад вдоль строя моих людей, пока не добрался до вьючных лошадей.

– Раздать копья! – велел я мальчишкам.

Копья были собраны в восемь тяжелых связок, перетянутых кожаными веревками. Каждое копье семи футов в длину, с ясеневым древком и заостренным стальным наконечником. Я выждал, пока связки распаковали и все мои воины вооружились. У большинства имелись также щиты, но некоторые предпочитали скакать без этого тяжелого круга из ивовых досок. Враги запустили нас в самую середину лагеря, видели, как мои дружинники разбирают копья, но по-прежнему ничего не делали, только тупо смотрели. Я дал время мальчишкам убрать кожаные веревки и снова сесть в седла.

– Езжайте на восток и ждите в полях, пока мы не пришлем за вами, – приказал я слугам. – За исключением тебя, Рорик.

Рорик – норманн. Я убил его отца, а парня взял в плен и растил как собственного сына, точно так, как Рагнар Датчанин растил меня после того, как его воины сразили моего отца в битве.

– Меня, лорд? – переспросил он.

– Ты пойдешь со мной, – сказал я ему. – Держи наготове рог. Будь сзади! И копье тебе ни к чему.

Он отдернул копье, за которым я протянул руку.

– Господин, это запасное для тебя, – заявил малец. Врал, конечно, – ему просто не терпелось пустить в ход оружие.

– Только не дай себя убить, придурок, – проворчал я, глядя как мальчики и вьючные лошади благополучно покидают пределы лагеря.

– Вы знаете, что нужно делать, – обратился я к своим людям. – Вперед!

И началось.

Мы развернулись в линию и погнали коней.

Кисловатый дым лагерных костров бил в ноздри. Залаяла собака, заплакал ребенок. Три ворона пролетели на восток, их черные крылья выделялись на фоне серых туч. Не знак ли это? Я коснулся боков Тинтрега шпорами, и конь помчался вперед. Финан держался справа от меня, Берг – слева. Я знал, что оба прикрывают меня, и злился на это. Может, я и стар, но не слаб. Я опустил копье, наклонился в седле и достал острием плечо противника. Я почувствовал, как сталь уперлась в кость, ослабил нажим. Бедолага уставился на меня глазами, полными удивления и боли. Я проскакал мимо него, выдернул острие, повернул копье, поднял его и стал смотреть на то, как начинается паника.

Представьте: вы замерзли, устали, изголодались. А может, еще и поносом измучены, – весь лагерь пропах дерьмом. Начальники только и делают, что лгут вам. Если у них и есть идеи, как поскорее закончить осаду, они ими не делятся. Холод жмет, день за днем. Холод, пробирающий до костей. И дров вечно не хватает, хотя женщины исправно собирают хворост. Вам говорят, что осажденные страдают от голода, ну так и вы голодны не меньше их. Без конца идет дождь. Кое-кто из ополченцев пытается дать деру, к жене и детям, но настоящие воины, дружинники на укреплениях напротив городских ворот, следят за ведущей на восток дорогой. Пойманных беглецов тащат назад, и их можно считать счастливчиками, если с них только спустят плетьми кожу. Если ополченец захватил жену и она молода, то ее забирают в шатры дружинников. Все ваши мысли лишь о доме. И пусть дом этот беден, а работа в полях тяжела, это куда лучше бесконечного холода и голода. Вам обещали победу, а вместо нее обрекли на мучения. И тут на исходе дня, когда солнце скрывается за пеленой низких туч на западе, появляются всадники. Вы видите крупных коней, на которых едут одетые в кольчуги воины с длинными копьями и острыми мечами; воины в шлемах и с волчьей головой на щитах. Эти чужаки орут на вас, здоровенные скакуны с громким топотом месят лагерную грязь, дети ревут, женщины прячутся, а самой яркой вещью в этот зимний вечер кажется не блеск клинков и даже не серебряные гребни шлемов и не золотые цепи на груди у нападающих. Самая яркая вспышка – внезапная алая кровь.

Неудивительно, что они запаниковали.

Мы гнали их, как баранов. Я велел воинам щадить детей и женщин, да и большую часть мужчин, потому что не хотел, чтобы мои всадники замешкались. Мне нужно было заставить врага бежать без остановки. Задерживаясь, чтобы добивать, мы давали противнику время взять оружие, схватить щиты и организовать оборону. Было куда разумнее галопом промчаться между лачугами, гоня врагов все дальше от их сваленных в кучу щитов, от копий, серпов и топоров. Приказ гласил: ударь и гони, ударь и гони. Мы пришли, чтобы сеять хаос, а не смерть. До поры. Смерть придет после.

И мы промчались на наших могучих скакунах через лагерь: из-под копыт летят комья грязи, наши копья остры. Если враг сопротивлялся, он умирал; если бежал, мы заставляли его прибавить ходу. Я заметил, как Фолькбальд, здоровенный фриз, поддел копьем горящее полено из костра и закинул его в один из шалашей. Остальные последовали его примеру.

– Господин! – окликнул меня Финан. – Господин!

Я повернулся и увидел, что он показывает на юг, где люди бежали из шатров к нескладной баррикаде, сооруженной напротив восточных ворот. Вот это были настоящие воины, дружинники.

– Рорик! – взревел я. – Рорик!

– Господин!

Мальчишка находился шагах в двадцати от меня и разворачивал коня в погоню за тремя ополченцами, одетыми в кожаные куртки и вооруженными секирами.

– Труби в рог!

Он вздыбил лошадь, пытаясь управиться с длинным копьем и достать рог, висящий на длинном шнурке за спиной. Один из троих беглецов, увидев, что Рорик отвернулся, побежал к нему, занося секиру. Я раскрыл рот, чтобы предупредить парня, но Финан заметил угрозу, повернул коня. Ополченец попробовал уклониться, сверкнул Похититель Душ, на лезвии которого блеснуло пламя костра, и голова секирщика слетела с плеч. Укороченное тело покатилось по земле, а голова подпрыгнула один раз и попала в костер. Волосы, о которые крестьянин обтирал испачканные жиром руки, вспыхнули ярким пламенем.

– Неплохо для дедушки! – похвалил я.

– Ублюдки не в счет! – крикнул в ответ Финан.

Рорик протрубил в рог, потом еще раз и продолжал трубить. Этот звук, печальный, настойчивый и громкий, призывал всех моих всадников вернуться.

– Пора! – воскликнул я. – Все за мной!

Мы ранили зверя, теперь пришла пора обезглавить его.

Большая часть вспугнутой нами толпы бежала к югу, в направлении нарядных шатров. Там, очевидно, размещались дружинники Кинлэфа. Туда же мчались мы, собрав силы, построившись стремя к стремени, опустив копья. Линия всадников разрывалась, только чтобы обогнуть костры, из которых в темнеющее небо взлетали искры. Оказавшись на свободном пространстве между жалкими лачугами и шатрами, мы прибавили ходу. Людей среди шатров становилось все больше; мелькнул штандарт, который развернулся, когда человек побежал к преграде, призванной отражать вылазки из восточных ворот города. Баррикада – примитивное сооружение из опрокинутых повозок и даже плугов, но все равно она представляла собой внушительное препятствие. Я заметил, что знаменосец несет флаг Этельфлэд с ее дурацким гусем, сжимающим в лапах крест и меч.

Наверное, я рассмеялся, потому как Финан крикнул мне, перекрывая топот копыт по траве:

– Что смешного?

– Это безумие! – Я имел в виду, что вынужден идти в бой против стяга, который защищал всю свою жизнь.

– Нужно спятить, чтобы сражаться за короля Эдуарда!

– Судьба – странная вещь, – отозвался я.

– Будет ли он благодарен? – задал Финан тот же самый вопрос, что и моя дочь.

– В этом роду благодарных не водится. За исключением Этельфлэд.

– Быть может, Эдуард допустит тебя к своему ложу, – с ухмылкой добавил Финан.

Вскоре болтать стало некогда, потому как знаменосец внезапно повернул. Вместо того чтобы бежать к баррикаде, он поспешил южнее, к арене, уводя за собой бо́льшую часть дружинников. Это показалось мне странным. Их было почти столько же, сколько нас, разве немногим меньше. Они могли построить «стену щитов», использовав баррикаду как прикрытие с тыла, и нам доставило бы немалого труда одолеть их. Лошади не станут атаковать хорошо организованную «стену щитов». Скакуны предпочтут отвернуть, а не врезаться в ивовые доски. Поэтому нам пришлось бы спешиваться, строить свою «стену» и драться щит против щита. А тем временем осаждающие с северного фасада форта успеют подтянуться и нападут на нас сзади. Вместо этого враги бежали за своим знаменосцем.

И тут до меня дошло.

Дело было в римской арене.

Меня сбило с толку отсутствие лошадей, а теперь я сообразил, что осаждающие предпочли держать животных внутри арены, вместо того чтобы сооружать какой-нибудь хлипкий загон на востоке. Арена располагалась за юго-восточным углом крепостных стен, рядом с рекой, и представляла собой большой каменный круг, где в кольце сидений оставалось открытое пространство, на котором римляне устраивали жестокие забавы с участием воинов и диких животных. Центр ее, обнесенный со всех сторон каменными стенами, представлял собой безопасное, почти идеальное стойло для лошадей. Мы направлялись к шатрам в расчете поймать там вождей мятежников, но теперь я велел повернуть к большой арене.

Римляне еще в детстве меня озадачивали. Отец Беокка, который учил меня и воспитывал как доброго маленького христианина, превозносил Рим как вотчину его святейшества папы. Римляне, по его словам, принесли евангелие в Британию, а Константин, первый христианин, правивший в Риме, объявил себя императором нашей Нортумбрии. Все это пробуждало мало симпатии к римлянам и Риму. Все переменилось, когда мне было семь или восемь лет и Беокка повел меня на прогулку к арене в Эофервике. Я в восторге взирал на ряды каменных скамей, поднимающихся вокруг меня к внешним стенам, где копошились вооруженные молотками и ломами люди, разбивающие кладку, чтобы использовать камень на строительство новых зданий растущего города. По сиденьям стелился плющ, ростки пробивались через трещины, а сама арена густо заросла травой.

– Это место священное, – сообщил мне отец Беокка, понизив голос до шепота.

– Потому что тут бывал Иисус? – сообразил спросить я.

Отец Беокка дал мне подзатыльник:

– Не болтай чепухи, мальчик! Наш спаситель никогда не покидал святой земли.

– А ты вроде говорил, что однажды он ездил в Египет?

Учитель отвесил мне новую затрещину, чтобы скрыть смущение от собственной ошибки. Он не был злым человеком. На самом деле я любил его, хоть и обожал поддевать этого калеку и страхолюдину. Нехорошо это, но в детстве мы все жестоки. Со временем я научился признавать честность и силу Беокки, а король Альфред, совсем не дурак, высоко его ценил.

– Нет, мальчик, – продолжил в тот день Беокка. – Это место священно, потому что христиане пострадали здесь за свою веру.

Я тут же почуял интересную историю.

– Пострадали, отче? – живо откликнулся я.

– Их предавали смерти ужасными способами. Ужасными!

– А как, отче? – задал я вопрос, стараясь не выдать истинную природу своего интереса.

– Некоторых отдавали на растерзание диким зверям, других распинали, подобно Господу нашему, а третьих жгли на кострах. Женщин, мужчин, даже детей. Их крики освятили сие пространство. – Он перекрестился. – Римляне были жестокими, пока не познали свет Христа.

– Отче, а потом они перестали быть жестокими, да?

– Они стали христианами, – уклончиво ответил Беокка.

– И поэтому лишились своих земель?

И я снова получил подзатыльник, хотя не сильный. Но сомнение во мне он зародил. Римляне! В детстве меня больше всего впечатляла их сила. Они жили так далеко и тем не менее завоевали нашу землю. Ну, тогда она еще не была нашей, конечно, но все равно располагалась вовсе не близко. Римляне были бойцами и победителями, настоящими героями для ребенка, а осуждение священника Беокки только укрепляло их героический ореол. В те дни, до того как погиб мой отец, а Рагнар Датчанин усыновил меня, я считал себя христианином, но никогда не мечтал стать христианским героем, отданным на растерзание диким зверям на полуразрушенной арене Эофервика. Вместо этого я воображал, что сражаюсь на этой самой арене, и видел себя ставящим ногу на грудь павшего противника, тогда как тысячи зрителей приветствуют меня. Так я мечтал мальчишкой.

Теперь, седобородым стариком, я все еще восхищаюсь римлянами. Да и как может быть иначе? Мы вот не способны построить такую арену или стены вроде тех, что окружают Сестер. Наши дороги – грязные колеи, а римские вымощены камнем и прямые как стрела. Они возводили храмы из мрамора, а мы строим церкви из бревен. Полы у нас из утоптанной земли и тростника, а у них – настоящее диво из хитрых плиток. Римляне наполнили этот мир чудесами, а мы, принявшие страну, способны только смотреть, как чудеса эти ветшают, или латать их жердями и соломой. Да, они были жестокими, но и мы не лучше. Жизнь жестока.

Внимание мое привлекли вдруг крики, раздавшиеся с городских укреплений. Я посмотрел направо и заметил, как по парапету стены бегут воины в шлемах. Они старались поспевать за нами, насколько могли, и приветствовали нас. Крики походили на женские, но я видел лишь мужчин. Один из них размахивал над головой копьем, жестами побуждая нас убивать. Я отсалютовал ему копьем, и воин запрыгал в ответ. Он что-то вопил, но было слишком далеко, и я не разбирал слов, только улавливал его ликование.

Радость гарнизона не вызывала удивления. Враг разбит и осада снята, пусть даже бо́льшая часть дружины Кинлэфа до сих пор остается в лагере. Но воины не пылали жаждой битвы. Ополченцы бежали или прятались по шалашам. Нам противостояли только дружинники, и они искали теперь убежища в сомнительной безопасности арены. Мы догнали нескольких отставших и подняли на копья самых упорных из них, тогда как более здравомыслящие побросали оружие и упали на колени, прося пощады. Почти стемнело. На мраморе арены играли багровые отблески ближайших костров, отчего казалось, будто стена омыта кровью. Я развернул Тинтрега у входа в арену, а мои люди, ухмыляющиеся и возбужденные, натянули поводья и окружили меня.

– Вход тут только один? – уточнил Финан.

– Да, если мне память не изменяет, – ответил я. – Но отправь с полдюжины человек в обход, чтобы убедиться.

Тот единственный вход представлял собой сводчатый туннель, ведущий под рядами скамей на саму арену. В гаснущем свете дня я видел, как люди толкают телегу, строя баррикаду в дальнем конце туннеля. Они со страхом глядели на нас, но я не собирался нападать на них. Они сваляли дурака и, как всякие дураки, были обречены.

Обречены, потому что сами поймали себя в ловушку. Вообще-то, были и другие входы через равные промежутки по всей длине здания, но они вели только к трибунам, а не на боевую площадку в центре арены. Люди Кинлэфа держали коней на арене, и это имело смысл с точки зрения безопасности животных. Но в отчаянии осаждающие побежали к лошадям, а в результате оказались в каменном мешке с единственным путем к спасению. Теперь мои воины сторожили туннель.

Видарр Лейфсон, один из моих норманнов, объехал с всадниками вокруг строения и подтвердил, что на боевую площадку ведет только один вход.

– Господин, как мы поступим? – спросил он, изворачиваясь в седле, чтобы заглянуть в туннель. Пар от его дыхания клубился в холодном вечернем воздухе.

– Оставим их тут гнить.

– А они не сумеют взобраться на трибуны? – осведомился Берг.

– Не исключено. – Площадка была обнесена стеной немного выше рослого человека, чтобы не дать диким зверям причинить вред зрителям, так что враги могли взобраться на нее и попробовать улизнуть через один из проходов в трибунах. Но тогда им пришлось бы бросить драгоценных лошадей, а после того, как они покинут здание, прорваться через заслоны из моих людей. – Завалите все выходы, – распорядился я. – И разведите костры у каждой лестницы.

Баррикады задержат воинов Кинлэфа, если те попытаются сбежать, а костры согреют моих часовых.

– А где мы возьмем дрова? – спросил Годрик. Этот молодой сакс был прежде моим слугой.

– На баррикаде, болван! – Финан указал на сложенное осаждающими укрепление, которое преграждало дорогу к восточным воротам крепости.

Как раз в этот момент, когда на западе погасли последние отблески солнца, я заметил людей, выходящих из города. Восточные ворота открылись, и около дюжины всадников осторожно пробирались через узкий промежуток между городским рвом и покинутой баррикадой.

– Стройте заграждения! – приказал я своим, развернул усталого Тинтрега и погнал его навстречу тем, кого мы освободили.

Встретились мы у глубокого крепостного рва. Я остановился там и стал ждать приближения всадников. Возглавлял их высокий молодой человек, облаченный в кольчугу и в шлеме с золотым гребнем, казавшимся красным в зареве далеких костров. Нащечники шлема были открыты, и я понял, что знаю его. Я увидел бородку, которой не было во время нашей последней встречи. Борода, черная и коротко подстриженная, делала его старше. Ему было двадцать пять или двадцать шесть – точнее не скажу, потому что не помню, когда он родился, – но выглядел он мужчиной в самом расцвете сил, красивым и уверенным в себе. А еще он, вопреки всем моим стараниям его перевоспитать, вырос пылким христианином, и на груди у него висел большой золотой крест, болтавшийся поверх блестящих звеньев кольчуги. Ножны и сбруя коня тоже отделаны золотом, золотой была фибула, держащая на плече темный плащ, на шлем он водрузил тонкую золотую корону. Молодой человек натянул поводья достаточно близко, чтобы потрепать по холке Тинтрега, и я заметил, что поверх перчаток из тонкой дорогой кожи горят золотом два перстня.

– Ты последний из людей, кого я ожидал увидеть, – заявил он с улыбкой.

Я выругался от души – емко, хотя и не очень длинно.

– Разве так полагается приветствовать принца? – вкрадчиво спросил он.

– Я проиграл Финану два шиллинга, – пояснил я.

Потому что как раз в эту минуту пошел снег.

Одной из привилегий почтенного возраста является право греться у очага, когда на улице валит снег и часовые дрожат от холода, бдя за тем, чтобы враги не улизнули из ловушки, в которую сами себя и загнали. Вот только я не брался точно сказать, кто и кого именно загнал в ловушку.

– Я не посылал отца Свитреда за тобой, – клялся Этельстан. – Твой монах соврал. А отец Свитред пребывает, с Божьей помощью, в добром здравии.

Принц Этельстан – старший сын короля Эдуарда. Родился он от милой кентской девушки, дочки епископа. Бедняжка умерла, давая жизнь ему и его сестре-близняшке, Эдгит. После смерти красавицы Эдуард женился на девушке из западных саксов и прижил еще одного сына, так что Этельстан превратился в помеху. Он был этелингом, старшим сыном короля, но у него имелся младший сводный брат, брызжущая злобой мать которого желала Этельстану смерти, ведь он стоял между ее сыном и троном Уэссекса. Она и ее соратники распустили молву, что Этельстан незаконнорожденный, поскольку Эдуард якобы не сочетался браком с той прелестной девицей из Кента. На самом деле они поженились, но тайком, потому что отец Эдуарда не дал ему разрешения. С годами слухи приукрашались, и дошло до того, что мать Этельстана объявили дочерью пастуха, шлюхой-простолюдинкой, на которой принц и не помыслил бы жениться. Слухам этим верили, ведь бесхитростная правда всегда бледнее красочной лжи.

– На самом деле помощь нам вовсе не требовалась, – убеждал Этельстан, обращаясь ко мне, – и я ее не просил.

Некоторое время я молча смотрел на него. Я любил Этельстана как родного сына. Долгие годы защищал его, сражался за него, учил путям воина. И, услышав от брата Осрика, что Этельстан в осаде и ему приходится плохо, бросился на выручку. Не имел значения факт, что помощь принцу шла вразрез с интересами Нортумбрии: я дал клятву защищать его, и вот я оказался здесь, в большом и старом римском доме. А он берет и заявляет мне, что никогда не просил моей помощи.

– Так ты не посылал отца Свитреда? – Полено треснуло в огне, и горящий уголек упал на тростниковую подстилку. Я затоптал его сапогом.

– Разумеется, нет! Он здесь. – Этельстан махнул рукой, указывая на противоположную сторону зала, где стоял и с подозрением смотрел на меня высокий человек с суровым лицом. – Я просил архиепископа Ательма назначить его епископом Сестера.

– И ты не высылал его из города?

– Ясное дело, нет! Нужды не было.

Я посмотрел на Финана, тот пожал плечами. Налетел порыв ветра, загнавший дым обратно в большой зал, бывший некогда частью резиденции римского коменданта. Крышу сделали из крепкого бруса, покрытого черепицей. Многие черепицы сохранились, хотя саксы прорубили в кровле дыру для выхода дыма. Через нее падали снежинки – кружились среди закопченных балок, а некоторые оказывались достаточно живучими, чтобы умереть на столе, среди еды.

– Так, значит, ты не просил моей помощи? – допытывался я у Этельстана.

– Ну сколько мне еще повторять? – Он подвинул ко мне кувшин с вином. – И еще: если бы я нуждался в помощи, то зачем посылать за тобой, если армия моего отца гораздо ближе? Да ты все равно не стал бы мне помогать!

– Это почему это не стал? – рыкнул я. – Я дал клятву защищать тебя.

– Но междоусобица в Мерсии ведь на руку Нортумбрии, не так ли?

– Так. – Я угрюмо кивнул.

– Потому что пока мы, мерсийцы, бьем друг друга, – продолжил Этельстан, – мы не можем воевать с вами.

– А ты хочешь воевать с нами, лорд принц? – поинтересовался Финан.

Этельстан улыбнулся:

– Ну конечно хочу. Нортумбрией правит язычник, норманн…

– Мой зять, – резко перебил я его.

– …и такова судьба саксов – быть единым народом, под властью одного короля и одного Бога, – продолжил Этельстан, не обратив внимания на мои слова.

– Вашего бога, – буркнул я.

– Другого нет, – мягко возразил он.

Все сказанное им имело смысл, если не считать вздора про единственного бога. И этот смысл говорил, что мне без какой-либо пользы пришлось тащиться через всю Британию.

– Мне стоило оставить тебя гнить тут, – проворчал я.

– Но ты ведь не оставил.

– Твой дед всегда говорил, что я дурак.

– Мой дед был прав во многих вещах, – с улыбкой сказал Этельстан. Его дедом был король Альфред.

Я встал, подошел к двери, открыл ее настежь и принялся всматриваться в мерцание огней за восточной стеной. Большей частью оно доносилось из лагеря, где люди Кинлэфа укрывались от снега, косо летевшего с севера. На парапетах горели жаровни, закутанные в плащи копейщики наблюдали за притаившимся врагом. В свете двух ярких факелов, горящих прямо за большими дверями, было хорошо видно, как снег укутывает стену здания.

Итак, брат Осрик лгал. Мы захватили его с собой на юг, но я так устал от бесконечных жалоб на холод и стертую седлом задницу, что мы оставили монаха в Мамесестере, где, как он сказал, церковь обещала его приютить. Лучше бы я убил ублюдка. Я поежился, ощутив внезапно, как холодна ночь.

– Рорик! – крикнул я, повернувшись обратно к залу. – Принеси мой плащ!

Брат Осрик солгал. Монах говорил, что у Этельстана меньше сотни воинов, а на самом деле у него вдвое больше. Этого все-таки мало для обороны такой крепости, как Сестер, но вполне достаточно, чтобы отразить робкие приступы Кинлэфа. Брат Осрик говорил, что гарнизон умирает от голода, а на самом деле кладовые наполовину полны после последнего урожая. Его ложь привела меня в Сестер. Но ради чего?

– Господин, твой плащ, – послышался насмешливый голос.

Я повернулся и увидел, что Этельстан сам принес мне тяжелый меховой плащ. И тоже утеплился. Принц кивком велел одному из часовых закрыть за нами дверь, потом встал рядом со мной и смотрел, как падает мягкий снег.

– Я не посылал за тобой, – сказал он, набрасывая плащ мне на плечи. – Но спасибо, что ты пришел.

– Тогда кто послал монаха? – спросил я.

– Может быть, никто.

– Никто?

Этельстан пожал плечами:

– Возможно, монах услышал про осаду, решил привести подмогу, но, зная, что ты не поверишь ему, изобрел историю про отца Свитреда.

– Ему бы не хватило ума. – Я покачал головой. – И он был напуган.

– Ты вселяешь страх во многих христиан, – сухо заметил принц.

Я смотрел, как снежинки кружат у угла дома напротив.

– Мне нужно съездить в Хвит, – решил я.

– В Хвит? Зачем?

– Потому что монах пришел из тамошнего монастыря.

– В Хвите нет монастыря. Я бы рад построить его там, но… – Этельстан замолчал.

– Ублюдок врал! – в сердцах бросил я. – Мне следовало догадаться!

– Догадаться? Но как?

– Он сказал, что отец Свитред пошел отсюда на юг. Но как бы ему это удалось? Мост-то сломан. И почему именно Свитред? Ты послал бы человека помоложе.

Этельстан поежился:

– С какой стати монаху лгать? Возможно, он просто хотел привести помощь.

– Привести помощь? – язвительно отозвался я. – Нет, мерзавец хотел увести меня из Беббанбурга.

– Чтобы кто-то напал на него?

– Нет. Беббанбург не взять.

Я оставил во главе сына, и воинов у него было вдвое больше того количества, которое требовалось, чтобы удержать такую суровую и неприступную крепость.

– Значит, кому-то понадобилось выманить тебя из Беббанбурга, – уверенно заявил Этельстан. – Потому что, пока ты в Беббанбурге, ты для них недосягаем. А теперь? Теперь они могут тебя достать.

– Но зачем мне позволили войти в город? – спросил я. – Если меня хотели убить, то зачем ждали, пока я окажусь среди друзей?

– Не знаю, – сказал он.

Не знал и я. Монах солгал, но с какой целью, я не понимал. Это была ловушка, определенно ловушка, но кто ее расставил и зачем, оставалось загадкой. Этельстан притопнул ногой, потом поманил меня за собой, предлагая пройтись по улице; наши следы были единственными, оставленными на свежем снегу.

– И все-таки я рад, что ты приехал, – снова заговорил Этельстан.

– Так я ведь не нужен здесь.

– Настоящая опасность нам не грозит, – согласился принц. – А по весне отец пришлет войско, чтобы снять с нас осаду.

– Пришлет ли?

Он не обратил внимания на открытое сомнение в моем голосе.

– Все переменилось в Уэссексе, – признался Этельстан.

– Новая женщина? – язвительно спросил я, намекая на молодую жену короля Эдуарда.

– Которая приходилась племянницей моей матери.

Этого я не знал. Мне было известно только, что король Эдуард отверг свою вторую жену и женился на юной девушке из Кента. Постылую супругу услали в монастырь. Эдуард считал себя добрым христианином, а христиане утверждают, что брак заключается один раз и на всю жизнь. Однако щедрый взнос золотом или королевскими землями без труда убеждает церковь в ошибочности этой догмы, так что правителю легко можно развестись с одной женщиной и жениться на другой.

– Лорд принц, так ты теперь в фаворе? – осведомился я. – Снова наследник?

Этельстан покачал головой. Свежий снег скрипел под нашими ногами. Принц вел меня по улице, ведущей к восточным воротам. За нами следовали двое стражников, но на достаточном расстоянии, чтобы не слышать разговора.

– Как говорят, мой отец по-прежнему обожает Эльфверда.

– Твоего соперника, – с горечью буркнул я. Я презирал Эльфверда, второго сына Эдуарда. Это был кусок вонючего куньего дерьма.

– Моего сводного брата, – с укором поправил Этельстан. – Которого я люблю.

– Неужели? – Какое-то время он не отвечал. Мы поднялись по римской лестнице на восточную стену, где у жаровен грелись дозорные. Мы постояли наверху, глядя на лагерь побитой армии. – Так ты на самом деле любишь этого мелкого выпердыша?

– Нам заповедано любить ближнего своего.

– Эльфверд – ничтожество.

– Из него может получиться хороший король, – пробормотал Этельстан.

– А из меня – очередной архиепископ Контварабургский.

– Это было бы интересно, – с улыбкой заметил он. Я знал, что он презирает Эльфверда не меньше моего, но говорит так, как велит ему родовой долг. – Мать Эльфверда, – продолжил принц, – оказалась в опале, но ее семья по-прежнему богата, сильна. И поддержала новую женщину отца.

– Вот как?

– Дядя Эльфверда стал новым олдерменом. Он принял сторону Эдуарда и палец о палец не ударил, чтобы помочь сестре.

– Значит, дядя мать родную продаст, чтобы возвести Эльфверда на трон, – резко заключил я.

– Вполне вероятно, – спокойно согласился Этельстан.

Я поежился, и вовсе не от холода. А оттого, что почувствовал ловушку. Я все еще не выяснил, зачем меня тащили через Британию, но заподозрил, кто мог положить в капкан наживку.

– Старый я дурак, – вырвалось у меня.

– А поутру встанет солнце.

– Лорд принц! Лорд принц! – прервал нас взволнованный голос. По парапету к нам бежал маленький воин – крохотный, как ребенок, но облаченный в кольчугу, с копьем и в шлеме, украшенном красными и белыми лентами.

– Сестра Сунгифу! – с чувством сказал Этельстан, когда крошечная фигурка опустилась перед ним на колени. Принц коснулся одетой в перчатку рукой ее шлема, и женщина с обожанием улыбнулась. – Это лорд Утред Беббанбургский, – представил он меня. Потом обратился уже ко мне: – Сестра Сунгифу собрала ополчение из пятидесяти женщин, которые стоят дозором на стенах, давая моим воинам время отдохнуть, и вводят врага в заблуждение насчет нашей численности. Эта уловка отлично сработала!

Сунгифу посмотрела на меня и лучезарно улыбнулась.

– Лорд принц, я знакома с лордом Утредом, – сказала она.

– Ну конечно, – отозвался Этельстан. – Я припомнил теперь, что ты мне об этом говорила.

Сунгифу улыбалась так, словно полжизни ждала случая увидеться со мной. Я видел, что под кольчугой и под толстым плащом на ней надето серое облачение монахини. Я бережно приподнял украшенный лентами шлем ровно настолько, чтобы открылся ее лоб, на котором имелось красное родимое пятно в форме яблока – единственный изъян на лице самой красивой женщины из всех, каких я знал. Она озорно посмотрела на меня.

– Господин, рада снова видеть тебя, – с преувеличенным смирением заявила женщина.

– Привет, Мус, – сказал я.

Этим маленьким воином была Мус, Сунгифу, сестра Гомерь, епископская вдова, шлюха и возмутительница спокойствия.

И вопреки мыслям о ловушке, я вдруг почувствовал счастье оттого, что оказался в Сестере.

– Так ты помнишь сестру Сунгифу? – протянул Этельстан.

Мы спустились со стены и через восточные ворота отправились проверить часовых, наблюдающих за запертым на арене врагом. Было холодно, снег припорошил предательские неровности на земле. Этельстана наверняка подмывало остаться в тепле господского дома, но он делал то, к чему обязывал его долг, – разделял тяготы со своими людьми.

– Сунгифу сложно забыть, – признался я. Нас теперь сопровождала дюжина дружинников Этельстана. Не далее как в четверти мили располагались сотни врагов, но я не видел в них угрозы. Они забились в свои лачуги и ждали, что принесет утро. – Удивлен, что она стала монашкой, – добавил я.

– Она не монахиня, – возразил Этельстан. – Она послушница, когда не изображает из себя воина.

– Мне всегда казалось, что Мус снова выйдет замуж, – продолжил я.

– Нет, раз она призвана служить Господу.

Я расхохотался:

– Жалко впустую растрачивать ее красоту на вашего бога.

– Красота – это дьявольские силки, – чопорно возразил принц.

Отблеск костров, разведенных нами вокруг арены, упал на его лицо. Оно было суровым, почти злым. Сам завел речь про Сунгифу, но, очевидно, разговор ему неприятен.

– А как поживает Фригга? – лукаво осведомился я. Фригга была молодой девицей, которую я захватил под Сестером несколько лет назад и отдал Этельстану. – Красавица, как мне помнится. Я почти решил оставить ее себе.

– Ты женат, – с укором сказал он.

– А ты нет, – парировал я. – И тебе пора бы.

– Придет время и для брака, – отмахнулся принц. – А Фригга замужем за одним из моих людей. Она теперь христианка.

Бедная девушка, подумалось мне.

– Тебе надо жениться. Пройди подготовку с Сунгифу, – поддел его я. – Она явно обожает тебя.

Этельстан остановился и сердито воззрился на меня:

– Это непристойно! – Он перекрестился. – С сестрой Сунгифу? Вдовой епископа Леофстана? Никогда! Она благочестивейшая из женщин!

«Господь на унылых его небесах, – выругался я про себя, пока мы шли дальше. – Неужели Этельстану неизвестна настоящая ее история?»

Никогда мне не понять христиан. Я вполне соглашаюсь с их утверждениями о том, что пригвожденный бог восстал из мертвых, ходил по воде и исцелял хвори – все боги занимались подобными вещами. Нет, меня изумляют их идеи. Сунгифу была замужем за Леофстаном, хорошим человеком. Мне он нравился. Он был дурак, разумеется, но дурак святой. Я припомнил его рассказ о том, что один из пророков этого бога женился на шлюхе по имени Гомерь. Я теперь позабыл, зачем ему понадобилось сочетаться с ней браком, но об этом сказано в священной книге христиан. Помню только, что не из желания переспать с ней. Нет, это что-то связанное с религией. И вот епископ Леофстан, мозгов у которого имелось не больше, чем у мотылька-однодневки, решил сделать то же самое. Он умыкнул Сунгифу из какого-то мерсийского борделя и обвенчался с ней. И торжественно заверил меня, что его Гомерь, как он нарек свою супругу, совершенно изменилась: приняла крещение и обратилась в святую во плоти. Но стоило ему отвернуться, как Сунгифу бросалась на моих воинов, словно похотливая белка. Леофстану я не сказал, но попытался изгнать Сунгифу из Сестера, чтобы прекратить постоянные раздоры между людьми за ее милости. Мне это не удалось: она так и осталась здесь и, насколько я понимал, от души предавалась радостям плоти.

Мы шли к залитой светом арене, а снег падал вокруг нас.

– Тебе известно, что прежде, чем выйти за епископа, Сунгифу была… – начал я.

– Хватит! – прервал меня Этельстан. Он снова остановился и посмотрел на меня, теперь уже откровенно зло. – Если ты хочешь сказать, что до замужества сестра Сунгифу была падшей женщиной, то мне это известно! Чего ты не понимаешь, так это что она узрела греховность своей жизни и раскаялась! Она – живое доказательство искупления! Свидетель всепрощения, которое может дать только Христос! По-твоему, это все ложь?

Я поколебался, но потом решил: пусть верит в то, что сам считает нужным.

– Конечно нет, лорд принц.

– Всю жизнь я страдаю от злых языков, – сердито отрезал он, кивком предлагая мне идти дальше. – И мне это надоело. Мне известно немало женщин, взращенных в вере, благочестивых, добродетельных, которые куда менее святы, чем Сунгифу! Она хорошая женщина и вдохновляет нас всех! Она достойна награды небесной за то, чего достигла здесь. Сунгифу заботится о раненых и утешает страждущих.

Я едва не поинтересовался, как именно она их утешает, но вовремя прикусил язык. Не существовало способа поколебать благочестие Этельстана, и благочестие это, насколько я мог наблюдать, лишь крепло с годами. Я сделал что мог, убеждая его в превосходстве старых богов, но потерпел неудачу: парень все больше и больше становился похожим на своего деда, короля Альфреда. Он унаследовал от него ум и любовь к церкви, но добавил к этим достоинствам талант полководца. Короче говоря, Этельстан был устрашающим, и мне стало вдруг ясно, что если бы я повстречался с ним только сейчас, а не растил с малолетства, то наверняка возненавидел бы. А еще мне подумалось, что этот молодой человек станет королем. Мечта Альфреда о едином государстве саксов под властью единого христианского монарха может обернуться явью. И даже непременно обернется, а это означает, что этот молодой человек, которого я привык воспринимать как сына, станет врагом Нортумбрии. Моим врагом.

– Ну почему я всегда заканчиваю тем, что сражаюсь не на той стороне? – пробормотал я.

Этельстан рассмеялся. И вдруг шагнул и хлопнул меня по плечу – возможно, пожалел о резком тоне, в котором говорил со мной минуту назад.

– Потому что в сердце своем ты сакс, – сказал он. – И потому, что, как мы недавно определились, ты дурак. Но ты дурак, который никогда не будет моим врагом.

– Неужели? – с сомнением спросил я.

– Только не по моему выбору! – Он пошел дальше, направляясь к входу на арену, где у большого костра, горящего под аркой, стояло около дюжины моих парней. – Кинлэф все еще внутри? – обратился принц к ним.

Берг располагался ближе всех и посмотрел на меня, как бы спрашивая, стоит ли ему отвечать. Я кивнул.

– Господин, никто не покидал арены, – доложил мой воин.

– А мы точно знаем, что Кинлэф здесь? – осведомился я.

– Мы его видели позавчера, – ответил Этельстан и улыбнулся Бергу. – Боюсь, вам нелегко приходится этой холодной ночью.

– Я норманн. Мне холод нипочем.

Этельстан рассмеялся:

– И тем не менее я пришлю людей вам на смену. А завтра… – Он не договорил, заметив, как Берг смотрит на что-то, происходящее у него за спиной.

– Господин, завтра мы убьем их? – спросил Берг, по-прежнему глядя через плечо принца.

– О да, убьем, – тихо отозвался Этельстан. – Обязательно убьем. – Потом он обернулся выяснить, что именно привлекло внимание Берга, и отрывисто добавил: – И вполне возможно, начнем убивать прямо сейчас.

Я наконец тоже оглянулся. К нам направлялись двенадцать человек. Одиннадцать были воинами – все в кольчугах, в плащах, с бородами и в шлемах; у троих имелись щиты с намалеванными изображениями созданий, призванных, как я понимал, сойти за драконов. Мечи покоились в ножнах. Свет костров поблескивал на золоте на шее у одного из гостей и отражался от серебряного креста сопровождавшего их священника. Воины остановились ярдах в двадцати от нас, а поп пошел дальше и в паре шагов от Этельстана бухнулся на колени.

– Лорд принц! – воскликнул он.

– Вставай! Вставай же! Не дело, чтобы священники преклоняли передо мной колени! Ты представляешь Бога, это мне полагается стоять на коленях перед тобой.

– Эрслинг! – выругался я, но слишком тихо, чтобы Этельстан мог услышать.

Священник встал. К черной его рясе, в том месте, где находились колени, прилипли комки снега. Он дрожал, и, к удивлению моему, а еще больше самого священника, Этельстан шагнул вперед и набросил ему на плечи свой толстый меховой плащ.

– Отче, что привело тебя сюда? – спросил принц. – И кто ты?

– Отец Бледод, – ответил поп. Это был худой человек с гладкими черными волосами, без шапки, со всклокоченной бородой. Глаза у него были испуганные, а руки судорожно сжимали серебряный крест. – Господин, спасибо за плащ.

– Ты валлиец?

– Да, господин. – Отец Бледод неуклюже махнул рукой на своих спутников. – А это Гриффит из Гвента. Он хотел бы поговорить с тобой.

– Со мной?

– Ты ведь принц Этельстан?

– Да. – Этельстан улыбнулся.

– Господин, Гриффит из Гвента хотел бы вернуться к себе домой, – сообщил поп.

– Прежде всего, я удивлен, чего это ради Гриффит из Гвента надумал свой дом оставить, – вкрадчиво заметил принц. – Пожаловал в Мерсию, чтобы насладиться погодой?

Священник, судя по всему единственный из валлийцев, кто разумел язык саксов, не ответил. Он только хмурился, а остальные одиннадцать переговорщиков смотрели на нас с молчаливой воинственностью.

– Так зачем он сюда пришел? – спросил Этельстан.

Поп беспомощно махнул левой рукой, потом потупил взгляд.

– Лорд принц, нам заплатили, чтобы мы пришли, – сознался он.

Этот ответ привел Этельстана в бешенство. Валлийцам он, без сомнения, казался спокойным, но я-то чувствовал его ярость по поводу того, что в рядах мятежников Кинлэфа сражаются наемные валлийские войска. Между Мерсией и Уэльсом существовала вражда. Каждая сторона совершала набеги на другую, но Мерсия, с ее богатыми пашнями и плодородными садами, теряла больше. Стоит сказать, что первый воин, которого я сразил в «стене щитов», был валлиец, пришедший в Мерсию воровать скот и женщин. Вообще-то, я в тот день убил четверых. У меня не было кольчуги, шлема, зато имелись взятый взаймы щит и два меча, и тогда я впервые испытал радость битвы. Нашим малочисленным отрядом мерсийцев командовал Татвин, настоящий зверюга-воин. Когда бой кончился и мост, за который мы сражались, стал скользким от крови, он подошел ко мне. «Господи прости, но ты настоящий дикарь», – с восторгом проговорил он. Я был юнцом, неотесанным и плохо обученным, и принял его слова за похвалу.

Этельстан обуздал гнев.

– Ты упомянул, что этот Гриффит пришел из Гвента, – начал он, посмотрев на человека, на шее у которого поблескивало золото. – Скажи, отче, разве не Артфаэль является королем Гвента?

– Так оно и есть, лорд принц.

– И король Артфаэль решил, что это хорошо – посылать людей сражаться против моего отца, короля Эдуарда?

Вид у отца Бледода был по-прежнему смущенный.

– Золото, господин, уплатили Гриффиту.

Ответ уклончивый, и Этельстан это понимал. Он помолчал, глядя на стоящих на снегу воинов.

– И кто же этот Гриффит из Гвента? – спросил он.

– Родич Артфаэля, – признал поп.

– Родич?

– Брат его матери.

Этельстан задумался. Едва ли стоило удивляться, что валлийские войска участвуют в осаде. Валлийцы с мерсийцами всегда оставались недругами. Король Оффа, правивший Мерсией в дни ее величия, построил стену и выкопал ров, обозначающий границу, и поклялся убить каждого валлийца, осмелившегося ее перейти. Но они, конечно, осмеливались и даже рассматривали эту преграду как вызов. Восстание в Мерсии стало для валлийцев шансом ослабить заклятого врага. Они были бы дураками, если бы не воспользовались выгодой от саксонской смуты. Королевство Гвент, лежавшее сразу по другую сторону рва Оффы, наверняка надеялось разжиться землями, если мятеж Кинлэфа увенчается успехом. Несколько убитых воинов – малая цена, если валлийцы получат какое-то количество отличной саксонской пашни. Совершенно очевидно, что король Артфаэль заключил с Кинлэфом такую сделку. Отец Бледод изо всех сил старался обелить своего короля, и Этельстан не стал нажимать на него.

– Сколько людей привел с собой Гриффит под Сестер? – спросил он, меняя тему.

– Господин, семьдесят четыре воина.

– Тогда передай Гриффиту из Гвента, – всякий раз, повторяя это имя, Этельстан вкладывал в интонацию все больше презрения, – что его семьдесят четыре воина вольны переправиться через реку и уйти домой. Я не стану им препятствовать.

И это правильное решение. Нет смысла затевать ссору с побитым врагом. Предпочти Этельстан убить Гриффита и его валлийцев, что ему не составляло труда сделать, вести о бойне достигли бы обитателей Уэльса и пробудили в них желание отомстить. Гораздо умнее было пробудить в них благодарность, позволив Гриффиту с воинами уползти обратно в свои берлоги.

– Они должны уйти с тем, что могут унести на себе, – добавил принц. – Если украдут хоть козу, я перережу их всех!

Отец Бледод воспринял угрозу спокойно. Он явно ожидал ее и не хуже принца понимал правила игры. Этельстану требовалось только выставить чужаков из Мерсии.

– Господин, твои козы в безопасности, – ответил священник с легкой иронией. – А вот сын Гриффита – нет.

– А где его сын?

Священник махнул в сторону арены:

– Там, господин.

Этельстан повернулся и посмотрел на арену, стены которой казались красными в отсветах костров и были наполовину завалены снегом.

– Я собираюсь перебить всех, кто находится внутри, – заявил принц.

Священник перекрестился:

– Господин, Кадваллон ап Гриффит – заложник.

– Заложник? – Этельстан не сдержал удивления. – Ты хочешь сказать, что Кинлэф не доверяет Гриффиту из Гвента?

Священник промолчал, да ответ и не требовался. Гриффиту пришлось отдать сына в залог того, что валлийские воины не покинут Кинлэфа. А это означает, Гриффит дал Кинлэфу повод сомневаться в его преданности.

– Скажи, поп, сколько из ваших семидесяти четырех воинов еще живы? – поинтересовался я.

Этельстану мое вмешательство, похоже, не понравилось, но он промолчал.

– Шестьдесят три, господин, – ответил священник.

– Вы потеряли одиннадцать человек во время приступа? – продолжал допрос я.

– Да, господин. – Отец Бледод помедлил один удар сердца. – Мы приставили лестницы к северным воротам. И взяли одну из боковых башен, охранявших римские ворота. Мы прогнали сайсов со стены.

Он гордился тем, чего добились люди Гриффита, и имел на это полное право.

– И вас скинули с ворот, – спокойно напомнил Этельстан.

– Лорд принц, это сделал ты, – подтвердил священник. – Мы взяли башню, но не смогли ее удержать.

– И как много сайсов, – я использовал слово, которым Бледод обозначал саксов, – погибло с вами у ворот?

– Господин, мы насчитали десять тел.

– Я хочу знать, сколько людей Кинлэфа полегло вместе с вашими, – сказал я.

– Ни одного, господин. – Отцу Бледоду не удалось скрыть презрения. – Ни одного.

Теперь Этельстан понял, куда я клоню. Кинлэф послал валлийцев на приступ, но никого не отрядил в помощь им. Валлийцы дрались, а саксы смотрели, как они умирают, и это разозлило Гриффита и его людей. Они могли бы оказать нам сопротивление накануне, но предпочли не сражаться, потому как потеряли веру в Кинлэфа и его дело. Этельстан посмотрел на воинов, выстроившихся позади священника.

– Что может Гриффит предложить мне в обмен на жизнь его сына? – спросил он.

Поп обернулся и заговорил с коренастым, широким в плечах человеком с золотой цепью на шее. У Гриффита из Гвента было угрюмое лицо, седая спутанная борода, а один глаз, правый, не видел и был белым как падающий снег. Шрам на щеке указывал, что зрение у глаза отнял клинок. Говорил он, понятное дело, на родном языке, но я улавливал горечь в его словах. Наконец отец Бледод повернулся к Этельстану:

– Чего хочет лорд принц от Гриффита?

– Хочу услышать его предложение, – ответил Этельстан. – В чем оценивается жизнь его сына? В серебре? В золоте? В лошадях?

Последовал еще один короткий разговор на валлийском.

– Господин, Гриффит не может предложить тебе золото, – признался поп. – Но он расплатится с тобой именем человека, который его нанял.

– Его нанял Кинлэф! – Этельстан рассмеялся. – Мне это и так известно! Ты тратишь мое время, отче.

– Это не Кинлэф. – Это произнес на корявом английском сам Гриффит.

– Ну конечно не сам Кинлэф, – презрительно бросил Этельстан. – Он послал кого-то, кто подкупил тебя.

– Это не Кинлэф, – повторил Гриффит, потом добавил что-то на родном языке.

– Это был не Кинлэф, – перевел отец Бледод. – Тот ничего не знал про нас, пока мы не прибыли сюда.

Несколько ударов сердца Этельстан молчал, потом осторожно снял свой плащ с плеч отца Бледода.

– Скажи Гриффиту из Гвента, что я пощажу жизнь его сына и позволю ему уйти в полдень завтра. В обмен на сына он назовет мне имя моего врага, а также отдаст золотую цепь, висящую у него на шее.

Отец Бледод перевел требование, и Гриффит неохотно кивнул.

– По рукам, лорд принц, – промолвил Бледод.

– А цепь будет пожертвована церкви, – добавил Этельстан.

– Эрслинг, – снова сказал я, все так же тихо, чтобы принц не услышал.

– И Гриффит из Гвента, – продолжил Этельстан, – даст слово удерживать своих людей от набегов на Мерсию в течение полного года.

На это тоже дано было согласие, хотя, по моему мнению, это пустое обещание. С таким же успехом Этельстан мог потребовать от дождя не идти целый год. Наивно ожидать, что валлийцы откажутся воровать.

– Завтра мы встретимся снова, – закончил принц.

– Завтра, эдлинг, – отозвался Гриффит. – Завтра.

Он пошел прочь, сопровождаемый своими воинами и отцом Бледодом. Снег припустил еще сильнее, его хлопья блестели в свете костров.

– Иногда от меня требуется усилие, чтобы помнить, что валлийцы тоже христиане, – произнес Этельстан, глядя им вслед.

Меня эти слова заставили улыбнуться.

– В Дифеде есть король по имени Хивел. Он бы тебе понравился.

– Я о нем слышал.

– Это хороший человек, – с теплом произнес я, сам удивившись, что говорю это.

– И христианин! – насмешливо заметил Этельстан.

– Я сказал хороший, а не идеальный.

– Завтра мы все будем хорошими. – Принц перекрестился. – И пощадим одного валлийца.

И получим имя врага. Я сильно подозревал, что уже знаю его, хотя и не был уверен. Зато точно знал, что в один прекрасный день убью этого человека. Так что валлиец должен жить, чтобы сакс мог умереть.

Эдлинг, валлийский титул, равносилен нашему этелинг[1], и означает сына короля, которому предстоит унаследовать престол. Гриффит из Гвента, бывший, по моему разумению, одним из вождей, использовал его исключительно с целью польстить Этельстану, потому как доподлинно никто не знал, кто станет наследником короля Эдуарда. Этельстан – старший сын, но злая молва, распространяемая церковью, утверждала, что он бастард, да и почти все олдермены Уэссекса поддерживали Эльфверда, второго сына Эдуарда, бесспорно законного.

– Следовало бы сделать королем Уэссекса меня, – заявил я Этельстану наутро.

Тот удивленно посмотрел на меня – видимо, не вполне еще проснулся и решил, что ослышался.

– Тебя?

– Меня.

– Но почему, бога ради?

– Мне просто кажется, что королем должен быть самый красивый человек в королевстве.

Тут парень понял, что я шучу, но, видимо, был не в том настроении, чтобы веселиться. Он только буркнул что-то и дал шпор коню. Нас сопровождало шестьдесят его воинов, а я взял всех своих, не считая тех, кто уже охранял арену. Около нее нас ждал отец Бледод. Это я настоял, чтобы валлийский поп был с нами.

– Как мы узнаем, который из них сын Гриффита? – пояснил я.

По левую от нас руку множество людей из разгромленного войска Кинлэфа уже тянулось на восток, уводя с собой жен и детей. Я отправил Финана с двумя десятками парней распространить весть, что ополченцам нужно либо уходить, либо иметь дело с моими воинами, и маленький отряд Финана не встретил сопротивления. Мятеж, по крайней мере в этой части Мерсии, подавили без боя.

– Отец Свитред считает, что нам следует убить каждого десятого, – сказал Этельстан, глядя, как мимо нас проходят побежденные. – По его словам, так поступали римляне.

– И почему ты не послушал?

– А думаешь, стоило? – спросил принц.

– Нет, – твердо ответил я. – Думаю, что тебе следует отпустить их. Большинство тут не воины. Эти люди обрабатывают поля, пасут скот, роют канавы и разбивают сады. Это плотники и суконщики, кожемяки и пахари. Они пришли сюда, потому что им так велели, но, вернувшись домой, снова примутся за работу. Твой отец нуждается в них. Зачем ему Мерсия, если она будет голодной и бедной?

– От мятежной Мерсии пользы ему тоже мало.

– Ты победитель, – напомнил я. – А большинство из этих бедолаг не отличат мятеж от жидкого поноса. Их привели сюда. Так дай им уйти домой.

– Отец может со мной не согласится.

Я в ответ на это фыркнул:

– Тогда почему твой отец не послал войско тебе на выручку?

– Он болен. – Этельстан осенил себя крестом.

Я повел Тинтрега шагом, объезжая мертвеца – труп одного из убитых накануне дружинников Кинлэфа. Снег окутал тело мягким саваном.

– И что тяготит короля? – спросил я.

– Скорби, – коротко сообщил Этельстан.

– И как они лечатся?

Некоторое время принц ехал молча.

– Никто толком не знает, что у него за хворь, – признался он наконец. – Отец растолстел и страдает одышкой. Но бывают дни, когда ему, хвала Богу, вроде как лучше. Он все еще способен сидеть на лошади, любит охоту и пока может править.

– Судя по всему, его хворь вызвана старым клинком в новых ножнах.

– Это как понять?

– Похоже, молодая супруга его вымотала.

Этельстану это не понравилось, но спорить он не стал. Вместо этого он посмотрел на небо, расчистившееся за ночь. Яркое солнце играло на снегу. Снег обещал быстро растаять. Так же быстро, как закончится и эта осада, подумалось мне.

– Я полагаю, он ждал, когда улучшится погода, – сказал Этельстан. – И значит, скоро может прийти. И его не обрадует, если мятежники не понесут наказания.

– Так накажи их вожаков, – предложил я. Вожди восстания, по крайней мере в северной Мерсии, загнали сами себя в ловушку в арене.

– Это и я хочу сделать.

– Значит, твой отец будет счастлив, – отрезал я и погнал Тинтрега ко входу на арену, где ждал Финан. – Все в порядке? – окликнул я ирландца.

Мой старый друг сменил посреди ночи Берга и привел для охраны арены свежих воинов. Этельстан тоже выделил два десятка, и выглядели они, как и парни Финана, озябшими и усталыми.

Финан сплюнул, явно в знак презрения к запертым в арене врагам.

– Они предприняли одну робкую попытку выбраться. Не смогли даже нашу баррикаду пройти. А теперь хотят сдаться.

– На каких условиях? – поинтересовался Этельстан. Он услышал Финана и подвел коня ближе.

– Изгнание, – коротко ответил Финан.

– Изгнание? – резко переспросил принц.

Финан пожал плечами, догадываясь, каков будет ответ Этельстана.

– Лорд принц, они готовы отдать свои земли и отправиться в изгнание.

– Изгнание! – воскликнул Этельстан. – Передай, что мой ответ «нет». Пусть сдаются на мою милость или сражаются.

– Изгони их в Нортумбрию, – с усмешкой посоветовал я. – Нам воины пригодятся.

Я намекал на воинов, что потребуются нам для отражения неизбежного нашествия, которое непременно обрушится на Нортумбрию, как только с междоусобицей в Мерсии будет покончено.

Этельстан сделал вид, что не слышал.

– Как вы переговариваетесь с ними? – поинтересовался он у Финана. – Просто кричите через вход?

– Нет, лорд принц, ты можешь войти внутрь. – Финан махнул в сторону ближайшей из лестниц, что поднимались к рядам сидений над ареной. Очевидно, на рассвете Финан приказал разобрать баррикаду напротив этого входа и разместил два десятка воинов на трибуне, откуда они могли наблюдать сверху за пойманным врагом.

– Сколько их там? – осведомился Этельстан.

– Лорд принц, я насчитал восемьдесят два человека. – Финан подошел и взял коня Этельстана под уздцы. – Мы могли не увидеть кого-то в глубине. Конечно, там есть и слуги. И женщины тоже.

– Это мятежники, – рявкнул Этельстан. Он спешился и направился к лестнице в сопровождении своих людей.

Финан посмотрел на меня:

– Что он собирается сделать?

– Перебить бо́льшую часть.

– А валлийцев решил отпустить?

– Каждому врагу свое время.

Финан повернулся и посмотрел, как Этельстан и его воины втягиваются цепочкой в ближайший лестничный пролет.

– Он изменился, да?

– Изменился?

– Стал слишком серьезным. А раньше любил посмеяться, помнишь?

– Раньше он был мальчиком. И я учил его быть королем.

– Господин, ты хорошо его научил.

– Слишком хорошо, – промолвил я едва слышно. Этельстан все сильнее походил на деда, а Альфред никогда не был мне другом. До сих пор я воспринимал Этельстана как сына. С детских лет я защищал его, учил воинским навыкам, но в последние несколько лет парень возмужал и теперь верил в то, что судьба ведет его к трону вопреки всем препятствиям, что будут воздвигать на его пути властолюбивые соперники. Став королем, он обратит мечи и копья против Нортумбрии, покорит нас, потребует от меня стать его вассалом, склониться перед ним.

– Будь у меня хоть крупица разума, – обратился я к Финану, сойдя с коня, – я бы объединился с Кинлэфом.

Ирландец рассмеялся:

– Еще не поздно.

– Wyrd bið ful āræd, – промолвил я, и это было правдой. Судьбы не избежать. Рок правит всем. Мы даем клятвы, мы делаем выбор, но управляет нашими решениями судьба.

Этельстан станет моим врагом, но я дал клятву оберегать его.

И поэтому я сказал Финану, чтобы он оставался с наружной стороны арены, объяснил, что ему следует делать там, а потом поднялся по лестнице вслед за принцем.

– Бросайте оружие! – крикнул Этельстан, обращаясь к людям на арене. – И опускайтесь на колени!

Он снял шлем, чтобы загнанным в ловушку не составило труда узнать его. Принц обычно стриг свои черные волосы очень коротко, но за время осады они отросли, и студеный утренний ветер растрепал их поверх наброшенного на доспех темно-синего плаща. Он стоял в центре шеренги воинов, устрашающих в своих кольчугах и шлемах, со щитами с символом Этельстана – драконом, сжимающим в лапах молнию. За спиной у них, взобравшись на припорошенную снегом каменную скамью, расположился отец Свитред, высоко воздевший над головой деревянный крест.

– Какая нас ждет судьба? – выкрикнул человек с арены.

Этельстан не ответил, только посмотрел на него.

Еще один сделал шаг вперед и преклонил колени.

– Лорд принц, что ждет нас? – спросил он.

– Мое правосудие. – Ответ был произнесен тоном столь же ледяным, что снег на трупах, которые мы миновали по дороге к арене.

Тишина. На арене находилось около сотни лошадей. Часть из них стояла под седлом, вероятно в готовности к отчаянному прорыву через входной туннель, а перед ними, сбившись в кучу, как лошади, собрались люди Кинлэфа. Я выискивал глазами самого Кинлэфа и наконец нашел, в задних рядах, поблизости от оседланных скакунов. Это был рослый, красивый мужчина. Этельфлэд обожала его и выбрала в мужья для своей дочери, но если существует такое место, как христианский рай, то она смотрела сейчас оттуда и одобряла твердое решение Этельстана убить Кинлэфа.

– Лорд принц, твое правосудие? – смиренно произнес преклонивший колени мятежник, которому хватило ума обратиться к Этельстану, используя титул.

– И оно равнозначно правосудию моего отца, – отрезал Этельстан.

– Лорд принц, – окликнул я негромко. Я стоял буквально в паре шагов за его спиной, но он сделал вид, что не слышит меня. – Лорд принц! – повторил я уже громче.

– Тихо, лорд Утред! – бросил Этельстан, не поворачиваясь. Говорил он тоже тихо, но с ноткой гнева на то, что я посмел вмешаться.

Я хотел убедить его проявить милость. Не ко всем, конечно, и уж точно не к Кинлэфу. Разумеется, все это были мятежники, но скажи доброй сотне людей, что их ждет суровый суд, и ты получишь добрую сотню отчаянных парней, которые предпочтут драться, а не сдаваться в плен. Но стоит у части из них зародить мысль, что они останутся жить, и эта часть пересилит другую, тогда никто из наших не погибнет. Но Этельстан, похоже, не видел прока в милосердии. Это был мятеж, а мятежи разрушают королевства, значит их следует безжалостно подавлять.

Отец Бледод подошел ко мне и нервно потянул за рукав кольчуги:

– Кадваллон, господин, сын Гриффита, – это высокий безбородый парнишка. На нем коричнево-серый плащ. – Поп указал в толпу.

– Тихо! – рявкнул Этельстан.

Я увлек валлийского священника прочь от принца и вел вдоль ряда низких сидений, пока мы не очутились вне пределов слышимости.

– У половины из них коричнево-серые плащи, – указал я.

– Господин, мальчик с красноватыми волосами.

Поп вытянул руку, и я разглядел рослого юнца с темно-рыжей шевелюрой, перехваченной ремешком на затылке. Он был в кольчуге, но без меча, и это намекало на статус заложника, хотя любая его ценность в этом качестве давно уже исчезла.

Один воин из отряда Кинлэфа преклонил колени: понял, что Этельстан не станет говорить, если ему не выкажут должного уважения. Но и он, посмотрев по сторонам и увидев, что его товарищи продолжают стоять, начал подниматься.

– Я сказал: на колени! – рявкнул Этельстан.

Ответ последовал от высокого воина, стоявшего рядом с Кинлэфом. Он растолкал передних, проревел что-то оскорбительное и метнул в Этельстана копье. Добрый получился бросок. Копье летело прямо и быстро, но у принца имелось время проследить за ним, и он просто сделал шаг влево, и копье, не причинив никому вреда, упало на камни под ноги отцу Свитреду. А потом Кинлэф и его ближайшее окружение запрыгнули в седла. Полетели новые копья, но теперь Этельстан и его дружинники укрылись за щитами. Я взял с собой только двоих: Осви и Фолькбальда. Первый был сакс, гибкий и быстрый как змея; второй – фриз, здоровенный как бык. Оба подняли щиты, и мы с отцом Бледодом пригнулись за ними. Я услышал, как острие ударило в ивовые доски; еще одно копье просвистело у меня над головой. В щель между щитами я увидел, что Кинлэф и с ним дюжина людей гонят коней ко входу в туннель. Баррикада была частично разобрана, и путь наружу казался свободным, потому что я велел Финану расположить воинов по бокам с внешней стороны входа, чтобы вселить в Кинлэфа надежду на бегство.

Прочие мятежники двинулись было за вожаком к туннелю, но резко остановились, и я понял, что это Финан перекрыл выход с арены «стеной щитов» в тот самый миг, как услышал топот копыт. Стена была в два щита высотой и ощетинилась копьями – ни одна лошадь не стала бы наскакивать на нее. Часть соратников Кинлэфа попятилась на открытое пространство арены, другие же упали на колени в знак сдачи, а горсть упрямцев растратила последние копья, пытаясь достать до Этельстана и его дружинников.

– Вниз! – скомандовал принц своим воинам и вместе с ними спрыгнул на арену.

– Приведите валлийца! – приказал я Осви и Фолькбальду.

Фолькбальд приземлился неудачно и захромал, спеша за Осви. Высота была изрядная, и я остался наверху и наблюдал за схваткой, обещавшей быть ожесточенной, но короткой. Пол арены некогда покрывал мелкий песок, который превратился теперь в месиво из конского навоза, грязи и снега. Интересно, сколько крови впиталось в него за все эти годы? Теперь крови еще прибавится. Шестьдесят человек Этельстана образовали «стену щитов» в две шеренги глубиной, двинувшуюся на перепуганных мятежников. Сам Этельстан, по-прежнему без шлема, находился в переднем ряду. Воины пинками отшвыривали с дороги опустившихся на колени, пощадив до поры их жизнь, а затем строй врубился в охваченную паникой массу, сгрудившуюся у входа. Эти мятежники не успели собрать собственную «стену щитов», и теперь им устроили бойню, как всегда бывает в битве между боевым порядком и беспорядочной толпой. Я видел, как колют копья, слышал крики, смотрел, как падают люди. В толпу затесались женщины, и две из них скрючились у стены, закрыв головы руками. Еще одна прижимала к груди младенца. Лошади без всадников в испуге галопом носились по свободному пространству арены, где прокладывал себе путь Осви. Он отбросил в сторону щит и сжимал в правой руке обнаженный меч. Левой же тащил упирающегося Кадваллона. Какой-то повстанец попытался остановить его, нанеся колющий удар мечом в живот, но мало кто мог сравниться проворством с Осви. Он отпустил валлийца, отклонился в сторону, так что меч пролетел на расстоянии пальца от его пояса, потом атаковал сам. Осви достал до кисти противника и потянул клинок на себя. Меч у врага выпал, Осви наклонился, поднял оружие и сунул Кадваллону, а сам нанес удар, вспоров неприятелю щеку. Мятежник отпрянул, из наполовину отрубленной руки и раны на лице хлестала кровь. Осви снова потянул Кадваллона за собой. Теперь к ним подоспел Фолькбальд. Его исполинской фигуры и угрозы тяжелой боевой секиры оказалось достаточно, чтобы отпугнуть других желающих чинить им помехи.

Враг был разбит. Повстанцев выдавили из туннеля, а это означало, что Финан со своими людьми наступает. Все больше воинов Кинлэфа опускались на колени. Их отпихивали с дороги, приказывали бросить оружие и ждать в середине арены. На ней уже валялось достаточно трупов, чтобы задержать продвижение Этельстана. «Стена щитов» останавливалась перед кучами тел, и один из всадников, выскочив из входной арки, развернул коня и помчался прямо на самого принца. Лошадь его споткнулась о мертвеца, приняла в сторону; на щит всадника обрушилась секира на длинной рукоятке, два копья уткнулись в грудь коню, отчего тот заржал и вздыбился, наездник пал наземь, и его добили. Конь тоже повалился, продолжая пронзительно ржать и бить копытами, пока один из воинов не подошел и не рубанул его секирой по голове.

– Отче, ты, должно быть, счастлив, – обратился я к отцу Бледоду, стоявшему рядом со мной.

– Оттого что Кадваллон спасен, господин? Да, я счастлив.

– Нет, оттого что саксы убивают саксов.

Он удивленно посмотрел на меня, потом криво усмехнулся.

– За это я тоже благодарен господу, – согласился он.

– Первый убитый мной в бою человек был валлийцем, – сообщил я ему, стерев с его лица улыбку. – И второй. И третий. И четвертый.

– И все-таки, господин, ты сразил больше саксов, чем валлийцев, – заявил он. – По крайней мере, мне так сказали.

– И не соврали. – Я присел на каменную скамью. Кадваллон, под охраной Осви и Фолькбальда, находился под нами, укрывшись у внутренней стены арены. Тем временем люди Кинлэфа сдавались в плен, безропотно отдавая воинам Этельстана оружие. Сам Кинлэф все еще сидел на коне и держал меч и щит. Его зажали между «стеной щитов» Финана и отрядом Этельстана. Солнечный луч разорвал пелену свинцовых облаков, отбрасывая длинные тени на залитую кровью площадку.

– Как я слышал, на этой арене убивали христиан, – вновь обратился я к Бледоду.

– Господин, их убивали римляне?

– Так мне рассказывали.

– Но в конце концов римляне, хвала Богу, стали христианами.

Я фыркнул. Мне хотелось представить, какой была арена до того, как каменщики из Сестера начали ломать скамьи, извлекая камень для полезных построек. Верхний край арены был весь в зазубринах, как горный хребет.

– Мы разрушаем, – произнес я. – Разве нет?

– Разрушаем? – беспокойно переспросил Бледод.

– Как-то раз я спалил половину этого города. – Мне вспомнились языки пламени, перепрыгивающие с крыши на крышу, густой дым. В тот день каменные стены улиц почернели от копоти. – Представь, каким был этот город, когда здесь жили римляне.

Отец Бледод не ответил. Он наблюдал, как Кинлэфа теснят к центру арены, чтобы заключить в кольцо копейщиков, часть которого состояла из людей Финана, другая – из дружинников Этельстана. Кинлэф повернул коня, как бы ища путь для бегства. На крупе лошади видно было клеймо из букв «К» и «Х»: Кинлэф Харальдсон.

– Белокаменные здания, – продолжал я. – С красными кровлями. Статуи и мрамор. Хотел бы я это увидеть.

– Рим тоже был чудом, – промолвил валлиец.

– Сейчас, как я слышал, он в руинах.

– Господин, все преходяще.

Кинлэф погнал коня к одному краю кольца, но ему навстречу выдвинулись копья, а щиты с грохотом сомкнулись, поэтому беглецу пришлось отвернуть. Он сжимал обнаженный меч. Болтающиеся на левом бедре ножны были из красного сафьяна и отделаны золотыми пластинами. Эти ножны и меч – подарок Этельфлэд, последней правительницы независимой Мерсии. Вскоре, подумалось мне, они перейдут к Этельстану, который наверняка пожертвует их церкви.

– Все преходяще, – согласился я. – Посмотри, каков этот город теперь. Ничего, кроме жердей и соломы, грязи и навоза. Сомневаюсь, что в бытность римлян здесь воняло как из выгребной ямы.

По приказу Этельстана воины сделали шаг вперед. Кольцо сжалось. Кинлэф продолжал поворачивать коня, высматривая несуществующую лазейку для побега.

– Римлянам, господин… – начал Бледод, но осекся.

– Что? – спросил я.

Еще один приказ, и круг снова сжался. Опущенные копья были нацелены на человека и клейменую лошадь. Два десятка воинов Этельстана охраняли пленных, согнав их к одной стороне арены. Смерть обозначила свои границы линией окровавленных тел.

– Господин, римлянам стоило остаться в Британии, – договорил отец Бледод.

– Почему? – поинтересовался я.

Валлиец помялся, потом на лицо его вернулась кривая ухмылка.

– Потому что, когда они ушли, явились сайсы.

– Да, мы пришли, – кивнул я. – Пришли.

Сайсами были мы – мы, саксы. Британия – наш дом не больше, чем она являлась таковым для римлян. Они захватили ее, потом покинули, а мы пришли и взяли.

– И вы нас ненавидите, – сказал я.

– Воистину так, господин. – Бледод продолжал улыбаться, и я поймал себя на мысли, что он мне нравится.

– Но вы ведь и против римлян сражались, так ведь? Их вы тоже ненавидели?

– Господин, мы ненавидим всех, кто крадет нашу землю. Но римляне принесли нам христианство.

– И это был справедливый обмен?

Поп рассмеялся:

– Они ушли! Римляне вернули нам землю, так что благодаря им мы и сохранили нашу страну, и обрели истинную веру.

– А потом пришли мы.

– Потом пришли вы, – согласился он. – Но быть может, вы тоже уйдете?

Настал мой черед смеяться.

– Вот это вряд ли, отче. Извини.

Кинлэф без конца кружил лошадь, явно опасаясь нападения со спины. Щит у него был побелен известью, без всякого рисунка. Окованный серебром шлем поблескивал в лучах зимнего солнца. Его длинные, как у дана, волосы ниспадали на спину. Снова раздался голос Этельстана, и снова кольцо копейщиков сжалось, вынуждая часть воинов из передней шеренги отступить. Копья и щиты надвигались на Кинлэфа.

– И что с нами теперь будет? – поинтересовался Бледод.

– С кем?

– С нами – людьми короля Гриффита.

– Короля Гриффита? – переспросил я.

Королевство его наверняка включало в себя деревню и клок скудной земли с козами, овцами и кучами навоза. Королей в Уэльсе было что блох на собаке, хотя Хивел из Дифеда, которого я знал и ценил, поглощал многие из этих мелких королевств, создавая одно большое. В точности как Уэссекс поглощал теперь Мерсию, а однажды поглотит и Нортумбрию.

– Так он король?

– Его отец был королем прежде него, – ответил Бледод, как бы придавая вес титулу.

– Мне казалось, что в Гвенте правит Артфаэль.

– Это так, господин. Гриффит – король под Артфаэлем.

– Сколько же королей в Гвенте? – с усмешкой спросил я.

– Это загадка, подобная тайне троицы.

Кинлэф ударил вдруг коня шпорами и взмахнул мечом. Пространства у него было мало, но он определенно рассчитывал прорубить себе путь через кольцо врагов. Впрочем, надежда была призрачная и не сбылась. Клинок врезался в щит, и противники в один миг обступили его со всех сторон. Кинлэф пытался снова размахнуться мечом, но кто-то из воинов Этельстана повис у него на руке. Другой взял под уздцы лошадь, а третий схватил мятежника за длинные волосы и потянул. Кинлэф упал, конь его заржал и попятился. Воины раздались в стороны, и я увидел, как Кинлэфа поднимают на ноги. Живого. Пока.

– Твой король Гриффит может уйти вместе с сыном, – ответил я Бледоду. – Но только после того, как скажет, кто его нанял. Хотя особой надобности в этом нет. Мне это и так известно.

– Ты не думаешь, что это Кинлэф? – спросил священник.

– Это Этельхельм Младший, – буркнул я. – Олдермен Этельхельм.

Который ненавидел меня и ненавидел Этельстана.

Этельхельм Старший умер. Умер пленником в Беббанбурге. Неудачно вышло, потому как за его свободу семья платила мне выкуп. Первая часть этого выкупа, полностью в золотых монетах, пришла, но Этельхельм подхватил горячку и умер прежде, чем подоспела вторая часть.

Его семья обвиняла меня в убийстве, но это чепуха. Зачем убивать человека, который приносит мне золото? Я бы с удовольствием прикончил его после того, как получил бы все сполна, но не раньше.

Этельхельм был богатейшим человеком в Уэссексе, богаче самого короля Эдуарда, за которого выдал дочь. Этот брак сделал его столь же влиятельным, сколь и богатым, а еще означал, что его внук Эльфверд может сменить Эдуарда на троне. Соперником Эльфверда был, разумеется, Этельстан, поэтому неудивительно, что Этельхельм шел на все, чтобы устранить преграду с пути внука. А поскольку я был защитником Этельстана, то тоже сделался его врагом. Он пошел войной на меня, проиграл, стал моим пленником и потом умер. Мы отослали его тело обратно в гробу, и мне рассказывали, что, когда груз достиг Вилтунскира, труп раздулся от газов, источал зловонную жидкость и страшно вонял.

Было время, когда Этельхельм мне нравился. Он был веселым и даже радушным, и мы дружили до тех пор, пока его старшая дочь не вышла за короля и не родила сына. Старший сын Этельхельма, тоже Этельхельм, в свою очередь стал моим врагом. Он наследовал титул олдермена Вилтунскира и верил, совершенно ошибочно, что я убил его отца. Я взял у его семьи золото, и это было достаточной причиной для ненависти. Вдобавок я оберегал Этельстана. Хотя король Эдуард и отослал от себя вторую супругу и взял женщину моложе, Этельхельм Младший продолжал поддерживать его, потому как надеялся увидеть следующим государем своего племянника. Однако эта поддержка продлится ровно до тех пор, пока Эльфверд остается наследным принцем. Если он станет королем, Этельхельм Младший так и будет самым могущественным феодалом в Уэссексе. Если же трон займет Этельстан, то Этельхельму и его родичам следует готовиться к опале, потере имений, а то и к изгнанию. Эта перспектива служила более чем убедительной причиной, чтобы подкупить валлийского вождя и привлечь знаменитых своей свирепостью воинов под Сестер. Если Этельстан погибнет, у Эльфверда не останется больше соперников и род Этельхельма будет править в Уэссексе.

Так что у Этельхельма Младшего имелась причина искать смерти Этельстана. Еще сильнее, чем принца, если такое возможно, он ненавидел меня. И я не сомневался, что олдермен желает моей смерти не меньше, чем принца. И разжигала его ярость не только смерть отца, но и судьба его младшей сестры Эльсвит.

Эльсвит попала в плен вместе с отцом, но после его смерти предпочла не возвращаться к своим в Уэссекс, а остаться в Беббанбурге.

– Ты не можешь так поступить, – заявил я ей.

– Почему, господин? – удивилась девушка.

Я вызвал ее к себе, и она стояла передо мной, такая юная, бледная, такая беззащитная и обворожительно прекрасная.

– Ты не можешь остаться, – резко произнес я. – Потому что у меня договоренность с твоей семьей. Когда выкуп будет уплачен, ты вернешься домой.

– Господин, но выкуп не уплачен.

– Твой отец умер, – не сдавался я, удивляясь, почему она не выказывает особой печали. – Так что и выкупа больше нет. Ты вернешься домой, как договорено.

– Господин, и твой внук тоже должен уехать? – невинным голоском спросила девица.

Я недоуменно нахмурился. Оба моих внука, дети моей дочери, жили в Эофервике. Потом я сообразил и тупо уставился на нее.

– Ты беременна? – выдавил наконец я.

Эльсвит расплылась в нежнейшей из улыбок:

– Да, господин.

– Передай моему сыну, что я его убью.

– Хорошо, господин.

– Но сначала выйди за него замуж.

– Хорошо, господин.

Итак, они поженились. В отмеренный срок родился младенец, мальчик, и по семейному обычаю его нарекли Утредом. Этельхельм Младший тут же распространил новую молву, что будто бы мы надругались над Эльсвит, а потом заставили ее пойти под венец. Меня он нарек Утредом Похитителем, и ему наверняка верили в Уэссексе, где люди охотно внимали любой лжи об Утреде Язычнике. Я не сомневался, что полученный от Эдуарда приказ ехать в Глевекестр и присягнуть королю за мои мерсийские владения был попыткой подманить меня под меч возмездия Этельхельма. Но тащить меня через всю Британию в Сестер? Олдермен ведь понимал, что я захвачу с собой воинов и все, чего он достигнет, так это объединения моих сил с дружиной Этельстана, что сделает задачу убить любого из нас еще более трудной.

Этельхельм Младший совершил измену, наняв валлийский отряд, желая устранить с дороги соперника своего племянника. Но подсылать монаха, чтобы тот под лживым предлогом увлек меня под далекий Сестер, не имело никакого смысла.

Под нашими ногами, на арене, умер первый из пленников. Удар меча, отрубленная голова, кровь. Очень много крови. Этельстан приступил к расправе.

Казнили не всех – Этельстану хватило ума не делать этого. Он умертвил тех, кого посчитал близким к Кинлэфу. Умерли тридцать три воина – их предали мечу. Молодых принц пощадил. Мне вспомнился день, когда я вручил Этельстану свой меч и приказал зарубить человека.

Этельстан был тогда мальчишкой, но я учил его быть королем. Помню, как поймал Эрдвульфа, тоже мятежника. Случилось это недалеко от Сестера, рядом с канавой. Я избил Эрдвульфа так, что тот полуживой валялся в грязной воде.

– Парень, сделай это быстро, – велел я Этельстану. Ему не доводилось прежде убивать, но мальчику необходимо научиться этому ремеслу. А уж мальчик, которому предстоит стать королем, и вовсе обязан уметь забирать жизнь.

Я вспоминал тот день, глядя, как умирают воины Кинлэфа. Со всех сняли кольчуги, содрали все сколько-нибудь ценное. Пока их одного за другим, по очереди, вели на смерть, они тряслись. Этельстан, должно быть, тоже вспоминал тот далекий день, потому что палачами назначил самых младших из своих воинов, явно желая преподнести им урок, усвоенный у той канавы. Урок, что убить – трудное дело. Чтобы зарубить беззащитного человека мечом, требуется решимость. Ты смотришь ему в глаза, видишь его страх, чувствуешь его. А шея у людей крепкая. Немногие из тридцати трех обреченных расстались с жизнью легко. Некоторых буквально иссекли до смерти, и древняя арена стала пахнуть так, как пахла в те времена, когда сиденья заполняли римляне и криками подбадривали сражающихся на песке внизу людей: то был запах крови, дерьма и мочи.

В свое время Этельстан довольно быстро убил Эрдвульфа. Он не пытался отрубить ему голову, а вместо этого перерезал Вздохом Змея глотку, и канава обагрилась красным. А Эрдвульф был братом Эдит, которая стала теперь моей женой.

Кинлэф умер последним. Я думал, что Этельстан казнит вождя мятежников лично, но он подозвал своего слугу, мальчишку уже достаточно взрослого, чтобы быть воином, и дал ему меч. Руки у Кинлэфа были связаны, его заставили встать на колени.

– Давай, парень! – скомандовал Этельстан; поднимая меч, юнец зажмурил глаза.

Удар пришелся Кинлэфу в край черепа, повалив его на бок и пустив кровь, но не причинив серьезной раны. Ему срезало левое ухо, но для большего мальчишке не хватало силы. Священник – рядом с Этельстаном вечно крутились попы – возвысил голос, читая молитву.

– Парень, размахнись еще раз, – велел Этельстан.

– И держи глаза открытыми! – крикнул я.

Семь ударов потребовалось, чтобы убить Кинлэфа. Тем из его дружинников, кого принц пощадил, предстояло принести клятву верности новому господину и служить Этельстану.

С мятежом было покончено, по крайней мере в этой части Мерсии. Фирд, оторванный от своих полей и стад, вернулся по домам. Остались лишь тающий снег, кострища да валлийцы Гриффита, ждавшие рядом с шатрами Кинлэфа.

– Он называет себя королем, – сообщил я Этельстану, пока мы шли к шатрам.

– Королевская власть от Бога, – отозвался тот.

Меня такой ответ удивил. Я просто пытался развлечь парня, но похоже, что после казней принц не был расположен к шуткам.

– Ему следовало сообщить нам о своем титуле еще вчера, – с укором заметил он.

– Валлиец скромничал и хотел снискать милость. Да и скорее всего, все его королевство – это три навозные кучи, канава да груда хлама, и ничего больше.

