Личность и деятельность Виленского генерал-губернатора М. Н. Муравьева-Виленского в последнее время вызывает все больший исследовательский интерес у отечественных и зарубежных историков. Ученые рассматривают различные аспекты жизни и деятельности этого выдающегося российского реформатора, который прославился своим решительным подавлением польского восстания и глубокими, системными преобразованиями в Северо-Западном крае Российской империи в 1863–1865 гг[1].

Всего лишь два года Михаил Николаевич Муравьев управлял обширным Северо-Западным краем, но это короткое правление превратило регионального администратора обширной империи в политика национального масштаба, навсегда вошедшего в историю России, Литвы и Белоруссии. М. Н. Муравьева благословлял митрополит Московский Филарет (Дроздов), а поэт Ф. И. Тютчев посвятил ему замечательные стихи. Его как «истинно русского государственного деятеля» глубоко почитало местное православное духовенство и митрополит Литовский Иосиф Семашко, а император Александр II называл графа Муравьева «гениальным человеком». Виленский генерал-губернатор пользовался уважением белорусских крестьян, которые видели в нем «заступника», подлинного освободителя от экономического гнета польских панов. Крестьяне с любовью называли его «батька Муравьев», строили церкви и часовни в честь Архистратига Михаила — небесного покровителя М. Н. Муравьева[2].

Он же являлся, однако, средоточием ненависти политических врагов Российской империи — польских националистов, русских революционеров и либералов. На него ополчились герценовский «Колокол», сановные либералы — «космополиты», но для российского общества, славянофилов и М. Н. Каткова виленский генерал-губернатор стал живым символом русского патриотизма, ярким примером жертвенного служения Отечеству[3].

Неудивительно, что в народном признании исторического значения дел, совершенных для освобождения белорусского народа графом Муравьевым-Виленским, и кроется одна из причин ненависти к нему со стороны многочисленных врагов исторического Российского государства. Достаточно вспомнить слова гродненского историка Е. Орловского, написанные в 1898 г.: «Поляки, конечно, ненавидят его память, помня, что именно во время его управления Северо-Западным краем они потеряли преобладающее положение в Литве и Белоруссии. Но русские люди (особенно Западного края) сохраняют к его памяти благодарную признательность: ему Россия обязана тем, что Литва и Белоруссия в 1863 г. не отторгнуты от России; что русские начала в крае восторжествовали — и восторжествовали, несомненно, бесповоротно»[4].

По степени почитания и ненависти из российских реформаторов второй половины XIX — начала XX вв. М. Н. Муравьева можно сравнить только с П. А. Столыпиным. Оба вызывали у своих политических врагов страх, злобу и смертельную ненависть. Достаточно вспомнить созданный польскими и белорусскими националистами и подхваченный российскими либералами зловещий образ «Муравьева-вешателя» или оскорбительный кадетский ярлык — «столыпинский галстук», бомбы и пули террористов, направленные на уничтожение строителя «Великой России».

Оба были ревностными служителями закона, имперскими государственниками и защитниками интересов русского (белорусы и малороссы) населения Северо-Западного края. Оба удостоились величественных памятников, созданных на народные пожертвования. Памятник графу М. Н. Муравьеву был торжественно открыт в Вильне в 1898 г., премьер-министру П. А. Столыпину — в Киеве в 1913 г. Нельзя не вспомнить и Музей графа М. Н. Муравьева, который начал свою работу в Вильне в 1901 г.

Схожа их посмертная судьба, сложившаяся после падения Российской империи. События Первой мировой войны и российских революций 1917 г. уничтожили символы памяти этих выдающихся исторических деятелей. Созданные в их честь величественные памятники были варварски разрушены мстительными врагами исторической России. Личности и деяния великих реформаторов, регионального и всероссийского, одного, усмирившего польский мятеж в Северо-Западном крае, другого — первую российскую революцию, подверглись огульному шельмованию и жесткой идеологической критике в советской историографии, в учебниках для средней и высшей школы, и в средствах массовой информации.

Только после краха советского государства впервые за много десятилетий появилась долгожданная возможность объективного научного исследования масштабного исторического наследия, оставленного нам этими выдающимися политическими деятелями России. В этот период начинает формироваться новая, стремящаяся к научной объективности российская историография, посвященная изучению личности и политической деятельности П. А. Столыпина. Под влиянием новой историографии, патриотической публицистики, книг А. С. Солженицына и политических событий последних лет в историческом сознании российского общества и представителей власти произошли серьезные перемены.

В результате, как и сто лет назад, на народные деньги вновь сооружены памятники великому сыну России в Саратове и Москве. Созданы «Столыпинский клуб» в качестве «экспертной площадки рыночников-реалистов», призванный решать теоретические проблемы обеспечения качественного роста российской экономики, и «Столыпинский Центр Регионального развития», который занимается вопросами стимулирования экономической самодостаточности и повышения качества жизни на сельских территориях России.

Стопятидесятилетие со дня рождения П. А. Столыпина было торжественно отмечено на самом высоком официальном уровне. 27 декабря 2012 г. в Москве у Дома правительства был открыт памятник Петру Аркадьевичу Столыпину. В торжественной церемонии приняли участие президент Российской Федерации Владимир Путин и премьер-министр Дмитрий Медведев.

В этом году исполняется 150 лет со дня кончины Михаила Николаевича Муравьева. Срок достаточный, чтобы в полной мере осознать масштабность и глубину перемен, вошедших в историю Белоруссии как поворотное «Муравьевское время», и достойно почтить его память на общественном и государственном уровне. Столь же важно вспомнить и о другой, не менее значимой дате, о 220-летии со дня рождения графа Муравьева-Виленского. Совпадение двух знаменательных дат в этом году накладывает особую ответственность на всех, кто с благодарностью и уважением относится к памяти этого выдающегося государственного деятеля.

До революции 1917 г. панихиды об упокоении графа Муравьева-Виленского служило благодарное ему православное духовенство Литвы и Белоруссии. О выдающейся роли виленского генерал-губернатора в истории местного Православия писал в юбилейном для России 1913 г. известный исследователь Муравьевской эпохи А. И. Миловидов: «С именем графа М. Н. Муравьева связаны возвеличение Православной церкви Северо-Западного края, как Церкви господствующей, улучшение материального положения православного духовенства, умножение православных домов молитвы, постановка народного образования на русских началах под руководством православных пастырей и общее поднятие русской культуры. Мы уверены, что все эти благодетельные реформы найдут громкий отзвук в благодарных сердцах местного православного духовенства, и оно в наступающем, и в последующие два года, не раз помянет с благодарностью имя „болярина Михаила“»[5].

Действительно, 8 ноября 1913 г. в день прославления Архистратига Божия Михаила, в кафедральном соборе г. Вильны архиепископом Литовским и Виленским Агафангелом в сослужении епископа Ко-венского Елевферия и многочисленного духовенства была совершена заупокойная литургия, а затем была отслужена панихида по почившем графе Муравьеве. В тот же день у величественного памятника М. Н. Муравьева, в присутствии представителей администрации и множества молящихся, также была совершена торжественная панихида. По окончании панихиды на пьедестал памятника представителями русских организаций г. Вильны и прибывшими депутациями были возложены венки[6]. Тогда же, память графа Муравьева-Виленского торжественно почтило православное русское население Литвы и Белоруссии.

Может быть и сейчас кто-нибудь из настоятелей церквей, которые были построены по распоряжению М. Н. Муравьева, будучи верным своему пастырскому долгу, отслужит панихиду об упокоении души своего знаменитого храмоустроителя. Надеюсь, что будут принесены цветы к могиле графа Муравьева на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге, состоятся научные конференции историков, посвященные изучению его жизни и деятельности, появятся новые публикации.

В современной Белоруссии, на территории которой благотворные результаты реформаторской деятельности виленского генерал-губернатора проявились наиболее глубоко и зримо во всех областях народной жизни, никто из государственных лиц не заявляет о необходимости официального чествования памяти великого преобразователя. Активность проявляют лишь белорусские националисты из лагеря прозападной оппозиции, для которых появился еще один повод для привычных идеологических камланий о «Муравьеве-вешателе».

Столь специфическое отношение к одному из крупнейших деятелей истории своей страны можно охарактеризовать (вспомним поведение известного библейского персонажа) как «комплекс Хама», являющий собой уникальный случай социальной патологии. Другого определения, пожалуй, и не подберешь, изучая историю и наблюдая за тем, как на протяжении десятилетий ученые мужи и следующая за ними мелкотравчатая журналистская и пропагандистская братия двух белорусских государств — советского и «незалежнага» — старательно культивируют в обществе комплекс исторического хамства. Причем, это многолетнее патологическое усердие проявляется по отношению к памяти и делам человека, который, по словам Ф. И. Тютчева, «бедное, замученное племя», то есть, белорусский народ, «воздвигнув к жизни, вынес на себе».

И все же определение «историческое хамство», которое удачно характеризует родовые черты националистического отношения к правдивой истории своего отечества и его выдающимся деятелям, каким бы точным и выразительным оно ни было, проблемы далеко не исчерпывает.

Целенаправленно сложившееся в Белоруссии негативное отношение к памяти М. Н. Муравьева требует развернутого экскурса в сферу современного белорусского национализма и связанной с ним националистической интерпретации истории. Мера эта, увы, вынужденная, так как предпринятый экскурс сюжетно и содержательно напрямую не связан с проблематикой исследования муравьевских реформ в Северо-Западном крае Российской империи. Необходимость такой ретроспекции продиктована сложившейся ситуацией. У читателя, в первую очередь, белорусского, о графе Муравьеве-Виленском сформировалось превратное представление, навязанное поначалу советскими, а затем и «национальными» учебниками по истории, сочинениями доморощенных беллетристов, псевдоисториков и публикациями в националистических СМИ. В связи с этим предварительный анализ идей, политической практики и опыта взаимоотношений белорусского национализма с «национальной» историографией становятся важным свидетельством в пользу актуальности предпринятого исторического исследования.[7]

Начать нужно с того, что господствующий в стране политический класс бюрократов и его политические противники из лагеря радикальной прозападной оппозиции едины в своей идеологической основе. Те и другие по своим взглядам, риторике и политической практике являются националистами. В первую очередь, их объединяет общий дискурс национализма, к которому прибегают обе противоборствующие стороны. В борьбе за вожделенную власть те и другие именуют себя истинными борцами за «суверенную Беларусь», подлинными защитниками национальных интересов и национальной идентичности белорусов.

Те и другие объясняют необходимость такой защиты угрозами, которые проистекают якобы от внешних и внутренних врагов драгоценной и выстраданной ими белорусской «незалежнасці». Только при этом классу бюрократов во главе с президентом Лукашенко уже на протяжении многих лет удается удерживать власть над страной, пребывающей в состоянии перманентного социально-экономического кризиса. Радикальная же оппозиция, находясь в абсолютном меньшинстве, стремится к овладению этой властью с целью превращения ее в этнократический режим, «подлинно» белорусский, «национальный» и, разумеется, «европейский».

Сходство и различия двух основных соперничающих типов белоруского национализма наглядно проявляются в области идеологической и культурно-образовательной политики, проводимой в стране, где подавляющее большинство этнических белорусов говорит и думает по-русски, считая русский язык и русскую культуру родными. Учитывая данное обстоятельство, господствующая бюрократия использует приемы «ползучей» белорусизации, тактический характер которой обусловлен таким важным фактором как наличие правового статуса русского языка в качестве второго государственного в республике. В связи с этим, политическая практика современной белорусизации имеет свои особенности и нуждается в некотором пояснении.

В узком смысле под белорусизацией следует понимать политику административного насаждения белорусского языка через топонимику, систему образования, учреждения культуры и средства массовой информации. При этом белорусские язык и культура преподносятся обществу в исключительном статусе «национальных», без которого «белорусская нация» полноценно существовать не может.

Для русскоязычной бюрократии базовым критерием «национального» по-прежнему остается идейное наследие советского этнического национализма — есть «титульная» белорусская нация, следовательно, должен быть и «титульный» белорусский язык. На этом основании русский язык и русская культура, являющиеся органической частью культуры современной Белоруссии, под категорию «национальных» не подпадают.

Политика белорусизации, осуществляемая русскоязычной бюрократией, является закономерным следствием бытования в этой среде идейных представлений о необходимости воспроизводства «титульной» белорусской нации и ее атрибутов в новых исторических условиях. Кроме того, эта политика предусматривает конструирование новых «национальных ценностей» и «изобретение традиций», которые внедряются затем в систему образования, воспитания, транслируются СМИ и учреждениями культуры.

В итоге возникает еще одно из множества противоречий, характерных для белорусской действительности, когда родной язык абсолютного большинства коренного населения, будучи государственным, не получает официального признания в качестве «национального». Бюрократическая белорусизация, основанная на признании такого противоречия правомерным, предстает, таким образом, в качестве политики разделения русскоязычного общества по лингвоэтническому принципу.

Белорусизация в широком смысле слова представляет собой этнонационалистический проект конструирования «белорусской нации» как политической общности с новой этнической идентичностью. При этом объектом лингвокультурной гомогенизации общества становится не только русское этническое меньшинство, но и белорусское этническое большинство, обладающее, в массе своей, общерусским самосознанием. Порожденный идеологией этнического национализма новый проект национального строительства предусматривает максимальную дерусизацию культурной и общественно-политической жизни Белоруссии.

Осуществляемый бюрократическими «постепеновцами» проект умеренной белорусизации страны подвергается критике со стороны радикальных националистов из лагеря прозападной оппозиции. Неудовлетворенные темпами и масштабами проводимой бюрократами белорусизации, они выступают за ускоренную, всеобщую и принудительную дерусизацию всех сфер общественной, культурной и государственной жизни страны.

Этнократический проект форсированной дерусизации, предлагаемый радикальными националистами в качестве инструмента создания новой «белоруссской нации», преподносится русскоязычному обществу как необходимое условие «европейского выбора Беларуси». В соответствии с представлениями о темпах, методах и масштабах белорусизации варьируются и формы русофобии, которые являются одной из движущих сил этого проекта: начиная от русофобии латентной и далее, вплоть до открытой и агрессивной.