– Все-таки я обязан обращаться с ним уважительно. Это же христианский государь.

– Это грязный валлийский идиот, – возразил я. – Который называется королем до тех пор, пока такой же идиот, но имеющий на две навозные кучи больше, не придет и не снесет ему голову. И он снес бы голову тебе, если мог. Никогда не доверяй валлийцам.

– Я и не говорю, что доверяю ему, лишь о том, что я его уважаю. Королевский титул дарует Господь, даже в Уэльсе.

И к моему ужасу, он, не доходя нескольких шагов до Гриффита, остановился и склонил голову.

– Господин король! – приветствовал он его.

Гриффиту этот жест понравился, и он ухмыльнулся. А еще он увидел сына в сопровождении Фолькбальда и Осви и сказал что-то по-валлийски, чего никто из нас не понял.

– Лорд принц, Гриффит из Гвента покорно просит тебя отпустить его сына, – перевел отец Бледод.

– Он обещал нам имя, – напомнил Этельстан. – И свою цепь, а также дать клятву хранить мир в течение года.

Гриффит явно понял слова принца, потому как снял с шеи цепь, передал ее Бледоду, тот, в свою очередь, вручил ее Этельстану, который сразу же отдал отцу Свитреду. Потом Гриффит начал историю, которую отец Бледод переводил как мог. Рассказ получился долгим, но суть его сводилась к тому, что из Мерсии к королю Артфаэлю Гвентскому прибыл на переговоры священник. Согласие было достигнуто, золото перешло из рук в руки, и Артфаэль призвал своего родича Гриффита и повелел ему вести лучших его воинов на север, к Сестеру.

– Король говорит, что священник прибыл из Мерсии? – перебил в одном месте Этельстан.

Это вызвало торопливый обмен репликами на валлийском.

– Священник предложил нам золото, – сообщил отец Бледод. – Много золота! Достаточно, чтобы наполнить шлем. И чтобы получить это золото, от нас требовалось всего лишь пойти сюда на войну.

– Я спросил, прибыл ли священник из Мерсии, – настаивал Этельстан.

– Он был из сайсов, – сказал Бледод.

– Значит, мог быть из Уэссекса? – уточнил я.

– Мог, господин. – Бледод беспомощно развел руками.

– И как же звали священника? – строго спросил Этельстан.

– Стиганд.

Этельстан повернулся и посмотрел на меня, но я покачал головой. Мне еще не доводилось слышать о священнике по имени Стиганд.

– Сомневаюсь, что поп использовал свое настоящее имя, – буркнул я.

– Значит, мы никогда не узнаем, – уныло проворчал Этельстан.

Гриффит продолжал говорить, теперь уже возмущенно. Отец Бледод слушал, но явно в смущении.

– Лорд принц, отец Стиганд мертв.

– Мертв?! – изумился Этельстан.

– По пути назад из Гвента угодил в засаду. Король Гриффит говорит, что это не его вина. Зачем ему было убивать человека, способного принести еще больше золота сайсов?

– И впрямь, зачем? – согласился Этельстан.

Рассчитывал ли он на самом деле услышать имя своего врага? Это было наивно. Он не хуже меня знал, что Этельхельм Младший – самый вероятный подозреваемый, но Этельхельм ведь не дурак и наверняка позаботился о том, чтобы замести следы предательства, которое совершил, когда нанял воинов сражаться против собственного короля. Поэтому посредник погиб, а мертвецы уносят секреты с собой в могилу.

– Лорд принц, – нервничая, проговорил Бледод. – Как насчет мальчика?

– Передай королю Гриффиту из Гвента, что он может забрать сына, – сказал Этельстан.

– Спасибо тебе… – начал было поп.

– И еще передай, – перебил его принц, – что, если он снова вздумает сражаться на стороне тех, кто восстал против трона моего отца, я приведу в Гвент армию, обращу его в пустыню и страну смерти.

– Лорд принц, я передам, – сказал Бледод, хотя никто из нас ни на миг не поверил, что он передаст угрозу.

– Тогда уходите, – велел Этельстан.

Валлийцы ушли. Солнце поднялось, снег таял, хотя было все еще очень холодно. Обжигающий ветер налетал с востока, шевеля знамена на стенах Сестера. Я пересек Британию, чтобы спасти человека, который вовсе не нуждался в помощи. Меня обманули. Но кто? И для чего?

Очевидно, у меня завелся еще один тайный враг, и я сплясал под его дудку. Wyrd bið ful āræd.

Утро следующего дня выдалось морозным и ясным, синеву неба нарушал только дым костров, на которых люди Этельстана сжигали остатки лагеря Кинлэфа. Мы с Финаном, сидя на захваченных у мятежников конях, медленно ехали, оглядывая картину разрушения.

– Когда выступаем? – уточнил Финан.

– Как только сможем.

– Лошадям требуется отдых.

– Ну, тогда завтра, допустим.

– Так скоро?

– Беспокоюсь насчет Беббанбурга, – признался я. – Чего ради кто-то стал бы тащить меня через Британию?

– Беббанбургу ничто не угрожает, – отмахнулся Финан. – Я по-прежнему уверен, что тебя одурачил Этельхельм.

– В надежде, что меня тут убьют?

– Ну а что еще? Пока ты в Беббанбурге, до тебя не добраться, вот ему и пришлось искать хоть какой-то способ выманить тебя за стены.

– Я немало времени проводил со Стиоррой и ее детьми. – Моя дочь, королева Нортумбрии, жила в беспорядочно выстроенном дворце в Эофервике – смеси римского величия с нашими бревенчатыми постройками.

– В Эофервике до тебя тоже не дотянешься. Ему нужно было увести твою дружину из Нортумбрии.

– Может, ты и прав, – с сомнением сказал я.

– Я всегда прав. Я ведь из Ирландии. Угадал же насчет снега, да? И кстати, до сих пор жду свои два шиллинга.

– Ты же христианин. Терпение у вас почитается за добродетель.

– Да мне уже в пору святым стать. – Он посмотрел поверх моего плеча. – Ага, вспомни про святых.

Я изогнулся в седле и увидел приближающегося к нам отца Свитреда. Поп сидел на добром сером скакуне и отлично управлялся с ним; он успокоил коня, шарахнувшегося в сторону, когда один из воинов швырнул в огонь кучу грязной соломы. Заклубился дым, полетели искры. Отец Свитред проехал сквозь пелену и осадил жеребца рядом с нами.

– Принц требует тебя к себе, – буркнул он.

– Требует или просит? – уточнил я.

– Это одно и то же, – ответил Свитред и развернул лошадь, знаком приглашая нас следовать за ним.

Я не двинулся с места и вскинул руку, останавливая Финана.

– Скажи, ты из западных саксов? – бросил я вслед Свитреду.

– Ты знаешь, что да. – Он обернулся и с подозрением посмотрел на меня.

– Ты отдаешь приказы уэссекским олдерменам?

Свитред обозлился, но ему хватило ума обуздать гнев.

– Принц требует тебя к себе. – Он помолчал. – Господин.

– Он в городе?

– Ждет у северных ворот, – бросил Свитред. – Мы скачем в Брунанбург.

Я пришпорил коня и повел его рядом с серым скакуном священника.

– Поп, я помню тот день, когда впервые увидел тебя. Принц Этельстан сказал мне тогда, что не доверяет тебе.

У него на лице выразилось удивление.

– Я не могу поверить… – начал было он.

– Какой прок мне лгать? – прервал я его.

– Я предан принцу, – с нажимом заявил священник.

– Тебя выбрал его отец, а не он сам.

– Какое это имеет значение? – спросил он. Я намеренно не отвечал, выждав до тех пор, пока Свитред не процедил через силу: – Господин.

– Священники пишут письма и читают письма, – рассуждал я вслух. – Принц Этельстан считал, ты приставлен к нему, чтобы доносить обо всем его родителю.

– Так и есть, – признал Свитред и тут же пылко продолжил: – И я скажу тебе, что именно доношу я королю. Я пишу, что его старший сын не ублюдок, что он добрый слуга Господа, предан своему отцу и возносит за него молитвы. Как думаешь, почему государь доверил ему командовать Сестером?

– Ты знаешь монаха, которого зовут братом Осриком? – задал я неожиданный вопрос.

Свитред высокомерно посмотрел на меня, разгадав ловушку.

– Нет, господин, – ответил он, вложив в последнее слово изрядную долю иронии.

Я решил сменить тактику:

– Так Этельстан будет следующим королем Уэссекса?

– Это не мне решать. Королей выбирает Господь.

– И в выборе твоему богу неизменно помогают богатые олдермены?

Он понимал, что я намекаю на Этельхельма Младшего. Мне приходило в голову, что Свитред мог отсылать письма Этельхельму. Не вызывало сомнения, что олдермен собирает все новости о принце и имеет где-то в Сестере по меньшей мере одного соглядатая. Очень хотелось увидеть его в Свитреде, потому что строгий лысый священник терпеть меня не мог. Но его следующие слова меня удивили.

– Я убежден, что это лорд Этельхельм убедил короля поручить командование принцу, – сказал он.

– Почему?

– В расчете, что он не справится, конечно. У принца под началом три бурга: Сестер, Брунанбург и Мамесестер, и ни в одном из них нет достаточного гарнизона. Ему приходится иметь дело с мятежниками и с тысячами норманнских поселенцев к северу отсюда. Боже правый! Да норманны осели на этом самом полуострове!

– Как? – Я не смог сдержать удивления. – Здесь, в Вирхелуме?

Свитред пожал плечами:

– Тебе известно, что происходит на здешнем побережье? Ирландцы разбили норманнских поселенцев, вытеснили большую их часть с острова, поэтому они перебрались сюда. – Он махнул рукой в сторону севера. – За Брунанбургом сотен пять норманнских колонистов, а к северу от Мэрса их даже больше! А к северу от Риббеля – еще тысячи!

– Тысячи? – переспросил я. Разумеется, до меня доходили слухи о бегстве норманнов из Ирландии, но я полагал, что большинство переселенцев нашло приют на островах близ шотландского побережья или в необжитых долинах Кумбраланда. – Принц дозволяет врагам селиться на мерсийской земле? Язычникам?

– Едва ли у нас есть выбор, – мрачно возразил Свитред. – Король Эдуард завоевал Восточную Англию, теперь стал повелителем Мерсии. Ему требуются все его войска, чтобы подавлять бунты и размещать гарнизоны в бургах, которые он строит. У него не хватит воинов сражаться со всеми врагами разом, а эти норманны слишком многочисленны, чтобы бросать им вызов. Кроме того, у этих людей уже нет боевого духа. Ирландцы их побили, в результате поражения норманны лишились большей части своих богатств и многих воинов и потому жаждут мира. Вот почему они подчиняются нам.

– Это до поры, – буркнул я. – Кто-то из них присоединился к Кинлэфу?

– Никто. Ингильмундр мог пойти против нас или напасть на Брунанбург. Но не сделал ни того ни другого. Вместо этого он удержал своих воинов дома.

– Ингильмундр? – спросил я.

– Норманн, – пренебрежительно ответил Свитред. – Вождь, который правит землей за Брунанбургом.

Мне трудно было поверить, что норманнским захватчикам позволяют селиться в такой близости от Брунанбурга и Сестера. Политика короля Эдуарда, унаследованная им от отца, Альфреда, строилась на том, чтобы вытеснять язычников-чужеземцев с саксонских владений, и тем не менее вот они, на самом пороге Сестера. Видимо, со времени смерти Этельфлэд в Мерсии не стало твердой власти – мятеж Кинлэфа служил тому доказательством, – и норманны воспользовались слабостью саксов.

– Кто бы ни был этот Ингильмундр, – с нажимом сказал я, – он вполне мог бы прийти вам на помощь.

– Принц послал к Ингильмундру с просьбой не делать ничего подобного. Помощь нам не требовалась, и уж тем более со стороны язычника.

– Даже моя?

Священник повернулся ко мне, на лице его проступила ярость.

– Если язычник побеждает в наших битвах, – с жаром проговорил он, – это означает, что у языческих богов есть сила! Сражаться должны мы! Мы должны драться и доказать, что веры в Христа достаточно!

На это мне ответить было нечего. Люди из моего войска поклонялись дюжине богинь и богов, в том числе и Христу. Если человек верит, что на свете существует только один бог, спорить с ним так же бесполезно, как описывать слепцу радугу.

Мы добрались до северной части города, где нас ждал Этельстан во главе отряда из двух десятков вооруженных всадников.

– Солнце светит, мятежники рассеяны, и Бог милостив! – радушно приветствовал меня принц.

– И мятежники не атакуют Брунанбург?

– Насколько нам известно, нет. Мы как раз и отправляемся туда, чтобы выяснить.

Сестер всегда был самым северным из бургов Мерсии, но Этельфлэд построила всего в нескольких милях к северо-западу от него Брунанбург, желая контролировать реку. Брунанбург представлял собой бревенчатый форт и располагался достаточно близко к реке, чтобы охранять подступы к пристани, где стояли военные корабли. Возвели его с целью помешать драккарам викингов входить в Мэрс, но если Свитред прав, то все земли за Брунанбургом между Ди и Мэрсом населены теперь язычниками-норманнами.

– Расскажи-ка мне про Ингильмундра, – осторожно попросил я Этельстана, когда мы двинулись в путь.

– Он мне нравится! – с восторгом воскликнул принц.

– Язычник?

– Так мне и ты нравишься. – Он рассмеялся. – Иногда. – Принц погнал коня по дороге и выехал на тракт, огибающий римское кладбище. Он посмотрел на оплывшие от времени могилы и перекрестился. – Отец Ингильмундра владел землями в Ирландии. Его людей разбили и сбросили в море. Отец умер, но Ингильмундру удалось спасти половину воинов и их семьи. Рано поутру я послал к нему гонца, чтобы он встречал нас в Брунанбурге: хочу познакомить тебя с ним. Тебе он тоже понравится!

– Вполне возможно, – согласился я. – Он ведь норманн и язычник. Но это делает его твоим врагом, причем врагом, живущим на твоей земле.

– Он платит нам дань. А дань ослабляет того, кто ее платит, и служит признанием зависимости.

– Если смотреть в будущее, то дешевле просто перебить ублюдков, – заметил я.

– Ингильмундр поклялся своими богами, что будет жить с нами мирно. – Этельстан пропустил мои слова мимо ушей.

А вот я за его слова зацепился:

– Так ты веришь в его богов? Допускаешь, что они существуют?

– Я исхожу из того, что они существуют для Ингильмундра, – спокойно ответил принц. – Зачем заставлять его клясться именем бога, в которого он не верит? Это значит заведомо подталкивать его к нарушению клятвы.

Я хмыкнул. Он был прав, ясное дело.

– Но частью договоренности наверняка было условие, что Ингильмундр соглашается принять треклятых проповедников, – с ехидством предположил я.

– Треклятые миссионеры и впрямь являются частью договоренности, – миролюбиво подтвердил принц. – Мы настаиваем на этом в договоре с каждым норманном, селящимся к югу от Риббеля. Вот почему мой отец основал бург в Мамесестере.

– Чтобы защищать проповедников? – удивленно уточнил я.

– Чтобы защищать всех, кто подчиняется власти Мерсии, – с прежней терпеливостью объяснил он. – И карать тех, кто нарушает наши законы. Воины обороняют нашу землю, а монахи и священники учат народ жить с Богом и по Божьим канонам. Я сейчас строю там монастырь.

– Это напугает северян. – Я покачал головой.

– Это поможет принести христианское милосердие в неспокойную страну, – возразил Этельстан.

Его тетя Этельфлэд всегда называла реку Риббель северной границей Мерсии, хотя на деле земли между Мэрсом и Риббелем были дикими и по большей части никакая власть на них не распространялась. Их издавна населяли даны, регулярно совершавшие набеги на богатые фермы близ Сестера. Немало дружин довелось водить мне на север в отместку за эти рейды; однажды я дошел до самого Мамесестера, старинного римского форта на склоне горы близ реки Медлок. Король Эдуард подновил древние стены и поместил в Мамесестерскую крепость гарнизон. Граница Мерсии все время ползла на север: сначала порубежным был Сестер, затем Брунанбург и теперь вот Мамесестер. От нового бурга на холме из песчаника рукой подать до моей родины, Нортумбрии.

– Ты когда-нибудь бывал в Мамесестере? – осведомился Этельстан.

– Не прошло и недели, – уныло отозвался я. – Проклятый монах, сыгравший со мной злую шутку, расстался с нами в Мамесестере.

– Ты ехал этой дорогой?

– Потому что рассчитывал получить от гарнизона вести о тебе. Но эти ублюдки не стали разговаривать со мной, даже в ворота не впустили. Проклятого монаха – пожалуйста, а нас – нет.

– Узнаю Треддиана, – рассмеялся Этельстан.

– Треддиана?

– Командира из западных саксов. Ему не было известно, кто ты такой?

– Еще как известно.

Этельстан пожал плечами:

– Ты ведь язычник, и из Нортумбрии, а значит, враг. Треддиан верно решил, что ты задумал перебить гарнизон. Он человек осторожный, этот Треддиан. Чересчур осторожный – поэтому я его и сменяю.

– Чересчур?

– Нельзя защищать бург, не покидая его стен. К северу от Мамесестера начинаются владения язычников, которые постоянно совершают набеги. А Треддиан просто наблюдает за ними. И ничего не делает! Мне нужен человек, способный покарать язычников.

– Путем вторжения в Нортумбрию? – мрачно уточнил я.

– Сигтригр – король тех земель только по титулу, – резко ответил Этельстан. Он видел, что неприятная правда задела меня, и надавил: – Есть у него хоть один бург к западу от гор?

– Нет, – признал я.

– Посылает ли он отряды с целью наказать разбойников?

– Когда может.

– То есть никогда, – с издевкой заявил Этельстан. – Если язычники из Нортумбрии разоряют Мерсию, мы обязаны наказать их. Инглаланд будет страной, где правит закон. Христианский закон.

– А Ингильмундр принимает твой закон? – с сомнением спросил я.

– Принимает, – подтвердил принц. – Он подчинился моему правосудию сам и весь свой народ убедил.

Он нырнул под нависшую ольховую ветку. Мы проезжали через узкую полоску леса, куда осаждающие часто наведывались за дровами, и на стволах деревьев остались метки их топоров. За лесом я различал полосы камышей, означающие плоский берег несущего серые воды Мэрса.

– А еще он принимает наших проповедников, – добавил Этельстан.

– Ну разумеется, – откликнулся я.

Этельстан, к которому возвратилось хорошее настроение, расхохотался.

– Ну не можем же мы сражаться с норманнами просто из-за того, что они приплыли позже! – сказал он. – Мы сами когда-то были такими! И даже не можем сражаться из-за того, что они язычники.

– Мы все прежде были язычниками.

– Верно. Нет, мы боремся за то, чтобы обратить их в наш закон. Одна страна, один король, один закон. Если они закон нарушают, мы их должны покарать. А если соблюдают? Тогда нам следует жить с ними мирно.

– Даже если это язычники?

– Исполняя закон, поселенцы сами убедятся в истинности Христовых заповедей.

Неужели Этельстану потребовалось мое общество только для того, чтобы проповедовать блага христианского правосудия? Или познакомить с Ингильмундром, который явно произвел на него большое впечатление? Некоторое время, пока мы ехали вдоль южного берега Мэрса, принц рассказывал, как собирается укрепить Мамесестер, потом, потеряв терпение, перевел коня в галоп и оставил меня позади. Справа простирались заросли камыша и илистые отмели, вода за ними казалась совершенно спокойной, и только налетавший иногда порыв ветра покрывал рябью ее поверхность. Подъезжая к бургу, я увидел все так же свисающий со стены флаг Этельстана, а у пристани были надежно пришвартованы два низких длинных корабля. Очевидно, сторонники Кинлэфа не предприняли попытки захватить Брунанбург, который, как выяснилось, оборонял гарнизон всего из тридцати воинов.

Въезжая в ворота, я заметил, что Этельстан спешился и направляется к высокому молодому человеку, который при приближении принца опустился на колени. Этельстан поднял его, обеими руками пожал его правую руку, а потом повернулся ко мне.

– Ты обязан познакомиться с Ингильмундром, – радостно объявил он.

Так вот он каков, этот норманнский вождь, которому разрешили поселиться так близко к Сестеру. Он был молод, на удивление молод, и поразительно красив, с прямым, как клинок, носом и длинными волосами, – перехваченные кожаным ремешком, они ниспадали почти до пояса.

– Я попросил Ингильмундра встретиться с нами здесь, – сообщил Этельстан. – Так что нам следует поблагодарить его.

– Поблагодарить за что? – осведомился я, как только сошел с коня.

– За то, что он не поддержал мятежников, конечно! – воскликнул принц.

Ингильмундр выждал, когда человек Этельстана переведет ему сказанное, затем принял из рук одного из своих спутников простую деревянную шкатулку.

– Это подарок в честь твоей победы, – пояснил он. – Лорд принц, он скромный, но это самое дорогое из того, что у нас есть. – Снова опустившись на колени, норманн положил шкатулку к ногам Этельстана. – Мы рады, лорд принц, что твои враги повержены.

– Без твоей помощи, – не удержался я от ремарки, пока Этельстан слушал перевод.

– Сильному не требуется помощь слабого, – возразил Ингильмундр.

Говоря, он посмотрел на меня, и я удивился серьезности, мелькнувшей в его голубых глазах. Норманн улыбался, держался скромно, но взгляд был настороженным. С ним приехали всего четверо, и, подобно спутникам, одет был вождь в простые штаны, рубаху и куртку из овчины. Ни доспеха, ни оружия. Единственное украшение – два амулета на шее. Один, вырезанный из кости, представлял собой молот Тора, другим был серебряный крест, инкрустированный камнями. Никогда прежде не доводилось мне наблюдать сочетания этих символов.

Этельстан снова поднял норманна.

– Ты уж прости лорда Утреда, – сказал он. – Ему повсюду мерещатся враги.

– Так это лорд Утред! – воскликнул Ингильмундр, и в голосе его прозвучало радостное удивление и даже восторг. Он поклонился мне. – Господин, для меня это честь.

Этельстан взмахнул рукой, подошел слуга и открыл деревянную шкатулку. Она, как я увидел, была полна рубленым серебром. Блестящие кусочки были нарублены из ожерелий и брошей, фибул и колец. Они шли в ход в качестве монеты. Оценивая сумму, купец взвешивал рубленое серебро. Подарок, как я мрачно подметил, далеко не пустячный.

– Ты щедр, – пробормотал Этельстан.

– Мы бедны, лорд принц, – ответил Ингильмундр. – Но благодарность наша обязывает предложить тебе дар, пусть и ничтожный.

А в своих избах, продолжал размышлять я, он, без сомнения, прячет клады из серебра и золота. Ну почему Этельстан этого не понимает? Или благочестивая надежда обратить язычников в истинную веру перевешивает подозрения?

– Через час мы проведем благодарственную службу, – сказал принц Ингильмундру. – Надеюсь, вы поприсутствуете и послушаете те слова, что скажет в своей проповеди отец Свитред. В этих словах заключена жизнь вечная!

– Лорд принц, мы будем слушать очень внимательно, – охотно пообещал Ингильмундр.

Меня так и подмывало рассмеяться. Он говорил все, что Этельстану хотелось услышать. Было совершенно очевидно, что Этельстану нравится молодой норманн, как и то, что он упорно не замечает хитрости под маской этого красивого лица. Принц видел в нем покорность, а ее христиане, как ни странно, почитают за добродетель.

Смиренный Ингильмундр разыскал меня после бесконечной проповеди Свитреда, на которую я не пошел. Я был на пристани Брунанбурга, смотрел лениво в корабельное чрево и мечтал оказаться в море, с парусом, полным ветра, и мечом на боку. Услышав стук шагов по доскам, я обернулся и увидел норманна. Он был один. Ингильмундр встал рядом и некоторое время ничего не говорил. Ростом он был с меня. Оба мы смотрели на пришвартованный корабль, и наконец Ингильмундр нарушил молчание.

– Корабли у саксов слишком тяжелые, – сказал он.

– Слишком тяжелые и медленные.

– У моего отца был как-то фризский корабль, – продолжил норманн. – Вот это был красавец.

– Так убеди своего приятеля Этельстана дать тебе корабли, – посоветовал я. – Чтобы ты мог уплыть домой.

Вопреки моему резкому тону, он улыбнулся:

– Корабли-то у меня есть, а вот где дом? Я считал своим домом Ирландию.

– Ну, вот туда и возвращайся.

Он пристально посмотрел на меня, как бы оценивая, насколько глубока моя враждебность.

– Думаешь, я не хочу вернуться? – спросил он. – Я бы хоть завтра, но Ирландия проклята. Ее не люди населяют, а настоящие демоны.

– Они убили твоего отца?

Ингильмундр кивнул:

– Им удалось разбить нашу «стену щитов».

– Но ты сумел вывести воинов из битвы?

– Сто шестьдесят три человека и их семьи. Девять кораблей.

В его голосе звучала гордость, и вполне законная. Отвод побежденных войск – одна из самых трудных задач в военном деле. Но Ингильмундр, если не врет, конечно, сумел проложить себе путь к побережью. Мне не составляло труда вообразить ужас того дня: рассыпавшаяся «стена щитов», вопли обезумевших воинов, истребляющих врага, всадники с острыми копьями, преследующие по пятам.

– Ты проявил себя молодцом, – похвалил я и перевел взгляд на два его амулета. – Так какому из богов ты молишься?

Вопрос вызвал у него смех.

– Тору, конечно.

– И при этом носишь крест.

Норманн ткнул пальцем в инкрустированное серебро.

– Это подарок моего друга Этельстана. Было бы невежливо прятать его.

– Твой друг Этельстан, – я выделил иронией слово «друг», – будет рад, если ты окрестишься.

– Да, знаю.

– И ты поддерживаешь в нем эту надежду?

– Неужели? – Его, похоже, забавляли мои вопросы. – А вдруг его бог могущественнее наших? Господин Утред, какое тебе дело до того, какому богу я поклоняюсь?

– Предпочитаю знать своих врагов, – ответил я.

Ингильмундр улыбнулся:

– Господин Утред, я тебе не враг.

– Тогда кто ты? Преданный вассал принца Этельстана? Поселенец, делающий вид, что ему интересен бог саксов?

– Мы теперь скромные поселяне, – ответил норманн. – Крестьяне, пастухи и рыболовы.

– А я скромный козопас, – буркнул я.

Он снова рассмеялся:

– Козопас, побеждающий в битвах.

– Что есть, то есть, – согласился я.

– Так давай позаботимся о том, чтобы мы всегда были на одной стороне, – спокойно предложил молодой вождь. Его взгляд был устремлен на крест на штевне ближайшего корабля. – Я не единственный, кого вытеснили из Ирландии, – продолжил он, и что-то в его голосе пробудило мое внимание. – Анлуф все еще там, да только надолго ли?

– Анлуф?

– Это самый влиятельный из вождей ирландских норманнов и владелец наиболее сильных крепостей. Даже тамошним демонам эти стены не по зубам. Анлуф видел в моем отце соперника и отказался помогать нам. Но проиграли мы не по этой причине. Мой отец потерпел поражение, – произнося эти слова, он смотрел на мирно текущие воды Мэрса, – поскольку его брат и со своими людьми отступил до боя. Я подозреваю, что его подкупили ирландским золотом.

– Твой дядя?

– Его зовут Скёлль, – сказал он. – Скёлль Гриммарсон. Приходилось о нем слышать?

– Нет.

– Еще услышишь. Он властолюбив. К тому же у него есть могущественный колдун. – Ингильмундр помедлил и коснулся вырезанного из кости молота. – И он со своим чародеем уже в твоей стране.

– В Нортумбрии?

– Да, в Нортумбрии. Высадился севернее этого места, намного севернее. За следующей рекой. Как там она называется?

– Риббель.

– За Риббелем, где он собирает людей. Скёлль, да будет тебе известно, спит и видит сделаться королем Скёллем.

– Королем чего? – Я презрительно фыркнул.

– Нортумбрии, разумеется. И это вполне логично, разве нет? Нортумбрия, северное королевство под властью короля-норманна.

Его голубые как лед глаза впились в меня, и я поймал себя на мысли, что Ингильмундр – один из самых опасных людей, каких мне доводилось встречать.

– Но чтобы стать королем, ему, разумеется, нужно сначала победить Сигтригра, не так ли? – продолжил он доверительно.

– Да.

– А ему известно – да и кто этого не знает, – что тестем Сигтригра является прославленный лорд Утред. Если бы я был на месте Скёлля Гриммарсона и собирался перейти через горы, то первым делом озаботился бы услать лорда Утреда куда подальше.

Еще одна версия, ради чего меня выманили из Беббанбурга. Ингильмундр знал, что меня заставили скакать через всю Британию, а устроил эту пакость его дядя, которого он определенно ненавидит.

– И как бы Скёлль это провернул? – поинтересовался я.

Норманн снова уставился на реку:

– Мой дядя вербует людей, поселившихся к югу от Риббеля и даже, как мне говорили, в мерсийских землях.

– Допустим.

– А мой друг Этельстан настаивает, чтобы все эти поселенцы платили дань и принимали проповедников.

Я понял, что он намекает на того монаха, брата Осрика. Человека, вовлекшего меня в дикую прогулку через горы. Человека, который мне солгал. И дает понять, что послал этого монаха с его коварным поручением не кто иной, как Скёлль Гриммарсон.

– И как ты обо всем этом узнал? – полюбопытствовал я.

– Даже нам, скромным пахарям, хочется ведать о том, что происходит в мире.

– И даже простой пахарь не отказался бы от мести за вероломство по отношению к его отцу?

– Мои христианские наставники говорят, что месть – штука недостойная.

– Из твоих христианских наставников много какого дерьма лезет, – буркнул я.

Ингильмундр только улыбнулся:

– Совсем забыл сказать: принц Этельстан просил тебя присоединиться к нему. Мне поручили передать тебе весть. Господин, прогуляемся назад?

Вот такой оказалась первая моя встреча с Ингильмундром. Во время последующих наших встреч он был одет в кольчугу, увешан золотом и вооружен мечом, называвшимся Косторез, которого страшилась вся Северная Британия. Но в тот день на Мэрсе он оказал мне услугу. В своих интересах, разумеется. Он хотел отомстить дяде и не был еще достаточно силен, чтобы сделать это самостоятельно. Но придет день, когда он станет сильным. Сильным, опасным и умным. Этельстан обещал, что молодой норманн мне понравится. И он мне понравился. Но одновременно и напугал.

Этельстан потребовал, чтобы я поехал с ним в Брунанбург, и я решил было, что это для него просто возможность рассказать о своих планах в отношении Мерсии и Инглаланда или встретиться с Ингильмундром. Но как выяснилось, имелась другая причина. Принц ждал меня у ворот форта и, как только мы подошли, кивнул, приглашая прогуляться немного в восточную сторону. Ингильмундр с нами не пошел. Четверо телохранителей шагали следом, но держались поодаль, чтобы не слышать нашей беседы. Я чувствовал, что Этельстан обеспокоен. Он говорил о погоде, о планах восстановить сестерский мост, о надеждах на хорошую посевную – о чем угодно, кроме истинной цели нашей встречи.

– Что думаешь об Ингильмундре? – спросил он меня, полностью истощив тему про виды на урожай.

– Он умен, – сказал я.

– И все?

– Честолюбив, – добавил я. – Ненадежен и опасен.

Этельстана такой ответ явно огорчил.

– Я вижу в нем друга, – обиженно проговорил он. – И рассчитывал, что ты тоже увидишь.

– Почему?

– Он доказательство того, что мы можем жить в мире.

– На нем по-прежнему молот Тора.

– Как и на тебе! Но он меняется к лучшему! Стремится к истине. И у него есть враги среди норманнов, а это делает его другом для нас. Верным другом.

– Ты засылал к нему проповедников? – поинтересовался я.

– Да, двух священников. Они сообщают, что Ингильмундр искренен в стремлении к истине.

– Мне хотелось бы узнать о других миссионерах. О тех, которых ты отправил к норманнам, поселившимся к югу от Риббеля.

– Мы послали шестерых вроде бы. – Принц пожал плечами. – Это были братья.

– Монахи то есть?

– Ну да, бенедиктинцы.

– Был у одного из них шрам, идущий через тонзуру?

– Да! – Этельстан остановился и озадаченно посмотрел на меня, но я никак не пояснил свой вопрос. – У отца Бедвульфа есть такой шрам. Он рассказал, что поссорился с сестрой в бытность ребенком, и любит хвастаться, что она сделала ему первую тонзуру.

– Лучше бы она ему глотку перерезала, – буркнул я. – Потому что я вспорю ему брюхо до самого хребта.

– Боже упаси! – ужаснулся Этельстан. – Тебя и так уже называют убийцей священников!

– Ну, тогда смогут называть еще и убийцей монахов. Дело в том, что твой брат Бедвульф – это мой брат Осрик.

Этельстан вздрогнул.

– Ты ведь не можешь знать наверняка, – неуверенно пробормотал он.

Я не стал спорить, но спросил:

– Куда ты послал этого брата Бедвульфа, или как его там?

– К человеку по имени Арнборг.

– Арнборг?

– Это норманнский вождь, державший некогда земли в Монезе. Валлийцы изгнали его оттуда, и он осел на побережье к северу отсюда. Сколько же он привел людей – около сотни? Да, сомневаюсь, что у него больше сотни воинов.

– Как далеко на севере?

– Он зашел с тремя кораблями в Риббель и обосновался на южном берегу реки. Поклялся хранить мир и платить дань. – Вид у Этельстана сделался озабоченным. – Тот монах высокого роста, да? С темными волосами?

– И со шрамом, который выглядит так, словно кто-то вскрыл ему башку от уха до уха. Я бы с удовольствием это сделал.

– По описанию похож на брата Бедвульфа, – уныло признал Этельстан.

– И я намерен разыскать его.

– Если это брат Бедвульф, то, может, он просто хотел помочь нам снять осаду? – сказал принц, снова оживившись.

– И поэтому назвал мне ложное имя? Солгал о том, откуда пришел?

Этельстан нахмурился:

– Если брат Бедвульф согрешил, его покарает мерсийский суд.

– Согрешил? – повторил я, хмыкнув.

– Он мерсиец, – не уступал Этельстан. – И пока он на земле Мерсии, я запрещаю тебе причинять ему вред. Он мог ошибиться, но это человек церкви и потому находится под моей защитой.

– Ну так защити его, – прорычал я. – От меня.

Этельстан вскинулся было, но потом взял себя в руки:

– Тебе следует представить его на мой суд.

– Лорд принц, я вполне способен и сам вершить правосудие, – заявил я все так же сердито.

– Нет, – твердо возразил он. – Только в Мерсии, где ты находишься под властью моего отца. – Этельстан замялся, потом добавил: – И моей.

– Моя власть заключена вот здесь! – рявкнул я, хлопнув по эфесу Вздоха Змея. – И этой властью, лорд принц, я отправляюсь искать ярла Арнборга.

– И брата Бедвульфа?

– Разумеется.

Он распрямился в седле, бросая мне вызов.

– Если ты убьешь еще одного божьего человека, то станешь моим врагом.

На миг я замолчал, но на языке висел совет перестать вести себя как надменный маленький эрслинг. Я знал и защищал его с колыбели, он был мне как сын, но в последние годы попы изрядно потрудились над ним. И все-таки мальчик, которого я опекал, по-прежнему здесь, и разумнее было подавить гнев.

– Ты забываешь, что я дал леди Этельфлэд клятву защищать тебя, и сдержу ее, – сказал я.

– В чем еще ты поклялся?

– Служить ей – и исполнил обещанное.

– Исполнил, – согласился принц. – Ты хорошо ей служил, и она любила тебя.

Он отвернулся и стал смотреть на голые ветки болотного мирта на полосе влажной земли близ канавы.

– Помнишь, как обожала леди Этельфлэд болотный мирт? Она верила, что его листья изгоняют блох. – Это воспоминание заставило его улыбнуться. – И помнишь ли ты эту канаву?

– Помню. Тут ты убил Эрдвульфа.

– Да. Я тогда был совсем мальчишкой. Много недель меня потом мучили кошмары. Столько крови! Даже сейчас, ощущая аромат болотного мирта, я думаю о крови в канаве. Зачем ты заставил меня убить его?

– Потому что король обязан узнать цену жизни и смерти.

– И ты хочешь, чтобы после отца королем стал я?

– Нет, лорд принц, – ответил я, чем весьма изумил его. – Я хочу, чтобы королем стал Эльфверд, потому что это бесполезный кусок куньего дерьма и, если он вторгнется в Нортумбрию, я выпущу ему кишки. Но если ты спросишь меня, кто должен стать королем, я отвечу, что ты, разумеется.

– И ты однажды дал клятву защищать меня, – вполголоса сказал он.

– Я дал ее леди Этельфлэд и держал.

– Да, держал, – согласился принц, глядя на канаву, поверхность которой местами еще затягивал ледок. – Лорд Утред, мне нужна твоя клятва.

Так вот зачем он призвал меня! Неудивительно, что ему было не по себе. Этельстан повернул голову и посмотрел мне в глаза. На его лице застыла решимость. Он возмужал. Передо мной стоял уже не мальчишка и даже не молодой человек. Он стал таким же суровым и несгибаемым, как Альфред, его дед.

– Моя клятва? – повторил я, потому как не знал, что еще сказать.

– Мне нужна та же самая клятва, какую ты дал леди Этельфлэд, – спокойно проговорил он.

– Я поклялся служить ей.

– Знаю.

Я был в долгу перед Этельстаном. Он сражался рядом, когда мы отбили Беббанбург, и сражался славно, хотя вовсе не обязан был лезть в эту битву. Так что верно, я в долгу перед ним, но понимал ли он, что просит невозможного? Мы живем клятвами и умираем за них. Дать клятву – означает наложить на себя узду, а нарушение ее чревато карой богов.

– Я принес присягу королю Сигтригру, – напомнил я. – И не нарушу ее. Как могу я служить ему и тебе одновременно?

– Ты можешь поклясться, что не станешь противодействовать и мешать мне, – предложил принц.

– А если ты вторгнешься в Нортумбрию?

– Ты не будешь со мной сражаться.

– А как же присяга, данная моему зятю? – спросил я. – Моя клятва Сигтригру подразумевает, что в случае твоего нападения на Нортумбрию я обязан буду дать тебе отпор. Ты хочешь, чтобы я преступил через эту клятву?

– Это клятва языческая, – заявил он, – и потому не имеет цены.

– Как та, которую ты принял от Ингильмундра? – спросил я и не получил ответа. – Лорд принц, присяга Сигтригру определяет мою жизнь. – Его титул я произнес без пиетета. – Я поклялся леди Этельфлэд защищать тебя и буду тебя защищать. И если ты нападешь на Сигтригра, я постараюсь исполнить эту клятву, пленив, а не убив тебя в бою. – Я покачал головой. – Нет, лорд принц, я не могу дать присягу служить тебе.

– Мне жаль, – сказал он.

– А теперь, лорд принц, – продолжил я, – мне пора отправляться на поиски брата Осрика. Если ты, конечно, не планируешь меня остановить.

Этельстан мотнул головой:

– Не стану я тебя останавливать.

Я смотрел, как он едет прочь. Я злился из-за его просьбы дать клятву. Ему следовало лучше знать меня. Но потом напомнил себе, что парень вживается в роль правителя и теперь пробует свои силы.

Меня же интересовал Арнборг. Ингильмундр сообщил, что его дядя Скёлль Гриммарсон заручился поддержкой норманнов, поселившихся к югу от Риббеля. Как я понял, Арнборг находился в числе этих людей. Именно он приютил брата Осрика, он же брат Бедвульф, который солгал мне. Я хотел узнать, зачем он это сделал, и подозревал, что, отколовшись от нас в Мамесестере, брат Бедвульф двинулся назад, в крепость Арнборга. Поэтому, чтобы найти монаха, мне нужно идти на север.

В дикие земли.

Выступили мы не сразу. Лошадям потребовалось больше времени на отдых: с полдюжины животных хромали, многих нужно было заново подковать. Так что мы простояли три дня, потом двинулись на север, но первый отрезок нашего пути завел нас на восток, к солеварням, разбросанным в округе реки Виир. Тут горели огромные костры под железными чанами, а соль лежала кучами, подобно сугробам. Добычу соли здесь начали, понятно дело, римляне. Они развернулись широко и снабжали солью всю Британию. Чтобы облегчить работу, соорудили через болотистую равнину дорогу, сделав высокую насыпь из щебенки.

Я выслал вперед разведчиков. Впрочем, нужды в них особо не было: местность плоская, а дорога – прямая как копье. Проблем я не ожидал, но ведь только дурак путешествует по Британии, не приняв мер предосторожности. Кое-где мы проезжали через густые леса, и в таких местах дезертиры из войска Кинлэфа вполне могли подкарауливать беззащитных путников. Но даже оголодавшие и отчаявшиеся мятежники не осмелились бы атаковать моих дружинников, облаченных в кольчуги и шлемы и вооруженных мечами.

Зато вполне могли напасть на наших спутников: с нами шли восемнадцать женщин в монастырь, который Этельстан намеревался основать в Мамесестере, и дюжина купцов, застрявших в Сестере на время осады. Купцов, в свою очередь, сопровождали слуги, приглядывавшие за лошадьми, навьюченными ценным товаром: дублеными шкурами, серебряными изделиями мастеров из Глевекестра и отличными наконечниками для копий, откованными в Лундене. Одна лошадь везла труп сторонника Кинлэфа. Голова его ехала отдельно, завернутая в полотно. Голову и тело предстояло прибить к главным воротам Мамесестера в назидание всем, кто вздумает бунтовать против власти короля Эдуарда. Этельстан, державшийся после моего отказа холодно и отстраненно, попросил меня сопроводить купцов, обоз, монахинь и труп до Мамесестера.

– Я еду не туда, – возразил я.

– Ты едешь к Риббелю, – ответил он. – А добраться туда удобнее всего через Мамесестер.

– Мне не с руки, чтобы поселенцы-норманны узнали о моем приезде, – настаивал я. – А это значит, что по дорогам я не пойду.

Римские дороги довели бы нас до Мамесестера, а оттуда шел тракт на север до Рибелькастра, римского форта на Риббеле. Если следовать этим путем, наше путешествие станет намного легче: мало шансов заблудиться среди путаницы поросших лесом холмов, а в поселениях, по крайней мере крупных, всегда найдется амбар для ночевки, кузня, чтобы подковать лошадей, и таверна, где накормят путников. Но Арнборг, занявший, по моим предположениям, древний форт в Рибелькастре, наверняка наблюдает за дорогами. Поэтому я хотел подобраться к нему с запада, через занятые норманнами земли.

– Монахиням нужна защита, – упрямился Этельстан.

– Ну так и защищай их, – отрезал я, и вот двадцать два копейщика принца выехали, чтобы сопроводить путников, среди них оказалась Сунгифу.

– Чего я не понимаю, так это зачем вам монастырь в Мамесестере? – спросил я у нее.

– Лорд Утред, монахини везде нужны, – ответила она.

– Мамесестер – приграничный бург, – заметил я. – Вся земля вокруг языческая, пугающая и опасная.

– Как ты?

Я посмотрел на нее с высоты коня. И предложил ей одну из заводных лошадей, но Сунгифу отказалась, заявив, что ученики Иисуса всюду ходили пешком, и ей с сестрами нужно следовать их примеру.

– Значит, я пугающий?

Сунгифу только улыбнулась. Она была невероятно красивой даже в темном балахоне с накидкой, скрывающей удивительно белые волосы.

– Для тебя же лучше, если я и правда пугающий, – продолжил я. – Потому что ужас передо мной тебя хранит.

– Господин, это Иисус хранит меня.

– От Иисуса не будет никакого проку, если из того леса выскочит шайка данов. – Я кивнул в сторону полосы голых деревьев на востоке и подумал об аббатисе Хильде, моей подруге, обитавшей ныне в далеком Винтанкестере, которую изнасиловали даны Гутрума. – Мус, это жестокий мир, – обратился я к ней по старому прозвищу, – и ты должна уповать на то, что воины, защищающие тебя, не уступают в жестокости твоим врагам.

– Господин, а ты жесток?

– Я создан для войны, – проворчал я. – А война жестока.

Ее взгляд устремился вперед, туда, где ехали всадники Этельстана.

– Хватит ли их, чтобы защитить нас?

– Скольких путников видела ты на этой дороге? – Мы направлялись на север, углубляясь в невысокие горы и оставив позади плоскую равнину с лениво текущими реками.

– Очень мало, – ответила она.

– Всего троих за сегодня, – уточнил я. – А почему? Потому что это опасный край. Обитают здесь по большей части даны и немного саксов. Пока Эдуард не построил в Мамесестере бург, тут правили даны, и было это всего лишь два года назад. Теперь на этой земле селятся норманны. На мой взгляд, безумие посылать тебя в Мамесестер.

– Тогда почему ты не хочешь охранять нас на всем протяжении пути?

– Потому что двадцати двух воинов достаточно, чтобы вас защитить, – с уверенностью заявил я. – И у меня срочное дело в другом месте. Хочу побыстрее добраться, срезав путь.

Меня терзало искушение проводить монахинь до Мамесестера, но искушение это подпитывалось одной только Мус. Она интриговала меня. В бытность замужем за епископом Леофстаном, эта крошка самозабвенно предавалась распутству, но Этельстан был уверен, что она стала раскаявшейся грешницей. Может, и так, но уточнять мне не хотелось.

– Чем займешься в Мамесестере?

– Возможно, приму постриг.

– А почему ты его до сих пор не приняла?

– Господин, не чувствовала себя достойной.

Я с сомнением посмотрел на нее:

– Принц Этельстан считает тебя самой добродетельной женщиной из всех, какие ему известны.

– Господин, принц – хороший человек, очень хороший! – с улыбкой воскликнула Мус. – Но не особенно разбирается в женщинах.

Что-то в ее тоне заставило меня снова посмотреть на нее, но на лице ее отражалась сама невинность, поэтому я не стал развивать тему.

– Так что ты собираешься делать в Мамесестере? – спросил я вместо этого.

– Молиться, – ответила она, и я скорбно вздохнул. – Ну и лечить хворых. – Мус одарила меня лучезарной улыбкой. – Господин, а что это за дело у тебя, из-за которого ты бросаешь меня?

– Нужно убить одного монаха, – отрезал я, а она, к моему удивлению, рассмеялась.

Мы расстались с ними на следующее утро и ушли на запад, в лесистые холмы. Я не был до конца откровенен с Мус: мы добрались бы быстрее, следуя римским дорогам, но мне нужно было подобраться к поселению Арнборга незамеченным, а это вынуждало идти через дикую местность, руководствуясь чутьем и солнцем. Я удвоил число разведчиков. Мы вступали в область, где данов усилили норманнские переселенцы. Лишь немногим саксам удавалось выжить в этих местах. Эти земли Мерсия считала своими, но здесь никогда не было мерсийских войск. Мамесестер, ближайший бург, располагался в глубине страны – то был дерзкий жест, которым Эдуард провозглашал себя властелином всего этого края к югу от бурга. Ирония в том, что многие из здешних обитателей даже не слышали про существование Эдуарда.

Земля была обильной, но скудно населенной. Деревни не встречались. В южной Мерсии и в Уэссексе, ставшими теперь, надо полагать, одним государством, селения представляли собой скопища лачуг. Они жались к церкви и даже не были обнесены частоколом. Здесь же картина оказалась иной: дома прятались не иначе как за прочным бревенчатым палисадом. Мы эти крепостцы обходили стороной. Питались всю дорогу твердым сыром, черствым хлебом и копченой селедкой – эту провизию выдал нам дворецкий Этельстана. Для лошадей запаслись сеном в мешках, потому как до весенней травы оставалась еще не одна неделя. Спали в лесу, согреваясь кострами. Люди эти костры замечали и гадали, кто их развел, но мы находились еще довольно далеко от Риббеля, и я не опасался, что до Арнборга дойдет весть про чужаков. Местные обитатели наверняка видели нас, хотя нам на глаза не попадались, но все, что они могли разглядеть, – это отряд из девяноста всадников со слугами и заводными конями. Знамени мы не несли, волчьи головы на щитах повыцвели. Заметившие нас, если таковые были, ближе подходить боялись: край опасный и чужаки пугали.

К исходу следующего студеного дня мы увидели Риббель. Вечер был хмурый, серое небо нависало над синим морем, а перед нами простиралось широкое устье реки, где за илистыми отмелями тянулись бесконечные болота. Из дюжины поселений, разбросанных в эстуарии, поднимались в неподвижный воздух дымки́. Ни один корабль не нарушал покоя речного фарватера, петлявшего между мелями, хотя я видел десятка два рыбачьих лодок, вытянутых на сушу выше приливной отметки. Сейчас был почти пик отлива, и некоторые из отмечающих каналы вех обнажились; вода кружилась между ними, несомая быстрым течением. Отливы здесь сильные, и река стремительно уходила в море.

– Хорошая жизнь, – пробормотал Финан и был прав.

Я видел верши в путанице каналов, берега и поверхность воды усеивали птицы, морские и сухопутные: лебеди и цапли, кулики и ржанки, гуси и песчанки.

– Боже правый! – продолжил Финан. – Ты только посмотри на здешнюю дичь! Тут с голоду не умрешь!

– Тут и лосось хороший, – вторил я.

Дудда-корабельщик, переправлявший нас как-то через Ирландское море, рассказывал мне, как замечателен Риббель для лосося. Дудда был пьяница, но отлично знал побережье. Он не раз рассказывал о своей мечте поселиться где-нибудь близ устья Риббеля, и теперь я понимал почему.

Жили здесь норманны. Едва ли они заметили нас. Мы медленно приближались к реке, держа в поводу лошадей и двигаясь только по сигналу разведчиков. Большинство моих людей и лошадей находилось в болотистой низине, покрытой затянутыми льдом лужицами и ломким камышом, и было скрыто от обитателей реки пологим холмиком с деревьями и кустарником на вершине. Медленно и осторожно поднявшись по склону, чтобы не спугнуть с гнездовий птиц, я присоединился к своим воинам. Передо мной открылся вид на весь эстуарий. Я видел богатые усадьбы. Слишком много усадеб. Едва мы выберемся из льдистой низины, нас заметят, новость о появлении вооруженных чужаков распространится по приречным землям, и Арнборг, где бы он ни находился, будет предупрежден о нашем приближении.

Я внимательно рассмотрел ближайшую из усадеб. Изрядных размеров дом и амбар окружал недавно отремонтированный палисад. Солома на одном из низких зданий была новой, а из дыры в крыше поднимался дым. Мальчишка с собакой гнали овец к открытым воротам, возле которых стоял, согнувшись, мужчина. До него было далеко, но Финан, имевший самые зоркие глаза из всех мне известных, сообщил, что кольчуги на незнакомце нет и оружия он не держит.

– Отправимся туда ночью, – сказал я Финану. – Ты, я, Берг и Кеттил.

Не было нужды объяснять, что я замыслил. Финан кивнул.

– А второй отряд? – спросил он.

– Эдрик может выбрать с дюжину парней.

Финан поднял взгляд к затянутому облаками небу.

– Луны не будет, – предупредил он, намекая, что в полной темноте нам не составит труда сбиться с пути и беспомощно проблуждать всю ночь.

– Значит, пойдем медленно и осторожно, – отрезал я.

Я понаблюдал за тем, как последняя овца входит в усадьбу и ворота закрываются. Неотесанные бревна там, где частокол был подправлен, говорили о том, что владелец имения не поскупился на затраты, чтобы сделать свой дом безопасным, но караульный на воротах совсем не выглядел бдительным. Мой отец говаривал, что неприступной делают крепость не стены – охраняющие их люди берегут твоих женщин от надругательства, детей от рабства, а скот от забоя. По моему предположению, находящиеся внутри усадьбы прежде всего думали о тепле. Стоял студеный зимний вечер, скотину благополучно загнали в овчарню, и любой здравомыслящий человек мечтал оказаться поближе к очагу, уверенный, что волки остались снаружи.

Мы ждали до глубокой ночи. Нас трясло от холода, но разводить костры мы не стали. Единственным светом оставался отблеск огней кучки домов. В ближайшем от нас света не было – только поначалу через дыру в крыше пробивалось слабое сияние, но потом и оно погасло. А мы все ждали, борясь с дремотой, которая наваливалась сильнее из-за холода.

– Скоро согреемся, – пообещал я.

Я постарался хорошо запомнить местность и знал, что предстоит пересечь пастбище, найти канаву и следовать по ней на северо-запад, пока не дойдем до неровной изгороди из кустов, что приведет нас на восток, к тропе, по которой гнали овец, а уж по ней мы доберемся до ближайшей усадьбы. Нам предстоит стать скедугенганами, Движущимися Тенями, созданиями ночи.

Неудивительно, что ворота закрывали на ночь, а двери главного дома запирали на засов, ибо скедугенганы рыщут в темноте. Это оборотни: они могут прикинуться зверем, например волком или быком. Эти существа являются в мир людей, чтобы сеять на земле страх. Они не живые и не мертвые. Это ужас, приходящий из тени. Наконец мы перебрались через пастбище, осторожно двигаясь в полной темноте. Мне вспомнилась старинная поэма, песнь о Беовульфе, которую часто исполняли в доме отца, и до сих пор поют в том же самом доме, теперь моем. «Com on wanre niht. Scriðan sceadugenga; sceotend scoldon», – восклицает арфист, и слушатели вздрагивают, представляя, как нечисть рыщет в темноте. «Затем из ночи появляется Движущаяся тень, крадущийся воин». И мы стали крадущимися воинами.

Раз за разом я повторял про себя этот стих, пока мы шли от зарослей к канаве. «Scriðan sceadugenga; sceotend scoldon, scriðan sceadugenga; sceotend scoldon». Снова и снова шептал я бездумно эту фразу, отпугивая демонов. Дорога до усадьбы показалась такой долгой, что я испугался уже, не сбились ли с пути. Наконец уловил запах дыма, а Финан разглядел, должно быть, слабое свечение слева от нас, потому что потянул меня за плащ.

– Сюда, – прошептал ирландец.

Мы двинулись по тропе. Теперь под ногами не было травы, только прихваченная морозом грязь, овечьи катышки и конский навоз. Но тонкая полоска света, пробивающаяся через ставни господского дома, указала нам на щель между бревнами частокола. Не залаяла ни одна собака, никто не окликнул нас, и наконец мы добрались до усадьбы. Ворота держались на двух высоких деревянных столбах, в которые вбиты были железные петли. До нас не доносилось никаких иных звуков, кроме наших собственных шагов, тихих вздохов ночного ветра; где-то далеко лаяла лисица, ухала сова.

– Готовы? – прошептал я, обращаясь к Бергу и Кеттилу.

– Готовы, – отозвался Берг.

Я прислонился спиной к воротам, сцепил руки, сделав из них ступеньку. Берг, молодой и сильный, оперся руками мне на плечи, поставил одну ногу мне на ладони и оттолкнулся. Я подсадил его. Когда он оседлал ворота, раздалось поскребывание, и я ожидал услышать собачий лай.

– На месте, – тихонько доложил Берг. Он спрыгнул с другой стороны ворот, и я подсадил Кеттила. Он последовал за Бергом, и, по-моему, произведенный ими шум мог разбудить мертвого, особенно когда они вынимали из скоб тяжелый запорный брус. По-прежнему никакого лая. Берг и Кеттил отворили ворота, петли скрипнули.

– Зови Эдрика, – распорядился я, и Финан издал короткий резкий свист.

Люди Эдрика вошли следом за нами и рассредоточились по всей усадьбе. Их задачей было не дать никому уйти через калитку, которую мы не видим, или перебраться верхом, как это сделали Берг и Кеттил. Сам Эдрик и два его человека подошли к нам, когда Берг и Кеттил распахнули большие ворота.

– Господин, все идет гладко, – доложил Кеттил.

– Пока.

И в этот миг проснулись собаки. Их было две. Они залаяли где-то слева от меня, но их, видимо, привязали, потому что ни одна не бросилась. Заблеяли овцы, отчего собаки залились еще пуще. Мы с Финаном подошли к двери в дом, и я услышал, как кто-то задвигался в дальнем его конце. Потом женский голос скомандовал псам замолчать. Я обнажил Вздох Змея, а Финан вытянул из длинных ножен Похитителя Душ. Я собирался ломать дверь, но, похоже, кто-то уже открывал ее изнутри: я услышал, как поднимают запорный брус и отодвигают деревянный засов. Дверь отворилась, на двор упало светлое пятно. Внутри дома слуга подкинул дров в огонь, пламя разгорелось, и в более ярком свете я различил двух мужчин. Оба были с непокрытой головой и без кольчуг, но с длинными копьями в руках. Они располагались в паре шагов за дверью. Между ними стояла закутанная в одеяло женщина.

А что предстало их глазам?

Кошмар. Они видели воинов в плащах, с обнаженными мечами, в доспехах, в украшенных гребнем шлемах и с закрытыми нащечниками. Движущихся Теней с клинками наголо. Один из мужчин неуверенно занес копье, но я отбросил его в сторону Вздохом Змея. Он был слишком напуган, чтобы сколько-нибудь решительно атаковать меня, возможно, даже вскинул оружие непроизвольно. Мужчина охнул, когда я резким ударом выбил копье у него из рук. Оно со стуком упало на пол, а мы с Финаном ворвались в дом. Эдрик и его люди вошли сразу за нами.

– Брось копье! – рявкнул я второму, и, когда тот не подчинился, Финан попросту вырвал оружие у него из рук.

– Вы кто такие? – спросила высокая, крепкого сложения женщина с властным лицом и сердитым взглядом. Она выказала больше духа, чем ее защитники, попятившиеся от нас. Седые ее волосы были собраны на затылке в пучок, торчавший из-под белой вязаной шапочки. Сжимая обернутое вокруг плеч одеяло, женщина с вызовом смотрела на меня.

– Кто вы? – потребовала она снова.

– Ваши гости, – ответил я и прошел мимо нее к очагу, где притаился недавно разводивший огонь слуга. – Эдрик!

– Господин? – Эдрик подбежал ко мне, радуясь возможности оказаться поближе к очагу.

– Саксы! – презрительно бросила женщина.

Я даже бровью не повел.

– Обыскать усадьбу! – приказал я Эдрику. – Потом зажгите костер во дворе и постарайтесь не спалить частокол.

Свет должен был послужить сигналом нашим людям, до сих пор коченеющим в болотистой низине среди покрытых толстым льдом луж. Эдрик, человек немолодой и в высшей степени надежный, был, наверное, лучшим из моих разведчиков. Он обернул палку взятой с пола соломой, нагнулся и запалил ее в очаге, потом вышел с этим самодельным факелом во тьму в сопровождении двух парней.

– Кеттил, Берг, обыщите дом! – велел я. В зале имелся высокий помост, а за ним – отдельная комната. – Посмотрите там, – сказал я Бергу, указывая на дверь в комнату.

Потом я убрал в ножны Вздох Змея и снова подошел к женщине.

– Как тебя зовут? – спросил я на датском – языке, понятном большинству норманнов.

– Мое имя не для ушей саксонского отребья, – отрезала она.

Я посмотрел на двух разоруженных мужчин:

– Твои слуги?

Она не ответила, но этого и не требовалось. Эта женщина явно была хозяйкой усадьбы, и двое мужчин поглядывали на нее с неменьшим страхом, чем на меня.

– Я ослеплю их обоих, – пообещал я. – Буду вытаскивать по глазу, пока ты не назовешь мне свое имя.

Она хотела дать резкий ответ, но передумала, когда я вытащил из-за пояса нож, а один из слуг взвизгнул.

– Фрита, – процедила женщина.

– Жена? Вдова? Кто именно?

– Я замужем за Халлбьорном, – гордо заявила она. – И он скоро будет здесь вместе со всеми своими людьми.

– Мне уже страшно, – буркнул я.

Парни Эдрика перетаскивали дрова из дома во двор. Разведенный нами большой костер во дворе мог встревожить обитателей соседних усадеб, но на этот риск я готов был пойти. Если кто-то заметит пламя, то едва ли пойдет на разведку этой темной морозной ночью, мне же настоятельно требовалось перевести моих людей и лошадей из холода в тепло и уют.

Берг, с ухмылкой до ушей, втолкнул в зал двух служанок.

– Господин, больше никого, – доложил он. – Там, в задней стене, только одна дверь.

– Заперта?

– Да, господин.

– Ну и пусть остается закрытой, – сказал я, потом обратился к девушкам: – Эй, вы двое! Найдите еду и питье и тащите сюда. Несите все!

Одна из девиц посмотрела на Фриту, спрашивая ее согласия, но я только рыкнул и сделал шаг к ней, и она убежала.

Фрита заметила амулет в виде молота поверх моей кольчуги. Тот же талисман она увидела и на груди у Берга, затем посмотрела на Финана, носившего крест. Сбитая с толку, она хотела уже заговорить, как с улицы донесся вдруг крик, потом визг. На миг наступила тишина, затем раздался мужской гогот. Фрита сцепила руки.

Эдрик вернулся со двора, на котором уже пылал огонь.

– Господин, женщины и дети – в малом доме, – сообщил он. – В амбаре – двое слуг, пара собак, отара паршивых овец и всего одна лошадь.

– Приведи всех людей сюда, – приказал я ему. – И что это за шум мы только что слышали?

Эдрик пожал плечами:

– Господин, это было снаружи.

Ответом на мой вопрос оказался мальчишка, лет не более одиннадцати-двенадцати, которого втащил в зал ухмыляющийся Фолькбальд, верзила-фриз.

– Мелкий мерзавец сиганул через палисад, – пояснил Фолькбальд. – И хотел удрать.

– Не причиняйте ему вреда! – вскричала Фрита. – Господин, пожалуйста!

Я подошел к ней и посмотрел в глаза:

– Так я больше не отребье?

– Господин, прошу, – промолвила женщина.

– Сын? – высказал я догадку, и она кивнула. – Единственный сын? – Еще один кивок. – Как его зовут.

– Йогримр, – прошептала Фрита. В глазах ее стояли слезы.

– Йогримр, куда же ты собрался? – спросил я у мальчика, хотя по-прежнему смотрел в глаза его матери.

– За помощью, – ответил паренек, и в несломавшемся еще голосе послышался вызов. Я повернулся и перехватил его полный ярости взгляд. Усмехающийся Фолькбальд глыбой нависал над ним.

Я снова перевел взгляд на мать, но продолжал разговаривать с мальчиком.

– Скажи мне, Йогримр, где твой отец.

– Идет, чтобы убить тебя.

– Парень, многие пытались это сделать. Скамьи в Валгалле полны тех, кто считал, что меня следует прикончить. А теперь скажи мне то, что я хочу знать.

Малец упрямо молчал, и ответить пришлось его матери.

– Он отбыл к своему лорду.

– К Арнборгу? – предположил я.

– К Арнборгу, – подтвердила Фрита.

– Арнборг – великий лорд! – заявил мальчишка у меня за спиной.

– Арнборг – кусок лягушачьего дерьма, – проговорил я. – И где он?

Я смотрел в глаза Фрите и заметил в них проблеск страха.

– Я тебе не скажу! – отважно заявил Йогримр.

– Фолькбальд, – проговорил я, не отрывая взгляда от Фриты. – Как у нас ныне принято умерщвлять маленьких мальчиков?

Фолькбальд, видно, растерялся, потому как ничего не ответил, но Кеттил, обыскивавший помост в зале, оказался более сообразительным.

– Господин, последнему мы голову прибили гвоздями к стене.

– Точно, – сказал я и улыбнулся Фрите. – Так где Арнборг?

– Господин, мужчины уехали на восток! – выпалила женщина.

– Кеттил, помнится, в тот раз гвоздь вошел слишком быстро, да?

– Господин, слишком быстро, – отозвался воин. – Малец помер, не успев ничего сообщить! Ты еще велел, чтобы впредь мы вколачивали гвоздь медленнее.

– А как мы убили мальчишку перед тем?

– Господин, это того, что верещал? – весело уточнил Кеттил. – Это не его мы сожгли заживо?

– Нет. – (До Фолькбальда дошло наконец, что мы затеяли.) – Мы с него живьем шкуру содрали. Сожгли мы мальца, который был перед ним. Помните? Жирный такой и шипел на огне. Запах – как от сала на раскаленной плите.

– Арнборг ушел на восток! – с отчаянием крикнула Фрита. – Куда точно, мне неизвестно.

Я ей поверил.

– Когда?

– Недели две назад.

Я услышал, как стучат по освещенному костром двору копыта, и понял, что остальная часть моего отряда успешно привела коней в усадьбу. В доме стало тесновато, когда в него ввалились мои воины, чтобы погреться, и сюда же согнали всех местных.

– Сколько воинов уехали с твоим мужем? – спросил я у Фриты.

– Шестеро, господин.

– А как много их у Арнборга?

– Много, наверное. – Она пожала плечами, явно не имея представления о количестве.

– Сотня? Две? – не сдавался я.

– Много, господин!

– Они пошли к Скёллю? – спросил я.

Фрита кивнула:

– Да, господин. На соединение со Скёллем.

– Скёлль – великий король! – провозгласил ее сын гордо. – Это воин-волк! У него есть колдун, который умеет превращать человека в лед!

Я не обратил на него внимания, сочтя его слова за детские сказки.

– А Скёлль куда пошел? – продолжал выпытывать я у Фриты.

– На восток, господин. – Она беспомощно развела руками.

– Как далеко отсюда находится усадьба Арнборга? – осведомился я.

– Близко.

– Сколько людей он оставил здесь?

Фрита замялась, потом поймала мой взгляд, обращенный на ее сына.

– Человек двадцать, господин.

Мы заперли ворота, расположили лошадей в малом доме и в амбарах, накидали дров в очаг, подкрепились припасами Халлбьорна. Кое-кто из наших уснул, но прежде мы допросили каждого пленника и убедились, что усадьба Арнборга действительно близко. Выстроена она там, где русло Риббеля расширяется, переходя в эстуарий. Фрита, перепугавшись за жизнь сына, говорила охотно. По ее словам, до усадьбы было около часа пути пешком.

– Ее можно увидеть с нашей крыши, – заявила она.

– Он должен был оставить там людей, – сказал мне Финан на рассвете.

– Но куда он ушел? Куда отправился Скёлль?

– На восток, – задумчиво пробормотал Финан. – Быть может, просто набег за скотом? Большой?

– Зимой? Скотом сейчас не разживешься.

К исходу осени, перед тем как страна замерзнет в ледяной хватке зимы, мы устраивали забой стад, оставляя животных ровно столько, чтобы восстановить поголовье на будущий год, и большую часть драгоценной скотины содержали за палисадами. Во мне шевелилось неприятное чувство, что я принял ошибочное решение и мне не за подлым монахом нужно гоняться, а спешить в Беббанбург. Но Фрита обмолвилась, что ее мужчины уехали две недели назад, а значит, если они что-то замышляли, то уже это сделали. И раз уж мы забрались так далеко, то почему бы не найти монаха со шрамом на тонзуре. Если, конечно, он вернулся сюда.

Чтобы выяснить это, нам придется захватить усадьбу Арнборга.

На войне ничто не дается просто, но в ту ночь судьба была милостива к нам. Мы потеряли коня, сломавшего ногу при падении в ров, а в остальном худшее, от чего мы пострадали, – это холод.

Завладеть усадьбой Арнборга наверняка будет не так легко. Но в результате захвата усадьбы Халлбьорна мы хотя бы оказались рядом с нужным местом, и, что самое важное, нас не обнаружили. Мы находились на земле Арнборга, а никто из его людей об этом даже не догадывался. Однако, покинув усадьбу, мы лишимся укрытия, и нам предстоит скачка по зимней местности с целью успеть добраться до палисада прежде, чем весть о нашем прибытии достигнет охраняющих усадьбу воинов. Расспросив Фриту и ее домашних, мы выяснили, что господский дом стоит на берегу Риббеля, окружен амбарами и лачугами, а также крепким частоколом, а для защиты Арнборг оставил гарнизон. Один из слуг, который за день до нашего нападения носил туда яйца, согласился с Фритой, что там человек двадцать.

– А может, и тридцать, господин, – добавил он.

– А может, сорок или все пятьдесят, – пробурчал Финан, пока мы гнали коней по прихваченной морозом земле.

– По крайней мере, он не в римском форте, – отрезал я.

Я опасался, что Арнборг займет древнюю крепость, расположенную значительно дальше, но, судя по добытым нами сведениям, Арнборгу нравилось жить близ эстуария Риббеля, чтобы его корабли могли проскальзывать в море и возвращаться назад с богатой добычей.

Два десятка воинов не выглядели грозной силой, но их преимущество состояло в наличии палисада, и пусть бревенчатый частокол не такое внушительное укрепление, как мощные стены Беббанбурга, он все равно был серьезным препятствием. Поэтому мы и гнали коней во весь опор. Если защитники узнают о нашем приближении, то успеют подготовиться. Зато, если мы появимся внезапно, застанем половину в доме, греющимися у очага. Мы следовали по хорошо наезженной дороге, вьющейся между многочисленными каналами Риббеля. Пересекали солончаки, заросли камыша, и повсюду вокруг были скопища птиц, взмывавших в небо большими стаями. Оставить без внимания зрелище тысяч наполняющих воздух белых крыльев было невозможно, поэтому люди Арнборга наверняка поняли, что кто-то едет по берегу реки. Но с какой стати они заподозрят, что это враг?

Копыта наших коней разбили тонкий лед в том месте, где дорога вброд пересекала маленькую речку. Вздох Змея подпрыгивал у меня на бедре, тогда как щит ритмично стучал по спине. Мы одолели пологий подъем, увенчанный густыми зарослями ивы и ольхи, пробрались под нависающими ветками и снова вынырнули на свет солнца. И перед нами открылась усадьба Арнборга, в точности такая, какой ее нам описывали Фрита и ее домочадцы.

Удобное место для строительства. Здесь текла, петляя, одна из впадающих в Риббель речушек, и две стороны высокого частокола оказывались защищенными водой. В речушке стояли три корабля, пришвартованные к деревянному причалу на северном краю имения Арнборга, протянувшегося дальше на юг по меньшей мере на шестьдесят шагов. В кольце стен виднелись крыши господского дома и скопления прочих зданий: амбаров, конюшен и кладовых. Единственные видимые нам ворота находились с южной стороны и были закрыты. Над воротами висел флаг, но по вине утреннего затишья разобрать изображенный на полотнище знак не получалось. Должно быть, рядом размещалась боевая площадка, там стояли два копейщика. Какое-то время они просто таращились на нас. Я помахал им в надежде убедить, что мы друзья, но заметил, как один повернулся к зданиям и закричал.

Есть два способа захватить обнесенную частоколом усадьбу. Первый, и самый легкий, – это показать защитникам, насколько они уступают вам числом, и пообещать им жизнь в случае сдачи. Обычно это срабатывает, но я знал, что, скорее всего, мне придется драться за эту усадьбу. Арнборг был воином и предводителем воинов, и, раз он оставил гарнизон для защиты своего дома, его дружинники предпочтут погибнуть, но не обмануть доверие своего господина. Сражаться так сражаться, но раз боя не избежать, пусть уж он будет скоротечным.

– Берг! – выкрикнул я. – Ты знаешь, что делать. Так давай!

Я свернул с дороги, удаляясь от частокола и гоня Тинтрега по вспаханному полю, где бег его замедлился. Финан и большинство воинов последовали моему примеру, но Берг во главе одиннадцати самых молодых и проворных дружинников поскакал прямо к ближайшему углу крепости. Как и остальная часть обращенной к суше стены, его защищал наполненный водой ров. Ров зарос камышом, а значит, не очень глубок. Я даже подозревал, что ров быстро пересыхает во время отлива. Один из слуг на ферме Халлбьорна сказал, что воды во рву всего по колено. Оставалось надеяться, что он прав. Дозорный на боевой площадке, поднявший тревогу, закричал снова, указывая на угол палисада, где лошадь Берга перебралась через ров. Я видел, как Берг коснулся частокола одной рукой, затем, встав на седло, ухватился за верх стены. В течение удара сердца балансировал на фоне зимнего неба, потом перебрался на ту сторону. Я понял, что в углу идет парапет, поскольку Берг встал и нагнулся, помогая влезть следующему. Лошади создали толчею в канаве и продвижение замедлилось, но в итоге все двенадцать сумели перебраться с конских спин через высокую стену и попрыгали с боевой площадки на землю с другой стороны.

– Помнишь времена, когда и мы так могли? – спросил Финан, натянувший поводья рядом со мной.

Я рассмеялся:

– Дружище, если придется, я и сейчас смогу.

– Ставлю два шиллинга, что ты свалишься с лошади, – возразил он. И вероятно, был прав.

Боевая площадка явно шла не по всей длине южной стены, иначе оба копейщика у ворот побежали бы по ней навстречу атакующим, а не спрыгнули на землю. До меня донесся крик, звон мечей, и я повел Тинтрега к воротам. Шум в усадьбе становился громче, слышны были удары и скрежет клинков друг о друга, яростный рев.

– Мне следует вести их, – проворчал я.

– Тебе еще полпути до стены, – возразил Финан. – Это работа для юных глупцов, а не для стариков вроде нас.

И мои юные глупцы, эти гордые воины, сделали то, что мы требовали от них. Я увидел, как Годрик возник на боевой площадке у ворот и замахал нам руками. Затем створки распахнулись, и я дал Тинтрегу шпор, вытаскивая из ножен Вздох Змея. Мы захватили гарнизон врасплох, и настала пора наказать его за допущенную ошибку. Я вывел скакуна с поля обратно на тропу, копыта застучали по утоптанной земле недлинной дамбы, пересекающей мелкий ров. Нырнул под перекладину над воротами и заметил, как слева наступает отряд воинов с намерением напасть на парней Берга, которые, прижавшись спиной к палисаду, дрались с равными им числом меченосцами-норманнами. Однако у большинства северян не было кольчуг и шлемов. Справа раздался боевой клич, я развернул Тинтрега и заметил летящее в меня копье. Мне удалось заставить Тинтрега принять влево, и копье прошло мимо, но так близко, что острие вспороло мне правый сапог. Я поскакал на воина, бросившего его. Тот снова вскрикнул, и я понял, что это женщина. Одета она была в грубое шерстяное платье, поверх которого накинула плащ из темного меха, а из-под окованного серебром шлема выбивались черные волосы. Она просила кого-то подать ей другое копье, но было слишком поздно. Мои всадники хлынули в ворота и, опустив копья, устремились на обидчиков Берга. Я видел, как острие вошло в спину одного из них, как бедолага выгнулся дугой, словно натянутый лук. Потом норманны побросали мечи и опустились на колени, прося пощады. По меньшей мере два тела лежали в крови, а один раненый полз к хижинам, таща за собой по грязи кишки. Взвыла собака. Женщина все еще требовала новое копье, так что я подскакал к ней и ударил Вздохом Змея плашмя по шлему, а она схватила меня за ногу и попыталась стащить с седла. Я врезал ей еще раз, посильнее, но тоже плашмя. На этот раз она отшатнулась, шлем ее сполз набок, и черные волосы копной упали на злое лицо.

– Заприте ворота! – скомандовал я Бергу.

– Потери есть? – спросил Финан.

– Нет! – ответил Берг, налегая на створку.

– Ты молодец! – крикнул я.

Проделали и впрямь все как надо. Юнцы пересекли палисад и вступили в бой с защитниками, которые, хоть и были захвачены врасплох, оказались более многочисленными и расторопными, чем мы предполагали. Я коснулся молота на груди и вознес про себя хвалу богам за наш успех, и в этот миг меня окатил ужас. Боги благоволят тебе в одну минуту, но могут наказать в следующую. Под расчищающимся небом наступила вдруг тьма. Внезапная мысль была черной, как Гунгнир, ужасное копье Одина, и заключалась она в том, что я проклят. Я сам не мог понять, откуда это знаю, но знал. Знал, что боги смеются надо мной, а три норны, эти бессердечные пряхи у корней Иггдрасиля, играют с нитью моей жизни. Светило солнце, но для меня грозовые тучи окутали весь мир, и я просто сидел на коне, не шевелясь и глядя невидящим взором на хижины, где столпившиеся люди Арнборга с опаской смотрели на меня.

– Господин? – Финан подвел коня ближе к моему. – Господин! – повторил он, уже громче.

Я поднял глаза к небу, ища знак, что не проклят. Птица в полете способна открыть волю богов, подумалось мне, но никаких птиц не было. Здесь, в этом птичьем краю, рядом с эстуарием, полным пернатых, на голубом небе горело зимнее солнце да плыли перистые облака.

– На мне проклятие, – выдавил я.

– Нет, господин, – отозвался Финан, коснувшись креста на груди.

– Это проклятие, – настаивал я. – Нам следовало идти в Беббанбург, а не сюда.

– Нет, – повторил Финан.

– Просто найди монаха, – буркнул я.

– Если он здесь.

– Найди его!

Хотя какой мне прок разыскать брата Бедвульфа, если я проклят? Я могу воевать против Арнборга, против Скёлля, против Этельхельма, но не могу воевать против богов. Меня прокляли.

Wyrd bið ful āræd.

Боги добры к нам примерно так же, как дети к своим игрушкам. Мы призваны развлекать богов, и иногда их забавы бывают злыми. Христиане твердят, что любые бедствия – результат наших собственных грехов, а препятствия на жизненном пути – это способ, при помощи которого их пригвожденный бог наказывает нас. Стоит пожаловаться на коварство этой кары, они просто завопят, что пути господа неисповедимы. Но в реальности это означает лишь, что у них нет объяснения. По моему разумению, я не совершил ничего, чем мог прогневать богов или оскорбить их. Впрочем, это вовсе и не требовалось. Они просто забавлялись со мной, как ребенок с куклой. Поэтому я сжал одетой в перчатку рукой амулет и взмолился, чтобы мое предчувствие оказалось ошибкой. Быть может, я заблуждаюсь, считая себя проклятым, но птиц в зимнем небе не было, и этот знак подкрепил мою уверенность, что я стал игрушкой жестоких богов. Жестоких? Ну да, в точности как жестоки дети. Помнится, отец Беокка весь расплылся от радости, когда я сказал как-то раз, что наши боги похожи на детей.

– Как это бог может быть похож на ребенка? – спросил он.

– А разве вы, христиане, не говорите, что мы должны походить на Христа?

Он нахмурился, чуя подвох, потом неохотно кивнул:

– Нам действительно следует уподобляться Христу, да.

– А когда я был маленьким, – гнул я свое, – ты разве не говорил, что твой пригвожденный бог сказал, будто бы мы должны быть как дети?

Поп некоторое время смотрел на меня, бормоча что-то бессвязное, потом заметил, что на улице нынче похолодало. Я скучаю по отцу Беокке. Он мог бы развеять мои страхи насчет проклятия, но я не в силах был избавиться от уверенности, что судьба моя приняла вдруг неприятный оборот. Все, на что я мог рассчитывать теперь, – это продержаться какое-то время, чтобы найти путь к спасению. Для начала следовало выяснить, находится ли монах Бедвульф в форте Арнборга.

– Эерика, – произнес у меня за спиной Финан.

Я в недоумении повернулся. Мой друг держал за руку сердитую женщину – ту самую, что пыталась убить меня копьем.

– Ее зовут Эерика, – пояснил Финан. – Это жена Арнборга.

– Где Арнборг? – обратился я к ней.

– Охотится на тебя.

– И где именно?

– Где-то.

– Господин, я могу разговорить ее, – предложил Эдрик. Сказал он это по-английски, так что Эерика не поняла его слов, зато все прочитала по его зловещей физиономии.

– Нет, – отозвался я. Спрыгнув со спины Тинтрега и отдав Рорику скакуна, повернулся к Эерике: – Госпожа, вчера ночью мы захватили ферму Халлбьорна. Его жена тоже отказалась отвечать на мои вопросы. Как ты думаешь, что с ней стало?

Эерика не ответила. Женщина она была красивая, лет примерно тридцати, с темными глазами и скуластым лицом.

– Жена Халлбьорна жива, – сообщил я ей. – Как и ее сын. Мы не причинили вреда никому из них, и я уплатил ей серебром за съеденное нами. Ты понимаешь, к чему я клоню? – Она все так же молча смотрела на меня, и я продолжил: – У меня нет желания обижать тебя. Но мне нужны ответы, и я получу их, так или иначе. Это я обещаю. И для тебя легче будет просто поговорить со мной. Так где Арнборг?

– Ушел на восток, – отрезала она.

– Куда?

– На восток, – упрямо повторила женщина.

– Со Скёллем?

– Да, с ярлом Скёллем! И молись, чтобы тебе не пришлось встретиться с ним или с его чародеем!

Она плюнула в меня, но слюна упала не долетев. Упоминание пресловутого чародея Скёлля заставило меня вздрогнуть. Не он ли наслал на меня проклятие? Я подошел к ней, по-прежнему держа в руке Вздох Змея, и заметил ее напряженный взгляд, прикованный к клинку.