Сходство двух подходов к проведению идеологической и культурно-образовательной политики заключается не только в общей мотивации, но и в понимании общих целей строительства «белорусской нации». Новая «нация-государство» должна быть отделена от России не только политическими рубежами. Стратегическая цель белорусизации — утверждение таких границ, которые должны окончательно разделить единый русский народ по рубежам идейным, историческим, этническим и культурным. Результатом этой политики должна стать новая белорусская идентичность, созданная по идеологическому проекту и противостоящая общерусскому самосознанию большинства граждан современной Белоруссии.

Конъюнктурная, декларируемая во внешнеполитических отношениях с Россией, формула «единый русский народ — союзное государство» в области внутренней политики приобретает иные вектор и содержание. «Ползучая» белорусизация, осуществляемая господствующей бюрократией, представляет собой воплощение практически действующей внутриполитической формулы: «два разных народа — два „суверенных“ государства». В этом случае феномен политической шизофрении выступает в качестве испытанного инструмента сохранения власти этого класса в условиях функционирования регрессирующей социально-экономической системы.

Одновременное использование двух принципиально разных политических практик позволяет правящему режиму добиваться, с одной стороны, получения экономических преференций от России, с другой — конвертировать идеи белорусского национализма в свой политический капитал. В этом случае стратегические цели белорусизации отходят на второй план, и верх берут тактические приемы, необходимые для удержания власти в стране.

Правда, радикальные националисты, представляющие в стране интересы коллективного Запада, в решении этого вопроса идут значительно дальше. Предлагаемый ими проект национального строительства предусматривает создание новой «белорусской нации» на этнической основе. Политический проект конструирования этнической нации базируется на мифологическом понимании этничности. Например, националисты воспринимают «этнос» как «общность людей, связанных кровью и почвой». Затем уже на этом кровно-почвенном фундаменте выстраиваются мифические представления о нации как «общности судьбы» и «общности культуры», под которыми понимаются общий «этнос», история и язык. Исповедуемое националистами единство этнической «общности» становится, таким образом, идейным основанием проекта строительства новой этнической.

В современной Белоруссии решающим средством реализации националистического проекта этнокультурной гомогенизации общества могут быть только меры принуждения, способные, с одной стороны, решительно вытеснить русский язык и русскую культуру, с другой — столь же решительно навязать населению единый язык, сконструированные «национальные» ценности и традиции. Прозападную ориентацию проекта радикальной белорусизации усиливает фактор конфессиональный, так как этнические националисты испытывают, как правило, симпатии к католичеству. Стратегической целью националистов является реализация формулы: «два чужих народа — два противостоящих друг другу государства».

Сходство позиций в стратегических вопросах белорусизации обусловлено также и тем, что и политический класс бюрократии, и прозападная националистическая оппозиция принадлежат к основным бенефициарам белорусской суверенности. Для одних источником доходов является власть и связанный с ней бизнес, для других — оппозиция к власти, приносящая субсидии Запада.

Пропагандируя необходимость защиты этой суверенности, русскоязычная бюрократия, господствующая в стране, придает политическую легитимность курсу «ползучей» дерусизации. Идейным обоснованием такого курса служит представление о белорусском языке как «факторе защиты и обеспечения национального суверенитета». Белорусизация в этом случае означает практическое отрицание «национальной» полноценности русского языка и русской культуры, формируя представление о том, что их терпят временно, исходя из тактических политических соображений. Вместе с тем, белорусизация — это и политическая демонстрация принципиального нежелания признать очевидный факт, что русский язык и русская культура в Белоруссии столь же аутентично «национальны», как и белорусский язык и белорусская культура.

Более того, реализуемый ныне проект бюрократической белорусизации отрицает над-этнический, гражданский характер формируемой политической нации, заявляя приоритет разделяющих общество этнических ценностей над ценностями общенациональной консолидации. Как следствие, начавшийся во второй половине 90-х гг. XX в. процесс формирования нации на двуязычной, гражданской основе в наши дни начинает целенаправленно приобретать одномерное этническое измерение. Основанная на отрицании «национальной» равноценности двух языков и культур, политика белорусизации парализует процесс становления гражданской нации, становясь одновременно идеологическим препятствием для строительства Союзного Государства России и Белоруссии.

Следует отметить, что проведение очередной белорусизации является своеобразным политическим рецидивом опыта «демократической» белорусизации первой половины 90-х гг. прошлого века. Государственно-политическая кампания того времени, инициированная этническими националистами, была «демократической» лишь формально, так как ее проведение было связано с практикой административного принуждения и проявлениями русофобии. В этом первом постсоветском опыте формирования национальной идентичности белорусский этнический национализм и принципы современной европейской демократии продемонстрировали свою идейную и политическую несовместимость.

Стоит напомнить и о практике белорусизации середины 20-х — первой половины 30-х гг. XX в., которая проводилась коммунистами в условиях большевистской диктатуры. И в первом, и во втором случае государством применялись принудительные меры по вытеснению русского языка и русской культуры из общественной, культурной и политической жизни страны. И в обоих случаях эти меры вызывали неизменное неприятие со стороны этнических белорусов.

Защита суверенности, осуществляемая сегодня столь специфическим, иррациональным способом, происходит в то время, когда страна остро нуждается в модернизации технологически и структурно отсталой экономики, социальных реформах, направленных на выход из состояния деградации, в котором находятся система социальной защиты населения, наука, образование, здравоохранение и культура. Не менее актуальна и смена действующих ныне полицейско-милитаристских и государственно-бюрократических приоритетов бюджетной и социально-экономической политики, разорительных для населения бедного восточно-европейского государства, которому не угрожают ни внешняя агрессия, ни «внутренние враги».

Торжество иррациональных приоритетов, экономически выгодных для стоящего у власти политического класса, делают жизненно необходимым появление новых, социально ответственных подходов к решению острых экономических и социокультурных проблем. Однако суверенитет страны, ставший любимой темой публичного дискурса лидера бюрократического класса, не служит на деле своему прямому предназначению — быть основой для проведения рациональных реформ, направленных на эффективную модернизацию экономики и повышение благосостояния населения. Понятие суверенитета используется, как правило, в пропагандистских целях, для воссоздания утраченной социально-политической привлекательности политического режима. Официальная пропаганда представляет суверенитет страны в качестве сакрального объекта, который настойчиво рекламируют жителям республики для массового идеологического поклонения.

Таким образом, и господствующий в Белоруссии класс «памяркоўных» бюрократов, и противостоящая ему прозападная радикальная оппозиция, будучи националистами по своей общей дискурсивной природе, различаются лишь тактическими приемами по созданию «белорусской нации». Первых можно отнести к представителям «бюрократического национализма», которые, по словам Энтони Смита, в процессе «национального строительства» делают ставку на «обещания порядка и стабильности в периоды быстрых перемен»[8]. Специфические свойства натуры, которые присущи действующему главе государства, предопределили тип установленного в стране политического режима и его идеологию. Поэтому насаждаемый сверху белорусский бюрократический национализм приобрел ярко выраженный персонифицированный характер.

Вторые же позиционируют себя в качестве противников режима «бюрократического контроля и регламентации» и представляют собой, условно говоря, «антибюрократическое националистическое движение», декларирующее свою ревностную приверженность либеральным европейским ценностям. В своем конкретном выражении, отражающем специфику белорусской политической жизни, антибюрократические националисты относятся к популяции националистов этнических, сторонников установления русофобского этнократического режима. Политической целью такого режима должен стать решительный разрыв исторически сложившихся связей Белоруссии с Россией и цивилизационный разворот страны на Запад. Пример нынешнего украинского режима, выбравшего твердую ориентацию на интеграцию с Европейским союзом, вдохновляет этнических националистов в их идейном и политическом противостоянии с господствующим в стране политическим классом бюрократии.

Известный парадокс ситуации заключается в том, что если политические границы между бюрократическими и этническими националистами носят отчетливо выраженный антагонистический характер, то идейные отношения между этими двумя типами белорусского национализма являются гибкими и подвижными. В зависимости от политической коньюнктуры они могут находится либо в стадии противостояния, либо в стадии симбиоза. Склонность к симбиозу проявляют, в первую очередь, идеологи бюрократического национализма. Данное обстоятельство вызвано тем, что стагнирующий политический режим, несмотря на внушительный идеологический аппарат, не отличается творческой эффективностью в области идейного обоснования собственной легитимности.

Этому во многом способствует сама господствующая бюрократия, созданная и воспитанная своим лидером в традициях архаичной и косной культуры провинциального патернализма. В силу иррациональных политических опасений бюрократия отказывается признавать одним из источников исторической легитимности новой государственности формулу «единый русский народ — союзное государство». В общерусской составляющей отечественной истории и культуры бюрократия видит угрозу своему политическому и идейному господству в стране, которая в этническом и конфессиональном отношении не является однородной[9].

К тому же, популистские приемы и обещания, к которым в течение многих лет охотно прибегал лидер этого политического класса, постепенно утрачивают свое влияние на массовое сознание населения и его лояльность своекорыстному бюрократическому режиму. Сокращается и мобилизационный потенциал советского символического наследия, которое было приватизировано бюрократией и широко используется ею для утверждения исторической легитимности своей власти. Поэтому персонифицированный белорусский режим вынужден прибегать к иррациональным, потенциально конфликтным методам сохранения своего господства и заимствовать готовые элементы этнонационалистической идеологии у своих политических противников.

Нельзя в этой связи не упомянуть и воздействие длительного социально-экономического кризиса, который переживает страна. Чем менее привлекательной для беднеющего населения республики становится жесткая экономическая реальность «суверенного» бытия, тем более заметны признаки того, как «памяркоўная» бюрократическая элита идеологически эволюционирует в сторону этнического национализма[10].

Дополнительными мотивами заключения националистических конвенций становятся внешнеполитические интересы экономически неэффективного белорусского режима. Его растущая, ставшая уже органической, неспособность обеспечить выход страны из глубокого системного кризиса заставляет искать экономическую и политическую помощь у коллективного Запада. Для государства Беларусь, учитывая опыт стран Прибалтики и Украины, идеологическим пропуском на Запад может стать только этнический национализм вместе с обязательным набором современных «европейских ценностей». Правда, при этом придется забыть о суверенитете, боготворимом и воспеваемом сегодня на все лады бюрократической и этнонационалистической пропагандой.

Новый политический режим, пришедший к власти в 1994 г., избрал в качестве официальной «идеологии белорусского государства» «памяркоўный» бюрократический национализм.[11] Однако этого было недостаточно для проведения идейно обснованной политики умеренной белорусизации. Новый режим нуждался в опоре на «профессиональную историю», способную подвести авторитетный научный фундамент под здание конструируемой им «белорусской нации». Для этой цели историю Белоруссии следовало трансформировать из советской в «национальную», что позволило бы осуществить историческую легитимацию нового постсоветского государства и правящего в нем политического режима.

Еще более остро в создании своей «национальной истории» нуждалась «свядомая» интеллигенция, претендовавшая на мессианскую роль носителя должной белорусской идентичности и творца нужной «коллективной исторической памяти». Эта интеллигенция также стремилась использовать «профессиональную историю», во-первых, для создания политической идеологии, призванной обосновать необходимость установления в стране прозападного этнократического режима и, во-вторых, насаждения этой идеологии, (посредством «школьной истории») в массовое историческое сознание граждан постсоветской Белоруссии.

Обретенная «незалежнасць» создавала для этой цели удобную политическую конъюнктуру, в то время как национальная «свядомасць», приобретенная историками еще во время «перестройки», настоятельно требовала активного творческого применения. Предстояло выполнить масштабный социальный заказ — осуществить белорусизацию отчественной истории на идейных принципах этнического национализма. Конечным продуктом «научного» творчества должна была стать «национальная история» Белоруссии.

Для этой цели «свядомымі» историками в спешном порядке была создана «национально-государственная концепция истории Беларуси», призванная обслуживать идеологические нужды будущей русофобской этнократии. Новый, претендующий на научную исключительность, «национально-государственный» нарратив начал свое победное шествие в сферу «школьной» истории. На основе этой политически конъюнктурной концепции были созданы первые «национальные» учебники для средней и высшей школ, защищены диссертации, написаны исследования по этноконфессиональной истории, истории образования, общественно-политических движений и т. д.

Казалось, что этнические националисты от историографии одержали убедительную победу не только в научном сообществе историков, но и в системе исторического образования республики. Академик М. П. Костюк, выступая на II Всебелорусской конференции историков в апреле 1997 г., заверял ее участников, что «на позиции национально-государственной концепции истории Белоруссии стало абсолютное большинство историков»[12].

Ирония ситуации, сложившейся тогда в профессиональной исторической науке, заключалась в том, что декларируемый переход историков на новые «национальные позиции» осуществлялся под громкими лозунгами «деидеологизации, дебольшевизации и деполитизации», которые были выдвинуты М. Бичом и М. Костюком в качестве методологического императива новой националистической историографии[13]. Впрочем, ничего удивительного в этом нет. Отсутствие критической рефлексии по поводу созданного ими националистического «символа веры» — характерная черта новейшего мифологического мышления, свойственного «свядомым» белорусским историкам.

В ту удачливую для них пору творцам «национально-государственного» нарратива совсем не было дела до неизбежной в таких случаях «деидеологизированной» самоиронии. Настал, наконец, недолгий миг торжества идей и практики выношенной ими радикальной белорусизации, ставшей государственным инструментом принудительной гомогенизации общества на основе идей этнического национализма.

Идеологическая «концепция», насаждаемая в стране с помощью государственных институтов образования и науки, открыто выполняла свои пропагандистские задачи даже тогда, когда политические соратники этих историков — радикальные националисты, потерпев сокрушительное поражение на президентских выборах 1994 г., вынуждены были уйти в непримиримую оппозицию.

Победители — А. Г. Лукашенко и его идеологи не могли примириться с тем, что контролируемые ими государственные институты с помощью «школьной истории» навязывают обществу конфликтные, разделяющие общество идеи и ценности этнического национализма, взятые из арсенала проигравших политических противников. Новой политической элите было очевидно, что постсоветское белорусское общество в подавляющем большинстве своем отвергает проект русофобской этнократии, представляемый оппозицией в качестве единственно возможного для страны политического режима.

Поэтому «национально-государственная концепция истории Беларуси» в ее наиболее одиозных русофобских и антисоветских проявлениях начала постепенно вытесняться из области официальной «школьной истории». После закрепления в конституции страны статуса русского языка как второго государственного начала сворачиваться и «демократическая» белорусизация, навязанная белорусскому обществу коммунистами и этническими националистами в начале 90-х гг. прошлого века. В этот период были предприняты и первые официальные попытки создания общенационального исторического нарратива с использованием ностальгически окрашенных сюжетов советской историографии.

Таким образом, новая «национальная история» оказалась политически востребованной для «научного» обоснования сразу двух соперничавших проектов белорусизации — умеренного, бюрократического и этно-националистического, радикального.

Конструирование сюжетов «национальной истории», независимо от политической ориентации ее творцов, вызывало неизбежную потребность в применении специфических приемов, которые не приемлет научная история, свободная от задач «национального» служения[14]. Например, исторических фальсификаций, подлогов, разрывов причинно-следственных связей и манипуляций с этническими маркировками. Иными словами, тех методов, которые стали уже традиционными для исторического мифотворчества новейшего времени[15].

Собственно, иного и не было дано. У историков государства Беларусь, которое ведет свое независимое существование с 1991 г., других приемов для создания уходящей в древность «национальной истории» попросту не существовало. Это непреложное обстоятельство было продиктовано тем, что в качестве инструмента националистической интерпретации истории выступала идеология белорусского национализма, за которой стояли либо интересы господствующей бюрократии, либо политической оппозиции. В любом случае историческая истина не становилась результатом научного поиска и адекватных интерпретаций исторических источников. Историческая «истина» создавалась в интересах конкретных политических субъектов и в соответствии с тем или иным типом националистической идеологии.

Формируя новый «национальный» нарратив, историки, исследующие события и процессы, происходившие в границах современной Белоруссии, были обречены использовать в своих научных работах националистическую риторику. Более того, многие из них становились ее творцами. Таким образом, процесс исторического мифотворчества являлся одновременно процессом создания двух типов националистического дискурса — бюрократического и этнического.

В результате критерии научности исторического знания подменялись критериями идеологическими, которые свидетельствовали о характерной для работ национально «свядомых» историков «предрасположенности к настоящему». То есть, выражаясь более конкретно, к существующей политической конъюнктуре, обусловленной тактическими зигзагами проводимой в стране «ползучей» белорусизации, или к преследованию интересов одной из противоборствующих сторон.

Так в современной Белоруссии сложилась ситуация, при которой, по словам Э. Хобсбаума, историки оказались в роли тех, кто «производит» прошлое формирующейся политической нации. В результате их деятельности «национальная история» неизбежно превращается в «ретроспективную мифологию»[16].

Учитывая данное обстоятельство, автору при изучении творческих методов, оценок и результатов работы белорусских производителей «ретроспективной мифологии» пришлось в некоторых случаях отойти от академического стиля изложения и прибегать к иронии, использовать литературные образы и оценочные характеристики. Увы, но другого выхода не оставалось, так как автору пришлось иметь дело с такой весьма специфической субстанцией, как национальная «свядомасць» историков, которая идейно питает и эмоционально стимулирует их «научное» творчество и педагогическую деятельность.

Нельзя было не вспомнить при этом и патовую ситуацию, в которой оказались производители «национальной истории». Стремительно отрешившись от идейных уз истории советской, они самозабвенно возложили на себя узы идеологии националистической. Используя великолепный образ, созданный Дмитрием Галковским в его одноименном философском романе, ситуацию, сложившуюся с «национальной историей» и ее производителями, можно охарактеризовать как «бесконечный тупик». Необходимый в данном случае анализ сюжетов «национальной историографии», пребывающей в «бесконечном тупике» мифотворчества, также не способствовал неуклонному соблюдению академической строгости в изложении темы.

Так как предметом нашего анализа являются интерпретации истории, характерные для «ретроспективной мифологии», сосредоточим внимание, прежде всего, на одной из них. Решение о сужении объема исследовательской работы обусловлено задачами сугубо практического характера.

Как уже отмечалось, историческая наука в современной Белоруссии во многом равняется на тот или иной тип национализма, бюрократический или этнический. Какую-либо четкую границу между двумя направлениями, существующими в белорусской историографии, провести довольно сложно в силу существующих националистических конвенций. Что же касается нашего исследования, то для него подобная дифференциация и не требуется.

Для нас главной целью является попытка представить читателю наиболее известные технологические приемы, с помощью которых мифы новейшего времени конструируются в области исторического знания. Такие технологии чаще всего свойственны тому направлению историографии, сторонники которого при создании исторического нарратива используют риторику этнического национализма.

Сделанный выбор объясняется тем, что бюрократический проект формирования новой национальной идентичности не получил еще законченного идеологического обоснования и пребывает в стадии политического становления. Его идейный вектор, темпы и методы реализации, включая «историческую политику», или «политику памяти»[17], не отличаются последовательностью и зависят от многих факторов конъюнктурного и субъективного характера.

Так как для господствующей в стране бюрократии и ее бессменного лидера абсолютной ценностью является политическая власть, то в перечне их идейно-политических приоритетов белорусизации отводится подчиненное место. Привыкший постоянно лавировать и проявлять чудеса идейной и политической мимикрии, этот новый политический класс использует белорусизацию инструментально, в интересах сохранения своей власти как внутри страны, так и с учетом мощного геополитического фактора союзных отношений с Россией. Поэтому официальный исторический нарратив, связанный с «политикой памяти» и политическими интересами белорусской бюрократии, все еще не приобрел завершенных форм «единственно верной» интерпретации «национальной истории».

Что же касается этнических националистов, то для них важными маркерами оппозиционности персонифицированному бюрократическому режиму являются националистическая риторика и символика. Демонстрируя идейную мотивацию своих политических действий, эта немногочисленная популяция радикальных националистов связывает воедино борьбу за власть с пропагандой «национальных» преимуществ этноцентристской белорусизации. Стратегические цели и тактические приемы этого потенциально конфликтного политического проекта, опробованного в 90-х годах прошлого века, твердо запечатлелись в памяти этнонационалистов, и они готовы вновь осуществить его второе, расширенное и исправленное издание.

В отличие от «многовекторной» бюрократии, пытающейся, в меру своих скромных способностей, балансировать между Россией и Западом, политическое поведение оппозиционных националистов отличается завидным постоянством. Их последовательная и твердая ориентация на Запад, с ее неизменной антирусской и антисоветской составляющей, базируется на интеллектуально примитивной идеологии этнического национализма. Средством обслуживания этой идеологии и выступает указанный тип исторического нарратива с отчетливо выраженной мифологической константой. Поэтому нарратив, присущий данному типу историографии, представляет собой наиболее законченную форму идеологической интерпретации сюжетов «национальной истории».

Следует также отметить, что официальный исторический нарратив, призванный к конструированию будущей национальной идентичности, все еще не определился с критериями отличий «нас» от «других». Под «другими» понимаются, прежде всего, Россия и русские. Иначе обстоит дело в историографии, идейно связанной с этническим национализмом. Здесь нужный исторический нарратив с четкими критериями различий «нас» от «других» историки уже сконструировали. «Другие», по их убеждению, это те, кто постоянно угрожают «нам» и поэтому являются чужими, врагами[18].

Однако, прежде чем перейти к рассмотрению характерных примеров «производства» прошлого, инициированного идеями оппозиционного этнического национализма, следует дать общую характеристику проблем, характерных для современной белорусской историографии, как официальной, так и неофициальной.

По утверждению Г. Баттерфилда, мы не должны навязывать наши идеи прошлому, но должны стремиться понять каждую историческую эпоху «в ее собственных категориях»[19]. Однако это непреложное правило исторической науки не распространяется на процесс формирования «национального» исторического нарратива. Его задача как раз и заключается в том, чтобы «осовременить» историю страны с помощью националистической интерпретации событий прошлого. Следовательно, придать массовому историческому сознанию, формируемому в условиях политической независимости, идейную одномерность, присущую «ретроспективной мифологии» современного национализма.

Поэтому «национальная история» Белоруссии как содержанием, так и своей идеологической направленностью отторгает основополагающие традиции западно-русской историографии, положившей начало глубокому профессиональному изучению политического и религиозно-этнического прошлого страны. Так происходит потому, что западно-русская историография является научным антиподом историографии националистической, препятствуя торжеству исторической мифологии национализма, как бюрократического, так и этнического.

Более того, существование западно-русских научных традиций и современная их интерпретация лишают убедительности те идейные аргументы, которые пытается использовать господствующая бюрократия для обоснования своей иррациональной политики белорусизации. Поэтому попытки восстановления историографической преемственности с традициями западно-русской научной школы встречают политические препятствия, которые стесняют свободу ученых, критикующих современный опыт конструирования «удобного прошлого».

Продолжающиеся в последнее время официальные попытки создания национально-государственного нарратива свидетельствуют о неизменности позиции, занятой этой бюрократией в отношении западнорусского историографического наследия. Точно так же, как не признаются аутентично «национальными» русский язык и русская культура, созданные общими усилиями великороссов, белорусов и малороссов, не принимается в качестве «национального» и западнорусский исторический нарратив, имеющий фундаментальное значение для белорусской историографии.

Таким образом, стремление к созданию методологически упрощенной, идеологически ангажированной «национальной истории» является препятствием для формирования исторического нарратива, который с полным основанием можно было бы назвать общенациональным. То есть способным органически вобрать в себя сложность и богатство западнорусской историографии, как дореволюционной, так и современной.

Нарастающий экономический спад и зреющее социальное недовольство политикой деградирующей бюрократической элиты вынуждают ее всемерно наращивать пропагандистскую обработку населения с помощью националистической идеологии. Историческая политика, подчиненная интересам сохранения власти бюрократического класса, учитывает метаморфозы, которые переживает идеология официального национализма, заметно теряющая свою эффективность и прежние возможности манипулирования общественным сознанием.

Предпринимаемые бюрократией попытки реанимировать идеологические опоры своей власти с помощью идей этнического национализма вызывают, в свою очередь, политическую необходимость в белорусизации коллективной исторической памяти. В таких условиях перспективы создания общенационального исторического нарратива, способствующего консолидации политической нации на гражданской, общерусской основе, отодвигаются на неопределенные сроки.

Обращение к историографии определенного нами направления требует краткого экскурса в историю белорусского этнического национализма. Давайте посмотрим, как начинался этот процесс в XX столетии. Маргинальный белорусский национализм, который ставил своей целью «отщепление от общерусского ствола его белорусской ветви и создания из нее особой белорусской нации», появляется на политической авансцене после революции 1905 г. Идеи этого национализма, этнического по своей социальной природе, были привнесены в ряды немногочисленной прокатолической интеллигенции из польской социалистической партии (PPS).

Заимствованные, привнесенные извне идеи национализма давали основания православным современникам сделать вывод о том, что «белорусский сепаратизм почти во всех деталях своих скопирован с галицкого „украинского“ сепаратизма. Идейная связь его с сепаратизмом „украинским“ настолько близка, что у постороннего наблюдателя не остается никакого сомнения, что оба они родились из одного источника»[20].

Уже тогда в нарождавшейся риторике белорусского национализма русские (великороссы) представали как народ принципиально чужой в историческом, этническом и культурном отношении. Поэтому традиционное русское самосознание православных белорусов, история которого простирается от эпохи Средневековья до Новейшего времени, также воспринималось националистами как нечто чуждое, враждебное, пришедшее извне, от имперских «русификаторов» и их пособницы Православной церкви.

Главным политическим и культурным конкурентом националистов являлись православное духовенство и местная западно-русская интеллигенция. Представители указанных социальных групп были ведущими носителями публичного дискурса о едином русском народе, состоящем из белорусов, великороссов и малороссов, и его общем историческом прошлом. Этих-то многочисленных внутренних противников маргинального белорусского национализма и нужно было представить как проводников веры, идей, ценностей и культуры чужого белорусам русского (великорусского) народа.

Столь же ревностно отвергали националисты и результаты научного творчества западно-русской историографии, филологии и этнографии, которые были представлены именами таких известных ученых, как М. Коялович, И. Чистович, П. Жукович и Е. Карский. Фундаментальным трудам этих признанных специалистов, которые в своей исследовательской работе исходили из научно обоснованных представлений об этническом единстве белорусов, малороссов и великороссов, белорусские националисты смогли противопоставить лишь книжку В. Ластовского «Кароткая гісторыя Беларусі», изданную в 1910 г.

Этот интеллектуально примитивный, псевдоисторический опус содержал основной националистический тезис о «белорусском народе», который якобы действовал, по словам «свядомых» историков, в качестве «самостоятельного субъекта исторического процесса»[21]. Так было положено начало формированию исторического нарратива, изначально оказывавшего непосредственное воздействие на становление идеологии этнического национализма, процессу, который продолжается и доныне.

Вот, например, как выглядит исторический нарратив, обслуживающий идеологию этнического национализма в начале XXI столетия. По словам одного из историков, в современной Белоруссии «существуют две историографии: национальная, которая создаёт субъектную историю страны, это значит — видит белорусский народ субъектом собственной истории, … и колониально-российская историография, которая пишет историю Беларуси, исходя из интересов другой страны»[22].

Приведенная цитата удачно характеризует ситуацию «бесконечного тупика» мифотворчества, в который уверенно вошли первые производители «субъектной истории страны» еще в начале XX века. Прошло уже более ста лет. Однако, в среде создателей новой «национальной» историографии по-прежнему господствуют интеллектуально инфантильные представления о том, что профессиональная работа историков должна служить интересам «белорусского народа». В противном случае они попадут в тенета «колониально-российской историографии» и станут служить интересам «другой страны».