– Меня интересует монах-проповедник Бедвульф. Он здесь?

– Так ты за ним пришел? – Она фыркнула.

– Монах здесь? – терпеливо повторил я.

– Он там, – презрительно бросила Эерика, мотнув головой на постройки за господским домом. – В его лачуге, понятное дело.

– В какой именно?

– В самой грязной. И самой маленькой.

– Мы тут надолго не задержимся, – заявил я, вкладывая Вздох Змея в ножны, причем нарочито медленно, чтобы Эерика видела. И она действительно провожала клинок глазами. – Мой меч, – продолжил я, – не окровавлен. Но если кто-то из твоих людей поднимет на нас руку, этот клинок напьется его крови. А если руку поднимешь ты, то и кровь будет твоей. – Я кивнул Финану. – Отпусти ее.

В сопровождении Берга и Финана я прошел мимо господского дома, мимо двух амбаров и кузницы туда, где располагались хижины, служившие домами для воинов Арнборга. Большинство уехало вместе с хозяином на восток, но женщины их остались, и теперь они смотрели, как мы идем к последней хижине – маленькой, крытой соломой лачуге, где из дыры в кровле курился дымок. У дверей валялись недавно сплетенные из прутьев верши. Мрачная женщина подтвердила, что это жилище монаха.

– У них была хижина побольше, – объяснила она. – Но когда другой монах умер… – Женщина пожала плечами.

– Монах здесь? – спросил я у нее.

– Там.

Материалом при строительстве этой лачуги послужили лишь тростник, жерди и глина. Вход оказался такой низкий, что влезть можно было только на карачках. Вместо этого я снова обнажил Вздох Змея и вонзил клинок в поросшую мхом кровлю. С той стороны раздался женский крик. Потом еще один, когда я разворошил солому, проделав в крыше отверстие, а затем расширил его вплоть до дверного проема. Финан и Берг помогли, раскидав доски, прутья и тростник, так что вскоре мы заглянули внутрь лачуги.

И увидели парочку, сидящую в дальнем углу перед очагом, в котором едва теплился огонь. Девушка прижимала к груди платье и смотрела на нас широко раскрытыми испуганными глазами. Рядом с ней, обнимая ее за плечи, сидел такой же испуганный мужчина, которого я не сразу узнал. Я даже огорчился, что вломился не в ту хижину, потому что у приятеля девицы не наблюдалось тонзуры. Напротив, голову его покрывали густые темные волосы. И только когда он поднял взгляд и посмотрел на меня, все сомнения исчезли.

– Брат Бедвульф! – воскликнул я.

– Нет! – Он лихорадочно замотал головой. – Нет!

– Или тебя называть братом Осриком?

– Нет! – взвизгнул монах. – Нет!

– Да! – отрезал я, шагнул в разрушенную лачугу, наклонился и, ухватив брата Бедвульфа за черную рясу, протащил обмякшее тело через тлеющий очаг, так что монах завизжал от боли, а шерстяная ряса занялась. Он взвыл, а девушка ахнула. Я швырнул его на землю среди обломков кровли и стал смотреть, как он катается, стараясь загасить язычки пламени.

– Брат Бедвульф, – обратился я к нему. – Пора нам поговорить.

И мы поговорили.

Дело, разумеется, оказалось в девушке. Звали ее Винфлэд, лет ей было тринадцать или четырнадцать. Невольница-саксонка, тощая, как ободранная ивовая ветка, с большими робкими глазами, вздернутым носиком, рыжеватой шевелюрой и выпирающими зубами на верхней челюсти. Вид у нее был как у заморенной голодом белки, но брат Бедвульф влюбился в нее. Он дал обет безбрачия, что, на мой взгляд, самое глупое из требований, которые христиане предъявляют к своим монахам, но беличья мордочка Винфлэд оказалась куда притягательнее, чем самые священные клятвы пригвожденному богу.

– Я женился на ней, – исповедался он, корчась у моих ног.

– Так ты больше не монах?

– Нет, господин.

– Тогда почему одет как монах? – Я кивнул на обгоревшую рясу с грубым черным капюшоном и подпоясанную веревкой.

Бедвульф поежился – то ли от страха, то ли от холода, сказать не берусь. Возможно, от всего сразу.

– Господин, у меня нет другой одежды.

Белка выпрыгнула из развалин хижины и опустилась на колени рядом со своим возлюбленным. Она склонила голову, протянула бледную ручонку, и Бедвульф принял ее. Обоих трясло от ужаса.

– Девочка, посмотри на меня, – приказал я, и робкие глаза, небесно-голубые, испуганно воззрились на меня. – Ты саксонка?

– Мерсийка, господин. – Голос ее был едва громче шепота.

– Рабыня?

– Да, господин.

Когда нагрянули норманны, она гоняла птиц с недавно засеянного поля. По ее словам, случилось это год назад. Я спросил, из каких она мест, и ее этот вопрос привел в замешательство.

– Из дома, господин, – только и могла пролепетать Винфлэд. Она расплакалась, и Бедвульф обнял ее за плечи.

– Назови мне одну вескую причину, почему я не должен снять голову у тебя с плеч, – обратился к нему я.

– Господин, они грозились убить ее, – проговорил Бедвульф.

– Убить Винфлэд?

– Арнборг пообещал, что убьет ее, если я не сделаю то, что ему нужно. – Монах понурил голову. Я молчал. – Господин, они пригрозили, что утопят ее, – пробормотал Бедвульф. – Как прежде утопили брата Эдвина.

– Это был другой проповедник?

– Да, господин.

– Говоришь, его утопили?

– Сам можешь посмотреть. – В его голосе вдруг прорезались просительные нотки. Он показал на север. – Эдвин до сих пор там.

– Где?

– Да вон там.

Его рука указывала на калитку, выводившую, по моим прикидкам, к длинной пристани с причаленными кораблями. Мне стало любопытно.

– Покажи.

Берг отворил калитку, и мы вышли на бревенчатую пристань. Был отлив, три корабля влипли в грязь, их швартовы обвисли.

– Вот, господин. – Бедвульф указал за палубу ближайшего из кораблей.

Я увидел, что у противоположного берега реки в ил воткнут толстый шест. На нем, привязанный кручеными веревками, болтался скелет. Череп упал, ребра были объедены, с них лохмотьями свисала плоть, изодранная клювами.

– Что произошло?

– Ярл Арнборг привязал его там во время отлива.

– Почему?

– Ярл сказал, что не намерен платить дань Мерсии и гундосые проповедники ему не нужны. Это его слова, господин.

В этом был смысл. Мятеж в Мерсии убедил Арнборга в том, что саксы слабеют и ему нет больше нужды ни платить дань, ни содержать христианских миссионеров, поэтому брата Эдвина примотали к шесту. Я представлял, как могучий прилив вливается в речку, затапливая илистые берега, и медленно поднимается на потеху наблюдающим норманнам. Монах наверняка кричал, моля своего бога или норманнов пощадить его, спасти. А вода все поднималась, и он как мог карабкался выше, борясь за каждый вздох, а его уши наполнял хохот врагов.

– Почему ярл Арнборг не убил и тебя тоже? – спросил я у Бедвульфа. Не дождавшись ответа, я схватил его за рясу и подтащил к краю пристани, заставив его посмотреть на покрытую рябью воду. – Так почему, – прорычал я, – ярл Арнборг не убил и тебя тоже?

Он издал неопределенный звук – наполовину визг, наполовину стон. Я подтолкнул его, словно собираясь скинуть:

– Говори!

– Господин, ярл решил, что я могу быть ему полезен, – прошептал монах.

– Солгав мне?

– Да, господин, – сказал он. – Я виноват! Прости, господин!

Еще несколько ударов сердца продержал я его над отмелью, потом потянул назад.

– Зачем?

Бедвульфа трясло так, что он не мог вымолвить ни слова, поэтому я с силой швырнул его на бревна палисада, идущего вдоль материковой стороны пристани. Монах съехал на доски. Винфлэд бросилась к нему, но остановилась, когда я обнажил Вздох Змея.

– Нет! – громко закричала она.

Я не смотрел на нее, поднеся острие меча к горлу Бедвульфа.

– Зачем Арнборгу понадобилось заманивать меня под Сестер? – допытывался я.

– Господин, чтобы тебя не было в Йорвике.

Он говорил так тихо, что я подумал, будто ослышался.

– Чтобы меня не было где? – переспросил я.

– В Йорвике, господин. В Эофервике.

Йорвик? Так даны и норманны называли Эофервик. Я смотрел на Бедвульфа в полном недоумении.

– А с какой стати мне быть в Эофервике? – спросил я скорее у самого себя, чем у презренного червяка, корчащегося у моих ног.

– Господин, ты был там на Рождество, – пролепетал он. – И известно, что ты… – голос изменил ему.

– Что известно? – Острие клинка коснулось щетины на его подбородке.

– Что ты часто бываешь в Эофервике, господин.

– Где правит мой зять и где живет моя дочь. Поэтому я, конечно, часто навещаю Эофервик.

И тут я все понял. Возможно, холод заморозил мне мозги, и я долго, как дурак, глазел на Бедвульфа, не видя смысла в его ответах. А потом вдруг увидел этот смысл, слишком много смысла.

– Ты хочешь сказать, что Скёлль пошел на Йорвик?

– Да, – пискнул монах так тихо, что я едва его расслышал.

– Иисус милосердный, – промолвил Финан.

– Пожалуйста, господин! – взмолилась Винфлэд.

– Тише, девка! – рявкнул я. Но меч отвел. – Сколько у него людей?

– У ярла Арнборга шестьдесят три воина.

– Да не у Арнборга, болван! У Скёлля!

– Не знаю, господин.

Я снова упер острие меча ему в горло.

– Сколько людей повел Скёлль на Йорвик? – спросил я. Бедвульф обмочился, и по покрытым инеем доскам пристани расплылось желтое пятно. – Сколько? – повторил я, немного надавив ему на глотку.

– Все ушли! – выпалил монах, махнув в сторону скованного холодом эстуария.

– Все?

– Норманны, даны – все. – Он снова указал рукой на север. – Все, господин! Отсюда до Хедена!

Страна к северу от Риббеля именовалась Кумбраланд и была дикой. Она считалась частью Нортумбрии, но Этельстан не ошибался, называя Кумбраланд ничьим. Сигтригр заявлял права на него, но власти там не имел. Кумбраланд – край гор и озер, где сильный верховодил, а уделом слабого было рабство. Река Хеден обозначала его границу с землями скоттов, и между этим рубежом и Риббелем было разбросано несколько десятков поселений данов и норманнов.

– Сколько воинов поскакало на Эофервик? – спросил я.

– Сотни!

– Сколько их, этих сотен?

– Три? А может, четыре? – Было ясно, что Бедвульф не знает. – Господин, они все уехали, все-все! Были уверены, что никто не ожидает нападения зимой.

И это правда. Время для войны начиналось весной, а зимой народ жался поближе к очагу и переживал холод.

– Так зачем Скёлль пошел на Эофервик? – Ответ я знал, но хотел проверить свою догадку.

Бедвульф перекрестился, до смерти напуганный.

– Господин, он хочет стать королем Нортумбрии. – Монах, лицо которого выражало отчаяние, набрался смелости и поднял на меня глаза. – Господин, он ужасен!

– Ужасен?

– У него есть могущественный чародей, а сам Скёлль – úlfheðinn.

До этого мига проклятие ощущалось смутной угрозой, неопределенной, как разводы от дыхания змея на моем клинке, но теперь стало осязаемым, холодным и твердым, как сам клинок.

Потому что мой враг оказался воином-волком и он может стать королем Нортумбрии.

Я точно проклят.

Эерика, жена Арнборга, насмехалась над нами.

– Воины Скёлля – ульфхеднар, и они перережут вас. Вы овцы, они волки. Склоны холмов пропитаются вашей кровью, ваша кожа пойдет на седла, а плоть – на корм свиньям. Они ульфхеднар! Сакс, ты меня слышал? Они ульфхеднар!

Мы вошли в большой дом Арнборга, где с десяток моих парней обыскивали полати и деревянные сундуки в поисках добычи. В усадьбе Халлбьорна я не взял ничего, кроме еды и эля, да и за них заплатил рубленым серебром, но Эерика вознамерилась сопротивляться мне, оскорбляла и запугивала, поэтому я разрешил своим людям пограбить ее кладовые. Предоставив ей до поры разглагольствовать, я наклонился к очагу и взял испекшуюся на камне овсяную лепешку. Откусил немного.

– Вкусно, – сказал я.

– Чтоб ты подавился, – процедила Эерика.

– Господин! Господин! – Рорик, мой слуга, притащил флаг, что висел над воротами.

Это было светло-серое полотнище с вышитой на нем черной секирой. Он расправил его и убедился, что это тонкая работа, плод заботливых трудов долгими зимними вечерами, красивое знамя с черной каймой.

– Господин, сжечь его?

– Нет! Сохрани!

– Забери у меня хоть что-нибудь, – выпалила Эерика, – и получишь медленную смерть. Твои крики эхом будут раздаваться в подземном мире, душа твоя попадет к червю смерти и станет корчиться в вечных мучениях.

Я съел еще кусок лепешки.

– Так твой муж ульфхедин? – спросил я.

– Да, сакс. Он – воин-волк. Он вскормлен печенью саксов.

– Но из Ирландии его прогнали? – Я осклабился. – Эй, Финан!

– Что, лорд?

– Финан из Ирландии, – пояснил я Эерике с улыбкой. Потом обратился к другу: – Финан, расскажи нам, как ирландцы обходятся с ульфхеднар?

Он тоже улыбнулся:

– Господин, мы их убиваем. Только сначала затыкаем уши кусочком шерсти.

– Это зачем? – спросил я у него, глядя на Эерику.

– Потому что они рыдают, как младенцы, – ответил Финан.

– А этот звук никому не нравится.

– Ага, вот мы и затыкаем уши, – продолжил Финан. – А когда ульфхеднар, эти маленькие дети, умирают, мы обращаем в рабство их жен.

– Как насчет вот этой? – поинтересовался я, указывая рукой с лепешкой на Эерику. – Не слишком стара для невольницы?

– Для стряпухи сойдет, – проворчал он.

Эерика накинулась на него.

– Чтоб ты сдох, как крыса… – начала она, но замолкла, потому я сунул остаток овсяной лепешки ей в рот. И сжал ей челюсть, не давая выплюнуть.

– В двух днях к югу отсюда есть невольничий рынок, – сообщил я ей. – И если я услышу от тебя хотя бы еще одно слово, то отвезу туда и продам какому-нибудь оголодавшему мерсийцу. И утолит его голод вовсе не твоя стряпня. Так что помолчи, женщина.

Она затихла. Если честно, то я даже восхищался ею. Гордая, с глазами, полными вызова. Ей хватило храбрости противостоять нам, и я заметил, что ее угрозы напугали кое-кого из моих людей.

– Берг! – крикнул я.

– Господин? – Берг находился на одной из высоких площадок для сна, рылся в куче овечьих шкур.

– Ты обмолвился как-то, что твой брат – ульфхедин?

– Господин, оба моих брата.

Берг был норманн, один из многих, кто шел за мной. Я спас его от расправы на валлийском берегу, и с тех пор он верой и правдой служил мне.

– Я тоже был ульфхедин, – гордо добавил он и коснулся пальцем щеки, на которой был наколот рисунок головы волка. Волк – это мой символ и изображался на щитах моих дружинников, но татуированные волчьи морды на щеках у Берга больше напоминали подгнившее свиное рыло.

– Ну так расскажи нам, кто такой ульфхедин, – попросил его я.

– Воин-волк, господин!

– Мы все воины-волки, – напомнил я. – У нас на щитах волчья башка!

– Воин-волк обретает перед битвой дух волка.

– Он превращается в волка?

– Да, господин! Воин-волк дерется с волчьей свирепостью, потому что обретает дух волка. Он воет как волк, бежит как волк и убивает как волк.

– Но мы, люди, убиваем волков. – Я видел, как мои саксы, что собрались в доме, внимательно прислушиваются к нашему разговору.

– Только мы не можем убить Фенрира, – добавил Берг. – А Фенрир – это волк, которому в светопреставлении Рагнарёка предначертано загрызть Одина.

Я заметил, как Эдрик перекрестился.

– Выходит, воин-волк обретает дух великого волка? – уточнил я.

– Господин, величайшего из волков! А это значит, что ульфхедин сражается с яростью богов в своем сердце!

– Так как же нам, простым людям, победить ульфхеднар? – спросил я в надежде, что Бергу хватит ума сообразить, к чему мне понадобилось задавать все эти вопросы.

И он сообразил. Молодой норманн рассмеялся и скинул с полатей волчью шкуру.

– Нам самим надо стать ульфхеднар! Ты уже убивал ульфхеднар во многих битвах! Господин, ты воин-волк, быть может самый великий из всех воинов-волков, а мы – твоя стая.

Мне доводилось убивать ульфхеднар. Они частенько выли по-волчьи, тогда как другие воины выкрикивают врагу оскорбления. Им нравилось надевать волчьи шкуры. Дрались как безумные, но из безумцев получаются плохие воины. Они были свирепы и казались безразличными к опасности, но искусство войны начинается с кропотливого, день за днем, неделя за неделей, год за годом, обучения. Оно состоит в умении обращаться с мечом, щитом, копьем, в бесконечной науке убивать. Я видел немало врагов, что бросались в бой как звери: рыча, брызжа слюной и с остекленевшими глазами, но умирали они как люди, причем зачастую первыми. И все-таки ульфхеднар вселяли ужас.

Кое-кто утверждал, что ульфхеднар идут в бой пьяными, но так поступали многие воины. А вот Рагнар, усыновивший меня, говорил, что воины-волки пьют лошадиную мочу, настоянную на мухоморах, порождающую в людях причудливые видения. Возможно, он был прав. Берг благоразумно не упомянул об этом. Рагнар боялся ульфхеднар и говорил, что они сильнее, быстрее и свирепее других бойцов, и даже христиане, хваставшие, будто не верят в Одина, Фенрира и Рагнарёк, опасались безумия воинов-волков.

– Но мы лучше, чем ульфхеднар, – настаивал я. – Мы беббанбургские волки, и ульфхеднар боятся нас! Слышите меня? – Я обращался ко всем. – Они боятся нас! Зачем иначе стали бы они подсылать монаха с ложной вестью? Ульфхеднар нас боятся!

Нас обманом услали через всю Британию. И это своего рода признание, только у меня не было настроения наслаждаться им. Скёлль Гриммарсон вел армию на восток, в Эофервик, и единственная причина, по которой он мог предпринять данное путешествие, – это отобрать трон Нортумбрии у Сигтригра, моего зятя. И Скёлль позаботился, чтобы я ни в коем случае не оказался где-нибудь поблизости от этого трона. Явное доказательство того, что ульфхеднар боятся волков из Беббанбурга.

Но вопреки тому, что сам внушал людям, я опасался ульфхеднар.

Теперь нам предстояло отправиться на восток и встретиться с ними.

Бедвульф и его Белка ехали с нами. Я склонялся к тому, чтобы казнить его за обман, но Белка меня умолила, а Бедвульф, ползая на коленях, обещал показать мне большое сокровище, если я его пощажу.

– А что помешает мне убить тебя, после того как я заберу клад? – осведомился я.

– Ничто, господин, – признался он.

– Тогда показывай.

Он отвел меня к строению, которое я счел небольшой кладовой: то была бревенчатая хижина, стоящая на четырех каменных столбах. Видимо, чтобы помешать грызунам пробраться внутрь. Бедвульф отпер дверь и забрался на порог. Последовав за ним, я увидел в полутьме полки с горшками, каждый размером с человеческую голову. Монах взял один, поставил на стол и при помощи ножичка прорезал воск, которым горшок был запечатан.

– Господин, только этот один и остался, – сказал он, сняв крышку и передавая мне горшок.

В нем хранился измельченный корень какого-то растения, смешанный с большим количеством крошечных бурых семян. Я воззрился на Бедвульфа в полумраке кладовой.

– Семена и корни?

– В этом тайна ульфхеднар, – сказал он.

Я зачерпнул пригоршню и понюхал. Смесь воняла.

– Что это такое?

– Белена, господин.

Я ссыпал семена и корни обратно. Белена – это растение, и мы боялись его, потому что им могут отравиться свиньи, а свиньи – большая ценность.

– Ульфхеднар это едят? – с сомнением спросил я.

Бедвульф отрицательно мотнул головой.

– Я готовил мазь. – Монах указал на пестик и ступку на полке. – Из толченых растений и шерстяного воска[2].

– И Арнборг доверял это тебе?

– Господин, в монастыре я был травником. Мне известно то, до чего народ Арнборга ни в жизнь не додумается. Когда его жена заболела, я исцелил ее при помощи чистотела. Надо взять корень и десять раз прочитать «Отче наш», пока смешиваешь…

– Наплевать мне на чистотел, – рявкнул я. – Расскажи про белену.

– Я изготавливал мазь для ярла Арнборга, она получалась лучше, чем та, которую делал Снорри.

– Снорри?

– Чародей Скёлля, господин. Это могущественный колдун. – Бедвульф осенил себя крестом. – Только он брал листья и лепестки цветка, чтобы сделать мазь. А в семенах и корнях больше силы.

– Так, значит, ты готовил мазь?

– Господин, воины втирали ее в кожу.

– И что это дает?

– Людям кажется, что они умеют летать. Ходят покачиваясь, воют. Иногда просто засыпают. Но в бою это снадобье превращает их в безумцев.

Я понюхал горшок, и меня едва не стошнило.

– Ты сам это пробовал?

– Да, господин.

– И как?

– Мне показалось, будто я увидел Бога. Он сиял, и у него были крылья.

– Ты увидел Бога? Не Винфлэд?

Монах покраснел:

– Господин, я грешен.

Я сунул ему горшок обратно:

– Итак, Арнборг взял семена с собой.

– Он захватил четыре кувшина с готовым снадобьем.

– Жир у тебя остался?

– Да, господин.

– Сделай горшок для меня, – велел я.

– Господин? – обратился он ко мне и дождался, когда я кивну, потом продолжил: – Если я останусь здесь, Эерика меня убьет. Она подумает, что это я привел тебя сюда.

– Так ты и привел. Но раз ты так боишься, то просто уходи. Иди на юг. И девчонку свою забирай.

– Меня поймают. Возьми нас с собой. Я умею лечить хворых. Господин, прошу тебя.

Я осклабился:

– А как я смогу тебе доверять?

– Господин, разве я похож на человека, который осмелится обмануть тебя во второй раз?

Тут, признаюсь, я не смог удержаться от улыбки. Бедвульф был перепуган до чертиков. Убить его легко, даже приятно, но Винфлэд такая жалкая и безобидная как ребенок, что я махнул рукой.

– Приготовь для меня волчью мазь, – заявил я ему, – и можете ехать с нами.

Мы забрали из господского дома всю теплую одежду, увели все восемь лошадей, остававшихся в стойлах у Арнборга, сожгли три корабля на пристани, а затем под негреющими лучами послеполуденного солнца поскакали на восток.

Финан повел коня рядом с моим:

– Господин, ну и слабак же ты.

– Да неужели?

Ухмыльнувшись, он повернулся и кивнул в сторону Бедвульфа и Винфлэд, ехавших на одной лошади – смирном сером мерине, взятом из конюшен Арнборга. Белка сидела спереди, монах обнимал ее за пояс.

– Мне стало ее жалко, – признался я.

– Вот и я о том же.

– Убить его было бы слишком просто.

– Тогда как ты решил поступить с ним?

– Отпущу обоих, наверное. – Я пожал плечами. – Мне нет до них дела. Что меня заботит, так это Стиорра и внуки.

Стиорра – моя дочь, но иногда я думал, что ей стоило родиться мальчиком, потому как она была самой сильной из моих детей. Старший мой сын не уступал ей крепостью, но предпочел стать христианином, да к тому же священником, и поэтому перестал быть мне сыном. Второй, звавшийся, подобно мне, Утредом, был хорошим воином и хорошим человеком, но ему не хватало присущей Стиорре силы воли. Дочь вышла за Сигтригра: он когда-то был моим врагом, но стал зятем и королем Нортумбрии. Они вместе с двумя детьми жили в древнем римском дворце в Эофервике.

– У Эофервика надежные стены, – проговорил Финан, прочитав мои мысли.

– Но для Сигтригра и Стиорры враги – это мерсийцы, а не язычники, – заметил я. – Если Скёлль объявится у ворот, то его, скорее всего, с радостью впустят в город.

– Не будь при нем армии – да. – Финан бросил взгляд на заходящее солнце. – Насколько я знаю Сигтригра, Скёлля Гриммарсона и его войско сейчас уже добивают. – Он понял, что не убедил меня. – Если бы у Нижних ворот Беббанбурга объявились две или три сотни воинов, ты бы пустил бы их в крепость?

– Нет, конечно.

– А Сигтригр, думаешь, пустит?

Коснувшись висящего на груди молота, я помолился, чтобы Финан оказался прав.

Остаток ночи мы провели в развалинах римского форта в Рибелькастре, охранявшем брод в том месте, где ведущая в Кайр-Лигвалид северная дорога пересекала Риббель. Я предполагал, что кто-нибудь из переселившихся в эту дикую страну данов или норманнов мог обосноваться в форте, но он оказался покинут. От крепости остались только осевшие и поросшие травой земляные валы да гнилые обломки древнего частокола.

– Господин, они боятся этого места, – пояснил Бедвульф. – Верят, будто тут обитают духи.

Он перекрестился.

– Так ты по-прежнему христианин? – с издевкой осведомился я.

– Разумеется, господин! – Он нахмурил лоб в нерешительности. – Дело просто в том, что монастырская жизнь… – Бедвульф пожал плечами, явно не зная, как выразить свою мысль.

– Позволяла тебе нагибать только других монахов? – закончил я за него.

– Пожалуйста, господин! – запротестовал он, залившись краской.

– А как поступит твой аббат, узнав, что ты нарушил обеты?

– Если найдет? Прикажет выпороть.

– Надеюсь, что Винфлэд стоит порки, – сказал я.

– Стоит, господин! Еще как стоит!

Выехав из усадьбы Арнборга, мы проезжали по обжитому краю, но людей видели очень мало, да и те – старики, дети или женщины, что едва ли удивительно, раз большинство мужчин боеспособного возраста последовало за Скёллем Гриммарсоном на восток. Ближайшие усадьбы на нашем пути принадлежали людям Арнборга, которые, по моим предположениям, обретались сейчас где-то под Эофервиком. Я снова коснулся молота, молясь о том, чтобы город, от которого нас отделяли три или четыре дня пути через холмистые вересковые пустоши, еще держался.

Ночь выдалась холодная. Мы нарубили дров, по большей части из ольхи и березы, и развели огонь, уверенные, что все способные сражаться здешние обитатели находятся далеко и не заметят костров. Из усадьбы Арнборга мы забрали шкуры, овчины и даже шерстяные дерюги – все, во что можно было закутаться. Я расставил часовых, чтобы вглядываться в морозную ночь под усеянным звездами небом. Редкие облака проплывали на юг, обещая, что следующий день будет сухим, холодным и суровым.

В Эофервик мы могли добраться двумя путями. Самая легкая, но и самая долгая дорога – это хороший римский тракт южнее Мамесестера. Потом можно свернуть на другую римскую дорогу, уходящую на северо-восток и ведущую прямиком в столицу Сигтригра. Короткий путь тоже следовал старым трактам, но один из невольников Арнборга, угрюмый сакс, пасший на пустошах скот, сообщил нам, что дорога эта заброшена.

– Господин, там можно заблудиться, – предупредил он. – Местами дорогу совсем размыло, так что ее легко потерять.

И тем не менее я решил воспользоваться коротким путем. Мне требовалось добраться до Эофервика как можно скорее и узнать, что происходит в восточной Нортумбрии. А вдруг Скёлль Гриммарсон нацелился вовсе не на Эофервик, а на Беббанбург? Насчет места назначения Арнборга я мог полагаться только на слова Бедвульфа.

– А он не боялся, что ты предашь его? – спросил я у Бедвульфа той морозной ночью.

– Господин, у него же Винфлэд оставалась заложницей.

Я скривился:

– Ох уж эта сила женщин!

– К тому же, – продолжил монах, – про планы норманнов я прознал только после возвращения. Когда же пришел к тебе, то верил словам Арнборга, будто принц Этельстан находится в осаде.

– Арнборг платил дань принцу Этельстану? – спросил я.

– Господин, он уплатил один раз.

Даны и норманны, обитавшие в диком краю Кумбраланда, видели, как Мерсия слабеет в междоусобной войне, а они, как и Сигтригр, жили в постоянном страхе перед вторжением саксов. Мерсийский мятеж побудил их действовать.

– Почему они просто не заключили союз с Сигтригром? – поинтересовался я. – Он так же опасается саксов.

– Господин, они считают, что он слаб.

– Сигтригр? – Я расхохотался. – Он не слаб.

– Господин, норманны думают, что он подсадной король.

– И кто же его подсадил?

– Христиане.

– Христиане? Он язычник, как и я!

– Но Эофервик кишит христианами. Там и архиепископ есть, и он сакс.

– Хротверд – человек хороший, – буркнул я.

– Снорри говорит, что архиепископ околдовал Сигтригра.

– Околдовал?

– Наложил магическое заклятие, сделав Сигтригра покорным. А еще, по словам ярла Арнборга, в Нортумбрии слишком много христиан-саксов. Он опасается, что, если дойдет до войны, они будут сражаться за Мерсию, а король Сигтригр слеп к этой угрозе.

Я покачал головой:

– Эофервик – христианский город, и это столица Сигтригра. Он нуждается в поддержке христиан, терпит их и старается не обращать их во врагов. – Я обернулся и посмотрел на залитый огнями костров форт. – Большинство моих людей христиане. Что же мне, убивать их?

– Господин, Скёлль Гриммарсон считает, что Нортумбрии нужен сильный король, – довершил свой рассказ Бедвульф.

И вот в очередной раз мне приходится сражаться за христиан! Я бы рассмеялся, если бы не переживал так сильно за судьбу Эофервика. Все, что мне сказал той ночью Бедвульф, имело смысл. Даны в Мерсии покорились саксам, многие из них приняли христианство, так же как обращались в новую веру даны в завоеванной Восточной Англии. Мерсию раздирала междоусобица, но всем было очевидно, что саксы намерены вторгнуться в Нортумбрию сразу после того, как с мятежниками будет покончено. Они стремятся к осуществлению мечты короля Альфреда. В бытность мою ребенком будущий Инглаланд был разделен на четыре государства: Нортумбрию, Восточную Англию, Мерсию и Уэссекс. Четыре королевства и четыре короля. Потом пришли даны. Они захватили Нортумбрию и Восточную Англию, всю северную Мерсию и почти поглотили Уэссекс, но саксы оказали им отпор. Я сражался в рядах тех саксов, иногда против воли, чтобы сделать мечту Альфреда о едином государстве саксов явью. А сейчас до воплощения этой мечты оставался всего один шаг! Западные саксы уже завоевали Восточную Англию, сделав ее частью своего королевства, и теперь Эдуард, Anglorum Saxonum Rex, соединяет с уэссекским троном Мерсию. Остается только Нортумбрия. Последнее языческое королевство в Инглаланде.

А норманны, свирепые норманны, сделали Кумбраланд своим новым домом. Никто не пойдет по доброй воле войной против норманнов, но их слабость в разобщенности. Они шли каждый за своим вождем, и, когда вожди враждовали, начинались междоусобицы. Эти розни привели к поражению в Ирландии и ожесточенным схватками вдоль западного побережья Шотландии. Побежденные отправились на своих корабля-драконах в Кумбраланд, последний приют в Британии. И вот объявился новый вожак, Скёлль Гриммарсон, который совершил чудо, сплотив норманнов, и он хочет получить свое королевство – мое королевство, Нортумбрию.

– Мне стоило сесть на престол Нортумбрии, – посетовал я в разговоре с Финаном на следующее утро.

– Почему не сел?

– Никогда не хотел быть королем.

– А что бы ты сделал, если бы был королем? – осведомился мой друг.

– Для начала вколотил бы в этих норманнов покорность, – сказал я, но, по правде говоря, нес чепуху. Если бы Сигтригр повел войско в Кумбраланд, мерсийцы либо скотты напали бы на расположенный на востоке Эофервик. А пока он поддерживал порядок в восточной части королевства, западная продолжала жить по своим законам.

– Нельзя выиграть войну, лишь обороняясь, – проворчал я. – Если Нортумбрия хочет остаться свободной, нужно атаковать.

Но заявление это было столь же легковесным, как те облачка, что прогнал налетевший ветер, и за этими облачками выросла стена тьмы, грозная туча, предвещающая снег. По-прежнему стоял пробирающий до костей холод. Когда мы повели коней к броду на водопой, им пришлось копытами разбивать ледяную корку у берега, а дерн, на котором мы пытались уснуть, насквозь промерз. Вскоре после рассвета мы навьючили обозных лошадей, оседлали скакунов и уехали, оставив позади дымящиеся кострища. Я хотел бы гнать во весь опор, но не решался: запасных коней было мало, и мы не могли рисковать переломать им ноги. Римская дорога тут представляла собой всего лишь тропу из камней, наполовину вросших в покрытый морозным инеем дерн на холмах. Наше дыхание вылетало облачками пара, ручьи замерзли. Разведчики верхом на самых быстрых конях ускакали вперед, и именно они обнаружили приближающихся всадников.

Дело было вскоре после полудня. Небо затянули черные тучи, и постоянно налетал снежный заряд, хотя сильная метель все еще не начиналась. Дорога гордо проходила прямо по боковому склону холма, невзирая на отроги и потоки, и весь день шла на подъем. Мы оказались среди голой, унылой пустоши, продолжая взбираться. Тут я заметил, что передовые наши разведчики, находившиеся примерно в миле, спешились и укрылись за гребнем. Это говорило о том, что впереди чужие, и они могли бы обнаружить наших дозорных, если бы те не проявили такую предусмотрительность. Затем один из разведчиков запрыгнул в седло, развернул коня и погнал к нам.

– Неприятности, – проворчал Финан.

Так высоко среди пустошей усадеб не было. Летом сюда могли отогнать на выпас овец или коз, но зимой в этом заброшенном краю едва ли можно кого-то повстречать, а тем более купеческий караван.

– Наверняка это кто-то возвращается от Эофервика, – предположил я.

– Разбитое войско, будем надеяться, – буркнул Финан.

Мы с ним поспешили навстречу разведчику, Кеттилу, и натянули поводья в нескольких ярдах от места, где дорогу давным-давно размыл дождевой поток. Приблизившись к нам, Кеттил придержал коня, дав ему самому выбирать дорогу по склону.

– Люди, господин, – доложил он. – Сотни две примерно. Часть идет по тракту, часть гонит скот по долине.

Долина представляла собой широкий болотистый овраг слева от нас.

– Как далеко?

– Господин, в доброй миле за гребнем. Идут медленно из-за скота.

Любой скот, захваченный в это время года, мог быть угнан лишь из овчарен и коровников, а не с полей. Стада шли под забой в начале зимы, голов оставляли ровно столько, чтобы прокормить до наступления нового сезона. Потому приближающиеся к нам люди наверняка совершили набег на владения Сигтригра, а может и на мои, разжились скотом, серебром и рабами и теперь переправляли награбленное домой. Присутствие скота, да и самих этих людей, наводило на мысль, что врагу не удалось взять Эофервик – в противном случае они не стали бы переправлять добычу через горы, а засели бы в городе.

– Всего две сотни? – спросил Финан.

– Пока да, – ответил Кеттил. – Но после того, как я ускакал, могли показаться другие.

– Разведчики есть? – осведомился я.

– Ни единого, господин, – презрительно бросил Кеттил. – Ублюдки считают, что могут обойтись без них, раз их так много.

– Отойдем к югу, – уныло промолвил я. – Дадим им пройти, но я хочу взять в плен нескольких мерзавцев.

Я предпочел бы отступить на север: местность там более пересеченная, и, соответственно, укрыться легче. Но в этом месте долина уходила полого вдаль, и нам могло потребоваться слишком много времени, чтобы достичь гребня, и приближающийся враг успеет нас заметить. А вот южный хребет располагался намного ближе. Я привстал в стременах и указал рукой на юг. Разведчики, уже возвращавшиеся к нам, заметили мой сигнал и повернули. Я повел своих людей к гребню и, едва мы скрылись за ним, спешился.

Я залег на гребне в ожидании, наблюдая и трясясь от холода. На долину обрушился настоящий ливень. Это был уже не снег с дождем, как прежде, так что, видимо, потеплело, но я промерз до костей. Ветер был порывистый, то замирал, то снова налетал, неся с собой заряд дождя. Дождь прекратился, скорее всего, временно. Над пустой долиной летала только пара кроншнепов, да стервятник направлялся на юг, паря в порывах неустойчивого ветра. Что это – знак? Накануне ночью я проснулся, продрогший насквозь, вспоминая только что увиденный сон. В нем я плыл на корабле вдоль чужого берега в поисках безопасной гавани, но не находил ее. Я пытался распознать знамение в этом сне, но не видел ничего зловещего ни в пригрезившемся корабле, ни в мирном побережье. Боги сообщают нам свою волю разными способами: иногда во снах, иногда подают знаки через полет птиц. Но со мной боги, похоже, не желали общаться. Стервятник скрылся из виду. Я надеялся получить от богов благоприятный знак, но не находил пока ни единого.

– Вот! – воскликнул рядом со мной Финан, и я увидел, как на восточном гребне обрисовываются первые силуэты.

Всадники появлялись один за другим, а к северу от них, в широкой долине, брел неровными рядами скот под присмотром мальчишек.

– Господи! – изумился Финан. – Да ублюдков тут сотни две с лишним!

Кто-то шел пешком, другие стерегли пленных детей и женщин. Женщины эти по большей части пойдут на продажу, хотя иные наверняка обретут новых мужей среди норманнов. Я сделал Бедвульфу знак присоединиться к нам, строго наказав проползти последние несколько шагов, чтобы голова не торчала над гребнем холма.

– Скажи, если увидишь Скёлля, – велел ему я.

– Господин, я его никогда не встречал. – Он перепугался, увидев как потемнело мое лицо. – Но говорят, это человек огромного роста и ходит в плаще из белого меха.

Некоторое время мы молча лежали, глядя, как народ бредет по дороге. Я успел насчитать три с лишним сотни человек, прежде чем Бедвульф взволнованно ойкнул.

– Вот, господин! – воскликнул он, расширившимися глазами уставившись на группу из сорока или пятидесяти всадников, показавшуюся под нами.

– Что «вот»?

– Это, должно быть, Скёлль Гриммарсон, – пролепетал монах очень тихо, словно боясь, что далекие всадники услышат. – Господин, в белой медвежьей накидке.

И действительно, держась особняком среди отряда конных, ехал на здоровенном коне верзила в длинном плаще из совершенно белого меха.

Про белых медведей я слышал, хотя ни одного не видал. Но путешественники утверждают, что далеко на севере, где никогда не тает снег и даже летом море покрыто льдом, водятся громадные медведи с густой белой шкурой. Я в жизни бы не поверил в эти россказни, если бы своими глазами не видел такую шкуру на рынке в Лундене. Впрочем, цену за нее заломили такую, что под стать только королю. На большинстве спутников Скёлля были серые плащи. Волчьи шкуры? Не есть ли это те самые вселяющие ужас ульфхеднар?

– Господин, а это его чародей, – прошептал Бедвульф. – Снорри.

Указывать на колдуна надобности не было – его выдавали длинные белые волосы и длинная белая рубаха, торчащая из-под темного мехового плаща. Я непроизвольно коснулся своего талисмана.

– Господин, он слепой, – добавил Бедвульф.

– Чародей?

– Говорят, Скёлль ослепил его раскаленным докрасна острием меча.

– Господи Исусе, – с отвращением пробормотал Финан.

Но по мне, это было весьма разумно. Известно, что Один отдал глаз в уплату за великую мудрость, поэтому Скёлль вполне мог заставить своего колдуна заплатить двойную цену, чтобы и знаний у него было вдвое больше.

– Люди боятся Снорри, – сказал Бедвульф, – ведь колдун видит будущее и умеет убивать проклятием. – Он посмотрел на всадников, потом продолжил: – Господин, а это, кажется, Арнборг. Чалая лошадь вроде как у него.

Чалый конь шел шагах в двадцати позади Скёлля и его чародея, и я не мог разглядеть лицо всадника. На голове у него был шлем, на боку висел меч, а длинный темный плащ ниспадал на круп лошади. Подобно большинству прочих всадников, он ссутулился в седле, явно уставший. Меня подмывало посадить моих воинов на коней, выскочить из-за гребня и обрушиться сверху на всадников. Убей вожаков, и остальные норманны придут в замешательство. Это был риск: я мог лишиться нескольких коней, которые переломают копыта, и, возможно, северяне вовсе не такие утомленные, какими кажутся. Я все еще взвешивал шансы за и против атаки, когда появились новые всадники.

– Бог на небесах! – выдохнул Финан. – Да сколько их там?

Следом за отрядом Скёлля ехали по меньшей мере еще шестьдесят конных. И это было не все, потому что в четверти мили позади них плелась толпа женщин и детей под охраной девяти верховых. Некоторые из женщин хромали, другие несли на руках младенцев, а всадники копьями подгоняли мужчин-рабов, которых насчитывалось десятка три или четыре.

– Мне нужны пленники, – сказал я и посмотрел на Финана. – Передай христианам, чтобы спрятали кресты.

Финан помедлил, словно порывался предупредить меня против неосторожных действий, потом резко кивнул и пополз вниз по склону.

– Что ты намерен предпринять, господин? – беспокойно спросил Бедвульф.

– Мне нужны пленники, – повторил я. – Хочу знать, что произошло в Эофервике.

Так ли уж мне это было необходимо? Само появление норманнов говорило о том, что они потерпели неудачу, и этой новостью вполне можно было удовлетвориться, но я желал знать больше. Мне хотелось услышать полный рассказ об их поражении. Поэтому и требовались пленники.

Я посмотрел на запад. Примерно в полумиле дорога переваливала через невысокий отрог и скрывалась за ним из виду. Если все правильно рассчитать, Скёлль и его люди не увидят, что творится у них за спиной. А если увидят? Им понадобится время, чтобы вернуться и напасть на нас. А нам этого времени хватит для отступления, и я сомневался, что норманны станут преследовать нас на исходе дня.

Воины у меня за спиной садились в седла. Я отошел к ним и взобрался на Тинтрега.

– Рорик! – окликнул я. – При тебе флаг, который мы взяли в усадьбе Арнборга?

– Конечно, господин.

– Прикрепи его к древку!

К одной из вьючных лошадей было приторочено мое знамя с волчьей головой. Рорик снял его с древка и прикрепил захваченный стяг. Я не собирался бросаться вниз по склону, рискуя переломать ноги лошадям, но, если мы будем двигаться медленно, сторожащие пленников норманны успеют предупредить воинов впереди. Знакомое знамя даст им понять, что тревогу поднимать не нужно. По крайней мере, я на это надеялся. А еще я полагал, что, если возьму с собой всего горсть людей, моя уловка покажется более убедительной.

– Берг, отбери восемь человек, – распорядился я.

– Восемь?!

– Всего восемь. Чтобы были только норманны или даны. Рорик, неси флаг!

– Как насчет меня? – поинтересовался Берг: он не любил оставаться в стороне от драки.

– Ты нужен мне здесь. Жди, пока мы не схватим мерзавцев, потом объявишься, если будет надо.

Финан единственный, кто мог понять, что у меня на уме. Если что-то пойдет не так, если Скёлль Гриммарсон развернется и решит напасть на нас, – появление почти сотни воинов на гребне холма может заставить его промедлить. Похоже, ему не удалось захватить Эофервик: так чего ради терять еще людей? Воины – это ценность, причем даже бо́льшая, чем скот и рабы, которых он гнал на запад.

– Мы пойдем медленно, – наставлял я Берга. – Без щитов. Пусть думают, будто мы разведчики, возвращающиеся на дорогу.

– Господин, у них нет разведчиков, – указал Берг.

– Не исключено, что парни в хвосте об этом не знают. – Я вывел Тинтрега на склон и увидел, что масса всадников скрылась за гребнем на западе и небольшая группа пленников, охраняемых девятью конными, осталась одна на дороге. – Пошли! – скомандовал я.

Мы повели лошадей вверх по склону, а затем вдоль гребня. Ветер усилился, но захваченный нами флаг так намок под дождем, что отказывался разворачиваться, поэтому я приказал Рорику помахать им. Один из всадников внизу поднял глаза. Я наблюдал за ним, но он не встревожился. Разведчики обычно не имели при себе флагов, потому что для них важно оставаться незамеченными, но смотревший на нас всадник не видел, похоже, ничего странного. Он не подгонял коня, только глазел и ехал неспешно, пока мы под углом спускались с холма.

– Ты и я заезжаем вперед, – велел я Бергу, зная, что прочие восемь, четверо из которых были норманнами и четверо данами, внимательно слушают. – Остальные следуют за пленниками. Не встревожьте охрану! Мы все друзья.

Хенкиль Херетсон расхохотался. Он был из датских христиан – редкая птица в Нортумбрии – и служил в гарнизоне моего кузена в Беббанбурге. Там он дрался с нами, но присягнул мне на верность и держал клятву. Ему нравилось сражаться секирой с двумя лезвиями, которая была приторочена сейчас к седлу. Я заметил, что он спрятал крест.

– Мечи не обнажать, пока я не дам знак, – продолжал я. – Постепенно поравняйтесь с всадниками и ждите, когда я обнажу Вздох Змея. Потом нападайте. Мне нужны пленники. По меньшей мере двое. И еще кое-что: Рорик!

Парень ухмыльнулся, зная, что я хочу сказать.

– Господин, мне в драку не лезть?

– Тебе в драку не лезть.

Враги явно ничего не подозревали, потому что даже остановились подождать нас. Мы выбрались на дорогу и поскакали к ним, а пленники тем временем попадали на обочину. Я слышал, как один из младенцев заплакал, и всадник ударил его мать древком копья по голове.

– Противный был звук, – поделился со мной Берг.

– Ты его еще наслушаешься, – пообещал я. – Ханна уже беременна?

– Может быть, господин. Мы стараемся изо всех сил.

Я рассмеялся, потом вскинул руку, останавливая следующих за нами воинов. Они натянули поводья всего в нескольких шагах от замыкающего строй противника, а мы с Бергом поехали дальше. Я приветливо кивнул ближайшему из копейщиков и провел Тинтрега мимо пленников туда, где сгорбился в седле угрюмого вида мужчина с обвислыми седыми усами. Плащ, кольчуга и шлем у него были лучше, чем у прочих, из чего я сделал вывод, что это командир.

– Холодно, – обратился к нему я.

– Почти пришло время овцам котиться, – проворчал он. – Пора бы уже и потеплеть. – Норманн нахмурился, сообразив, что никогда прежде меня не видел. С обода его шлема стекали капли. – Ты из людей ярла Арнборга?

– Я его дядя, – заявил я. – Брат отца.

– Был под Йорвиком?

– Мы опоздали, – ответил я. – Только что приплыли из Ирландии. Мое имя Фолькмар.

– Энар Эриксон, – представился он.

– Нельзя сбавлять ход. За тем холмом – саксы. – Я кивнул в сторону юга.

– Гонятся за нами? – Энар встревожился.

– Просто разведка. Они были далеко и не видели нас. Но останавливаться все равно нельзя.

Энар сделал знак своим идти дальше. Некоторые женщины заплакали, когда их стали побуждать тычками длинным древком, но кое-как поднимались.

– Лучше бы мы их просто перебили, – буркнул Энар, мрачно глядя на пленников. – Рабов нам и так хватает. А эти больные и тащатся еле-еле.

– Но за них все равно можно выручить серебро, – заметил я.

– Где? В Дифлине и без того рабов хватает.

Дифлин, как я знал, являлся крупнейшим поселением норманнов в Ирландии, а также крупнейшим невольничьим рынком на западе. Большинство рабов доставлялось во Франкию или сбывалось в Лундене, но эти рынки находились далеко, и из Кумбраланда до них нелегко добраться.

– Рабы есть рабы, – уклончиво сказал я. – Они все стоят денег.

– Тогда хотя бы проклятых детишек перебить, – заявил Энар. – Мы бабам всегда новых сможем сделать. – Он хмыкнул.

– Так чего медлишь? – спросил я. – Раз они тебя задерживают, – продолжил я, – то почему ты не перебьешь мелких ублюдков?

Энар скривился:

– За молодых дают хорошую цену.

– Но шум от них просто жуткий. – Я замолчал, заметив, что на линии горизонта впереди появились четыре всадника. Четыре всадника, галопом мчащиеся к нам. – Это кто такие? – спросил я.

Энар выругался и повернулся в седле.

– Поторопите их! – крикнул он своим людям. Те усерднее застучали древками копий по женским спинам.

Мне тоже хотелось выругаться. Я намеренно повел с собой вниз по склону малое число воинов в расчете обратить в свою пользу неожиданность нападения, но теперь мы оказались вдесятером против тринадцати. Как я заметил, все четверо подъезжающих всадников были в серых волчьих накидках. Это ульфхеднар? Ехали они на хороших конях, под мехом поблескивали кольчуги, гребни шлемов украшены волчьим хвостом. Их командир, или, по крайней мере, предводитель, скакал на здоровенном вороном. У воина была длинная светлая борода, а шлем окован серебром. Выглядел он молодо, но вид имел надменный, что говорило или о знатном происхождении, или о ранних успехах.

– Не можете поспевать, мы вас бросим! – заявил он Энару, подъехав ближе. – Заставь потаскух идти быстрее!

– Господин, мы стараемся, – ответил Энар.

– Тогда старайтесь лучше. Убейте-ка самую уродливую для примера. – парень натянул поводья и посмотрел на меня. – Ты кто такой?

– Фолькмар, господин, – скромно ответил я.

Он явно обратил внимание на мою дорогую сбрую, кольчугу и шлем.

– Откуда ты? Я тебя раньше не видел.

– С Риббеля.

– Господин, это дядя Арнборга, – пришел на помощь Энар.

– Дядя Арнборга погиб под… – начал было юнец, а потом ухватился за меч.

Я уже тащил Вздох Змея, и он покинул ножны раньше, чем клинок норманна. Но тот был быстр. Я рубанул обратным замахом, но юнец успел пригнуться и тронуть коня, и Вздох Змея бессильно скользнул по гребню его шлема. Он тоже ударил с неудобной руки и тоже недостаточно сильно, чтобы прорубить кольчугу под моим плащом. Норманн находился справа от меня, но слева налетал один из его спутников, намереваясь протаранить Тинтрега конем. Нападающий наполовину успел вытащить меч, когда я рубанул Вздохом Змея по его лицу, располосовав до крови. Потом тронул коня вперед, повернулся направо и увидел, что юнец в окованном серебром шлеме совсем близко. Он был быстр, он был хорош. Я только начал второй обратный замах, а он уже нанес укол мне в бок, и выпад этот наверняка пронзил бы кольчугу и вошел в живот, если бы лошадь его не споткнулась о большой камень, которыми дорога была обложена по краю. Лошадь качнулась, выпад ушел вбок, а Вздох Змея точно ударил его по задней стороне шлема. Клинок разрубил металл и впился в череп. Мне в глаза брызнула алая кровь, а парень повалился из своего богатого седла.

Я развернул Тинтрега. Еще один закутанный в волчью шкуру воин летел на меня, занеся меч для удара. Я с силой пришпорил коня, ощутив прилив боевой ярости. Скакун прыгнул вперед. Меч пошел вниз, но, поскольку мы сближались слишком быстро, я врезался плечом в держащую его руку противника в тот самый миг, когда Вздох Змея впился ему живот, пронзив кольчугу. Я принял в сторону, провернув меч в ране и используя силу Тинтрега, чтобы высвободить клинок. Теперь передо мной оказался Энар. Он обнажил меч, но словно окаменел, то ли от страха, то ли от холода. И пока он колебался, я ударил его Вздохом Змея по предплечью, заставив выронить оружие, а промчавшись дальше, врезал по тыльной стороне шлема. Бил я плашмя, и Энар рухнул на лошадиную гриву. Не будучи уверен, что он оглушен, я двинул ему по голове рукоятью, потом подхватил его лошадь под уздцы и стянул ее с дороги. Берг, на противоположном краю тракта, воткнул меч в брюхо одному из всадников и отрубил руку с оружием – у второго.

Воин, погонявший женщин ударами древка, помчался на меня, опустив копье, но я читал страх в его глазах. Драка вспыхнула так стремительно, что никто из норманнов не успел к ней толком подготовиться, тогда как мои парни горели желанием сражаться. Я снова пришпорил Тинтрега, отбил копье в сторону и, поскольку враг оказался слишком близко, с силой ударил его рукоятью Вздоха Змея по лицу. Я почувствовал, как хрустнул его нос, увидел брызнувшую кровь. А потом всадник заскулил, когда Ратульф, один из моих данов, воткнул меч ему в спину. Раненый повалился на бок, копье со стуком упало на камни дороги.

– Забери его лошадь! – крикнул я Ратульфу.

Женщины визжали, дети ревели, выбитый из седла норманн заорал, когда над ним взмыла секира Хенкиля.

– Пленников берите! – гаркнул я, перекрывая этот гомон. Хенкиль наверняка услышал меня, но все равно опустил тяжелое лезвие, и какой-то ребенок закричал в ужасе, когда голова упавшего человека раскололась надвое. – Пленники! – крикнул я снова и тут заметил, что Энар малость очнулся и погоняет коня к западу.

Я пришпорил Тинтрега, нагнал беглеца и еще раз ударил по тыльной части шлема, но снова плоской стороной клинка. На этот раз норманн выпал из седла, и я ухватил его лошадь за уздечку. Подскочивший Берг спешился и сорвал с бесчувственного врага пояс с мечом.

– Господин, как быть с женщинами? – спросил он.

– Мы им ничем не поможем, – ответил я.

Мне было жаль, но мы представляли собой маленький отряд посреди кишащей неприятелем страны. Нам следовало двигаться быстро или умереть. Я обернулся и увидел, что мои воины добивают последних врагов. Неожиданность нашего нападения решила исход этой короткой схватки, но троим норманнам все-таки удалось уйти, и они во всю прыть гнали коней на запад.

Мы захватили двух пленников. Одним из них оказался Энар. Я спешился и подошел посмотреть на юнца, меч которого едва меня не достал. Он был то ли убит, то ли без сознания. Вздох Змея расколол тыльную сторону его шлема, как яичную скорлупу, и в зияющей ране виднелась мешанина из костей и крови. Я поддел его сапогом под грудь, чтобы перевернуть, но он не выказал никаких признаков, что ощутил удар. Я наклонился и сорвал с его шеи золотую цепь, потом взял меч, рукоять которого была инкрустирована золотом. Я расстегнул пряжку на поясе с ножнами, потянул его, и от рывка юнец застонал. Я вложил дорогое оружие в ножны и кинул Рорику:

– Присмотри за ним! Он ценный. – Я залез в седло и отдал Бергу приказ поторопиться.

Бергу удалось перекинуть Энара поперек седла, и теперь он пытался привязать его за руки и за ноги к подпруге. Ратульф занимался вторым пленником, человеком намного моложе Энара. Женщины тем временем умоляли нас забрать их.

– Господин, возьми ее! – Одна из них протянула мне своего младенца. – Возьми ее!

– Мы никого не можем взять! – Мне ненавистно было произносить эти слова. Все, что мы могли сделать для этих женщин, – это раздать им еду, найденную в седельных сумах их караульных. Три женщины рылись среди трупов в поисках монет или пропитания.

– Господин, нам надо спешить! – торопил меня Берг.

И был прав. Три сбежавших от нас всадника почти достигли уже гребня в западной стороне дороги. Совсем скоро Скёлль пошлет отряд, чтобы расправиться с нами.

– Пленники связаны?

– Да, господин.

– Тогда едем.

– Господин! – взмолилась одна из женщин. – Умоляем тебя, господин!

Мне больно было оставлять их, но и забрать их я тоже не мог. Мы свели лошадей с дороги и погнали вверх по склону, уводя пять захваченных коней и двух пленников. Скрывшись за склоном, я собирался идти на юг, пока не удостоверюсь, что оторвался от погони, а потом вернуться на дорогу и направиться дальше на восток, к Эофервику.

Мы почти уже достигли гребня. Наши кони преодолевали последние ярды густо поросшего вереском склона, когда Кеттил оглянулся.

– Господин! – воскликнул он. – Господин!

Я посмотрел назад. Люди Скёлля вернулись, и теперь на западном отроге появилась линия всадников, которая росла прямо у меня на глазах. Их было по меньшей мере человек сто, и в середине строя располагался верзила в белом меховом плаще.

Когда мы въехали на гребень, я еще раз оглянулся и увидел, что враги бросились в погоню.

На нас началась охота.

План заключался в том, чтобы отойти на юг, а едва мы окажемся вдали от дороги, повернуть на восток, к Эофервику. Женщины видели, что мы пошли в южном направлении, и сообщат об этом Скёллю. Я уповал на то, что преследователи пойдут в сторону Мерсии по ложному следу. но надежда быстро умерла: разведчики ярла уже мчались вверх по склону и вскоре увидят, куда именно мы движемся. Нам просто не хватило времени.

В любом случае я решил идти на восток.

– Туда! – крикнул я Финану, показав рукой направление, потом погнал Тинтрега к нему. – Мерзавцы гонятся за нами!

Финан непроизвольно оглянулся, но преследователи еще не показались.

– Что делать?

– Поскачем в восточном направлении и будем надеяться, что сможем быстро вернуться на дорогу. – Я обвел взглядом пустую пока линию горизонта. – Не станут же они преследовать нас вечно.

– Хочется в это верить, – эхом отозвался Финан.

Это моя вина. Выяснить, что произошло в Эофервике, можно было и попозже: для Сигтригра это не имело никакой разницы – он либо жив, либо мертв. Но я поддался нетерпению, и теперь у нас на плечах сидела маленькая армия мстительных норманнов. Проклятие действовало! Мне стоило не разыскивать Бедвульфа, а отправиться прямиком домой. Теперь, напав на людей Скёлля и захватив пленников, я перестал быть охотником и превратился в дичь. Оставался еще маленький шанс на то, что Скёлль решит, будто мой отряд – только авангард нортумбрийской армии и основные силы неподалеку. Покуда норманны видели лишь горсть моих людей, но вскоре их разведчики выяснят, что нас более девяноста человек. С какой стати затевать бой, который сулит Скёллю Гриммарсону только дополнительные потери? Хотя шанс был слабенький.

Я обернулся и бросил взгляд на гребень. План спуститься наискось по склону с другой стороны холма, чтобы снова выйти на дорогу, потерпел крах. С гребня я увидел пять или шесть десятков норманнов, скачущих по долине на восток наперерез. Еще большее количество северян мчалось за нами. Два отряда преследователей. Скёлль Гриммарсон решил поймать нас в капкан.

Чтобы выбраться из клещей, я повернул на юг.

Мы превосходили числом меньший из отрядов, который скакал на восток вдоль дороги, но нападать на него смысла не было. Могли бы развернуться, галопом слететь с холма и опрокинуть этот заслон, но я не мог позволить себе терять в схватке людей и лошадей. Кто-то окажется ранен, и мне придется либо бросить их на милость Скёлля, либо тащить с собой во время отступления. И это если нам удастся отступить, потому как более крупный отряд норманнов наверняка поспешит на выручку своим товарищам. Так что единственным шансом было бежать на юг и молиться о скорейшем приходе ночи, до которой оставалось еще два или три часа.

Впрочем, осознав настоящую нашу численность, ближайшие преследователи придержали коней. Норманны превосходили нас, но выигрывали от схватки столь же мало, как и мы, – до тех пор, пока к ним не подойдет подкрепление, обеспечив легкую победу. Перевалив через еще один холм, мы обнаружили протоптанную в вереске скотом тропу и, следуя по ней, прибавили хода. Перед нами простирался склон, упиравшийся в поля. Я заметил поднимающийся дымок от невидимого пока поселения. Где-то впереди, очень далеко впереди, лежала Мерсия, но помощи оттуда ожидать не стоило. Обитатели здешних ферм были поголовно даны, а даны, живущие в южной Нортумбрии и северной Мерсии, приучились вести себя осторожно.

– Господин! – окликнул меня Финан.

Я обернулся и увидел небольшую группу молодых норманнов, нагоняющую нас. Они гнали галопом, не разбирая дороги, и каждый держал копье. Их было всего восемь. Что могли восемь человек сделать против девяти десятков?

Могли задержать нас и добились этого. По преимуществу эти восемь держались позади, но время от времени переходили в галоп, обозначая угрозу. И всякий раз мы были вынуждены повернуться к ним, а они же уклонялись в сторону, избегая боя. Каждая остановка и каждый разворот замедляли наше продвижение. Снова и снова юнцы наскакивали, а потом сворачивали, и снова и снова нам приходилось встречать их лицом к лицу, а я знал, что более многочисленные отряды врага нагоняют нас. Требовалось поторапливаться, поэтому я отдал Финану под начало двадцать воинов и приказал им двигаться справа от дороги, а еще двадцати под командой Берга – слева. Они по очереди перехватывали назойливых преследователей, давая возможность остальным идти дальше без помех.

Я ехал рядом с Энаром Эриксоном, пришедшим в себя. Я улучил момент и усадил его как надо в седле, хотя руки пленника оставались стянуты за спиной, а лодыжки привязаны к кожаным стременам.

– Так что случилось под Эофервиком? – спросил я у него.

– Эофервиком? – Он был сбит с толку, потому что я использовал саксонское название города вместо привычного норманнского.

– Под Йорвиком.

Дождевые капли стекали с его шлема и усов.

– Если я тебе скажу, то буду жить? – осведомился он.

– Ты умрешь, если не скажешь.

– Мы проиграли, – коротко сообщил Энар.

Он пригнулся, ныряя под ветку, и едва не потерял равновесие. Пустоши остались позади, дорога шла через заросли чахлых ив. Когда, миновав деревья, мы оказались на ровном пастбище, я оглянулся и увидел, что большой отряд противника находится в миле позади нас, но начинало смеркаться, и норманны, вопреки своему численному перевесу, уже проявляли осторожность. Группы преследователей объединились, и сообща они превосходили нас почти вдвое, но по-прежнему не выражали стремления драться. Я не видел среди врагов белого плаща Скёлля, но предположил, что он наверняка поставил во главе погони другого командира и дал ему наказ не лезть на рожон. Если Энар сказал правду, Скёлль определенно понес под Эофервиком потери и, без сомнения, не хочет их усугублять, а даже при двойном перевесе победа над нами обойдется недешево. Он объявил Сигтригру войну, потерпел поражение в первой битве, и теперь ему пригодится каждый воин, чтобы противостоять ответному удару моего зятя. По крайней мере, я на это надеялся.

Солнце стояло уже низко и пряталось за темными громоздящимися тучами. Порывистый ветер принес дождь. Мы миновали усадьбу, обнесенную крепким частоколом, где из дыры в кровле господского дома курился дымок. Мои уставшие воины надеялись, очевидно, что я поведу их на штурм крепостцы и обеспечу им укрытие с очагом, но, остановившись тут, мы наверняка побудили бы преследователей начать осаду, поэтому наш путь лежал дальше, в мокрые сумерки.

– Итак, вы проиграли, – обратился я к Энару. – Как это произошло?

Пока он рассказывал, совсем стемнело. Молодые всадники, досаждавшие нам, присоединились к главным силам, которые явно довольствовались тем, что им удалось вытеснить нас с дороги в пустоши. Вглядываясь в полумрак через завесу дождя, я разглядел, что они остановились. Наверняка требовали дать им укрытие в усадьбе, мимо которой мы только что проехали.

Энар мрачно поведал про то, что главный расчет Скёлля на захват Эофервика строился на стремительности передвижений: требовалось молниеносно преодолеть равнину перед городом и застать гарнизон врасплох. Но ярл долго медлил, прежде чем покинуть холмы.

– Где? – спросил я.

Энар пожал плечами.

– Простая деревня, – сказал он. – Там еще пещера была.

– Почему он остановился?

– Погода. Холодно. Выступали мы по теплу и даже подумали, что пришла весна. Но зима вдруг вернулась. И стремительно.

– Вы стали искать укрытие?

– В метель-то все равно далеко не уйдешь.

– И как долго вы пережидали?

– Всего день.

День – короткий срок, но и его могло хватить, чтобы разбить вдребезги надежды Скёлля.

– Они прознали о нашем подходе, – с горечью продолжил норманн. – Видимо, кто-то их предупредил. И чародей посоветовал Скёллю не нападать на город. По крайней мере, так потом говорили.

– А Скёлль всегда прислушивается к советам колдуна? – поинтересовался я.

– Обычно – да, – заявил Энар отрывисто, как будто разговор про знаменитого чародея был ему неприятен.

– Тогда почему Скёлль пошел на приступ? – допытывался я.

– Потому что раз мы зашли так далеко… – проворчал Энар. – Да и Снорри…

– Снорри – это чародей? – уточнил я.

– Да.

– Так Снорри сказал Скёллю, что нападать не стоит?

– Так передают, – неохотно подтвердил Энар, явно не желая обсуждать колдуна. – Но у Снорри иной раз не поймешь, что он говорит. Он частенько выражается загадками.

– Люди его боятся? – напирал я.

– Снорри ужасен, – произнес Энар приглушенно. – Стоит ему на тебя поглядеть…

– Мне казалось, что Скёлль ослепил его?

– Так и есть, да только Снорри все равно видит! Видит твое будущее. А в битве…

– Что в битве? – допытывался я.

– Стоит ему посмотреть на врага – и тот умирает! – В голосе Энара послышалась нотка благоговейного ужаса.

– Ну, под Йорвиком это не сработало, – пренебрежительно заметил я.

– Снорри не ходил в город. В иные дни он бывает слишком слаб, чтобы обращаться к богам, но когда колдун в силе, Скёлль всегда побеждает. Всегда! Слепец смотрит – и живой человек падает замертво.

Слепой колдун, способный видеть будущее и убивающий взглядом? Видел ли меня Снорри в своих снах? И не он ли наслал на меня проклятие? Я коснулся молота и ощутил пустоту, говорившую о том, что боги меня покинули, и не находил во тьме знака, способного подать надежду. Большинство из нас к этому времени спешились и вели коней в поводу. Ночь выдалась темная, сырая и бесприютная. Продолжать погоню в таком мраке не было никакой возможности, даже если бы идущие за нами твердо намеревались охотиться. Мы плелись дальше, задержались в рощице из голых зимних деревьев, обещавших хоть какую-то видимость укрытия. Меня подмывало разжечь костры, но я не решился. Оставалось просто пережить эту мрачную, дождливую ночь.

Двух пленников мы привязали к дереву.

– Так что произошло, когда вы добрались до Йорвика? – спросил я у них.

– Нас пригласили войти в город, – ответил из темноты второй пленник, молодой человек по имени Ньялл.

– Пригласили?

Ньялл пояснил, что Скёлль выслал вперед небольшой отряд, всего из тридцати человек. Они были без доспехов и изображали из себя путешественников.

– Нашим велели говорить, что они собираются купить корабль, – добавил Энар. – Остальное войско укрылось в паре миль к западу от города.

План был не из худших. Горсть людей, все без кольчуг, вряд ли могла быть воспринята гарнизоном Сигтригра как угроза. Энар поведал, как тридцать норманнов проскакали через раскинувшуюся на западном берегу реки Уз деревню и пересекли римский мост. Затем они должны были достичь юго-западных ворот в обрамлении массивных каменных башен и с высокой боевой площадкой и захватить их.

– Наши воины взяли ворота, – сказал Энар. – Они вывесили флаг Скёлля с волком на одной из башен, а это был сигнал для нас. Первыми Скёлль послал лучших своих бойцов.

– Ульфхеднар?

– Ульфхеднар, – подтвердил Энар и продолжил свою историю: – Скёлль сам возглавил их, но это была ловушка. Захватить ворота нам позволили, но все улицы за ними оказались перегорожены, а за баррикадами стояло войско. Когда около сотни наших втянулось в город, на берегу реки появился другой отряд, отрезав их. Он построил «стену щитов», помешав остальным нашим силам перейти мост, так что воины в городе оказались в котле.

– И были перебиты, – с удовольствием завершил Финан.

– По большей части да.

– По большей части, – повторил я слова Энара. – Ты вроде упомянул, что Скёлль был в городе?

Порыв ветра стряхнул с веток дождевые капли.

– Скёлль – ульфхедин, – заявил Энар, и в голосе его послышалось благоговение. – Против Скёлля и десятеро не выстоят. Он прорвался через ворота с двумя десятками своих воинов-волков и обрушился на «стену щитов», перегородившую мост. Мы тоже напали, с другой стороны реки, и прорвали ее. Мы окрасили реку их кровью, но к тому времени городские ворота уже закрылись.

Так, значит, вылазка Скёлля не удалась. Его колдун оказался прав. Защитники Эофервика дали ярлу отпор, и, чтобы оправдаться за поражение, он повел их в грабительский набег по окрестностям города, захватив рабов, добро и скот, и двинулся обратно через горы Кумбраланд.

– И Сигтригр вас не преследовал? – удивился я.

– А его там не было.

– Он ушел на юг, – глухо проронил Ньялл.

– Мы захватили попа, который сообщил, что Сигтригр повел воинов к Линдкольну, – пояснил Энар. Он не очень уверенно произнес имя короля Нортумбрии.

– Мерсийцы, – процедил Финан.

Он имел в виду, что Мерсия создала какую-то угрозу южным границам Нортумбрии, и Сигтригру пришлось повести людей на усиление гарнизона Линдкольна. Я слушал, как дождь шумит среди голых деревьев, и чувствовал горькое возмущение. Эдуард Уэссекский вторгся в Мерсию? Линдкольн осажден? Утешало лишь то, что Эофервик выстоял, а норманны потерпели поражение в схватке у городских ворот.

Тот, кому Сигтригр поручил командовать гарнизоном Эофервика, был умен и использовал ту же тактику, к какой прибегли даны в битве, когда погиб мой отец. Я был еще ребенком и сражаться не мог, поэтому наблюдал, как нортумбрийская армия вырывается через большую брешь в стене Эофервика. Едва только войско моего отца влилось внутрь, его встретила баррикада, отгородившая место для бойни. И даны утроили в тот день большое кровопускание. Их поэты воспели ту битву, жестокие слова возносились под звуки арф. Я до сих пор помню ту песню и иногда пою ее – не потому, что оплакиваю гибель отца, но из благодарности тому дню, ибо в тот самый кровавый день Рагнар пленил меня.

Я был его саксонским рабом, а стал почти сыном. И любил как отца. Я назывался Утредом Рагнарсоном и принял его веру, стряхнув с себя христианство, как змея, меняющая кожу. Я рос с мыслью, что я дан и хочу быть даном, но рок занес меня обратно к саксам. Wyrd bið ful āræd.

– Сигтригр придет мстить, – заявил я Энару.

В ответ на эту угрозу он с издевкой усмехнулся:

– Ярл Скёлль тоже будет мстить.

– За то, что пленил тебя? – Я хмыкнул.

– За то, что ты ранил его сына, – ответил Энар. – А может, убил?

Так тот юнец в окованном серебром шлеме был сыном Скёлля? Я пожалел, что не знал об этом, иначе утащил бы его с собой еще одним пленником.

– Я задал ему головную боль, от которой он долго не излечится, – согласился я. – Как зовут парня?

– Парня? – фыркнул Энар. – Он воин. Мужчина.

– Ункер Скёлльсон, – сообщил Ньялл.

– Ункер – это воин, мужчина, – повторил Энар. А потом добавил слова, открывшие мне природу проклятия, насланного на меня богами: – И сокрушитель королев.

– Сокрушитель королев? – переспросил я.

– Он и его отец убили королеву Сигтригра, – заявил Энар.

И в ушах у меня послышался хохот богов.

«Он и его отец убили королеву Сигтригра». На какой-то краткий миг эти слова казались сказанными невзаправду, будто я услышал их во сне, а не наяву.

Энар, ясное дело, не мог разглядеть в темноте моего лица, иначе замолчал бы. Но он продолжил рассказ:

– Она вела их. На ней были кольчуга и шлем, а в руке – меч.

Рука Финана стиснула мне плечо, призывая молчать и слушать.

– Она сражалась? – спросил он.

– Как демон. Выкрикивала Скёллю и Ункеру оскорбления.

– Откуда ты узнал, что это была королева? – уточнил Финан, продолжая стискивать мое плечо.

– Она сама хвастала этим! – воскликнул Энар. – Заявила, будто ее муж считает, что даже баба способна разбить Скёлля.

– При ней, наверное, телохранители были, – продолжал допрашивать Финан, не отпуская меня.

– Никакой телохранитель не выстоит против Скёлля, – горделиво заявил Ньялл. – Ярл и его сын сразили дюжину воинов.

– Так он нам поведал, – промолвил Энар восторженно. – Отец и сын пробились через «стену щитов», Ункер вытащил венценосную суку из рядов, зацепив ее клевцом своей секиры, а отец вспорол царственное чрево своим мечом, Грайфангом.

Среди прочего про ульфхеднар рассказывали, что они сражаются в слепой ярости, как безумцы. В бою, по словам очевидцев, в ульфхеднар вселялся дух зверя, волка, не знающего пощады и жадного до крови. Они не чувствовали боли и не ведали страха. Кое-кто, если верить молве, выходил на бой голым, чтобы показать, что им не нужны кольчуга, щит и шлем, ибо никто не может устоять против них. Ульфхеднар – это звери, которые дерутся как боги.

А меня обратило в зверя оброненное слово «сука». Я вскочил, выхватил из ножен Вздох Змея и искромсал двух беззащитных людей, привязанных к дереву. Финан попытался было остановить меня, но быстро отошел в сторону. Он позже рассказывал, что я выл, как потерянная душа, а пленники кричали. А потом ночь вдруг наполнилась теплом, когда кровь жертв брызнула мне в лицо, а я все рыдал, выл и слепо махал мечом во тьме, рубя налево и направо, вгоняя клинок в кору, в дерево, в плоть и кость. А потом наступила тишина и крики стихли. Не слышно стало стонов умирающих, они больше не шевелились, а кровь перестала течь, только тогда я воткнул меч в землю и взвыл, обращаясь к богам.

Стиорра, моя дочь, была мертва.

В народе говорят, что у родителей не бывает любимых детей, и это полная чушь. Может, мы и любим их всех, но всегда есть один или одна, кого мы любим сильнее прочих, и среди трех моих отпрысков главной была Стиорра. Высокая, с волосами цвета воронова крыла, как у матери, решительная, своевольная, умная и хитрая. Она любила богов и научилась распознавать их волю, и все же боги убили ее под Эофервиком. Кровь ее растеклась по улице, а боги смеялись. Им неведома жалость.

Мы склонны цепляться за обломки надежды. Вдруг Стиорра не убита, а только ранена? Что, если история Скёлля всего лишь похвальба, наглая ложь во спасение репутации? Вдруг речь шла о другой женщине? Но все это очень походило на Стиорру. В отсутствие Сигтригра она возглавила бы войско, но зачем вести его лично? Почему просто не вдохновить воинов и не отправить их на битву? Однако Стиорра понимала, что ее присутствие на главной улице Эофервика разожжет в ее воинах настоящее пламя. А ее смерть должна была пробудить в них дикую жажду мести, однако Скёллю удалось уйти живым.

Его удачное бегство сулило мне одно маленькое утешение: теперь я увижу Скёлля Гриммарсона у моих ног, вымаливающего пощаду, и тогда я выкажу к нему ту самую милость, какую боги выказали ко мне. Слабое было утешение, очень слабое, но я цеплялся за него в ту горестную ночь. Я плакал, хотя никто моих слез не видел, и по временам погружался в бездну отчаяния, и спасался только тем, что знал: я найду Скёлля и расквитаюсь с ним. За проклятием следует клятва, и я дал клятву перед той промозглой сырой тьмой: Скёлль Гриммарсон должен умереть.

Когда серые тени волчьего рассвета легли на восточные холмы, я вернулся сквозь рощу к своим и нашел Вздох Змея там, где его оставил. Воины, те из них, кто не спал, с опаской поглядывали на меня. Тела двух пленников по-прежнему висели привязанными к дереву, дождь промыл раны. Я выдернул Вздох Змея из прелой листвы и швырнул Рорику:

– Вычисти.

– Да, господин.

– Тебе бы поесть чего, – посоветовал Финан.

– Нет, – отрезал я, не глядя на него, потому что не хотел показывать слезы. – Что мне надо, так это прирезать проклятого монаха.

– Господин, он сбежал, – ответил Финан.

Я в ярости развернулся:

– Что?!

– Сбежал. Он и его девка, – спокойно повторил Финан. – Украли у разведчиков двух лошадей на рассвете.

– А дозорных мы разве не выставили?

Финан пожал плечами:

– Они сказали Годрику, что им надо в отхожее место.

– На лошадях?! – Чертов Годрик. Как был тупицей, так и остался. – Может, хоть Годрика зарезать? – рыкнул я. – Пришлите его сюда.

– Предоставь его мне, – вмешался Финан, опасаясь того, что́ я могу сотворить в припадке гнева. – Я из него дух вышибу, – пообещал он.

Годрик отличался рвением, умел держать щит и махать мечом, но мозги у него были как у улитки. Едва ли брату Бедвульфу пришлось прилагать большие усилия, чтобы убедить дурачка в безобидности своих намерений. По моим соображениям, монах подался со своей Белкой обратно к Арнборгу. Он наверняка решил, что норманны догонят и перебьют нас, а Бедвульф стремился любой ценой избежать бойни. Стоило его убить, с досадой подумалось мне! Хотя, по правде, даже если Бедвульф и не заманил бы меня на другой конец Британии, еще не факт, что я сумел бы спасти жизнь дочери. Ведь я живу в Беббанбурге, а не в Эофервике.

– Нужно было прикончить его, – сказал я Финану. – Хотя бы назло Этельстану.

– Добавь его в список людей, которых собираешься убить, – предложил Финан, после чего протянул мне отсыревшую горбушку хлеба.

От хлеба я отказался, но флягу с элем взял.

– Эль последний, – предупредил ирландец.

Я отпил половину, потом вернул флягу:

– Как насчет провизии?

– Десять караваев плесневого хлеба, немного сыра.

– Боги нас обожают, – с горькой иронией бросил я.

– Так куда пойдем? – спросил он.

– Вышли двух разведчиков на север, – распорядился я. – Проверим, здесь ли еще ублюдки.

– И если здесь?

Я некоторое время молчал. Одна моя половина, дикая, подсказывала помчаться во весь опор на север и ударить в самое средоточие войска Скёлля, найти его и свершить месть. Но это уже полное безумие.

– Мы пойдем на восток, – решил я наконец.

– В Эофервик?

Я кивнул. Мне нужно было разыскать Сигтригра, чтобы мы вместе отомстили за Стиорру.

– Значит, возвращаемся на дорогу?

– Нет.

Дорога сулила самый быстрый способ попасть в Эофервик, но в данный момент моему отряду требовались тепло, еда и отдых. Среди вересковых пустошей мы ничего этого не найдем. Однако бегство завело нас в более обжитой край, где, как я знал, можно отыскать усадьбу, способную предоставить все необходимое. Одну такую мы миновали накануне вечером, но она была маленькая, и, по моим прикидкам, воины Скёлля уже обобрали ее начисто.

– Кто-нибудь из наших знаком с местностью?

– Никто, – ответил Финан.

– Значит, мы заблудились, – подытожил я.

Финан повернулся и мотнул головой на юг.

– Где-то там должен быть Мамесестер, – напомнил он.

– Мне нужно домой, – отрубил я. – Поэтому, как только разведчики вернутся, пойдем на восток, а там уж как-нибудь отыщем дорогу.

– А эти двое? – Ирландец кивнул в сторону изрубленных пленников.

– Оставим их здесь, пусть мерзавцы гниют.

Финан посмотрел на север, вглядываясь через пелену непрекращающегося дождя.

– Скёлль, судя по рассказам, чокнутый ублюдок, – проворчал он. – И захочет отомстить за сына. Он пойдет за нами.

– Когда мы уезжали, его сын был живой, – ответил я.

– Но ты унизил парня. Меч у него забрал.

Я думал, будто оставляю Ункера умирать, но теперь подозревал, что только оглушил его. Крови было много, но раны в голове всегда обильно кровоточат.

– Он был быстр, – сказал я. – Не оступись тогда его конь, ты бы сейчас пел по мне погребальную песню. По мне и по Стиорре.

– Господин, мы споем по ней песню, – отозвался Финан.