Причина столь удручающего инфантилизма заключается в том, что длительное пребывание в состоянии национальной «свядомасці» становится неодолимым препятствием для усвоения навыков научной рефлексии, необходимой для профессионального становления исследователей в области гуманитарного знания. В результате, «свядомыя» историки (исключаем случаи циничного приспособленчества к существующей политической коньюнктуре), оказываются не состоянии критически осмыслить «социально ориентированную практику» создания «субъектной истории страны».

Поэтому «национальная» историография, в которой «социальные функции доминируют над научными», открыто демонстрирует сегодня свой «социально ориентированный» характер, старательно производя «нужный» образ «субъектного» прошлого в интересах «белорусского народа». Иными словами, занимается осуществлением очередной попытки белорусизации истории в политических интересах заказчиков и носителей идеологии этнического национализма. Подчинение научной функции историописания приоритету идеологии, которое с неизбежностью происходит в процессе белорусизации истории, и создает тот «бесконечный тупик» мифотворчества, в котором пребывает «национальная» историографии на протяжении последнего столетия.

Возвращаясь к давней работе В. Ластовского, следует отметить, что предпринятая им попытка обретения опоры в истории и в этнической традиции на основе отрицания общерусского прошлого и русского самосознания белорусов обернулась псевдонаучным курьезом. Столь же мобилизационно провальной оказалась и антирусская ориентация националистической пропаганды. Поэтому в императорской России белорусский национализм так и не получил какой-либо значимой политической поддержки населения Литвы и Белоруссии.

До 1917 г. этнические националисты представляли собой крайне малочисленную группу прокатолической маргинальной интеллигенции, а отнюдь не «белорусское национальное движение», каковым громко именует это весьма скромное сообщество современная белорусская историография. Идейный и политический вес этой плохо образованной интеллигенции, объединенной вокруг малоизвестной газеты «Наша ніва», был социально ничтожен. Идеи завоевания независимости и представления о себе как особом народе, отличном от великороссов и малороссов, не пользовались поддержкой в крестьянской среде, которая, как показывает исторический опыт стран Центральной и Восточной Европы, выступала в качестве основной движущей силы процесса формирования «наций»[23].

Белорусский национализм, представленный в своём социальном измерении маргинальной интеллигенцией, не обладал способностью к организации солидарного этнического поведения и социальной мобилизации масс. Отсутствие перехода от национализма небольшой группы интеллигенции к массовому движению свидетельствовало о том, что ни практика, ни идеология этнических активистов не отвечали социально-политическим, идейным и культурным ожиданиям и потребностям крестьянского, прежде всего православного, населения Северо-Западного края. Как справедливо отмечал польский исследователь Р. Радик, в границах Православной Церкви «никогда не удавалось вызвать белорусского или украинского национального сепаратизма».[24]

Главной же причиной того, что «белорусское национальное движение» так и не возникло в этом регионе империи, стало реальное отсутствие этнического конфликта между белорусами (православными) и великороссами. Современные исследователи признают, что существование межэтнических конфликтов является движущей силой националистических движений.

Исторический миф о таком «движении» был сконструирован в новейшее время с отчетливо выраженной прагматической целью. Историкам, обслуживавшим идеологию белорусского национализма, нужно было скрыть практическое отсутствие такого «нужного» для «субъектной истории страны» явления, как массовая политическая борьба за будущую «незалежнасць». Речь идет об ахиллесовой пяте белорусского национализма, который не может опереться на исторические факты, неоспоримо свидетельствующие о том, что в создании белорусской государственности определяющую и самостоятельную роль в XX столетии играли явления внутреннего, или, «национального» характера. Вот и понадобилось выдумать упоминаемое выше «белорусское национальное движение», ведущее свою мифическую родословную от героев «восстания Кастуся Калиновского».

Этот доморощенный миф XX века свидетельствует о том, что носители национальной «свядомасці» не в силах примириться с тем, что в появлении белорусской государственности ведущую роль сыграли политические явления внешнего, геополитического характера. Уплощенное, идеологически одномерное сознание современных националистов не приемлет сложной исторической реальности, которая не укладывается в тесные рамки «рестроспективной мифологии». Особенно в том случае, когда факты реальной истории XX в. недвусмысленно свидетельствуют о полном политическом бессилии белорусского сепаратизма и бесспорном преобладании сторонников единства Российской империи. И тогда наступает время, когда на помощь удрученным исторической реальностью националистам приходят производители утешительных мифов «национальной истории».

Однако обратимся к научному определению массового политического движения. Под ним понимаются предпринимаемые в течение довольно длительного времени «усилия большого количества людей с целью коллективного решения проблем, воспринимаемых как общие»[25]. Политически незаметная деятельность небольшой группы маргинальной интеллигенции, самочинно претендовавшей на монопольное выражение интересов белорусского народа и его этнического самосознания, под это определение явно не подпадает. Тем не менее, с помощью специального отбора фактов и оценочной интерпретации событий, мифологический сюжет о «белорусском национальном движении» был создан. Мифическое «движение» за «незалежнасць» было представлено читателям как реально существующая в истории «система фактов»[26].

В Северо-Западном крае ведущую роль в производстве этнических различий играл конфессиональный фактор. Церковные границы между белорусами — православными и католиками — проходили внутри одной этнической группы. Белорусы-католики, идентифицировавшие себя в качестве поляков, составляли меньшинство, тяготевшее к Польше и польскому национальному движению. Православное большинство белорусов воспринимало себя русскими и твердо ориентировалось на Россию. В течение второй половины XIX — начала XX вв., исторически сложившаяся внутри этнической группы белорусов общность, основанная на православно-русской идентификации, стала доминирующей.

К этому времени главенствующую роль в общественном сознании православного населения Литвы и Белоруссии стали играть популярные идеи общерусского единства, изложенные в программах правых и монархических партий, в многочисленных материалах церковной и светской печати. Существовало и подлинно массовое политическое движение, объединявшее электорат этих общерусских партий, представители которых, включая православное духовенство и представителей православных братств, неоднократно избирались депутатами Государственной думы от Северо-Западного края[27].

Следовательно, до 1917 г. и позже белорусское население на массовом уровне не испытывало потребности в политическом оформлении своего существования в качестве особой, отличной от великороссов и малороссов этнической группы[28]. Более того, это население, прежде всего, православное, политически позиционировало себя в качестве верного сторонника династии Романовых и единства Российской империи.

Распад единого российского государства и утверждение власти большевиков в центре страны побудили окраинные национальные партии к созданию этнических государств. Первой попыткой реализации идей этнического национализма, предпринятой в условиях германской оккупации, стало провозглашение в марте 1918 Белорусской народной республики. Вызванный исключительно внешними условиями, этот неудавшийся политический проект явился попыткой институционализации этничности в форме независимого от большевистской России государства. Однако действия немногочисленных националистов, направленные на обретение политического суверенитета, не получили поддержку белорусского населения оккупированных немцами территорий[29].

Уже в предреволюционные годы стало очевидно, что принципиальное отрицание русского самосознания белорусов сообщает этническому национализму характер исторической и этнической беспочвенности. Практическое отсутствие социальной базы, необходимой для появления массового политического движения, было во многом обусловлено как антирусской природой этнического национализма, так и его слабым организационным и идеологическим оформлением. После 1917 г. социально-политическое и интеллектуальное бессилие, генетически свойственное этому виду национализма, заставляло его лидеров и адептов искать поддержки у иностранных государств: сначала у кайзеровской, а затем и у нацистской Германии.

Столь же негативным к общерусскому сознанию белорусов было и отношение коммунистической идеологии в созданной российскими большевиками Советской Белоруссии. Произведенное «сверху» большевистское разделение большого русского народа (великороссов, малороссов и белорусов) произвольными политическими границами стало отправной точкой для строительства «титульной белорусской нации». Тогда и понадобилась первая коммунистическая белорусизация белорусов, чтобы вслед за административно-политическими границами появились границы этнические и культурные. Процесс конструирования «белорусской титульной нации» из западно-русского этнического материала начался постфактум, через несколько лет после того, как национальное государство в форме БССР было формально провозглашено.

Белорусизация выступала в качестве политического инструмента, который применяла большевистская диктатура для создания этнических границ, призванных культурно отделить белорусов от великороссов и малороссов. Эта продолжительная культурно-идеологическая кампания осуществлялась в рамках большевистской «национальной политики», проводимой на западных окраинах бывшей Российской империи.

Идейной основой белорусизации стал этнический национализм, адаптированный руководством РКП (б) к «марксистско-ленинскому учению по национальному вопросу». Одной из задач белорусизации стало формирование политизированной этнической почвы, необходимой для строительства социалистической «титульной нации». Для этого белорусские коммунисты использовали организационные, идеологические и финансовые ресурсы наряду с применением политических мер принудительного характера.

Большевистская политика создания этнических границ внутри большого русского народа предусматривала конструирование белорусской этничности, отличной от этничности русской, сформированной православием и общей русской культурой белорусов, великороссов и малороссов. Данное обстоятельство позволило «мелкобуржуазным» этническим националистам стать активными участниками белорусизации, которую проводила Коммунистическая партия Белоруссии в 20-х — начале 30-х гг. XX в.

Правда, временный альянс с коммунистами, заключенный на общей русофобской платформе, официально именуемой «борьбой с великодержавным российским шовинизмом», закончился для «мелкобуржуазных» националистов довольно плачевно. Как и следовало ожидать, они, проявив усердие не по разуму, оказались жертвами политических репрессий НКВД.

Заметное оживление белорусского этнического национализма произошло в годы нацистской оккупации (1941–1944 гг.)[30]. В этот период националисты активно сотрудничали с нацистами и после разгрома Германии бежали на Запад, став в оппозицию послевоенному советскому режиму.

Сторонники современного этнического национализма считают себя преемниками националистов всех предшествовавших им генераций: и дореволюционной, и «титульной», выращенной коммунистической партией, и пронацистской, служившей оккупационному режиму в 1941–1944 гг. Однако политическая и социальная результативность этой всеядной исторической преемственности оказалась, по обыкновению, невелика. Социальная и этническая беспочвенность вместе с унаследованными идейной беспринципностью и русофобией, по-прежнему ставит этнических националистов в положение политических и интеллектуальных маргиналов и, в соответствии с традицией, заставляет искать поддержки у западных государств.

В этой ситуации инструментом оппозиционного конструирования необходимой националистам «коллективной исторической памяти» вновь становится историография с характерными для нее методологическими приемами, идеологическими и ценностными установками.

В постсоветской Белоруссии краеугольным камнем создаваемой «ретроспективной мифологии» служит псевдонаучный тезис о существовании в древности особого «белорусского этноса», который в своем этногенезе принципиально отличается от русских (великороссов). На этом основании отрицается существование древнерусской народности, сформированной государством рода Рюриковичей, православной верой, единой церковной организацией во главе с митрополитом Киевским, общим языком, материальной и духовной культурой.

Задача отделения «древних белорусов» от генетически чуждых им великороссов является сугубо современной, продиктованной целями, которые преследует националистическая идеология — как бюрократическая, так и этническая. Псевдонаучный тезис о существовании особого «белорусского этноса» служит общей опорной точкой, с которой начинается идеологическая развилка двух основных направлений в националистической историографии.

Первое призвано обосновать историческую правомерность осуществления бюрократической политики дерусизации по формуле «два разных народа — два „суверенных“ государства». Второе — утвердить в общественном сознании необходимость реализации этнического проекта национального строительства, выраженного в формуле «два чужих народа — два противостоящих друг другу государства».

Технологические приемы, которые применяют националистические историки второго направления, достаточно просты. Это манипуляции с установлением различий и применением маркировок, основанных на методологически присущей им «предрасположенности к настоящему». Поэтому созданный воображением историков этнонационалистической ориентации особый «этнос» уже в эпоху Древней Руси уверенно маркируется белорусским, чтобы затем, в процессе исторической эволюции, телеологически превратиться в современную «белорусскую нацию». Ведь согласно современным представлениям, свойственным этническому национализму, суверенное государство Беларусь обязано иметь в древности такого же суверенного и этнически «правильного» белорусского предшественника. Историография должна лишь «научно» подтвердить этот тезис националистической идеологии, используемый в противовес декларативной формуле бюрократической внешней политики: «единый русский народ — союзное государство».

Манипуляции с этническими маркировками, осуществляемые с помощью националистической риторики, используются для насаждения искусственных различий и противоречий между этнонимами «русский» и «белорусский». С помощью таких приемов из профессиональной терминологии, с помощью которой исследуются исторические события и процессы в эпоху Средневековья, Нового и Новейшего времени, решительно изымаются научно корректные понятия древнерусский, русский, западно-русский, которые заменяются «национально правильной» маркировкой древнебелорусский и белорусский.

Новые маркировки применяются безотносительно давности появления терминов, их конкретно-исторического содержания, территориального, этнического и официального применения. Вводимая в историографию националистическая риторика начинает подменять собой понятийный научный аппарат, способный обеспечить адекватную научную реконструкцию сложной исторической реальности.

В качестве примеров мы видим, что уже древнерусское Полоцкое княжество чудесным образом становится белорусским. За ним и Великое княжество Литовское, Русское и Жамойтское маркируется как государство белорусское. Затем и Речь Посполитая превращается в очередное политическое и территориальное вместилище все той же белорусской государственности. При этом термины современной политической географии (Беларусь) произвольно проецируются на исторически существовавшие территориально-административные единицы Великого княжества Литовского, Речи Посполитой, а затем и Российской империи. В результате применения националистической риторики на территории этих исторических государств появляется неведомая современникам «Беларусь», которую историки вполне серьезно предлагают рассматривать в качестве субъекта исторического процесса[31].

Следует отметить, что вездесущая националистическая риторика не миновала и сферу конфессиональной истории страны. Брестская церковная уния, принятая в 1596 году, объявляется «национальной» религией белорусов. Традиционному православию, которое на протяжении столетий сохраняло и поддерживало общерусское самосознание предков современных граждан Белоруссии, в этом почетном статусе отказано. Оказывается, что вера эта не «национальная», белорусская, а русификаторская, московская[32].

В целом же, наиболее мифологизированным периодом «национальной истории» является XVI столетие. О событиях и процессах этого времени созданы возбуждающие воображение националистов новейшие «европейские» мифы о «белорусском Возрождении», «золотом веке Беларуси», о «Реформации, заложившей основы белорусской нации» и пр. В связи с этим стоит вспомнить и духоподъемный миф о существовании «многовековой белорусской государственности», приводящий туземных градоначальников в состояние «административного восторга».

Нельзя не заметить, что по мере приближения к нашему времени националистическая риторика «свядомых» историков все чаще приобретает идейную антирусскую направленность. Появляется и легко узнаваемый «образ врага» белорусов — русских (великороссов). В итоге неизбежным результатом русофобски мотивированного мифотворчества становятся риторические утверждения о том, что войны Великого княжества Литовского и Речи Посполитой с Московским государством являлись не только агрессией русских против государства белорусского народа, но и геноцидом этого народа во второй половине XVII в.[33]

Те же антирусские убеждения не позволяют «свядомым» историкам отнести Российскую империю к формам «своей государственности». Поэтому разделы Речи Посполитой представлены читателю как агрессивный «захват Беларуси Российской империей». В результате этого тяжкого исторического преступления: «Беларусь была превращена в российскую колонию. Ожидавшее ее свободное и светлое европейское будущее оказалось перечеркнуто коварным и жестоким российским деспотизмом».

Ответом на первобытные страхи, вызванные фантастическими образами ужасного «российского деспотизма», становится создание мифов о героях и жертвах «национальной истории». В основе подобного мифотворчества лежит известный тезис националистической идеологии о непримиримом антагонизме, существовавшим между «угнетенным белорусским этносом» и его вековым «угнетателем» — Российской империей.

Для доказательства исторического существования этого конфликта используется миф о «русификации»[34], ранее изобретенный советской историографией и слегка модернизированный в связи с идеологическими потребностями новой «субъектной истории страны». Прагматика этого мифа преследует цель представить религиозно-этническую и культурно-образовательную политику, которую проводило российское правительство в Литве и Белоруссии в XIX — начале XX в., в последовательно негативном свете.

Эмоционально-идейный уровень негативности, заложенный в прагматике мифа о «русификации», зависит от типа националистической риторики, бюрократической или этнической, которой придерживаются «свядомые» историки. Для характеристики «русификации» они используют, в основном, эмоционально насыщенные эпитеты — «насильственная», «фронтальная», «тотальная» и т. д.[35] В идеологическом аспекте миф «русификации» характеризует имперскую политику России в категориях «колониального» и «национального угнетения». Так современному читателю преподносится очередной «завершенный мифологический сюжет». Действия российского правительства предстают перед ним как целенаправленные политические решения, принимаемые с коварной целью «денационализации» белорусов и принудительного превращения их в великороссов[36].

В результате «угнетенный белорусский народ» оказался не только жертвой имперской колониальной эксплуатации, но и подвергся этническому насилию и даже лингвоциду со стороны императорской России. Соучастником этого исторического этнокультурного преступления националисты назначают Православную церковь, которая, по их мнению, являлась послушным орудием «царизма» в деле ассимиляции белорусов.

Таким образом, применение в историографии указанных технологических приемов «различий и маркировок» является отличительной чертой исторического нарратива, призванного не только обслуживать, но и формировать идеологию белорусского этнического национализма. Следовательно, придавать соответствующее «научное» обоснование проекту строительства новой национальной идентичности: «два чужих народа — два противостоящих друг другу государства».

Нельзя не заметить, что «национально свядомым» историкам порой трудно примириться с содержанием своих трудов, мифологизирующих историческую реальность. Их притягивает и одновременно отталкивает созданный их воображением образ «Беларусі» как несчастной жертвы колониального российского гнета. Для избавления от возникающего при этом когнитивного диссонанса им приходится прибегать к целительным идеологическим средствам. Фантомные боли творцов «национального нарратива» стали врачеваться с помощью анестезирующей героической мифологии[37].

Результатом преодоления приобретенного психического дискомфорта стала интерпретация немногочисленного польско-католического восстания 1863 г. как «великого события» белорусской истории, положившего начало «национально-освободительной» борьбе за «незалежнасць»[38]. При этом произошла обычная для националистической историографии подмена понятий и этнокультурных маркировок. Оказывается, что в этом восстании, направленном на восстановление независимой Речи Посполитой в границах 1772 г., преследовались «белорусские национальные» цели[39]. Или, по утверждению национально «свядомага» историка М. Бича, в нем «проявилось течение белорусского национально-освободительного движения во главе с Калиновским»[40].

Подобные выводы свидетельствуют о том, что национальная «свядомасць», приобретенная некоторыми белорусскими историками, обладает удивительным методологическим эффектом. Она выполняет роль особой познавательной оптики, с помощью которой эти историки становятся «духовидцами» и «тайнозрителями» событий далекого прошлого, подлинный «национальный» смысл которых был сокрыт от современников. Иными словами, эти «духовидцы» усматривали в действиях и манифестах повстанцев 1863 г. такие далеко идущие политические перспективы, о которых сами недальновидные участники восстания даже и не подозревали.

Вооружась чудесной оптикой «свядомасці», позволившей обрести дар особой телеологической «прозорливости», историки, в частности, М. Бич, сумели высмотреть, вопреки фактам, белорусское «национально-освободительное движение» и в этом, казалось бы, сугубо польском, восстании. Выходит, что польские повстанцы и Калиновский, не ведая, что творят, прокладывали из своего исторического далека светлый путь к блаженной белорусской «незалежнасці». Правда, весьма своеобразно, — вешая «во имя Польши» сотни белорусских крестьян, сжигая крестьянские дома и разоряя их хозяйства.

В этой связи нельзя не упомянуть и ту трагикомическую ситуацию, в которой неизменно оказывались как советские, так и «свядомыя» историки, писавшие о восстании 1863 г. Приверженность идеологии обязательно приводила и приводит их к политическому конфузу, очевидному для непредвзятого исследователя.

Так, идеологически предписанное, марксистско-ленинское неприятие самодержавной России заставляло советских историков совершать акт невольного социального «предательства» — становиться в этом восстании на сторону «эксплуататоров» и «классовых врагов». Иначе и не получалось, так как оценивая положительно «революционно-демократическое» восстание польского дворянства и шляхты, историки неизбежно противопоставляли свою идейную позицию «классовым» интересам белорусского крестьянства, эксплуатируемого панами и подпанками.

Еще более ревностное, негативное отношение к императорской России заставляет нынешних, культивирующих «свядомасць» историков, бездумно совершать «предательство» национальное. Воспевая «восстание Кастуся Калиновского», они, с идейно заданной неизбежностью, становятся на сторону национальных угнетателей белорусского народа — польского дворянства и шляхты, исторически выступавших в ассимиляторской роли полонизаторов.

Трагикомизм ситуации в том, что в обоих случаях заданная идеологическая оптика обрекает историков на «предательство» подлинных интересов «класса» или «народа», от имени и в защиту которых они силятся выступать, но неизменно оказываются на стороне их политических врагов.

Для того, чтобы доказать обратное, «свядомыя» историки прибегают к помощи магической оптики национализма. Чудеса исторической прозорливости, позволяющие игнорировать недвусмысленные свидетельства многочисленных исторических источников, творятся с помощью активного использования националистической риторики.

Поэтому в восстании, направленном на освобождение Польши в границах 1772 г., прозреваются «национальные белорусские цели», преследуемые польскими повстанцами. Оказывается, здесь уже было совсем рукой подать до создания Калиновским независимой белорусской государственности. Но в дело вмешался проклятый «царизм», приславший в восставшую «Беларусь» Муравьева-вешателя, и все пошло прахом. Едва не случившуюся «незалежнасць» от России и Польши пришлось спешно отложить до лучших времен.

Чтобы придать наукообразность этому мифологическому сюжету «субъектной истории страны», «свядомыя» историки интерпретируют факты разрозненных выступлений отрядов польско-католической шляхты как «национально-освободительное» восстание белорусского народа, направленное против российских угнетателей. Их болезненное воображение, распаляемое воинствующей русофобией, порождает фантастические образы героических белорусов, которые бросили смелый вооруженный вызов своему всесильному национальному врагу — Российской империи. Народным вождем антироссийского восстания назначается польский шляхтич В. К. Калиновский, скромная политическая роль которого в качестве одного из деятелей польского революционного подполья, раздувается до гротескных, буффонадных размеров[41].

И этому аномальному явлению есть вполне рациональное объяснение. Националистам, как историкам, так и оппозиционным политикам, нужен яркий, привлекательный образ «героя», который можно преподнести в качестве общенационального символа, способного объединить и мобилизовать разрозненное и пассивное белорусское общество на почве агрессивной русофобии и радикальных антироссийских настроений. Если в современной Украине эту роль успешно выполняет параноидальный националист Степан Бандера и его кровавые подельники, то в Белоруссии торжественная презентация подобных преступных особей в качестве общенациональных «героев» неизбежно вызовет негативную реакцию как в обществе, так и у нынешних власть предержащих.

Для оппозиции выдвижение в качестве объединяющих символов нации одиозных «героев» — националистов, сотрудничавших с нацистами во время оккупации страны, — политически проигрышный вариант. Но политическая нужда в подобных персонажах, призванных исполнять историческую роль великих предтеч, отцов-основателей современной «белорусской нации», всегда есть и, как правило, нужда острая. Коли нет своих, этнически безупречных героев и творцов «национальной» культуры, в таковые верстаются герои и творцы польские. Вот и Калиновский, извлеченный из исторического забытья в советское время, в наши дни был превращен, с помощью новейших средств вербализации и визуализации, в актуальный мифологический персонаж «национальной истории»[42].

Викентий Константин Калиновский, пропагандист, один из руководителей польского восстания в Северо-Западном крае

Теперь понятно, почему идейно-символические и мобилизационные функции, которые у националистов украинских традиционно возлагаются на образ Бандеры и его патологических подручных, белорусские националисты возложили на этого провинциального деятеля польского восстания. Да и наследие, оставленное Викентием Калиновским, было, с их точки зрения, вполне подходящим — апология революционного террора, социальный и политический популизм, патологическая русофобия и ярко выраженные симпатии к унии.

Благо, и стараться в создании образа нужного им «героя» не было никакой надобности. Белорусская советская историография и пропаганда вкупе с творческой интеллигенцией давно справились с этой несложной задачей. О «пламенном революционере» Калиновском писали в советских исторических учебниках, монографиях и популярных книжках. Его именем названы улицы, ему поставлены памятники, созданы скульптуры и написаны картины, выдержанные в лучших традициях социалистического реализма. Одним словом, высокоидейный и художественно выполненный миф о первом белорусском «революционном демократе» был уже сотворен, оставалось только обновить его в соответствующем национальном духе и творчески использовать для достижения своих идейно-политических целей.

Исторические мифы в наше время широко используются в качестве инструмента как для мобилизации масс, так и для провоцирования социально-политических конфликтов. В нашем случае мобилизационный эффект подобной исторической мифологии достигается путем формирования негативной этнической солидарности, конструируемой на почве русофобии.

Однако последствия такой солидарности оказываются разрушительными для общества. Она создается искусственно, как целенаправленная реакция на образ внешнего и внутреннего «врага» в лице России, русских и этнических белорусов с русским самосознанием. История и нужна для того, чтобы «образ врага» выглядел устрашающе и убедительно. Борьба с таким «врагом» должна освящаться героическим нарративом и становится главным мотивом в процессе создания этнической нации, пропаганде защиты ее интересов и формировании национальной идентичности.

Нельзя забывать о мифе как о школе имморализма и жестокости. Историческая мифология культивирует этническую мораль, которая жестко разделяет мир на «своих» и «чужих», по отношению к которым все дозволено. В частности, русофобский миф культивирует исторические обиды, провоцирует жажду мести, поощряет ненависть, агрессию, межэтнические конфликты. Вот и в прагматике мифа «восстания Кастуся Калиновского», внедренного в массовое историческое сознание, наглядно выразилась социальная и нравственная патология, свойственная этническому национализму. В основе этой патологии лежит культ политического насилия, романтизация революционного террора и русофобия. Основной идеологический посыл этого мифа заключается в том, чтобы навязать представление о существовании исторической враждебности «белорусского народа» к самодержавной России, что, в конечном итоге, и вылилось в «героическое» вооруженное восстание.

Поэтому поражение польского мятежа преподносится как трагедия белорусского народа[43]. С этого момента «ретроспективная мифология» получает более отчетливую прагматическую направленность и новые идеологические импульсы. Восстание «Кастуся Калиновского», которому производителями «национальной истории» предписана роль «великого события», стало отправным, «сакральным» толчком для развития фабулы очередного мифологического сюжета. На этот раз речь идет о творении новейшего мифа о самоотверженной борьбе «белорусского народа» за «незалежнасць», выпадающей на период второй половины XIX — начала XX в.

Сюжет его таков. Свободолюбивый «белорусский народ», будучи «субъектом собственной истории», не смирился с поражением восстания и продолжил борьбу «за волю и лучшую долю», но уже в русле общероссийского революционного движения. В результате угнетенный, но не сломленный русификацией, «самостоятельный белорусский этнос» в процессе противостоянии с колониальным «царизмом» трансформировался в современную «нацию». Роль авангарда народной борьбы за свободу и «незалежнасць» сыграло упомянутое «национально-освободительное движение», которое и привело созревшую для свободы «нацию» к обретению долгожданной государственности. Сначала в форме непродолжительной Белорусской народной республики, а затем и в виде более долговременной БССР[44]. Нынешняя «незалежнасць», полученная в результате распада Советского Союза, выступает как закономерный итог самоотверженной борьбы за свободу, которую целенаправленно вел «белорусский народ» в течение последних полутора столетий.