Я просто молча смотрел на север. Серый день, серый дождь, серые тучи. Вспомнил первый свой порыв скакать сломя голову на Скёлля и подумал, что Финан может быть прав: Скёлль, вероятно руководствуясь таким же порывом, намерен двинуться на юг и отомстить за раны сына. Однако разведчики вернулись и донесли, что ничего не обнаружили. Похоже, Скёлль свернул погоню, и норманны скачут теперь домой. Мы же двинулись в противоположном направлении, неспешно ведя коней к постепенно светлеющему горизонту, где за облаками поднималось солнце. Дождь продолжался, но теперь это была не более чем нудная морось. Я выслал вперед других разведчиков, поручив им не только высматривать врага, но и усадьбу. К исходу утра вернулся Эдрик и сообщил, что к югу от нас расположена уютная долина. Когда он принес эту новость, мы следовали вдоль русла реки, петляющей среди густого леса.

– Она сразу за холмами, господин, – сказал он, махнув рукой на юг. – И там по меньшей мере три усадьбы. Большие, кстати.

Мы отозвали остальных разведчиков, свернули и пошли за Эдриком через линию невысоких холмов, в долину с богатыми пастбищами, среди которой, как и доложил Эдрик, располагались три большие усадьбы. Все были обнесены частоколами, и у всех из отверстий в крыше поднимался к затянутому тучами облаками небу дымок.

Берг подвел коня поближе ко мне.

– Господин, хочешь, чтобы мы снова перебрались через палисад? – спросил он с готовностью в глазах, указав на ближайшую усадьбу.

– Нет.

Я коснулся Тинтрега шпорами. Вряд ли нам придется драться. Никто не показался над стенами, до которых оставалось не более одного полета стрелы, а это говорило о том, что в доме мало людей. Не исключено, что мужчины той усадьбы ушли вместе со Скёллем, но это казалось маловероятным. В таком случае они бы уже наверняка вернулись, но из ворот усадьбы за нами никто не наблюдал. Единственным признаком жизни был дым очага.

– Тамошние обитатели не обрадуются, конечно, – заметил я Бергу. – Но если они не могут сражаться, им придется открыть ворота.

Я оказался прав: местные не обрадовались, но ворота открыли. В усадьбе жила семья данов, однако присутствовали только женщины, их дети да трое стариков. Хозяин имения, как нам сообщили, уехал на юг вместе с другими мужчинами из долины.

– В Мерсии сейчас полно легкой поживы, – заявила Вибург, хозяйка усадьбы. – Мерсийцы друг с другом воюют, так что нам не грех позаботиться о себе.

Она внимательно наблюдала за тем, как я осматриваюсь в доме.

– Вам тоже никто не помешает о себе позаботиться, – с горечью добавила она. – Кто вы?

– Путники, – ответил я. – Сколько воинов ушло на юг, в Мерсию?

– Человек двадцать. Может, побольше. Все зависит от того, согласился ли народ за холмами помочь.

– Они поскакали к Мамесестеру?

– Это новый мерсийский форт?

– Он самый.

– Мой муж не дурак. На форт он нападать не станет, ему и в окрестностях поживы хватит. Мерсийцы совершают набеги на нас, мы на них.

– Ради скота?

– Ради коров, овец, рабов – всего, что можно съесть или продать.

– А если вам нужно поехать в Йорвик, то какой дорогой вы пользуетесь? – спросил я, назвав город его датским именем.

Вибург рассмеялась:

– Нечего нам делать в этом Йорвике! Ни разу не встречала человека, который там бывал. Что мы там забыли? В том городе живут все сплошь чужаки, да и к тому же, – тут она злобно покосилась на крест Финана, – еще и христиане.

– Не любите христиан?

– Они же младенцев едят, – сказала женщина, прикоснувшись к ожерелью с молотом. – Это всем известно.

Мы младенцев не ели, и хозяйка накормила нас жарким из баранины с овсяными лепешками, хотя ее слугам потребовалось время, чтобы приготовить обед. Вибург ворчала, естественно, что нас слишком много, но в ее кладовых имелся запас, и она не сомневалась, что муж пополнит его провизией, добытой в Мерсии. Женщина она была полная и умная, а потому смирилась с нашим приходом – быстро сообразила, что, если здесь нас примут хорошо, мы в долгу не останемся.

– Вы нас удивили, придя из-за холмов, – сообщила она мне, когда наступил вечер. – С той стороны редко кто появляется. А если чужаки идут с юга, дозорные сообщают.

– Вы тут хорошо устроились, – заметил я.

– Немногим известно, что мы здесь. Редко выходим.

– Разве что в набеги?

– Братья не любят сидеть без дела. – Женщина пряла пряжу, ее руки проворно двигались. – Эту долину нашел Фастульф, отец моего мужа. В ней тогда жил один саксонский лорд, но он умер. – Она коротко хохотнула. – У Фастульфа было три сына. Так вот и вышло: три сына, три усадьбы. Мы называем ее долиной братьев.

Я глядел на рдеющие угли под горящими поленьями, стараясь увидеть знак в языках пламени.

– У меня был брат, – сказал я вполголоса. – Но он умер. – (Вибург ничего не ответила.) – А еще была дочь, – продолжил я. – И она тоже умерла.

Она уронила прялку и пристально посмотрела на меня.

– Ты лорд! – догадалась Вибург наконец, и ее слова прозвучали как обвинение. – Утред Беббанбургский!

– Да, – признал я. Отрицать смысла не было. Мы пробыли в усадьбе целый день, и мои люди наверняка обмолвились слугам Вибург, кто мы такие.

– Я о тебе слышала, – призналась женщина, потом кивнула на цепь на моей шее. – И ты носишь золото.

– Ношу.

– Ты носишь золото, – повторил она. – И даже не замечаешь, что носишь его. Семья десять лет способна прожить на металл, висящий у тебя на шее.

– Ну и что?

– А то, что ты приметен для богов! Чем выше поднимаешься к богам, тем сильнее в них желание столкнуть тебя вниз! – Она обтерла об платье испачканные животным воском пальцы. – Когда волки нападают на стадо, какие собаки погибают первыми?

– Самые храбрые, – ответил я.

– Да, самые храбрые. – Вибург бросила в огонь катышек шерсти. Мы вдвоем сидели по одну сторону очага, немного поодаль от остальных. Она посмотрела, как гаснут вспыхнувшие искры. – У меня тоже было три сына, – печально продолжила женщина. – Двое умерли от горячки. Остался старший. Его зовут Иммар, и он хороший парень. Ему исполнилось шестнадцать, и он сражается рядом с отцом. – Женщина посмотрела на меня. – Так когда умерла твоя дочь?

– Несколько дней назад.

– От болезни?

– Ее убил Скёлль Гриммарсон.

Вибург сотворила знак, отгоняющий зло:

– О, Скёлль – настоящий зверь!

– Ты его знаешь? – спросил я, встрепенувшись.

Она покачала головой:

– До нас только слухи доходят. Но я и половине из них не верю. – Женщина снова подобрала прялку.

– И что ты слышала?

– Что он жестокий человек, – произнесла она, не глядя на меня. – Ему нравится мучить людей. Надеюсь… – Ее голос стих.

– Насколько мне известно, моя дочь умерла быстро. В бою.

– Благодарение богам за это, – с жаром промолвила датчанка. – К нам из-за холмов приходят беглые невольники и рассказывают разное. Скёлль охотится на людей ради забавы, травит их собаками. Говорят, он ослепил двух из своих жен за то, что осмелились глянуть на молодого воина, а самого этого бедолагу оскопил, а потом зашил в овечью шкуру и кинул псам. А его колдун! – Она скрестила два пальца, отгоняя зло. – Но как уже сказала, я верю только половине из того, что слышала.

– Я убью его.

– Быть может, этого хотят боги.

– Быть может.

Той ночью я спал. Не ожидал, что смогу уснуть, но боги даровали мне небольшую милость. Хотел проверить часовых, расставленных нами вдоль частокола, но Финан заставил меня прилечь.

– Я позабочусь о том, чтобы они не дремали, – пообещал мой друг. И сдержал слово.

Мне снились сны, но ни один из них не раскрывал воли богов. Я был предоставлен сам себе. Боги наблюдали за мной, ждали и хотели увидеть, чем закончится игра.

Смертью Скёлля, как я поклялся. Или моей собственной.

Ночью дождь прекратился, и рассвет явил бледно-голубое чистое небо. Легкий ветерок нес тепло, запахло весной. Я проснулся с мыслью о смерти Стиорры и с беспочвенной надеждой на то, что она может быть еще жива. Боги оставили меня, и на миг мной овладело сильное желание сорвать с шеи молот и швырнуть в огонь, но осторожность возобладала. Мне требовалась помощь богов, а не их враждебность, поэтому я только посильнее сжал амулет.

– Было бы разумно остаться здесь на день, – предложил Финан, сидя на корточках у заново растопленного очага. – Лошадям не помешает отдых. Мы сможем обсушиться. День обещает быть погожим.

Я кивнул:

– Но надо выслать разведчиков.

– На восток? – предположил он.

Я снова кивнул:

– Хочу удостовериться, что Скёлль прекратил погоню. Потом пойдем дальше на восток, домой.

Слово «дом» обратилось в пепел на моих губах. Мне вспомнилось, как радовалась Стиорра, впервые увидев Беббанбург, и как она гнала лошадь вдоль берега, с горящими глазами и громким смехом на устах.

– Вернемся обратно на дорогу? – спросил Финан.

– Видимо, это кратчайший путь.

– Сигтригру наверняка сообщили, – сказал мой друг. – Возможно, он уже идет сюда.

– И он идет по той дороге, которой воспользовались мы, – предположил я, потом нахмурился. – Если идет.

– А почему нет?

– Что, если мерсийцы угрожают?

Неопределенность бесила меня. Я не знал, где нахожусь, не знал, что происходит в Мерсии, в Кумбраланде или в Эофервике. Не знал даже, что творится в Беббанбурге. Сын наверняка прослышал о судьбе сестры и, может, собирает воинов, чтобы отомстить за ее смерть?

– Ты насчет Этельстана не думал? – поинтересовался Финан.

– А при чем тут он?

– Нам, пожалуй, ближе до него, чем до Сигтригра, а Этельстан у тебя в долгу.

Я скривился:

– Я его люблю, но он все больше становится похож на своего деда, одурманенного Распятым. К тому же этот мелкий выскочка требует от меня присяги.

– И все-таки он в долгу у тебя, – не сдавался Финан. – Да и норманны для него такая же угроза, как для Сигтригра.

Я размышлял об этом, вот только размышлять получалось плохо. Перед мысленным моим взором стояла лишь одна картина: кричащую Стиорру вытаскивают из «стены щитов», сверкает меч, ее кровь растекается по улице. Я надеялся, что смерть ее была быстрой. Мне хотелось вспомнить ее лицо, но не удавалось, так же как вспомнить и облик ее покойной матери, Гизелы.

– Господин? – с тревогой окликнул меня Финан.

– Я слушаю.

– Скёлль и Мерсии угрожает, – продолжал он. – Раз ему не удалось захватить Эофервик, Сестер может послужить ему утешением.

– Призвав Этельстана в Нортумбрию, мы признаемся в своей слабости, в том, что не способны управлять своим королевством. К тому же ему в первую очередь нужно помочь отцу расправиться с мерсийскими мятежниками. С Кинлэфом покончено, но есть и другие бунтовщики.

– А если их уже разбили?

– Никто не знает. Но если Этельстан поможет нам побить Скёлля, то что станется с западной Нортумбрией?

Финан уловил ход моих мыслей:

– Этельстан сохранит за собой Кумбраланд?

– И сделает его частью Мерсии, – подхватил я. – Частью Инглаланда. Тогда как Кумбраланд принадлежит Нортумбрии, а мой зять – король Нортумбрии. – Я некоторое время помолчал. – И если Этельстан поможет нам, он потребует от меня присяги.

– Которой не получит.

– Пока я жив, – процедил я. – К черту христиан. И к черту Инглаланд Эдуарда. Я сражаюсь за свою страну.

– Так, значит, мы идем на восток, – подвел черту Финан.

– На восток.

– Я поведу полдюжины разведчиков, – предложил ирландец.

– Просто удостоверься, что мы можем выйти на дорогу. Потому что по ней можно быстрее всего добраться до Эофервика.

– И мы выступаем завтра?

– Мы выступаем завтра, – согласился я.

Но мы выступили в полдень, потому что охота на нас продолжалась.

Скёлль Гриммарсон жаждал мести. Когда я только-только прослышал о жестокой смерти Стиорры, первым моим порывом было броситься на убийц, но меня остановил рассудок. Скёлль, обнаружив раненого сына, наверняка испытал подобное стремление: поскакать за негодяями, нанесшими ему оскорбление, и сжить их со свету самым изобретательным способом, какой сможет изыскать его извращенный ум.

Я уступил велениям рассудка, потому что нас было меньше и нападение на Скёлля означало неизбежное поражение. А перед Скёллем такого препятствия не было. Он знал, сколько нас, и осознавал свое численное превосходство. Ему оставалось найти нас и перебить.

Вот только в гаснущем свете и дождливом сумраке предыдущего дня его разведчики, хотя и обнаружили наши следы, ведущие на восток, прозевали то место, где мы свернули к югу. Надо полагать, всю холодную и сырую ночь отряд Скёлля простоял под голыми деревьями, чтобы на заре продолжить погоню. К счастью для нас, норманны шли все дальше на восток, пока не убедились наконец, что мы сменили направление. Финан и его люди видели, как они возвращались.

– Полагаю, они заметили тут дым и теперь идут, чтобы проверить, откуда он поднимается. Господин, скоро будут здесь.

– Сколько их?

– Три корабельные команды, примерно. Сложно было подсчитать среди деревьев. Но много. Слишком много. И с ними точно Скёлль.

– Вчера я его не видел.

– Он здесь. Белый плащ трудно не заметить. И под его началом по меньшей мере три корабельные команды.

Три корабельные команды – это примерно сто двадцать воинов. На дороге мы видели гораздо больше. Это означало, что Скёлль разделил свои силы, отослав часть домой, сопровождать скот и рабов, а сам отправился с ударными силами на наши поиски.

И вот теперь он находился к востоку от нас, а это означало, что мы не можем ни вернуться на дорогу, ни продолжить путь к Эофервику. У меня не оставалось иного выбора, как идти на юг.

– Интересно, как далеко отсюда до Мамесестера? – спросил я у Финана, когда мы выезжали из усадьбы.

– По соображениям здешней хозяйки, дня два.

– Она как-то не очень уверенно говорила.

– В любом случае это недалеко.

Нам следовало идти на юг, разыскать Мамесестер, и, если мы сумеем убедить гарнизон открыть нам ворота, тогда все будет хорошо. Мне ненавистна была мысль уносить ноги и искать убежища, но идея погибнуть выглядела еще менее привлекательной, и мы отправились на юг. Впереди, как всегда, шли разведчики, но на этот раз я еще отрядил шестерых добрых воинов держаться позади дружины и следить в оба, не покажутся ли преследователи. Я пытался припомнить, как зовут коменданта Мамесестера, того самого, который не пустил меня в крепость по пути в Сестер. Треддиан! Этельстан обмолвился, что Треддиана должны сменить, и я очень надеялся, что новый командир, если его успели назначить, окажется более гостеприимным, потому как Скёлль упорно шел за нами по пятам: мне позарез требовалось укрытие за стенами форта.

Прежде чем покинуть усадьбу, я позаботился о предосторожности. Уплатил Вибург рубленым серебром и посоветовал ей взять всех своих людей, ценные вещи и скот и укрыться в лесу за усадьбой.

– Скёлль Гриммарсон идет, – предупредил я. – Он захочет узнать, видела ли ты меня. Лучше бы тебе оказаться в этот момент где-нибудь в другом месте. И другие усадьбы в долине предупреди.

Женщина вздрогнула:

– Он, скорее всего, спалит здесь все.

– Ну, значит, отстроитесь заново, как все мы делаем, – сказал я. – Мне жаль.

Мне действительно было жаль. Жаль ее, жаль Нортумбрию, жаль самого себя. Моя дочь погибла. Эта мысль не давала мне покоя, порождая острую печаль и взывая к мести. Но чтобы отомстить, мне требовались люди: воины Сигтригра или мои, оставшиеся в Беббанбурге. Заполучив их, я исполню свою клятву и предам Кумбраланд огню и мечу. Возмездие служило для меня единственным утешением.

Мы ехали вдоль уходящей на юго-запад долины, и в дальнем ее конце свернули в более широкую долину, ведущую на юг. Направление мне подсказала Вибург. Там, по ее словам, мы найдем воловью тропу на юг.

– Это старая дорога. Она всегда там была. Задолго до того, как пришли мы. – Женщина провожала нас у ворот в усадьбу. – Если встретите Хергильда с братьями, – продолжила хозяйка, – предупредите его насчет Скёлля.

Хергильд был ее мужем, и я обещал предостеречь его. По моим предположениям, ту дорогу проложили погонщики, перегонявшие стада и отары для пропитания римских поселений вокруг Мамесестера.

– Дорогу вы не пропустите, – заверила нас Вибург и оказалась совершенно права.

Шли мы быстро. Погода благоприятствовала, земля обсохла после сильного дождя. Наш тыловой дозор не поднимал тревоги, и я уже надеялся, что нам удастся оторваться от отряда Скёлля. Быть может, мы не будем даже искать убежища в Мамесестере, а снова повернем на восток и поскачем в Беббанбург.

Тут показался один из высланных вперед разведчиков. Из-под копыт его коня взлетали комья сырой земли.

– Господи помилуй, – едва слышно промолвил Финан, наблюдая за приближающейся фигурой.

– Может, заметили мужа Вибург, возвращающегося домой, – предположил я. Объяснение казалось вполне разумным. Мы знали, что даны из Долины братьев ушли в набег на окрестности Мамесестера, и я почти ожидал встретиться с ними на обратном пути.

Эдрик, привезший новости, натянул поводья.

– Беда, господин! – сообщил он. – Всадники в миле или около этого впереди. Сколько – нам не ведомо.

В голосе его не слышалось ни тревоги, ни восторга. Прозвучало так, словно поджидавшие нас трудности были как неизбежными, так и неотвратимыми.

– Скольких вы видели? – спросил я.

– Всего с дюжину, господин. Но думаю, среди деревьев их больше. – Эдрик повернулся в седле и посмотрел на север. – Дорога идет по краю леса, и в тамошних чащобах можно целую армию спрятать.

– Скот с ними был?

– Господин, я не заметил, но у всех щиты и копья.

Он говорил о том, что перед нами воины. Те, кто идет в набег за скотом, редко стесняют себя тяжелыми щитами. Они предпочитают ехать налегке, уклоняясь от схватки.

– Вас они заметили? – спросил Финан.

– Заметили, – ответил Эдрик. – Место открытое. Они показались, когда мы выехали из-за гребня.

Дорога впереди нас шла немного на подъем, а по словам Эдрика, лес, где укрывались чужаки, располагался в миле или около того за гребнем.

– Скёлль? – спросил я.

Эдрик не был уверен.

– Господин, ни одного из серых волчьих плащей я не видел. Это могут быть его люди или кто угодно другой.

Проклятье, неужели Скёллю удалось как-то опередить нас? Если у него есть люди, знакомые с этими местами, это вполне возможно. В таком случае у них за плечами отчаянная скачка. Я посмотрел на восток и на запад, но по обе стороны долины тянулись невысокие голые холмы. Если мы попытаемся скрыться от поджидающих впереди, нас обязательно заметят, когда мы будем пересекать гребень.

– А если это друзья? – предположил Эдрик.

– Единственный наш друг – это Сигтригр, – ответил я. – А это явно не он. Знамени у них не было?

– Я не видел, господин, – сказал разведчик.

– Нам их не избежать, – заявил я. – Так что пойдем и встретимся с ними.

Если это враги, что скорее всего, то, быть может, одной численности нашего отряда хватит, чтобы заставить их убраться с дороги. При условии, что нас больше, чем чужаков. В противном случае придется либо поворачивать вспять, либо скакать на восток. Всадники впереди могут оказаться людьми Скёлля, но инстинкт нашептывал мне, что вряд ли. Я был по-прежнему уверен, что Скёлль у нас за спиной, так что поворачивать нельзя, тогда как попытка уйти на восток или на запад послужит новым врагам приглашением устремиться за нами в погоню. По временам инстинкт – это единственное, на что нам приходится полагаться, и я устал убегать.

– Идем дальше, – скомандовал я.

– А если их слишком много? – поинтересовался Финан.

– Выясним, – процедил я и, пришпорив Тинтрега, махнул рукой, давая воинам знак идти вперед.

Возможно, дюжина чужаков, которых видели люди Эдрика, – это все, что нам противостоит. В таком случае мы сметем их и пойдем своей дорогой. А возможно, чутье меня подвело, и таинственные воины впереди – это союзники Скёлля, причем в количестве достаточном, чтобы окружить нас и перебить.

Я миновал невысокий подъем на дороге. Долина расширялась, воловья тропа шла прямо на юг между равнинными пастбищами. Поселений видно не было. В миле или около этого дальше дорога слегка забирала к востоку, вдоль поросшего лесом хребта, и именно в этом месте нас поджидали всадники.

– По-прежнему дюжина, – заметил Финан.

Всадники – где-то с десяток воинов – стояли неподвижно, преграждая дорогу. Теперь они наверняка увидели, сколько нас, и, если их тут всего дюжина, им самое время развернуться и обратиться в бегство. Но они не побежали.

– Следует занять позицию на гребне, – сказал я Финану. Гребень представлял собой высоту, а в любом бою выгодно располагаться выше противника. – Но не сейчас, – добавил я.

Если среди деревьев затаились еще воины, нужно заставить их думать, что мы намерены держаться дороги. Занять позиции на высоте я предпочитал в последний момент.

Их действительно оказалось больше. По мере того как мы приближались, из леса появлялись новые воины, одетые в серые кольчуги и серые шлемы. Но серых плащей ульфхеднар я нигде не замечал. Я попытался сосчитать прибывающих из густых зарослей всадников. Двадцать, тридцать, сорок, а они все добавлялись.

– Что у них на щитах? – обратился я к Финану, глаза у которого были намного лучше моих.

– Господин, пока не могу сказать. Но мне они кажутся саксами.

И я ощутил прилив облегчения. Почему? Как нортумбриец, я видел в саксах врагов. Это саксы перемалывали северян, это их амбиции призывали подчинить каждого дана и норманна и создать христианский Инглаланд. Саксы принесут в Нортумбрию свой закон, который изгонит древних богов.

– Это саксы! – воскликнул Эдрик.

Теперь я это и сам видел. Северяне любят яркие цвета и наряды, тогда как перегородившие дорогу люди были одеты в неброскую одежду.

– Семьдесят четыре, – закончил подсчет Финан. – И кресты на щитах.

– И священники, – добавил Эдрик.

Он был прав. Среди облаченных в кольчуги всадников виднелись по меньшей мере два человека в черных рясах.

– А флага по-прежнему нет, – произнес Финан озадаченно. Я видел, как он положил руку на эфес меча. – Господин, хочешь, чтобы мы поднялись на гребень?

Я покачал головой, так как не видел причины, почему военный отряд саксов должен искать драки со мной. Если честно, я даже обрадовался, потому как саксы были врагами норманнов, а враг моего врага – мой друг. Еще я ощутил досаду.

– Мы ведь в Нортумбрии, – напомнил я.

– Неужели? – спросил Финан.

– Уверен, – ответил я.

И тем не менее сильный отряд христиан с крестами на щитах и священниками в рядах оказывается далеко в глубине территории Нортумбрии. На земле страны, которую саксы хотят завоевать, и не только потому, что ею правит норманн Сигтригр, но поскольку верят, будто бы их священный долг – сокрушить язычество и заменить его почитанием пригвожденного бога. Я же мечтал о том, чтобы люди в Британии могли поклоняться тем богам и богиням, какие им нравятся, и никто не склонял бы выю перед прихотями и алчностью епископов и аббатов. В то же время я рассматривал этот засоренный священниками отряд, вторгшийся в мою страну, как возможное спасение. Если только, конечно, возглавляет его не Этельхельм Младший. Впрочем, красных плащей, в которых щеголяли дружинники Этельхельма, не наблюдалось, да и находились мы далеко от родного для него Уэссекса.

Враг моего врага должен быть мне союзником, но христиане явно готовились к бою. Воины сошли с коней, чтобы построить «стену щитов», а мальчики отвели коней обратно к деревьям.

– Они хотят драться с нами? – в некотором удивлении спросил Финан. Мы численно превосходили их, если в лесу, конечно, не прятались еще люди.

– Похоже, принимают нас за норманнов.

Подобно саксам, мы не показывали флага, а в этом далеком северном краю воины по преимуществу были язычниками, потому нас и приняли за врагов. К тому же даже мои саксы, уподобляясь северянам, носили шлемы с гребнями и плюмажами. Половину из моих дружинников составляли христиане, но выглядели они как язычники.

– Если не с нами, то с ними, – буркнул Эдрик, указывая назад.

Я обернулся и заметил неровную линию всадников на невысоких холмах к востоку. Их было человек двадцать, и они находились довольно далеко, но галопом гнали коней на юг. А потом в западной части горизонта обрисовались силуэты других всадников.

– Скёлль, – ровным голосом произнес Финан.

Конечно он, больше некому, и, наблюдая за конными, я заметил наших разведчиков, спешащих по воловьей тропе вслед за нами. Итак, Скёлль нас догнал. Его разведчики выдвигались на каждом из флангов на юг, тогда как основные силы наступали, видимо, вдоль долины. За спиной у нас находился опасный враг, а впереди «стена щитов» начала стучать мечами по ивовым доскам щитов.

– Саксы решили, видимо, что мы люди Скёлля, – предположил я.

– Если бы они так думали, им впору было бы улепетывать как зайцам, – сказал Финан. – Их очень мало!

Пусть и слабые числом, христиане явно выказывали желание драться. Они продолжали молотить клинками по разрисованным крестами щитам, бросая нам вызов подойти поближе и попробовать крепость их «стены».

Внезапно «стена щитов» расступилась, из нее выехали и направились к нам два всадника в черном. Одним из них был священник, а другой, в черном плаще поверх серой кольчуги, воином. И я узнал его.

Первым заговорил Финан. Мой старый друг в изумлении смотрел на воина, потом осенил себя крестом, так как решил, что видит призрака.

– Господин, – обратился он ко мне шепотом, – это же король Альфред!

И он почти угадал.

Приближавшийся к нам воин был вылитый король Альфред, хотя легендарный государь Уэссекса умер задолго до того, как самый младший из моих воинов появился на свет. Однако у этого человека было точно такое же вытянутое бледное лицо с печатью суровости, тот же придирчивый взгляд, та же короткая черная борода с проседью. Роднили их также прямая спина и общая скромная, спокойная манера держаться.

Звали прибывшего Осферт, и я был с ним очень хорошо знаком.

– Лорд принц! – приветствовал я его, зная, что он станет отрекаться от титула.

– Лорд Утред, я не принц, – возразил он, как и ожидалось.

– Но все равно желанный гость, – сказал я.

– Быть может.

Он даже говорил как король Альфред. Голос такой же холодный, пронзительный и твердый. На груди у него висел инкрустированный янтарем серебряный крест – единственное украшение, какое Осферт себе позволил. Черный плащ выглядел вполне прилично, но ему не хватало мехового воротника и расшитой каймы. Кольчуга была проста, как и шлем, да и сапоги, седло и сбруя исключительно из кожи и железа, эфес меча только из кожи и дерева, ножны деревянные. Он смотрел поверх моего плеча. Обернувшись, я увидел людей Скёлля на дороге примерно в миле за нами.

– Это Скёлль Гриммарсон? – спросил Осферт.

– Он самый. Откуда ты узнал?

– Я не знал. Предположил. Он гонится за тобой?

– Мне больше по душе так: он за мной следует. Так ты слышал?

– Слышал. Причем ничего хорошего.

Он хмуро наблюдал за людьми Скёлля, которые остановились в полумиле от нас, завидев перед собой «стену щитов». Разведчики, скакавшие по восточному краю долины, присоединились к основным силам, но всадники на западном краю остались, как я заметил, на возвышенности. Разумеется, это тоже были разведчики: ехали на быстрых конях и не имели громоздких щитов, сковывающих движения.

– Сейчас они сражаться не станут, – твердо заявил Осферт. – Мы превосходим их числом.

Я не был в этом уверен. Одинокий всадник покинул отряд Скёлля и стал взбираться на западный холм. Человек этот был в сером плаще и с длинным волчьим хвостом на гребне шлема. Скёлль тем временем довольствовался тем, что смотрел на нас. Я перевел взгляд на Осферта.

– Далековато ты забрался от дома, – с укором сказал я.

– Как и ты, лорд.

Я махнул рукой в сторону долины и леса:

– Нортумбрия – мой дом.

– И даны из Нортумбрии пришли пограбить фермы близ Мамесестера, – ядовито процедил он. – А мы их перебили.

– Так вот почему ты здесь?

– Вот почему мы вышли из Мамесестера, – уклончиво ответил Осферт.

– Одного из участников набега звали Хергильдом?

– Да. – Осферт слегка удивился, но не спросил, откуда мне известно это имя. – Моя работа – наказывать грабителей.

– Хвала Господу! – провозгласил сопровождавший его священник.

Мы оба оставили реплику попа без внимания.

– Так ты служишь под началом Треддиана? – осведомился я.

– Я сменил Треддиана, – пояснил Осферт. – Принц Этельстан поставил меня командовать бургом в Мамесестере.

– Очень рад, – сказал я, причем искренне.

– Рад?

– Ты заслуживаешь командной должности.

– Я уже был комендантом в Брунанбурге, – не без обиды заявил он.

– Верно, – кивнул я.

Этельфлэд поставила Осферта во главе гарнизона. Решение вызвало недовольство короля Эдуарда, которого раздражал факт, что он не первенец. Старшим был Осферт, незаконнорожденный отпрыск короля Альфреда, прижитый им от служанки прежде той поры, когда Альфред понял, что любовь к богу в нем сильнее любви к женщинам – ошибка, которой я никогда не совершал. Из всех детей Альфреда именно бастард Осферт более прочих походил на отца. До меня дошли слухи, что Эдуард, старший из законных наследников, после смерти Этельфлэд сместил Осферта с поста коменданта, опасаясь получить соперника в его лице. И вот теперь Этельстан передал под его начало гарнизон еще более важный.

– Твоему сводному брату известно, что ты командуешь Мамесестером? – поинтересовался я.

Осферт вперил в меня холодный взгляд:

– Сводному брату?

– Королю Эдуарду.

Он ненавидел, когда ему напоминают о происхождении, и сам никогда не пользовался его преимуществами.

– Скоро узнает, если уже не узнал. Посмотрим, одобрит ли он это. – Осферт нахмурился, глядя на воинов Скёлля, потом кашлянул, прочищая горло. – Мои соболезнования. Насчет дочери. Мне очень жаль.

– Мне тоже, – отрезал я и посмотрел на разведчиков Скёлля на западном гребне. – Откуда ты узнал? – спросил я, не сводя глаз с всадников, не двигавшихся с места. Минуту назад их было двадцать, а теперь осталась всего половина от этого числа, хотя в долину никто не спускался.

– Нам сообщил человек по имени Бедвульф, – ответил Осферт, и это заставило меня перевести взгляд на него.

– Брат Бедвульф? – спросил я удивленно.

– Разве он монах? Нет вроде бы. Он со своей женой путешествовал.

– Это у него прозвище такое, – отмахнулся я.

Так, значит, Бедвульф подался вместе со своей Белкой вовсе не к Арнборгу, а на юг, за помощью. Выходит, я ему обязан, и сообщать благочестивому Осферту, что Бедвульф – беглый монах-расстрига, было бы грязной неблагодарностью. Входит, Бедвульф же и рассказал про Скёлля, так Осферт и узнал, что ярл идет по моему следу.

– Так ты, значит, отправился мне на выручку? – осведомился я.

– Да. Мы выступили, как только узнали, что за тобой погоня.

Глядя на западные холмы, я обдумывал его слова.

– Ты выехал из Мамесестера, чтобы наказать грабителей, – проговорил я наконец. – Так как ты повстречался с Бедвульфом?

– Бедолага попал к ним в плен, – ответил Осферт. – Он и его жена.

От этой новости я вздрогнул.

– Как понимаю, норманны пустили ее по кругу?

– Боюсь, что так, – с болью выдавил он.

Бедная маленькая Белка, подумалось мне. Я проникся симпатией к Вибург, но если ее муж изнасиловал пленницу, то заслужил ту смерть, на которую Осферт его обрек.

– Значит, с грабителями ты расправился? – задал я вопрос.

– Шестерых мы взяли в плен, остальные погибли.

– Где те шестеро?

– Я отослал их обратно в Мамесестер.

– Они изнасиловали женщину! Казни их!

– По моем возвращении их будут судить, – высокомерно заявил он. – И если найдут виновными, то предадут смерти.

– Судить?! – презрительно бросил я. – Просто убей ублюдков.

– В Мамесестере правит закон, – отрезал Осферт. – Королевский закон.

За спиной у меня пропел рог, но я не обернулся.

– Финан, сколько их там?

– Девяносто два, – доложил ирландец. – И они приближаются. Есть еще несколько на…

– Про этих я знаю, – оборвал я его.

– Еще несколько? – переспросил Осферт. – Где?

– Разведчики, – пояснил я. – На холме.

Он посмотрел на запад, где на гребне маячили теперь всего шесть человек. Решив, что полудюжиной разведчиков можно пренебречь, Осферт перевел взгляд обратно на главные силы Скёлля. Рог запел снова, на этот раз громче и настойчивее.

– Хочет, чтобы мы смотрели на него, – проворчал я, имея в виду, что Скёлль намерен отвлечь нас от западного гребня, за которым собирались основные силы. Я продолжал стоять спиной к вождю норманнов и его всадникам. – Финан, ты его видишь?

– Да. Этот здоровенный ублюдок держится прямо в середине своего строя.

– Человек в белом плаще? – спросил Осферт.

– В шкуре белого медведя, – уточнил я. – Но в нем дух волка. Он ульфхедин.

– Ульфхедин? – удивился Осферт. – Я думал, что это просто сказки.

– Ульфхеднар – не сказки, – вмешался священник. – Хотя это большая редкость. Это воины волка. Они натираются колдовской мазью, отчего становятся как бешеные. Мой народ называет это берсеркерганг.

– Твой народ? – вскинулся я.

– Я дан, – спокойно ответил поп. Он был молодой, с серьезным лицом, на котором читались ум и суровость.

– Отец Ода обратился в веру в Восточной Англии, где поселилась его семья, – сообщил Осферт.

– Хвала Господу, – вставил Ода.

– И он состоит при мне толмачом. А также капелланом, – продолжил Осферт.

– И сколько у тебя капелланов?

Этот вопрос Осферт пропустил мимо ушей. Он достаточно хорошо знал меня и понимал, что я непременно высмею его ответ. Много лет назад, когда Осферт начал входить в возраст, Альфред стал готовить его к священному сану, но юноша мечтал о воинской славе и умолил меня взять его под свое крыло. По совести говоря, ему стоило стать попом: он благочестив и предан церкви. Верил крепко, даже страстно. Но, начитавшись христианских книг, парень решил, что клеймо рождения вне брака делает его недостойным священства. А вот про то, что ублюдкам негоже убивать данов, в писании ничего не сказано, поэтому Осферт снял рясу и облачился в кольчугу. Умом он пошел в отца, и благодаря его смышлености из него получился хороший воин. И храбрый к тому же. Отвага его, как я понимал, берет начало в глубоком страхе. Но силой воли он преодолевал страх, и это вызывало во мне восхищение. Я не только восхищался Осфертом, но и любил его, однако подозревал, что, подобно большинству христиан, он не способен принять человека, поклоняющегося другим богам. Он смотрел мимо меня, и тут рог пропел снова. Я не выказывал тревоги, и Осферт решил, надо полагать, что я не считаю угрозу нападения норманнов серьезной. В конечном счете на нашей стороне был численный перевес.

– Случайность, – заявил Осферт.

– Ты имеешь в виду шанс прикончить Скёлля? – осведомился я.

– Я имею в виду, – начал он, и в голосе его прозвучала легкая досада, – слова принца Этельстана. Он сказал, что мы можем повстречаться с тобой и тогда мне следует передать тебе послание.

– Прежде чем передашь, я хотел бы уточнить, – прервал его я. – Не поставить ли нам моих всадников рядом с твоей «стеной»?

Вопрос поверг его в замешательство.

– Это необходимо? – Он нахмурился.

– Желательно. На случай если Скёлль решит напасть.

– Не решит, – уверенно возразил Осферт.

– Я все-таки это сделаю. – И я приказал своим воинам построиться в линию справа от «стены щитов».

– Господин, щиты приготовить? – спросил у меня Рорик. Мальчики и слуги поглядывали в сторону заводных и вьючных лошадей, на которых везли щиты.

– Не нужны вам щиты, потому что норманны не полезут в драку, – заявил Осферт.

– Нам нужны щиты, – сказал я Рорику.

– Они не станут драться, – упрямился Осферт, хотя люди Скёлля медленно надвигались.

– Откуда ты знаешь? – задал я ему вопрос.

– Нас больше, – ответил Осферт, но как-то не очень уверенно.

– Нас больше, – согласился я. – Но они ульфхеднар. Дерутся забавы ради.

– Это верно, – вставил отец Ода и перекрестился. – Ульфхеднар не знают страха. Некоторые даже желают смерти, ибо верят, что заслужат почетное место в пиршественном зале Валгаллы.

Осферт внимательно разглядывал врага. Скёлль в центре строя казался громадным в своем объемном меховом плаще. Рядом с ним был худощавый всадник с длинными белыми волосами и длинной белой бородой, в светло-серой, ниспадающей до стремян накидке. Видимо, это Снорри, внушающий ужас колдун Скёлля. Он пялился на нас своими пустыми глазницами, и мне стало как-то не по себе от этого далекого взгляда. Потом чародей развернул серого коня и скрылся за рядами всадников. У воинов этих были ярко раскрашенные щиты, острия их копий поблескивали в свете зимнего дня, а их рог дразнил нас своими резкими трелями. Норманны остановились в трех-четырех бросках копья от нас, но самые младшие из дружинников Скёлля, горячие головы, погнали к нам коней, выкрикивая оскорбления, и дразнили, призывая наших сразиться с ними один на один.

– Финан, выбери тридцать человек, – негромко велел я.

– Что ты делаешь? – с тревогой воскликнул Осферт.

– Лорд принц. – Я назвал его этим титулом специально, чтобы позлить. – Ты не забыл, что находишься в Нортумбрии? И если нортумбрийский лорд намерен в своей собственной стране поохотиться на голубей, ему не требуется для этого разрешения ублюдка из Уэссекса. – Чтобы смягчить оскорбление, я улыбнулся, и Осферт промолчал.

– Ты… – начал было отец Ода, но осекся, когда Осферт предостерегающе вскинул руку.

– Лорд Утред говорит правду, – процедил он. – Пусть и нелицеприятную.

– Финан! – окликнул я, и тот подвел своего коня к моему. – Спешивайтесь и уводите лошадей в лес. Медленно.

Затем я сказал ему, что́ он найдет в лесу и как следует поступать. Финан только ухмыльнулся, потому что с нетерпением ждал начала схватки. А ее было не избежать. Заросли голых деревьев слева от нас уходили до самого западного гребня, и где-то посередине склона с веток вспорхнула стайка голубей и стала описывать круги в небе. Там кто-то прятался. Я не мог никого видеть за покрывавшим холм густым кустарником, но люди были там. Скёлль отозвал разведчиков с восточного склона, но оставил на западном, и эти воины спускались теперь медленно и осторожно по лесистому склону. Они рассчитывали, что мы их не видим, поскольку все наше внимание приковано к Скёллю и главным его силам, но вспугнутые голуби выдали их присутствие.

Осферт был умным – таким же умным, как его отец, король Альфред. Но умный – еще не значит сообразительный. «Стену щитов» он построил, получив от разведчиков весть о моем приближении. И сделал это не потому, что ожидал нападения с моей стороны, а потому, что хотел выглядеть решительным и сильным. У него явно имелось послание для меня от Этельстана, и не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, о чем оно. Осферт решил обставить все не как встречу старых друзей, но как суровое требование ко мне покориться власти Этельстана, и «стена щитов» призвана была произвести на меня соответствующее впечатление.

Тут объявился Скёлль, и Осферт не стал распускать строй, ведь не каждый противник рискнет атаковать «стену щитов». По его расчетам, Скёлль покричит немного, забросает нас оскорблениями, а потом предпочтет уйти восвояси, не теряя понапрасну людей в наскоках на прикрытый щитами отряд. Старший сын короля Альфреда верил в числа. Численный перевес был на нашей стороне, и Осферт даже представить не мог, что Скёлль ввяжется в заведомо проигранный бой.

Но наш враг уже потерял лицо, не сумев захватить Эофервик. Он повел войско на восток и был разбит, а в свое оправдание мог предъявить лишь кучку рабов да несколько голов тощего скота. Этот поход не озолотил его людей, а подобно всем викингам, он обещал привести своих последователей к богатству. Ради него они и пришли в Британию. Скёлль поклялся стать королем Нортумбрии и наградить верных ярлов землей, серебром, женщинами, скотом и рабами. А вместо этого норманнам пришлось отступать в свои усадьбы в Кумбраланде, на западном берегу. Норманнский вождь, не способный вознаградить своих людей, – это вождь, потерявший репутацию.

Скёлль увидел «стену щитов» и с ней шанс одержать победу, которая даст ему коней, доспехи, упряжь, оружие и пленников. Эта добыча ни в какое сравнение не идет с той, какой он рассчитывал разжиться в Эофервике, но отказ от сражения заклеймит его трусом и неудачником. Выбора у него не оставалось. Ему нужно было атаковать, и он видел, насколько уязвим Осферт. Я попытался поставить себя на место Скёлля. Как бы я ударил по этой «стене щитов»? Как бы разорвал ее в кровавые клочья? Ответ был для меня очевиден, а вот Осферт, при всем своем уме, его не замечал.

Атаковать «стену щитов» в лоб – дело страшное, но воины Скёлля были верхом, могли объехать строй обороняющихся и напасть с тыла. К тому же «стена» Осферта перегораживала дорогу, а с флангов оставалось ровное пастбище. Я не сомневался, что Осферт заблаговременно оттянет своих к деревьям, и всадникам Скёлля пришлось бы не слишком уютно среди зарослей кустарника и низко свисающих ветвей, да и моя конница добавила им хлопот. Но Скёлль, как я понимал, вовсе не намерен увязнуть в рукопашной на опушке леса. Его план состоял в том, чтобы окружить отряд Осферта на открытой местности, и с этой целью он послал в обход своих всадников. Эти-то люди и подкрадывались к нам под прикрытием деревьев с западного гребня. Когда главные силы Скёлля подойдут совсем близко, они выскочат из леса и ударят в тыл «стене» Осферта. Всего полдюжины копейщиков на добрых конях способны поломать строй «стены», напав сзади. Среди воинов Осферта, вынужденных отражать внезапную атаку, вспыхнет паника, и, пользуясь ею, удар нанесут главные силы Скёлля. Короткий бой плавно перейдет в избиение, и на месте, где стояла «стена щитов», останется только щедро политая кровью трава.

Финан повел наших людей к деревьям. Если Скёлль это заметит, то решит, что сакс просто уводит коней к скакунам Осферта на опушке леса. Но едва скрывшись за стволами, ирландец посадил воинов обратно в седла. По моим прикидкам, Скёлля больше заботили остальные мои дружинники, которые в данный момент разбирали щиты и копья. Я коснулся рукояти Вздоха Змея и помолился про себя, потом принял копье на толстом ясеневом древке из рук одного из мальчишек-слуг. Оставалось только ждать.

Скёлль потихоньку вел своих вперед. Младшие из его воинов крутились на расстоянии броска копья от линии Осферта, выкрикивая оскорбления и вызывая противника на бой. Я теперь хорошо разглядел Скёлля: широколицый мужчина с дремучей бородой и в шлеме с серебряными нащечниками. Он тоже кричал, но его голос сливался с остальными. Мне показалось, что он смотрит на моего старого приятеля, сидящего на лошади в середине своей «стены».

Атака начнется в любой миг, подумалось мне.

– Осферт! – воскликнул я.

– Что?

– Отводи людей к краю леса! Я хочу, чтобы твой левый фланг был защищен деревьями!

– Но зачем… – начал он.

– Выполняй! – рявкнул я.

Благодаря тому что за много лет он привык слушаться меня и еще, наверное, потому, что по-прежнему доверял, Осферт подчинился.

– Приготовиться! – крикнул я, обращаясь к «стене щитов». – Отступая, держите щиты!

И тут началось. Правда, не так, как замышлял Скёлль. Он-то ожидал, что его разведчики выскочат из-за деревьев и ударят в тыл строю Осферта. Вместо этого они появились гораздо выше по склону, и за ними гнались всадники Финана. Я насчитал шестнадцать норманнов; комья земли из-под копыт их скакунов летели в морды коням преследователей. «Только не увлекайтесь! Не увлекайтесь!» – вполголоса приговаривал я, когда Видарр Лейфсон, сам норвежец, замахом меча справа выбил из седла последнего из убегающих. Беорнот, сакс, пришпилил упавшего копьем. Затем Финан зычно скомандовал отряду прекратить погоню и спускаться вслед за ним по склону. Из леса появились с полдюжины лишенных наездников лошадей и побрели за людьми Финана. Воины Осферта уже почти достигли деревьев, когда Финан галопом провел своих перед строем, спугнув двух юнцов Скёлля, прискакавших поглумиться над нами.

– Ну-ка, пошумите немного, чтоб вас! – скомандовал я, обращаясь к «стене щитов».

– Убили шестерых, – сообщил Финан, натягивая рядом со мной поводья.

– Теперь пора сбить спесь с ублюдков.

Воины Осферта снова принялись молотить мечами по щитам. Мы с Финаном проехались вдоль «стены».

– Они вас боятся! – обратился я к людям Осферта. – Так укажите этим жалким шлюхиным детям их место!

Скёлль не двигался, его линия всадников замерла, конские копыта рыли сырую землю. Он рассчитывал, что внезапная атака испугает воинов Осферта и сделает их легкой добычей для его мечей, но вместо этого саксы стояли непоколебимо и глумились над ним. Его знаменосец помахал красивым треугольным штандартом, который держал в руках, и развернувшееся полотнище явило рисунок обнажившего зубы волка.

– Рорик! – окликнул я.

– Да, господин!

– Покажи им мое знамя.

Волчья голова Беббанбурга станет вызовом оскаленной волчьей пасти Скёлля. Я выждал, пока стяг развернется, потом медленно повел коня в направлении Скёлля. Финан держался рядом. Когда мы были на полпути, между норманнами и саксами, я воткнул острие копья в землю и нарочито перевернул щит так, чтобы волчья голова оказалась обращенной вниз. И стал ждать.

За спиной у меня послышался стук копыт.

– Осферт? – уточнил я у Финана. Я не хотел поворачиваться, чтобы не отрывать взгляда от Скёлля.

– Он самый, – подтвердил ирландец. – Со своим священником.

Осферт остановил коня слева от меня. Он молчал и просто с укором смотрел. Поп расположился позади него.

– Скёлль отправил разведчиков вдоль западного холма, – объяснил я Осферту. – По его замыслу, они должны были пробраться через лес и ударить тебе в тыл.

– Мог бы мне сказать.

– Так ты не видел их? – спросил я, делая вид, что удивлен.

Осферт надулся и грустно покачал головой.

– Спасибо, – буркнул он. Потом посмотрел на Скёлля. – Что он делает?

– Замышляет нашу смерть, – ответил я.

– Но он ведь не будет нападать?

– Не сейчас, – бросил я. – И будь твои воины верхом, это я напал бы на него.

– Мы можем… – начал он, потом осекся.

Возможно, он хотел заявить, что еще не поздно перейти в наступление, но для этого пришлось бы отвести «стену щитов» от леса, прикрывающего ее левый фланг, или предложить пригнать лошадей, что означало расформировать «стену» и тем самым дать Скёллю шанс для атаки.

– Мне стоило оставить воинов в седлах, – выдавил Осферт.

– Стоило, – спокойно согласился я.

– Мой отец… – пробормотал он, но не закончил.

– Что твой отец?

– Он всегда говорил, что ты дурак. Но умный дурак, когда дело доходит до боя.

Я расхохотался, и как раз в этот миг Скёлль тронул коня вперед. Нас было четверо, вот и он выбрал троих из своих воинов. Все они неспешно ехали к воткнутому в землю копью, наряду с перевернутым щитом означавшему, что мы хотим устроить переговоры.

– Не будет он сейчас сражаться, – заявил Финан.

– Почему? – спросил я.

– Колдуна своего не взял.

– А какая разница? – осведомился Осферт.

– Собирайся ярл драться, он захотел бы, чтобы мы посмотрели на его колдуна и испугались, – пояснил ирландец.

Очень может быть, что это правда. Мне вспомнилось, как чародей советовал Скёллю не нападать на Эофервик и как это предсказание оказалось истинным. И я только что наблюдал, как Снорри повернулся к нам спиной и поскакал прочь.

– Да и свое волшебное снадобье они не использовали, – с пренебрежением добавил отец Ода.

– Откуда ты знаешь? – спросил Осферт.

– Они бы орали как безумные, а возможно, даже кинулись на нас.

Когда Скёлль подъехал ближе, мы замолчали. Я смотрел на него. Передо мной был человек, убивший Стиорру, и ярость вскипела во мне. Финан потом рассказывал, что меня трясло и я не заметил руку, которую он положил мне на плечо. Помню только желчный ком, поднимавшийся внутри меня по мере приближения норманна. Ярл оказался моложе, чем я ожидал, лет примерно сорока. Широкий в плечах, он выглядел еще объемнее за счет накинутой на плечи просторной белой шкуры, под которой блестели кольчуга и золотой молот. В бороде поблескивала седина, а выбивающиеся из-под инкрустированного края шлема волосы были белыми. Лицо избороздили глубокие морщины, широкий нос свернут набок, взгляд прищуренных голубых глаз был колючим. Некоторое время он молчал, только рассматривал нас со своего рода любопытством, а когда заговорил, то его манера речи показалась на удивления мягкой.

– Так мы нашли тела Энара и Ньялла, – сообщил норманн. – Энар был безмозглый болван, но из Ньялла мог выйти толк. Кто убил их?

– Я.

– Почему их привязали к дереву? Старик, ты ведь не трус.

– Что он говорит? – прошипел Осферт.

– Ничего существенного, – ответил поп. – Одни оскорбления.

– Так кто ты? – обратился ко мне Скёлль.

– Человек, убивший Энара и Ньялла.

Скёлль вздохнул, а спутники смотрели на меня с неприкрытой злобой. Все трое – в серых волчьих плащах, с обветренными узкими лицами. У одного – черная борода, заплетенная в две короткие косицы, у второго – поперек смуглой физиономии, от одной скулы до другой, шел рубец, и казалось, будто у него две пары ноздрей. Третий широко улыбался мне, показывая, что зубы у него сточены в острые клыки.

Скёлль снова вздохнул и устремил глаза в небо, будто ища там вдохновения. На правом боку у него висела тяжелая секира, притороченная к луке седла ременной петлей, а на левом – здоровенный меч в кожаных ножнах. Эфес его был из тусклой стали, рукоять обмотана волчьей шкурой. Я понял, что это и есть Грайфанг – меч, убивший мою дочь. Скёлль перевел взгляд на меня.

– Ты привел колдуна, – сказал он, кивнув на Осфертова попа. – Ты так сильно меня боишься?

– С какой стати мне бояться такого неудачника, как ты? – спросил я. – Ты, как испуганное дитя, улепетывал из Ирландии, и, как я наслышан, баба прогнала тебя из-под Йорвика.

Ярл кивнул, признавая справедливость этих слов.

– Но та баба мертва, – заявил он. – Я убил ее.

В этот миг мне хотелось одного – выхватить Вздох Змея и распустить мерзавца на кровавые ленты, но усилием воли я обуздал себя.

– Ты убил женщину, – протянул я. – Ты храбрец.

– Она была храброй, это точно. – Скёлль пожал плечами. – Но не стоило ей выходить против нас.

– Она была чародейкой, умевшей творить заклятье черепа, – продолжил я. – Твой колдун достаточно могуществен, чтобы отвести это проклятие?

Скёлль уставился на меня, взвешивая мои слова.

– Раз она была такой сильной чародейкой, то почему погибла?

– Норны сказали ей, что пора умереть, – ответил я. – Что пришло ее время. Но в смерти ее был смысл.

– А тебе-то откуда знать? – поинтересовался он.

Говорил он все так же спокойно, но я подметил, что он и его спутники при упоминании заклятья черепа коснулись молотов на груди. Такого, насколько я знал, не существовало, но одной угрозы хватило, чтобы встревожить Скёлля.

– Так с чего ты взял, что в ее смерти был смысл? – снова спросил он.

– Потому что она говорила со мной во снах, ясное дело.

– Старик, ты сочиняешь, как ребенок.

– А смысл ее смерти заключался в том, – продолжил я, – чтобы послать тебя в Нифльхейм, где Раздиратель Трупов будет терзать твою плоть до конца времен. Ты станешь корчиться в муках, рыдать, как младенец, и плакать, как дитя. Чародейка сказала, что червь обглодает мясо с твоих костей, но ты никогда не умрешь. И пока будешь страдать и хныкать, до ушей твоих будет доноситься смех героев, пирующих в Валгалле. Вот что она поведала мне.

Это его напугало. Я увидел, как рука его снова потянулась к молоту, но он одернул себя и вместо этого положил ладонь на широкое лезвие секиры.

– Старик, болтаешь ты храбро. А дерешься так же храбро? – Он ждал от меня ответа, но я молчал. – Хочешь сразиться со мной сейчас?

– Я хочу убить тебя.

Ярл расхохотался:

– Старик, так выходи на бой.

– С какой стати мне пачкать свою славу, сражаясь с таким неудачником, как ты? – дразнил его я.

– А у тебя есть что пачкать? – Он осклабился.

– Я тот самый старик, который одолел в поединке твоего сына, – заявил я. – Этой славы тебе довольно?

Тут Скёлль наконец вспыхнул. Ему на удивление долго удавалось сдерживаться, но при этих моих словах он ударил шпорами коня и свесился с седла, выдрав из земли мое копье. Но прежде, чем он успел нацелить громоздкое оружие, я выхватил Осиное Жало – мой короткий клинок, – ударил Тинтрега в бока и ткнул острием в спутанную бороду норманна.

Трое его спутников наполовину обнажили мечи. Финан оказался еще проворнее, и Похититель Душ уже покинул ножны, но замер в воздухе, когда я вонзил Осиное Жало в бороду Скёлля. Хотел ли я убить его? Да. Но лошади наши немного переступили прежде, чем острие коснулось кожи, а жеребец воина с заплетенной в косицы бородой помешал Тинтрегу шагнуть ближе. Избегая Осиного Жала, Скёлль вынужден был откинуть голову.

– Довольно! – рявкнул Осферт. – Лорд, опусти меч, – попросил он меня более спокойным тоном. – Пожалуйста, опусти.

Финан убрал Похитителя Душ в ножны. Сделал он это очень медленно, нарочито не спеша. Потом, наклонившись в седле и по-прежнему двигаясь с крайней осторожностью, опустил мою руку.

– Это переговоры, господин, – с укором напомнил он. – Переговоры.

– Что они говорят? – спросил у меня Скёлль.

– Что у тебя нет чести, – процедил я.

– Кто ты такой?

– Человек, который убьет тебя, – ответил я. – И поклявшийся при этом богам, что, когда ты будешь подыхать, в руке твоей не будет меча.

– Дед, ну и напугал ты меня. – Он осклабился.

– Что он говорит? – осведомился теперь уже Осферт.

– Ребячьи оскорбления, – пренебрежительно отмахнулся отец Ода.

Скёлль с силой вогнал копье обратно в землю и повернул лошадь к своим. Я тоже развернул Тинтрега, который дернул головой и заржал. Осферт положил руку в перчатке ему на уздечку, словно боялся, что я вновь попробую напасть на норманна.

– Ты предложил перемирие, – обратился он ко мне. – Зачем?

– Потому что хотел посмотреть на человека, которого убью, – ответил я. – И если бы твои воины сидели на конях, мы могли бы покончить с ублюдком прямо сейчас.

– Я пришел, чтобы найти тебя, – возразил Осферт. – А не затевать войну с Нортумбрией.

– Война сама нашла тебя, – отозвался я. – Так что теперь дерись.

– О чем вы говорите? – потребовал сообщить Скёлль.

– Скажи им, пусть убираются восвояси, – настаивал Осферт.

– Ты не хочешь сражаться?

Осферт нахмурился. Он понимал, что мы превосходим отряд Скёлля числом и что в итоге мы одолеем норманнов. Но понимал и то, что тем самым втравит своих людей в чисто нортумбрийскую распрю, а Этельстан и король Эдуард вовсе не будут счастливы узнать, что западные саксы и мерсийцы пролили свою кровь в междоусобной борьбе между двумя язычниками.

– Я пришел, чтобы найти тебя, – упрямо повторил он. – И у меня нет причин сражаться с этим человеком.

– Он же напал на вас!

– Но атака не удалась. – Осферт выпустил уздечку Тинтрега и отвел своего коня немного в сторону. – Скажи ему, пусть возвращается к себе домой.

Я наклонился и ухватился за древко копья.

– Мой принц решил пощадить твою гнилую жизнь, – обратился я к Скёллю. – Он советует тебе убираться восвояси, если ты не хочешь обрести неглубокую могилу в этой долине.

Выдернув копье, я развернул коня и поскакал вслед за Осфертом.

– Вы трусы! – выкрикнул Скёлль. – Убегаете, как рабы!

И тут он был совершенно прав.

Мы превосходили их числом, и мы бежали. Ну, если точнее выразиться, ушли.

Меня подмывало напасть. Ненависть к Скёллю нашептывала мне, что мои люди сумеют одолеть врага, но разумом я понимал, это оказалась бы неполная победа, купленная дорогой ценой. С обеих сторон было бы много павших, хотя, поскольку все верхом, большинство бы уцелело. В конных сражениях так бывает часто: едва создается впечатление, что один из противников начинает одолевать, как другой обращается в бегство, и битва становится скачкой на скорость. Здравый смысл, та малая его толика, которую удалось мне сохранить в присутствии убийцы Стиорры, подсказал, что в схватке верхом между примерно равными силами обе стороны ослабеют, но ни одна не добьется решающего перевеса. Я желал сойтись в бою со Скёллем и убить его. Но в то же время хотел быть уверен, что сражусь с ним один на один и, прежде чем убить, разоружу, чтобы его мерзкая рожа не оскорбляла мой взор в пиршественном зале Валгаллы.

Если бы воины Осферта присоединились к моим, наша победа стала бы неизбежной, но Осферт был прав. Со Скёллем он не ссорился, да и, честно говоря, вовсе не должен был вести войско в Нортумбрию. Вернись он в Мамесестер с докладом, что потерял два десятка человек в схватке, совершенно его не касавшейся, ему почти наверняка придется распрощаться с командованием мамесестерским гарнизоном.

– Извини, – попросил он меня, пока мы скакали прочь.

– Извинить? За что?

Вид у него был смущенный.

– За твою дочь. И за надежду на месть.

– Моя дочь будет отмщена, – заверил я.

– Я молюсь об этом.

– Вот как?

– Я молюсь за тебя, – признался он, по-прежнему смущаясь. – Я всегда это делаю.

– Думаешь, твой бог хочет, чтобы Скёлль умер?

– Я думаю, что мой бог плачет по Инглаланду, – ответил он. – Думаю, что мой бог хочет мира.

– А Нортумбрия?

На миг мне показалось, что Осферт не вполне понимает, о чем я говорю, но потом он ощетинился:

– Бог хочет, чтобы христианами Нортумбрии правил христианский король. Одна вера, один язык, один народ.

– Значит, вы покорите нас? Заставите встать на колени?

Его губы тронула легкая улыбка.

– Есть и другой путь.

– Какой еще другой путь? – резко спросил я.

– Путь согласия и переговоров, – ответил он, не обращая внимания на мою ухмылку. – Тебе известно, что приуроченный к Пасхе витан состоится в Мерсии?

– Нет, я не знал.

– Это будет первый объединенный витан Мерсии, Восточной Англии и Уэссекса, – продолжил Осферт. – И принц Этельстан считает, что тебе стоит присутствовать на нем.

– Это и есть его послание?

– Да, оно самое.

Я ожидал услышать требование принести Этельстану присягу, хотя, по здравом размышлении, казалось маловероятным, чтобы принц поделился этой своей идеей с кем-то еще. Он решил вытащить упрямца на пасхальный витан, где сможет нажать на него лично. По крайней мере, таков был ход моих мыслей.

– А с какой стати мне туда отправляться? – огрызнулся я. – Ведь у меня отобрали владения в Уэссексе и Мерсии.

– Тебе следует спросить у самого принца Этельстана, – сказал Осферт. – Мне только поручено передать сообщение.

– Сейчас мне нужно найти Сигтригра, – заявил я. – Это куда важнее, чем какой-то злосчастный сход витана.

Два дня спустя мы въехали в Мамесестер. Это был новый бург, выстроенный вокруг древнего римского форта, что стоял близ реки Медлок на невысоком холме в форме девичьей груди, от которого он и получил свое название. Мои люди прозвали его Титьсестер. Стена из бревен на земляной насыпи окружала новые улочки с крошечными домами. Однако истинной твердыней бурга являлся старый форт. Копыта наших лошадей звонко стучали по мощенной камнем дороге, сбегавшей через сдвоенную арку северных ворот форта, построенных, как и стены Сестера, из камня. Вот только мамесестерский камень был темнее. Нижние ряды кладки густо поросли мхом, но верхние выдавали следы ремонта в тех местах, где стены выщербились за многие годы. На воротах старинного форта гнили труп и отрубленная голова одного из мятежников Кинлэфа. Обе части тела были прибиты тут гвоздями, и птицы пировали, раздирая смердящую плоть.

– Мне вот интересно, – пробормотал Осферт, когда мы проезжали мимо этих зловещих трофеев, – почему Сигтригр не разместил здесь свой гарнизон первым?

– Быть может, потому, что это не Нортумбрия?

– Кто знает? Факт то, что здесь однозначно не Нортумбрия.

Мой зять, а точнее, теперь бывший зять вполне мог укрепить Мамесестер, но, по правде сказать, ему едва хватало сил, чтобы удерживать Эофервик и Линдкольн. Другими крупными крепостями в Нортумбрии правили местные лорды, как я в Беббанбурге, и за время моих поездок, занявших несколько последних недель, я убедился, что эти лорды вовсе не всегда склонны исполнять указы Сигтригра. Эдуард Уэссекский требовал от всех своих подданных покорности, но Нортумбрию населяли викинги, которые могли подчиняться, а могли и не подчиняться тому, кто величал себя королем в Эофервике.

– Нортумбрия была некогда великой державой, – напомнил я Осферту, когда мы дошли до середины древнего римского форта. – Скотты платили нам дань, мерсийцы боялись нас. Золото лилось рекой.

– Все переменилось с вторжением данов, – сказал он.

Воины Осферта рассосались среди боковых улочек, где обитали их семьи. Мамесестерский форт напомнил мне Сестер, потому что римляне строили свои крепости по единому образцу. Возведенные ими здания давно обрушились, но новые дома, склады и конюшни возникли на тех же самых местах. В Сестере до сих пор сохранился древний господский дом, но тут такой построили из бревен и покрыли соломой, а рядом с ним возвели новую церковь, по размерам даже больше господского дома. Где бы саксы ни селились, они обязательно сооружали церковь.

– Я выделю тебе дом для размещения, – устало сказал Осферт, соскользнув с седла и передав поводья слуге.

Дождавшись, когда я слезу, второй слуга принял Тинтрега.

– Мы здесь долго не пробудем, – пообещал я, поморщившись от боли в спине.

– Вашим лошадям нужен отдых, – настаивал Осферт. – Да и тебе тоже.

Это было правдой. На что уж выносливым зверем был Тинтрег, но и он не раз споткнулся на пути до бурга, бока его покрывала пена.

– Два дня, – уступил я скрепя сердце. – А потом мне нужно найти Сигтригра.

Осферт замялся, и я подумал, что он снова хочет напомнить про витан и попросить меня принять в нем участие, но понял, что только даром потратит свое красноречие.

– Беттик покажет тебе твои комнаты. – Он кивнул в сторону своего дворецкого, одноглазого человека с хромой ногой.

– А мои люди?

– Их накормят и устроят, – пообещал Осферт. Его внимание уже переключилось на двух молодых священников, принесших ему листы пергамента. – Обедаем мы в большом доме! – бросил он, спеша по делам.

– Он прям вылитый отец, – обратился я к дворецкому.

– Господин, какая жалость, что он не увенчан отцовской короной, – сказал Беттик.

Я удостоверился, что моих людей покормили и разместили, дал бесполезный наказ не затевать драк в тавернах и направился за Беттиком в дом на южной окраине форта. Один из тех, где сохранились римские стены, хотя штукатурка на них осыпалась, а кровля была из соломы. Внутри размещались небольшая передняя комната, где, как я предположил, была раньше лавка, и более просторное хозяйское помещение с кроватью, столом, стулом, подстилкой на полу и очагом. На улице потеплело, и я отказался от предложения Беттика разжечь огонь. Со мной пришел и мой слуга Рорик.

– Принеси мне что-нибудь поесть и немного эля, – велел я ему. – И для себя тоже.

– Я покажу тебе, где раздобыть провизию, парень, – предложил Беттик, заметив замешательство Рорика.

– Где ты потерял глаз? – спросил я у дворецкого.

– В Восточной Англии, господин. Жарко там было два года назад.

– Мне там сражаться не довелось, – отозвался я. Пока Эдуард завоевывал Восточную Англию, я по большей части сидел в Сестере.

– И очень жаль, господин, – сказал Беттик. Он смолк. Я вопросительно взглянул на него, и он пожал плечами. – Король построил нас перед рвом. Даны оттеснили нас в ров, и мы потеряли хороших людей.

– Он построил вас перед рвом? Не позади него?

– Он счел, что так мы не отступим в бою.

– Когда-то я возлагал на него надежды, – с унынием пробормотал я.

– В итоге он побил данов, – заявил Беттик, но эта похвала шла не от чистого сердца. – Господин, я покажу твоему пареньку, где взять еду.

Когда они ушли, я отстегнул пояс с мечом, стащил через голову тяжелую кольчугу с засаленной кожаной поддевкой, потом растянулся на кровати и уперся взглядом в грязную солому. Я пытался вспомнить лицо Стиорры и не мог. Помнил ее живость, ее быструю улыбку, ее ум. Где теперь ее дети? Я зажмурил глаза, стараясь удержать слезы, и до боли в пальцах сжал молот. Проклятие разразилось, но исчерпано ли оно? Я потратил несколько недель жизни, пересекая Британию, чтобы помочь человеку, не нуждавшемуся в помощи. Затем шел за противником полпути до Эофервика, а в итоге оказался в мерсийском бурге, где слышался звон колокола, сзывающего верующих к полуденной молитве. Я подумал про Беббанбург, где волны беспрестанно разбиваются о песок и ветер гудит над главным домом – холлом – и где мне следовало бы сейчас находиться.

– Господин, мое почтение, – произнес голос.

Я не слышал, чтобы кто-то входил в комнату, и поэтому вздрогнул. Сел, ища глазами Вздох Змея, а потом расслабился.

Это была Мус, известная также как Сунгифу, сестра Гомерь, вдова епископа, шлюха и возмутительница спокойствия.

– Разве тебе не полагается сейчас молиться? – язвительно спросил я.

– Мы всегда молимся, – последовал ответ. – Вот, господин.

Она протянула мне что-то, завернутое в тряпицу. В свертке обнаружился кусок кровяной колбасы.

– А это немного вина из запасов лорда Осферта, – добавила она, поставив к моим ногам флягу.

– Лорда Осферта?

– Он ведь сын короля, разве не так?

– Незаконнорожденный.

– В народе и лорда Этельстана так называют.

– Нет, его родители были женаты. Я знаю священника, который повенчал их.

– Правда? – она передвинула стул и села напротив меня.

– Истинная.

– Так, значит… – начала женщина, потом замялась.

– Так, значит, Этельстан – законный наследник своего отца.

– Но… – протянула она и снова замялась.

– Но у мелкого говнюка Эльфверда есть могущественный дядя, – опять договорил я за нее.

– Этельхельм?

– Жена которого замужем за Эдуардом.

– Король ведь отослал ее, – выпалила Мус. – И взял себе другую женщину.

– За лордом Этельхельмом стоят четыре или пять сотен воинов, – заметил я. – А у новой женщины армии нет, только красивые титьки. – Мус захихикала, и я строго посмотрел на нее. – Тебе вроде как не полагается смеяться над такими шутками. Ты ведь монахиня.

– Разве я похожа на монахиню?

На ней было светло-желтое льняное платье, кайму которого, как я заметил, приглядевшись, украшали вышитые голубые цветочки. Дорогое.

– Так ты не монахиня?

– Господин, я была всего лишь послушницей.

– Послушницей? Слово-то какое.

– И меня отвергли, – печально промолвила Мус. – Аббатисе я не понравилась.

– Так чем ты… – начал я, но решил, что этот вопрос задавать не следует.

– Помогаю в господском доме, – все равно ответила она. – Лорду Осферту-то я нравлюсь. – Увидев выражение моего лица, женщина рассмеялась. – Господин, он бы не прочь, только бога своего боится.

– Мужчины глупы. – Я тоже рассмеялся. – И глупыми их делают женщины.

– Это наше ремесло, – подтвердила она с улыбкой.

– Для некоторых – да, – согласился я. – Но жизнь несправедлива. Не все женщины красивы.

– Мне говорили, что твоя дочь была прекрасна.

Я улыбнулся. Почему-то разговор с Мус о Стиорре не причинял боли.

– Да. Она была смуглой, как ты, и высокой. Красота ее была яркой.

– Мои соболезнования, господин.

– Это была судьба. Просто судьба. – Я отпил глоток из фляги и нашел осфертово вино кислым. – Так ты теперь служанка?

– Я руковожу девушками в господском доме и на кухне, – ответила она. – И пришла сюда попросить тебя об услуге.

Я кивнул:

– Излагай.

– К нам недавно поступила девушка. Мне думается, ты ее знаешь. Винфлэд, рыжеволосая.

– Белка, – вырвалось у меня.

Мус засмеялась:

– Очень похожа на белку, правда. Они с мужем работают при кухне.

– Он был монахом и отрекся от пострига, – сообщил я.

– Вот как? – В ее голосе прорезалось удивление.

– Сиськи Белки показались ему приятнее жизни в молитве.

– Множество монахов наслаждаются и тем и другим, – заметила Мус. – Господин, я прошу тебя поговорить с Винфлэд.

– Я?!

– Тебе известно, что с ней произошло?

– Ее изнасиловали.

– Многократно, – добавила женщина.

На пороге внутренней комнаты появился Рорик, смешавшийся при виде Мус.

– Господин, я принес хлеб и сыр, – пролепетал он. – И еще эль.

– Поставь на стол, – велел я. – А потом ступай и помой Тинтрега.

Мальчишка смотрел на Мус и медлил.

– Ступай! – отрезал я. Он вышел. Я повернулся к Мус. – Поешь сыра.

Она покачала головой:

– Господин, они причинили ей вред.

– Она не первая и не последняя.

– Бедняжка плачет по ночам.

– И брат Бедвульф ее не утешает?

– Он слабый человек.

Я хмыкнул язвительно:

– И ты хочешь, чтобы это я пошел и утешил ее?

– Нет, – с силой возразила она. Мус выглядела такой красивой и хрупкой, но в ее маленьком теле крылся стальной стержень.

– Тогда чего ты хочешь?

– Ты знаешь, что говорят о тебе люди?

Я хохотнул:

– Что я старый. И называют меня Утредэрв. – Это означало «Утред Проклятый». – А еще величают убийцей священников и дали прозвище Элдордеофол – «Повелитель демонов».

– Про тебя говорят также, что ты добр, щедр и караешь всякого, кто изнасилует женщину.

– Последнее – правда, – буркнул я.

– Ты даже не разрешаешь своим дружинникам бить их жен.

– Иногда разрешаю.

Впрочем, такое случалось редко. Я видел, как отец бил мою мачеху, и это выглядело мерзко. Что до насилия, я наблюдал, как это было с дочерью Рагнара и с Хильдой, и очень немногие из преступлений вызывали во мне более свирепую ярость.

– Ты имеешь в виду, что я мягкотелый? – с вызовом спросил я у Мус.

– Нет. Просто Винфлэд должна знать, что не все мужчины насильники или слабаки.

– И мне по силам убедить ее в этом? – с сомнением спросил я.

– Ты Утред Беббанбургский. Тебя все боятся.

– Даже ты? – Я снова хохотнул.

– Господин, ты повергаешь меня в трепет, – заявила она с улыбкой. – Ты поговоришь с ней?

– Мус, когда мы в последний раз виделись, ну, если не считать этого года, я пригрозил спустить тебе кожу со спины, – напомнил я.

– Вот уж не верю. Ты хоть раз сек женщину?

– Нет.

– Значит, я была права. Так ты поговоришь с Винфлэд?

Я отхлебнул еще кислого вина.

– Через два дня мы выступаем, – сказал я. – У меня дел по горло.

Истина заключалась в том, что заниматься мне, в общем-то, было нечем, только ждать, когда лошади отдохнут, но я не понимал, чем могут мои слова помочь Белке, да и не имел желания разговаривать с ней. Ну что я ей скажу?

– Она ведь христианка? – спросил я. – Так почему бы ей не поговорить со священником?

Мус издала в ответ пренебрежительное восклицание.

– Или с тобой? – предложил я.

– Со мной она поговорила. И мне показалось, что ты можешь ей помочь.

Настал мой черед издать пренебрежительное восклицание.

– Мус, я ухожу в Эофервик. В Эофервик и в Беббанбург. Возвращаюсь домой.

– Едва ли, господин, – тихо ответила Мус.

– Едва ли? – Поначалу я решил, что ослышался. Потом пожал плечами. – Не важно, что ты думаешь. Я должен ехать, должен найти Сигтригра. Не хочу попусту тратить время на споры, так что поверь мне: мы идем в Эофервик.

– Ты не найдешь там короля Сигтригра, потому что его вызвали в Тамвеортин.

Я уставился на нее:

– Вызвали?

– Пригласили, господин.

– Сигтригра? В Тамвеортин?

Тамвеортин – мерсийский бург. Этельфлэд очень его любила и построила там дворец, достойный короля.

– Откуда ты знаешь? – спросил я, все еще отказываясь поверить в эту новость.

– Я служанка в господском доме. Ты бы удивился, узнав, какие вещи приходится нам слышать. Нас не замечают, если не считать, что мы подаем им еду, эль, и не только.

– Кто его пригласил? – спросил я, хотя уже знал ответ. Тамвеортин, подобно Глевекестру, Винтанкестеру или Лундену, один из немногих бургов, где король мог обрести столь любимую им роскошь.

– Король Эдуард, ясное дело, – подтвердила Мус. – Он решил, что королю Сигтригру следует присутствовать на пасхальном витане, так что ты пробудешь тут еще по меньшей мере неделю и у тебя будет время поговорить с Винфлэд.

Я с рыком вскочил. Какая наглость со стороны Уэссекса! Единственная причина, по которой Эдуард мог пригласить Сигтригра на заседание витана, – это потребовать от него вассальной клятвы! Публично унизить его и сделать карманным королем!

– Он не приедет, – сердито заявил я.

– Эдуард?

– Сигтригр. Он не приедет.

– Господин, а если приедет, ты поговоришь с Винфлэд? – Она помедлила. – Пожалуйста. Ради меня.

– Ради тебя, Мус, я соглашусь, – буркнул я. – Но мы все-таки выступаем в Эофервик через два дня.

– Почему?

– Потому что Сигтригр не захочет покориться Эдуарду.

Но к ночи прибыл гонец от Этельстана.

Послание подтверждало, что Этельстан явится на витан в Тамвеортине и милостью Божией король Сигтригр Нортумбрийский принял приглашение короля Эдуарда. Оно заканчивалось призывом ко всем священникам, монахам, монахиням и мирянам Мамесестера помолиться о даровании мудрости участникам собрания.

Выглядело так, словно Сигтригр готов опуститься на колени, а мне придется поговорить с Белкой.

Существуют два способа повесить человека: быстрый и медленный. Первый означает милосердную смерть, а второй вызывает мучительную пляску.

Наутро после нашего приезда Осферт вершил суд в большом зале Мамесестера, мрачном и темном здании из дуба и с соломенной кровлей, на римском каменном основании. Подсудимых было мало, большей части из них предъявили обвинение в воровстве и приговорили к порке на площади между господским домом и новой церковью. Отец Ода обещал помолиться за каждого из них, хотя от молитвы мало проку, когда плеть сдирает кожу с костей.

Последними предстали перед судом шестеро данов, включая Хергильда, оказавшегося коренастым краснолицым человеком средних лет. Их обвинили в краже скота и в насилии. Потом спросили, признают ли они себя виновными. Единственным ответом стал плевок, который один из подсудимых сцедил на пол. Отец Ода выступал в качестве толмача, и, когда Осферт объявил всех шестерых виновными, поп предложил им возможность креститься, но они не поняли смысла предложения.

– Вас омоют, – пояснил священник-датчанин. – И вы предстанете перед правосудием Господа всемогущего.

– Ты про Тора говоришь? – уточнил Хергильд.

Другой норманн спросил, означает ли правосудие христианского бога, что им сохранят жизнь.

– Нет, конечно, – возразил поп. – Сначала вы должны умереть.

– И ты хочешь искупать нас?

– В реке, – сказал священник.

Я настоял, чтобы Винфлэд, Белка, наблюдала за процедурой и провела в зале те две или три минуты, которые длился суд. Ее трясло. Я склонился к ней:

– Они все насиловали тебя?

– Все, кроме одного, господин.

Дрожащим пальцем она указала на младшего из шестерых. Это был парень лет шестнадцати-семнадцати, широкоплечий, с соломенными волосами и готовый, как и Винфлэд, удариться в слезы.

– Он не прикасался к тебе?

– Он был добр.

– Пытался остановить насильников?

Белка покачала головой:

– Но когда все кончилось, он накрыл меня плащом, дал чего-то выпить и сказал, что сожалеет.

Осферт потерял терпение.

– Согласны они обратиться в веру? – спросил он у священника.

– Нет, господин, – сурово ответил отец Ода.

– Тогда уведите их отсюда и повесьте.

Я поднялся с места.

– Лорд! – Чудно было называть Осферта лордом, хотя как сын короля и как комендант бурга он имел полное право на этот титул. – Я хочу попросить об одолжении.

Осферт тоже было встал, но теперь замер, положив одну руку на подлокотник кресла.

– Лорд Утред? – Он чуял подвох.

– Эти люди – нортумбрийцы. И я прошу, чтобы они были преданы смерти нортумбрийцами.

– Почему? – спросил Осферт.

– Моим людям нужно поупражняться, – назвал я причину, совершенно не соответствующую истине.

– Каким образом?

– Исполнив твой приговор и повесив этих преступников, – ответил я и заметил, что он все еще колеблется. – Ты можешь послать людей убедиться, что мы всех их вздернули. – Осферт явно опасался, что я отпущу норманнов. – К тому же они совершили преступление в отношении нортумбрийки. – Я положил руку на худенькие плечи девушки. Насколько мне известно, она происходила из Мерсии, но Осферт наверняка этого не знал, а если бы и знал, ему плевать, откуда взялась Белка. – Так что было бы вполне уместно, – подвел я черту, – позволить нортумбрийцам наказать нортумбрийцев за преступление, совершенное в Нортумбрии.

– Но тут Мерсия, – заявил он упрямо. – И на них должна обрушиться кара мерсийского правосудия.

– Веревка будет мерсийской, – пообещал я. – И я просил бы тебя оказать милость, завязав ее на их шеях.

Я сделал упор на слове «милость». Осферт мог не одобрить меня, но прекрасно знал, что я заботился о нем и оберегал его с юных лет. Он помедлил, потом кивнул.

– Лорд Утред, повесь их в полдень, – распорядился он, после чего зашагал к выходу в сопровождении двух клириков, служивших при нем секретарями, но в дверях остановился и указал на отца Оду. – Отче! Ступай с лордом Утредом. Доложишь мне о смерти осужденных.

– Господин, будет исполнено. – Отец Ода поклонился.

– Ты, девушка, тоже идешь, – обратился я к Винфлэд.

– Господин… – Она хотела было возразить.

– Ты идешь!

Дворецкий Беттик разыскал, по моей просьбе, полдюжины скрученных из кожи веревок. Одолжив также полдюжины лошадей, мы отправились предавать пленников смерти. Руки данов уже были связаны, и нам оставалось только провести их через южные ворота к мелкому броду через Медлок. На дальнем его берегу стояли несколько домиков, амбар, загон для скота, а за ними росла небольшая дубрава. Я усадил Винфлэд на смирную кобылу, все равно перепугавшую ее, и взял лошадь под уздцы.

– Есть два способа повесить человека, – сообщил я девушке. – Быстрый и медленный.