Идейная преемственность, которую демонстрируют сменяющие друг друга мифологические сюжеты «национальной историографии», подчинена решению главной задачи — созданию «субъектной истории страны». Однако, историографическое творчество «свядомых» историков, приверженных идеям этнического национализма, приводит их к очередному конфузу, на этот раз, методологическому.

Идеология, принятая на вооружение этими историками, предписывает «белорусскому народу» как «субъекту собственной истории» роль целеустремленного и неутомимого борца за обретение суверенной государственности. Только вот в достоверной истории Российской империи (например, в восстании 1863 г., в отношении к монархии и к белорусскому национализму начала XX столетия) этот «субъект» вел себя совершенно иначе, нежели велит ему идеология, питающая производство мифов истории «собственной».

Своим «неправильным» историческим поведением «белорусский народ» последовательно разрушает методологический фундамент «субъектности», на котором зиждется помпезное здание «национальной историографии». Действительно, как создавать истинную, то есть «субъектную историю страны», если сам «субъект» этой «истории» в своем абсолютном большинстве выказывает себя как сторонник единства России, упорно желающий жить под скипетром династии Романовых!

Впрочем, могло ли быть иначе, если воображаемая «субъектная история», провиденциально, сквозь века, ведущая к обетованной «незалежнасці» — это антирусская и антироссийская «история» людей и государств, существовавших на территории современной Белоруссии. Такова идеологическая направляющая «национальной историографии», которая принципиально отрицает исторически эволюционирующее русское самосознание «белорусского народа» и, вдобавок, приписывает ему перманентно враждебные отношения с Московским государством и Российской империей.

В создаваемом ныне коллективном мифе «национальной истории» Белоруссии символическому ряду героических борцов, положивших живот свой за будущую «незалежнасць», противостоит демоническая фигура виленского генерал-губернатора «Муравьева-вешателя»[45]. Создание муравьевского мифа и эволюция его прагматики — яркий пример того, как мистификаторские и мифотворческие технологии «работают» в историографии и политической пропаганде на протяжении многих лет, начиная с советских времен и до сегодняшнего дня.

Вот, например, как использовался устрашающий муравьевский миф для обоснования политики советской белорусизации в конце 20-х гг. прошлого века. Тогда М. Н. Муравьеву отводилась роль палача-русификатора, беспощадно уничтожавшего белорусский язык и растоптавшего белорусскую науку и культуру, которые переживали период своего очередного «возрождения». Следовательно, жесткие меры советских белорусизаторов, изгонявших русский язык и русскую культуру, якобы силой навязаных белорусам «вешателем» Муравьевым, должны были восприниматься населением как ответные действия, не только политически необходимые, но и нравственно оправданные. В негативном свете муравьевского мифа принудительная советская белорусизация представала перед обществом как подлинно «национальная» политика, которая восстанавливает историческую справедливость, грубо попранную великодержавными русификаторами.

Так, А. И. Хацкевич, председатель Национальной комиссии ЦИК БССР, в сентябре 1927 г. при обсуждении доклада «О белорусизации госаппарата» заявлял, например, следующее: «Самым тяжелым периодом для белорусского языка и белорусской культуры был период Муравьёвщины (Муравьёв — это царский генерал, который был послан для подавления революционных вспышек, как его называли „Муравьёв-вешатель“). Он не только вывел белорусский язык из государственных учреждений, в которых он, кое-где сохранился в провинции, но он вешал за разговор на белорусском языке. Им был закрыт белорусский университет в Вильне. Закрыт Белорусский сельскохозяйственный институт в Горках, все средне-учебные заведения, которые существовали в то время, были им закрыты. Это период является самым тяжелым периодом удушения белорусского языка, белорусской культуры»[46].

Неудивительно, что сотворенный советскими историками и пропагандистами образ Муравьева — реакционера, классового врага, палача «нашей и вашей свободы» отнюдь не канул в лету вместе с породившей его идеологией и пропагандой. В наше время мы наблюдаем своеобразное возрождение этого исторического мифа, на который, в связи с растущей антирусской мотивацией, возлагаются дополнительные идеологические, мировоззренческие и пропагандистские функции. Теперь слегка модернизированный муравьевский миф служит целям пропаганды идеологии этнического национализма, демонстрируя новому поколению Белоруссии образ исторического врага белорусской свободы и душителя мифического белорусского «возрождения» XIX в.

Правда, в отличие от исторически невежественного коммунистического белорусизатора Хацкевича, современные производители «ретроспективной мифологии» обладают учеными степенями и званиями. Однако генетическая идейная связь, существующая между ними и малограмотными партийными функционерами далеких 20-х годов XX в. прослеживается со всей очевидностью.

Взять хотя бы для примера работы о восстании 1863 г. упомянутого ранее доктора исторических наук М. Бича. Этот белорусский историк выступил в роли ведущего производителя «национального нарратива». Изобретенная им техника изготовления нового способа «презентации исторической реальности» не отличалась особой интеллектуальной изысканностью. Сложившиеся в советской историографии классовые оценки восстания и последовавших за ним событий были слегка модернизированы с помощью новейшей националистической риторики.

Если идеологически правильное понимание событий Муравьёвского времени открывалось партийному функционеру Хацкевичу в результате директивно предписанного озарения, то М. Бич приходил к подобным же эвристическим прозрениям иным, строго «научным» путем. Новые смыслы и цели в событиях восстания 1863 г. он и его «свядомыя» единомышленники обнаруживали, как уже отмечалось, с помощью особой телеологической оптики, вызывавшей, правда, привычный когнитивный диссонанс как у самих «духовидцев», так и у потребителей «ретроспективной мифологии».

Иначе и быть не могло, так как героический миф о «восстании Кастуся Калиновского» для пущей убедительности и претензии на глубину научного постижения темы толковался амбивалентно. С одной стороны, это великое событие «национальной истории», открывавшее тернистый путь к «незалежнасці», к которой издавна стремился угнетенный «белорусский народ». С другой — глубокая коллективная травма, которую нанесла свободолюбивому «белорусскому этносу» самодержавная Россия[47].

Так, согласно утверждению М. Бича: «В восстании 1863–1864 гг., которое в тех условиях почти не имело шансов на победу, проявилось мужество, решимость и жертвенность многих сынов Белоруссии в борьбе за волю илучшуюдолю народа. Среди них как подлинный национальный герой выделяется К. Калиновский»[48]. Однако виленский генерал-губернатор создал для повстанцев в Литве и Белоруссии условия «ужасного террора, предательства и шпионства». В результате «герой» Калиновский «попал в руки Муравьева» и был казнен. На этом героическая часть мифа о восстании «за волю и лучшую долю» завершается и начинается часть трагическая. Открывается время скорбей, постигших непокоренный «белорусский народ».

И здесь мы с удивлением узнаем, что результаты обширной созидательной деятельности М. Н. Муравьева оказались для белорусского населения края не менее «ужасными», чем пресловутые «жестокие репрессии» в период борьбы с мятежом. «После подавления восстания в западных губерниях, — с горечью отмечал М. Бич, — началась длительная полоса политической реакции и тотальной русификации, был установлен режим исключительных законов. Жестокими репрессиями были уничтожены те ростки белорусского национально-культурного возрождения, которые возникли в 40–50-е гг., и надолго искоренены все проявления революционной и возрожденческой деятельности. С восстанием связано и закрытие единственного в то время высшего учебного заведения в Белоруссии — Гори-Горецкого земледельческого института[49]. До конца своего существования самодержавие так и не разрешило открыть хотя бы одно высшее учебное заведение, что отрицательно сказалось на формировании интеллигенции, развитии науки и культуры Белоруссии»[50].

На основании сказанного можно сделать вывод о том, что назначенный антигероем «национальной» истории виленский генерал-губернатор являет собой не столько персональное зло, сколько зло концентрированное, национальное, воплощенное в самодержавной, исторической России. Вот почему «свядомыя» историки и пропагандисты, наделяя исторического Муравьева чертами негативного мифологического персонажа, продолжают индоктринацию муравьевского мифа в массовое историческое сознание современной Белоруссии.

Националисты нуждаются в постоянном воспроизводстве такого устрашающего образа, так как в действующей системе идеологических координат «герой» Калиновский и «антигерой» Муравьев, как наиболее мифологизированные персонажи «национальной» истории, неразрывно связаны друг с другом. Прагматика мифа о «восстании Кастуся Калиновского» во многом держится на этой оппозиции, и исчезновение антигероя ведет к ее постепенному разрушению и кризису актуальной русофобской символики.

В сущности, производителей «национальной» истории не интересуют подлинная биография и деятельность двух совершенно несопоставимых по масштабу реальных исторических личностей — графа Муравьева-Виленского и В. К. Калиновского[51]. Как не интересуют их и конечные цели борьбы, которую вели М. Н. Муравьев и В. К. Калиновский. Ведь из источников известно, что первый боролся за то, чтобы Белоруссия оставалась русской и православной, второй, — чтобы Белоруссия стала польской и униатской. Выходит, что с позиций сегодняшнего дня граф Муравьев-Виленский одержал убедительную победу, а вот дело Калиновского и его соратников оказалось проигранным и в прошлом и в настоящем. Однако подлинные результаты и последствия тех далеких исторических событий националисты идеологически не приемлют. Политический интерес для них представляют только мифы «субъектной истории», которые создаются учеными сторонниками этнического национализма с конкретной целью манипулирования массовым сознанием населения.

Поэтому образы Муравьева и Калиновского, ставшими опорными символами в коллективной мифологии «национальной истории», вполне устраивают режим «памяркоўных» бюрократов, склонных, как уже отмечалось, к симбиозу с идеями этнических националистов. Не противоречат эти мифы и целям «ползучей» дерусизации, призванной постепенно, с помощью мифологизированной истории утвердить новую национальную идентичность населения по формуле «два разных народа — два „суверенных“ государства».

Вот почему в год двойных юбилейных дат — 150-летия кончины Михаила Николаевича Муравьева-Виленского и 220-летия со дня его рождения — вместо заслуженных памятников и торжественных чествований в нынешней Белоруссии ему по-прежнему достается ожидаемое молчание официальных лиц. Предсказуемо безмолвствует по этому поводу и начальствующая бюрократия Союзного Государства России и Белоруссии. Впрочем, нуждается ли память о графе Муравьеве в казенных славословиях, организованных нынешними строителями «белорусской нации»? Даже если бы таковые и произошли, то устроенные торжества явились бы для власть имущих субъектов «ползучей» белорусизации делом противоестественным и не прибавили бы должного уважения к памяти великого реформатора.

В этой связи хотелось бы заметить, что для белорусских националистов, как бюрократических, так и этнических, казус Муравьева обладает крайне неприятными и не зависящими от них свойствами. Дело в том, что в отличие от Калиновского, имя Михаила Николаевича Муравьева не требовалось извлекать из исторического забытья усилиями сонма мистификаторов-историков, пропагандистов и «мастеров культуры» разных эпох. Личность и дела виленского генерал-губернатора в подобных квазитворческих усилиях совершенно не нуждались.

Преобразования, совершенные талантом, волей, умом и энергией графа Муравьева-Виленского, были настолько значимы для исторических судеб России, Белоруссии и Литвы, что предать их забвению было практически невозможно. Поэтому идейным и политическим врагам Муравьева во все времена оставалось только одно — превратить его память в злобную и бездарную карикатуру, путем создания отталкивающего и одновременно устрашающего мифа.

В наши дни белорусские националисты, в отличие от своих советских предшественников, уже не в силах обладать монополией на историческую истину. Историческое мифотворчество, с помощью которого создается «национальная история» Белоруссии, ее оценки, сюжеты и персонажи, в международном научном собществе воспринимается критически. Стоит только привести слова Т. Боллентайна, который называл историю «служанкой нации» и заявлял о необходимости «спасти историю от нации»[52]. Поэтому в наше время «национальная история» уже не рассматривается как научный вид историописания. «Национальный нарратив» остается уделом тех историописателей, которых не обременяют нормы научной истории[53].

Безусловная приверженность историописателей этим нормам является альтернативой «бесконечному тупику» мифотворчества, в котором закономерно очутилась «национальная» историография, производящая «субъектную историю страны». Примером такой научной альтернативы является формирующася в России, Белоруссии и Литве историография о графе Муравьеве-Виленском, основанная на корректной методологии, которая позволяет научно осмыслить масштаб, глубину и смысл решений, принятых виленским генерал-губернатором. Число таких публикаций растет с каждым годом.

Это отнюдь не попытки развенчания муравьевского мифа, созданного в советской и модернизированного в «национальной» белорусской историографии. Интеллектуальное убожество содержательных аспектов этой мифологии не требует каких-либо серьезных критических усилий. Научный же интерес представляют скорее мотивы формирования, эволюция и прагматика муравьевского мифа за долгие десятилетия, прошедшие со времени его изобретения. Особенно в постсоветский период, когда этот исторический миф стал обслуживать идеологию этнического национализма.

По настоящему серьезной и сложной научной задачей в настоящее время является изучение многоаспектной управленческой деятельности Муравьева-Виленского в 1863–1865 гг. и ее исторических последствий для России, Литвы и Белоруссии. Разумеется, что при этом необходимо учесть и западно-русское историческое наследие. В свое время представители западно-русской историографии многое сделали для того, чтобы многогранная деятельность виленского генерал-губернатора была представлена в исследованиях, сборниках документов и материалах Муравьевского музея, которые были опубликованы перед Первой мировой войной.

Сегодня мы продолжаем этот трудный исследовательский путь, на котором стремление к адекватным интерпретациям истории «Муравьевского времени» должно стать основным мотивом работы историков. Научная убедительность таких интерпретаций является необходимым условием достижения достоверности исторический знаний о жизни и деятельности графа Муравьева-Виленского. Для подлинного увековечения его памяти других аргументов, при идеологических предпочтениях действующего в Белоруссии политического режима, пожалуй, пока и не нужно.