Она смотрела на меня круглыми глазами, слишком испуганная, чтобы вымолвить хоть слово.

– Быстрый способ – он милосердный. Человек умирает, не успев этого понять.

Белка цеплялась обеими руками за луку седла.

– Тебе доводилось прежде ездить верхом? – спросил я у нее.

– Только когда мы путешествовали с тобой, – пропищала она так тихо, что я едва расслышал.

– Кобыла тебя не сбросит, – заверил я. – Успокойся, опусти ноги. Так вот, я говорю, что есть быстрый способ и медленный. Чтобы повесить быстро, нужно найти длинную ветку и закрепить на высоте примерно двух древков копий. Ты меня слушаешь?

– Слушаю, господин.

– Длинной она должна быть потому, что ее пригибают к земле. Ты набрасываешь на конец ветки веревку и тянешь вниз, пока до грунта не останется всего одно копейное древко. Что я только что сказал?

– Нужно наклонить ветвь до одной длины древка.

– Хорошая девочка. Так вот, наклонив ветку, ты закрепляешь ее, потом берешь еще веревку, привязываешь один конец к ветке, а другой – к шее пленника. Получается лучше, если затянуть узел у него под ухом. Ты меня поняла?

– Поняла, господин.

Она опустила ноги, пытаясь дотянуться до стремян. Скакавший за нами отец Ода наклонился в седле, прислушиваясь к разговору.

– Значит, у тебя есть пригнутая к земле ветка, и человек привязан за шею к этой самой ветке, – продолжил я. – Остается только отпустить первую веревку. Как думаешь, что произойдет?

Она посмотрела на меня, нахмурив в задумчивости лобик:

– Господин, ветка поднимется?

– Взлетит! Она подпрыгнет! Распрямится, как древко лука, когда спущена тетива. И сломает ублюдку шею, вот так. – Я щелкнул пальцами правой руки, отчего мой конь прянул ушами. – Иногда бывает, – продолжил я, – что человеку напрочь отрывает голову!

Белка вздрогнула, но слушала как завороженная.

– Вот почему быстрый способ милосерден. И обычно он хлопотный. Есть также медленный способ, куда проще и гораздо болезненнее. Ты перебрасываешь веревку через любую достаточно высокую ветку, надеваешь на шею осужденному петлю и вздергиваешь его! Он умирает от удушья. Времени это занимает много! Умирая, он мочится, дрыгает ногами, ты слышишь, как он пытается втянуть воздух. Видела когда-нибудь, как вешают человека?

– Никогда, господин. – Она замотала головой.

– Так вот, – продолжил я. – Мне предстоит принять решение. – Я кивнул в сторону шестерых приговоренных. – Повесить мне их быстро или медленно? – Я вопросительно глянул на девушку, но та только смотрела на меня своими округлившимися глазами. – Так как же мне поступить?

На миг мне показалось, что ответа не будет. Она посмотрела на пленников, потом вдруг повернулась ко мне:

– Господин, медленный способ.

– Хорошая девочка.

– Кроме него. – Винфлэд указала на младшего из норманнов.

– Кроме него, – согласился я. Потом повернулся в седле. – Отец Ода, ты не против?

– Это же язычники – какая мне разница, как они умрут? Господин, убей их, как тебе заблагорассудится.

– Не как мне заблагорассудится, а как захочет Винфлэд. – Я снова посмотрел на нее. – Так ты уверена? Медленный способ?

– Очень-очень медленный, – мстительно заявила она.

Да, месть сладка. Христиане в своих проповедях городят насчет мести несусветную чушь. Мне доводилось слышать, как священники строго внушали своей пастве покорно принимать побои и даже подставлять другую щеку, чтобы досталось и ей. Но это значит пресмыкаться. Мне что, пресмыкаться перед Скёллем? Я жаждал мести, и только месть могла ублажить дух Стиорры. Месть – это правосудие, и я позволил Винфлэд вершить его.

Большинство изнасиловавших ее уже погибли и остались гнить в том безвестном месте, где воины Осферта их настигли. Этим же предстояло умереть у нее на глазах. Я велел раздеть их донага, а потом заставил ее смотреть, как они пляшут на веревке, мочатся и ходят под себя, задыхаясь. Уже при казни второго она улыбалась, а последним звуком, который слышал пятый, умирая, был ее смех. Славная Белочка.

Оставался только юнец. Я выждал, когда пятый затих, потом накинул петлю на шею мальчишке. Он, хотя и был одет, дрожал.

– Тебя как зовут, парень?

– Иммар Хергильдсон.

– Ты только что видел, как умер твой отец.

– Да, господин.

– Тебе известно, за что его казнили?

Иммар покосился на Винфлэд:

– Из-за нее, господин.

– Ты не воспротивился, когда ее насиловали.

– Я хотел, да отец… – Он всхлипнул.

Я потянул за веревку, заставив Винфлэд охнуть. Я потянул снова, подвесив Иммара Хергильдсона на высоту ногтя над жухлой листвой.

– Иммар, мечом махать умеешь?

– Да, господин, – прохрипел он.

– Отец Ода! – воскликнул я.

– Господин?

Попа-датчанина явно не потрясло ничего из того, что происходило в дубраве.

– Скольких людей ты видел повешенными сегодня?

– Шестерых, – хладнокровно ответил он.

– Ты уверен?

– Господин, лорд Осферт спросит меня, видел ли я повешенными шесть человек, – я отвечу, что да. Однако, если ты хочешь, чтобы этот парень остался жив, – он кивнул на Иммара, – я не буду возражать, чтобы он коснулся ногами земли.

Я опустил Иммара наземь и снял с его шеи веревку. Отец Ода нарочито отвел глаза и, насколько мне известно, никому никогда не рассказывал, что я пощадил жизнь мальчишке. Да Оде Датчанину едва ли было до него дело. Спустя годы он стал епископом и стяжал репутацию сурового и несгибаемого церковного иерарха, но в тот день в Мамесестере Ода позволил мне проявить милость.

– Ты теперь один из моих людей, – сообщил я Иммару.

Мы заставили его опуститься на колени и возложить руки на мои, сжимавшие эфес Вздоха Змея. Затем, все еще жадно хватая воздух, парень произнес клятву быть верным мне до смерти.

– Я поговорил с Винфлэд, – сообщил я Мус тем вечером.

– Знаю, – ответила она. – Спасибо.

Потом мы уснули.

Осферта в Тамвеортин не позвали.

– Король Эдуард предпочел, чтобы я не присутствовал, – сдержанно заявил он.

– А лучше вообще бы исчез?

– И это тоже, – согласился он с натянутой улыбкой.

– Пригляди за Мус, – попросил я его в вечер накануне отъезда из Мамесестера.

– За Мус?

– Сунгифу.

Осферт поморщился.

– Способная женщина, – уклончиво заметил он.

– И которой нужен муж, как я полагаю.

У Мус эта идея не вызвала поддержки. Когда я озвучил ее, она рассмеялась.

– Я не могу выйти за лорда Осферта! – воскликнула она. – Это все равно что выйти за священника!

– Ты ведь была замужем за попом, – напомнил я ей.

– Но Леофстан был добрым и мягким человеком. А лорд Осферт лишен покоя. Ему, бедняге, кажется, что Господь не любит его.

По моему мнению, Мус была доброй и мягкой женщиной. Я отдал ей две последние сбереженные золотые монеты.

– Можешь поехать с нами, – предложил я.

– Куда? В Беббанбург? Не думаю, что твоя жена будет рада меня видеть.

– Не будет, – согласился я.

– И я счастлива здесь, – добавила она, но вид у нее был какой угодно, только не счастливый. – Я найду мужа.

– Уверен, что найдешь.

Мус приподнялась на цыпочки и поцеловала меня:

– Господин, убей Скёлля.

– Убью.

– Знаю.

Мус с нами не отправилась, а вот брат Бедвульф и Винфлэд ехали среди мальчиков и слуг, присматривавших за заводными конями и гнавшими лошадей, навьюченных нашими щитами и копьями. Винфлэд встала передо мной на колени, умоляя взять ее и мужа ко мне на службу.

– Господин, здесь я не могу остаться, – объяснила она, имея в виду Мамесестер.

– Слишком много дурных воспоминаний? – спросил я.

– Именно, – ответила она, и я согласился.

Мы выдвинулись через южные ворота и, перебравшись через реку, миновали пять тел, висящих на ветках раскидистого дуба. Глаз у них давно не было, кожа почернела, вороны расклевали плоть до костей. Иммар Хергильдсон, которому выдали кольчугу, старенький шлем и меч, заставил себя посмотреть на отца.

– У тебя больше нет отца. – Я указал на моих дружинников. – Вот теперь твоя семья. Позже нам нужно дать знать твоей матери, что ты жив.

– Спасибо, господин, – ответил он, и мне подумалось, что долина трех братьев лишилась всех троих.

Потом мысли о братьях выветрились у меня из головы. Мы скакали на юг мимо полей, на которых показались первые признаки будущего урожая, мимо пастбищ, где блеяли новорожденные ягнята, мимо лесов, подернувшихся молодыми листочками. Богатая земля. Вот почему люди воюют за нее. Ее захватили римляне, потом мы, саксы. После нас пришли даны, а теперь вот норманны утверждают свою власть в диких краях Кумбраланда и обращают жадные взоры на эти плодородные поля. Я коснулся рукояти Вздоха Змея.

– Мы всегда будем им нужны, – сказал я Финану.

– Им?

– Тем, кому требуются мечи.

Ирландец хмыкнул:

– За кого мы теперь сражаемся?

– За Сигтригра, разумеется.

– Но он заключает мир.

– Это мы выясним. – Я пожал плечами. Выясним, приехав в мерсийский город Тамвеортин.

Пасхальный витан созвали в Тамвеортине в знак того, что с мятежом в Мерсии покончено. Когда я выезжал, Осферт сообщил, что вызовы получили все олдермены, все епископы и немалое число аббатов. Эдуард, прежде чем рассылать приглашения, должен был увериться в безопасности мерсийских дорог. Это собрание витана обещало стать примечательным, потому что впервые представители Уэссекса, Мерсии и Восточной Англии будут заседать совместно, чтобы выслушивать королевские указы, принимать законы и подтвердить право Эдуарда называться титулом Anglorum Saxonum Rex. Единственные англы и саксы, не являющиеся подданными Эдуарда, проживали теперь в Нортумбрии, и именно по этой причине, как я подозревал, на витан пригласили Сигтригра. Ему предложат склониться перед властью Эдуарда.

Прямиком в Тамвеортин мы не поехали. Если Осферт прав – а в этом я не сомневался, – бург будет до отказа забит олдерменами и церковниками, а также их свитами и все таверны, амбары, склады и дома окажутся переполнены. Там будут шатры в полях, драки на улицах, черствый хлеб, кислый эль и блевотина. Мы подыскали усадьбу в полудне пути к северу от крепости, где мои люди смогли разместиться с удобством. Я уплатил за постой рубленым серебром, после чего отправился дальше на юг, прихватив с собой Финана, Рорика и Берга. Финана наша малочисленность встревожила.

– Там будет этот ублюдок Этельхельм, – напомнил он.

– И Сигтригр тоже, со своими людьми, – ответил я. – К тому же нас не приглашали, и, если явимся во главе военного отряда, это будет воспринято как угроза.

До пасхи оставалось еще два дня, но пастбища вокруг бурга уже густо утыкали шатрами. К воротам тянулись фургоны, груженные бочками с соленой рыбой и копченым мясом, на других повозках высились бочки с элем и вином.

– Раз нас не приглашали, то зачем мы здесь?

– Потому что мы нужны Сигтригру, и Этельстан попросил меня приехать. Сомневаюсь, что Эдуарду доложили о нашем присутствии.

Финан рассмеялся:

– И это означает, что нам тут не будут рады.

Так и вышло. Караульные у северных ворот бурга пропустили нас, не окликнув, вопреки висящему у меня на груди молоту, но, когда у входа во дворец мы разыскали управляющего, тот принял нас более чем сдержанно. Это был плешивый мужик средних лет с красным лицом и седыми усами; ему помогали три секретаря, сидевших за заваленным пергаментами столом.

– Ты кто, лорд? – спросил он.

Обращение «лорд» было добавлено неохотно, только благодаря золотой цепи у меня на шее. Молот дворецкий тоже заметил и поморщился.

– Олдермен Утред, – представился я. – Из Беббанбурга.

Это заявление возымело наконец ожидаемое действие. Дворецкий вытянулся, побледнел, потом хлопнул в ладоши.

– Найдите имя лорда Утреда, – скомандовал он своим клеркам, потом поклонился мне. – Господин, одну минуту.

Из трех секретарей двое были клириками, что не вызывало удивления. Король Альфред завел школы в Уэссексе и способствовал их распространению в Мерсии, в расчете на то, что люди научатся читать и писать. Некоторые научились, хотя почти все грамотные становились священниками, и потому именно клирикам приходилось кодифицировать законы, переписывать хартии, составлять королевские письма и вести бесконечные реестры имущества короны.

Младший из священников, тощий юнец с чирьем на щеке и грязным пятном на лбу, прочистил горло.

– Лорда Утреда нет в списках, – пролепетал он, перепуганный до чертиков. В его дрожащей руке был зажат документ. – Я это знаю, – продолжил он робко, – потому что сам переписывал их, и там имени… – Голос изменил ему.

– Господин, у тебя есть шатры? – с надеждой спросил дворецкий.

– Мне всего-то и нужен приют для четверых людей и четырех лошадей, – сказал я.

– Но тебя нет в списках, – развел руками он и перепугался, когда я вытащил из-за пояса маленький нож. – Господин! – запротестовал он, сделав шаг назад.

Я улыбнулся ему, ткнул острием в подушечку моего большого пальца, потом взял чистое перо, окунул его в проступившую кровь, пододвинул один из листов и вписал свое имя.

– Вот, – объявил я. – Теперь я в списках. – Слизнув с пореза кровь, я вытер палец о штанину. – Где вы разместили короля Сигтригра?

Управляющий замялся, покосился на клерков, потом посмотрел на меня:

– Господин, он будет жить в «Буйволе».

– Это таверна?

– Да, господин, – подтвердил дворецкий.

– Королю Сигтригру не нашлось места во дворце? – мягко спросил я, но на самом деле мое уточнение было намеком на неуважение к правителю Нортумбрии.

– Господин, в его распоряжение отдали «Буйвол». Там больше никого не будет, лишь король и его свита.

– Так это большая таверна?

Дворецкий снова замялся, а все три секретаря уткнулись в свои списки.

– Нет, господин, – выдавил он наконец. – Король Сигтригр ведет с собой всего шестнадцать человек.

Мне подумалось, что Эдуард настоятельно попросил Сигтригра не приводить с собой армию.

– Шестнадцать человек, – проговорил я. – Так, значит, это крохотная таверна с кислым элем и скверной жратвой?

– Господин, я не знаю, – пролепетал управляющий.

– Ты поместил короля в вонючий притон, потому что он язычник? – спросил я и, не дождавшись от дворецкого ответа, вынужден был сам спасать его из затруднительного положения. – Это местечко и для нас подойдет. – Я подмигнул тощему священнику. – Мы, язычники, соберемся все вместе и будем по ночам приносить в жертву девственниц.

Юнец перекрестился, а я протянул к нему окровавленную руку.

– Проследи, чтобы мое имя было и в списках витана, – рявкнул я. – Не то мы и тебя принесем в жертву.

– Да, господин, – промямлил он.

– У тебя грязь на лбу, – указал я. – И у него тоже. – Я ткнул пальцем в другого священника.

– Сегодня же великая пятница. День, когда умер наш Господь.

– Поэтому вы и прозвали ее великой?

Клирики уставились на меня в ужасе, а мы пошли в «Буйвол».

Сигтригр приехал на следующий день.

Он был в гневе. А чего стоило ожидать? Я единственный, на кого он мог этот гнев вылить.

– Ты его не убил? – вопил он. – Держал меч у его горла и не убил?

Я дал ему выговориться. Он в ту ночь напился, и я убедился, что одноглазый способен плакать так же, как любой другой человек. Сварт, командир его ближней дружины, уложил его в постель, а сам вернулся и нацедил себе кружку эля.

– Лошадиная моча, – гадливо промолвил он. – Вонючее саксонское пойло.

Сварт был верзилой, настоящим исполином-воином с широкими плечами и густой черной бородой, в которую он вплел две нижние волчьи челюсти.

– Когда Скёлль напал на Эофервик, мы были в Линдкольне, – сообщил он.

– Почему в Линдкольне?

Великан пожал плечами:

– Король Эдуард прислал людей на переговоры. Насчет вот этого. – Он обвел ручищей комнату, имея в виду, что саксонские послы прибыли в Линдкольн пригласить Сигтригра на витан. – Королева твердила, что нам не стоит ехать. Раз они хотят поговорить, то не желают воевать, а потому ни к чему встречаться с ними. «Пусть подергаются», – были ее слова. Но Хротверд убедил-таки Сигтригра.

Хротверд был архиепископом Эофервика, западным саксом и хорошим человеком. Мой зять всегда терпел христиан, предоставляя им кров и защиту – блага, которые христиане никогда не предлагали язычникам в своих собственных землях.

– Мне сообщили, что мерсийцы вторглись. И поэтому вы пошли на юг.

Сварт покачал головой:

– Нет, это были всего лишь говоруны. Десять воронов и три лорда.

Под воронами он подразумевал священников.

– Мне стоило быть там. В Йорвике.

– Мы все так же говорили. – Сварт налил еще эля. – Умная она была.

Он имел в виду Стиорру.

– Умная. С самого детства. – Я кивнул.

– Теперь он не знает, что делать.

– Убить Скёлля.

– Помимо этого.

Я взял кувшин подлил себе лошадиной мочи.

– Как дети? – Я имел в виду своих внуков.

– В безопасности в Йорвике, – ответил Сварт.

– Мать Стиорры бросала рунные палочки и предсказала, что Стиорра станет матерью королей. – Сварт молчал. Огоньки лучин трепетали от сквозняка. – Еще одна мудрая женщина вещала, что мне предстоит водить армии. Случится великая битва, и погибнут семь королей.

– Моя бабка бросала руны, когда я родился, – проговорил Сварт. – Руны предсказали, что я умру прежде, чем научусь ходить.

– Семь королей… – повторил я, наливая ему остатки эля. – Я всех бы их променял на одного норманна.

Сварт поднял кружку.

– За смерть Скёлля, – провозгласил он.

– За смерть Скёлля, – эхом повторил я.

Где-то в ночи плакал ребенок и кричал охотничий сокол. Я жалел, что Мус не поехала с нами. Прежде чем уснуть, помолился богам, чтобы они явили мне будущее во сне. Но если те и откликнулись, то, проснувшись, я ничего не помнил.

Занимался день праздника Эостры.

Рагнар, убивший моего отца и пленивший, а затем фактически усыновивший меня, всегда приносил по весне жертвы Идунн.

– Она дает нам цветы, ягнят и женщин, – объяснял он мне. – Поэтому заслуживает щедрых даров.

– Дает нам женщин?

Он потрепал меня по волосам:

– Однажды ты поймешь.

Его саксонские рабы всегда устраивали праздник в день Идунн, и называли его праздником Эостры, потому что так величали их богиню весны. Пели песни, смеялись, танцевали на пастбище, если погода стояла хорошая, а потом народ расходился по лесам, чтобы завершить пляску. Господский дом украшали ветками, покрытыми цветами и молодыми листочками. Идунн и Эостра, а это, по моему разумению, одна и та же богиня, приносят нам новую жизнь, бутоны и цветы, птенцов и ягнят. Праздник это радостный, поля прихорашиваются примулой и первоцветом, в лесах распускаются колокольчики, лилии и сирень. Христиане, которым не под силу было запретить людям радоваться рождению нового года, учредили свой собственный праздник – праздник, знаменующий смерть и воскрешение их пригвожденного бога. Отцу Беокке нравилось называть его Пасхой.

– Вот истинное его имя – Пасха, – поучал он меня.

Но как ни бились попы, все продолжают называть его Истер, то есть «день Эостры».

Утро того дня Эостры выдалось холодным и сырым. Дождь налетал сильными зарядами с запада, хлеща по соломенным кровлям и стекая ручьями по склону холма, на котором, в самом сердце Тамвеортина, стоял старый форт. То был не римский форт, а саксонская крепость из земли и бревен. Все, что там осталось от древних укреплений, – поросший травой, полуразрушенный, но все еще крутой оборонительный вал. Через насыпь сделан был проход, за которым располагались королевский дворец и самая большая в Тамвеортине церковь. Мы с Сигтригром поплотнее закутались в плащи в попытке укрыться от разошедшегося не на шутку дождя. Склон, который вел ко дворцу, размок, и взбираться по нему было нелегко. За нами следовали Сварт, Берг и еще пара воинов. Финан отправился в церковь, как всегда в день Эостры, а мы с Сигтригром, устав сидеть в тесных комнатушках «Буйвола», пошли погулять по городу.

– Мне полагалось быть в церкви, – буркнул Сигтригр.

– Полагалось?

Зять пожал плечами:

– Хротверд заявил, что от меня будут этого ожидать.

– Архиепископ тоже здесь?

– Да. – Сигтригр кивнул. – Но его же не запихнут в грязную таверну, так ведь? Ему выделили место во дворце. – Он поморщился. – Мне сообщили, что я должен привести с собой не больше шестнадцати человек.

– Зачем ты вообще приехал?

– Мне обещали охранную грамоту, – уклонился он от ответа.

Из храма на вершине холма доносилось пение. В этом мрачном бревенчатом здании находился сейчас король Эдуард, а также Этельстан и знать из Мерсии, Уэссекса и Восточной Англии. На меня вдруг нахлынули воспоминания о той ночи, когда сгорела усадьба Рагнара. Кьяртан Жестокий устроил пожар и получил в награду вопли запертых, бойню у двери и обугленные тела среди пепла. Пение продолжалось, гудел хор монахов, а мы завернули в «Крякву» – большую таверну на улице, поднимающейся на холм. Здесь оказалось почти пусто – закон обязывал народ идти на день Эостры в церковь, так что храмы Тамвеортина наверняка были полны. Но двое слуг хлопотали в таверне, обновляя подстилку на полу, и с радостью подали нам эль. Мы расположились у очага.

– Зачем я приехал? – пробормотал Сигтригр, глядя на огонь.

– Стиорра советовала тебе сидеть дома.

– Советовала, да.

– Они унижают тебя, – добавил я.

Сварт рыкнул, возражая против этих моих слов, но Сигтригр только кивнул в знак согласия:

– Унижают. И завтра мы узнаем, как именно. – Витан всегда начинался в праздник Эостры, но первый день собрания, воскресенье, принадлежал попам. Настоящим делам предстояло подождать до утра. Сигтригр вытянул ногу и подтолкнул торчащее из очага полено в огонь. – Иногда я жалею, что ты сделал меня королем Нортумбрии. Сел бы я тогда на добрый корабль, вышел в море, и весь мир лежал бы передо мной, только грабь.

– Ну и отправляйся.

– Так я же король! – Зять горестно вздохнул. На миг его единственный глаз подозрительно блеснул. – Стиорра мне не простит. Она хочет… хотела, чтобы наш сын стал королем. Знаешь, как она меня называла? Единственный языческий король. И всегда добавляла: «ты не можешь стать последним. Не можешь стать последним».

Стиорра была права. До того я об этом не думал, но Сигтригр и вправду был последним языческим государем в Британии. Земли саксов все были христианскими. Альба, которую кое-кто в народе зовет Шотландией, тоже христианская, хотя я и подозревал, что часть тамошних дикарей-горцев, косматых и чумазых, до сих пор поклоняется камням и деревьям. Валлийцы – христиане, что не мешало им совершать набеги на христианскую Мерсию за скотом и рабами. Горстка язычников еще окопалась в своих усадьбах в холмах Кумбраланда, но даже там христиане строили церкви и вырубали древние рощи, эти обиталища старых богов. И только Нортумбрией, моей страной, правил язычник. А вот когда я был молодым, яростным и проворным в обращении с мечом, единственным христианским королевством был Уэссекс. Язычники-норманны теснили мой народ – саксов, – пока у нас не остались только залитые морской водой болота Суморсэта. Потом мы нанесли ответный удар. Мы истребили данов-меченосцев, перерезали данов-копейщиков, мы выгрызали у них нашу страну, и теперь уже Нортумбрия стала последним королевством, последней державой, где люди могли поклоняться богам по своему выбору.

Сигтригр посмотрел на дыру в крыше, через которую налетевший порыв ветра загнал обратно клуб дыма, вместе с градом дождевых капель.

– Ты хочешь знать, почему я здесь? – сказал он. – В Линдкольне у меня сорок шесть дружинников, а в Эофервике сто семьдесят три. Это если никто из них не болен. Еще я могу рассчитывать на воинов из Дунхолма и на твоих. Если дойдет до войны… – зять замялся, потом поправился: – когда дойдет до войны, я смогу выставить, допустим, четыре сотни хороших бойцов. Ярлы приведут еще триста. Ополчение? Ну, положим, еще тысяча человек, кое-как способных сражаться. Я где-то ошибся?

– Ярлы дадут тебе больше трех сотен, – возразил я.

– Не дадут! Помнишь ублюдка Турферта?

– Еще бы, – процедил я.

– Его поддержали с десяток ярлов. Теперь они под покровительством Эдуарда. Крещение приняли. – Турферт был богатый дан, владелец имений на южных рубежах Нортумбрии. Опасаясь мерсийского вторжения, он предпочел переметнуться в христианство и преклонил колени перед саксонским королем. – Если я нападу на Турферта и его приспешников, мне придется иметь дело с Эдуардом, – продолжил Сигтригр. – И с запада помощи я не дождусь, так ведь?

Он имел в виду Кумбраланд, формально являющийся частью Нортумбрии.

– Никакой, – подтвердил я.

– А мерзавец Константин тем временем приберет к рукам земли Беббанбурга и сделает их шотландскими. – Загибая пальцы, зять стал пересчитывать врагов. – Скотты подпирают с севера, соотечественники-норманны – с запада, саксы – с юга, и у меня меньше двух тысяч воинов, чтобы сражаться со всеми ними. Вот почему я здесь. – Он допил эль, потом продолжил с горечью: – Унижение – цена, которую стоит уплатить за то, чтобы обеспечить мир с самым опасным из моих неприятелей.

Он замолчал, когда снаружи донесся гомон голосов и дверь таверны распахнулась, впустив ватагу промокших до нитки людей. Судя по мечам на боку, это были воины, и среди них – священник.

– Христос на кресте! – воскликнул один из воинов. – Мне казалось, этот ублюдок никогда не закончит свою проповедь. Эй, ты! – последние слова адресовались одному из слуг. – Эля нам! С пряностями!

– И еды! – добавил другой.

Пришельцы скинули плащи, и я положил ладонь на рукоять Вздоха Змея, потому что эти промокшие плащи были красными, а мне известен только один человек, настаивавший на том, чтобы его люди носили плащи именно этого цвета.

– И еще, мы сядем у огня, – заявил первый с непринужденной властностью господина, привыкшего всегда получать желаемое. Он был чисто выбрит, а длинное лицо не обезображено следами болезни или войны. На шее и запястьях у него блестело золото. Он направился к очагу, а потом узнал меня и замер. Я заметил, что во взгляде его мелькнул на миг страх, но тут же исчез, когда он пересчитал нас и понял, что воинов при нем в два раза больше.

– Я сказал, что мы сядем у огня, – с вызовом обратился он к нам.

Это был Этельхельм Младший, отец которого умер пленником в Беббанбурге, а сестра стала женой моего сына.

– Очаг нам еще нужен, – возразил я.

Дружинники Этельхельма обступили нас, положив руки на эфесы мечей. Сварт встал. Он был настоящий великан, такой высокий, что ему пришлось пригнуть косматую голову, чтобы не удариться о закопченные потолочные балки таверны.

– Уже несколько дней не убивал ни одного сакса, – пророкотал он. Сказано это было на норманнском, люди Этельхельма его не поняли. Однако его могучую фигуру видели все, и никто не горел желанием с ним связываться.

– Король находит твое общество неприятным, – заявил я. – От тебя смердит, как от помета ящерицы.

– Король? – Этельхельм на миг смутился, решив, что я имею в виду Эдуарда.

Потом Сигтригр встал рядом со Свартом, и вид у него тоже был пугающий. Лицо у него суровое, как клинок, – одноглазое лицо воина, прошедшего слишком много битв, чтобы оробеть перед какой-то потасовкой в таверне.

– Так что примостись в дальнем конце комнаты и постарайся не пердеть, – отрезал я.

Один из людей Этельхельма, самый храбрый, сделал шаг вперед, но священник оттащил его.

– Никаких драк! – заверещал он. – Таков указ короля! Никаких драк. Под страхом гибели ваших бессмертных душ!

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Потом Этельхельм сплюнул в нашу сторону:

– Тут смердит язычниками. Мы найдем другое местечко, чтобы выпить.

Они накинули плащи и снова ушли в дождь. Объятый гневом на Скёлля, я почти позабыл про других своих врагов. И самый непримиримый из них находился сейчас в Тамвеортине.

И так же, как и я, жаждал мести.

– У него тут сто двадцать дружинников, – сообщил Финан.

Я выругался:

– А у меня есть ты и Берг.

– Ну, Этельхельм наверняка обмочился уже с перепугу.

Я улыбнулся из вежливости. Нападет ли Этельхельм на меня? Или, скорее, натравит своих людей? Король Эдуард требовал, чтобы во время витана в Тамвеортине не было драк, но он с таким же успехом мог запретить людям не ходить по нужде под церковные стены. На самом деле король это тоже запретил, но все ходили. Вот и драки были всегда. Городок оказался полон мерсийских и уэссекских воинов, и, хотя Эдуард был королем обоих государств, особой любви между их обитателями не наблюдалось. Так что да, Этельхельм вполне мог попытаться убить меня. Разумеется, он позаботится при этом, чтобы никто не обвинил его как заказчика покушения.

– Скорее всего, сегодня ночью, – предположил Финан.

Дело было вечером в день праздника Эостры, мы сидели в «Буйволе» у очага. По крыше шуршал дождь.

– Ну, значит, будем сидеть здесь, – предложил Берг.

Финан пожал плечами:

– Тогда он таверну дотла сожжет.

– И весь город с ней? – с удивлением спросил Сигтригр.

– Ему, господин, до этого города как до крысиной какашки, только бы сплясать на костях лорда Утреда, – ответил ирландец.

– В такой дождь поджог устроить непросто, – заметил Берг.

И как раз в этот миг в дверь таверны замолотили.

– Вот дерьмо! – воскликнул король Нортумбрии.

Финан подошел к окну, выглянул на улицу через щелку в ставнях и выругался.

– Темно, ничего не видно, – буркнул он.

Стук возобновился. Финан встал с левой стороны от двери, а Сварт – с правой. Оба обнажили мечи. Берг и шестеро воинов Сигтригра построились за тяжелой скамьей в паре шагов от входа. Я и Сигтригр расположились рядом со Свартом. Хозяин таверны, сакс, живо выпроводил двух служанок через черную дверь. По двери замолотили в третий раз, более настойчиво. Я кивнул Финану, ирландец подтолкнул снизу тяжелый запорный брус, и тот упал.

Дверь распахнулась, и одиннадцать клинков нацелились на вымокшего до нитки священника. Поп сделал два шага внутрь комнаты и бухнулся на колени.

– Смилуйтесь, бога ради! – взмолился он.

Сварт выглянул за порог.

– Больше никого, – пророкотал он.

Одиннадцать мечей скользнули в ножны. Сварт запер дверь.

– Встань, – обратился я к священнику. – Ты кто такой?

– Отец Луций, господин. – Он перепугался при виде воинов в доспехах, окруживших его, потом разглядел толстую золотую цепь Сигтригра и поклонился ему. – Господин король!

– Зачем ты сюда пришел? – допытывался я.

– Меня король прислал. – Отец Луций снова поклонился, на этот раз мне. – Он повелевает… – Священник замялся. – Господин, он желает видеть тебя.

С его черной рясы и плаща стекали дождевые капли.

– Меня одного? – уточнил я.

– Да. И немедленно. С твоего позволения, господин.

– А откуда нам знать, что ты действительно посланец от короля? – задал вопрос Финан.

Отразившееся на лице отца Луция полное недоумение само по себе служило ответом.

– Уверяю вас, что это так, – пролепетал он.

– Олдермену Этельхельму известно о моем вызове? – спросил я.

Вопрос явно озадачил священника, но он все-таки ответил на него.

– Олдермен присутствовал в зале, господин, – признал Луций. – Но знает ли он о вызове, я сказать не берусь.

– Знает. – Сигтригр достаточно хорошо понимал язык саксов, чтобы уловить суть разговора. – Король в это время ужинал?

– Да, лорд король.

– Когда король призывает кого-то к себе, новость разлетается по всему залу, – заявил Сигтригр, основываясь на собственном опыте. – Так что Этельхельм знает.

– Господин, король желает видеть тебя немедленно, – с беспокойством напомнил отец Луций.

– Финан, Берг, вы со мной, – распорядился я.

– Мы тоже идем, – с жаром заявил Сигтригр. Запахло дракой, а этот аромат всегда его возбуждал. Став королем Нортумбрии, в сердце зять остался норманнским викингом.

– Но держитесь подальше, – предупредил я его. – Хорошо подальше.

Он раскрыл было рот, чтобы возразить, но понял, к чему я клоню, и широко улыбнулся.

– Ты даже не заметишь, что мы поблизости.

Я надел шлем, потом накинул плащ, скрывший доспехи. Кольчуги мы не снимали – я настаивал на этом с того самого момента, как мы вернулись после встречи с Этельхельмом.

– Идем, – скомандовал я отцу Луцию, и мы втроем вынырнули вслед за священником под проливной дождь.

В пятне света, падавшего из открытого дверного проема таверны, виднелся бегущий посередине улицы бурный ручей, потом дверь закрылась, и мы потопали вверх по склону, угадывая путь только по узким полоскам света, пробивающимся через щели в ставнях.

– Ты знаешь, что нужно королю? – прокричал я, обращаясь к отцу Луцию. Напрягать голос приходилось, чтобы перекрыть шум ветра и дождя.

– Он не сказал, господин.

«Буйвол» стоял напротив внешней стены бурга, неясные очертания которой виднелись по правую от нас руку. Тут в темноте проступила другая тень, и меч Берга наполовину уже покинул ножны, когда раздался возглас:

– Подайте, господин, подайте!

Нищий.

– Мне казалось, что всех нищих прогнали прочь из города, – буркнул я.

– Они пробираются назад, прямо как крысы, – отозвался Луций.

Мы свернули налево, на улицу, где жили кузнецы. В их горнах горело яркое пламя. Лаяли собаки. Из открытой двери небольшой церквушки лился тусклый свет лучин. У алтаря стоял на коленях священник в белой накидке, наполовину скрывающей черную сутану. Перед нами, сразу за большой таверной «Кряква», улочка сворачивала направо и взбиралась на поросший травой вал, – это было все, что сохранилось от старого форта. Чуть дальше, за валом, располагался проход на дворцовый двор. Этельфлэд любила это место, но мне оно и раньше не особо нравилось, а уж теперь, когда мы подошли к освещенной факелами арке, и подавно.

– Оружие, господин, – вполголоса сказал мне отец Луций.

Караульные вынырнули из-под навеса и ждали, когда мы отдадим мечи. Только королевской страже дозволялось входить с оружием в дом короля, поэтому я безропотно отстегнул сначала Осиное Жало, а потом Вздох Змея. Мне показалось, будто я разделся догола, но начальник караула, пожилой вояка со шрамом на лице и недостающими на левой руке двумя пальцами, приободрил меня:

– Господин, я был с тобой под Эдс-Байригом. Обещаю, что твои мечи будут целы.

Я пытался вспомнить имя, но никак не мог. Он выручил меня, избавив от нужды спрашивать:

– Харальд, господин. Я служил у Мереваля.

Я улыбнулся. Мереваль хороший человек, мерсиец, часто сражавшийся бок о бок со мной.

– Как он поживает? – осведомился я.

– Неплохо, господин, неплохо. Он теперь командует гарнизоном Глевекестра.

– А пальцев ты лишился под Эдс-Байригом?

– Нет, лорд. То была баба с серпом. – Харальд ухмыльнулся. – Нельзя же всякий раз побеждать, да?

Я сунул ему шиллинг, как от меня ожидалось, потом прошел следом за отцом Луцием через двор в большие двери и оказался в залитом ярким светом королевском зале. Свечи в два ряда стояли на столах, другие горели в массивных канделябрах, подвешенных к потолочным балкам. Огонь яростно пылал в центральном очаге, и не менее яростно – в жаровне на помосте, освещенном двумя десятками свечей толщиной с руку. На скамьях в зале восседали по меньшей мере полторы сотни человек, на столах громоздились остатки пира. Виднелись тушки гусей и уток, обглоданные до костей свиные головы, кувшины с элем, хлеб, рыбьи кости, устричные панцири, фляги с вином. Тут шел пир, на который, как мне подумалось с горечью, ни меня, ни Сигтригра не пригласили. Рядом с помостом играл арфист, но музыка тонула в гомоне разговоров и смеха, который стих, когда люди заметили нас, вышедших на свет. Даже арфист прекратил на несколько ударов сердца перебирать струны. Суровый у нас, похоже, был вид: трое мужчин в кольчугах и шлемах. Стоявшие вдоль стен королевские стражники бросились к нам, но тут один из них узнал меня и вскинул руку, останавливая товарищей.

– Финан, Берг, – обратился я к своим спутникам. – Разыщите кого-нибудь из знакомых и подкрепитесь. И не вступать ни в какие перепалки.

Единственная в зале женщина сидела на помосте, где за длинным столом размещались всего трое. Король Эдуард восседал в центре, место слева от него занимал его сын Эльфверд, а справа – королева. Я видел ее за пару лет до того в королевском лагере под Хунтандуном. Тогда я поразился этой темноглазой красотке и решил, что это очередная из шлюх Эдуарда. Вероятно, так оно и было, но эта девица происходила из знатного рода, дочь Сигехельма, олдермена Кента. И видно, преуспела в своем ремесле, раз сумела заменить Эльфлэд, сестру Этельхельма Младшего, которую, как опостылевшую жену, упрятали в один из уэссекских монастырей. Вот так благородных кровей потаскуха Эдгифу сделалась королевой Мерсии, но не Уэссекса, потому как это государство по некой причине до сих пор отказывалось признать за женой короля титул королевы. Эдгифу определенно превосходила красотой отвергнутую Эльфлэд. Ее безупречная кожа дышала цветом юности, высокий белый лоб, большие глаза, волосы цвета воронова крыла, на которых возлежала золотая корона с одним крупным изумрудом. Платье темное, в тон волосам, богато расшитое красочными птицами и переплетенными ветвями ивы. На плечи она накинула белую шаль редкой и дорогой шелковой ткани. Она внимательно смотрела, как я поднимаюсь на помост.

– Лорд Утред, добро пожаловать, – поприветствовала она.

Я снял шлем и поклонился.

– Госпожа, король призвал меня, – пояснил я свое присутствие. Мне следовало, разумеется, поклониться королю, и я ждал, когда он заговорит, но Эдуард уткнулся в стол. Он явно спал и, скорее всего, был пьян. – Госпожа, может, я лучше вернусь поутру?

Эдгифу смерила супруга презрительным взглядом:

– Или поговоришь со мной вместо него, лорд Утред. – Она сделала мне знак приблизиться.

– С удовольствием, госпожа.

Тут я солгал. Беседовать с королевой, когда король валяется пьяным, – вещь рискованная, тем более если разговор происходит на виду у всех олдерменов Уэссекса, Мерсии и Восточной Англии. А все они внимательно наблюдали. Принц Эльфверд, ненавидевший меня, скучал и был изрядно во хмелю, но сном еще не забылся. Узнав меня, он нахмурился, но нарочито отвел взгляд, словно не замечая, и дал слуге знак налить еще вина.

Эдгифу хлопнула в ладоши, из тени выступил другой слуга.

– Скамью для лорда Утреда, – распорядилась королева. – И вина. Ты поужинал?

– Да, госпожа.

– И получше нас, думается. Мой супруг призвал тебя, но сам, похоже, забыл об этом. – Она любезно улыбнулась. – Так что нам выпала возможность поболтать.

Королева весело щебетала, но я подозревал, что Эдуард был уже слишком пьян, чтобы слать мне вызов. Выходит, это Эдгифу захотела побеседовать со мной, причем на виду у вассалов своего мужа. Воистину рискованное дело. Я посмотрел на освещенный факелами зал и заметил Этельстана за столом слева от меня. Он угрюмо кивнул, потом пожал плечами, давая понять, что не знает, зачем меня позвали. Я глянул на другой стол и заметил Этельхельма Младшего. Олдермен без выражения смотрел на меня, а встретившись со мной взглядом, отвернулся.

– Лорд Утред, садись, – повелела королева Эдгифу.

Слуга подставил мне стул. Я сел. Эдгифу наклонилась ко мне, белая шаль разошлась, и я не мог не заметить, как глубок вырез ее платья. В отблеске свечей обозначилась тенью впадина между грудями.

– Я слышала про твою дочь, – сказала она, коснувшись моей руки. – Прими самые искренние мои соболезнования.

– Спасибо, госпожа.

– Я помолюсь за ее душу.

– Спасибо, госпожа.

– У меня у самой теперь два маленьких сына, – продолжила королева. – Я даже представить не могу, как это горько – потерять ребенка.

Я ничего не ответил.

– Принц Эдмунд – мой первенец. – Она снова улыбнулась, а потом, к моему удивлению, рассмеялась. Смех этот резал слух, будучи настолько же неестественным, насколько неуместным. Эдгифу по-прежнему склонялась ко мне. От нее пахло лавандой.

– Лорд Утред, у тебя есть сыновья? – спросила она.

– Есть, госпожа.

– Какая это великая ценность, – воскликнула королева, все еще улыбаясь. – Мой супруг удивился, узнав, что ты в Тамвеортине.

– Еще бы, госпожа. Ведь он не приглашал меня на витан.

– И почему? – Она говорила тихо, так тихо, что даже если бы Эдуард не спал, то едва ли расслышал бы ее слова. Понижая голос, Эдгифу вынуждала меня придвинуться ближе к ней, и гостям вполне могло показаться, что мы секретничаем. Королева снова засмеялась, хотя я не мог понять, что ее веселит.

– Госпожа, я был извещен, что у меня нет больше земельных держаний в Уэссексе и в Мерсии, – пояснил я.

Она с сочувствием посмотрела на меня и коснулась унизанными перстнями пальцами моей руки:

– Лорд Утред, это так несправедливо.

Меня подмывало сказать, что я не нуждаюсь в поместьях в Уэссексе или в Мерсии и все, что мне нужно, – это Беббанбург, но я только пожал плечами:

– Мои мерсийские владения передали епископу Вульфхерду. Сомневаюсь, что я увижу вновь эти земли: церковь не возвращает полученное имущество, госпожа.

– Епископ Вульфхерд? Какой ужасный человек! – проворковала она со все той же улыбкой.

– Его нет в списке моих любимых священников, – процедил я.

Королева засмеялась:

– Тогда ты будешь рад узнать, что Вульфхерда здесь нет. Говорят, что он при смерти.

– Сожалею, – покорно отозвался я.

– Нет, не сожалеешь. Утверждают, что у него проказа. – Она одарила меня улыбкой. Зубы у нее были на удивление белые и ровные. – А ты и в самом деле язычник?

– Да, госпожа.

И снова Эдгифу рассмеялась, на этот раз громче. Эдуард пробормотал что-то, поднял голову, но вроде как не проснулся. Я смог теперь лучше разглядеть его лицо и поразился. Кожа у него была покрыта морщинами и пятнами, борода поседела. Он явно болел. Эльфверд передвинул стул ближе, пытаясь подслушать нас. По моим прикидкам, ему исполнилось лет восемнадцать или девятнадцать. Это был круглолицый, туповатый юнец с глазами навыкате и жалкой порослью на подбородке. Я заметил, как он посмотрел на своего дядю Этельхельма, потом снова на меня. Поймав его взгляд, я улыбнулся, и он нахмурился.

– Наверное, ты первый язычник, которого мне довелось встретить, – сообщила Эдгифу.

– Госпожа, ты их встречала во множестве.

– Неужели?

– Среди воинов твоего мужа.

Опять раздался тот же звонкий смех.

– Уверяю тебя, – воскликнула королева, – все воины моего супруга – добрые христиане.

– Однако в бою многие из тех, кто носит крест, старается умереть, сжимая меч в руке.

– Я не понимаю. – Ее глаза удивленно распахнулись.

– Чтобы наверняка попасть в Валгаллу, – пояснил я.

Она снова рассмеялась и даже похлопала меня по руке. Поведение ее было таким неестественным, что я подумал, не пьяна ли она, точно как ее муж. Но нет: хотя эти улыбки и смех выглядели несуразно, речь звучала трезво. Так и не убрав своей ладони с моей руки, Эдгифу задала следующий вопрос:

– Лорд Утред, скольких человек ты убил?

– Слишком много, – сурово ответил я, и она отпрянула – так резок был мой тон.

Она заставила себя улыбнуться, затем внимание ее привлек скрежет скамьи по каменному полу, донесшийся откуда-то из зала. На миг на ее милом личике проступило выражение лютой злобы. Я тоже повернулся и заметил, что это Этельхельм покидает зал, направляясь к двери в сопровождении шести своих воинов. Обычай запрещал кому-либо уходить из пиршественного зала прежде, чем из-за стола встанет король, но мне подумалось, что ни Этельхельму, ни Эдуарду нет сегодня вечером дела до придворного этикета.

– Ты знаешь лорда Этельхельма? – спросила Эдгифу, на этот раз без улыбки.

– Не очень хорошо. С его отцом я был знаком лучше.

– Но твой сын женат на сестре лорда Этельхельма? – Королева продолжала смотреть вслед олдермену и его спутникам.

– Да.

– Так, значит, вы связаны с его семьей договором? – спросила она, уставившись мне в глаза.

– Нет, госпожа. Чем мы связаны, так это взаимной ненавистью.

Эдгифу рассмеялась, и на этот раз смех ее был искренним и достаточно громким, чтобы взгляды сидящих в зале обратились на нас. Она снова положила ладонь мне на руку. Ладонь была затянута в лайковую перчатку, и пальцы поверх кожи унизывали золотые перстни с гагатом и рубинами.

– Я так рада, что у нас состоялся этот разговор, – произнесла королева.

– Как и я, госпожа, – дипломатично ответил я и, сообразив, что прием окончен, встал и поклонился. Под пристальными взорами сидящих за столами людей я спустился с помоста и, подходя к двери, заметил у стены, рядом со стражниками, отца Луция.

Я поманил его к себе:

– Так король меня вызывал?

– Мне так сказали, – с опаской ответил он.

– Кто?

– Королева, господин.

– А король уже спал?

– Он утомился, – уклонился от прямого ответа поп.

Я пошел дальше. Ко мне присоединились Финан и Берг.

– Ну как прошло? – поинтересовался ирландец.

– Эта черноволосая сука просто дала Этельхельму еще один повод желать моей смерти.

– Почему? – спросил Берг.

– Потому что у нее есть сын по имени Эдмунд.

– Сын по имени…

– Позже объясню. Сначала мне понадобятся ваши мечи.

Эдгифу позвала меня не затем, чтобы сообщить что-либо. Ей требовалось, чтобы все увидели королеву, с улыбкой беседующую по душам с Утредом Беббанбургским. А почему для нее было важно показать это всем? Потому что у нее родился сын по имени Эдмунд.

У короля Эдуарда добрая дюжина детей. Я потерял им счет, но заметил, что Этельстан, его первенец, не получил места за верхним столом, где восседал Эльфверд. В том, что касалось Уэссекса, Этельстан и его сестра-близняшка рассматривались как бастарды, плоды юношеской неосмотрительности. Следственно, этелингом, то есть старшим из законных сыновей, считался Эльфверд, племянник Этельхельма. Это в свой черед означало, что, по мнению Уэссекса, отцовский трон и все богатства южного Инглаланда должен воспринять Эльфверд. Тогда вся власть в королевстве окажется сосредоточена у семьи Этельхельма. В этом случае остальные сыновья Эдуарда, отпрыски от других женщин, могут считать себя счастливчиками, если успеют живыми унести ноги. Эдгифу намекнула, нет, даже больше, чем намекнула, что если я поддержу претензии ее сына на трон, то получу назад свои южные земли. Ей хватило ума не заключать со мной формальный союз. Понимая, что я отвергну предложение принести присягу, она прибегла к дурацкому представлению с улыбками, смехом и доверительными жестами, желая убедить знать и церковных иерархов, что у нее есть союзник – Утред Беббанбургский.

Подойдя к выходу из зала, я обернулся. Двое слуг помогали Эдуарду встать. Он угасает, подумалось мне, и сидящие на длинных скамьях уже выбирают сторону. Многие поддержат Этельхельма, благодаря его богатству и влиянию, другие пойдут за Эдгифу в надежде погреть руки на разделе имений олдермена. А кое-кто – не самые видные из представителей знати, но имеющие зуб на Этельхельма – поддержит Эдгифу, потому что сочтут меня сторонником королевы. Даже старый, я все еще внушал страх. Эдуард, подумалось мне, должен был сокрушить Этельхельма в тот же самый день, когда отринул от своего ложа его сестру. Но он понимал, что это приведет к междоусобице в Уэссексе, которая может закончиться не только его собственной смертью, но и гибелью всего королевства. Так что до поры Эльфверд оставался этелингом, и Этельхельм этим довольствовался.

Если Этельхельм поверит, что я соратник Эдгифу, он будет спать и видеть, как бы воткнуть меч мне в брюхо, провернуть и сплясать на моих потрохах.

– Нам надо бы отправиться в Нортумбрию и убить Скёлля, – проворчал я. – Местное варево нам впрок не пойдет.

Вот только Сигтригра вызвали на витан. И поэтому нам предстояло расхлебывать здешнюю кашу, хотим мы того или нет.

И мы последовали за Этельхельмом в пропитанную дождем ночь.

Начальник караула Харальд, дравшийся вместе со мной под Эдс-Байригом, вернул нам мечи.

– Ты видел лорда Этельхельма? – спросил я.

– Господин, он повел своих людей в королевскую часовню. – Харальд кивком указал через двор, где через открытую дверь падал свет свечей.

Сквозь неумолчный шум дождя до меня доносилось басовитое пение монахов. Значит, Этельхельм делает вид, что молится, пока его люди поджидают меня на темных улицах Тамвеортина.

Я сунул Харальду еще одну монету, потом мы покинули дворец. Немного постояли, прячась от дождя, под большой аркой, в мерцающем свете факелов. Погруженный во мрак город лежал под нами, воняя помоями и дымом.

– Думаешь, люди Этельхельма успели… – начал было Берг, но Финан оборвал его.

– Нас вызвали час с лишним назад, – напомнил ирландец. – Так что ублюдку вполне хватило времени, чтобы разослать своих псов по городу.

– Но где? – спросил я. Ливень не утихал. Мы вели разговор в дворцовой арке, у всех на виду, поэтому я шагнул в дождь и тьму, туда, где располагался на вершине крутого склона поросший травой земляной вал старого форта. – Поблизости от дворца он на нас не нападет.

– Почему? – спросил Берг.

– Уж очень много королевских стражников в пределах слышимости.

– Так его люди поджидают нас в городе?

– Сигтригр тоже где-то там, – проворчал Финан, шагнув под дождь рядом со мной.

– Вот только мы не видим его, и он не видит нас.

Настроение было прескверное. Брат Бедвульф заставил меня промчаться через всю Британию, моя дочь погибла, Скёлль избежал возмездия, а Эдгифу сделала меня игрушкой в своих интригах. Теперь вот Этельхельм посчитал меня за дурака, и я был уверен, что его люди устроили на нас засаду. Но так ли это? Ночка выдалась слишком темная и ненастная, и, может быть, олдермен предпочел выждать.

Было время, когда я гордился своим умением выслеживать врага в ночи как скедугенган, Движущаяся Тень, но под этим беспрестанным потоком с небес я никого бы не выследил, разве что сам во что-нибудь влип. Я выругался, и вдруг рука Финана коснулась моего локтя.

– Слышишь? – спросил ирландец.

Я прислушался, но не уловил ничего, кроме шума дождевых капель, падающих на соломенные кровли под нами. Слух у Финана был, надо полагать, более острый.

– Кто идет? – окликнул он.

– Это я, господин! – ответил знакомый голос, и я смутно различил фигуру, поднимающуюся по склону. Это был Рорик. Он поскользнулся на мокром дерне, но я успел ухватить его за руку и втащил наверх. – Господин, меня прислал король Сигтригр.

– Где он?

– Внизу. – Рорик махнул рукой в сторону нижнего города, хотя в такой темноте нам от этого указания было мало проку. – Он велел передать, что семь человек поджидают у церкви святой Эльфрит.

– У них красные плащи?

– Я их не видел.

– А где находится эта церковь?

– Прямо здесь! Самая близкая из церквей.

– На Кузнечной улице? – спросил Финан.

– Да, господин.

– А где все-таки сам Сигтригр? – уточнил я.

– Сказал, что ждет поблизости.

Я вспомнил, как мы проходили мимо той церкви. Из ее открытой двери лился свет лучин и факелов, и моим врагам вполне имело смысл притаиться там. В кромешной тьме они меня не то что не узнают, но и просто не увидят, а вот слабый свет, падающий из дверного проема храма, им поможет. Семеро воинов быстро покончат с нами.

– Обратно на дорогу, – распорядился я. – Изображаем пьяных. Рорик, держись подальше от неприятностей.

Мы вышли на ведущую в форт дорогу и затянули песню. Если Эдгифу удалось потешить Тамвеортин дурацким представлением, то и у меня наготове было одно такое. Я горланил песню про жену мясника, очень популярную среди пропойц, и ковылял, опираясь на руку Финана. Мы вышли на перекресток у подножия холма, и теперь Кузнечная улица с ее горнами оказалась слева от нас. Я видел светлое пятно на месте двери в церквушку, струйки дождя блестели серебром на его фоне. Мы остановились ненадолго, я заорал громче прежнего, потом метнулся в тень и стал издавать звуки, как при рвоте. Завыла собака, я завыл в ответ. Финан подошел ко мне, распевая что-то на своем родном ирландском.

– Мне нужен пленник, – сообщил я ему и снова завыл, раздразнив с полдюжины псов, отчаянно залаявших.

Я толкнул Рорика во мрак в верхнем конце улицы, велев ему ждать тут. Потом мы втроем, раскачиваясь, побрели по центру дороги. Собаки разрывались, послышались людские голоса, командовавшие им замолчать. Благоразумные жители предусмотрительно заперли двери на засовы и молились, чтобы нарушители спокойствия поскорее прошли мимо. Мы заорали песни еще громче. В дверном проеме церкви обрисовался силуэт. Человек тут же подался назад, выжидая, когда выпивохи окажутся в пятне тусклого света.

– Меня сейчас стошнит, – громко заявил я.

– Только не на мои сапоги, как в прошлый раз, – столь же громко отозвался Финан.

Я положил ладонь на рукоять Вздоха Змея, а Финан приготовился выхватить Похитителя Душ.

– Пой, ирландский ублюдок, – запинаясь, пробормотал я, когда мы проходили мимо церкви. – Пой!

Враги ринулись на улицу, перекрыв свет из дверного проема, – семь человек с мечами. Мы развернулись, и краем глаза я заметил еще воинов, выступающих из тени позади меня. Сигтригр кинулся в атаку, издав боевой клич на родном языке. Один из нападающих несся на меня, до сих пор пребывая в уверенности, что имеет дело с пьяным. Он сделал выпад, намереваясь проткнуть противника, но я выхватил Вздох Змея и отвел его клинок, потом шагнул ближе и с размаху ударил врага эфесом меча по лицу. Послышался хруст сломавшейся кости или зубов. Норманнское копье прошло мимо меня и погрузилось в живот воина. Я повернулся, уклоняясь от укола второго атакующего, и с обратного замаха обрушил Вздох Змея на бородатое лицо. Я намеренно чиркнул острием так, чтобы достать глаза. Бородатый выронил меч и заорал. Финан воткнул Похитителя Душ в глотку своему противнику, а Берг с Сокрушителем Костей стоял над поверженным неприятелем. Я видел, как блестящее лезвие Сокрушителя Костей опустилось и ударил фонтан темной крови. Потом мимо нас протопали норманны Сигтригра, тесня выживших врагов к перекрестку, а из переулка за большой таверной выныривали еще люди – отряд под командованием Сварта. Трое нападавших оказались теперь между трех огней. Один застыл в растерянности, и Сварт, яростно взревев, обрушил свой тяжеленный меч, разрубивший бедолаге шею. Двое опрометью кинулись к церкви.

– Толком и подраться не довелось, – пожаловался Сигтригр.

Ослепленный мной человек застонал и, ползая на четвереньках, старался нащупать свой меч. Берг подошел к нему, послышалось чавканье клинка, врезающегося в плоть, и дружинник затих.

– Мне нужны пленники, – напомнил я, входя в церковь.

Церковь святой Эльфрит была бедной, немногим лучше крытого соломой амбара с тростниковой подстилкой на полу. Алтарь представлял собой простой стол, накрытый белой скатертью. На престоле, где лежало потемневшее железное распятие, горели четыре густо оплывшие восковые свечи. Две стены закрывали кожаные занавеси, размалеванные ликами святых. Внизу, в дешевых подсвечниках, горели лучины, а в углах нефа громоздились мешки с углем. Видимо, тут было самое сухое и безопасное место, где здешние кузнецы хранили запасы топлива. Просыпавшиеся куски угля хрустели под моими сапогами, пока я шел к немудреному алтарю, где стоял, обратившись к нам лицом, бледный и худой священник.

– Они находятся в святом месте! – заявил он.

– Мы требуем убежища! – истерически взвизгнул один из людей Этельхельма.

– Какого такого убежища? – поинтересовался Берг. Он держал в руке Сокрушителя Костей, с лезвия которого капала размытая дождем кровь.

Сигтригр встал рядом со мной, его люди столпились позади.

– Мы что, будем просто в гляделки играть? – поинтересовался он. – Почему не убить их?

– Они под защитой, – настаивал поп.

Сварт держал отрубленную руку. Я предположил, что он собирается выварить ее, очистить от мяса и добавить кости к украшениям в своей бороде.

– Я их зарежу, – прорычал он.

– Мне нужны пленники, – возразил я и посмотрел на двоих беглецов. – Бросайте мечи, – велел я им и, когда они замешкались, прикрикнул. Клинки упали на пол.

Священник, настоящий храбрец, учитывая, что ему приходится иметь дело с шайкой вооруженных людей в ночной церкви, воздел руку.

– Они под защитой, – повторил он.

– Они под защитой, господин, – поправил его я. Потом подошел к алтарю и краем покрывающей его скатерти стер кровь и дождевые капли с лезвия Вздоха Змея. – Церковь предоставляет преступникам право на убежище, – пояснил я норманнам Сигтригра, не знакомым с этим понятием. – Пока они остаются здесь, мы не имеем права их тронуть, если не хотим сами обратиться в преступников. – Я ногой подтолкнул два валяющихся меча к Бергу. – Если мы нападем на них здесь, нас накажут.

– Меня наказать не посмеют, – возмутился Сигтригр.

– Просто ты еще никогда не сталкивался с гневом попов, – возразил я. – Они проповедуют мир, но жаждут крови своих врагов. Кроме того, я намерен отпустить этих несчастных.

– Отпустить? – удивился мой зять.

– Кто-то ведь должен принести лорду Этельхельму радостную весть, – пояснил я, после чего вогнал Вздох Змея в ножны и снова повернулся к беглецам. Оба были молоды. Один, с синяком на скуле, трясся от страха, другой выглядел мрачным и с суровой решимостью смотрел на меня. С Сигтригром я разговаривал на датском, но теперь перешел на язык саксов.

– Кто ты? – спросил я у мрачного.

Тот помялся, его явно подмывало ответить грубостью, но потом благоразумие возобладало.

– Хельмстан, – процедил он. Я промолчал и заметил, как глаза его злобно блеснули. – Хельмстан, господин, – поправился он наконец.

– Кому ты служишь?

Последовала еще одна заминка, и на этот раз ответил второй человек, более молодой и испуганный:

– Гримбальду, господин, – пролепетал он.

– Гримбальд? – повторил я незнакомое мне имя. – А кому служит Гримбальд? – Хельмстан с угрозой смотрел на товарища и молчал, поэтому я вытащил Осиное Жало, мой короткий меч, и улыбнулся. – Этот клинок еще не отведал крови сегодня ночью и хочет пить.

Поп стал было возмущаться, но смолк, когда я нацелил на него Осиное Жало.

– Кому служит Гримбальд? – повторил я вопрос.

– Господин, Гримбальд служит лорду Этельхельму, – неохотно признал Хельмстан.

– Гримбальд командовал вами сегодня?

– Нет, господин.

– Тогда кто?

– Тортред, господин.

Не это имя я ожидал услышать. Как следовало полагать, Тортред валялся сейчас убитым на улице.

– Он служил Гримбальду? – уточнил я.

– Да, господин.

– Какой приказ дали вам сегодня ночью? – продолжал допрос я. Никто из двоих не ответил, поэтому я шагнул к ним и занес Осиное Жало. – Меня прозвали убийцей священников, – напомнил я. – И до вашего права на убежище мне дело как до крысиного хвоста. Или вы думаете иначе?

– Господин, нам приказали убить тебя, – прошептал трусливый юнец. И застонал, когда я прикоснулся лезвием Осиного Жала к его посиневшей скуле.

Я задержал там клинок на несколько ударов сердца, потом сделал шаг назад и вложил сакс в ножны.

– Передайте Гримбальду, – обратился я к парочке, – что у него теперь есть два новых врага: Утред Беббанбургский и Сигтригр Нортумбрийский. Ступайте.

Они ушли.

– Если мы хотим сокрушить Скёлля, нам нужно заключить мир с Эдуардом, – заявил мне Сигтригр на следующее утро. – Я могу воевать с одним или с другим, но не с обоими.

– Эдуард болен. Ему не до войны.

– Ты уверен в этом? – с сомнением спросил зять. Я только пожал плечами, и Сигтригр продолжил: – Может, Эдуард и болен, зато его армии здоровы.

Он помолчал, пока Сварт открывал ставни на окнах таверны, впуская дневной свет. Дождь прекратился. Сигтригр склонился и задул лучину.

– Если сам король не в состоянии командовать, его войско поведут олдермены, – мрачно заметил он.

– Да они грызутся из-за наследника трона, как псы за кость.

– А самый верный способ объединить их – дать им общего врага, – подхватил Сигтригр. – То есть меня.

Отрезав ножом кусок сала, он задумчиво воззрился на него:

– Зачем ему нужен мир? Что мешает ему просто атаковать нас?

– Его королевство в хаосе, – объяснил я. – Мерсийцы по-прежнему ропщут, даны Восточной Англии неспокойны, у него новая жена, сиськи у которой пахнут лавандой, и он нас боится.

– Боится нас?

– Предположим, что он вторгся. Повел свою армию на север через Линдкольн, и мы переломали ему все кости.

– А мы на это способны? – уныло спросил зять. – У них войско больше.

– Но это саксы, – прорычал Сварт. – Так что мы их без проблем побьем!

– Числом Эдуард нас превосходит, – согласился я. – Но ты не хуже моего знаешь, что количество – еще не все. Он думает, будто может победить нас, но не уверен в этом. – Я отломил кусок от черствой краюхи, но решил, что не голоден, и бросил хлеб ютившимся в таверне псам. – Не забывай, что мы внушающие страх викинги. Во времена моей молодости верили, что один дан стоит на поле боя троих саксов.

– Четверых, – уточнил Сварт.

– Но этот расчет оказался ошибочным, – добавил я, заслужив гневную гримасу Сварта. – Однако страх никуда не делся. Саксы видят в нас дикарей-язычников и предпочитают переговорами заставить нас пойти на уступки, а не воевать. Сражаться они будут, если придется, но Эдуард боится поражения, потому что стоит ему потерять войско – и Восточная Англия взбунтуется, Мерсия потребует вернуть собственного правителя, а знать Уэссекса просто захочет поменять короля.

– А может, тогда нам вторгнуться в Мерсию? – Сигтригр невесело улыбнулся. – И задать мерзавцам трепку?

– Почему бы и нет? – отозвался я, понимая, что он говорит не всерьез. – И тогда Константин Шотландский ударит нам в спину.

Сигтригр буркнул что-то. Он уже приготовился к витану, облачившись в длинный кафтан из темно-синей шерсти с золотой каймой. Простая корона, всего лишь обод из позолоченной бронзы, лежала на столе рядом с кувшином эля.

– Вкус у этого эля как у коровьей мочи, – проворчал он. – Думаешь, мне не стоит заключать мир с Эдуардом?

– Зависит от цены.

– Я хочу, чтобы Скёлль сдох! – мстительно заявил зять. – И готов уплатить любую цену за смерть этого мерзавца.

– Даже покоришься Эдуарду?

Сигтригр уныло посмотрел на меня:

– Выбор у меня небогатый.

– Крещение?

– Мокнуть мне как-то неохота.

– Дань?

Он ухмыльнулся:

– Снаряжу пару кораблей и подамся в викинги. Ограблю какой-нибудь жирный монастырь в Уэссексе, вот тебе и дань.

– Даже если ты покоришься, – продолжил я, никак не оценив его идею, – и заключишь мир, саксы нарушат его, как только сочтут, что настал удобный момент.

Сигтригр кивнул:

– Но у меня будет время убить Скёлля.

– Если я не доберусь до него первым.

На это зять криво усмехнулся.

– А что будет, если я откажусь покориться? – поинтересовался он.

– Саксы станут наглее. Примутся задирать тебя, совершая набеги за скотом, держать на границах небольшие армии, обложат торговлю с тобой огромными податями, их корабли начнут захватывать твои купеческие суда. И в конце концов вторгнутся.

– Так что мы при любом раскладе в проигрыше?

– Нет, если сумеем усилиться.

На это зять ответил безрадостным смехом:

– И как это у меня получится?

– Мы побьем Скёлля и прирежем Кумбраланд к Нортумбрии. Заставим всех этих норманнских ублюдков присягнуть тебе на верность. Создадим армию из ульфхеднар. Объединим северян и вселим страх божий в саксов.

– Идея мне нравится, – тихо проговорил Сигтригр.

Знай я, что воспоследует из сказанных мною слов, то прикусил бы язык. А может, и не прикусил бы. Wyrd bið ful āræd. Но Сигтригр хотя бы немного приободрился. В задумчивости он провел по своей короне пальцем:

– А мы не сможем подчинить Кумбраланд, не заключив мира с Эдуардом.

Я неохотно кивнул:

– Да, лорд король. Мы не в силах вести две войны сразу.

Зять встал:

– Тогда пойдем и унизимся перед больным ублюдком.

И мы отправились вверх по холму. Ирония в том, что нам пришлось подниматься, чтобы унизиться.

Ночной дождь смыл с улицы кровь у церкви Святой Эльфрит, куда мы накануне загнали двоих беглецов, а подручные городского рива убрали тела. На вершине холма звонил колокол, видимо созывая на витан. Вооруженные копьями стражники преградили крутую тропу ко дворцу и церкви, вынуждая нас пропустить кавалькаду. Всадников было человек пятьдесят-шестьдесят, все в кольчугах, шлемах и с копьями. Отряд направлялся к дворцу, и в середине его ехала повозка, запряженная парой крепких лошадей. Повозку, немногим больше простой крестьянской телеги, обтягивала синяя ткань. На подушках расположились священник, старуха и юная особа. Девушка с узким лицом и в облегающем чепце, под которым пряталась большая часть темных волос, была в богатых одеждах мрачных серых и черных тонов, с массивным серебряным крестом на груди. Выглядела она печальной. Повозка опасно накренилась на неровной дороге, и девица ухватилась за бортик, чтобы не упасть.

– Кто это? – поинтересовался у меня Сигтригр.

– Не знаю, – ответил я и не солгал, хотя это длинное печальное лицо показалось мне знакомым. Женщина посмотрела на меня и явно узнала, потом, подпрыгнув на очередной кочке, быстро отвела взгляд. Ей, похоже, с трудом удавалось сдержать слезы. Старшая спутница обняла молодую за плечи, а священник сказал что-то, видимо пытаясь утешить.

– Проклятье, ну и страшная она, – пробормотал Сигтригр. – На лошадь похожа.

– Ей холодно и грустно, – промолвил я.

– Ну, значит, она похожа на окоченевшую и несчастную лошадь.

Мы затопали за возком и его эскортом вверх по холму, прошли через арку, где у нас отобрали мечи, потом в большой зал. Здесь, под высокими балками, клубился дым от сырых поленьев. Столы были сдвинуты к одной стене, скамьи расставлены полукругом от огромного очага, лицом к помосту, где стояли пять кресел с высокими спинками, обтянутые дорогой алой материей. В зале собралось уже человек сто с лишним. Большинство рассаживалось, стараясь устроиться поближе к очагу, но некоторые стояли и переговаривались вполголоса. Все заметили, как мы вошли, узнали нас и стали перешептываться. Для основной массы мы казались причудливыми созданиями: язычники, персонажи из страшных снов, обретшие плоть.

– Где сядем? – спросил Сигтригр.

– Нигде, – ответил я. – Пока не время.

На скамьях располагалась знать трех королевств Эдуарда, и если Сигтригр усядется среди олдерменов, епископов и аббатов, это принизит его статус. Для королевских особ предназначался помост, но, хотя Сигтригр принадлежал к таковым, я не желал, чтобы он занял один из тронов, а потом был прилюдно прогнан с него. Ему доводилось присутствовать однажды на витане, в Хунтандуне, где он восседал на помосте с Эдуардом, но тогда он числился гостем Этельфлэд, а ей была присуща вежливость, в отличие от ее брата. Если Эдуард пожелает предоставить королю Нортумбрии почетное место, пусть предложит его сам, а если нет, то нам лучше постоять в задней части зала.

– Определился, что будешь говорить? – спросил я у зятя.

– Еще бы не определился. Ты ведь мне уже десять раз сказал. Или двадцать.

Он нервничал и злился, и я его не винил. Саксы обошлись с ним с презрением, унизили. В зал входили новые гости, и я заметил, что они поглядывают на Сигтригра с любопытством и предвкушением. Всю свою жизнь они участвовали в бесконечной войне между христианами и язычниками, и вот теперь последний языческий король стоит как проситель у задней стены тронного зала.

В главную дверь вошел Брунульф Торкельсон, западный сакс, которому я когда-то сохранил жизнь. Оставив Сигтригра в обществе Финана и верзилы Сварта, я направился к нему. Брунульф входил в число королевских стражников, и потому при нем были щит и копье. Сакс встретил меня тепло.

– Я слышал, что ты здесь, и надеялся повидаться. – Он помедлил немного, потом помрачнел. – Господин, знаю про твою дочь. Мои соболезнования.

– Судьба – та еще сука, – ответил я и замолчал, когда во главе свиты из дюжины приближенных в зал вошел Этельхельм Младший.

Заметив меня, он вздрогнул и резко принял в сторону, чтобы не проходить рядом. На нем был красный плащ, как у его дружинников, но его плащ отличали богатый меховой воротник и золотая застежка. Он направился к первым рядам, и люди на скамьях торопливо зашевелились, уступая ему место.

– Ты знаешь Гримбальда? – спросил я у Брунульфа.

– Мне трое с таким именем известны.

– Соратник Этельхельма, – уточнил я.

Брунульф обвел глазами зал.

– Вон там, – сказал он, кивнув в направлении скамей, где расположились Этельхельм и его люди. – Человек в лисьей шапке.

Я посмотрел в ту сторону:

– Который с расплющенным носом?

– Он самый, – подтвердил Брунульф. – Слыхал, его парни ввязались вчера в пьяную свару? Пятеро из них мертвы.

– И с кем же они подрались?

Брунульф подозрительно покосился на меня, потом усмехнулся:

– Хочешь сказать, господин, что не знаешь?

– Я? Драка? Уж не считаешь ли ты, что я мог участвовать в пьяной сваре? Я ведь олдермен Нортумбрии как-никак. Человек уважаемый.

– Ну еще бы, господин.

Оставив Брунульфа у дверей, я стал проталкиваться через сгущающуюся толпу к передним рядам. Заметив мое приближение, Этельхельм отвернулся и погрузился в беседу с сурового вида священником. Гримбальд, располагавшийся всего в нескольких шагах от него, приподнялся было, потом сообразил, что ему все равно от меня не сбежать, и снова сел. Я остановился перед ним и просто смотрел сверху вниз, ничего не говоря. Он таращился на застежку моего пояса, отлитую из бронзы в виде головы волка. Все вокруг смолкли. Заметив, что Гримбальд дрожит, я улыбнулся, наклонился и прошептал ему на ухо:

– Ты мертвец.

Он не пошевелился, словно прилип к скамье. Я повернулся к Этельхельму и одарил улыбкой и его.

– Настанет день, когда тебе придется навестить Беббанбург и познакомиться с племянником. Чудесный мальчуган. Ты ведь знаешь, что я окажу тебе очень теплый прием.

Этельхельм отмолчаться не мог. Он встал. Это был приятной наружности мужчина, лет тридцати, с узким лицом и гордым взглядом. Видимо, слуга побрил его тем утром, потому как в двух местах на подбородке виднелись маленькие порезы. Золото украшало его шею, плащ, пальцы. Он шагнул ко мне, явно настроенный на ссору, но как раз в этот миг рог возвестил о прибытии короля Эдуарда. Все вскочили со скамей, сдернули с голов шапки и поклонились помосту. Блеющий рог вынудил Этельхельма отвернуться от меня и тоже согнуться в поклоне, хотя поклон этот напоминал скорее пренебрежительный кивок. Я не поклонился и не кивнул, просто повернулся и пошел назад к Сигтригру.

– Я только что заставил кое-кого обмочить штаны, – заявил я.

Сигтригр пропустил мою похвальбу мимо ушей.

– Это король?! – презрительно спросил он, глядя на помост.

Я тоже посмотрел и опешил. Накануне вечером я видел Эдуарда, но тогда он согнулся за столом. Да и к тому же его укутывал плащ, оставляя лицо наполовину в тени. Теперь же, в льющемся через большие окна в восточной стене солнечном свете, мне удалось рассмотреть его более четко. Король растолстел, хромал, выбивавшиеся из-под украшенной изумрудами короны темные волосы казались грязными и серыми, борода поседела, а некогда приятное лицо покрылось морщинами и пятнами. Долго он не протянет, подумал я. А едва умрет, сразу начнутся петушиные бои за корону.

Я полагал, что пять выставленных на помосте кресел предназначаются для Эдуарда, его супруги Эдгифу, старшего сына Эльфверда, а из двух оставшихся один предложат Сигтригру, но ошибся. Королева Эдгифу и принц Эльфверд действительно заняли места по обе стороны от государя, но вот остальные кресла приготовили для архиепископов, сопровождавших королевское семейство на помост. Оба иерарха были в богато расшитом облачении. Нового архиепископа Контварабургского мне прежде встречать не доводилось. Ательм, из западных саксов, был худощав, с лицом аскета и бородой достаточно длинной, чтобы под ней спрятался нагрудный крест. Прежде чем сесть, он обвел зал суровым взором, тогда как Хротверд Эофервикский улыбнулся собранию, выждал, пока на троне устроится Эдгифу, и только после этого опустился в кресло сам.

– Колдунов своих притащили, – проворчал Сигтригр.

– Так у них заведено.

Я осмотрел зал в поисках Этельстана, но, к своему изумлению, не обнаружил его. Наверняка подумал, что отец не будет рад его видеть.

– Гримбальд в первом ряду, – прошептал я, склонившись поближе к Сигтригру. – Справа от очага. Тот, с плоским носом и в лисьей шапке.

Зять только кивнул.

Работа совета началась, как это заведено на витане, с молитвы и проповеди. Проповедь читал Ательм, и вместо того, чтобы вслушиваться в его многословную чушь, я вышел во двор. Сигтригр, Финан и Сварт последовали за мной. Мы примостились на краю каменной конской поилки. Я остановил пробегавшего мимо слугу и потребовал принести эля. Сигтригр нервничал, он то и дело вскакивал и прохаживался по двору, разглядывая расставленных повсюду стражников. Прошло не меньше часа, прежде чем на улицу выбежал встревоженный слуга, поклонившийся Сигтригру.

– Господин король, вас просят в зал.

Сигтригр нахлобучил корону поверх копны русых волос.

– Ну, нам пора? – спросил он.

– Домой? – предположил Сварт.

– В зал, – с мрачной решимостью ответил Сигтригр и отправился узнавать свою судьбу. Мы вошли следом и остановились у задней стены, тогда как Сигтригр, теперь уже в сопровождении двух стражей, прошел мимо рядов скамей, вокруг очага и занял место перед помостом. Скоро мы узнаем, какому именно унижению собираются подвергнуть его саксы.

Огласить Сигтригру уэссекские требования было поручено Хротверду, архиепископу Йоркскому. Этот выбор указывал на наличие хоть какой-то деликатности со стороны Эдуарда. Хротверд хорошо знал Сигтригра, эти двое уважали друг друга и питали взаимную симпатию. Зять правил городом, где проживало больше христиан, чем язычников, и всегда спрашивал у архиепископа совета, как избежать столкновения между двумя этими лагерями. Сам же священник настоятельно требовал от своей паствы не разжигать ненависть к соседям-нортумбрийцам. Вот и теперь Хротверд улыбнулся Сигтригру.

– Государь, рад видеть тебя здесь. – Говорил Хротверд на датском, и это меня удивило.

Монах, один из двоих, сидевших за столом сбоку от помоста, где они торопливо строчили, записывая, как я предположил, решения витана, перевел его слова для собравшихся.

– Громче! – воскликнул один из сидящих на скамьях.

Монах повторил перевод, и почти немедленно за этим Этельхельм поднялся с места.

– Лорд король, я возражаю, – громко заявил олдермен.

Хротверд, собиравшийся уже зачитать пергамент, остановился. Эдуард, которому все происходящее явно не нравилось, хмуро посмотрел на богатейшего из представителей своей знати.

– Лорд, ты просишь слова? – спросил он.

– Лорд король, я прошу слова, – подтвердил Этельхельм.

Эдуард помедлил, потом кивнул.

– Мы слушаем тебя, – произнес Эдуард.

Этельхельм повернулся лицом к залу.

– Лорд король, я отказываюсь поверить, – начал он смиренным тоном, – что Утред Беббанбургский получил приглашение на наш совет. – Олдермен снова повернулся к Эдуарду. – Я требую, чтобы его выдворили отсюда.

Приспешники Этельхельма, а они составляли по меньшей мере половину витана, одобрительно загудели, и ропот этот становился все громче, пока Эдуард не вскинул руку. Сигтригр разумел по-английски, но не очень хорошо, и этот протест его озадачил. Эдуард неодобрительно посмотрел на меня.

– Лорд Утред, тебя не приглашали, – произнес он, явно приняв сторону самого могущественного из своих феодалов.

Я ожидал подобного поворота и заготовил ответ. Сослаться на то, что меня пригласил Этельстан, я не мог, потому как право приглашать на витан принадлежит королю, а не его сыновьям, поэтому я смиренным тоном заявил, что прибыл сюда как свидетель.

– Свидетель? – короля это слово сбило с толку.

– Лорд король, как свидетель при просителе, – пояснил я. – А свидетелям всегда разрешалось присутствовать на витане. По крайней мере, так было заведено во времена твоего отца.

– Нам на сегодня дел и без выслушивания прошений хватает, – огрызнулся Этельхельм.

– Это, как я полагаю, решать будет король, – вмешался архиепископ Хротверд прежде, чем приспешники Этельхельма успели поднять шум. – Уверен, что владыка Контварабургский согласится со мной.

Ательм вздрогнул, потеребил бороду, потом кивнул.

– Король вправе разрешить присутствовать любому человеку, по своему усмотрению, – пробормотал он.

Эдгифу, прекрасная в платье из светло-желтого шелка, склонилась к уху мужа и зашептала что-то.

Вид у Эдуарда был недовольный, но он махнул рукой.

– Лорд Утред, ты можешь остаться, – изрек он. – Но только как свидетель. Права высказываться по другим вопросам у тебя нет.

Я поклонился. Этельхельм сел, Хротверд посмотрел на Сигтригра и, теперь уже на английском, стал зачитывать список требований, которые Эдуард выдвигал как условие долговременного мира между саксонскими государствами и Нортумбрией. Монах переводил каждый пункт, а Сигтригр стоял, высокий и стройный, и терпеливо слушал.

Требования были по большей части те, каких мы и ожидали. Сварт по мере их оглашения издавал рык, но я не разделял его возмущения. Я прекрасно понимал, что западные саксы не имеют намерения исполнять договор. Они хотели выиграть с его помощью время, а как только будут готовы, порвут пергамент на куски и отправят воинов на север. И раз Эдуард не собирался соблюдать эти условия, то так же мог поступить и Сигтригр.

Договор, провозгласил Хротверд, откроет новую эру прочного мира между королевствами. Мечи, как высокопарно пообещал он, перекуют на орала. Когда эту фразу перевели, Сварт сплюнул. Чтобы заключить этот мир, продолжал архиепископ, от Сигтригра требуется признать Эдуарда своим сюзереном, принести ему вассальную присягу и возместить ущерб, причиненный нортумбрийскими разбойниками честному христианскому люду в Мерсии. Ущерб сей исчислялся в три тысячи фунтов серебра, которые полагалось внести в казну Эдуарда в Винтанкестере до праздника Пятидесятницы. Когда эта неизмеримая сумма была озвучена, зал охнул, но Хротверд еще не закончил. Говорил он мягко, зная, что его слова больно ранят Сигтригра, ведь требования были очень жесткими. Сигтригру полагалось дать клятву – всеми силами не допускать грабительских набегов, а если такой набег все-таки состоится, король Нортумбрии обязуется возместить стоимость украденного скота в казну Эдуарду и заплатить еще столько же тем крестьянам, у которых этот скот был похищен. Нортумбрийские купцы, торгующие в Уэссексе, Мерсии или Восточной Англии, облагаются новой податью, но подданные короля Эдуарда могут торговать в Нортумбрии беспошлинно. Войско короля Эдуарда имеет право беспрепятственно проходить по землям Нортумбрии. Король Сигтригр соглашается охранять жизнь и имущество всех христиан, проживающих в его государстве. Зачитав этот последний пункт, Хротверд проявил доброжелательность: опустил документ и улыбнулся Сигтригру.

– Государь, насколько мне известно, всегда так и поступал, – сказал он.

Эти слова вызвали среди слушателей возглас недоумения, а кое-кто даже вскочил, чтобы возразить, но Хротверд вскинул руку, успокаивая недовольных.

– Более того, – продолжил он. – Ты обеспечил христианским миссионерам свободный проход и защиту на землях твоего государства.

Меня подмывало спросить, готов ли Уэссекс позволить кому-либо расхаживать свободно по своим дорогам и проповедовать поклонение Тору и Одину, но мне хватило ума придержать язык. Сигтригр тоже молчал, хотя выставленные ему условия были жестокими, унизительными и не подлежали торгу.

– И еще… – Дойдя до конца документа, Хротверд слегка нахмурился. – Мы не можем полагаться на честное слово языческого правителя, ибо хорошо известно в королевстве сем, а равно и в иных христианских государствах, что язычники не уважают торжественные обещания, клянутся ложными богами и без зазрения совести отрекаются от клятв своих.

Я сомневался, что этот текст сочинил Хротверд, зато Ательм Контварабургский выглядел очень довольным собой. У Эдуарда вид был всего лишь скучающий.

– Дабы быть уверенным, что Сигтригр Нортумбрийский исполнит условия настоящего договора, – продолжил читать Хротверд, – требуется, чтобы он сей же день крестился, и принял христианского бога нашего всем сердцем как бога единого, единственного и истинного, и понял, что обречет душу свою на вечные муки, если нарушит хотя бы одно из условий данного договора. Помимо этого, он соглашается наложить запрет на почитание ложных богов и мерзких идолов во всех своих землях.

Финан толкнул меня локтем.

– Тут он на тебя намекает, – прошептал ирландец.

Хротверд выждал, когда монах переведет последние его слова, потом благожелательно посмотрел на Сигтригра.

– Принимаешь ли ты условия, господин король? – спросил он.

Сигтригр медлил достаточно долго, чтобы в зале началось беспокойство. Эдуард, удивленный молчанием гостя, несколько выпрямился на троне. Подобно остальным присутствующим, он ожидал, что Сигтригр покорно согласится на любые требования, которые ему выдвинут.

– Государь, ты принимаешь условия? – повторил вопрос Хротверд.

Сигтригр обратился напрямую к Эдуарду, хотя слова его приходилось переводить монаху:

– Ты утверждаешь, лорд король, что не можешь доверять клятве язычника?

– Это верно, – подтвердил вместо Эдуарда Хротверд.

– И однако, именно христиане повинны в нарушении своих клятв, – с нажимом заявил мой зять.

Едва монах перевел эту реплику, поднялся ропот. Хротверд призывал к тишине, но только хмурая мина и движение руки Эдуарда заставили зал успокоиться.

– Каким же это образом нарушили христиане свои клятвы? – с опаской спросил он.

– Разве мне не обещали предоставить охранную грамоту для посещения этого самого витана? – напомнил Сигтригр.

В зале началось сумбурное движение. Собравшиеся недовольно зашумели, но архиепископ Хротверд возвысил голос.

– Воистину, государь, она была обещана тебе, – во всеуслышание заявил он, заставив протесты стихнуть.

– Тогда как могу я доверять твоим словам, – молвил Сигтригр, обращаясь прямо к Эдуарду с речью, которую мы с ним приготовили, – когда не далее как накануне твои люди покушались на мою жизнь?

Монах перевел, и по уставленному скамьями залу прокатилась волна возмущения. Как я понимал, по большей части орали те, кто видел вожака в Этельхельме.

– Я обвиняю Гримбальда! – Сигтригру пришлось кричать, чтобы быть услышанным. Выждав, когда шум уляжется, он указал на Гримбальда и повторил: – Я обвиняю Гримбальда! Обвиняю в нарушении королевского мира, в попытке убить меня, в вероломстве. – Он посмотрел на Эдуарда. – Выкажи свое правосудие в этом деле, господин король, и я приму твои условия. Вот мое прошение, к коему я привлек лорда Утреда Беббанбургского в качестве свидетеля.

Разумеется, рев поднялся снова. Однако все в зале знали о трупах на Кузнечной улице, знали о схватке у церкви Святой Эльфрит и о том, что людям Гримбальда задали трепку. Ближайшие союзники Этельхельма ведали также, что никто не собирался убивать Сигтригра, но это уже ничем не могло помочь Гримбальду. Когда ему дали слово, он пролепетал, что его дружинники действовали сами по себе, а ему ничего не известно про указанные события и он не в ответе за пьяные свары посреди разгульной ночи.

– Лорд король, двое из них вернулись ко мне ночью и понесут наказание, – в отчаянии заявил он.

– Однако они признались, что действовали по твоему приказу, – надавил на слабое звено Сигтригр. – И как свидетеля их признания я привел лорда Утреда…

Упоминания моего имени хватило, чтобы в зале снова поднялся шум настолько громкий, что он распугал гнездившихся на балках воробьев, перепуганной стайкой взмывших в воздух. Внизу бушевало людское море. Большая часть присутствующих, как мне показалось, поддерживала заявление Гримбальда о его непричастности к ночной сваре, но некоторые, пусть и малое число, требовали позволить мне выступить.

Эдуард снова воздел руку, призывая к порядку, а архиепископ Хротверд стучал увенчанным серебряным крестом посохом по доскам помоста.

– Лорд Утред! – обратился Хротверд ко мне через весь зал, когда гомон наконец стих. – Правдивы ли слова короля Сигтригра?

Кое-кто стал протестовать, но другие, желавшие узнать подробности, зашикали на них.

– Правдивы, – подтвердил я Хротверду. – Впрочем, вы наверняка ожидали услышать такой ответ. Поэтому я хотел бы пригласить в это собрание священника из церкви Святой Эльфрит. Он тоже слышал, как те двое признались в том, что их послал Гримбальд.

Поставить священника перед витаном было шагом рискованным, конечно. Он мог солгать или попросту не подтвердить, что убить собирались Сигтригра. Я подумывал удержать одного из захваченных нами и припугнуть его суровой пыткой, если он откажется сказать правду. Но опять же, правда заключалась в том, что никто не злоумышлял против Сигтригра. Да и призванный к ответу дружинник, скорее всего, будет отрицать наличие любого заговора, прекрасно понимая, что Гримбальд и Этельхельм сурово накажут его за предательство. С другой стороны, вызывая как свидетеля христианского попа, я мог спорить с Гримбальдом до тех пор, пока священника не доставят сюда из нижнего города. А этого, как я понимал, может и вовсе не случиться, ведь король Эдуард и оба архиепископа горят желанием как можно скорее покончить с утомительным заседанием. Люди в зале решат, что священник поддержит заявление Сигтригра и нет нужды дожидаться его. Мое предположение оказалось верным.

Когда Хротверд склонился, совещаясь с Эдуардом, с трудом скрывавшим нетерпение, среди сторонников Этельхельма повисла напряженная тишина. Архиепископ Ательм перегнулся через круглолицего Эльфверда, тоже предлагая совет, и король, вид у которого становился все более несчастным, наконец кивнул и указал на Гримбальда.

– Я обещал королю Сигтригру безопасность, – заявил Эдуард глухим голосом. – Нарушив мой мир, ты приговорил себя к смерти.

Зал охнул. Гримбальд, продолжавший стоять, открыл было рот, но, не найдя слов, уставился на Этельхельма, а тот демонстративно отвернулся от обреченного соратника.

– Господин! – воскликнул Гримбальд, обретя дар речи.

Но двое королевских стражников уже подхватили его под руки и поволокли к выходу. Этельхельм даже не повернулся посмотреть. Все присутствующие, включая короля, понимали, что Гримбальд действовал по указке Этельхельма, а олдермен и пальцем не пошевелил, чтобы спасти ему жизнь. Король мог бы пощадить несчастного, но хотел увидеть Сигтригра на коленях, хотел заключить мирный договор, жаждал пополнить свою казну серебром, и жизнь одного сакса была ничтожной ценой за такой успех. Люди горестно роптали, провожая Гримбальда взглядами, а Этельхельм тупо пялился на пламя в очаге.

Жизнь того сакса стала единственной нашей победой за день. Я надеялся, что мучения Сигтригра закончены, если не считать унижения крещением, но, когда Гримбальда уволокли на казнь, Эдуард с трудом поднялся и простер руку, призывая к тишине. Выглядел он больным и усталым, и я мог только диву даваться, куда подевался знакомый мне полный сил молодой человек и как он успел так быстро превратиться в немощного седобородого старика.

– Нам доставит удовольствие, – начал он без выражения, – скрепить этот союз свадьбой, связав Нортумбрию с нашим королевским домом кровными узами.

Он резко умолк, видно не зная, что еще сказать, и просто сел. А мне оставалось лишь недоуменно таращиться на него. Свадьба? Разговора про женитьбу не было, да и прах моей дочери, супруги Сигтригра, еще не остыл, а Эдуард уже предлагает ему невесту?

У двери началось шевеление, вошли копейщики, за ними показался Этельстан. Он вел под руку девицу из той самой маленькой повозки, что проехала мимо нас. Теперь я ее узнал. То была Эдгит[3], сестра-близняшка Этельстана, которую я прежде видел только ребенком. Она шла выпрямив спину и гордо вскинув голову, но на ее лице лежала печать горя. Сигтригр ошибся. Эдгит не была страшненькой. Лицо ее, длинное, как у Этельстана, выражало силу, взгляд был проницательный, но несчастье и уныние, заставившие ее поджать тонкие губы, делали его простоватым. Этельстан с сестрой остановились у заднего ряда скамей, явно ожидая приглашения.

– Зная о твоей печальной утрате, – заговорил Хротверд, обращаясь к Сигтригру, – мы с удовольствием предлагаем тебе в жены леди Эдгит, возлюбленную дочь Эдуарда, Anglorum Saxonum Rex.

С этими словами Этельстан прошествовал с Эдгит мимо рядов взирающих на них людей, наверняка удивленных не меньше меня. Эдгит предстоит стать священной коровой, своего рода печатью, чтобы скрепить договор. Я видел ужас Сигтригра, когда до него стал доходить смысл происходящего, хотя едва ли он в полной мере осознавал скрытое оскорбление в этом предложении уэссекской невесты. Эдуард отдавал ему свою старшую дочь, однако дочь эту большинство его подданных считали незаконнорожденной. Хротверд признал ее дочерью Эдуарда, даже «возлюбленной», что очень широко раздвигало понятие о любви, но предусмотрительно не назвал ее принцессой. Да и стара она для брака, очень стара. Эдгит уже наверняка было за двадцать пять. Незаконнорожденная дочь государя, нелюбимое дитя, досадная помеха. Ее вытащили из какого-то монастыря, куда прежде запрятали, чтобы отдать за нортумбрийского короля, который, как все в зале прекрасно понимают, рано или поздно станет добычей саксонских клинков. Неудивительно, что столь многие сопровождали это шествие Эдгит ехидными ухмылками и даже смешками.

Ей предстояло стать королевой, Сигтригру – принести присягу, попам – окрестить его и обвенчать с коровой мира, а Нортумбрии – претерпеть унижение.

И все выгоды для Нортумбрии от этого договора заключались в никому не нужной женщине да в голове Гримбальда, которую, воткнутую на копье, выставили на обозрение во дворе.

А Эдуард получил свой мир.

Сигтригра окрестили тем же вечером, а через два часа после этого обвенчали[4]. Обе церемонии состоялись в главной церкви Тамвеортина, чтобы как можно большее количество людей полюбовалось на его унижение. Храм этот возвела Этельфлэд, и я, помнится, ворчал, что лучше бы она потратила это серебро на щиты и копья. Это был спор, в котором я проиграл, и вот в стоящую под ясным весенним небом церковь стекался народ, чтобы поглазеть на Сигтригра. Его облачили в белую покаянную рубаху и велели залезть в здоровенную бочку, наполненную водой из реки Там, хотя архиепископ Хротверд, настоявший, что именно он проведет обряд крещения, добавил в нее еще и воды из маленькой склянки.

– Сия вода, – объявил он, – доставлена из реки Иордан, той самой, в которой крестился наш Господь.

Мне стало интересно, сколько денег он отвалил за этот пузырек с пробкой, налитый наверняка из какого-нибудь заросшего тиной монастырского рыбного пруда. Сигтригр, заблаговременно передавший мне на хранение амулет в виде молота, обряд воспринял с интересом и позволил засунуть себя под воду с головой, пока хор пел, а Хротверд читал молитвы. Затем ему вручили серебряный крест, который он покорно повесил на шею.

Крест так и висел у него на груди во время бракосочетания с Эдгит. Еще на нем была его корона и бордовая, отороченная мехом мантия – дар принца Этельстана. После венчания молодоженов препроводили в дворцовую опочивальню, и больше я его в тот день не видел.

На следующее утро я отправил гонца в дальнюю усадьбу, где ждали мои люди, и в полдень мы все тронулись в путь на север. Сигтригр, не таясь, повесил на шею молот. Серебряного креста не наблюдалось.

– Лорд король, надеюсь, ночка выдалась приятная? – шутливо осведомился я.

– Спалось мне плохо, – буркнул он.

– Плохо?

– Эта жалкая стерва проплакала всю ночь напролет.

– От счастья наверняка?

Сигтригр сердито посмотрел на меня:

– Она все еще девственница.

– Все еще?

– Да.

Шутить мне расхотелось.

– Я знал ее ребенком, – напомнил я. – Она была умной уже тогда и едва ли растеряла свой ум. Ты можешь получить от нее дельный совет.

– К чертям ее советы! – окрысился зять. – Лучше бы приданое принесла.

– А за ней нет приданого?

– Она говорит, что я получил самое ценное приданое на свете – дар жизни вечной. Набожная стерва.

«Набожная стерва» ехала верхом на белом мерине, подарке от ее брата-близнеца. Ей, похоже, было не слишком удобно, хотя служанка и застелила седло толстой шерстяной тканью. По бокам от нее ехали двое священников. Один из них, отец Эдсиг, исполнял роль ее духовника. Это был низенький, озабоченного вида молодой человек, тревожно поглядывавший на окружавших его воинов. Другой, отец Амандий, принадлежал к обращенцам из датчан. Его приставили капелланом к Сигтригру, этим, похоже, и объяснялась унылая физиономия.

Я придержал Тинтрега, потом вклинил его между Эдгит и ее исповедником.

– Госпожа! – приветствовал я ее.

– Лорд Утред. – Она встретила меня печальной улыбкой.

– Госпожа, много лет минуло с тех пор, как ты играла у меня в поместье Фагранфорда, – сказал я, не обращая внимания на неодобрительный взгляд отца Амандия.

Фагранфорда было самым крупным из моих мерсийских владений, и теперь оно перешло в руки прокаженного епископа Вульфхерда, которого молва считала близким к смерти – воистину дурная весть для борделей Херефорда.

– Фагранфорда я помню, – призналась Эдгит. – Ты там всегда по-доброму встречал меня. Жив ли еще отец Кутберт?

– Жив, госпожа, хотя он слеп и уже стар. Но еще крепок. Он будет рад повидаться, если ты заглянешь в Беббанбург.

– Что за отец Кутберт? – с подозрением осведомился поп-датчанин.

– Священник в Беббанбурге, – спокойно ответил я. – Половина моих людей христиане, и им нужен священник. – (На лице отца Амандия проступило удивление, но он ничего не сказал.) – А еще именно он венчал родителей королевы Эдгит, – продолжил я. – И с тех самых пор ему приходится укрываться от врагов.

Отец Амандий ожег меня взглядом. До него явно доходили слухи, что Этельстан и Эдгит рождены вне брака.

– Врагов? – переспросил он.

– Врагов, господин, – поправил я его.

– Господин, – неохотно добавил он.

– Если Этельстан – старший из законных сыновей, то у него больше всего прав унаследовать отцовский престол, – пояснил я. – Кое-кто предпочел бы Эльфверда. Эти же люди хотели бы видеть отца Кутберта покойником. Им ни к чему живой свидетель законного происхождения принца Этельстана.

– А кого предпочел бы ты? – спросил отец Амандий, потом спохватился: – Господин.

– Эльфверда, – отозвался я.

– Ты за Эльфверда? – подивился он.

– Эльфверд – жалкий эрслинг, – заявил я. – Его бы впору Эльфпердом назвать. Но если дело дойдет до войны между Уэссексом и Нортумбрией, а ее не избежать, я предпочел бы повести армию против эрслинга, чем против принца Этельстана.

Эдгит нахмурилась. На голове у нее был тесно прилегающий капюшон, придававший ей сходство с монашкой.

– Ты пойдешь против моего брата? – сурово спросила она.

– Только если он вторгнется в мою страну, – ответил я. – А отныне это и твоя страна, госпожа.

Эдгит посмотрела вперед, на Сигтригра.

– Видимо, так, – процедила она.

Некоторое время мы ехали молча. Два лебедя пролетели мимо нас, направляясь на запад, и я пытался понять, не знак ли это. На глазах у Эдгит заблестели непролитые слезы.

– Госпожа, он хороший человек, – произнес я тихо.

– Неужели?

– Он хотел этой свадьбы не больше, чем ты. Он смущен и рассержен.

– Рассержен? С чего бы… – Она осеклась и перекрестилась. – Ну конечно. Прости меня, лорд Утред, я забыла про Стиорру. – Эдгит посмотрела на меня, и по щекам ее побежали слезы. – Мне следовало помнить об этом. Она была добра ко мне, когда я была еще ребенком.

Мне не хотелось говорить про Стиорру, и я сменил тему:

– Когда ты узнала, что тебе предстоит выйти за Сигтригра?

Ее этот неожиданный вопрос словно испугал, потом она приняла возмущенный вид.

– Не далее как на прошлой неделе! – заявила она, впервые за все время нашей беседы выказав хоть какое-то оживление. – Меня не предупредили! Приехали в монастырь, оторвали от молитвы, завезли в Лунден, снабдили одеждой и сломя голову потащили на север.

Молодая женщина поведала о событиях той недели, а я вполуха слушал и пытался понять, чем вызвана такая поспешность со стороны Эдуарда.

– У меня даже не спросили, хочу ли я этого, – с горечью закончила Эдгит.

– Ты женщина, – сухо заметил я. – Зачем тебя спрашивать?

Она впилась в меня взглядом, способным осадить быка, потом рассмеялась невесело:

– А ты бы спросил, ведь правда?

– Может быть. Никогда не умел управляться с женщинами, – все так же сухо ответил я. – Твой отец сообщил, зачем ему понадобилось выдавать тебя за короля Сигтригра?

– Чтобы заключить мир, – уныло промолвила женщина.

– И мир будет. В некотором роде. Сигтригр не нарушит договор и не отправится воевать на юг. А вот саксы пойдут на север.

– Король Эдуард не нарушит своего слова, – заявил строго отец Амандий, потом спохватился: – господин.

– Может, и так, – кивнул я. – Но неужели вы полагаете, что его преемник сочтет себя обязанным соблюдать этот договор? – Никто из моих собеседников не ответил. – Уэссекс стремится к тому, чтобы объединить в одно государство весь народ, говорящий по-английски.

– Аминь, – вставил отец Эдсиг. Я не удостоил его вниманием. – А ты, моя госпожа, отныне являешься королевой последнего государства, которое говорит по-английски, но которым не правит твой отец.

– Тогда зачем было выдавать меня за Сигтригра?

– Чтобы убаюкать нас, создать ощущение безопасности. Так гусю дают разжиреть, прежде чем свернут шею.

Датский священник недовольно заурчал, но ему хватило ума промолчать. Как раз в этот момент из хвоста нашей длинной колонны прискакал Рорик, приведя с собой Бедвульфа и Винфлэд. Я велел ему доставить одну только Белку, но брат Бедвульф, видимо, тоже решил поехать. Я придержал коня, ухватил кобылу Винфлэд за узду и завел между собой и Эдгит.

– Познакомься, моя госпожа, это Винфлэд. Она христианка, саксонка, и я прошу тебя принять ее к себе на службу. Это хорошая девушка.

– Ну разумеется. – Эдгит слегка улыбнулась Белке.

Я отпустил лошадь Винфлэд, и та поотстала.

– Благодарю, госпожа, – сказал я Эдгит. – Тебе предстоит узнать, что Эофервик – город по преимуществу христианский.

– По преимуществу, – ехидно заметил отец Амандий.

Эдгит кивнула.

– Архиепископ Хротверд сообщил мне то же самое. Мне показалось, что он хороший человек.

– Очень хороший, – подтвердил я. – Как и твой муж. Выглядит он пугающе, понимаю, но он добрый.

– Лорд Утред, молюсь, чтобы это оказалось правдой.

– Доброта – не замена для набожности, – заявил отец Амандий. – Королю Сигтригру следует научиться любить веру. – Снова повисла пауза. – Господин.

– Королю Сигтригру некогда учиться, – отрезал я. – Он идет на войну.

– На войну? – в голосе у дана прозвучала тревога.

– Есть один человек, которого нам нужно убить.

Эдгит была священной коровой, принесенной в жертву ради мира, и она внезапно открыла для себя истину, что соперничество народов – сложная вещь. Религия – сложная вещь по причине ненависти, которую она порождает. И семья – сложная вещь, ибо в ней гнездится ревность. Эдгит, Эдуард, Эдгифу, Этельстан, Эльфверд и Этельхельм образовывали паутину любви, преданности и ненависти. Но больше все-таки ненависти, и поэтому это было сложно. Война – проще.

И мы с Сигтригром шли на войну.

Война – дело нелегкое. Понятное, как правило, но никогда не легкое. Разбираться с амбициями Эдуарда – это как ловить угря в темноте, и я подозревал, что он и сам толком не знает, кого хочет видеть своим наследником. Возможно, ему было все равно или не хотелось думать о наследнике, поскольку это означало думать о смерти, а такая перспектива никого не вдохновляет. В юные годы Эдуард подавал надежды, но вино, эль и женщины представлялись ему привлекательнее рутины государственных забот. Теперь он стал толстым, ленивым и больным, но в некоторых вещах оказался успешнее знаменитого отца. Эдуард провел кампанию, в ходе которой под руку западных саксов перешла вся Восточная Англия, а смерть сестры дала ему шанс включить в свое королевство Мерсию, хотя последняя еще толком не поняла, во вред это для нее или во благо. За время правления Эдуарда большая часть мечтаний его отца обратилась явью – это была мечта о едином государстве Инглаланд. Зная об этой мечте, я понимал, что заключенный нами договор не стоит и воробьиной какашки. Западные саксы, а именно они создавали Инглаланд, ни за что не отступятся от намерения поглотить Нортумбрию. Это было просто и означало войну.

– Не обязательно, – заверил меня Этельстан в вечер накануне свадьбы сестры.

Я фыркнул.

– Думаешь, мы вот так возьмем и отдадим тебе Нортумбрию?

– У вас теперь королева-саксонка.

– А мой внук – наследник Сигтригра, – напомнил я.

Это справедливое замечание заставило принца нахмуриться. Встретились мы во дворце, в маленькой комнате, смежной с королевской часовней. Этельстан попросил меня прийти, даже выслал эскорт, чтобы сопроводить по улицам Тамвеортина на случай, если Этельхельм снова покусится на мою жизнь. Я пошел без охоты. Эдгифу уже попыталась завербовать меня на службу ради своих малолетних сыновей, и я подозревал, что Этельстан тоже ищет моей верности, поэтому приветствовал его довольно кисло.

– Если ты планировал зазвать меня на витан, чтобы добиться присяги, то ты ее не получишь, – заявил я.

– Садись, – сказал он терпеливо. – Угостись вином.

Я сел, а он встал и принялся расхаживать по комнатушке. Мы были одни. Принц потеребил висящий на шее крест, поглазел на кожаный полог на стене с изображением грешников, корчащихся в адском пламени, потом наконец посмотрел на меня.

– Я стану королем Уэссекса? – спросил он.

– Разумеется, – без малейшей заминки ответил я.

– Так ты поддержишь меня?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я предпочел бы воевать против Эльфверда.

Тут принц поморщился и снова принялся мерить шагами комнату.

– Отец оставит меня в Сестере.

– Хорошо.

– Почему это хорошо?

– Там Этельхельму труднее до тебя добраться.

– Я не могу вечно прятаться за стенами.

– И не будешь, – заверил его я.

– Как так?

– Когда твой отец умрет, ты поскачешь во главе мерсийского войска на юг и заявишь права на трон Уэссекса, – высказал я свое предположение.

– И сражусь с силами Этельхельма?

– Если понадобится, то да.

– Так и будет, – решительно произнес он. – И ты мне не поможешь?

– Я нортумбриец. Я твой враг.

– Мой враг? – Этельстан слегка улыбнулся. – Твоя королева – моя сестра.

– Это верно, – признал я.

– Кроме того, ты мой друг.

Принц остановился у стола, на котором в обрамлении свечей лежал простой деревянный крест. Он протянул руку и коснулся креста.

– Я хочу, чтобы ты дал мне клятву, – произнес он.

На меня он при этом не смотрел, не отрывая взгляда от креста. Этельстан ждал от меня ответа, но я ничего не говорил, и упорное молчание вынудило его повернуться ко мне.

– Поклянись тем богом, в которого веришь, – заявил он, – что сделаешь все от тебя зависящее, чтобы убить олдермена Этельхельма. И тогда я дам клятву тебе.

Я в изумлении воззрился на него. Лицо его, такое волевое и суровое, находилось в тени, но в глазах отражалось пламя свечей.

– Ты дашь клятву мне?! – переспросил я.

Принц сжимал крест, как бы пытаясь убедить меня в своей искренности:

– Я позвал тебя, чтобы дать тебе клятву. Это клятвенное обещание никогда не воевать против тебя и не вторгаться в Нортумбрию.

Я замялся, пытаясь разгадать подвох, скрывающийся за этой клятвой. Клятвы связывают, и к ним нельзя относиться легкомысленно.

– Ты сам можешь убить Этельхельма, – напомнил я.

– Если смогу, то убью, – подтвердил принц. – Но это и твой враг.

– И ты поклянешься не вторгаться в Нортумбрию?

– Вторжения не будет, пока ты жив.

– Но ты пойдешь войной на моего сына? – спросил я. – Или внука?

– Им придется заключить со мной собственные соглашения, – процедил он, подразумевая, что стоит мне умереть – и Нортумбрия окажется под ударом, и это, с горечью подумалось мне, уже не за горами. С другой стороны, если Этельстан станет королем, данная им клятва даст Сигтригру и мне время укрепить нашу страну.

– А если твой отец прикажет тебе вторгнуться в Нортумбрию, пока я жив? – осведомился я.

– Я откажусь. Уйду послушником в монастырь, если придется. Дав тебе клятву, я ее сдержу.

И это правда. Я заметил, как ближняя из свечек погасла, ее дымок завитками поднимался к потолку.

– Но я не могу убить Этельхельма, пока твой отец жив, – напомнил я. – Это будет означать войну. – Потом мне в голову пришла другая мысль, и я пристально посмотрел на него. – Ты просишь меня убить врага, чтобы не запятнать свою совесть?

Он мотнул головой:

– Я предлагают тебе то, что ты хочешь. Этельхельм пытался убить нас обоих, так давай станем союзниками, готовя смерть ему.

– Мне казалось, что вы, христиане, предпочитаете решать свои споры без смертоубийства.

Этельстан нахмурился:

– Неужели ты думаешь, что я хочу его смерти лишь из корыстных мотивов? Пока он жив, мира в Уэссексе не будет. Если я унаследую трон, олдермен поднимет мятеж против меня. Он хочет видеть на престоле своего племянника и не остановится ни перед чем, чтобы достичь цели.

– А быть может, он ищет трон для самого себя, – предположил я.

– Кое-кто такое допускает, – осторожно ответил принц.

– И убив его, я сделаю королем тебя.

Он обиделся, заподозрив, будто я обвиняю его в низменных амбициях.

– Ты и правда думаешь, что я не молился о своей судьбе? – резко спросил он. – Что я не боролся с совестью? Что не вел бесед с архиепископом Ательмом?

Вот это было интересно. Отсюда истекало, что новый архиепископ Контварабургский принадлежит к числу противников Этельхельма или, по меньшей мере, сторонников Этельстана.

– Королевская власть – тяжкая ноша, – продолжил принц, и я видел, что он предельно серьезен. – И я убежден, что лучше других способен с ней справиться. Бог возлагает ее на меня! Можешь не верить, но я постоянно повторяю молитву, которую вознес Христос в Гефсиманском саду: да минет меня чаша сия! Но Иисус, похоже, не намерен щадить меня, поэтому мне предстоит осушить ту чашу, какой бы горькой она ни была.

– Когда твой дед умирал, он сказал мне, что корона Уэссекса – это терновый венец, – пробормотал я.

– Если корона чего-нибудь стоит, – с чувством произнес Этельстан, – она должна быть терновым венцом.

– Из тебя получится хороший король, – буркнул я.

– Король, который не станет сражаться против тебя.

Эдуарду я не доверял, а вот в Этельстане не сомневался. Он был совсем как дед, король Альфред, человек слова. Если сказал, что не будет воевать против меня, значит не будет.

– Мы расскажем кому-нибудь об этом сговоре? – уточнил я.

– Думаю, лучше сохранить его между нами, – ответил принц. – И нашими ближайшими советниками. – Он помедлил. – Могу я поинтересоваться, чего хотела от тебя Эдгифу?

– Моей поддержки.

Он вздрогнул:

– Она амбициозна. – Из его уст это прозвучало как укор. – И конечно, у нее есть доступ к королевскому уху.

– И не только к уху.

– Что ты сказал ей?

– Ничего. Просто пялился на ее сиськи и слушал.

– Ничего? – он вскинул бровь.

– Эдгифу хватило ума не просить меня о чем-либо, потому что ей известен ответ. Вся та беседа была представлением с целью убедить Этельхельма в том, что мы с ней союзники.

– Умная стерва, – буркнул он.

– Но старший ее сын слишком мал, чтобы стать королем.

– Половина западных саксов считает меня бастардом, – отозвался принц. – А другая половина понимает, что Эльфверд не способен править, поэтому ее младенец – самый верный выбор. – Он глянул на деревянный крест. – Может, это и на самом деле так?

– Он слишком юн. Кроме того, ты старший сын. Трон должен быть твоим.

Этельстан кивнул.

– Я чувствую себя недостойным, – едва слышно произнес он. – Но господь убедил меня, что я – лучший выбор, чем Эльфверд. – Принц перекрестился. – Да простит Он мне эти слова, подсказанные гордыней.

– Тут нечего прощать, – отрезал я.

– Эльфверд не должен унаследовать престол, – все так же почти прошептал Этельстан. – Он прогнил насквозь!

– Лорд принц, в народе и обо мне говорят то же самое, – напомнил я. – Меня называют убийцей священников, язычником и еще всяко, но ты все равно хочешь получить от меня клятву.

Некоторое время Этельстан молчал, потупив глаза и сложив руки, будто в молитве, потом посмотрел на меня:

– Я доверяю тебе. Госпожа Этельфлэд, лежа на смертном одре, дала мне совет целиком положиться на тебя, как это делала она. Так что да, если мне суждено исполнить Божью заповедь, мне нужна твоя клятва, и ты можешь поклясться любым богом, по своему усмотрению.

И я выполнил его просьбу: встал на колени и поклялся. Этельстан тоже опустился на колени и дал клятву мне. Мне подумалось, что, обменявшись обещаниями, мы вместе предопределили будущее. Но хотя мы оба исполнили данные друг другу клятвы, будущее все-таки определило себя само. Wyrd bið ful āræd.

– Чего я не понимаю, так это зачем им все эти хлопоты? – спросил у меня Сигтригр по дороге домой. – Почему не напасть на нас сейчас?

– Потому что они грызутся между собой, как посаженные в мешок горностаи, – объяснил я. – Эдуард бы атаковал, но нуждается в поддержке Этельхельма. Если Этельхельм не даст своих воинов, от королевской армии останется половина.

– А почему Этельхельм не хочет его поддержать?

– Возможно, олдермен желает возглавить поход сам, – предположил я. – И закончить его, прибрав к рукам большую часть Нортумбрии. Эдуард против этого – ему Нортумбрия нужна самому.

– И чего просто не убить мерзавца?

– Олдермен могуществен. Напасть на Этельхельма – значит начать междоусобную войну. А Этельхельм не поддержит Эдуарда до тех пор, пока тот не объявит Эльфверда следующим королем.

Сигтригр фыркнул:

– Ну и объявил бы! Чего уж проще?

– Так ведь всем сколько-нибудь здравомыслящим людям в Уэссексе и Мерсии понятно, что Эльфверд – кусок дерьма. Провозгласив его наследником, Эдуард вызовет мятеж. Мерсийцам по нраву Этельстан. Разумные западные саксы готовы видеть на троне кого угодно вместо Эльфверда, но только не Этельстана. Они вполне могут примкнуть к Эдгифу, не берусь утверждать.

– Но почему им не поддержать Этельстана? Он же ведь старший сын!

– Потому что их проклятые священники талдычат, будто Этельстан бастард. Да и почти всю жизнь он провел в Мерсии, а это значит, большинство западных саксов не знают его и не представляют, что принесет им его правление. Ревностные христиане Этельстана поддерживают, конечно, или, уж по меньшей мере, не верят в его незаконнорожденность, но значительная часть епископов и аббатов на жалованье у Этельхельма, так что они встанут за Эльфверда. Эдгифу не поддержит ни того ни другого, потому что видит будущим королем своего сына, и я не удивлюсь, если она вербует сторонников, раздвигая ноги. Воистину королевская путаница.

– Так, значит, моя королева незаконнорожденная?

– Нет, – решительно заявил я.

– Народ считает ее таковой?

– Так считает церковь.

– Тогда зачем ее выдали за меня?

– Сочли, что ты достаточно глуп и примешь незаконнорожденную королевскую особу за доказательство их искренности. И потому, что этот брак собьет с толку скоттов.

– А они здесь при чем?

– Твоя свадьба с Эдгит даст шотландцам понять, что ты в союзе с ее отцом, и потому косматые ублюдки дважды подумают, прежде чем заявить собственные права на Нортумбрию. Западные саксы не хотят потерять половину Нортумбрии до того, как сами заберут ее всю.

– В любом случае, – продолжил Сигтригр, – Эдгит не бог весть какое приобретение, не так ли?

– Она – хорошая женщина, – твердо заявил я. – И нравится мне.

Зять рассмеялся, потом пришпорил коня. Эдгит мне действительно нравилась. В ней сочетались здравый смысл, присущий ее брату-близнецу, с ее собственным добрым нравом. Замужество стало для нее полной неожиданностью. Она приготовилась посвятить жизнь молитвам, обрекая себя на роль добровольной узницы одного из монастырей, но ее вырвали из обители, обрядили в одежды из запасов предыдущей супруги Эдуарда и отправили на север, в Тамвеортин. Скорость, с которой Эдуард принял это решение, впечатляла. Я пытался понять, в чем тут причина. И пришел к выводу, что на самом деле она вовсе не в стремлении убедить в своей искренности Сигтригра. Гибель моей дочери указала Эдуарду, а скорее всего, кому-то из ближайших его советников, на шанс послать скрытое предупреждение Этельхельму. Признав Эдгит своей дочерью и сделав ее королевой, Эдуард намекал, что способен возвести на трон и ее брата-близнеца, а это ставило под угрозу будущее Эльфверда, племянника Этельхельма. Правда, при этом Эдуард позаботился о том, чтобы во время витана на почетном месте рядом с ним сидел один Эльфверд, и тем самым подпитал в Этельхельме надежду. Уэссекский двор, подумалось мне, представляет собой осиное гнездо, а я исподтишка вонзил и свое жало в этот венценосный клубок.

Мы двинулись на север. На войну.

Я слишком долго не был дома. В Беббанбурге волны беспрестанно бьются о берег, а ветер приносит запах соли и крики морских птиц.

В Беббанбурге я выслушивал от народа соболезнования и гневные пожелания против убийц Стиорры, но мог только обещать отмщение.

Обещать месть – это одно, а свершить – другое. Скёлль, насколько мне было известно, угнездился где-то в Кумбраланде. На побережье он обосновался или в горах, я не имел понятия. Брат Бедвульф, оставшийся с Белкой в Эофервике, упомянул, что Скёлль захватил серебряные копи, но, когда я стал допытываться насчет подробностей, признался, что больше ему ничего неведомо.

– Господин, я только пересуды слышал, вот и все. Скёлль живет к северу от усадьбы Арнборга, вот за это ручаюсь.

– И у него есть серебряный рудник?

– Так говорят, господин.

До меня доходила молва о серебряном руднике в Кумбраланде, но таких слухов пруд пруди, а копи – вещь трудозатратная. Отец мой однажды загорелся, прослышав о золотом месторождении в горах, и неделями напролет только и рассуждал о том, как мы разбогатеем и как будем чеканить свою монету, но отправленные на поиски отряды вернулись ни с чем. Куда проще было пренебречь гневом драконов и призраков, раскопав ради сокровищ древний погребальный курган неизвестного народа. Правда, в этих могильниках редко находилось что-то поценнее, чем грубой работы глиняные горшки и старые кости.

Слухом про серебряный рудник я поделился с Сигтригром и узнал, что он уже отправил в горы людей – искать и копи, и Скёлля. Я тоже разослал военные отряды, десятка по два воинов в каждом, дав им наказ избегать стычек.

– Мне нужно только выяснить, где он обитает, – внушал я им. – Разузнайте это и возвращайтесь домой.

Первым побуждением у Сигтригра, как и у меня, было собрать войско и без промедления пойти на запад, но здравый смысл подсказывал, что спешить не стоит. В Линдкольне, не говоря уж про Эофервик и Беббанбург, а также в нортумбрийских крепостях поменьше, требовалось оставить гарнизоны. Уэссекс хоть и подписал мирный договор, но стоит нам увести на войну лучших воинов, соблазн может оказаться слишком силен. Я не доверял Эдуарду. Кроме того, скотты тоже с жадностью посматривали на наши земли, и лишь надежные гарнизоны в фортах на севере удерживали их от попытки вторжения. Оставив в крепостях достаточное количество воинов, мы могли повести в Кумбраланд только три с половиной сотни дружинников. Это сила, но она будет таять, по мере того как мы с боями примемся метаться от поселения к поселению в поисках врага, тогда как он станет наблюдать за нами и выжидать удобного случая. Я убедил Сигтригра, что лучшая наша стратегия – обнаружить волчье логово, пойти прямо к нему и уничтожить. Но для этого следовало выследить противника, который явно хорошо спрятался.

Самый крупный военный отряд повел на запад мой сын. Во главе сорока трех воинов ему предстояло идти вдоль большой стены, построенной римлянами поперек Британии. Древние каменные форты в этой стене привлекали поселенцев, и я счел разумным расспросить их насчет Скёлля.

– Если найдешь его, в драку не лезь, – предупредил я сына.

– Хочешь, чтобы я побежал прочь?

– Если бы в свое время мой старший брат побежал, владетелем Беббанбурга был бы сейчас он, а не я, – сказал я Утреду. – Иногда самая мудрая вещь на войне – это бегство.

Оставалось лишь ждать. И пока я ждал, мне предстояло выполнить одну неприятную обязанность – поговорить с Эльсвит, моей снохой. Она приходилась Этельхельму Младшему сестрой и сопровождала отца, когда тот стал моим пленником в Беббанбурге. Не уехала она и после его кончины, оказавшись притом беременной.

Сына я не винил. Эльсвит была девушкой хрупкой, изящной и очень красивой, с волосами из чистого золота, кожей белой, как молоко, и лицом, способным вскружить голову любому мужчине.

– Да она чертова фея, – высказал свое мнение Финан, когда впервые ее увидел.

Моим тайным страхом было, что эта фея окажется слишком хрупкой для деторождения, но она благополучно разрешилась первенцем и теперь вынашивала второго ребенка. Опытные женщины из числа деревенских и жен моих дружинников утверждали, что сноха здорова, но предосторожности ради жгли корень мандрагоры, смешивали пепел с коровьим молоком и втирали полученную мазь ей в живот. Эльсвит была христианкой, разумеется, но когда я дал ей ожерелье с золотой кошечкой, одним из символов богини Фрейи, оберегающей рожениц, надела его. Было оно на ней и в тот день, когда мой сын повел отряд на юго-запад. Едва отряд скрылся из виду, мы пошли с ней по крепостной стене Беббанбурга, выходящей к морю. День выдался неспокойный, и море пестрело белыми барашками, прибой разбивался о песок внизу, а ветер трепал ее волосы, пока мы шли.

– Мне здесь нравится, – сказала Эльсвит.

– Правда?

– Ну конечно, господин.

– Твой дом в Уэссексе наверняка гораздо удобнее.

– Еще бы! – воскликнула она. – Зато здесь я чувствую себя свободной.

Сноха одарила меня улыбкой, способной затмить солнце. Когда она попала в Беббанбург, ей было тринадцать, и прежде, чем мой сын разрушил планы ее отца, являлась одной из самых желанных невест во всех саксонских землях. Богатство и влияние ее родителя обеспечивали приданое, достойное королевской особы, и правители заморских стран засылали сватов в усадьбу олдермена. Этельхельм тщательно берег дочь, готовя ее в жены человеку, способному усилить его власть. Первоначально он планировал, что Эльсвит станет супругой могущественного лорда, а то и королевой и будет ходить в жемчугах и золотое. Но такова была его ненависть ко мне, что он согласился отдать ее за моего двоюродного брата, дабы я не смог отвоевать Беббанбург, а лучше всего – погиб во время штурма. Однако погиб мой кузен, да и Этельхельм Старший сошел в могилу, а его драгоценная доченька прогуливалась рядом со мной по укреплениям Беббанбурга в шерстяном платье, плаще из тюленьей кожи и с языческим амулетом на шее.

– Тебе известно, что я повстречался в Тамвеортине с твоим братом? – начал я издалека.

– Да, господин.

– Разговора по душам между нами не состоялось.

– Господин, ты рассказывал мне.

– Чего я тебе не рассказывал, – продолжил я резко, – это что он пытался убить меня.

Возможно, Эльсвит была слишком молода, чтобы найти правильный ответ, поэтому только пискнула, выражая то ли удивление, то ли испуг. Мы шли дальше.

– И еще я обязан сказать тебе, что дал клятву.

– Клятву, господин?

– Да. Убить твоего брата.

Она снова издала тот же неясный звук, потом отвернулась и воззрилась на покрытое барашками пространство серых вод, уходящее до самого горизонта. Не было видно ни единого корабля, только гонимые ветром волны разбивались белой пеной об острова Фарнеа. Я посмотрел ей в лицо, ожидая увидеть слезы в голубых глазах, но вместо этого ее губы изгибались в полуулыбке.

– Господин, мои братцы никогда не проявляли особой доброты ко мне, – сообщила она, продолжая смотреть на море. – И Этельхельм был самым жестоким из них.

– Жестоким?

– Он старше меня, – напомнила Эльсвит. – Намного старше! И я ему не нравилась.

– Он бил тебя?

– Несильно и нечасто. Но всегда был злобным. Как-то мать подарила мне гагатовое ожерелье, очень красивое. Этельхельм его отобрал. Он брал все, что хотел, и, если я плакала, давал мне затрещину. Но только затрещину. – Она покачала головой. – То ожерелье он подарил одной из кухонных рабынь.

– Которая наверняка сполна отработала его, завалившись на спину, – заметил я.

Сноха удивленно посмотрела на меня, потом рассмеялась.

– Так и есть. А девять месяцев спустя родила девочку, вот только ребенок умер. – Эльсвит инстинктивно положила ладонь на золотую кошку, потом взяла меня под руку. – Когда мне было восемь, отец подарил мне пони, и я назвала его Стиферх – он походил на жирного поросенка. – Воспоминание о пони заставило ее засмеяться. – И когда я первый раз решила прокатиться на Стиферхе, мой братец сунул под седло чертополох. Захотел повеселиться! Разумеется, бедняга Стиферх начал брыкаться, я упала и сломала ногу.

– Отец наказал его?

– Ох, нет, он тоже смеялся. – Эльсвит серьезно посмотрела на меня. – Отец не всегда был злым. Иногда мог проявлять щедрость.

Мы вышли на высокую боевую площадку.

– Так ты не обидишься, если я убью твоего брата? – спросил я.

– Господин, он твой враг, мне это известно. – Эльсвит задумалась, потом нахмурилась. – А теперь я твоя дочь, – с жаром продолжила она. – И поэтому буду молиться за тебя.

Признаться снохе, что я поклялся убить ее брата, не составило в конечном счете такого уж большого труда. А вот отыскать Скёлля оказалось значительно труднее. Начать с того, что он наверняка знал о наших поисках. Две из разосланных на разведку моих групп подверглись нападению, один человек погиб, и никто не принес полезных вестей. Гонец из Эофервика сообщил, что подручным Сигтригра повезло не больше.

– Сдается, этот Скёлль настоящий призрак, – посетовал гонец. – Все о нем слышали, но никто не знает, где его найти.

– Или они слишком напуганы, чтобы рассказать, – выдвинул я предположение.

– Господин, король Сигтригр считает, что это колдун спрятал обиталище Скёлля. Он мог покрыть его облаком.

Я коснулся молота, чувствуя страх за моего сына. Нам приходилось сражаться не только против Скёлля, врага самого по себе опасного, но и против его чародея. Я велел Утреду Младшему вернуться не позже чем через десять дней, но минуло две недели, а от него не было ни слуху ни духу. Эльсвит дни напролет молилась в беббанбургской часовне, а Финан, как человек более практичный, взял тридцать воинов и пошел на юго-запад, расспрашивая обитателей каждого селения, но местные не слышали ни о какой схватке в дальних горах.

– Он вернется, – заверила Эдит, разыскавшая меня на укреплениях Беббанбурга. Я стоял в той их части, что выходит на материк, и смотрел в сторону гор.

– Сын бывает упрямым, – отозвался я.

– Весь в тебя. – Она улыбнулась и взяла меня под руку. – Он вернется, я обещаю.

– Ты видишь будущее? – с сомнением спросил я.

– Ты советовал мне доверять чутью, – напомнила Эдит. – А оно говорит, что он вернется.

Прежде Эдит была моим врагом, а теперь стала женой. Умная женщина, поднаторевшая в сложных танцах властолюбивых мужчин. Фигуры этого танца она изучала в бытность любовницей Этельреда, супруга Этельфлэд, бывшего правителем Мерсии и еще одним моим врагом. Я рассказал Эдит о договоре с Этельстаном, и она его одобрила.

– Этельстан будет следующим королем, – заявила жена.

– Этельхельм без боя не уступит.

– Верно, но народ Мерсии поддержит Этельстана.

И это, подумалось мне, вполне возможно. Взойдя на трон, Эдуард стыдился клейма незаконнорожденности, прилипшего к старшему его сыну, и отослал мальчишку в Мерсию, на воспитание к Этельфлэд. Так я стал его опекуном. Пусть Этельстан был по рождению западным саксом, большинство мерсийцев считали его своим.

– И ты говоришь, что архиепископ Ательм против Этельхельма? – спросила Эдит.

– Думаю, что так.

– Значит, церковь поддержит Этельстана.

– Только не те иерархи, что находятся у Этельхельма на содержании. Кроме того, у церкви нет воинов.

– Но многие воины опасаются за свои души, потому послушают церковь.

– И как только я умру, – процедил я уныло, – церковь призовет Этельстана напасть на Нортумбрию.

Эдит улыбнулась:

– А значит, хорошо, что твой сын христианин.

– Да, будь он проклят, – отозвался я, коснувшись молота. – Если он еще жив.

– Жив. – Эдит притронулась к кресту на груди. – Я знаю.

Она оказалась права: сын выжил, но разве что чудом. Утред выступил в поход во главе сорока трех воинов, а вернулся с двадцатью семью, шесть из которых оказались ранены. Они въехали в ворота с черепами с видом потерпевших поражение, и это было так. Сын избегал встречаться со мной взглядом.

– Мы попали в засаду, – с горечью признался он.

Засада была подстроена искусно. Сын почти добрался уже до дальнего конца великой римской стены. По пути он в каждом поселении и в каждой усадьбе выведывал новости про ульфхеднар или слухи про Скёлля, но ничего не узнал до тех пор, пока не приехал в деревню под крупнейшим во всей длинной стене римским фортом, возведенным над рекой Иртинам. Мы этот форт называли Шпора, потому что стены его возвышались на высоком шпорообразном выступе горы, а поселок вырос под ним на южном берегу реки Иртинам.

– Один из местных сказал, что знает, где живет Скёлль, – пояснил сын. – Он утверждал, что Скёлль похитил двух его дочерей, и он якобы проследил за налетчиками, которые ушли на юг.

– И ты ему поверил? Поверил, что крестьянин отважится гнаться за ульфхеднар?

– Господин, другие люди утверждали то же самое, – вмешался Редбад, фриз, преданный моему сыну. – Двое из них тоже лишились дочерей.

– Кто это были – даны, норманны, саксы?

– Саксы, – несчастным голосом ответил Утред, понимая, какой нелепой выглядит теперь эта история. – По их словам, они там держат земли от монастыря Кайр-Лигвалида.

Кайр-Лигвалид находился на противоположном конце великой стены. Я частенько бывал там и не раз задумывался, повлечет ли за собой приток такого множества норманнов гибель монастыря и сложившегося вокруг него города. Ничто из сообщенного мне сыном не давало ответа на этот вопрос, хотя саксы, заманившие его в засаду, утверждали, будто их семьи нашли приют за высокими стенами обители.

– И сколько же народу проживало в той деревушке?

– Шестеро, – сказал Утред.

– И им было известно, где живет Скёлль?

– По их словам, он поселился в Хеабурге.

– В Хеабурге? – Мне никогда не доводилось слышать такого названия. Оно означало «Высокая крепость», и это описание подходило к любому из сотни древних фортов, оседлавших вершины британских холмов.

– Объяснить толком, где этот бург находится, они не могли, но вызвались проводить нас, – сказал сын.

– И они были уверены, что Скёлля дома нет, – вставил Редбад. – По их словам, он ушел на юг, господин, отражать грабительский набег.

– Мне это показалось правдоподобным, – продолжил Утред, – потому что люди Сигтригра находились в южном Кумбраланде.

– Они были там, – подтвердил я.

– Вот только Скёлль не ушел на юг, – горестно пробормотал сын.

Скёлль поджидал их в узком ущелье, его воины спрятались позади обоих гребней, а когда всадники сына оказались в самой середине долины, ульфхеднар напали. Они ринулись вниз по склонам – люди в серых плащах, серых кольчугах и на серых конях, – и у крошечного отряда Утреда не было ни единого шанса. Описывая разыгравшуюся сцену, он морщился, как от боли.

– И ты не подумал выслать разведчиков проверить возвышенности? – с укором спросил я.

– Я поверил нашим проводникам. А они утверждали, что Скёлль и большинство его воинов ушли на юг.

– Господин, они были очень убедительны, – пришел на выручку верный Редбад.

– Я опасался, что дозорные, оставленные в Хеабурге, могут заметить разведчиков на высоких местах, – продолжил сын. – А мне хотелось подкрасться тихо.

– И ваши проводники оказались людьми Скёлля, – завершил я.

Утред кивнул:

– Они побежали вверх по склону и примкнули к нападавшим.

До какой-то степени я понимал, почему мой сын поддался обману. Будь предатели датчанами или норвежцами, он вел бы себя более осторожно, но христиане-саксы казались ему естественными союзниками. Однако Скёлль определенно подкупил тех шестерых, и это служило лишним доказательством ловкости вожака ульфхеднар. Молва гласила, что Скёлль ненавидит христиан и находит удовольствие в убийстве священников, но он явно умел также располагать их к себе и использовать в своих целях.

Сыну удалось спастись только благодаря тому, что Скёлль на миг запоздал с атакой. Ульфхеднар отчаянно скатились со склонов долины, но вместо того, чтобы ударить по голове колонны Утреда, рассекли ее пополам. У бывших в хвосте не осталось ни единого шанса, а вот сын и прочие уцелевшие помчались во весь опор вперед. За ними гнались, разумеется, и во время дикой скачки наши потеряли еще двоих, но кони в Беббанбурге добрые, это их и спасло.

Вернулся он побитым, и мне ли было не знать, что горечь поражения стократ усиливает ужасная необходимость сообщить женщинам и детям о гибели их мужей и отцов. Я ощущал стыд Утреда. Он переживал, что так легко поддался на обман и принял глупое решение идти по чужой земле без разведчиков. Враг унизил его. Самое главное, сына страшила возможность утратить доверие моих воинов.

Христианам нравится мечтать об идеальном мире – месте, где нет войн, мечи перекованы на орала, а лев – уж каким бы ни был этот зверь – спит с ягненком. Это мечта. Война была, есть и будет. И пока кто-то желает жены ближнего своего, земли ближнего своего, скота ближнего своего или его серебра, до тех пор будет война. И пока священник учит, что его бог единственный или лучше всех прочих, до тех пор будет война. Король Альфред, любивший мир, потому как мир способствует молитве, образованию и процветанию, тем не менее стремился отобрать удерживаемые данами владения и искоренить почитание старых богов. Он предпочел бы сделать это при помощи убеждения, но как убедить данов отречься от своей земли, своих правителей и веры? Только мечом. И вот миролюбивый Альфред перековывал орала на мечи, собирал армии и шел исполнять христианский долг, обращая врагов в новую религию.

И покуда ведутся войны, до тех пор будут существовать полководцы. Вожди. Что делает человека вождем? Успех. Воину нужна победа, серебро и земли. Он ждет, что его предводитель даст ему все это. Мой сын – неплохой воин. Я горжусь им, и после моей смерти он будет править Беббанбургом, а его сын наследует ему. Но чтобы удерживать крепость, нужны люди, которые верят в своего вождя. Дружинники, которые пойдут за ним в предвкушении победы. Одно поражение от Скёлля еще не означало конец репутации Утреда Младшего, но теперь ему требовалась победа, способная доказать воинам, что он вождь, который сможет дать им такие нужные земли, серебро и скот.

Самое легкое средство обеспечить ему этот успех – послать его на север, в шотландские земли, на поиски добычи, но пока Скёлль угрожал Нортумбрии, последнее, чего я хотел, – это злить скоттов. Каждому врагу свой черед – вот разумное решение. Кроме того, я предполагал, что войны нам ждать недолго, и Утреду Младшему еще представится шанс отличиться.

Но если предводитель держится на успехе, продолжал размышлять я, то как удается выживать Скёллю? Он потерял свои владения в Ирландии и бежал через море на восток. Он повел людей через Нортумбрию, прорвался в ворота Эофервика и был побит. Затем преследовал меня по пути на юг, к Мамесестеру, но отказался принять битву и предпочел отступить. Ничто из этого не отнесешь к успеху. Ему удалось захватить какое-то количество скота и рабов, но потери были куда больше выигрыша, и тем не менее, насколько я мог судить, его власть прочна. Северяне славятся тем, что покидают невезучих вождей, их преданность рассеивается вместе с поражениями их предводителя, однако репутация Скёлля только крепла. Люди боялись его и боялись его ульфхеднар, но страх имеет мало силы против поражения, а Скёлль потерпел поражение. Тем не менее его люди не разбежались. Совсем напротив – все новые сторонники приносили ему присягу.

– Это все проклятый колдун, – предположил Финан.

Определенно в этом и заключался ответ. Снорри страшились так, что даже неудачи Скёлля не могли поколебать веру людей в его конечный успех. В распоряжении Скёлля находился чародей, способный видеть слепыми очами будущее и, используя эти же пустые глазницы, убивать человека издалека. Я боялся его! Люди толковали о мече Скёлля, Грайфанге, но настоящим его оружием был Снорри. Именно слава колдуна убеждала все большее количество ярлов вывешивать знамя Скёлля с оскалившимся волком над крышами своих усадеб, она приводила к нему новые корабли с беглецами из Ирландии и островов к западу от Шотландии, готовыми присягнуть на верность. Власть его росла, и каждое донесение порождало во мне досаду, что мы не можем выступить раньше. Сначала ходил слух, будто под рукой у Скёлля пятьсот воинов, через неделю их число выросло до семисот, а ни я, ни Сигтригр не знали, правда ли это, и, более того, мы не знали, где его искать.

– Хеабург, – с досадой твердил я. – Может, никакого Хеабурга и не существует вовсе!

Однако разведчики Сигтригра тоже слышали это название. Похоже, Хеабург все-таки существовал, но где? Мне начало казаться, что слухи правдивы и ужасный колдун Скёлля и впрямь обладает способностью скрывать от чужих глаз крепость ярла. Я был уже близок к отчаянию, как тайна вдруг разрешилась самым неожиданным образом. Произошло это в тот день, когда в Беббанбург пришло послание. Письмо из Сестера, от Этельстана Сигтригру, а тот в свою очередь переслал его мне. Доставил его отец Свитред, духовник Этельстана. Сопровождали его шесть мерсийских воинов и молоденький поп, явно боявшийся строгого взгляда и злого языка Свитреда.

– Мы уполномочены убедиться, что король Сигтригр исполняет взятые на себя в Тамвеортине обязательства, – высокопарно заявил Свитред. – Нам поручили также передать королю послание. – Он передал мне письмо, но не дал времени ознакомиться с ним, сразу продолжив: – Согласно условиям договора, король Сигтригр обещал защищать христиан на территории своего королевства.

– Обещал, – подтвердил я.

– И тем не менее король Скёлль перебил всех до единого миссионеров в Кумбраланде, – возмущенно заявил поп.

– Король Скёлль? – переспросил я, сделав ударение на слове «король».

– Так он теперь себя величает.

– Так он теперь себя величает, господин, – с нажимом сказал я. И, дождавшись, когда Свитред добавит правильное обращение, развернул письмо.

Этельстан писал, что к нему пришли тревожные известия из земель к югу от Риббеля. «Кои земли, – значилось в пергаменте, – переданы нам в управление по воле отца нашего короля Эдуарда и где ищет спасения христианский люд, бегущий от злых притеснений язычника, называющего себя королем Скёллем. Означенный Скёлль послал войско в нашу землю за Риббелем, причинившее большой вред нашему народу, его скоту и домам. Хуже того, к великой скорби всех христиан, братья, посланные нами пролить на язычников свет веры, были подло преданы мученической смерти». Дальше в письме указывалось, что остановить Скёлля – обязанность Нортумбрии, и, «ежели ты проявишь небрежение в исполнении сего долга, добрый король Эдуард пошлет в твои земли свои войска, дабы покарать злодея».

– Скёлль и в самом деле перебил миссионеров? – спросил я у Свитреда. Мы разговаривали на залитой светом улице перед большим домом. Его эскорт и боязливого молодого попа я отправил подкрепиться едой и элем.

– Предал мученической смерти, – с ненавистью произнес Свитред.

– Странно, – пробормотал я. – Поскольку кое-кто из христиан-саксов принял его сторону.

– Дьявол рыщет по земле и вершит свою работу.

Я перечел письмо. Оно было официальным и холодным, и я предположил, что сочинял его не Этельстан, хотя свиток скрепляла его печать и подпись. Скорее всего, автором был какой-нибудь священник.

– Это ты сочинил? – спросил я у Свитреда.

– Да. По распоряжению принца.

– А копия отправлена королю Эдуарду?

– Разумеется.

Я молчал до тех пор, пока он не добавил неохотное «господин».

Письмо на самом деле предназначалось Эдуарду, подумал я, и было призвано уверить его в преданности Этельстана. Тем не менее оно подтверждало усиление Скёлля, а также намекало, что творимые им зверства могут дать саксам повод считать договор нарушенным и вторгнуться в Кумбраланд. А если это вторжение состоится, Нортумбрия навсегда потеряет западную половину своей территории. По праву завоевания Кумбраланд станет частью саксонского Инглаланда.

– Надеюсь, что вы покараете этого язычника, – заявил отец Свитред, когда я закончил чтение, а потом добавил, снова с большой неохотой, словечко «господин».

– Я дал клятву убить его, – отрезал я, не нуждаясь, чтобы саксонский поп напоминал мне о моих обязанностях.

– Ты так говоришь, но ничего не предпринимаешь! – огрызнулся Свитред.

А потом глаза его округлились в удивлении при виде несуразной фигуры, поднявшейся по ступенькам на скалистую площадку перед большим домом Беббанбурга, где мы разговаривали.

У направляющегося к нам человека были седые волосы, свисавшие до пояса, старческое лицо светилось энергией, но что изумило отца Свитреда сильнее всего, так это его облачение. Пришелец был одет в сутану, ризу и палий, на голове у него была митра, в левой руке он держал епископский посох, а на правой красовался тяжелый серебряный перстень с янтарем. Завидев отца Свитреда, он явно оживился и, не обращая внимания на меня, сунул под нос рослому священнику правую руку.

– Целуй! – велел он. – Ну, целуй же!

Свитред был так удивлен и даже, наверное, ошарашен пестрым нарядом неизвестного, что сделал полупоклон и покорно чмокнул епископский перстень.

– Ты прибыл из Рима? – осведомился длинноволосый.

– Нет, – пролепетал не успевший опомниться Свитред.

– Так ты не из Рима?! – Пришелец взвился.

– Из Сестера.

– Кому на небе или на земле есть дело до Сестера? Папский престол находится в Риме, блаженный ты дурачок, навоз ты козий, отродье Вельзевулово! Ключи рыбаря должны принадлежать мне! Так повелел Господь!

Подметив, что неизвестный говорит по-английски с датским акцентом, Свитред пришел в себя и, нахмурившись, сделал шаг назад. Немалое количество данов обратилось в христианство, но, насколько мне было известно, ни одного из них покуда не возвели в епископский сан.

– Ты кто такой? – строго спросил Свитред.

– Тот, кто правит царством Христа на земле! Я помазанник Божий!

– Отец Свитред, – вмешался я, – познакомься с епископом Иеремией.

Реакция Свитреда была именно такой, как я и ожидал. Он отступил еще на шаг, наскоро положил крест в направлении Иеремии и пришел в бешенство.

– Еретик! – прошипел он. – Выученик сатаны!

– Епископ Иеремия держит от моего имени Линдисфарену. – Мне доставляло удовольствие подсыпать соли на раны Свитреда. – Епископ, ты задолжал мне плату.

– Бог подаст, – благодушно отмахнулся Иеремия.

– Ты это еще полгода назад говорил, а Бог так до сих пор и не подал.

– Я ему напомню, – пообещал Иеремия.

На самом деле никакой платы от Иеремии я и не ждал, да если на то пошло, и вовсе не был уверен, что имею право распоряжаться Линдисфареной. Это церковная земля, служившая домом для большого монастыря Святого Кутберта, поколение назад разграбленного и спаленного данами. Церкви еще только предстояло заново освоить остров, находившийся по традиции под покровительством Беббанбурга. К негодованию большинства клириков, я разрешил Иеремии и его присным обосноваться в развалинах древней обители. Негодование, насколько можно было догадываться, проистекало из факта, что Иеремия не больший христианин, чем я.

Настоящее его имя было Дагфинр Гундарсон. В какой-то момент ярлу Дагфинру пришла в голову блажь заделаться Иеремией, самозваным епископом. Он служил Рагнару Младшему, отец которого вырастил меня. Как-то поутру Дагфинр объявился нагишом у ворот господского дома в Дунхолме и заявил, что он теперь сын христианского бога, зовут его Иеремия и Рагнар, этот язычник, должен поклониться ему. Брида, женщина Рагнара, люто ненавидевшая всех христиан, требовала предать Дагфинра смерти, но Рагнар, забавы ради, оставил Иеремии жизнь. Дагфинр спятил, конечно, но даже чокнутые сохраняют какой-то разум, и новоявленный епископ проявил изобретательность. Он обзавелся кораблем, назвал его «Гудс Модер» и ловил на нем рыбу. Его успех привлек к нему безземельных, которых он величал своей паствой.

– Господин, я принес тебе весть от Бога. – Он махнул рукой на рассерженного Свитреда и обратился ко мне. – Но сначала должен сказать, с великой радостью, что паства моя хорошо потрудилась и наварила соли, которую ты можешь у нас купить.

– Епископ, у меня уже есть соль.

– Никакой он не епископ! – прошипел Свитред.

– Чтоб тебе дьявол перднул в рот, – надменно парировал Иеремия, – а черви кишели в похлебке твоей. – Он снова обратился ко мне: – Господин, моя соль непростая. Она благословлена Избавителем нашим. Это соль Спасителя. – На лице Иеремии появилась торжествующая улыбка. – Если ты ее купишь, – хитро добавил он, – у меня появится серебро, чтобы заплатить тебе подать!

Мне казалось иногда, что Иеремия вовсе не спятил, и я, подобно Рагнару, находил его забавным.

– На прошлой неделе я давал тебе серебро, – напомнил я. – За сельдь и лосося.

– Те монеты я отдал бедным, как повелел мне Агнец Божий.

– Где же ты бедных нашел? – спросил я.

– Сын Человеческий не имеет, где преклонить голову[5], – загадочно ответил Иеремия, потом повернулся к Свитреду, бледному от негодования. – Ты женат?

– Нет, – выдавил Свитред.

– Я нахожу, что груди жены – хорошая подушка, – жизнерадостно заявил Иеремия. – Господу нашему следовало бы жениться – ему бы крепче спалось.

– Еретик! – выдохнул Свитред.

– Чтоб опарыши ползали у тебя в заднице, – провозгласил Иеремия, потом повернулся, и мне показалось на миг, что ему хочется спросить меня про груди Эдит, но у него на уме было иное. – Господин, ты слыхал про Скёлля Норманна?

– Разумеется! – Вопрос меня ошеломил.

– Языческий тиран, величающий себя королем, – презрительно продолжил Иеремия. Он перешел на родной датский, явно не желая, чтобы Свитред понял наш разговор. – Это враг Божий. Ты встречался с ним?

– Было дело.

– И остался жив? Хвала Господу!

– Откуда ты прознал про Скёлля?

– Откуда прознал? – Епископ недоуменно посмотрел на меня. – Господин, ты ведь разговариваешь со своими слугами?

– Ну конечно.

– Вот. А я ведь слуга Божий.

– И он беседует с тобой?

– Еще бы! И подолгу. – Он покосился на отца Свитреда с целью убедиться, что тот не понимает сказанного. – Бог сообщает мне новости, но подчас… – тут Иеремия понизил голос. – Подчас мне хочется, чтобы болтовни было меньше. Он ведь мне не жена!

– Так ты слышал истории про Скёлля, – напомнил я, возвращая его к теме. Я сомневался, что бог Иеремии принес ему эти вести, но страшные легенды про творимые Скёллем зверства расползались по Нортумбрии и вполне могли достигнуть Линдисфарены.

– Язычник сошел из высокого места, – нараспев затянул Иеремия, – и Господь велит сокрушить его. Вот тебе послание от Бога, господин: сокруши его! – Епископ задрал перепачканную ризу, и моим глазам предстал кошель, висящий на поясе, которым перехвачены были его штаны. Он порылся в кошеле, выудил камень размером с каштановый орех и протянул мне. – А вот это поможет тебе в сокрушении.

– Галька? – удивился я.

– Это, господин, – благоговейно произнес он, – тот самый камень из пращи, коим Давид свалил Голиафа!

Я взял камень, выглядевший точно так же, как миллион других, разбросанных по берегам Линдисфарены. Мне известна была страсть Иеремии собирать реликвии, по большей части совершенно ничтожные, но ему они представлялись святыми.

– Ты уверен, что я должен носить его при себе? – спросил я.

– Бог повелел мне отдать его тебе, чтобы сокрушение получилось великим. Камень этот священный и очень ценный и даст тебе силу победить всех врагов. – Он перекрестился, и отец Свитред негодующе зашипел. Иеремия сердито зыркнул на него и снова перешел на английский. – У тебя с языка навоз сыплется.

Я задумался над тем, что Иеремия сказал немного ранее.

– Ты упомянул про высокое место.

– Язычник возвысился, – подтвердил епископ, – и его следует низвергнуть.

– Тебе известно, что Скёлль живет на высоком месте? – осторожно осведомился я, не вполне уверенный, что Иеремия услышит меня, а уж тем более скажет правду.

– Очень высоком! Его убежище касается небес и угнездилось над серебряной ямой.

– И ты знаешь, где это место? – Я воззрился на него.

– Ну конечно знаю! – Он вдруг заговорил как совершенно вменяемый человек. – Помнишь ярла Хальфдана Безумного?

– А должен? – Я покачал головой.

– Он выжил из ума, бедняга, и напал на Дунхолм. Ярл Рагнар убил его, ясное дело, а потом мы все пошли на север и разорили дом Хальфдана. Это было еще до того, как Господь призвал меня к себе на службу. – Иеремия высморкался в один из концов богато расшитого палия, отчего отец Свитред поморщился. – Крепость Хальфдана Безумного – очень гадкое место! Ее построили римляне.

– И где она?

– Господи! Господи! Господи! – воззвал епископ, явно прося укрепить его память. – Знаешь дорогу из Йорвика в Кайр-Лигвалид?

– Знаю.

– Примерно в одном ангельском перелете от Кайр-Лигвалида на север в холмы уходит еще одна римская дорога. Она идет на подъем. Если следовать ей, придешь к форту Хальфдана. Он спрятан в горах, очень далеко и очень высоко.

– Хеабург, – пробормотал я.

– Это высоко! – воскликнул Иеремия. – А чем выше ты забираешься, тем ближе оказываешься к Богу. Я вот подумываю выстроить башню.

– А сколько составляет один ангельский перелет? – уточнил я.

– Высоченную башню, чтобы Богу было удобнее беседовать со мной.

– Ангельский перелет?

– А, господин, всего полдня пешего пути. – Лицо Иеремии просветлело при каком-то воспоминании. – Крепость Хальфдана лежит в верховьях Южного Тинана. Следуй долине реки и придешь туда, где сможешь сокрушить его. Только молись! Форт Хальфдана ужасен! Стена, валы, рвы. Но я буду просить у Бога, чтобы он даровал тебе хорошее сокрушение. Господь воинств с тобою, удар твой мощный не пройдет мимо!

– Но почему ты уверен, что Хеабург и есть Хальфданов форт? – допытывался я, надеясь, что ответом не будет ссылка на божье послание.

– Я не уверен, – снова совершенно осмысленным тоном заявил епископ. – Но все толкуют, что Скёлль живет над серебряной ямой. Так где еще это может быть?

Чутье говорило мне, что воспоминания Иеремии о походе Рагнара соответствуют истине, а это означает, что Хеабург не так далеко к югу от большой стены, близ того места, где угодил в засаду мой сын.

– Серебряная яма? – переспросил я.

Иеремия посмотрел на меня так, будто чокнутым из нас двоих был именно я, потом до него дошло.

– Место, где находился свинцовый рудник.

– А из свинцовой руды выплавляют серебро, – протянул я.

– Из тьмы рождается свет, – радостно возгласил Иеремия. – А серебро следует раздавать бедным. – Он взглядом указал на камень для пращи, который я так и держал в руке. – Господин, это очень ценная реликвия. Сам царь Давид касался ее!

Понимая, что он хочет серебра, и благодарный за ценные сведения, я отсыпал ему монет. Епископ понюхал их, просиял, потом повернулся к морю:

– Прилив растет. Могу я преклонить голову здесь на ночь?

– А подушку ты с собой захватил?

Иеремия лукаво улыбнулся.

– Она внизу, господин, – сказал он, кивнув на нижнюю крепость.

Иеремия не смог бы попасть домой тем вечером, потому что прилив затопил перешеек, ведущий на Линдисфарену. Чокнутый епископ частенько проявлял достаточно здравого смысла и приходил в Беббанбург в такое время, чтобы прилив помешал ему вернуться обратно. Причем всегда поспевал к гарнизонному ужину, который, как я предполагал, был куда вкуснее приготовленного его сподвижниками.

– Может, и нам какой кусочек перепадет?

– Тебе здесь рады, – подтвердил я и не покривил душой, потому что из его слов я понял, где найти Скёлля.

Но это знание мне не пригодилось, по крайней мере немедленно, поскольку на следующий день Скёлль пришел к нам сам.

Появился он так, что никто не предупредил нас о его приходе, и это вызывало тревогу. Если отряд шотландцев шел добывать рабов или скот, мы узнавали о нем от беженцев. Кое-кто из селян прятался в укромных местах в лесу или в горах, но другие бежали известить соседей, и новости распространялись до самого Беббанбурга. Но Скёлль объявился совершенно неожиданно. Видимо, он провел своих воинов прямо через горы, не останавливаясь, чтобы жечь и грабить. Они гнали коней так, что добрались до вершины холма над деревней прежде, чем кто-либо успел донести до нас весть о приближении врага. Появился он вскоре после рассвета. Восходящее солнце играло на кольчугах, шлемах и остриях копий его облаченных в серое всадников.

– Они, должно быть, полночи провели в седле, – пробормотал Финан.

– А может, и всю ночь, – отозвался я. Ночь выдалась безоблачная, а на небе светила полная луна.

Со стороны большого дома запел рог, сзывая гарнизон Беббанбурга на укрепления. Деревенские бросали дома, гоня перед собой свиней, коз, коров, овец и детей по узкому перешейку, ведущему к Воротам черепов. Скёлль наверняка их видел, но не отрядил никого из воинов вниз по склону, чтобы помешать бегству. Я отдал сыну приказ выслать всадников на защиту беженцев, если Скёлль нападет, но норманны оставались на высоком месте и просто наблюдали за нами.

– Две с половиной сотни, – процедил Финан.

– Покуда, – отозвался я, потому что прямо у нас на глазах к Скёллю подтягивались подкрепления. У меня в крепости насчитывалось меньше шести десятков воинов. Большинство моих дружинников разъехались по своим усадьбам, и, хотя они вскоре узнают о приходе Скёлля и начнут стягиваться к условленному месту к югу от форта, на них не стоило рассчитывать ранее середины следующего дня. И даже тогда мы проиграем в численности.

У Скёлля тоже не все шло гладко. Я уверен, ему никогда не приходилось бывать в Беббанбурге прежде, и хотя он, без сомнения, наслышан был о его мощи, теперь твердыня предстала пред ним во всей своей суровой красе. Корабли на восточном побережье Нортумбрии у него едва ли имелись, поэтому оставался единственный путь – атаковать нас по узкой полоске земли, ведущей к массивным укреплениям Ворот Черепов. Но даже если неприятелю удалось бы захватить этот внешний бастион, перед ним вставали внутренние ворота и могучая крепостная стена. Насколько я мог видеть, лестниц Скёлль с собой не взял. По большому счету у него не было ни единого шанса захватить крепость, ведь хваленые ульфхеднар не могли перебраться через стены Беббанбурга. Если, конечно, его колдун не обладал магической силой, способной поразить нас.

А вдруг она у него есть? Я коснулся молота. Я мог сражаться с людьми, но не с богами. К тому же, продолжал размышлять я, Скёлль наверняка слышал о легендарной неприступности Беббанбурга, а если так, то что побудило его к столь дерзкому нападению?

– О Иисус милосердный! – простонал Финан, нарушая поток моих мыслей. Он смотрел вверх, на склон холма. Глаза у него были острее моих.

– Что там? – спросил я.

– Пленники, господин.

Настал мой черед покрыться испариной. Теперь я и сам видел пленников: на этих четверых из одежды остались только рубахи, руки у них были связаны, а везли их перекинутыми через лошадиный круп, подобно мешкам с мукой.

– Люди моего сына, – тихо проговорил я.

– Скорее всего.

К этому времени на далеком холме скопилось уже почти три сотни воинов, и Скёлль поднял свой штандарт – флаг с оскаленной волчьей пастью. Я хорошо видел самого ярла, белый плащ которого был приметен в свете утреннего солнца. Он выжидал, зная, что мы наблюдаем за ним, и не обращал внимания на толпу беглецов из деревни, которая почти вся уже добралась до стен. Скёлль явно бахвалился. Он пришел не захватывать крепость, а показать, как мало нас боится.

Стронувшись с места, ярл двигался медленно. Линия его всадников неторопливо спускалась с холма, прокладывая путь между обрамляющими гавань домами. Я ожидал, что норманны спешатся и начнут грабить брошенную деревню, но вместо этого они все последовали за Скёллем на перешеек. Пленники ехали с ними.

– Можешь разглядеть, кто они? – спросил я у Финана.

– Пока нет.

Воины остановились в самом узком месте перешейка. Скёлль сошел с коня и, передав шлем кому-то из своих людей, в сопровождении одного только спутника зашагал к Воротам Черепов. Он остановился в нескольких шагах от них, обнажил свой большой меч, Грайфанг, вонзил его в песок и широко раскинул руки, показывая, что пришел говорить, а не сражаться. Скёлль сделал еще несколько шагов, потом остановился и стал ждать. Его спутником был колдун.

Прежде я видел Снорри только издалека, теперь же смог хорошо рассмотреть его, и он выглядел куда более пугающим, нежели Скёлль. Ростом с ярла, но в отличие от плотного Скёлля тощий как призрак. Его серый с белыми полосами плащ обнимал худые плечи будто саван. Пустые глазницы казались красными шрамами на костлявом лице, обрамленном длинной гривой белых волос, спускавшейся ниже столь же седой, заплетенной в три косицы бороды. Поводырем при слепце служила белая собачонка. Поводок Снорри держал в правой руке, а в левой у него был волчий череп. Я коснулся молота и заметил, как Финан сжимает крест.

У христиан есть священники, которых мне нравится обзывать колдунами, потому что это бесит их, но христиане колдовство осуждают. Они верят, будто их пригвожденный бог умел ходить по воде, исцелять больных, изгонять бесов из одержимых, но утверждают, что эти подвиги не имеют ничего общего с магией. Они плюют на тех, кто убежден, что мир невозможно объяснить, и есть мужчины и женщины, коим дарована способность понимать непознаваемое. Эти последние – колдуны и колдуньи, которых мы в равной степени почитаем и боимся. Это не священники, ибо наша религия не нуждается в жрецах или жрицах, чтобы указывать, как нужно себя вести, но нам есть дело до воли богов, а некоторые люди наделены бо́льшим даром распознавать ее, чем другие. Наши колдуны часто бывают слепы, как тот человек у Ворот Черепов, потому что слепцы лучше видят в мире теней, где обитают беспокойные духи. Равн, отец Рагнара Бесстрашного, был незрячим чародеем, хотя предпочитал именовать себя скальдом – у нас таких называют бардами или слагателями, то есть теми, кто сочиняет стихи. «Я скальд, – объяснил мне Равн при первой нашей встрече, – сплетатель грез, человек, умеющий рассказать о мечте, кто облекает в блеск ничто и ослепляет тебя этим блеском». Он рассмеялся собственной нескромности, однако и правда он был кем-то гораздо большим, чем сочинителем песен. С младых ногтей я понял: Равн Скальд, пусть и слепой, способен видеть то, что нам, зрячим, недоступно. Он мог заглянуть в мир духов, распознать правду в снах и прочитать будущее по дыму.

А теперь вселяющий страх колдун Скёлля стоял у моих ворот.

Двое ждали. Мне потребовалось какое-то время, чтобы сойти с верхней стены, пройти через Внутренние ворота, а потом через Ворота Черепов. Скёлль взял с собой только одного спутника, вот и я захватил лишь Финана, который, пока мы проходили через ворота и шли к поджидающей нас паре, держался за крест и шептал молитвы. Колдун отпустил поводок, и белый песик просто уселся спокойно у его ног, а сам чародей сжал волчий череп обеими руками и забормотал себе под нос. Финану, как христианину, не полагалось верить в силу колдуна, но мой друг дураком не был. Подобно большинству христиан, он понимал, что в тени кроются некие силы, и опасался их. Я тоже боялся.