Предложенный читателю экскурс в сферу белорусского национализма и производного от него исторического мифотворчества преследовал еще одну немаловажную цель. Современному читателю необходимо было показать, что новая националистическая историография, которая пришла на смену советской, с методологической точки зрения так и не вышла за пределы идеологического осмысления исторических фактов. Следовательно, известную нам мифологическую интерпретацию событий «Муравьевского времени» нельзя отнести к «научному виду историописания».

В связи с этим возникает насущная необходимость применения новых методологических подходов, которые позволяют осуществить убедительную научную интерпретацию событий и процессов, происходивших в Северо-Западном крае в 1863–1865 гг. Прежде всего, необходимо представить теоретическую основу объяснительной модели, которую предстоит использовать в нашей работе. Предлагаемая объяснительная модель опирается на теорию и методы исследования, которые характерны для практики изучения проблем «внутренней колонизации»[54].

Новый ракурс исследования, позволяющий выяснить сущность отношений, которые складывались в Северо-Западном крае между российским государством, польско-католическим меньшинством и православным крестьянским большинством, представляется научно продуктивным. Именно поэтому изучение трансформаций, которые претерпели указанные отношения в результате системных реформ М. Н. Муравьева, получает необходимое теоретико-методологическое обоснование в опыте современных исследований «внутренней колонизации России». Установленный ракурс исследования позволит также выявить специфику тех принципиальных перемен, которые внес М. Н. Муравьев в практику управления Северо-Западным краем, осмыслить и оценить результаты его многогранной реформаторской деятельности[55].

При этом возникает необходимость обращения к традициям западно-русской историографии, представители которой, в частности А. И. Миловидов, долго и плодотворно изучали событийно насыщенную деятельность М. Н. Муравьева в Северо-Западном крае. Представляется, что сочетание двух подходов, современного, связанного с изучением проблем «внутренней колонизации», и традиционного, западнорусского, позволит выработать научное понимание проблем, связанных с деятельностью М. Н. Муравьева по усмирению и реформированию Северо-Западного края в 1863–1865 гг.

Начнем с того, что отношения, сложившиеся между польско-католическойэлитойирусско-православным населением после присоединения этого региона к Российской империи, определяют существование такого регионального явления, как «внутренний» колониализм. Методологию исследования этого явления предлагает А. Эткинд, для которого определяющим моментом в понимании феномена «колониальной ситуации» является отношение к знакам различий, конституирующим власть. С точки зрения А. Эткинда, колониальная ситуация базируется на культурной дистанции между теми, кто обладает властью, и теми, кто подвергается эксплуатации. Нет культурной дистанции — нет колониальной эксплуатации. Эта дистанция маркируется разными средствами: расовыми, этническими, лингвистическими, религиозными, юридическими − одним словом, культурными[56].

В данном случае различия между господствующим польским дворянским меньшинством и крестьянским православным большинством носили сословный, конфессиональный, культурный и этнический характер. Существование указанной культурной дистанции между польско-католической элитой и эксплуатируемым русско-православным большинством позволяет охарактеризовать Северо-Западный край как регион, имевший признаки внутрироссийской польской колонии.

Это был особый тип колониального господства, воссозданный самим российским государством, при котором польско-католическая элита, не обладая политической властью, получила легальную возможность экономически эксплуатировать русское (белорусы и малороссы) православное большинство и держать «господствующее» православие на западных окраинах империи в «униженном» положении[57].

Легитимность социально-экономического и культурного господства польской колониальной элиты имела своим законодательным источником власть российского императора. Уникальность ситуации заключалась в том, что в качестве субъекта колониальной эксплуатации на территориях, присоединенных от Польши, выступала не российская имперская администрация, а туземное польско-католическое дворянство. В этой связи можно говорить о существовании такого регионального феномена, как туземный польский колониализм, политически зависимый от Российской империи.

Иосиф Семашко, митрополит Литовский и Виленский

Объектом колонизации и экономической эксплуатации являлось, в свою очередь, русское православное крестьянство, или по определению митрополита Иосифа Семашко, «население русское, белорусского или малороссийского наречия»[58]. Культурная дистанция, маркировавшая крепостническую эксплуатацию русского крестьянства Северо-Западного края, ясно осознавалась и российской общественностью, и российской бюрократией.

Вот как, например, осмысливалась колониальная специфика этого региона империи автором статьи, помещенной в газете «Северная почта»: «Крестьяне этого края, сравнительно с крестьянами великороссийских и малороссийских губерний, остались и до последнего времени в исключительном положении. Крепостное право не могло не казаться им тяжелее, нежели в других частях России, так как оно вышло из насильственного покорения их чужеземцами, и так как над ними удержалась личная власть владельцев, чуждых им по племени, по языку и большей частью по религии, владельцев, которых прежнее безграничное самоуправство неизгладимо сохранилось в преданиях отцов их и в их собственной памяти»[59].

Указанные представления о колониальном характере отношений, которые сложились в Северо-Западном крае, разделяли не только публицисты и историки славянофильского и западно-русского направления[60]. Подобные взгляды были характерны и для представителей российской имперской администрации. Среди них следует назвать виленских генерал-губернаторов М. Н. Муравьева, К.П. фон Кауфмана, попечителя Виленского учебного округа И. П. Корнилова, губернаторов П. Н. Шелгунова, В. Н. Веревкина и др.

Эти администраторы, глубоко и основательно занимавшиеся обустройством крестьянского быта и просвещением сельского населения, так описывали признаки колониальной эксплуатации, которой подвергалось русское крестьянство Северо-Западного края. «Повсеместное угнетение и ополячение крестьянского сословия», «гнет и унижение» со стороны «панов и помещиков», «польско-католическое иго, господствовавшее над русскими», «ополячение и окатоличение» сельского населения, которое «забито, уничтожено, приведено страшным и продолжительным угнетением здешних панов в самое уничижительное положение». Отмечали они также то презрительное высокомерие, с которым польское дворянство традиционно относилось к русским крестьянам, называя их «хлопами», а православие — «хлопской верой».

Русские военные, служившие в Северо-Западном крае, были поражены отношениями, которые существовали между польскими помещиками-католиками и русскими православными крестьянами. Генерал-лейтенант З. С. Манюкин оценивал положение крестьян как заслуживающее «самого глубокого сочувствия. Подчиненные помещикам, чуждым им по происхождению и религии, чуждым по традициям и обычаям, они испытали все, что только испытал черный человек на плантациях устьев Миссисипи». По словам генерал-майора В. Ф. Ратча: «если крестьяне были русские по вере, то пан смотрел на них как на схизматиков; а на крестьян вообще смотрел как на домашних животных, на быдло»[61].

Аналогичную точку зрения на отношения, сложившиеся между русскими крестьянами и польскими помещиками, высказывал и М. Н. Муравьев в докладной записке императору Александру II: «Различие в вере, в языке народа с верой и языком помещиков, приобретение имений большей частью посредством покупок, разъединили эти два сословия до того, что владельцы считали крестьян за грубую, неразумную рабочую силу, не заботясь ни о нравственном, ни об умственном их развитии.

Политические убеждения польских помещиков и доказанная веками их нетерпимость к чужим исповеданиям исключали всякое снисхождение, а весьма дурного качества почва земли, требующая усиленного труда, за исключением некоторых уездов Ковенской губернии, способствовала к обременению крестьян отяготительными повинностями»[62].

Унизительный опыт длительной «панской неволи», то есть экономической, полицейской и судебной власти помещиков над крестьянством, не был забыт. Следы этой «неволи» проявлялись на бытовом уровне, в психологии и поведении сельского населения, когда, по свидетельству представителей российской администрации, «крестьяне здешнего края… по вкоренившемуся обычаю, введенному польскими помещиками, целуют тем лицам руки и даже ноги»[63].

По утверждению А. Эткинда, культурная дистанция конструируется усилиями властной стороны[64]. Однако различия, характерные для колониальных отношений, существовавших в Литве и Белоруссии, были отнюдь не российского происхождения. Генезис культурной дистанции имеет автохтонный характер, так как указанный регион относился к типу реликтовых внутренних колоний, прошедших долгую историческую эволюцию, прежде чем приобрести развитые формы к середине XIX в.

Начало польской колониальной экспансии, положившей начало формированию культурных различий, связанно с событиями, последовавшими после заключения Кревской унии 1386 г. и издания Городельского привилея 1413 г.

Особенности процесса становления колониальных отношений заключались в том, что начало их связано с миссионерской деятельностью римско-католического духовенства на территории Великого княжества Литовского, в котором русское православное население и древнерусская культура были преобладающими.

Следует отметить, что по своему этническому характеру Римско-Католическая церковь была польской. В Великом княжестве Литовском эта Церковь, пришедшая с миссией из Польши, получила статус господствующей, так как великий князь литовский стал католическим государем. Православная церковь, как историческая Церковь подавляющего большинства западно-русского населения, оказалась в положении веротерпимой.

Образование Речи Посполитой усилило процесс проникновения польского католичества на территорию Великого княжества Литовского. Начавшийся процесс окатоличения западнорусской элиты с неизбежностью приводил её к усвоению высокой польской культуры, которая отделяла магнатов и шляхту от культуры западно-русской, остававшейся достоянием низших социальных слоев населения[65].

Постепенный переход большей части православного населения в унию придал формировавшейся на протяжении XVII — первой трети XIX в. культурной дистанции определенную специфику, в целом усилив социокультурные различия между ополяченной местной шляхтой и эксплуатируемым крепостным крестьянством. Поэтому процесс полонизации западно-русской шляхты явился, по сути, процессом формирования новых колониальных отношений.

Таким образом, первые признаки колониальной ситуации, основанной на крепостной эксплуатации крестьян, сформировались на территории Великого княжества Литовского в период интеграции его в состав Речи Посполитой. Решающую роль в конструировании указанных признаков сыграли государство Речи Посполитой и Римско-католическая церковь.

Вхождение западно-русских земель в состав Российской империи и упразднение Брестской унии на Полоцком соборе 1839 г. усложнили и усилили процессы этнокультурной и конфессиональной маркировки колониальной эксплуатации крепостного населения. Причиной этому стала политика Российской империи на землях, отошедших к ней после разделов Речи Посполитой 1772–1795 гг.

По утверждению Б. Н. Миронова: «Первым основным принципом на инкорпорированных территориях являлось сохранение существовавшего до вхождения в состав России административного порядка, местных законов и учреждений, отношений земельной собственности, верований, языка и культуры». Вторым краеугольным принципом «национальной политики империи» Б. Н. Миронов называет «широкое сотрудничество имперского правительства с нерусскими элитами, которые в большинстве своем получали права русского дворянства»[66].

Опыт реализация названных принципов на территории Литвы и Белоруссии позволяет сделать вывод, что культурная дистанция, характерная для колониальных отношений, существовавших в Речи Посполитой, не только сохранила свои отличительные особенности, но и получила новые импульсы к дальнейшей эволюции. В этом кроется известная парадоксальность ситуации, существовавшей на западных окраинах Российской империи в конце XVIII — первой половине XIX в.

Этническая и социокультурная политика империи, особенно в период правления императора Александра I, способствовала воспроизводству региональных колониальных отношений, придавая им новое политическое измерение. Оказывали воздействие на эти региональные процессы и внешнеполитические обстоятельства. После 1815 г. для Литвы и Белоруссии роль своеобразной внутренней «митрополии» стало выполнять Царство Польское, включенное в состав Российской империи по решению Венского конгресса.

Что же касается социально-экономических отношений, то крепостное право и привилегии туземной шляхты, юридически закрепленные Статутом Великого княжества Литовского (отменен в 1840 г.), получили свое подтверждение в российском законодательстве. Польская шляхта бывшего княжества, юридически доказавшая свое привилегированное социальное положение, получала права российского дворянства и, следовательно, сословные льготы и привилегии, к которым относились, в первую очередь, исключительные права на землю и крепостных крестьян[67].

Римско-католическая церковь, утратив часть своих исключительных привилегий, согласно Своду законов 1832 г., была наделена правовым статусом «покровительствуемой»[68]. В результате духовенство этой церкви по-прежнему выступало в роли ведущего субъекта латинизации унии (до 1839 г.), полонизации шляхты и западно-русского католического крестьянства[69].

Таким образом, Российской империей были воссозданы социальные и правовые институты, которые оказывали непосредственное воздействие на формирование колониальных отношений в Литве и Белоруссии. Еще одним парадоксальным результатом реализации принципов этнической и социокультурной политики империи в этом регионе стал ирредентизм местного польско-католического, дворянского меньшинства, интересы которого вступали в конфликт с интересами безопасности Российского государства.

О причинах, побуждавших местное дворянство желать воссоединения Северо-Западного края с Царством Польским, довольно точно высказался в 1865 г. будущий генерал-губернатор края А. Л. Потапов: «Можно сказать, что Литва со времени подданства России, ни на минуту не покидала надежды на близкое соединение с Польшей. Надежда эта питалась самым способом управления страной, постоянно поблажавшим польским симпатиям. … хотя провинции вошли в состав империи, но законы, язык, права и льготы для привилегированных сословий остались те же; сама администрация, за исключением генерал-губернатора, была чисто польская, а римско-католическая религия поставлена была в положение религии исключительно покровительствуемой и, таким образом, поляки продолжали жить прежними своими традициями…

1815 год еще более раздражил панов Литвы против правительства русского. В состав вновь созданной Польши Литва не вошла и, значит, не воспользовалась либеральными началами, лежавшими в основе государственной жизни нового Царства. Правительство, как бы сочувствуя положению Литвы и желая хотя отчасти смягчить всю тягость нового положения страны, — сосредоточило в Варшаве всю служившую в армии молодежь Литвы и из них же сформировало Литовский корпус, все высшие и низшие должности страны заместило польскими уроженцами, и главное управление Литвы подчинило наместнику Царства Польского; в отношении воспитания и просвещения, под покровительством попечителя Виленского учебного округа князя А. Чарторыского, допустило основание целой массы училищ с явной целью воспитания молодежи в духе польском, и чувству ненависти ко всему русскому»[70].