– Утред Беббанбургский! – поприветствовал меня Скёлль.

– Скёлль Нифльхеймский, – отозвался я.

На это оскорбление он рассмеялся.

– Это Снорри Варгсон, – представил он бормочущего чародея. – Любимец Фенрира.

Меня подмывало коснуться висящего на шее молота, но я удержался. Фенрир – это исполинский волк, сын йотуна, прикованный и опутанный цепями, потому что боги его боятся. В последние дни, когда хаос поглотит мир, Фенрир освободится. От резни, которую он устроит, небеса засочатся кровью. Но до тех пор ему остается только выть в своих путах, и Снорри, словно прочитав мои мысли, запрокинул голову и завыл. Собачка не пошевелилась.

– А это Финан, – представил в свою очередь я. – Ирландец, потерявший уже счет вдовам убитых им ульфхеднар.

– Вы оба умрете от моих рук, – хладнокровно заявил Скёлль, а Снорри только снова разразился воем. – Снорри видел вашу смерть, – добавил ярл.

– А я видел твою, – ответил я.

Скёлль был моложе, чем я помнил. Лицо его избороздили морщины, а русая борода подернулась сединой, но, насколько я мог судить, ему не было и сорока. Мужчина в самом расцвете сил. Да еще каких сил!

– В последнюю нашу встречу ты удрал от меня. Мои люди дали тебе прозвище «Скёлль Перепуганный».

– И тем не менее я пришел к тебе без меча, а твой висит на боку, – парировал норманн. – Так кто же теперь испугался?

– Ты злоупотребляешь моим временем. Говори, что хотел, и проваливай.

Скёлль барабанил пальцами по пустым ножнам Грайфанга.

– Едва прибыв в Нортумбрию, я спросил у местных, кто правит этой страной, – заявил он. – Они не сказали, что это Сигтригр, а назвали твое имя.

– Эти люди ошиблись, – возразил я.

– Утред Беббанбургский, которого все боятся, – высокопарно произнес Скёлль. – Мне много нарассказывали про тебя – про человека, побеждающего в битвах, напитавшего землю кровью своих врагов, величайшего воина Британии! Даже я испугался!

– И не зря, – вставил Финан.

– Я внял совету, – продолжил Скёлль, не обращая внимания на ирландца. – Я, Скёлль Нортумбрийский, внял совету моих страхов! Что, если великий Утред будет в Йорвике во время моего нападения? Как мне тогда победить? Не окажется ли мое знамя с волчьей пастью украшением в большом зале Утреда? Если мне суждено стать королем Нортумбрии, я должен править по обе стороны гор, но восточной стороной правит Утред! И вот мой друг Арнборг убедил меня пойти на хитрость, услать тебя куда подальше. – Он помедлил. – Как называлось то место?

– Сестер, – подсказал я.

– Да, в Сестер! Я собирался подстеречь тебя и убить, но ты пошел по другой дороге. Ты улизнул от меня.

– Боги меня любят. – Я коснулся молота, отводя обиду, которую я мог нанести богам такой дерзкой похвальбой. А потом вспомнил, что солгал: они прокляли меня.

– Мне следовало начать завоевание Нортумбрии с твоей погибели, – продолжил Скёлль. – Стоило выпить за победу из чаши, сделанной из твоего черепа. Но вместо этого я убил твою дочь.

Я ощутил зашевелившуюся внутри ненависть и обуздал ее.

– А ее войско прогнало тебя из-под Йорвика, – парировал я. – Какой же ты завоеватель, раз тебя женщина побила?

– Я взял богатую добычу: много скота, рабов. – Ярл пожал плечами. – Королевство не так-то просто завоевать, а если бы это было просто, оно бы того не стоило. Но я его захвачу. Снорри видел это. Он видел, как я стал королем Нортумбрии!

– Часть Нортумбрии, которой суждено тебе править, зовется могилой.

– А ты стоишь у меня на пути, – гнул свое Скёлль, будто и не слышал моих слов. – Но теперь, Утред Беббанбургский, я увидел тебя воочию. Увидел тебя таким, какой ты есть, – стариком! Седобородым старцем, не способным защитить собственную дочь, бежавшим от меня! Ты помчался на юг, лишь бы унести ноги! Ты бежал!

– Только после того, как сразил твоего сына.

При первой нашей встрече это замечание мгновенно пробудило в Скёлле гнев, но на этот раз он только пожал плечами, как если бы речь шла о пустяке.

– Он жив, но ранен сюда. – Ярл постучал себя по голове. – Он не может говорить, все равно что мертвец. Мне жаль, но у меня есть другие сыновья. – С этими словами Скёлль даже улыбнулся мне. – Получается, я забрал одного из твоих детей, ты – одного из моих. Мы ведь квиты, правда?

Отец учил, что если враг так говорит, значит не осмеливается драться. Скёлль, следует признать, удивил меня. Ярл сохранял спокойствие и рассуждал разумно, а это означало, что он не так порывист, как казалось. Но одним самообладанием королевства не завоевываются. Под Беббанбург он пришел с умыслом. Деревню покуда не грабили, и столбов дыма в западной стороне не наблюдалось, а это говорило о том, что усадьбы и фермы не предали огню. Скёлль мог обзывать меня стариком, но сам факт переговоров убеждал, что он до сих пор меня боится, и раз не разграбил деревню или поместья моих держателей, значит умысел этот заключается не в том, чтобы со мной сражаться. Скёлль ждал моего ответа, но я молчал.

– Мы ведь квиты, правда? – повторил он.

– Мы будем квиты, когда я тебя убью, – отрезал я.

Скёлль покачал головой, как если бы разочаровался во мне.

– Нет, – возразил он. – Не убьешь. Снорри видел твое будущее. Хочешь, он откроет его тебе?

Я снова не ответил, и Скёлль повернулся к своему чародею:

– Снорри, расскажи им.

– Под крепостью орлов, – устало произнес Снорри, и собачонка, заслышав голос хозяина, заскулила, – сразятся три короля.

Колдун вдруг замолк. Его пустые глазницы направлены были в сторону моря, как если бы он видел нечто, недоступное нам, и от этого безразличный тон его голоса тревожил еще сильнее.

– Три короля, – напомнил ему Скёлль.

– Двое с коронами, один без, – продолжил Снорри и погладил волчий череп. – И два короля умрут.

– А что будет со мной? – потребовал сообщить Скёлль, но тон у него был уважительный.

– Ульфхеднар учинят великую резню, – нараспев заговорил колдун. – Кровь их врагов потечет, как ручьи в половодье. Вороны насытятся мясом так, что отрыгивать станут, волки обглодают кости, вдовы вплетут в косы угли, а король Скёлль будет править. – Он неожиданно вздрогнул, потом согнулся, как от боли. – Государь, все это я видел.

– А Утред Беббанбургский? – Ярл положил руку на узкое плечо Снорри и уточнил на удивление мягким тоном: – Что будет с ним?

Снорри вдруг застонал, как если бы изрекать пророчества доставляло ему муку. До этого момента он вещал отстраненно, но, отвечая на вопрос Скёлля, перешел на пронзительный визг.

– Это король без короны, – завопил он, наставив на меня трясущийся палец. – Дан и сакс объединятся, предав Утреда. Он умрет от меча, крепость его падет, а отпрыскам его предстоит жрать навоз унижения. – Снорри со стоном согнулся еще ниже, но до меня доносилось его бормотание. – Больше не могу, господин король, больше не могу. Умоляю, государь, я больше не могу.

Снорри ухватился за поводок, собачонка стала облизывать ему лицо.

Я чувствовал, как по коже у меня бегают мурашки, но молчал. Мне доводилось слышать пророчества прежде. Одни из них оказывались истинными, другие – ложными, хотя для истолкования слов чародеев всегда необходим навык. Очень часто они вещают загадками, а на любую просьбу прояснить смысл следует обычно очередная загадка.

– Снорри предсказывал, что ты завоюешь Йорвик? – Вопрос Финана удивил меня.

– Да. – Скёлль удивил меня еще сильнее, признав этот факт.

– Ну вот он и ошибся, – съязвил ирландец.

– Это я ошибся, – возразил ярл. – Я задал неверный вопрос. Спросил, захвачу ли я город, не уточнив, сколько мне попыток потребуется для этого.

Он все еще поддерживал согбенного колдуна за плечо.

– А теперь наберись отваги, – обратился Скёлль к нему, – и поведай Утреду Беббанбургскому о том, как ему избежать предначертанной норнами судьбы.

Снорри вскинул голову, так что я смог заглянуть прямо в черные зияющие глазницы.

– Государь, ему следует принести жертву. Боги требуют лучшую его лошадь, лучшую его собаку, лучшего его воина. Должны быть меч, кровь, огонь и жертвоприношение.

На миг повисла тишина. Ветер шуршал в траве на дюнах и ерошил длинные волосы Снорри.

– И еще? – вкрадчиво проговорил Скёлль.

– И еще ему следует оставаться внутри своих стен, – добавил колдун.

– А если он не принесет жертву или не останется в крепости? – спросил Скёлль.

Ответом был только каркающий смех Снорри и вой собачонки.

– Утред Беббанбургский, я пришел, чтобы сообщить тебе об этом, – заявил Скёлль, делая шаг назад. – Будешь сражаться со мной – умрешь. Норны уже все решили и готовы перерезать нить твоей жизни. Оставишь меня в покое – будешь жить. Выступишь против меня – погибнешь.

Он повернулся, собираясь уходить, но что-то привлекло его взгляд, и он остановился, глядя куда-то позади меня. Я заметил пробежавшую по его лицу тень и, обернувшись, увидел, что Иеремия, длинные белые волосы которого трепал ветер, вышел из Ворот Черепов и наблюдает за нами. Он был в своем епископском облачении и в ярком свете солнца выглядел по-чародейски, прямо как Снорри.

– Это кто? – спросил Скёлль.

Иеремия, невесть с какой стати, принялся вдруг скакать. Он приплясывал, вертелся, высоко вздымал епископский посох, так что восходящее солнце отбрасывало яркие блики от венчающего его серебряного креста.

– Я никого не вижу, – заявил я. – А ты, Финан?

Финан повернулся, посмотрел и пожал плечами:

– Только копейщики на стенах.

– Твой колдун! – не сдавался Скёлль.

Перестав дергаться, Иеремия воздел обе руки к небу. Молился, надо понимать.

– Мой колдун умер год назад, – возразил я.

– Но люди видят иногда его призрак, – добавил Финан.

– Только те, кому вскоре суждено умереть, – подытожил я.

Скёлль коснулся молота.

– Вам меня не испугать! – прорычал он, хотя выражение его лица говорило об обратном. – Идем, Снорри!

Собачонка ткнулась Снорри в ноги, и оба норманна зашагали к поджидающим их всадникам.

– Что с моими людьми? – крикнул я вдогонку Скёллю. – Твоими пленниками.

– Можешь их забрать, – не оборачиваясь, бросил он. – Мне в плен попали двенадцать твоих воинов. Восьмерых я убил.

Ярл выдернул Грайфанг из песка и направил острие на меня:

– Когда я сяду королем в Йорвике, ты придешь присягнуть мне. А пока не наступит тот день, прощай, Утред Беббанбургский.

Он вогнал длинный клинок в ножны, оседлал серого жеребца и ускакал прочь.

Боги любят жертвы. Отдавая им нечто для нас ценное, мы показываем, что уважаем их, боимся их власти, благодарны им. Щедрое жертвоприношение способно расположить их в нашу пользу, тогда как недостойный дар пробуждает в них враждебность.

Скёлль явился под Беббанбург, и вместо войны предложил мне пророчество и перемирие. Он живыми и невредимыми отпустил четверых пленников, а потом исчез, как пришел: быстро и не причинив вреда. Он и его колдун вселили в меня беспокойство, на что ярл и рассчитывал.

– Так что, совершишь жертвоприношение? – поинтересовался у меня Финан тем вечером.

Мы прогуливались по длинному песчаному пляжу Беббанбурга, слева шумело бесконечное море, справа вздымались громады крепостных стен. Солнце еще не закатилось, но мы находились в тени, отбрасываемой фортом далеко на простор беспокойных вод.

– Да пошло оно, – буркнул я, коснувшись молота.

– Не веришь колдуну?

– А ты?

Финан выждал, пока высокая волна разобьется о берег. Белая пена растеклась по песку. Помню, как загадал, что если пена достанет меня, значит я проклят. Но она не дошла на ширину ладони до моей ноги, и потекла обратно.

– Я знавал колдунов, говоривших правду, – осторожно сказал Финан. – И знал тех, кто врал напропалую. Но к каким отнести этого?

Вопрос повис без ответа.

– Он был убедителен, – заметил я.

– Да. – Финан кивнул. – Почти до конца.

– До конца?

– Снорри забыл предупредить, что ты обязан оставаться внутри крепости. Скёллю пришлось напомнить ему об этом. – Финан пнул ногой охапку морского винограда и нахмурился. – Я думаю, колдун повторил то, что хотел от него Скёлль. То, о чем они договорились заранее.

– Быть может, – отозвался я, не питая такой уверенности.

– А речь, которую они заготовили, преследовали одну цель – убедить тебя не сражаться против Скёлля, – развивал мысль Финан. – Пусть он и обзывает стариком, но все равно боится.

– Быть может, – повторил я.

– Господин, он боится тебя! – настаивал Финан. – Почему еще стал бы он отпускать пленников? Потому что боится и не хочет иметь своим врагом.

– Скёлль убил мою дочь. Он понимает, что тем самым превратился в моего врага.

– Но Снорри убедил Скёлля, что ему не следует воевать с тобой! Он не запугать нас пришел, а отговорить от участия в войне.

Мне хотелось верить в это, но кто мог знать наверняка? Я искал знак, но видел только первые звезды, загорающиеся над погруженным в тень морем.

– Ты забываешь, что боги прокляли меня.

– К чертям твоих богов! – яростно выпалил Финан.

– А когда боги говорят, – продолжил я, делая вид, что ничего не слышал, – нам следует внимать.

– Так внемли Иеремии, – все еще злясь, заявил Финан. – Он с Богом с вечера до утра и с утра до вечера беседует.

Я повернулся и уставился на него.

– Ты прав! – воскликнул я.

Иеремия говорит с богом. Пусть это не мой бог, но я не такой дурак, чтобы думать, будто у христианского бога нет силы. Есть. Он ведь бог! Сила у него есть, как у иных богов, но лишь он настаивает, что является единственным богом! Подобно какому-нибудь выжившему из ума ярлу, сидящему в своей усадьбе, который отказывается верить, что существуют другие усадьбы и другие ярлы. Но при всем своем безумии, христианский бог приказал чокнутому епископу передать мне камень.

Я сунул пальцы в кошель и вытащил снаряд для пращи, немного больший, чем крупная галька. Покатал его на ладони и подумал, что если буду держать при себе камень, христианский бог вознаградит меня, даровав победу. Так обещал Иеремия. Но мои боги обидятся на то, что я положился на дар и посулы бога, который ненавидит их, отрицает их существование и даже делает все возможное, чтобы их сокрушить. Проклятие, как я понял, является испытанием, а христианское обещание победы – это соблазн для меня отречься от старых богов. Два колдуна обратились ко мне: один предрек победу, другой – поражение, а я отвернусь от обоих, чтобы потешить богов.

Поэтому я посмотрел на море, на котором лежала тень крепости, где ветер гнал покрытые белыми шапками волны, и отвел правую руку.

– Во имя Одина! – вскричал я. – И во имя Тора!

С этими словами забросил камень так далеко, сколько хватило сил. Он пролетел над водой и зарылся в пенистый гребень закручивающейся барашком волны. Я постоял, глядя на вечно беспокойное море, потом повернулся к Финану.

– Идем на Хеабург, – изрек я.

К чертям колдуна. Мы будем сражаться.

Мы собрались в Хеагостелдесе, большой деревне к югу от великой стены. Поселение лежало на римской дороге, бежавшей из Эофервика на север, через римскую стену и далее до Беревика, самого северного бурга Нортумбрии и части беббанбургских владений. Я вынужден был держать в Беревике воинов, чтобы помогать местным жителям оборонять валы и бревенчатые стены от скоттов, упорно считавших эту землю своей. Той весной я оставил там только пятерых – стариков и полукалек, – потому что для похода на Скёлля мне требовалось собрать как можно больше воинов. Беббанбург охраняли восемнадцать дружинников при поддержке рыбаков из деревни. Гарнизон получился опасно малочисленным, но достаточным, чтобы защищать Ворота Черепов. Купцы, что следовали на юг из Шотландии, принесли весть: король Константин находится на севере страны и занят мелкими стычками с осевшими там норманнами. Константин наверняка присматривает за Скёллем, готовый использовать междоусобицу в Нортумбрии к своей выгоде, и с удовольствием прихватил бы Беревик или Беббанбург. Но я рассчитывал, что, пока он узнает об ослаблении гарнизонов крепостей, война со Скёллем уже закончится.

Приготовления заняли несколько томительно-долгих дней. Мы точили мечи, чинили кольчуги, оковывали железной полосой ивовые щиты, острили наконечники для стрел, делали ясеневые древки для копий. Кузницы ковали боевые секиры, после чего тяжелое лезвие насаживалось на очень длинное топорище. Женщины Беббанбурга пекли хлеб и овсяные лепешки, мужчины набивали короба твердым сыром, копченой рыбой, вяленой бараниной, салом – всем, что уцелело в кладовых после трудной зимы. Мы сколачивали лестницы, потому как, по воспоминаниям Иеремии, форт до сих пор защищали древние римские стены.

– Господин, они не слишком высокие, – твердил он мне. – Не такие, как стены иерихонские! Но все-таки выше человеческого роста. У тебя найдутся малые рога?

– Малые рога?

– Чтобы обрушить твердыни иерихонские, потребовались большие рога, а для стен форта Хальфдана Безумного хватит инструментов поменьше.

Но я предпочитал полагаться на лестницы. Мы ремонтировали седла, плели из тюленьих шкур веревки для вьючных лошадей и варили эль. Были изготовлены два новых знамени с волчьей головой, а однажды я застал Ханну, молодую жену-саксонку Берга, хлопочущей над другим флагом, с изображением орла с распростертыми крыльями. Она использовала большое льняное полотно, на светлом фоне которого четко выделялся орел из черной ткани.

– Господин, я ненавижу шить, – приветствовала она меня.

– У тебя хорошо получается. – Мне нравилась Ханна. – Где ты раздобыла черную материю?

– Распорола одну из ряс отца Кутберта, – ответила женщина. – Все равно не хватится, он ведь слепой. А когда ты слепой, то как сумеешь пересчитать рясы?

– И почему же ты шьешь знамя с орлом? Мы ведь сражаемся под знаком волчьей головы.

– Спроси лучше у Берга. – Ханна расплылась в широкой улыбке. – Я просто делаю, что он велит.

– Выходит, ты сильно переменилась, – буркнул я и пошел разыскивать Берга, который упражнялся с удлиненной секирой.

– Господин, неудобная она, – пожаловался он, подкинув оружие в руке, и был прав.

Секира с широким лезвием была тяжелой, а будучи насажена на крепкое ясеневое топорище, не уступала по длине копью.

– Чтобы управляться с ней, требуются обе руки, – продолжил Берг. – Поэтому я не могу пользоваться щитом.

– И это может попросту спасти тебе жизнь. Расскажешь мне про орла?

– Про орла?

– Про флаг.

Парень смутился:

– Господин, таким было знамя моего отца. Стяг Скаллагримра. – Он замолчал, явно полагая, что этого объяснения достаточно, но, когда я ничего не сказал, неохотно продолжил: – Мы ведь собираемся сражаться против моего народа, против норманнов?

– Ну да.

– Господин, мне хотелось бы дать им понять, что клан Скаллагримра против них. Это их испугает!

– Неужели? – Я спрятал улыбку.

– Мой отец был великим воином! Знаменитым! – пылко продолжил Берг. – Мои братья – великие воины. Скёллю известно про это!

– Ты тоже великий воин, – сказал я ему, чтобы порадовать. – Твой отец еще жив?

– Он ушел в море и не вернулся. Думаю, богиня забрала его к себе. – Берг тронул молот. – Но я слышал, что братья мои живы. А Эгил и Торольф – это ульфхеднар! Когда люди Скёлля увидят знамя с орлом, они устрашатся!

– Тогда тебе лучше самому нести его.

Мне нравился Берг. Я спас ему жизнь на валлийском побережье, и с тех пор он платил мне безграничной преданностью.

– Почему ты не остался с братьями? – поинтересовался я у него.

– Эгил заявил, что ему недосуг учить мальчишку военному делу. Поэтому меня отправили вести жизнь викинга при другом ярле.

– К тому самому, который вовлек тебя в резню на чужом берегу?

Берг улыбнулся:

– Господин, судьба была добра ко мне.

Мне хватало забот помимо подготовки оружия и припасов. Я выслал на запад сильные дозоры. Разведчики вернулись с донесением, что Скёлль ушел в горы, видимо в Хеабург, но я запретил приближаться к тому месту, где располагалась, по нашим предположениям, крепость Скёлля.

Скёлль знал, что мы ищем его, и, подобно нам, готовился к войне. Может, он и рассчитывал, что убедил меня не ввязываться в драку, но, даже если так, ему в любом случае предстояло сразиться с разъяренным Сигтригром, воины которого, по моим сведениям, рыскали по южному Кумбраланду.

– Сигтригру следует держать армию к югу от Хеабурга, – сказал я Эдит в ночь перед тем, как мы выступили в Хеагостелдес.

– Почему?

Я смотрел на дым, вплывающий в нашу опочивальню из большого зала, и пытался увидеть знак в очертании его завитков. Ничего. Немного ранее, днем, я наблюдал, как кошка ловит мышку, и загадал: если мышь умрет, то умрет и Скёлль. Мышке удалось убежать.

– Хеабург – сильная крепость, но находится, судя по всему, высоко в горах и отрезана от мира, – продолжил я. Чародей Скёлля назвал ее крепостью орлов, а орлы гнездятся на труднодоступных вершинах. – Мы исходим из того, что Скёлль засел в своей твердыне. Ни один из наших разведчиков не заметил перемещения его дружин. Но что я сделал бы, оказавшись на месте Скёлля? Пересек бы горы и напал на Эофервик.

– Почему? – снова спросила она.

– Потому что Эофервик – это место, где собираются купцы. А значит, и деньги.

– А деньги – это власть, – пробормотала Эдит.

– Да, деньги – это власть. – И земли вокруг Эофервика плодородные, они приносят подати и ренту, те, в свою очередь, превращаются в деньги, на которые закупаются мечи, копья, секиры и щиты. А кратчайший путь на Эофервик ведет Скёлля на юг.

– И ты боишься, что он так поступит?

– Да, боюсь.

Понять, что делает или что собирается сделать противник, – самая трудная вещь на войне. Гонцы от Сигтригра сообщали, что все норманнские поселения близ устья Риббеля остались без мужчин. Насколько было известно, мужчины эти ушли на север, в то место, где Скёлль собирает армию. Нападение Скёлля на Эофервик на исходе зимы стало объявлением войны, и атака едва не увенчалась успехом. Его вылазка под Беббанбург была попыткой убедить меня пересидеть войну, потому что грядущая битва решит, кто станет править Нортумбрией. Но где она состоится? На месте Скёлля я перешел бы через горы и развязал войну в богатой восточной части Нортумбрии, заставляя нас гоняться за ним и принять бой там, где ему это покажется выгодным. Вот почему Сигтригр вынужден был охранять перевалы, ведущие через горы на юг. Мы собирались подобраться к Хеабургу с востока, но опасались, что Скёлль может ускользнуть прежде, чем мы навяжем ему бой. А еще, что оставленные в перевалах заслоны окажутся слишком слабыми и не смогут сдержать врага до нашего прибытия. Эти тревоги не давали мне спать по ночам, но все донесения подтверждали, что Скёлль остается в горной крепости и в обычной своей дерзкой манере приглашает нас напасть.

– Что, если он доберется до Эофервика? – спросила Эдит.

– Тогда он его захватит, – уныло ответил я.

– А как же гарнизон? И жители города?

– Гарнизон мал, – возразил я. – Конечно, горожане помогут. Но когда ульфхеднар полезут по лестницам на стены, кузнецы и кожевники не выстоят. Тут нужны воины.

– А если он объявится здесь? – поинтересовалась Эдит.

– Не следуй примеру моей дочери, – строго велел я. – Держи Ворота Черепов и жди нашего возвращения.

В Хеагостелдес я выступил во главе ста восьмидесяти четырех воинов, а также трех десятков моих держателей, опытных охотников с луками и нескольких десятков слуг. Вьючные лошади были тяжело нагружены щитами, копьями, провизией и элем. Ситрик Дунхолмский, управлявший этой неприступной крепостью от моего имени, привел шестьдесят два воина. Сигтригр прибыл со ста сорока тремя дружинниками, а ярлы – его вассалы – дали еще сто четыре человека. Это было меньше, чем Сигтригр рассчитывал.

– В итоге у нас всего пятьсот воинов, – мрачно заявил он в тот вечер, когда мы собрались в деревне. – Я ожидал большего, но эти ублюдки с юга… – Он не договорил, но я знал, что он имеет в виду датчан с южных границ Нортумбрии, заключивших мир с христианской Мерсией. – Мы ведь не с Мерсией воюем, но людей они все равно не дали. Ублюдки.

– Наказать мы их не можем, – напомнил я. – Они ведь под покровительством Эдуарда.

– Потом я оставил Болдару Гуннарсону девяносто воинов, – все так же мрачно продолжил Сигтригр. – А ему требуется вдвое больше.

Болдар – один из его военачальников, человек пожилой и осторожный. На него возложили задачу охранять в Южном Кумбраланде дороги к Эофервику.

– Болдар даст нам знать, если окажется в беде, – заметил я. – А пяти сотен воинов достаточно, чтобы взять Хеабург.

– Ты в этом уверен?

– Нет. – Я пожал плечами. – Но Скёлль был бы счастлив, имей под своим началом пять сотен воинов, поэтому нам их должно хватить.

– Если верить слухам, у него больше пятисот человек.

– Слухи всегда преувеличивают силы врага, – ответил я, надеясь, что прав.

– И у него ульфхеднар.

– А у меня есть это. – Я показал ему горшок с мазью, изготовленной братом Бедвульфом много недель назад. Широкая горловина горшка была заткнута деревянной пробкой и запечатана воском.

– Что это?

– Снадобье, превращающее воина в ульфхедина. Белена.

– Свиная отрава? – Зять взвесил горшок в руке. – И на сколько человек тут хватит?

– Не знаю. На дюжину, допустим.

– Я однажды попробовал эту штуку, – безрадостно сказал он. – Потом болел целую неделю.

Сигтригр поставил сосуд на стол и подошел к двери таверны. Уже опустилась ночь и улица едва освещалась горящими факелами. Он облокотился на косяк и уставился во тьму.

– Бывают времена, когда я жалею, что ты сделал меня королем, – произнес зять.

– Знаю.

– Я бы хотел остаться викингом.

– Может, тебе именно так и поступить? – предложил я. – Пусть Скёлль носит корону, а мы с тобой будем жить в Беббанбурге и держать флот. Только подумай об этих новых монастырях в Уэссексе! Огромные здания, доверху набитые серебром! Мы станем богаче любого короля!

Сигтригр рассмеялся, зная, что я не всерьез.

– Я заплатил скальду, чтобы предсказал будущее, – заявил он вдруг негромко.

У меня мурашки побежали по коже.

– И что он сказал?

– Это была женщина.

Я коснулся молота Тора:

– И что она сказала?

– Вернула серебро. – Он говорил все так же тихо, и я снова ощутил холодок. – Скальд объяснила, что будущее мое в тумане и ей не под силу видеть через него. Хотя, думаю, она видела, но побоялась сообщить. – Зять повернулся ко мне. – Финан упомянул, что вы повстречались с колдуном Скёлля?

– Да, только он чушь всякую нес, – пренебрежительно отмахнулся я. – Просто повторял то, что велел сказать Скёлль.

– Он упоминал про гибель королей?

Финану, подумалось мне, следовало поменьше болтать.

– Чепуху он говорил, – твердо заявил я. – Лопотал про орлов и короля без короны.

Произнося эти слова, мне хотелось укрепить себя, коснувшись молота. Снорри возвестил, что три короля сойдутся у высокого места и двое из них умрут. Скёлль – первый король, Сигтригр – второй, а я – третий, король без короны. И двоих из нас ожидала смерть. Но все это бессмысленно. Снорри утверждал, что дан и сакс предадут меня, но какое отношение имело это к войне против норманна?

– Это полный бред, – настаивал я.

Сигтригр вернулся к столу и сел:

– Зачем понадобилось Скёллю встречаться с тобой?

Я нахмурился: уж не подозревает ли меня зять в вероломстве?

– Чтобы убедить не сражаться против него, понятное дело, – ответил я.

– Да, но зачем? Он же убил твою дочь. Почему Скёлль так надеялся, что ты откажешься от мести?

Я вдруг понял, к чему он клонит, и осознание это поразило меня с такой же силой, как обрушившееся много недель назад проклятие.

– Потому что… – начал я, глядя на Сигтригра и не осмеливаясь закончить фразу из страха, что лишу предсказание силы.

– Потому что колдун предсказал его смерть от твоей руки, – подхватил Сигтригр, закончив вместо меня.

– Нет, – возразил я, но неуверенно.

– А зачем иначе ему убеждать тебя не лезть? – спросил зять и смолк.

Я тоже молчал какое-то время. Лишь смотрел в очаг, где плевалось искрами полено.

– Не вижу других причин, зачем ему понадобилось приходить к тебе, – пробормотал он.

– Нам не дано видеть будущее, – отозвался я. – Но надеюсь, ты прав.

– Стиорра бросила бы рунные палочки, – печально промолвил Сигтригр. – Она уверяла, что палочки предсказывают будущее.

– И именно из-за Стиорры мы должны убить Скёлля.

– Знаю, – кивнул он.

Как всегда, упоминание о дочери ранило мне сердце. Хотелось обсуждать что-то еще – что угодно, но не это.

– Как поживает королева Эдгит? – спросил я.

– Все такая же набожная, – коротко ответил зять.

– Вся в брата и в деда.

– Ей не стоило бы столько плакать. Это меня раздражает, – буркнул он. – А еще она мне выговаривает!

– За что?

– Утверждает, что мне нужно чаще мыться. И ты был прав – она умна.

– Так, значит, Эдгит тебе нравится? – откликнулся я с интересом.

– Мне жаль ее: она вышла замуж за немытого короля умирающего королевства.

– А вот теперь ты несешь чушь! – возмутился я.

Но внутри себя опасался, что он говорит правду. Wyrd bið ful āræd.

В ту ночь в Хеагостелдесе мне никак не удавалось уснуть. Я даже решил немного прогуляться. Пока брел по узкой улочке, все размышлял, не был ли прав Сигтригр, предположив, что Скёлль пожаловал под Беббанбург из страха перед пророчеством собственного колдуна. Я хотел верить в это и искал знак, но не находил.

В Хеагостелдесе имелся монастырь – на удивление богатое здание. Подойдя ближе, я услышал пение. Внешние ворота были открыты, я вошел и направился к большой церкви, за высокой сводчатой дверью которой горели свечи. Встал под аркой и увидел, что внутри храма собралось по меньшей мере сто воинов. Преклонив колени на каменных плитах пола и склонив головы, они внимали пению монахов. Некоторые ползли на коленях к алтарю и целовали покрывающую его белую ткань. Я знал, что они готовятся к смерти.

– Можешь войти, – раздался у меня за спиной любезный голос.

Обернувшись, увидел отца Свитреда. После того как он передал мне послание от Этельхельма, он решил проехать часть пути с нами. Поутру он собирался отправиться на юг, в Мерсию, тогда как наш путь лежал на запад.

– Мне нравится слушать, – признался я.

– Прекрасный звук, – согласился Свитред.

Я кивком показал на залитый светом свечей неф:

– Тебе известно, кто эти люди?

– Нортумбрийские воины?

– Половина из них – мои, – подтвердил я. – А вторая половина? Часть пришла с ярлом Ситриком, другие дали присягу королю Сигтригру.

– Ты решил впечатлить меня, господин, – произнес он сухо, на этот раз не сделав остановки перед словом «господин».

– Неужели?

– Эти христиане идут за тобой, язычником.

– Ну да. – Я пожал плечами.

– Но какой у тебя есть выбор? – спросил Свитред. – Если ты перестанешь принимать христиан, твое войско сделается слабым. Слишком слабым. Ты сохраняешь свою силу благодаря христианам. Тебе нужна их помощь. – Он помолчал, ожидая от меня ответа, но и я молчал.

Он указал на коленопреклоненных людей:

– Твой сын тоже здесь, ведь так?

– Вероятно.

– Значит, в один прекрасный день Беббанбург станет христианским.

– Но сын продолжит принимать к себе на службу язычников, – буркнул я.

– Нет, если он хороший сын церкви.

Свитред никогда меня не любил, и ему в очередной раз удалось меня уязвить. Я коснулся висящего на груди молота.

– Никому из нас не дано знать будущего, – отрезал я, потом подумал о трех королях у места, где гнездятся орлы.

– Напротив, господин, – мягко возразил священник.

– Как это?

– Нам, христианам, известно грядущее. Иисус возвратится во славе своей, протрубят трубы небесные, мертвые встанут из могил, и на земле установится царствие Божье. Уж в этом мы твердо уверены.

– Или же солнце пожрет тьма, воины Валгаллы выйдут на бой за богов, и мир погрузится в хаос, – заявил я. – Сказал бы ты лучше что-нибудь полезное, поп. Например, что произойдет через три или четыре дня.

– Через три дня?

– Мы в двух днях пути от твердыни Скёлля, – ответил я. – Так что спустя три или четыре дня эти воины, – я кивнул в сторону нефа, – скорее всего, будут вести бой не на жизнь, а на смерть.

Свитред смотрел, как верующие поднимаются с колен. Пение прекратилось, и пожилой монах встал перед алтарем, видимо собираясь читать проповедь.

– Через три или четыре дня, – произнес Свитред, понизив голос, – твои люди вступят в бой, чтобы низвергнуть языческого тирана. Господь будет на вашей стороне, а когда с тобой Бог, то как можешь ты потерпеть поражение?

– Тебе доводилось хоть раз брать приступом крепость? – спросил я у священника, но не дал ему времени ответить. – Это самый жестокий из видов боя, хуже даже «стены щитов». – Я снова коснулся молота. – Ступай и передай королю Эдуарду: наши люди будут умирать, чтобы сдержать обещание, данное ему в Тамвеортине.

– Десять дней назад, – все так же тихо сообщил Свитред, – король упал с коня во время охоты.

Я думал, будто наша с отцом Свитредом встреча – случайность, но последние его слова подсказали, что он искал меня. Священник передал мне официальное письмо с жалобой на набеги Скёлля на земли к югу от Риббеля, но теперь я понял, что ему выдали еще одно послание, из тех, которые не изложишь на пергаменте, и именно его черед настал сейчас.

– Я удивлен, что король до сих пор ездит на охоту, – заметил я. – Мне он показался больным человеком.

– Королю Эдуарду нравится охотиться, – проворчал Свитред.

– На женщин или на оленей?

– На тех и на других, – резко сказал поп, удивив меня своей честностью. – Он упал с коня и сломал два ребра, – закончил он свою историю.

– Ребра срастутся, – буркнул я. – Хотя это больно.

Престарелый поп начал проповедь, но голос у него был слишком слаб, и я его не слышал. Но я этого не очень-то и хотел, зато люди в храме подтянулись ближе к амвону, внимая, и теперь наш со Свитредом разговор и подавно никто не мог подслушать. Одна из четырех свечей на алтаре замерцала, от нее потянулся шлейф темного дыма. Если она погаснет прежде конца службы, мы потерпим поражение, загадал я. Если пламя будет гореть, оно подтвердит справедливость предположения Сигтригра, что Снорри предвидел смерть Скёлля. Если свеча погаснет, это значит, Сигтригр ошибался, победу одержит Скёлль, а нас ждет неудача. Я ненавидел себя за такие необдуманные порывы, за попытки найти знамения жизни и смерти в обыденных мелочах, но как еще можно общаться с богами без помощи колдуна? Я не мог отвести глаз от колеблющегося язычка огня.

– Ты ломал когда-нибудь ребро? – спросил я у Свитреда.

Он не удостоил меня ответом. У него имелась более важная тема для разговора.

– Королю нездоровится, – сообщил он. – У него горячка. Плоть его распухла, а моча идет черная.

– Из-за падения с лошади?

– Злосчастное происшествие усугубило его состояние. Значительно усугубило.

– Долго он протянет? – спросил я без обиняков.

– Кто знает, господин? Год? Два года? Неделю? – Свитреда моя грубость, похоже, ничуть не обидела, как не печалила его и скорая перспектива смерти государя. – Мы, разумеется, молимся о выздоровлении короля.

– Ну конечно, – подхватил я, вложив в свои слова ту же долю искренности, что и Свитред. Дым от свечи стал гуще.

– Короля везут в Винтанкестер, – еще тише продолжил Свитред. Свеча трепетала, но не гасла. – Он велел принцу Этельстану оставаться в Тамвеортине.

– В качестве правителя Мерсии? – осведомился я.

– В качестве доверенного представителя короля, – ответил Свитред так тихо, что я едва его расслышал. – Принц каждый день молится об отце.

О чем именно, подумалось мне. О том, чтобы Эдуард умер? Я уже успел убедиться, Этельстана терзали амбиции, острые как лезвие клинка.

– Сыну полагается молиться за отца, – отозвался я.

Свитред пропустил эту формальную реплику мимо ушей.

– И еще принц молится, – поп почти шептал, – чтобы ты выступил на юг, едва услышав новость о кончине Эдуарда.

Эти слова заставили меня резко обернуться. Так ему известно о клятве, данной мной Этельстану? Мы решили держать договор в тайне, но Свитред, один из исповедников Этельстана, невинным взглядом озиравший сейчас церковь аббатства, явно знал подоплеку произнесенных им слов.

– Так, значит, принцу Этельстану требуется помощь язычника? – съехидничал я.

– Если язычник приближает царство Божие на земле, то да. – Священник помолчал, продолжая оглядывать неф. – Господин, если нужно срубить дерево, – добавил он, – землепашец берет тот топор, который лучше наточен.

Меня это едва не рассмешило. Под землепашцем подразумевался Этельстан, под деревом – Этельхельм, а топором предстояло стать мне.

– А как же ты? – спросил я.

– Я, господин? – Свитред обратил на меня растерянный взгляд.

– Ты признался мне, что отсылал донесения королю. Сообщил ли ты ему о просьбе Этельстана ко мне выступить на юг после смерти Эдуарда?

Ни к чему пояснять, что мой поход на юг предпринимается с целью покончить с олдерменом Этельхельмом. Счел излишним.

– Я не извещал государя об этом, – отрезал священник. – И не сделаю этого.

Я хмуро посмотрел на него.

– Ты не делаешь тайны из своей ненависти к язычникам, – напомнил я. – Тогда как мог ты одобрить требование принца?

– Одобрить? – переспросил Свитред в полном недоумении. – Едва ли принц нуждается в моем одобрении, – невозмутимо солгал он. – Я всего лишь посланец.

– Тогда передай Этельстану, что я сдержу слово.

– Спасибо, господин, – отозвался он, и в первый раз за время нашей встречи в тоне его угадывалась искренняя вежливость.

Я посмотрел в сторону алтаря. Свеча погасла.

Вот как поэт, молодой священник из Эофервика, описал наше выступление из Хеагостелдеса. Это лишний раз доказывает, что поэтам нельзя доверять. Послушать его, так мы вышли в строгом порядке, а на самом деле царила неразбериха. Сигтригр, может, и был силен решимостью, но одновременно выказывал раздражение и нетерпение. И неудивительно. Обозных лошадей пришлось перевьючивать, ремни лопались, пошел дождь, воины попрятались в таверну, требуя еще эля. Двое ярлов перессорились из-за пропавшего коня, между их подручными завязалась драка, в результате которой два человека погибли и шестеро оказались ранены. Так что был почти уже полдень, когда мы тронулись в путь. Дружинники Сигтригра шли в авангарде, мои замыкали строй, а за нами тянулась цепочка вьючных лошадей. Вопреки погоде и задержкам, могучее «воинство норманнов» выступило-таки в поход. С ним шли две женщины.

Женщин наверняка было больше, как всегда, но эти в забрызганных грязью белых рясах не пытались укрыться под видом слуг и мальчишек. Напротив, они спокойно ехали верхом на серых лошадях. Обе были молоды, от силы лет шестнадцати или семнадцати, волосы они носили длинные и косы не плели, как незамужние девушки.

– Милостивый Иисус на небесах, – воскликнул Финан, увидев их.

Предводительствовала этой парочкой другая привлекающая взоры фигура – Иеремия во всем своем епископском блеске. Он то и дело гонял коня вдоль моей колонны и отчаянно размахивал руками.

– Господин! Господин! Господин! – радостно приветствовал он меня, пытаясь натянуть поводья. – Тпру! Вельзевул! Тпру! – Справившись наконец с конем, Иеремия улыбнулся мне. – Господин, я привел ангелов.

– Ангелов? – без интереса переспросил я.

– Их зовут Эльвина и Суннива, – заявил Иеремия, указывая на двух девушек и явно убежденный, что устранил все препятствия, которые могут возникнуть на моем пути. – Они ангелы, – твердил он, уловив мои сомнения.

– Мне они кажутся обычными женщинами, – проворчал я. Причем женщинами смазливыми, а это значит, что «ангелы» способны породить раздоры среди моих людей.

– Смотри на них очами веры, – укорил он меня. – Я не мог позволить тебе выступить против Скёлля без помощи ангелов. Так велел мне Бог! Он сказал, что даже камень Давида не обеспечит тебе победы, если не будет ангелов. – Иеремия замолчал и посерьезнел. – Камень ведь при тебе?

– Конечно, – солгал я.

– Ну, тогда мы сокрушим мощно, – самодовольно заявил он.

– У меня еще есть кое-что от языческого чародея, – поддел я его.

Иеремия в ужасе воззрился на меня.

– У тебя есть… – Он не договорил и осенил себя крестом. – Что же это?

– Горшочек с мазью, обращающей человека в волка.

– Нет, господин, нет! Это дьявольское зелье! Отдай его мне.

– Оно у моего слуги, – беспечно отмахнулся я. Честно говоря, я сам не знал, зачем захватил этот горшок, и не имел намерения прибегать к мази, но расставаться с ним все же не спешил.

– Я обороню тебя от козней сатаны, – пообещал Иеремия. – Ангелы мои буду хранить тебя.

Я подумывал отослать его обратно на Линдисфарену, но в тот сырой от холодной весенней мороси день появление Иеремии – или появление двух его смазливых ангелов – вызвало улыбки на лицах воинов.

– Присматривай за своими бабами, – строго наказал я ему. – Мне неприятности не нужны.

– Никаких неприятностей, – возразил епископ. – Эльвина и Суннива – небесные существа! А на небесах нет брака.

– Я не про брак говорю.

– На небесах все мы будем жить в целомудрии!

– Да неужели? И это у вас называется раем? – Я не дал ему времени на ответ. – Бери своих женщин, обеспечь их целомудрие и поезжайте вместе с обозом.

– Мы помолимся за тебя, – пообещал Иеремия, потом знаком велел своим чумазым ангелам следовать за ним и поскакал туда, где располагались слуги и вьючные лошади.

– Чего он хочет? – спросил мой сын.

– Иеримия обеспечил нам ангельскую помощь.

– Она нам понадобится.

И был совершенно прав, потому что шли мы медленно. Чем многочисленнее войско, тем медленнее оно перемещается: люди пытаются держаться дороги и оставаться на утоптанном грунте, поэтому армия растягивается в колонну. А стоит возникнуть любому препятствию, движение сбивается, войско тормозит, а затем, когда порядок наведен и передовые снова трогаются, колонна вытягивается еще сильнее. Мы шли по южному берегу Нижнего Тинана, и первые несколько миль проделали без особого труда, пока ехали по заливным лугам и мимо сожженных усадеб. Но потом низкие облака окутали вершины холмов туманом, и это означало, что разведчикам Сигтригра пришлось взбираться на каждый пологий склон. Наша колонна могла стать легкой добычей для всадников Скёлля, если они притаились на этих самых холмах, но за целый день враг так и не объявился.

Ближе к вечеру облака приподнялись, и вместе с ними ушел надоедливый моросящий дождь, вымочивший нас до нитки. Утред по большей части скакал рядом со мной и нахмурился, когда мы проезжали очередную ферму, от которой не осталось ничего, кроме обгоревших развалин.

– Работа Скёлля? – предположил он.

– Скорее, скоттов. Скёлль заинтересован в продовольствии, которое производят крестьяне.

– Мы к югу от стены? – спросил сын.

– Да.

Я знал, о чем он думает: если бы мы выставили гарнизон на древней римской стене и в старинных фортах, то сумели бы уберечь от набегов шотландцев основную часть нортумбрийских земель. Но как я объяснил ему однажды, для обеспечения людьми одних только фортов требовалась армия в двадцать раз большая, чем сейчас.

– Помимо этого, – продолжил я, – если мы выставим гарнизон на стене, она превратится в нашу границу, и мы вынуждены будем уступить Константину все земли к северу от нее, включая Беббанбург.

Эта идея ему не понравилась.

У Тинана два русла, и мы следовали южному ответвлению. Верхний Тинан петляет между гор на границе с Шотландией, и его долина представляет собой удобную дорогу к пастбищам Нортумбрии. Но скотты не причиняли нам беспокойства, по крайней мере до поры. Им хватало своих хлопот с норманнами, заполонившими западное их побережье, и это наводило меня на мысль об амбициях Скёлля. Для него границы между Нортумбрией и Шотландией не существовало, и он наверняка нашел союзников среди шотландских норманнов и даже среди ирландцев, осевших в Страт-Клоте. Не мечтает ли он о едином государстве, раскинувшемся вплоть до неприступных скал далекого севера?

– Может, нам следует заключить союз со скоттами? – поделился я с сыном.

– Боже правый! – Он воззрился на меня, явно сочтя чокнутым под стать Иеремии. – Заключить союз со скоттами?!

– У нас с ними общие враги.

– Норманны – это понятно. А еще кто?

– Английцы, естественно.

Тут он и в самом деле решил, что я спятил.

– Но мы и сами английцы! – возразил он.

Английцы! Наверное, я впервые назвал саксов Британии этим странным именем. В наши дни мы все, разумеется, именуем себя английцами, но мне оно до сих пор кажется чудны́м. Английцы из Инглаланда! Это была мечта короля Альфреда – создать единый народ из населения древних королевств.

– Мы не английцы! – возмутился я. – Мы нортумбрийцы!

И это так и означало, что мы были самым маленьким королевством из всех, основанных англами и саксами. О союзе со скоттами я говорил не всерьез, конечно: ценой этого союза стало бы только завоевание и поглощение Нортумбрии. Напротив, если бы Скёлль не убил мою дочь, был бы смысл договариваться с кумбраландскими норманнами. Даже через несколько дней, размышлял я, когда со Скёллем будет покончено, многие из его людей присягнут на верность Сигтригру, и тогда у Нортумбрии хватит сил, чтобы сражаться с английцами на юге и скоттами на севере. Но это при условии, что Сигтригр переживет следующие несколько дней. Страх от этой мысли заставил меня коснуться молота.

– Мы нортумбрийцы, – повторил я, обращаясь к сыну. – Мы не как прочие. Мы – повелители Беббанбурга.

Он странно посмотрел на меня, чувствуя, что я уже не иронизирую, а говорю всерьез.

– Да, это так, – согласился он не очень бодро, озабоченный моим тоном.

– Поэтому через день-другой, – продолжил я, – когда случится битва, один из нас обязан остаться в живых.

Утред прикоснулся к кресту на груди:

– Отец, надеюсь, мы оба уцелеем.

Я на эту благочестивую надежду не уповал.

– Мы обязаны сохранить Беббанбург, – настаивал я. – Твой сын еще не скоро войдет в возраст, так что ты должен оберегать крепость для него.

– Или ты, – пробормотал он.

– Не мели чепухи! – рявкнул я. – Мне столько не прожить! – Я снова коснулся молота. – Беббанбург находится в руках у нашего рода вот уже почти триста лет и должен принадлежать нам до конца этого мира.

Мне вспомнилось пророчество Снорри: что дан и сакс объединятся против меня, я умру от меча, Беббанбург падет, а дети моих детей будут жрать навоз унижения. Я постарался отогнать это воспоминание прочь, понимая, что Снорри намеренно пугал меня своими загадками.

– Ты обязан пережить эту войну, – веско заявил я.

– Хочешь, чтобы я повернулся спиной к битве? – с горечью спросил сын.

Он до сих пор чувствовал стыд за потерю столь многих воинов в подстроенной Скёллем засаде и искал случая снова утвердиться.

– Да, – ответил я резко. – Держись в задних рядах. Если я погибну, ты должен выжить. Если мы потерпим поражение, беги и проживи достаточно долго, чтобы увидеть своего сына лордом Беббанбургским.

Я прошел через множество битв. Стоял в «стене щитов» и слышал, как секиры врубаются в ивовые доски, как люди воют и кричат; слышал тот чавкающий звук, с которым клинок входит в плоть, те разрывающие сердце стоны, что издают взрослые мужчины, призывая мамочку. Я слышал хриплое дыхание умирающих и плач живых. И во всех этих битвах я участвовал ради одной, самой главной вещи – чтобы взять и сохранить Беббанбург.

Поэтому мой сын обязан был остаться в живых.

– К Отмерителю? – спросил я у поэта.

– Отмеритель – Господь Бог, – пояснил тот. Это был молодой священник с перепачканными чернилами руками по имени отец Селвин, западный сакс, состоявший на службе у Хротверда, архиепископа Эофервикского. – Он отмеряет наши жизни.

– Мне казалось, что это делают норны, – проворчал я, и поп недоуменно посмотрел на меня. – Да и, кроме того, Сигтригр призвал на помощь Одина.

– Господин, но это ведь поэма, – робко возразил поэт.

– Ты там был?

– Нет, господин.

– Кто велел тебе сочинить поэму?

– Архиепископ.

Естественно, Хротверд хотел распространить идею о том, что крещение превратило Сигтригра из язычника в христианина. Руководило Хротвердом не стремление выдать желаемое за действительное, а скорее страстная ненависть архиепископа к войне. Вопреки вероломству скоттов, он до сих пор верил, что христианские народы могут жить в мире. Он хотел убедить саксов на юге, а возможно, и себя самого, что Сигтригр возглавляет христианское королевство. Прелат велел монахам изготовить несколько списков поэмы и отослал ее на юг с наказом читать вслух в церквях и усадьбах, но я подозреваю, что большинство этих списков пошло на подтирку задниц и растопку очагов.

Ночью мы не разжигали костров. На возвышенностях расставили часовых. Посреди той холодной ночи, проведенной в горной долине близ реки, мы с Финаном взобрались наверх и подошли к группке людей, под прикрытием большого валуна наблюдавших за западной стороной. Низкие облака разорвались, и на западе в ночном небе сияла звезда, а под ней мерцал в темноте огонек – слабый отблеск костра на далекой горе.

– Видимо, это форт, – негромко сказал Финан.

Других огней мы не заметили. Не горели очаги, и полоска света не пробивалась через щель в оконных ставнях. Тьма была такая же густая, как в тот день, когда земля впервые возникла между областями огня и льда. Я поежился.

На следующий день пришел наш черед вести колонну. Мы по-прежнему следовали реке, хотя Тинан сжался настолько, что в иных местах его не составляло труда перейти вброд. Именно поэтому мне пришлось держать разведчиков на обоих флангах – и северном, и южном. Вперед я выслал Эдрика и Осви, полагаясь на их умение оставаться незамеченными. Эдрик, человек уже пожилой, обладал талантами опытного охотника невидимо скользить по местности, тогда как Осви от природы наделен невероятной хитростью. Некогда он состоял при мне слугой, а до того, будучи сиротой, добывал себе пропитание воровством на улицах Лундена. Его поймали на попытке кражи из моей кладовой и привели ко мне для определения наказания, но он пришелся мне по сердцу и с тех пор состоял у меня на службе. Эта парочка, молодой и старый, растворились где-то в горах, но ближе к нам, на расстоянии четкой видимости, следовали два отряда: один – по южной линии горизонта, другой – по высокому северному берегу реки. Оба насчитывали по три десятка воинов. Я называл их разведчиками, но надеялся, что эти дозоры достаточно сильны, чтобы отразить наскок передовых отрядов Скёлля. Он, как я размышлял, наверняка разослал патрули высматривать нас. Но утро сменялось днем, а мы никого пока не заметили.

Продвигались мы все так же медленно. Пусть я и выслал дозоры по обе стороны, но опасался внезапного нападения вроде того, от которого пострадал отряд сына. Поэтому настаивал, чтобы колонна сомкнулась и удерживала плотный строй, а это означало, что скорость ее сравнялась со скоростью самого медленного из идущего в ней людей. Еще сильнее задерживала нас река, которая после дождя поднялась и вышла из берегов, журча между притащенных ее течением поваленных деревьев. В одном месте, когда нам пришлось объезжать вздувшийся поток, я заметил, как Иеремия бредет по колено в бурлящей воде. Он шел в голове колонны, заверив меня, что это лучшее место, чтобы бог мог предупредить его об опасности. И вот что-то в реке привлекло внимание епископа.

– Ты что там увидел? – окликнул я его.

– Агнец Авраамов, господин! Агнец Авраамов! – возбужденно заговорил он, наклоняясь за своей добычей.

Я понятия не имел, о чем он и каким образом агнец Авраамов, уж что бы это ни было, сумел забраться в Нортумбрийские горы. Да и спрашивать не хотел, чтобы не выслушивать многословный и путаный ответ.

– Где твои ангелы? – уточнил я вместо этого.

– В безопасности, господин! По-прежнему чисты! – отозвался он, налегая на перегородившую половину реки березу.

Я видел, как он старается вытащить что-то из сплетения ветвей. Оказалось, что это дохлая овца, руно которой превратилось в мокрый серый ком, а от туши остались только кости. Епископу удалось отделить череп, украшенный парой хороших изогнутых рогов.

– Вот видишь, господин! – торжествующе заявил Иеремия, вздымая находку. – Язычники будут посрамлены! Их сокрушат!

– Дохлой овцой?

– О ты, маловерный! – Он шатался под яростным напором течения. – Разве у колдуна Скёлля не было в руках черепа? В тот день, когда он приходил к тебе?

– Волчий.

– Значит, нам тоже нужен череп! Христианский череп! Вот! – Епископ показал мне череп овцы. – Агнец Авраамов!

Течение мешало ему выбраться на берег с этим драгоценным черепом, поэтому я наклонился в седле, протянул руку и помог.

– Епископ, держись подальше от беды, – посоветовал ему я. – Твоя паства в тебе нуждается.

– Паства моя стоит на коленях и истово молится за нас.

К исходу утра во мне зародилось опасение, что без этих молитв нам не обойтись. Я съездил к разведчикам на южном гребне и различил пятно дыма на востоке, но вражеских всадников не было видно. Дым, поднимавшийся из долины, указывал на поселение, но если это Хеабург, то почему дым идет из долины? И люди Скёлля нас наверняка бы уже обнаружили. Может, они ушли на юг? Вдруг именно в этот самый миг его дружинники сметают заслоны из воинов Сигтригра и прорываются к Эофервику?

Наконец в полдень пришла весть. Скёлль и его армия поджидают нас. Принесли ее Эдрик и Осви.

– Господин, они у своего форта, – доложил Эдрик. – И форт этот та еще зараза.

– А мы на неправильной его стороне, – мрачно добавил Осви.

До поры я оставил без внимания слова Осви.

– Сколько их? – спросил я у Эдрика.

Тот пожал плечами:

– Господин, сразу так и не скажешь. Бо́льшая часть ведь внутри стен. Сколько снаружи? Сотни две, наверное. Близко подобраться нам не удалось, пришлось наблюдать за ублюдками через долину.

Эдрик пояснил, что в паре миль впереди в Тинан впадает речка поменьше.

– Форт, – продолжил он, – расположен на противоположной стороне, за долиной этой речушки.

– И склон там обрывистый, – вставил Осви.

– Вот почему ты сказал, что мы на неправильной стороне?

– Отсюда из долины атаковать будет трудно, – подтвердил Осви. – Но к западу есть холм, возвышающийся над фортом.

Все это выглядело странно. Имея выбор, никто не станет строить крепость под холмом, а не на его вершине. Но римляне были не дураки, поэтому, если Осви прав, существует какая-то причина. Я глянул на Эдрика, и тот кивнул, подтверждая слова товарища.

– Господин, холм велик, – сказал он. – Заберемся на вершину, и ублюдкам придется изрядно попотеть, чтобы скинуть нас оттуда.

– Они и пытаться не будут, – произнес Сигтригр. Увидев, что разведчики вернулись, он сразу поспешил к нам. – Это мы пришли бить их, а значит, нам придется штурмовать форт. Они на нас нападать не станут, и будут дожидаться нашего приступа.

– Стены? – спросил я у Эдрика.

– Довольно высокие, господин. Не как в Сестере или в Беббанбурге, но без лестниц не обойтись.

Голос у него был мрачный, как у Осви.

– Говорите, людей снаружи видели?

– Чистили рвы, господин.

– Помоги нам Один, – безнадежным тоном промолвил Сигтригр.

Я указал на далекое пятно дыма:

– Это Хеабург?

Эдрик замотал головой:

– Господин, дым изрядно к югу от форта и ближе к нам.

– Свинец плавят? – предположил Финан.

– Что бы то ни было, с этим можно обождать до взятия форта. – Сигтригр глянул на меня, ища одобрения, и я кивнул. – Так давайте посмотрим на эту проклятую крепость, – закончил зять.

Мы взяли шестьдесят человек – половину составляли дружинники Сигтригра, половину мои – и двинулись в горы за Эдриком. Странно было скакать через холмы, приближаясь к врагу, не предпринимающему попыток остановить нас. Мы выслали вперед разведчиков, но те не обнаружили ничего угрожающего. Форт должен быть воистину неприступным, если над ним нависает холм, а Скёлль позволяет нам приближаться без помех. Местность, по которой проходил наш путь, очень удобная для засад. Хотя покатые склоны были голыми, их прорезали глубокие каналы, темные от торфяников, сбегающие к руслу Тинана. Суровая это местность, унылая и гористая. Наверное, единственная причина, заставившая римлян построить здесь форт, – необходимость охранять рудник, где рабы добывали свинец, и печи, в которых из руды выплавляли серебро. Здесь должна быть дорога, размышлял я, – иначе как римляне вывозили слитки? И еще вопрос: куда они их везли? Прямо в далекий Рим? Я представил, как здешний свинец и золото тащат через весь мир, включая Франкию и еще невесть какие страны. Мне встречались люди, бывавшие в Риме, и они рассказывали, что дорога туда длинная и трудная, она пересекает горы, а в итоге приводит в разрушенный город, где бродят одичавшие собаки, стоят высокие колонны и величественные арки, заросшие плющом. Король Альфред дважды ездил в Рим и оба раза встречался с папой. Король признался, что у подножия больших гор ему приходилось нанимать охрану, дабы уберечься от гнездящихся на вершинах разбойников. Но это путешествие, заявил он мне, стоило всех трудностей и опасностей.

– В давнюю пору этот город был, надо полагать, замечательным, – рассказывал Альфред. – Настоящим чудом! Но пал за грехи свои. – Как это часто случалось, он пребывал в мечтательном настроении, оплакивая исчезнувший мир. – Нам следует отстроить новый Рим, – заявил он однажды, и я попытался представить, как мы возводим великий город из глины, хвороста, бревен и соломы.

Но я понимал, как понимал это и сам Альфред, что прежний славный мир сгинул без следа, и мы все глубже погружаемся во мрак дыма, огня, дикости и крови.

– Господин! – вывел меня из задумчивости голос Эдрика. – Вон там!

Я бросил взгляд через долину и увидел Хеабург. Ну наконец-то!

– Опять ты про «Отмерителя», – взъелся я на отца Селвина.

– Господин, это же поэма, – робко возразил он.

– И объясни-ка мне, – с угрозой в голосе начал я, – что такое «косматый зимами»?

– Это означает, что ты закаленный воин, господин, – выпалил он, явно готовый к вопросу.

– Старик то есть.

– Закаленный, господин. Ну и твоя борода… – Голос изменил ему.

– Договаривай!

– Твоя борода, господин, она белая, – проговорил он смущенно, потом замолчал. – Ну, серая. – Снова пауза. – Может, седоватая? – предпринял поп еще одну попытку. – Ну, местами.

– И мои люди вовсе не были «жадными до битвы кровавой», – продолжил укорять я.

– Это же поэма!

– Мои люди были напуганы, – объяснил я ему. – Сильно напуганы. Я бы предпочел пройти через все пучины преисподней, только не брать снова приступом Хеабург. Жуткое место.

Да уж, таким оно и было. Впервые я увидел Хеабург с края расположенной к югу долины и, глядя на него, проклял римлян. Форт они выстроили на широком выступе над долиной Тинана, уходившем от склона холма. Мы находились достаточно далеко, примерно в миле, но по мере того, как поднимались выше и укрепления стали видны лучше, я понял, почему Скёлль предпочел дожидаться внутри, а не выходить нам навстречу.

Форт, с его каменными стенами и коренастыми башнями по углам, был построен поперек вытянутого гребня отрога. По моим прикидкам, две более длинные стены насчитывали примерно сто пятьдесят шагов, две короткие – приблизительно сотню. За годы стены обветшали, но Скёлль, а быть может, еще Хальфдан Безумный, укрепили обрушившиеся места завалами из бревен. Внутри форта виднелись крытые дерном дома, снаружи к нему лепились развалины маленьких зданий. К западу, там, где пологий холм поднимался над фортом, мы заметили ямы, – видимо, в них и добывали свинец.

Этот склон к западу от форта – самое очевидное место, откуда следовало повести атаку. Пространство между склоном и фортом было ровным, а значит, идущим на приступ не придется карабкаться наверх еще до того, как они доберутся до стен. Однако римляне, а может, кто-то после них, заметили эту опасность, и перед западным фасом форта протянулись рвы и валы, полукругом заходя за южный и северный углы. Рвы были те самые, за очисткой которых наблюдал Эдрик. Финан, глядя на крепость, перекрестился.

– Ну и зараза, – с восхищением пробормотал старый друг.

Сигтригр оперся на луку седла и молча смотрел, как тень облака набегает на далекую крепость. Он вздохнул, и я угадал, о чем он думает: о великом множестве воинов, которые погибнут в этих горах.

– На месте Скёлля я бы выстроил «стену щитов» за теми рвами, – сказал он наконец.

– Ему нет нужды, – отозвался я. – Он просто даст нам свалиться во рвы и закидает нас копьями.

– Мне не очень хорошо отсюда видно, – вмешался Финан, – но похоже, что вход за рвами завален.

В форт вели четыре входа, по одному на каждой из сторон. К трем воротам тянулись хорошо утоптанные тропинки, но трава перед четвертыми, обращенными к широкой полосе со рвами и валами, выглядела нетронутой.

– Может нам просто оставить этого ублюдка сидеть на месте? – буркнул Сигтригр.

– И что дальше? – поинтересовался я.

– У него должны быть фермы, он разрабатывает рудник. Разрушим их и вынудим его выйти наружу и сразиться.

Я посмотрел на север, куда уходило русло Тинана, и предположил, что большая часть усадеб Скёлля расположена в глубине этой долины.

– А если он все-таки откажется дать бой? – спросил я.

Ответа у Сигтригра не нашлось. Скёлль хотел, чтобы мы напали на него, и только лишь это уже было достаточной причиной не штурмовать крепость. Самым мудрым решением с нашей стороны было бы отойти, но это обеспечит ярлу долгожданную победу – победу, способную привлечь под знамя с оскаленным волком еще больше людей. И стоит нам начать отступление, он пойдет следом и рано или поздно заставит нас развернуться к нему лицом.

– Если отправимся на юг, то можем объединиться с воинами Болдара, – высказал идею Сигтригр.

Все молчали. Никому не хотелось отступать, но и брать копьем эту пугающую твердыню тоже никто не рвался.

– Оно должно быть стремительным, – промолвил зять.

– Отступление на юг? – впервые подал голос Сварт.

– Нападение, – сказал Сигтригр. – Воду на этом холме едва ли найдешь. – он кивнул в сторону холма на западе. – И укрытия нет. Нам следует добраться туда, построить «стену» и ударить.

– В форте есть лошади, – заметил Финан.

– Почему бы им там не быть? – раздраженно отозвался зять.

– Мы построим «стену щитов», государь, а ублюдок вышлет конницу против наших флангов.

Сигтригр хрюкнул, явно раздосадованный словами Финана, но отрицать их правоту он не мог.

– Какой у нас есть выбор? – спросил он.

Ему определенно не хотелось отказываться от приступа. Мы так долго шли, и Скёлль наконец-то был перед нами. Отступление же сулило рискованную игру в поисках более удобного места боя.

– Господь воинств с тобою! Ты не можешь проиграть! – раздался голос снизу.

Я повернулся и увидел Иеремию, который нахлестывал Вельзевула, поднимаясь по склону. Сигтригр, куда менее терпимый к выходкам чокнутого епископа, нежели я, застонал. В руках Иеремия держал посох, к которому ухитрился привязать бараний череп. Присоединившись к нам, он указал посохом на форт.

– Лорды, дальний угол! – провозгласил он. – Вот где удобнее всего сокрушить язычника.

На лице у Сигтригра отразилось раздражение, у Сварта – недоумение, но Финан знал, что у Иеремии случаются проблески здравого смысла.

– Дальний угол?

– Рагнар ударил там! – епископ указал бараньим черепом на северный угол форта. – И Божьей милостью мы сокрушили Хальфдана Безумного.

– Сколько воинов было под началом у Хальфдана? – осведомился я.

– Множество, господин, множество. – Иеремия явно не знал.

– А здесь множество и еще половина, – заметил я.

– Господь воинств с тобою, как можешь ты проиграть?

– Легко! – фыркнул Сигтригр, но я видел, что ему все-таки не хочется отказываться от нападения на форт.

Зять развернулся в седле и посмотрел на меня.

– Рагнар? – спросил он.

– Рагнар знал, что делает, – буркнул я. – Он был хорош.

Сигтригр снова посмотрел на форт. Местность под северным углом не просматривалась, потому что там был спуск, а это означало, что нам придется идти на приступ, карабкаясь вверх в неизвестном нам пока месте.

– До завтра ждать нельзя, – заявил зять. – Сперва нужно провести разведку. – Мы в ответ молчали. Договаривать пришлось ему самому. – И если стена окажется неприступной, нам остается только уходить.

– А если ее можно взять? – поинтересовался Сварт.

– Тогда мы атакуем, – отрезал Сигтригр.

Это означало, что Отмеритель, а точнее, норны, а быть может, все вместе будут отмерять.

– Натиск… – негромко повторил я.

Отец Селвин с опаской покосился на меня.

– Господин, это неправильное слово? – спросил он.

Я и не заметил, что говорил вслух.

– Слово правильное, – успокоил я поэта. – Вот только орлов я что-то не припомню.

– Господин, но там ведь могли быть орлы?

– В тех горах? Ну да, наверное. Вражий колдун назвал то место крепостью орлов, думаю, они там водились. – Помолчав немного, я добавил: – И конечно, было еще знамя Берга.

– Знамя Берга, господин?

– А ты разве не слышал?

– Нет, господин.

– На нем изображен был орел, – сказал я, потом замолчал.

– И что? – попытался расшевелить меня поп.

– Ничего, – ответил я. – Подумай лучше о глазах и губах.

– О глазах и о чем еще? – переспросил он, решив, что ослышался.

– О глазах и губах, – повторил я. – Их первыми расклевывают вороны. И орлы тоже, наверное. Птица садится на обод шлема и начинает с глаз, затем раздирает губы. Потом наступает черед щек. Тебе доводилось пробовать щечки трески?

– Щечки трески?

– Настоящее объедение. Рыбаки обычно выбрасывают тресковые головы, но ребятишками мы любили полакомиться этим мясом. Воронам точно так же нравится вкус наших щек. Но если череп у трупа расколот секирой, они, конечно, начнут пир с мозгов.

Лицо у отца Селвина было мальчишеское, прядка русых волос упала ему на глаза.

– Не уверен, что мне следует писать про эти вещи в поэме, – пропищал он, наморщив лоб.

– После воронов приходят собаки, – продолжил я. – Собаки, лисы и волки. Им тоже нравится мертвечина, но начинают они обычно с нижних частей тела…

– Господин, так слово «натиск» и впрямь подойдет? – отважно перебил меня отец Селвин.

– Это правильное слово, – повторил я. – И слово «страшный» вполне уместно.

Война – дело страшное. Поэты расписывают битву в красках, превознося храбрых и воспевая победу. Храбрость достойна похвалы. Победа, наверное, тоже, тем более что сказания, звучащие на пирах по ночам, вселяют в мальчиков и юношей стремление стать воинами. Слава! Лишь она одна переживет нас. Мужчины умрут, умрут женщины, но слава остается жить, будто эхо давно отзвучавшей песни. Поэтому люди так жаждут славы, как жаждут тяжелых браслетов, отмечающих победы в боях. Мы наслаждаемся ею, и я подвержен этой слабости не меньше прочих. Я горд, когда люди вспоминают, как я убил Уббу Лотброксона, сразил Свейна под Белой Лошадью, зарезал Кнута по прозвищу Длинный Меч и разбил Рагнара Морского Конунга. Но слава равнодушна к таким вещам, как вороны, терзающие лица трупов, стоны умирающих или усталость после добытой победы. Нет, наверное, ничего труднее, чем вести людей в бой, зная, что кто-то из них погибнет, что молодые парни, которых мы учили сражаться и в которых привыкли видеть товарищей, будут хныкать как маленькие дети.

«Лучше вести переговоры, чем убивать», – не раз твердил мне архиепископ Хротверд. Но как вести переговоры с человеком вроде Скёлля, который жаждет славы и короны и готов положить любое количество молодых мужчин ради удовлетворения своих аппетитов?

Я помнил про воронов. Они сопровождали нас на следующий день, пока мы с трудом пробирались к месту, откуда предстояло начать атаку.

Вороны были большими и угольно-черными, наглыми и голодными. Казалось, они знали, что мы накроем для них пир. Приготовления заняли весь день, пока мы покидали долину Тинана и пересекали высокую седловину между горами к юго-востоку от Хеабурга. Миновав ее, спустились в другую долину, по которой струился быстрый поток. Скёлль наверняка наблюдал за нами, но ловкость его разведчиков была такова, что мы ни одного из них не заметили. Правда, время от времени какой-нибудь ворон взлетал неожиданно с валуна, и я подозревал, что птицу потревожили. Но когда мои собственные разведчики добирались до того места, то там уже никого не оказывалось. А возможно, Скёлль и не отправлял соглядатаев. Ему не составило труда догадаться, что мы нападем с холма к западу от форта и скрываемся в долине под ним. В этой долине нам предположительно предстояло провести ночь, в ней же останутся наши кони, когда на рассвете мы пойдем на приступ. Сигтригр отправил вниз по Тинану двадцать человек с приказом развести костры с наступлением темноты. Я сомневался, что свет в ночи убедит Скёлля в том, что мы разбили там лагерь, но зять хотел зародить в его уме хотя бы одного гложущего червячка сомнения.

У меня этих гложущих червячков набрался целый клубок. В сумерках, когда начался дождь, Сигтригр, Финан, Ситрик, Сварт и я с охраной из дюжины воинов взобрались на вершину холма. Улеглись на мокрой прошлогодней траве и стали смотреть на форт. Ближе всего к нам располагался южный угол с приземистой башней, а перед западной стеной я насчитал семь обрамленных валами рвов.

– Он ожидает нашей атаки там, – сказал Сигтригр. – Через рвы. Это самый удобный подход.

– Почему он и перекопан рвами, – заметил я.

– А твой чокнутый епископ считает, что нам следует напасть на северный угол?

– Я с ним согласен.

С нашей выигрышной точки я видел, что дальний, северный угол тоже защищен рвом, но выглядел он мелким; сразу за рвом простиралась полоса неровной земли, а потом начинался обрыв, уходящий к реке. И там имелась башня. Некогда она, как я предположил, была из камня, но теперь представляла собой деревянную платформу со стеной, окружающей верхнюю площадку. С шеста на башне безвольно свисал флаг.

– Мы поступим так, как он ожидает, – предложил Сигтригр. – И нападем со стороны холма. Возможно, это заставит его оттянуть воинов от северного угла. А потом неожиданно ударим с севера.

Я не видел подходящего способа обеспечить эту внезапность. Защитники на стене и на угловой башне будут располагаться выше нас и наверняка заметят наши перемещения.

– Это может сработать, – с сомнением протянул я. – Но у Скёлля хватает людей.

Я отметил, что мое замечание разозлило Сигтригра. Он рвался идти на приступ и не был расположен выслушивать возражения. Кроме того, наши слабые места он знал и сам. Принесенный восточным ветром дождь мешал нам рассмотреть форт и создавал еще одну трудность.

– Тетивы отсыреют, – пробормотал я.

– К чертям тетивы! – рявкнул Сигтригр, но он понимал, что я прав.

Под дождем тетивы намокают. Я привел лучников, чтобы поражать воинов на стенах, но в сырую погоду стрелы летят плохо. Даже сухая и хорошо натянутая тетива не обеспечивает охотничьему луку достаточной силы, чтобы пробить щит, и редкий наконечник пройдет через звенья кольчуги, и все же шквал стрел заставил бы защитников не высовываться за железный обод щита.

– Так что же нам делать? – спросил Сварт.

– Завтра поутру, – энтузиазма в голосе Сигтригра не слышалось, – мы пойдем в атаку через рвы. – Он выделил слово «мы», давая понять, что это предстоит сделать его собственным дружинникам. – Но слишком сильно давить не будем. Наша задача – заставить врага думать, что главный приступ состоится здесь.

Зять отполз немного от края и посмотрел на Ситрика. Тот привел шестьдесят два воина из Дунхолма.

– Ты расположишься справа от нас, – продолжил объяснять Сигтригр. – Задача твоих людей будет не дать их всадникам обойти нас с фланга. А ты, тесть, – его взгляд обратился на меня, – будешь делать то же самое на левом крыле.

– Сдерживать всадников?

– И потихоньку подбираться к северному углу. – Он помедлил, словно ждал от меня чего-то, но я просто кивнул. – И когда сочтешь момент удобным… – продолжил он.

– Мы нанесем удар, – закончил я за него.

– Ты атакуешь северный угол. – В голосе зятя совсем не чувствовалось уверенности, и я понимал, что его подмывает отступить, оставив Скёлля сидеть в своей крепости, и отправиться на юг в надежде найти более удобное место для битвы.

– Проклятый дождь, – проворчал он, отползая все дальше с вершины холма.

Дождь не только портит тетиву – он делает рукояти мечей скользкими, щиты тяжелеют, он просачивается под кольчугу, отчего пробирает холодом до костей, а кожаные поддевки натирают кожу. Врагу приходится обычно не слаще нашего, ясное дело, но той ночью противник спал под крышей, у очага, слушая, как дождь шумит по кровле. Они спали, а мы мучились и молились.

– Молились, господин? – поэт-священник встрепенулся.

– Наша позиция там была очень уязвимой, – пояснил я. – Мы находились в глубокой долине, и Скёлль мог вывести своих людей и обрушиться на нас с высоты. Но он не сделал этого, оставив нас в покое. – Я помолчал, вспоминая. – Это был риск, но норманны не любят сражаться по ночам. И никогда этого не делают.

– Но вы молились, – упрямо ввернул отец Селвин.

Я видел, к чему он клонит.

– Ну конечно! Но молились Фрейру, а не твоему богу.

– Ах! – Он покраснел. – А кто такой Фрейр?

– Бог погоды, – ответил я. – Сын Ньордра, морского бога. А в твоей религии разве нет бога, отвечающего за погоду?

– Бог только один. – Слишком перепуганный, Селвин не замечал, что я подшучиваю над ним. – Господин, один бог, чтобы управлять всем.

– Тогда нечего удивляться, что льет как из ведра. А вот Фрейр откликнулся на наши молитвы.

– Неужели, господин?

– Ночью дождь прекратился и задул южный ветер.

– Южный? – Он понимал, что завершение дождя – хорошая новость, но не мог уловить значения перемены ветра.

– Что бывает, когда теплый ветер дует над сырой землей? – спросил я.

С удар сердца священник глядел на меня.

– Туман, господин?

С рассветом пришел густой туман, затянувший горы. В этом тумане воины поднимали служившие им подушками щиты, проверяли, свободно ли выходят мечи из влажных ножен, пили эль и топали ногами, чтобы согреться. Выступили мы или, точнее, стали покидать место, где провели ночь, перед восходом солнца. Кто взбирался прямо на холм, кто огибал его, не видя ничего дальше двадцати или тридцати шагов. Мы спугнули оленя, кинувшегося вниз по склону, и я попытался разглядеть в этом внезапном бегстве знамение.

Туман, более густой, чем дым в пиршественном зале, окутал нас и, как мы надеялись, приглушил все звуки. Хотя мы и настрого приказали хранить тишину, в серой пелене то и дело раздавался стук ножен по щиту, топот, слышалось ругательство, сорвавшееся с уст поскользнувшегося человека, шорох травы и вереска. И все-таки боги любили нас тем утром, потому что каким-то чудом мы не сбились с пути. Эдрик, с его чутьем браконьера, вел нас. Хотя нам потребовалось время, очень много времени, чтобы преодолеть тот короткий подъем. Сначала мы следовали остаткам римской дороги, но ближе к форту свернули налево, на пологий склон, расположенный выше укреплений Скёлля. Как и Сигтригр, я рассчитывал начать атаку в полумраке, но, когда мы добрались до места, солнце уже пробивалось сквозь туман на востоке. В тумане начали проступать очертания, сам он стал рассеиваться, и я увидел стену и копейщиков на ней. Наши старания соблюсти тишину пропали попусту: враги были готовы к встрече. Они в любом случае проснулись бы, потому что Сигтригр и Сварт уже командовали, выстраивая своих воинов в «стену щитов». Противники, слыша их приказы, начали выкрикивать обидные слова. Стрела вылетела из крепости и воткнулась в дерн, упав с большим недолетом.

– Беббанбург! – заорал я, не столько бросая вызов, сколько чтобы собрать своих. Финан и мой сын откликнулись, и вскоре из тумана начали появляться мои воины.

– «Стена щитов»! – командовал Финан. – Здесь!

Он располагался слева от людей Сигтригра, которые продолжали строиться по мере того, как отстающие находили путь в разносимом ветром тумане.

– Шевелись! Живее! Живее! – взывал мой сын.

Кое-кто из дружинников Сигтригра по ошибке пристал к моим, и потребовалось время, чтобы они разобрались и вернулись к своим. Туман редел. Я влез на небольшой пригорок, заглянул поверх нашей нестройной «стены щитов» и увидел воинов в шлемах, наблюдающих за нами со стены Хеабурга. Они смотрели и потешались, считая, что мы все обречены.

Подоспел Рорик с моим штандартом.

– Разверни его здесь, парень, – велел я. – И…

– И держаться подальше от боя, господин? – прервал он меня.

– И держись подальше от боя, – договорил я, помогая ему воткнуть древко знамени в дерн. – А если что-то пойдет не так, – добавил я, – дуй отсюда как ветер.

Зачем я ему это сказал? В тот самый момент, когда туман снова начал сгущаться, я понял, что ошибся с выбором. Нам следовало сражаться со Скёллем в любом месте, только не в этих горах, куда он нас заманил.

– Край «стены» здесь! Здесь!

Это был Берг. Каким-то образом ему удалось притащить в целости и сохранности свое драгоценное знамя с орлом, а также копье и щит. Он с силой воткнул древко флага в землю, обозначая северную оконечность нашей «стены щитов».

– Равняйся по мне! – гаркнул Берг. – Сюда! – Чтобы быть более приметным, он развернул знамя. – Сюда!

Он стоял лицом к нам, и внезапный разрыв в тумане явил нам фигуры воинов Скёлля у него за спиной, причем близко к нему, слишком близко. Эти воины вышли из форта, чтобы напасть на нас прежде, чем «стена щитов» окончательно выстроилась, – воины в серых шлемах, с оскаленным волком на щитах, воины, вынырнувшие с воем из серого тумана.

Берг даже не успел выхватить меч.

Перечитывая написанные отцом Селвином строки, я нахмурился, вспоминая ту внезапную атаку в утреннем тумане.

– Да, думаю, можно сказать, что мы стояли твердо, – согласился я. – В конечном счете…

– В конечном счете, господин?

– Нас застигли врасплох, – пояснил я. – Это мы намеревались неожиданно напасть на них под покровом тумана, но они напали первыми. Мы не были готовы. Нас спасло то, что Скёлль не отрядил достаточного количества людей. Не думаю, что их было больше шестидесяти человек. А ему следовало послать две сотни.

– И это те самые… Господин, как ты их называешь? Ульф…

– Ульфхеднар, – сказал я. – Нет, эти воины не были обезумевшими, хотя, как ты правильно заметил, яростно стремились в схватку.

Люди Скёлля пусть и не одурманили себя беленой, все равно шли как волки, с хищным воем. Не успев опомниться, я потерял восьмерых. Я до сих пор виню себя в их гибели. Если ты предводитель, то твой успех – это успех твоей дружины. Но неудача – только твоя. То есть моя.

Помню, как враги неслись на нас с разверстыми ртами, закинув на бок щиты, чтобы не мешали колоть копьем или мечом. Сердик, огромный и преданный, но неизменно неуклюжий, полег первым. Он почти уже добрался до Берга и повернулся в удивлении, но не успел даже отпрянуть, и копье норманна пробило его насквозь – настолько силен был удар. Кольчуга вздулась на спине у Сердика бугром, потом наконечник вышел наружу, а второй норманн рубанул гиганта мечом по лицу, и кровь обагрила серое утро.

Враги торжествующе вопили. Позади у Сердика находился Вульфмэр, еще один сакс. Он был из числа воинов моего кузена, принесших присягу мне, и я видел, как он тоже умер. Ему удалось вскинуть копье, нацелить и даже двинуться навстречу набегающей на нас толпе, но удар копья в щит отбросил его. Он наполовину развернулся, ткнул своим оружием; меч норманна отбил древко, а другой северянин обрушил секиру на череп Вульфмэра и расколол его, словно полено.

Я, выхватив Вздох Змея, бросился вперед, но Финан врезался в меня справа, остановив.

– Ко мне! Ко мне! – завопил он. Только богам ведомо, как мог Финан так быстро двигаться, потому что еще миг назад он находился в нескольких шагах от меня. – Ко мне! Щиты! – Он стукнул своим щитом о мой. – Поднимай!

Признаюсь, ошеломленный этим внезапным нападением, я был как во сне. Кто-то – как позже выяснилось, Беорнот – встал слева от меня. Норманны Скёлля находились в двадцати шагах. Берг пропал. Кеттил, один из моих норманнов, резко крутанулся и вызвал врага на бой. Норманн бросился на него с копьем. Кеттил танцующим шагом увернулся, взмахнул мечом, и противник с залитым кровью лицом пошатнулся.

– Уходи! – вскричал Финан, и Кеттил попытался, но на него насели двое, заставляя пятиться. Он сделал выпад, меч его вошел одному из противников в живот и засел там. Я вскричал в бессильной ярости, когда клинок второго норманна полоснул Кеттила по горлу. Тот был отличным фехтовальщиком, любителем принарядиться, человеком тщеславным, но из тех, от чьей шутки покатывается весь зал. Люди пополняли нашу «стену», я слышал стук, с которым сбитые из ивовых досок щиты соприкасались друг с другом, но воины впереди нас продолжали умирать. Годрика, в прошлом моего слугу, пригвоздили к земле ударом копья в живот. Он зарыдал как ребенок. Эдвольд, дородный и нерасторопный, попытался убежать, но его тоже достали копьем. Он также рыдал. Турстан, истовый христианин, искренне уверявший меня, что моя душа в опасности, сразил норманна ударом тяжелого копья и продолжал колоть и кричать до тех пор, пока два меча не отправили его душу в рай. У него остались жена в Беббанбурге и сын в Эофервике, учившийся, чтобы стать священником. Потом погиб Кенвульф, человек надежный, честный и терпеливый. Ему секирой вспороли живот. Пошатнувшись, с вываливающимся на землю кишками, он застонал и отчаянно вцепился в рукоять меча, а потом рухнул на залитую кровью траву. Он тоже был христианином, но, подобно многим, предпочел умереть с оружием в руке.

Прав был поэт-священник: wæl feol on eorþan – наземь падали воины.

Все это произошло в мгновение ока. Погибли те, кто шел к Бергу и оказался на пути у норманнов, хлынувших через ров. Воины пали, но, умирая, на миг задержали атакующих, и этого времени хватило, чтобы остальные мои дружинники наскоро образовали «стену щитов». На самом деле нас спас Сварт, бросившийся в наступление с правого фланга во главе людей Сигтригра.

Раздался стук щитов.

Сварт ринулся в бой как ульфхедин – опьяненный битвой великан, с костями в бороде и огромной секирой в обеих руках. А с ним – по меньшей мере два десятка воинов, их щиты ударили о щиты воинов Скёлля. То была схватка норманна с норманном в ярости клинков.

– Вперед! – заорал я, и моя «стена щитов» вступила в бой.

Воины стояли с боков от меня и за спиной, они кричали, не только от ярости, но и от страха. Но мы образовывали «стену щитов», как и воины Сварта, а вот бойцы Скёлля в яростном угаре рассыпались. Упоение боем затуманило им головы, они лили кровь, их, казалось, ничто не могло остановить. Кроме «стены щитов». Наш удар был страшен. Кололи копья. Сварт убил двоих до нашей атаки, но мы прибавили еще двоих, пронзив их копьями. Я заметил, что чернобородый норманн пытается выстроить людей Скёлля в «стену щитов». Мои воины прибывали, как и дружинники Сигтригра подтягивались к Сварту. Стоявший рядом со мной Беорнот ткнул копьем в чернобородого, тот отбил удар щитом. Я заметил, как новая зарубка появилась на оскаленном волке на щите противника. Он двинул копьем, целясь в Беорнота. Тот в свою очередь принял удар на щит, а я сделал шаг и вонзил Вздох Змея в длинную бороду и почувствовал, как острие вошло в горло. Норманн упал бы, если бы его не поддержали из заднего ряда. Финан атаковал соседнего с чернобородым воина, разрубив Похитителем Душ окольчуженное плечо. Слева загремели щиты. Я повернулся и увидел, что мой сын наращивает «стену», вводя в бой свежих воинов, а потом наше продвижение остановилось. Норманны построили свою «стену», наши щиты ударились об их щиты, каждая сторона пыталась продавить другую.

Вздох Змея – не самое подходящее оружие для такого боя. Его клинок слишком длинный для тесного порядка «стены щитов». Я швырнул его на землю и выхватил Осиное Жало, мой короткий сакс, и сунул его в щель между щитом Финана и моим. Острие впилось в дерево. Я нажал на щит противника. Поверх железного обода виднелись рыжая шевелюра, перепачканное рябое лицо со стиснутыми зубами и одной рваной ноздрей и короткая бородка. Норманн годился мне в сыновья и орал что-то злобное. Поверх плеча у меня скользнуло копье, располосовав противнику щеку. Хлынула кровь, щит норманна дрогнул, и я снова кольнул Осиным Жалом и на этот раз ощутил, как клинок вспарывает кольчугу. Злоба на лице рыжего уступила место удивлению, потом страху. Что-то ударило мне по шлему, и на миг потемнело в глазах. Удара я не видел и не знал, копьем он нанесен или мечом, но он заставил меня податься назад и высвободить Осиное Жало. Я снова двинулся вперед, высоко подняв щит, и продолжал толкать и колоть. Сварт ревел где-то справа, размахивая секирой и заставляя воинов Скёлля податься назад. Молодой норманн напротив снова принялся орать, и при каждом крике из распоротой щеки вырывалась кровь. Щиты наши сомкнулись, я издал боевой клич и почувствовал, что Осиное Жало снова достигло цели, на этот раз глубоко войдя в плоть, и я провернул его и повел вверх. Меч врага надавил на мое запястье, но напор вдруг ослаб. На крепостной стене запел рог. Видимо, это был сигнал – наши противники попятились, потом повернулись и побежали вдоль рва к одному из трех оставшихся выходов. Четвертый, западный, напротив которого стоял Сигтригр, был завален толстыми бревнами.

Туман почти рассеялся, остались только завитки, медленно скользившие над залитой кровью травой. С крепостной стены полетели тяжелые копья, одно из них вонзилось мне в щит, оттягивая его к земле. Я отошел и высвободил острие из ивовой доски. Потом поднял Вздох Змея. Ни мои дружинники, ни люди Сварта не преследовали отступающих норманнов. Я видел, как молодой воин с раненой щекой уходит со своими, но он хромал и пошатывался. Я обтер лезвие Осиного Жала полой плаща и посмотрел на Финана:

– Прости.

– За что?

– Я был медлительным. Ты – нет.

– Это они были быстрыми, очень быстрыми.

– Может, Скёлль прав, и я становлюсь старым.

Норманны в форте потешались над нами.

– Милости просим в Скёлльхолм! – кричали они.

Я оглядел наших павших.

– У Вульфмэра были дети? – спросил я, догадываясь, каков будет ответ.

– Двое, – подтвердил Финан. – Старший, рыжий озорник, столкнул сестренку в выгребную яму.

– У тебя кровь.

Ирландец посмотрел на руку со щитом. Один из браслетов на ней оказался почти разрублен, кольчужный рукав разодран, кровь сочилась через разрез в кожаной поддевке.

– Мне кажется, я убил мерзавца, который это сделал. – Он подвигал пальцами. – Ничего серьезного.

Удивительно, какая тишина устанавливается иногда во время боя. По-настоящему тихо, конечно, не было, потому что люди Скёлля продолжали вопить и били мечами по щитам, но на некоторое время установилось шаткое равновесие. Мы построили длинную «стену щитов», перегородив весь выступ, на котором примостился Хеабург, но не пытались идти вперед. Враг же довольствовался тем, что ждал нас за укреплениями. Я насчитал семерых убитых среди своих и еще четверых из отряда Сварта. С ними по дороге смерти отправились семь норманнов, а Берг пропал.

Берг, которого я любил как сына. Берг, всегда готовый услужить и такой яростный в битве. Берг, которого я спас от смерти и который выказал себя таким преданным спутником. Помню, он находился на крайнем левом фланге нашего строя. Я прошел туда и спросил, не видел ли его кто-нибудь.

– Господин, он направился вниз по склону, – сообщил Редбад.

– Берг сбежал?

– Потерял его из виду. – Фриз Редбад пожал плечами. – Ублюдки насели на нас.

Я прошел немного дальше и заглянул вниз, в соседнюю долину, где по каменистому ложу бежал еще один быстрый поток. Долина была пуста. Оба они, и Берг и его драгоценный флаг, исчезли. Я предположил, что знамя люди Скёлля забрали как трофей. Неужели они забрали и Берга?

Моего сына терзал тот же страх.

– Думаешь, его взяли в плен?

– Надеюсь, что нет, – пробормотал я и тут же пожалел, что высказал эту надежду. Уж лучше быть пленником, чем покойником, подумалось мне. Впрочем, любому пленнику Скёлля грозила жестокая смерть. Мне попадались враги, склонные мучить пленника на потеху своим соратникам, и Скёлль явно был из их числа.

– Господин, может, он прибился к людям Сигтригра? – предположил Редбад.

– Он бы так не сделал. Берг – один из нас.

– Можно я проверю?

– Если хочешь, – ответил я, хотя знал, что Берга ему не найти. Если бы молодому норманну каким-то чудом удалось пережить то внезапное нападение, он обязательно дал бы о себе знать. Я коснулся висящего на груди молота и помолился, чтобы Берг остался жив.

Сигтригр кричал на своих, веля им поднять щиты и держать строй, нацелив копья и мечи на вражеские укрепления. Десятка два мальчиков втащили на холм грубо сделанные лестницы, люди во втором ряду сигтригрова строя приняли их.

– Мы победим! – вскричал зять. – Мы победим!

Он подождал, когда его клич подхватят, но ответ получился жидковат. Сигтригр снова воззвал к воинам, обещая им победу, но начало битвы осталось за врагом, посеяв в наших людях неуверенность. Никто не хотел соваться туда, где поджидали, под защитой стен, зубоскалящие дружинники Скёлля.

Битвы редко сразу начинаются с кровопролития. Сначала в ход идут оскорбления. Воины встают напротив врага, слушают обмен издевками и команды вождей, собираясь с духом перед схваткой. Но эта битва началась с неожиданного нападения Скёлля из тумана. Наше войско страдало от сырости, холода и упадка духа. Не колдун ли проклял нас? По совести говоря, никому не хотелось идти на форт приступом, но Сигтригр горел желанием поскорее закончить эту войну. Ему требовалось, чтобы Скёлль, заявивший о своих претензиях на нортумбрийский трон, был мертв. Наверное, нам следовало сразу отступить на юг, выждать, пока Скёлль выйдет, а потом навязать ему сражение на открытой местности. Вместо этого мы уперлись в стены неприступного форта, но отходить было уже поздно. Стоило нам повернуть, и торжествующие и окрыленные успехом норманны, сев на коней, погонят нас вниз по склону, как стая волков отару.

Когда я это сказал, поэт-священник нахмурил лоб.

– Господин, а почему вы были не на коне? – спросил он. – Мне казалось, что предводители всегда идут в бой верхом.

– Не всегда.

– Но вы ведь могли взять своих лошадей?

– Это было бы трудно, – ответил я. – Подъем из долины шел по крутой тропе, да и на Хеабургском выступе места для большого конного войска не хватило бы. Но в общем, да, могли. Мы размышляли об этом, и накануне вечером я и Сигтригр все обсудили и решили обойтись без лошадей.

Отец Селвин задумался.

– Но разве со спины коня не лучше видно?

– Верно, – согласился я терпеливо. – Но мы знали, что бой предстоит трудный, может даже отчаянный. Будь мы на лошадях, наши люди могли решить, что мы готовы сбежать, если все пойдет плохо. А пешими мы подвергались равному с ними риску, и воины это знали. Вот тебе и причина.

– Так, выходит, потом вы атаковали форт?

– Только после того, как прикончили остатки эля. Зря, что ли, мы его тащили с собой наверх всю дорогу. А потом? Да, потом мы пошли в атаку.

Возглавляли ее Сигтригр и Сварт. Они повели «стену щитов» вперед, и едва строй достиг внешнего рва, в него полетели копья. Стрел, как я подметил, было очень мало. До меня доносился звук, с которым наконечники вонзались в щиты. Задние шеренги в отряде Сигтригра метали копья в ответ. Не столько пытаясь сразить кого-нибудь из обороняющихся, сколько в расчете заставить их укрыться за собственными щитами.

Ко мне подошел Кутвульф, беббанбургский охотник, возглавлявший моих лучников.

– Господин, не пустить ли нам в ход луки?

Это был жилистый, дочерна загорелый человек, которому легкая хромота не мешала быть самым ловким из моих охотников.

– Сколько у вас стрел? – спросил я.

– Маловато. – Кутвульф сплюнул. – Штук по пятьдесят на каждого.

Я поморщился:

– Прибереги покуда. – Я кивнул головой в сторону севера. – Видишь вон тот дальний угол? – Расстояние от нас до угла казалось очень большим. – Пустишь в ход стрелы, когда мы атакуем там, но не раньше.

Я поднял глаза и увидел тусклое солнце, выплывающее из остатков тумана.

– Это даст твоим лучникам время обсушить тетивы.

– Я их под шапкой держу, так что они сухие, – отозвался Кутвульф. – Господин, сохрани тебя Бог.

Моя «стена щитов» обнимала форт так, что нам открывался вид на весь северный фасад, обращенный к долине Тинана. Нижняя часть стены была из камня, а вот остальное за долгие годы местный люд разобрал на строительство амбаров и домов, поэтому верхний ярус был сложен из неотесанных толстых бревен. На этой длинной стене имелось много защитников, слишком много. Но я обещал Сигтригру сделать все возможное, чтобы отвлечь врага от его атаки, и теперь собирался сдержать слово. Воины зятя перебирались через рвы под потоком метательного оружия. Они пытались прикрываться щитами, но те становились все более тяжелыми из-за втыкавшихся в ивовые доски копий. Я слышал голос Сварта, гонящего своих вперед. Продвижение давалось тяжело. Рвы были глубокими, края обрывистыми и скользкими. Двое норманнов засели в невысокой башне в углу форта и метали копья, которые им передавали изнутри крепости.

– Кутвульф, разрешаю прикончить двух этих ублюдков, – распорядился я.

Кутвульф выбрал стрелу, наложил ее, сделал глубокий вдох, согнул короткий лук и, задержав дыхание, спустил тетиву. Ближайший к нам норманн собирался уже бросить копье, когда стрела ударила ему в шлем. Воин подался назад, повернулся, и вторая стрела проткнула ему нос. Он осел, зажимая рану. Его товарищ юркнул за парапет.

– Я рассчитывал убить обоих, – буркнул Кутвульф.

– Ты справился, – похвалил его я и заметил, что сигтригрова «стена» преодолела пять из семи рвов. Время выдвигаться и мне. Никогда еще я не выказывал так мало стремления идти в бой, и даже мысль о мести за Стиорру не распалила меня. Это все проклятие, продолжал размышлять я, припомнив пророчество Снорри о гибели двух королей. Извлекая Вздох Змея, я постарался отогнать дурные мысли о пророчестве и приказал дружинникам следовать за мной.

И мы направились к укреплениям по этому холму смерти.

– Я никогда не призывал их быть храбрыми в битве, – возмутился я. – Нет смысла говорить подобные вещи. Одним криком храбреца из человека не сделаешь.

– Это ведь… – снова залепетал поэт.

– …Стихи, помню, – сказал я и улыбнулся. Мне нравился отец Селвин. – Храбрость – это преодоление страха. И я не знаю, откуда она берется. Сознание долга помогает немного, опыт, разумеется, ну и стремление не подвести товарищей играет большую роль. Но истинная храбрость сродни безумию.

– Безумию, господин?

– Это как если бы ты видел себя со стороны и сам не верил в то, что делаешь. Знаешь, что можешь умереть, но все равно продолжаешь делать. Безумие боя. Это свойственно ульфхеднар, они вызывают это безумие при помощи белены, эля или мухоморов. Но в той или иной мере оно доступно всем нам. Не будь его, мы просто поддались бы страху.

Поп задумался.

– Ты хочешь сказать… – начал он и замялся, не будучи уверен, что ему следует облекать в слова свою мысль. – Господин, ты хочешь сказать, что боялся?

– Я не просто боялся, – признался я. – Был напуган до смерти! Мы вели не ту битву и не в том месте. Скёлль хорошо все рассчитал: дал нам подойти, не чинил на нашем пути помех. Он собирался заманить нас под эти стены и перебить в своих рвах, и мы, как дураки, сделали именно то, что ему и хотелось. Я был уверен, что мы потерпим поражение.

– Ты был уверен…

– Но нам все равно предстояло сражаться, – прервал я его. – Мы не могли отступить, иначе бы нас перебили. Нужно было хотя бы попытаться победить. Такова судьба. Но да, я знал, что мы проиграем. Мы совершили ошибку и обрекли себя. Из такой ловушки есть только один способ выбраться: нужно с боем проложить себе путь.

Войско шло вперед, и я, как честно признался отцу Селвину, чувствовал себя обреченным. Мы спускались к боковой стене форта, и это означало, что как только минуем то место, где рвы и валы огибали башню, то пойдем вдоль гребня, а не поперек него и идти будет легче. Двигались мы споро, и я, помнится, удивился, что против ожидания все получилось так легко. Справа летели копья, но они лишь громыхали по нашим щитам, а как только мы повернули, то пересекли два рва и приблизились к стене. Тут о легкости пришлось забыть.

– Секиры! – вскричал я.

Самых крупных и сильных из моих дружинников я вооружил секирами с широкими лезвиями и на длинных рукоятках. Топорище было длиной с копье, что делало оружие неудобным, но мои люди научились с ним управляться. Первая моя шеренга стояла вместе со мной под стеной; норманны молотили по нашим поднятым щитам секирами и копьями. Крепостная стена была немногим выше человеческого роста, и это означало, что защитники располагались близко и били сильно. Мой щит трещал под ударами секир по доскам. Норманны видели, как мы приближаемся, заметили золото у меня на шее, блеск браслетов на руках и серебряный шлем. Понимая, что я богат и знатен, они хотели добыть славу, убив меня. Опустить щит, чтобы воспользоваться длинным клинком Вздоха Змея, означало подставиться под удары защитников, а наш долг как первой шеренги – стоять в липкой грязи рва и сковывать обороняющихся, изображая из себя удобную мишень.

И из-за наших спин вступили в бой большие парни с секирами на причудливо длинных ручках. Эти здоровяки вроде Гербрухта и Фолькбальда, оба фризы, накидывали секиры на защитников, а потом дергали на себя, подсекая противника крючковатыми бородками лезвий, словно рыбу. Как только длинные секиры пошли в ход, удары по моему щиту прекратились. Сверху донесся вопль, потом кровь брызнула на мой изрубленный щит, капли ее просачивались через трещины в досках. Кто-то еще взревел наверху, и норманн полетел с парапета и рухнул мне под ноги. Видарр Лейфсон, мой сосед в шеренге, взмахнул коротким саксом, упавший дернулся, как вытащенная на берег рыба, и затих. Мне запомнилась смерть того воина, а больше почти ничего. Моя идея с секирами работала – по крайней мере, до тех пор, пока люди Скёлля не сообразили перерубать длинные топорища своими секирами. Однако место каждого убитого или раненого занимал на стене его товарищ, и именно один из этих новеньких сбросил здоровенный булыжник, раздробивший мой порубленный щит и ударивший по левой стороне моего шлема.

– Видишь дыру? – спросил я у поэта, показывая ему покореженный шлем.

Отец Селвин ощупал металл, лопнувший в том месте, куда пришелся удар камня:

– Господин, наверное, было очень больно?

Я расхохотался:

– Башка долго трещала после этого, но в тот миг у меня ничего не болело – я просто лишился сознания.

Отец Селвин провел перепачканным чернилами пальцем по шраму, обезобразившему серебряного волка на гребне шлема:

– Господин, почему ты не стал его чинить?

– Он служит напоминанием о моей глупости, – признался я, вызвав у молодого человека улыбку. – А шлемов и без него довольно.

– Тебя ранили, когда вы атаковали северную башню?

– Так далеко мы не добрались. Наша задача была отвлечь защитников от того угла.

Как почти все в тот день, план ослабить северный угол, оттянув обороняющихся к юго-западной стороне форта, не сработал. У Скёлля в Хеабурге сосредоточилась целая армия, и ему не было нужды оголять тот или иной участок укреплений. Он предоставил нам биться об стены до тех пор, пока мы не выдохнемся, а затем явно собирался погнать нас вспять и уничтожить. Видимо, таков был его замысел со дня отступления от Беббанбурга, а мы, как глупцы, сами подыграли ему.

Мое нападение на северный отрезок стены провалилось. Мы потеряли еще семерых, Скёлль – двоих. У нас было шестнадцать раненых, включая меня, а у Скёлля – от силы с полдюжины. Нашего отступления от стены через рвы я не видел, потому как был без сознания. Меня ранило булыжником, расколовшим щит и проломившим шлем. Я упал. Финан потом рассказал, что Гербрухт и Эдрик взяли меня под руки и, прихватив Вздох Змея, оттащили назад. Пока они волокли меня через ряды, в левое бедро мне угодило копье. Наконечник оставил глубокий разрез, но я ничего не чувствовал. Финан пытался удержать людей под стеной, старался зацепить очередного норманна и стянуть вниз, во внутренний ров, но стоило моим дружинникам увидеть, как меня тащат в безопасное место, они пали духом. Воины потянулись следом за мной, а северяне бросали им вслед насмешки и копья.

Едва очнувшись, я поначалу слышал только торжествующие вопли врагов. Они выкрикивали оскорбления, трубили в рога и били мечами по щитам, приглашая нас обратно под стены. Главная атака Сигтригра была отбита, как и моя, и люди Скёлля насмехались над нами.

– Ни одной лестницы приставить не удалось, – пожаловался позже Сигтригр. – Эти ублюдки просто кишмя кишели.

Следующее, что помню, – это резкая боль, когда Видарр стянул с меня помятый шлем.

– Господи, осторожнее! – рявкнул на него Финан, когда с головы у меня полилась кровь. Он плеснул мне в лицо водой. – Господин! Господин?

Я, видно, пробормотал что-то, потому как помню удивленный возглас Видарра:

– Он жив!

– Нужно что-то посерьезнее поганого булыжника, чтобы его убить, – буркнул Финан. – Перевяжите ему голову. Эй, девчонка, подойди сюда!

– Девчонка? – пролепетал я, но никто меня не услышал.

Эльвина, один из ангелов Иеремии, оказалась с нами.

– Оторви полосу от платья и перевяжи ему голову! – распорядился Финан.

– Со мной все хорошо, – заявил я, пытаясь встать.

– Сидеть! – скомандовал Финан, будто я был каким-нибудь псом. – Девочка, бинтуй потуже!

– Ей тут не место, – сказал или, точнее, попытался сказать я. Потом посмотрел на расчищающееся небо, хотя с левой стороны все казалось темным. Тут же поморщился от внезапно накатившей боли в черепе. – Где мой меч? – с тревогой спросил я.

– В ножнах, – успокоил Финан. – А пока ляг и дай девчонке перевязать тебя.

– Я должен посмотреть, – заявил я и попытался вырваться из рук Эльвины. Они оказались на удивление сильными и помогли мне сесть. Смотрел я только лишь одним глазом, да и то сквозь туман, но все же увидел, что вместе с ангелами пришел Иеремия.

Чокнутый епископ был в своем нарядном облачении, с посохом с привязанным бараньим черепом. Он наклонился и вперил в меня пристальный взгляд темных глаз.

– Камень, господин, – прошипел он. – Нам нужен камень!

– Отстань, епископ, – огрызнулся Финан.

– Что случилось? – спросил я.

– Тебя ударило по голове, – ответил Финан, локтем оттесняя Иеремию.

– Камень! – не унимался тот. – Дай мне камень, или мы проиграем!

– Он даст тебе камень, когда будет готов, – отрезал Финан, понятия не имевший, о чем говорит епископ. – Девочка, туже бинтуй!

– Мне нужен шлем, – вмешался я.

– Мне нужен камень, – гнул свое Иеремия.

– Послушай, епископ, – обратился к нему ирландец. – Если ты не хочешь, чтобы твои ангелочки следующий месяц пролежали на спине, ублажая норманнов, лучше тебе уйти. Забирай их и возвращайся к лошадям, а потом домой.

– Мое место здесь! – возмущенно заявил Иеремия.

Мой сын оттолкнул епископа и склонился надо мной:

– Как ты, отец?

– В порядке, – настаивал я.

– Ничего подобного, – возразил Финан.

– Мне нужен шлем.

– На сегодня с тебя хватит, – отрезал мой друг.

– Шлем!

– Господин, сиди спокойно, – попросила Эльвина, заканчивая бинтовать мне голову. – Больно?

– Ну конечно, это чертовски больно, – ответил Финан. – Теперь перевяжи ему бедро.

– Сигтригр говорит, что нам нужно атаковать снова, – сообщил Утред.

Финан ножом вспорол мне штанину:

– Девочка, перевязывай туже.

– Мы должны помочь Сигтригру, – заявил я.

– Больше тебе ничего не сделать, – буркнул Финан.

– Я ничего еще и не сделал, – с горечью возразил я и застонал от боли, пронзившей череп.

Не знаю, сколько прошло времени. Я сидел, наполовину оглушенный, пытаясь проморгаться. Казалось, будто мы только что подошли, и бой был настолько же коротким, насколько и неудачным. Однако туман рассеялся, небо стало голубым, а солнце стояло высоко. Из рядов Сигтригра доносилось пение рогов, воины кричали, Сварт, огромный и ужасный, распалял их на битву.

– Нам нужно помочь им, – настаивал мой сын.

– Оставайся с отцом, – велел ему Финан. – Атаку поведу я.

– Финан, – выдавил я, и от усилия боль копьем пронзила мне голову.

– Господин?

– Будь осторожен.

Мой друг рассмеялся в ответ.

– Господин, – обратился он к моему сыну. – Если твой отец способен идти, отведи его вниз, к лошадям.

– Мы не убегаем, – упирался я.

– Я пойду с тобой… – попытался было убедить Финана Утред.

– Ты останешься! – отрезал ирландец. – И проводишь отца к лошадям. А ты, девочка, поможешь ему.

Я выждал, когда Финан уйдет, попытался встать, но голова закружилась, и мне пришлось сесть.

– Мы останемся здесь, – буркнул я.

И я просто сидел и наблюдал за вторым приступом к крепости Скёлля, принесшим не больше успеха, чем первый. Мы наломали гору дров с этой битвой. Действовали необдуманно, не желали ждать, полагались на удачу, штурмуя рвы и стены, а удача плевала нам в лицо. Защитники сбрасывали булыжники, взятые из римских развалин, и каждый был достаточно тяжел, чтобы проломить череп. Финан, явно отбросив наш замысел атаковать северный угол, приказал лучникам Кутвульфа беспокоить защитников стены в том месте, где мы приступали прежде, но большая часть стрел пропала впустую. Я видел щиты с оскаленным волком, утыканные десятками стрел, а под их прикрытием норманны швыряли камни и метали копья. Финану удалось даже приставить к стене одну лестницу, но прежде, чем кто-то успел взобраться по ней, с парапета свесится воин и столкнул ее секирой. Гербрухт ухватил смельчака за руку и стащил с укреплений, и я видел, как копья моих людей яростно взлетали и падали, но это была наша очень маленькая победа.

Успех Скёлля был куда существеннее. Сигтригр, в боевом раже, порожденном отчаянием, собрал сброшенные со стен копья и отрядил двадцать воинов метать их обратно в защитников. Меня впечатлил град копий, которые его люди обрушили на стены. Когда же обороняющиеся укрылись за щитами, зять повел своих дружинников через рвы. Они тащили две лестницы, которые приставили к стене. Какой-то отважный норманн наклонился и успел столкнуть одну из лестниц прежде, чем копье ударило ему в плечо. Лестница упала, но Сигтригр уже собирался подняться по второй, когда Сварт бесцеремонно оттеснил его с нижней ступеньки и стал взбираться сам. Держа громадную секиру одной рукой, он размахивал ею, отгоняя защитников. До меня доносились рев Сварта и приказы Сигтригра приставить упавшую лестницу. Копья продолжали падать на парапет. Сварт, вращая секирой, почти добрался до верха короткой лестницы. Он был настоящий великан, вселяющий ужас, и враги разбегались перед тяжелым лезвием. Сварт ступил на следующую перекладину, до верха стены оставался один шаг, и тут перекладина сломалась. Воин пошатнулся, едва не упал и оперся на секиру, чтобы восстановить равновесие. Какой-то норманн кинулся вперед и воткнул копье Сварту в шею. В защитника тут же попало брошенное копье, и он свалился, скрывшись из глаз, но длинный наконечник его оружия уже вспорол Сварту глотку. Я видел хлынувшую потоком кровь. Великан каким-то образом стоял, хоть и покачивался. Он попытался поднять секиру, но тут другой норманн, яростно крича, рубанул по окровавленной ране мечом, и Сварт, победитель в сотне схваток, рухнул обратно в ров.

Гибель Сварта придала обороняющимся уверенности и погасила боевой порыв дружинников Сигтригра. Я тогда не знал, что и сам Сигтригр был ранен. Копье воткнулось ему в плечо. Воины оттащили вождя назад, и Финан, видя отступление главных сил, отдал приказ прекратить свою бесполезную атаку. Люди Скёлля снова разразились хохотом и насмешками, обзывая нас трусами, предлагая сдаться, обещая позабавиться с нашими женщинами и обратить в рабство наших детей. Скёлль вышел на стену, и я увидел его в первый раз за день. Он стоял внушительный в своем белом меховом плаще, накинутом поверх блестящей кольчуги. Шлем, как я заметил, венчала небольшая золотая корона, знак королевской власти.

– Достаточно получили? – издевался он. – Хотите еще раз попробовать на зуб наши стены? Милости просим! Если постараетесь получше, я даже разбужу еще нескольких своих воинов. – Один из дружинников Сигтригра метнул копье, Скёлль вальяжно шагнул в сторону, и орудие пролетело мимо. – Неважно получилось! – крикнул он, обводя взглядом сотни воинов, толпившихся на противоположной от него стороне рва. – Здесь ли Сигтригр Иварсон?

Все молчали, и Скёлль рассмеялся, продолжая шарить глазами. Потом он заметил меня, сидящего полубоком.

– Ага, тут старик! – Норманн указал на меня. – Старик, ты ранен?

– Помогите встать! – прорычал я. Сын подал руку, и я с трудом поднялся. Меня качало, голова гудела, но мне удалось удержаться на ногах.

– Лорд Утред, не вздумай умереть! – призвал Скёлль. – Я хочу прикончить тебя лично. Я добавлю твою голову и твое знамя к трофеям в моем зале.

Стены были заполнены его людьми. Воины скалились и смеялись. Мы потерпели поражение, и Скёлль это понимал.

– Только не уходите! – крикнул он. – Побудьте здесь еще часок-другой, пока я добужусь своих ульфхеднар!

Ярл снова расхохотался, потом исчез с парапета.

Худшее было еще впереди. Ульфхеднар спустят с поводка, чтобы увенчать победу Скёлля. И два короля умрут.

Я улыбнулся:

– Рогоносый ворон?

– Господин, думаешь, стоит употребить «рогоклювый»? – с тревогой спросил отец Селвин.

– Это ты поэт, а не я, – был мой ответ. – Как вороны поднимались из долины Тинана, заполонив то ужасное утро мириадами черных крыльев, спеша к накрытому для них столу, – это я помню. А вот волков там мне видеть не довелось, – сообщил я молодому священнику. – Если не считать ульфхеднар, конечно.

– Так, значит, Скёлль послал своих ульф… – Он замялся, снова споткнувшись о трудное слово.

– Ульфхеднар.

– Послал своих ульфхеднар биться с тобой, господин?

Я кивнул:

– Мы не думали, что он так поступит, по крайней мере, пока мы так близко от его стен.

– Почему?

– Он уже победил! Перед нами оставался выбор: либо снова идти на приступ и потерять еще больше людей, либо бежать. Вот тогда Скёллю и было самое время спустить своих дикарей. Когда он сказал, что разбудит ульфхеднар, мы сочли это попыткой запугать нас; способом убедить нас сдаться и отступить вниз по склону. – Я закрыл глаза, погрузившись в воспоминания. – Можешь представить, что произошло бы в таком случае? Сломленные люди, потерпевшие поражение, раненные, ковыляют вниз по склону, а за ними мчатся воины-волки. Началась бы паника. Это была бы настоящая резня.

Мы почти позволили Скёллю устроить этот кошмар. Я нетвердо стоял на ногах, положив правую руку сыну на плечи, и еще не вполне оправился от головокружения, когда меня разыскал Сигтригр. Шел он медленно, левое плечо, под разодранной кольчугой, было в крови, щитовая рука висела плетью. При виде меня зять нахмурился.

– Ты ранен, – сказал он.

На мне был снятый с убитого шлем с кровью на ободе.

– Как и ты, лорд король.

– Укол копья, – пренебрежительно бросил он.

– Щит держать можешь?

Сигтригр отрицательно покачал головой, потом повернулся к форту.

– Вот ведь зараза, – произнес он негромко, и я знал, что это признание неудачи.

– Верно, – согласился я.

– Сварт погиб, – продолжил зять, помолчав немного.

– Знаю. Видел.

Единственный глаз Сигтригра блеснул.

– Хороший он был человек. Самый лучший.

– Согласен.

– Он умер с секирой в руке.

– Значит, мы встретимся с ним в Валгалле.

– Да. – Зять кивнул. – И быть может, прежде, чем нам хотелось бы. – Сигтригр протянул мне флягу. – Эль кончился, так что здесь вода.

Он смотрел, как я пью.

– Так что же нам делать?

Я поморщился от боли, пронзившей череп.

– Попробуем еще раз?

– В северный угол? – спросил зять. – Как советует твой чокнутый?

– Ты перейдешь с воинами сюда, а я поведу своих к северному углу.

– Стрел осталось мало, – напомнил Утред.

Сигтригр посмотрел на тела во рвах и помрачнел. Один из норманнов, чтобы позлить нас, мочился со стены на наших убитых.

– Ублюдок, – процедил Сигтригр.

У нас за спиной, на пригорке, мучились наши раненые. Мальчик, один из помогавших подносить лестницы к форту, рыдал над умирающим отцом. Сигтригр снова повернулся к укреплениям.

– У него слишком много людей, – рассуждал он. – И ему нет нужды оттягивать кого-нибудь с того дальнего угла.

Зять имел в виду, что наши попытки заставить ярла ослабить северную сторону ради западной оказались бесплодными.

– Отступить мы не можем, – отрезал я. – Нас перережут как овец.

– Перережут, – согласился он. – Но можно попробовать.

– Нет, – возразил я настолько твердо, насколько мог. – Нам нужно атаковать.

Сигтригр попытался пошевелить щитовой рукой и поморщился от боли.

– А если и этот приступ провалится? – уточнил он.

– Не провалится. Потому что иначе нам в любом случае конец.

Сигтригр будто и не слышал моих слов. Не буду спорить, настаивал я только из чувства долга. Изображал браваду, но в тот миг мы оба понимали, что обречены. Зять обернулся и посмотрел в ту сторону, откуда мы пришли поутру, скрытые туманом. Туманом, который теперь полностью рассеялся.

– Я вот подумал, – произнес он наконец. – Если мы выстроим «стену щитов» поперек дороги, то сможем отослать прочь тех, кого хотим сохранить в живых. Твоего сына, например.

– Нет… – начал было Утред.

– Цыц! – рявкнул на него Сигтригр, потом снова повернулся ко мне. – Мы построим длинную «стену», способную задержать погоню на достаточно долгое время.

– Тебе тоже следует уходить, – заявил я.

В ответ на это предложение зять фыркнул:

– Мне конец. Я не могу сбежать, бросив своих людей умирать. – Сигтригр еще раз посмотрел на форт. – Я отряжу дюжину надежных воинов, чтобы перевезли моих детей в Беббанбург. Там они будут под защитой у твоего сына.

– Это верно, – согласился я и кивнул.

Помню холодный ветер, налетевший на выступ в тот миг, когда я осознал, что вот то самое место, где оборвется нить моей жизни. Два короля должны умереть, и я, король без короны, буду одним из них. Я коснулся молота, подумав о том, что подвел дочь. Пришел отомстить за нее, но не сумел. Мои воины смотрели на меня, ожидая, что я каким-то волшебным образом приведу их к победе.

– Мы не раз оказывались в заднице у судьбы, – донеслись до меня слова Эдрика, адресованные Иммару Хергильдсону, юнцу, которого я спас от петли в Мамесестере. – И он всякий раз вытаскивал нас оттуда. Не трусь, парень, господин Утред с нами. Мы победим!

Вот только я не видел способа победить. Мы сваляли дурака, пойдя приступом на форт, и теперь пожинали плоды своей глупости. Сигтригр это тоже понимал.

– Ну что, будем строить «стену щитов»? – спросил он уныло.

– Заметив отступающих, Скёлль вышлет в погоню всадников. Те обогнут нашу «стену» и перебьют их.

Сигтригр знал, что я прав. Как знал и то, что мы не в силах предотвратить эту угрозу.

– Стоит попробовать, – только и сказал он.

И тут ворота крепости открылись.

Мы стояли на возвышенности к западу от укреплений и просматривали длинную стену форта вплоть до северного угла, атаковать который подбивал нас Иеремия. Примерно на расстоянии в две третьих этой стены от нас располагались одни из действующих ворот Хеабурга, и они теперь распахнулись настежь.

Какое-то время из них никто не выходил. Мы тупо пялились в ожидании, потом раздался нечеловеческий вопль, и на земляной перемычке, ведущей через рвы, появился колдун Снорри. Мы с Сигтригром коснулись молотов, а Финан и мой сын ухватились за кресты. После этого вопля горный выступ Хеабурга погрузился в тишину, потому что с появлением слепца защитники замолчали и просто наблюдали, как белая собачонка ведет колдуна через рвы. Миновав их, Снорри остановился и повернулся к нам. Казалось, он смотрел на нас, а его собачонка тем временем виляла хвостом. Мне это хорошо запомнилось – какой-то неуместной выглядела на поле смерти собачонка, виляющая хвостом.

– Кто это? – спросил один из людей Сигтригра.

– Гальдр Скёлля, – негромко ответил мой сын.

– Его колдун, – перевел я саксонское слово.

Сигтригр снова коснулся молота, а потом стиснул его, когда Снорри медленно поднял волчий череп и обратил морду в нашу сторону. Я видел, как губы чародея шевелятся, и догадывался, что он проклинает нас, хотя расстояние было слишком велико, чтобы разобрать слова. Кто-то на стенах крикнул, но товарищи зашикали на него. Люди Скёлля хотели слышать проклятия, которые насылал на нас жуткий Снорри.

– Говорят, что он способен убивать проклятием? – спросил Сигтригр.

– Если бы это было так, зачем бы понадобились Скёллю воины?

Зять не ответил, только продолжал сжимать молот, пока собачонка вела Снорри ближе к нам. Колдун остановился на расстоянии длинного броска копья от нас.

– Скёлль пытается нас запугать, – пробормотал я.

Причем ему это удалось. Я видел, как ярл смотрит со стены и ухмыляется. Снорри стал выть, а между завываниями изрыгал новые порции проклятий. Теперь его было слышно. Он проклинал нас землей, небом и недрами, проклинал огнем, водой, воздухом; обрекал наши тела Раздирателю Трупов в Нифльхейме, обещал нам вечные муки от Хель – богини гниющей плоти. Воздев волчий череп и свои незрячие глазницы, он призвал Тора обрушить на нас свой молот, а Одина – наслать погибель.

С каждым новым проклятием Скёлль разражался хохотом. Он по-прежнему был в белом меховом плаще и, указывая на нас, говорил что-то своим людям. Потом приставил ладони ковшиком ко рту и прокричал:

– Вы все обречены! Снорри убьет вас следующим проклятием!

– Пустые слова, – отозвался я, но видел, что мои люди, даже христиане, напуганы Снорри.

Они знали, что боги определяют нашу судьбу, а колдуны ближе к богам, чем все прочие. К тому же все были наслышаны про ужасного чародея Скёлля, способного поражать людей издалека, одним лишь проклятием.

– Это только слова! – Я крикнул еще громче. – Пустой брех!

Однако я видел, как многие воины крестятся или трогают молоты. Некоторые начали пятиться, и я понял, что наше войско находится на грани панического бегства. Эти парни готовы были сражаться против людей, но не против богов. Норманны на стенах снова осыпали нас насмешками, а Снорри решил, похоже, перевести дух, перед тем как метнуть в нас самое могущественное свое заклинание.

Тут вперед строя выпрыгнул Иеремия. Первым моим порывом было втянуть его обратно, но Финан удержал мою руку:

– Оставь его, пусть.

Иеремия повернулся ко мне.

– Господин, приготовь камень! – прошипел он. Потом снова обратился лицом к Снорри, воздел руки и взвыл, как про́клятая душа.

После этого вопля установилась тишина. Для людей Скёлля оказалось неожиданностью, что и у нас есть свой колдун, и они притихли – не от страха, но скорее в предвкушении поединка чародеев. Оба противника были старыми, беловолосыми и тощими, оба взывали к тайной силе своего бога или богов. Вот только Снорри, явно не ожидавший появления соперника и ошарашенный воплем Иеремии, лишился на время дара речи. Между тем Иеремия, казалось, пустился в пляс. Он кружился и вертелся, распевая высоким, резким голосом. Слов не было, – издавая набор чудных пронзительных звуков, обряженный в епископскую мантию шут, подпрыгивая и пританцовывая, приближался к Снорри.

– Да он пьян! – воскликнул Сигтригр.

– Нет, – возразил я. – Он под действием снадобья.

– Снадобья?

– Белены. Ему кажется, что он летит.

Иеремия присел вдруг, потом подпрыгнул, широко раскинув руки.

– Ах ты, испражнение сатанинское! – провозгласил он, указывая на Снорри, а потом решительно направился к норманнскому колдуну, волоча по траве подол грязного епископского облачения. Остановившись шагах в двадцати от слепца, он воздел посох с нахлобученным на него черепом барана. – Проклинаю тебя! – произнес он на языке данов, понятном всем северянам. – Властью агнца Авраамова я проклинаю твою голову, проклинаю твои волосы, проклинаю твои глаза!

– Да нет у него глаз, дубина, – проворчал я.

– Проклинаю твое лицо, – вещал Иеремия, – проклинаю твой нос, твой змеиный язык, твои зубы, твою шею, твои руки, твой живот, твой отросток, задницу твою проклинаю! – Он остановился перевести дух. Речь его была невнятной, но достаточно разборчивой, чтобы оба войска поняли слова. – Проклинаю каждую часть поганого естества твоего от волос на макушке до подошв на ногах. Проклинаю подлую душу твою и обрекаю ее на глубочайшую яму ада. Да растерзают тебя псы Люцифера, да гореть тебе в сатанинском огне и непрерывно корчиться в муках до скончания времен.

Снорри стал кричать в ответ про инеистых йотунов Нифльхейма, что будут отсекать у соперника конечность за конечностью ужасными ледяными топорами.

– Боги услышат его вопли! – верещал Снорри, возводя к небесам пустые глазницы. – Он – гной из задницы Раздирателя Трупов, и да будет низвергнут. Я взываю к тебе, Один! К тебе, Всеотец! Убей его на месте! Убей!

Он наставил на Иеремию волчий череп, и на миг я задержал дыхание, готовясь увидеть, как чокнутый епископ валится замертво на землю.

Но он не упал.

– Я жив! Жив! Жив! – торжествующе провозгласил Иеремия. Он снова приплясывал, и бараний череп трепыхался на крюке его посоха. Продолжая кричать, он подошел к Снорри еще ближе, совсем близко. – Пусть черви пожрут нутро твое и свиньи питаются твоим мясом! Пусть тараканы гадят на язык твой! Проклинаю тебя во имя Отца, приговариваю тебя именем Сына и изгоняю из числа живых властью Святого Духа!

С последними словами он выбросил вперед посох, резким движением проведя его над головой и нацелив на Снорри. Думаю, он просто собирался направить на колдуна бараний череп, но сила замаха была таковой, что увенчанный рогами череп слетел с посоха и ударил язычника-чародея в грудь. Снорри отшатнулся, скорее от неожиданности, чем от удара. Но, покачнувшись, он выпустил из руки поводок, и собачонка, радостно затявкав, помчалась прямиком к Иеремии, удивленному не меньше своего соперника.

– Я победил! – взвыл епископ, не способный скрыть изумления. – Бог победил! Язычник посрамлен!

Иеремия и вправду победил. Снорри отступил и вместо того, чтобы послать в ответ собственное проклятие, наклонился и стал шарить в поисках своего поводыря. Но собачонка покинула слепца и побежала к чокнутому епископу, радостно кудахтавшему от смеха. Похоже, именно предательство псины разозлило наблюдающих норманнов. Они знали, что успех на их стороне, но торжество Иеремии над Снорри уязвило их гордость. Ворота вновь распахнулись, и на дамбе появился поток воинов, тогда как другие спрыгивали со стен. И почти на каждом из этих воинов была серая волчья накидка ульфхеднар.

– «Стена щитов»! – вскричал я, и боль пронзила голову. – «Стена щитов», живо!

Хотя снадобье из белены и затуманило Иеремии сознание, но не настолько, чтобы он не обратился в бегство, увидев приближение вражеских воинов. Епископ устремился к нам, а собачонка скакала рядом с ним.

– Господин, камень Давида! – пропыхтел он, подбежав ближе. – Бросай скорее камень! Ради Бога живого, бросай камень!

Копнув землю носком сапога, я нашел камешек, видимо осколок от древней римской кладки. Я поднял его, стараясь не обращать внимания на колющую боль в голове, и швырнул камень в сторону врага.

– Мы победим! – Иеремия приветствовал мой бросок воплем. – Мы победим!

Проскользнув между щитами первой шеренги, он оказался в безопасности, которая, как я полагал, будет лишь временной. Епископ склонился, взял собачонку на руки и лучезарно улыбнулся.

– Господин, ты поверил мне! – радовался он. – Камень Давида брошен! Мы победим!

Ульфхеднар уже накатывались, чтобы перебить нас.

– Ничего подобного я не говорил! – возразил я.

– Ну, господин…

– Это поэма, я знаю.

– Тогда что ты сказал своим людям?

– Наверное, призвал убивать ублюдков. Или держать щиты крепче. Речи, подобные этой, – я ткнул в пергамент, – произносят перед боем, а не во время сечи. Скёлль не дал бы нам времени разглагольствовать.

Отец Селвин нахмурился:

– Иеремия… – Он знал, что чокнутый епископ – еретик, и чувствовал себя неуютно, говоря о нем. – А он и вправду использовал белену?

– Да. Украл горшочек у моего слуги и натер снадобьем грудь. Добежав до нас, он трясся, дрожал и лепетал. А потом повалился позади строя. – Я улыбнулся, вспомнив про то, как собачонка облизывала бледную физиономию чокнутого епископа. – Не уверен, осознавал ли бедолага то, что наделал.

Священник помрачнел.

– Он ведь вызвал нападение ульфхеднар! – с неодобрением воскликнул он.

– Да, это так.

– Скёлль пошел с ними?

– Нет. Он остался на стене и смотрел.

– Господин, сколько там было воинов-волков?

– Не много, шестьдесят или семьдесят. Считать нам было некогда, приходилось отражать атаку.

Позже я узнал, что Скёлль придерживал ульфхеднар до завершения битвы, чтобы они устроили свирепую резню, как только мы начнем отступать. Но поражение Снорри разъярило их, а люди под воздействием колдовского снадобья не способны подчиняться приказам. Они как псы, почуявшие кровь, их единственное желание – кинуться в драку. Ульфхеднар рванули вперед через открытые ворота. Никто не давал им команды, и Скёлль, скорее всего, не желал такого развития событий. Но он и не попытался остановить бешеную атаку своих одурманенных воинов, поскольку понимал, что даже если его ульфхеднар будут прорежены, это никак не скажется на исходе битвы.

– Но ведь ему наверняка не хотелось терять их? – поинтересовался озадаченный отец Селвин.

– Управлять ульфхеднар невозможно, – попробовал объяснить я. – Они все равно как пьяные. Верят, будто могут летать. Им кажется, что они неуязвимы и, поверь мне, способны положить кучу народу, прежде чем ты с ними управишься. Обычно это молодежь, горячие головы, жаждущие славы, чтобы было чем похвастать на пиру. Скёллю, конечно, не хотелось их терять, вряд ли у него возникали мысли о поражении. А если бы ульфхеднар обратили нас в бегство, это только укрепило бы авторитет ярла. Помнится, я посмотрел на него, когда воины-волки пошли в атаку, и увидел, что он смеется.

Скёлль хохотал, а стоявшие на стенах люди кричали. Атака одурманенных воинов – это настоящее зрелище, месть за поражение Снорри. Не все из приближавшихся к нам были ульфхеднар, кое-кто из других юнцов примкнул к безумцам. В общей сложности собралось, наверное, воинов сто, и большинство шло без щитов или шлемов. Они считали себя неуязвимыми – белена окутывает людей храбростью чокнутых.

А мы построили «стену щитов».

Предстояло состязание дисциплины против безумия.

Рорик принес мне щит одного из убитых, и я попытался занять место в первой шеренге, но Финан бесцеремонно затолкал меня в третью.

– Ты еще не поправился.

Таким же образом он поступил с Сигтригром, не способным держать щит, а потом повернулся туда, откуда приближались враги.

– Поднять щиты! – приказал ирландец. – И пускайте в ход копья!

Нападающие орали. У меня в памяти осталась картина: перекошенные лица, растрепанные волосы, разверстые рты, дикие глаза, длинные мечи. И внезапный прыжок на нас. Поступили они так потому, что верили в свою способность летать? Они прыгали, будто собирались перескочить через первую шеренгу, а их встречали копья. Помню, как дикого вида малый проревел что-то нам и прыгнул на стоящих передо мной. Беорнот просто приподнял копье и насадил на него норманна. Тот, продолжая кричать, хотя изо рта хлынула кровь, заскользил по длинному древку, но был встречен лезвием меча, оборвавшим крик. Другой ульфхедин свалил двоих наших в первом ряду яростными ударами секиры, издал победный клич и врубился во второй ряд, где трое иссекли его мечами и топорами. Он не был единственным, кому удалось вломиться в «стену», но за обезумевшими воинами, бросавшимися на наши щиты, не было никого, способного развить успех. За счет дикой отваги им удавалось местами выщербить «стену», но она тут же смыкалась. А потом двинулась вперед.

– Пошли! Пошли! – скомандовал Финан.

Ульфхеднар продолжали наседать, они врезались в нас, размахивая оружием и крича, а мы шли вперед, шаг за шагом, поскальзываясь на политой кровью траве. Голый до пояса норманн метнул в нас секиру. Ее большое лезвие раскололо пополам один из щитов. Оставшийся безоружным детина бросился вперед и вцепился в Беорнота, щит которого и оказался разбит. Мой сын убил врага резким уколом сакса снизу вверх.

– Сомкнуться! – кричал Финан. – Сплотить ряды! Не останавливаться!

Люди перешагивали через окровавленные тела мертвых, а воины-волки не унимались. Чтобы управиться с каждым из них, требовалось обычно два человека: один принимал удар секиры, меча или копья на щит, а другой убивал. Кое-кто из наших словно заразился безумием ульфхеднар. Я видел, как Редбад выскочил из первой шеренги и рубанул атакующего норманна секирой, так что череп его лопнул, а кровь и мозги взметнулись багровым туманом. Мой сын втащил Редбада обратно, щиты сомкнулись, и «стена» пошла дальше. Иммар Хергильдсон, которого я предусмотрительно поместил в задний ряд, поскольку он уступал в подготовке большинству моих дружинников, сумел каким-то образом пробраться вперед и теперь выкрикивал врагам оскорбления. Я видел, как он срубил одного, потом второго, и читал упоение битвой на юном лице. Люди Сигтригра, располагавшиеся напротив западной стены, где погиб Сварт, теперь бежали к нам на подмогу. Мы наступали вдоль длинной стены между западной и северной башнями, гоня уцелевших после атаки безумцев.

Не все враги были одурманены, и кое-кто утратил первоначальную храбрость. Они видели смерть товарищей, чуяли кровь и дерьмо умирающих, видели мрачную «стену щитов», ощетинившуюся мечами и копьями. Правое крыло «стены» доставали брошенные с парапета копья.

– Стреляйте по ним! – крикнул я Кутвульфу, указывая на копьеметателей.

– Господин, стрелы использовать все?

– Все до единой!

Я осознал, что у нас нет шанса взять эти стены приступом: слишком много защитников. Даже если до северного угла легко было добраться, нам пришлось бы преодолевать кишащие воинами укрепления. Следовало удовольствоваться победой над хвалеными ульфхеднар Скёлля, хотя, перебив их, мы в свою очередь оказались бы на бойне.

Наша «стена щитов» наступала неотвратимо, за шагом шаг, и гнала воинов Скёлля вспять. Ярл решил, видимо, что с него довольно: со стен настойчиво запел рог, сигнал уцелевшим ульфхеднар отступать. Большая часть волков-воинов не обратила на него внимания: они слишком обезумели, чтобы выйти из боя и подчиняться приказам, поэтому и дальше пытались проломить наш строй, орали и кололи. По мере того как они валились под нашими мечами, эти крики переходили в стон. Однако некоторые все же отступали. Да и юнцы, присоединившиеся к атаке ульфхеднар, тоже подчинились призыву и устремились к воротам.

Только вот те оказались заперты.

Беглецы колотили в створки, но они не открывались. Примерно половина из тех, кто участвовал в атаке, толпились теперь у входа, отчаянно требуя впустить их. Утред разглядел возможность первым.

– Бей их! Бей! – вскричал он. А потом, высочив из «стены щитов», устремился в сопровождении ближайших соратников на ворота.

В мгновение ока безумная храбрость ульфхеднар уступила место паническому ужасу. Воины, совсем недавно считавшие себя непобедимыми, превратились вдруг в кучку хнычущих беглецов. Они стучали в ворота, умоляли открыть и заорали еще громче, когда мои опьяненные кровью и местью дружинники начали резню на идущей через рвы дамбе. Все мы устремились к воротам. Я посмотрел поверх их арки на боевую площадку, где ожидал увидеть людей Скёлля, метающих в нас копья.

А вместо них увидел орла.

И сражающихся воинов.

– «Бог всемогущий»? – переспросил я.

– Господин, поэму заказал архиепископ, – вполне откровенно заявил отец Селвин. – И ему не понравится, если в ней я начну воздавать хвалу Одину.

– Полагаю, что нет. – Я хмыкнул. – Но ты даже не упомянул про орла!

– Как же, господин! – возразил он и принялся пролистывать назад пергаментные страницы. – Вот, белохвостый орлан…

– Да не про птицу речь, – перебил я его. – Про флаг! Про знамя Берга!

– Разве это важно?

– Еще как важно! Ты хоть поговорил с Бергом? Или с его братьями?

– Нет, господин.

– Флаг развевался над запертыми воротами, – продолжил я. – И там были все три брата. Тебе стоит поговорить со старшим, он поэт.

– Вот как, господин? – В голосе молодого священника прорезался холодок, как будто ему не понравилась новость о существовании соперника-поэта.

– Его зовут Эгил. Он скальд, боец, а еще немного колдун. Примечательный человек.

– Похоже, что так, – столь же сухо заметил Селвин. – Так ты говоришь, флаг развевался над воротами?

– Им размахивал Берг.

Боги играют с нами, как дети с игрушками, и любят нас удивлять. Мне показалось, что до меня донесся их задорный смех, когда я увидел, как Берг размахивает отчаянно своим драгоценным знаменем. В тот миг я понятия не имел, что это значит, и на удар сердца заподозрил его в предательстве, но потом разглядел людей вокруг Берга, и они с платформы над воротами метали копья в воинов на нижнем ярусе укреплений! Копья они метали в дружинников Скёлля, а не в нас, и в этот момент я понял, что проклятие рассеялось. Боль в голове и в бедре уже не имела значения, потому что флаг Берга, орлиное знамя рода Скаллагримра, реяло над Хеабургом.

Когда в самом начале битвы Берг пропал, знамя исчезло вместе с ним, и я думал, что мой дружинник погиб, но истина оказалась совсем уж невероятной. Берг ходил у богов в любимчиках – это едва ли удивительно, если вспомнить историю про то, как я спас его от смерти на валлийском берегу. Я обещал тогда королю Хивелу, что позволю христианам обратить мальчишку. Я свое слово сдержал, но Берг не поддался на уговоры проповедников, и с тех пор боги расположились к нему. Да, Берг – везунчик.

И ему еще не везло так, как в тот день под Хеабургом. Когда из тумана вынырнули атакующие и почти настигли его, Берг счел себя покойником.

– Господин, я понимал, что до тебя мне уже не добраться, – рассказывал он после битвы, – поэтому побежал вниз, в долину. И тут вдруг услышал, как меня окликают по имени.

– Это был твой брат?

– Оба брата!

У Берга имелись два старших брата, Эгил и Торольф. После смерти отца они отослали младшего плавать с викингами, чтобы научить ремеслу морского разбойника. Наука эта закончилась на берегу, где я его и нашел. Старшие братья тем временем обосновались на Снэланде, этом диком острове изо льда и огня посреди бурных вод северного океана. Там до них дошли слухи о новом королевстве, которое норманны выкраивают на побережье западной Британии. Оставив семьи в Снэланде, братья взяли два корабля и семьдесят два человека и пустились в море.

– Они прибыли всего две недели назад, – сообщил Берг.

– Хотят осесть здесь?

– Скёлль обещал им богатство и земли. Так что, господин, если они найдут тут хорошую землю, то, думаю, переберутся сюда вместе с женщинами.

Я не удивился. На Снэланде мне доводилось бывать: жизнь там трудная, зимы суровые, богатых врагов мало, а выходит, и добыча скудная. Потому-то братья Скаллагримрсоны не знали покоя и рвались в море на поиски новых владений. Скёлль поманил их, братья пришли и обнаружили под Хеабургом младшего брата.

– И ты убедил их, что они сражаются не на той стороне?

– Да, господин, – подтвердил Берг. – Но по правде, мне кажется, что их убедило поражение Снорри. Эгил заявил, будто бы это боги послали знак.

Он замялся – явно хотел добавить что-то еще, – но почел за лучшее промолчать.

Я догадывался, о чем он умалчивает.

– Ты обещал братьям, что, если они перейдут на мою сторону, я дам им земли?

Берг залился краской.

– Господин, я только упомянул, что ты щедр.

Воинам Эгила Скаллагримрсона поручили охранять северный участок стены, от ворот до башни. Именно они и выпустили ульфхеднар, открыв ворота после поражения Снорри.

– Если люди-волки разобьют твоего лорда Утреда, мы узнаем, чего хотят боги, – заявил Эгил Бергу.

Боги показали, что не желают победы ульфхеднар, поэтому Эгил закрыл ворота и держал их запертыми, пока мой сын копьями и мечами прокладывал путь через толпу уцелевших после безумного натиска. Скёлль слишком поздно осознал происходящее, а когда понял, что люди Эгила предали его, на укреплениях началась схватка, которую мне и довелось наблюдать. Пока Эгил сдерживал воинов Скёлля, Торольф Скаллагримрсон открывал ворота моим дружинникам.

Мы вошли в Хеабург. Первым был мой сын. Его воины растащили мешавшие тела, потом распахнули большие створки и ворвались в крепость. Мы последовали за ними, перебравшись через усеявшие дамбу трупы ульфхеднар, и вышли на узкую улочку между римскими казармами. Слышался женский визг, плач детей, собачий лай, лошадиное ржание. Стены казарм до сих пор были по преимуществу из камня, но с заплатами из дерева, а крыши покрывала не черепица, а дерн. Часть строений использовалась под конюшни, в других жили люди. Одна из построек оказалась зернохранилищем, в соседней же было полно серебряных слитков. Мы с боем прокладывали себе путь мимо зданий, а иногда даже через них. Хотя, конечно, Сигтригр с повисшей левой рукой и я со своим затуманенным зрением и раной в бедре не поспевали за молодыми воинами. Те растеклись по улочкам, вопя как демоны и кроша врагов, не ожидавших увидеть нас внутри крепости. Я наткнулся на одного из дружинников Скёлля, растерявшего кишки среди конского навоза.

– Господин! Господин! – взмолился он ко мне, и я увидел, что меч, дешевенький клинок, выпал у него из руки. Я ногой подтолкнул оружие, и воин сжал рукоять.

– Спасибо, господин, – проговорил норманн.

Шедший за мной Осви рубанул мечом ему по горлу.

– Он и так умирал, – заметил я.

– Это седьмой, господин. – Осви не услышал меня, да если бы и услышал, это ничего не изменило бы. Он обогнал меня, спеша разыскать восьмую жертву.

– Бросайте оружие! – вскричал Сигтригр, и некоторые из его людей подхватили крик.

Братья Берга и их снэландцы оставались у ворот, опасаясь, как бы наши разъяренные воины не приняли их за соратников Скёлля. Дисциплина помогла нам одолеть ульфхеднар, но теперь порядок исчез, уступив место хаосу убийства. Улицы уподобились рекам крови. Запах ее бил мне в ноздри. Я видел, как воины остервенело рубят трупы, рыча, словно сами превратились в ульфхеднар. Я призывал их образовать «стену щитов», чтобы защититься от припертого к стенке врага, но они недавно готовились к смерти и теперь вымещали пережитый страх в яростном убийстве.

Большинство ратников Скёлля находилось на боевых площадках стен, над творившейся в форте бойней, но даже они начали сдаваться. Берг, известный всем моим дружинникам, покинул братьев и командовал врагам бросать щиты и мечи. Сигтригр приказывал то же самое. Кое-кто из норманнов спрыгивал со стен во внешние рвы, где их ждал Ситрик Дунхолмский, отряд которого располагался на крайнем левом фланге нашей «стены» во время неудачных приступов, да так и оставался с наружной стороны форта. Потому дружинники, пытавшиеся сбежать из крепости, либо падали под мечами дунхолмцев, либо покорно складывали оружие.

Помнится, отец мой говорил, что нет в бою ничего предрешенного, кроме смерти, а поэтому бой напоминает саму жизнь. Будь готов к неожиданностям, наставлял отец. Готов к тому, что копье вынырнет из-под щита, что секира крюком зацепится за обод щита сверху. Будь готов ко всему и все равно удивишься. Меня уже удивили спасение Берга и неожиданная помощь снэландцев. Теперь настал черед удивляться скорости, с которой рассыпалась хваленая армия Скёлля. Сражение внезапно прекратилось, как если бы люди устали убивать. Охватившая моих воинов ярость была жестокой, но спустя какое-то время они поняли, что победили и продолжение резни чревато истреблением друг друга. Почувствовав, что горячка боя схлынула, люди Скёлля бросали щиты, и между противниками начались переговоры. Многие из воинов Сигтригра, а также немалое число моих дружинников были норманнами и, подобно Бергу, встречали на другой стороне старых знакомцев и родичей. Я видел, как Видарр Лейфсон обнимается с окровавленным врагом, еще совсем недавно пытавшимся убить его.

Остались только Скёлль, его колдун и воины из ближней дружины, облаченные в серые плащи ульфхеднар. Большинство из них не выказывали желания сражаться. Они проиграли и знали это. Я понимал, что Скёлль не сдастся. Он продолжит борьбу, пытаясь исполнить пророчество Снорри о двух королях, которые должны умереть. Пусть это день поражения для Скёлля, но он еще был способен сохранить гордость и попытаться извлечь выгоду из несчастья.

Поэтому он отправился искать нас. Чтобы убить.

Сигтригр подошел ко мне в центре форта, на открытой площадке перед самым большим из зданий, в котором, как я предположил, размещался некогда римский командир.

– Как нога? – спросил зять с улыбкой.

– Болит. А твоя рука?

– Онемела.

Он обернулся и недовольно посмотрел на разразившихся криками людей. Крики становились громче. Это могло означать одно: Скёлль идет, и норманны видели в предстоящей схватке не только состязание, но и забаву.

Финан вывел своих воинов на площадь и нахмурился, услышав вопли.

– Они пьяные, – проворчал он.

– Скорее всего. – Сигтригр наблюдал за улочкой напротив нас. Из нее валило все больше народа, располагавшегося по краям открытой площадки. – Он ведь боя ищет, так?

– Так, – подтвердил я.

– И вы позволите мне сразиться с ним, – настойчиво заявил Финан.

– Нет, – отрезал Сигтригр.

– Государь, ты не способен держать щит…

– Я сражаюсь мечом, а не щитом, – возразил зять.

– Стиорра! – воскликнул я, и оба посмотрели на меня. – Ради дочери, он мой.

– Нет, господин! – отрезал Финан.

В этот миг люди в дальнем конце площади расступились, и появились Скёлль и Снорри. Слепой колдун держался за руку ярла и что-то говорил, негромко и настойчиво. Скёлль вроде как слушал, но, заметив нас, остановился и закрыл Снорри рот ладонью, заткнув его. Некоторое время он пристально смотрел на нас, потом очень медленным и нарочитым движением обнажил свой большой меч, Грайфанг.

Возбужденные крики стихли. Скёлль, сознавая, что к нему приковано всеобщее внимание, вышел на площадь. Поверх нетронутой кольчуги он набросил белый меховой плащ. Шлем блестел, увенчанный золотой короной и волчьим хвостом на гребне. В правой руке Скёлль сжимал Грайфанг, а левой вел Снорри, и вскоре они оказались в центре людского кольца. Ярл посмотрел сначала на Сигтригра, потом на меня.

– Кому мне отдать меч? – поинтересовался он.

Нас всех удивила его готовность сдаться, и на удар сердца все лишились языка.

– Королю Сигтригру, – сказал я, опомнившись наконец, – разумеется.

– Государь, – бубнил Снорри, цепляясь за руку Скёлля. – Государь!

Пустые глазницы чародея казались черными.

– Спокойно, друг мой. – Ярл похлопал Снорри по плечу. Колдуна слегка трясло. На нем было длинное белое одеяние из грубой материи. Волчий череп он потерял и казался обездоленным без своей собачонки. – Все будет хорошо. – Скёлль посмотрел на Сигтригра. – Есть одна вещь, которую мне нужно сделать, прежде чем отдам тебе меч.

– Одна вещь? – переспросил озадаченный Сигтригр.

– Всего одна, – подтвердил ярл, потом отступил на шаг от Снорри, стремительно развернулся и взмахнул Грайфангом.

Колдун не ожидал нападения. Он стоял, перепуганный, и вдруг клинок Скёлля полоснул его по горлу. Ярл протянул меч по направлению удара, потом назад, перерезав колдуну глотку и перепилив шею до хребта. Белые волосы и заплетенная в косицы борода Снорри окрасились алым. Чародей не издал ни звука, просто упал, сгорбившись, в мешанине крови, волос и одежд. У зрителей вырвался вздох удивления. Некоторое время тело Снорри подергалось, пока пролитая кровь впитывалась в землю, потом затихло.

– Он не справился, – объяснил Скёлль. – Кому нужен колдун, который подводит?

– Отдай мне меч, – холодно произнес Сигтригр.

Скёлль, выглядевший самым спокойным из всех, кто находился в Хеабурге, кивнул.

– Конечно, – согласился он, переложил Грайфанг в левую руку, держа его за клинок чуть ниже эфеса, и пошел к Сигтригру.

Я почуял подвох. Он был правшой, но меч взял в левую руку, при этом эфес оставался свободным, а правая рука пустой. Капля крови скатилась с острия Грайфанга, пока ярл шел к нам, широко улыбаясь.

– Ты победил, – заявил он Сигтригру, сделавшему шаг вперед, чтобы принять у врага оружие.

В этот момент Скёлль схватил эфес правой рукой и с обратного замаха нанес удар, который отсек бы Сигтригру здоровую руку, но я, заметив движение ярла, шагнул вперед и толкнул Сигтригра так сильно, что тот повалился на левый бок. Не останавливаясь, я впечатал взятый на время щит в Скёлля. От удара его опрокинуло, и он, как и Сигтригр, оказался на земле.

А я потянул Вздох Змея. Его длинное лезвие с шипением выскользнуло из ножен.

– Он мой! – крикнул я, потому что Утред и Финан кинулись вперед, а Сигтригр, опомнившись от неожиданности, вскочил. Я сделал еще шаг, не обращая внимания на боль в левой ноге, и пнул Скёлля сапогом. – Он мой.

– Глупый старик, – огрызнулся ярл.

Все еще лежа на земле, он взмахнул Грайфангом, но тот только звякнул по железному ободу моего щита.

– Решил умереть? – спросил Скёлль.

– Сдохнешь ты, – ответил я и отступил, давая ему подняться.

Помнится, мне подумалось тогда, что Скёлль, возможно, прав – это было глупо. В моем распоряжении находилось несколько десятков ловких в обращении с мечом воинов, проворнее и, наверное, сильнее меня. Финан тоже был стар, но оставался одним из самых опасных бойцов в Британии. Но я был Утредом Беббанбургским и обладал репутацией, и эта репутация побуждала убить Скёлля собственноручно. А еще я хотел прикончить его сам из-за Стиорры. Память о моей дочери, о ее лице пробудила во мне гнев, превозмогавший глупость. Это был холодный гнев, приправленный долей страха. Скёлль внушал ужас и, поднявшись на ноги с окровавленным Грайфангом в руке, выглядел уверенным в себе.

– Старик, держи щит крепче, – осклабился ярл.

У него щита не было. Я оставил свой висеть на боку, открывшись, и сделал шаг назад, подальше от противника, как если бы боялся его. И приукрасил свою хромоту. Кольчуга моя разодралась, и из-под нее, как я надеялся, выглядывало перебинтованное левое бедро. Я хотел, чтобы Скёлль видел его. Вздох Змея я держал опущенным.

– Твоя дочь визжала, подыхая. – Скёлль стал забирать вправо, заходя слева от меня.

– Слышал я, твой сын теперь пускает слюни, – парировал я.

Никакие слухи о его сыне, которому я проломил череп, до меня не доходили, но, видимо, я задел больное место: лицо Скёлля исказила на миг гримаса ярости, и он сделал три быстрых шага ко мне. Я не пошевелился, сочтя его наскок обманным, и противник замедлился, но продолжал обходить меня слева. Я повернулся, намеренно скривившись, когда вес тела пришелся на больную ногу. Зрение с этой стороны не до конца восстановилось, но постепенно прояснялось.

– Говорить-то сынок хоть способен? – осведомился я. – Или издает звуки, как будто боров перднул?

Скёлль промолчал, но я заметил, что мои слова задевают его. Он явно пытался успокоиться и разработать план атаки, способной сокрушить меня.

– Ну, может, хоть под себя не ходит? – продолжал спрашивать я. – Или из него сыплется, как из пьяного козла?

– Ублюдок, – зарычал ярл.

А потом прыгнул на меня, атакуя слева. Я же просто стоял, держа щит слева, а Вздох Змея справа. Поскольку замах был нацелен на мою левую ногу, прикрытую щитом, удар пропал впустую. Грайфанг лязгнул о железный умбон, не причинив вреда. Атака была продиктована гневом и оказалась поэтому напрасной. Скёлль это знал. Он попытался высвободить меч из моего щита, шагнув назад, но я двинулся вместе с ним, а потом сделал ложный замах, вскинув Вздох Змея. Испугавшись угрозы, ярл отпрыгнул, и я расхохотался.

– А когда же ты начнешь драться? – спросил я.

Стоявшие по краям площади люди подхватили мой смех, и эта насмешка вывела Скёлля из себя. Он бросился на меня зло и стремительно, снова замахиваясь слева. Долгие годы упражнений с мечом взяли свое, и я, не думая, просто отражал щитом или Вздохом Змея его удары, сыплющиеся один за другим. Я не пытался контратаковать, только защищался, намереваясь оценить уровень его мастерства. Мне было привычно работать мечом каждый день, состязаясь с лучшими из моих воинов, и Скёлль, хотя был быстрым и очень сильным, не мог тягаться с такими искусными фехтовальщиками, как Финан или Берг. Нанеся шесть или семь мощных рубящих ударов, он отступил.

– Это все, на что ты способен? – полюбопытствовал я.

– Ты трус, – процедил ярл. – Сражаешься со щитом против человека, у которого щита нет.

– Ты сам велел мне держать его! – напомнил я. – Мне он не очень-то и нужен. – Я отпустил рукоятку, и тяжелый щит соскользнул на землю. – Так лучше?

Вместо ответа он напал снова, и опять с левого моего бока. Впрочем, оба рубящих удара отразить оказалось несложно. Затем он попробовал выпад, быстрый и низкий, которого я избежал, только шагнув вправо. Грайфанг скользнул по моему туловищу, послышался скрежет кольчужных колец. Норманн дернул клинком в намерении отсечь мне левую руку, но в его вытянутой руке не было силы, и моя кольчуга остановила лезвие. Я принял в сторону и сделал шаг назад.

– Если тебе так нужен щит, бери, – предложил я. – Он твой.

Скёлль отступил на два шага. Он тяжело дышал, глядя на меня из-под окованного золотом обода шлема. Я оценивал его мастерство, он оценивал мое, хотя наверняка должен был отметить, что я пока не нанес ни одного наступательного удара. Зрители, наблюдающие за нами, разразились криками, и крики поддержки адресовались мне. Даже те, кто недавно сражался за Скёлля, примкнули к хору. Ярла не любили, а боялись, теперь же его ужасный колдун был мертв, и Скёлль скоро тоже умрет. Он и сам понимал это. Даже если он меня убьет, его не пощадят. Самое большее, на что оставалось ему надеяться, – это на быструю смерть и славу человека, одолевшего в поединке Утреда Беббанбургского.

Пока Скёлль переводил дух, нас разделяли четыре или пять шагов. Его атаки оттеснили меня к южному краю площади, поэтому я пошел к середине, снова преувеличивая свою хромоту. Он, прищурив глаза и сжимая обеими руками Грайфанг, следовал за мной. Я заметил, что он смотрит на мою ногу. Зрители смолкли, и только один человек, ульфхедин, если судить по серому плащу, призывал Скёлля убить меня.

– Господин, прикончи старого ублюдка! – крикнул он.

– Господин король, – поправил его Скёлль. Это вызвало волну издевок со стороны моих людей.

– Господин король! – передразнивали они. – Господин король!

Я сделал шаг вперед, поднимая Вздох Змея, Скёлль двинулся на меня. Он издал боевой клич, завыв волком, и вложил всю силу в замах в направлении левого моего бока. Но я следил за его глазами, видел, как они сместились на мой живот, и предположил, что весь этот замах – уловка. И верно, с проворством, которого я прежде в нем не замечал, ярл развернул меч в руках так, что вместо рубящего удара получился колющий, нацеленный в правую сторону моего туловища, и уклониться от него я мог, только перенеся вес на больную левую ногу. Но я разгадал его замысел, нога была вовсе не так слаба, как рассчитывал Скёлль, и я провел ответный выпад.

Укол Скёлля не достиг цели, мой же проткнул его кольчугу внизу ребер. Я почувствовал, как Вздох Змея рассекает кольца доспеха, прорезает кожу, ощутил, как заскрежетала и потом сломалась кость. Я провернул клинок и вогнал его еще глубже. Лицо Скёлля перекосилось, он старался отстраниться от боли, а я ворочал Вздох Змея, рассекая плоть и кость, а потом ударил плечом, и ярл упал. Выпустив рукоять Вздоха Змея, я позволил мечу упасть вместе с противником. Скёлль пытался достать меня Грайфангом, но я придавил правой ногой его правую руку, а левую поставил ему на лицо. Норманна била дрожь, и Вздох Змея, глубоко вогнанный в его тело, покачивался.

– Передай привет норнам, – сказал я ему. – И поблагодари их от моего имени.

Я выдернул Вздох Змея, Скёлль заскулил от боли, затрепетал, а кровь ручьем хлынула через разрез в его кольчуге. Я приставил окровавленное лезвие клинка к его глотке.

– Государь! – окликнул я Сигтригра.

– Лорд Утред?

– Хочешь прикончить ублюдка, убившего твою жену?

Донесся шелест меча Сигтригра, выходящего из ножен. Слабеющий ярл смотрел на меня. Когда Сигтригр занес клинок, глаза ярла расширились.

– Подожди, – остановил я зятя, наклонился и вырвал Грайфанг из ладони Скёлля, после чего бросил клинок под ноги Финану.

– Это тебе за мою дочь, – заявил я.

– Нет! – вскричал Скёлль. – Пожалуйста, отдайте мне меч!

Сигтригр ударил.

И Скёлль отправился в Нифльхейм, поживой для Раздирателя Трупов.

Стиорра была отмщена.

Я думал о дочери каждый день. Наблюдал, как растут ее дети, и плакал, что ей не дано увидеть их превращение во взрослых мужчину и женщину. Я рассказывал им о матери, и непрошеная слеза до сих пор наворачивается мне на глаза, когда речь заходит о ней. Волны накатываются на берега Беббанбурга, ветер воет над непокорными водами, и я понимаю, что Стиорра где-то в загробном мире. Не в Нифльхейме, не в христианском раю, но где-то там, далеко. Иеремия говорит, что есть благословенное место для добрых язычников, долина с мягкой травой и чистыми потоками. «Она счастлива там», – твердит он, и я пытаюсь убедить себя, что епископ все-таки не чокнутый и говорит правду. Иеремия повсюду ходит теперь с белой собачонкой, которую назвал Скариод. «Как Иуду, господин, предавшего своего господина».

Вываренный череп Скёлля и волчий череп Снорри заняли место в каменных нишах беббанбургских Ворот Черепов. Они взирают пустыми глазницами на юг, где копят силы враги Нортумбрии. Норманны продолжают жить в Кумбраланде, но дали присягу на верность Сигтригру. Он является королем всей Нортумбрии, но Эгил Скаллагримрсон, которого я научился ценить как товарища, говорит, что на норманнов нельзя полагаться.

– А тебе-то я могу доверять? – спросил я у него.

– Конечно нет.

– Но я доверяю.

– Господин, это потому, что ты простак. Но я поэт, а мы, поэты, любим простаков.

Я наделил Эгила и его брата хорошей землей к северу от Беббанбурга. Они принесли мне вассальную клятву, потому что, как выразился Эгил, я спас жизнь их младшему брату.

– Господин, свою клятву мы сдержим, – пообещал он мне по дороге домой из Хеабурга. – Не потому, что мне есть дело до Берга, разумеется. Мой братец такой урод!

Я расхохотался. Берг – симпатичный парень, тогда как Эгил страхолюдина, каких мало. И тем не менее женщины слетаются на него, будто мухи на кровь, и вскоре в Беббанбурге начнут появляться детишки с ушами как у летучей мыши и с подбородками как корабельный штевень.

А волны все накатывают, и ветер все дует. Я знаю, что однажды по прибрежной дороге прискачет всадник и принесет издалека весть о смерти короля и напомнит о слове, которое я обязан сдержать.

Wyrd bið ful āræd.