Для внутренней и внешней безопасности империи последствия такой «национальной политики» оказались во многом негативными. В целом же новые имперские институты власти до начала 30-х гг. XIX в. не столько конструировали, сколько юридически фиксировали те культурные различия, которые существовали между польско-католической элитой и крепостным западно-русским крестьянством. Польское восстание 1830–1831 гг. внесло известные коррективы в традиционную имперскую политику на западных окраинах России. В 1839 г. была упразднена Брестская церковная уния, что позволило кардинально изменить конфессиональную ситуацию в регионе[71]. Следует отметить, что упразднение Униатской церкви произошло только на территории Западного края Российской империи. В Царстве Польском Униатская церковь была сохранена и просуществовала до 1875 г.

Теперь численно доминирующей Церковью в Литве и Белоруссии стало «господствующее» русское православие, а «терпимое» польское католичество осталось в меньшинстве[72]. Как следствие, мирное воссоединение более полутора миллионов униатов с Русской православной церковью еще резче разделило польско-католическую, помещичье-шляхетскую элиту и крепостное, теперь уже православное, западнорусское крестьянство[73].

На парадоксальность сложившихся колониальных отношений, которые обусловили особый характер господства польской дворянско-католической элиты над русским православным крестьянством, указывал известный ученый славяновед А. Ф. Гильфердинг: «Но где видела история пример, чтобы народность, господствующая в государстве, народность его создавшая, была в одной части этого государства подавлена другой, покоренной народностью? … его дано было осуществить России, которая в течение трех поколений могла сносить, чтобы под ее властью, в пространных областях ее державы, русская народность была подавляема, преследуема и даже уничтожаема меньшинством иноземцев. И это она допускала в тех самых странах, где началось гражданское развитие русского народа, где так долго сосредотачивалась его государственная жизнь и его просвещение!»[74].

Увеличению культурной дистанции способствовало и российское образование, которое получало польское дворянство в Виленском университете, учебных заведениях Белорусского, а затем и Виленского учебного округа[75].

Нельзя не отметить в связи с этим и начавшиеся непоследовательные и неэффективные процессы интеграции региона в состав Российской империи, которые были инициированы правительством в ответ на польское восстание 1830–1831 гг[76].

Реакцией на действия российского правительства стало усиление протестных настроений среди местной колониальной элиты, которая по-своему оценивала культурную дистанцию между ней и государственной властью. Сложилась ситуация, когда, по словам А. Эткинда, произошло совпадение амплуа угнетателя и притесняемого. Например, часть доминировавшей в крае польско-католической элиты не примирилась с утратой государственной независимости и воспринимала российскую монархию как политического врага, а своё положение оценивала в категориях национального и культурного угнетения[77].

Духовенство и епископат Римско-католической церкви не желали признать утрату своих исключительных привилегий, которыми они обладали в Речи Посполитой, и принять свой новый правовой статус церкви, хоть и «покровительствуемой», но только «терпимой». Еще труднее для них было признание «господствующего» статуса православия, которое, с точки зрения «истинной» Римско-католической церкви, было церковью «схизматической»[78].

Таким образом, многослойный характер противоречий и совпадений стал отличительной особенностью культурной дистанции, которая установилась между Российским государством, Православной церковью и русским крестьянством, с одной стороны, польской элитой и Римско-католической церковью — с другой. Кроме того, польское меньшинство Северо-Западного края после 1815 г. оказалось в положении ирреденты, то есть стало частью этнической группы поляков, отделенной от Царства Польского административными границами. Новое территориально-административное устройство бывшей Речи Посполитой переводило губернии Северо-Западного края (территории бывшего Великого княжества Литовского) в категорию российских. В то же время Царство Польское, созданное по решению Венского конгресса в 1815 г., сохраняло свое особое политическое устройство, основанное на «династическом соединении с Россией»[79].

Возникший в итоге сословно-этнический ирредентизм, возглавляемый дворянством и римско-католическим духовенством, придавал колониальным отношениям в этом регионе империи уникальный характер. Борьба за независимость Польского государства, которую в разных формах вели эти привилегированные социальные группы, была неразрывно связана с борьбой за установление польского политического господства в Северо-Западном крае[80]. Освободительные цели, которые преследовал польский ирредентизм, имели своей обратной стороной сохранение и воспроизводство колониальных отношений, исторически сложившихся на территории бывшего Великого княжества Литовского.

Очередным примером двойственного характера польского ирредентизма стало восстание 1863 г. Общей целью восстания (как и в 1830–1831 гг.) было отторжение Литвы, Белоруссии и губерний Юго-Западного края от Российской империи и утверждение на этой территории власти возрожденного польского государства в границах 1772 г.[81]

«Отвоевать Западную Русь — вот что составляло с самого начала главную, существенную задачу всего польского движения. Точка опоры была Варшава, но цель — Вильна и Киев»[82]. По сути, речь шла о реализации польского имперского проекта, призванного восстановить колониальное господство «метрополии» — Царства Польского над своими «домашними»[83] колониями — Северо-Западным и Юго-Западным краем[84]. С победой восстания эти туземные польские колонии, существовавшие в рамках Российской империи, должны были обрести самостоятельное политическое существование под властью освобожденной «митрополии».

Результаты восстания 1863 г. оказали, в свою очередь, решающее воздействие на состояние культурных различий, маркировавших как отношения колониальной эксплуатации крестьянства, так и практику отношений Российского государства и Православной церкви с польской элитой и католичеством Северо-Западного края. Ключевую роль в том, что культурная дистанция решительно сократилась в пользу Российского государства, русского населения и Православной церкви сыграли отмена крепостного права 1861 г. и реформы, проведенные виленским генерал-губернатором М. Н. Муравьевым.

Таким образом, «тезис внутренней колонизации» стал теоретической основой объяснительной модели, применяемой в нашем исследовании. В результате сделанного методологического выбора появилась, с одной стороны, возможность последовательно рассматривать политико-административные, социально-экономические, конфессиональные, культурные и этнические аспекты муравьевских реформ под одним углом зрения[85].

С другой стороны, теоретически обоснованное использование понятия «внутренняя колония», применительно к ситуации Северо-Западного края, позволило сформировать понятийный аппарат исследования. При изучении деятельности М. Н. Муравьева использовались такие понятия как обрусение, деколонизация, модернизация, реконкиста, наполненные конкретным историческим содержанием.

Поставленная методологическая задача, преследующая целью изучение многогранной деятельности М. Н. Муравьева под одним углом зрения, вызывает в свою очередь необходимость выяснения вопроса, указанного в заголовке. Речь идет о проблеме, которая начала осознаваться российской бюрократической элитой накануне восстания 1863 г. Суть ее сводилась к выявлению социально-этнического субъекта, которые должен определять идентичность Северо-Западного края. Кто это должен быть: польская помещичье-шляхетская и чиновничья элита или подвластное ей западно-русское крестьянство?

От ответа на этот вопрос зависело представление о том, чей этот край, польский или русский, и каковы должны быть в таком случае приоритеты и идейно-нравственные основания региональной имперской политики. От того, будет ли край признан русским или польским зависело положение польской ирреденты и связанное с ней будущее колониальных отношений, которые сложились между польским дворянством и русским крестьянством. Если позиция польской ирреденты в этом вопросе была принципиальной и неизменной, что, собственно, и подтвердило восстание 1830–1831 гг., то отношение российской политической элиты к вопросу идентичности Северо-Западного края не отличалось твердостью и последовательностью.

Данное обстоятельство усугублялось не только нарастающими политическими волнениями в Северо-Западном крае, но и отсутствием у правительства внятной политической стратегии по усилению российского суверенитета над этим важным для безопасности империи регионом[86].

Специфика исторической ситуации заключалась в том, что включение в состав Российской империи белорусско-литовских земель, находившихся на её западных окраинах, на протяжении XIX − начала XX вв. сопровождалось постоянной борьбой за установление политических, конфессиональных и этнолингвистических границ. Результаты этой борьбы должны были определить принадлежность территории и населения этих земель либо к Польше, либо к Российской империи.

Данный регион имел особое геополитическое значение для противоборствующих сторон — российского правительства и польского национального движения, так как именно в этом месте находился эпицентр исторического русско-польского спора о господстве над Западным краем империи. Здесь, как в фокусе, сосредоточились геополитические интересы России и Западной Европы.

В указанном регионе формировались движущие силы польского ирредентизма, постоянно возникали политические, религиозные и этнические противоречия и конфликты. После Царства Польского Северо-Западный край был вторым по значимости центром польского сепаратизма в Российской империи.

Кроме того, территория региона находилась на стыке цивилизаций, культур, религий и этнических групп. В этом цивилизационном пограничье встречались «западные» культуры — польская, литовская и латышская — с культурами «восточными» — великорусской, белорусской и малороссийской. В сфере образования и коммуникаций сталкивались кириллица и латиница, что усиливало дифференциацию между культурами и конфессиями. Особую роль в регионе традиционно играло многочисленное и экономически влиятельное еврейство.

Все эти факторы придавали Северо-Западному краю своеобразие и уникальность, осложняя решение вопроса об определении его идентичности, а, следовательно, и обоснования исторических и политических прав враждующих сторон на регион. Таким образом, вопрос о государственной принадлежности Северо-Западного края, ставший предметом восстания 1863 г., является многоаспектным, так как имеет в своей основе сложный комплекс политических, этнокультурных, конфессиональных и социально-экономических отношений.

Представления о польской идентичности Литвы и Белоруссии, бытовавшие в то время среди российской элиты, определялись не только исторической принадлежностью этого региона к Речи Посполитой. Местная элита — дворянство и католическое духовенство − состояла в основном из поляков и ополяченных белорусов и литовцев. Её численность не превышала 6 % населения западных губерний, но польское меньшинство занимало при этом доминирующие позиции в Северо-Западном крае Российской империи[87]. Туземное дворянское сословие региона империи состояло из магнатов, крупных помещиков и многочисленной мелкой шляхты, «паўпаночкаў», или иначе «падпанкаў»[88].

Следует отметить еще одно важное обстоятельство. Почти 2/3 дворян Европейской России проживали на территории Литвы, Белоруссии и Правобережной Украины. Удельный вес дворян среди населения составлял в Виленской губернии 6,04 %, в Гродненской — 4,9, в Минской — 6,03, в Могилевской — 4,19, в Витебской — 3,8 %.

В этническом и социальном отношении дворянство Северо-Западного края не было однородным. В официальных документах этого периода дворяне фигурируют как лица «польского» и непольского («русского», «остзейского») происхождения. По социальному положению дворяне, владевшие землей и крестьянами, по приблизительным подсчетам В. М. Зайцева, к 60-м годам XIX в. составляли около 14 % дворянского сословия белорусско-литовских губерний. Остальные 86 % дворян либо имели в своей собственности небольшие участки земли, либо арендовали ее у помещиков, либо добывали средства к существованию службой или работой по найму. В правительственных документах этого периода местное дворянство фигурирует как собственно дворянство и как шляхта. К дворянам правительство относило помещиков и тех чиновников и офицеров, чьи предки владели имениями, населенными крестьянами.

Под шляхтой подразумевались все те, кто не владел земельной собственностью или имел в собственности землю, но не населенную крестьянами. Среди местных помещиков преобладали дворяне, которых правительство относило к лицам «польского происхождения». По данным МВД, в 1862 г. в Виленской, Гродненской, Минской, Могилевской и Витебской губерниях из 9929 проживавших там помещиков 9261 являлись дворянами «польского происхождения». В их владении до отмены крепостного права находилось 1 131 669 душ крестьян, что составляло 77 % всех владельческих крестьян этих губерний. Наибольший удельный вес непольских помещиков был в Витебской губернии (12, 55 %), наименьший — в Минской губернии (1, 89 %)[89].

Находясь в абсолютном меньшинстве среди населения Северо-Западного края, дворяне — этнические поляки и ополяченная шляхта составляли, тем не менее, 85 % помещиков Виленской, 95 % Гродненской, 78 % Ковенской и 94 % Минской губернии[90]. «Насколько польское дворянство являлось преобладающим над русским в материальном отношении, — писал известный исследователь А. И. Миловидов, — за это говорят собранные в конце 1863 г. статистические данные, по которым оказалось, что почти 3/4 земельного, т. е. главного богатства края (земледельческого по своему положению), принадлежало помещикам польского происхождения»[91].

Утратив в 1772–1795 гг. политическую власть над белорусскими и литовскими землями, магнаты, помещики и часть шляхты приобрели в Российской империи привилегированный статус дворянства, сохранив своё социально-экономическое, религиозное и культурное господство над русским (белорусским и малороссийским, до 1861 г. крепостным) населением края[92].

Следует отметить, что административный аппарат в Северо-Западном крае также в основном состоял из чиновников, принадлежавших к польскому дворянству. По утверждению Н. Цылова, «все второстепенные власти, как административные, так и судебные, все низшие инстанции, непосредственно управлявшие городскими и сельскими обществами, находились издавна в целом Западном крае, не говоря уже о Царстве Польском, в руках чиновников польского происхождения»[93].

Как отмечал известный российский славяновед А. Ф. Гильфердинг: «Источник польского вопроса находится в западных губерниях, в господстве там польского шляхетского меньшинства над русской народностью. … Прямым следствием такого положения дел было то, что горсть „чужеземцев“ и отчасти туземцев, перешедших в их лагерь, в течение большей половины текущего столетия с напряжённой энергией и успехом работала в русском крае во имя Польши и для Польши, работала во всех сферах его политической жизни: религиозной, учебной, административной, экономической и общественной. Польская среда пользовалась всеми преимуществами русского привилегированного сословия и в то же время враждебно относилась ко всему русскому»[94].

Социально-экономическое и культурное доминирование польского дворянства в Северо-Западном крае с неизбежностью провоцировало его на решение вопроса о восстановлении власти политической. Эпицентром политической борьбы за восстановление государственности в границах 1772 г. являлось Царство Польское, в котором традиционно начинались антироссийские восстания. В период, предшествовавший восстанию 1863 г, политическим выражением единства интересов дворянства Царства Польского и Западного края стало стремление к нарушению территориально-административного устройства Российской империи.

Идейным обоснованием оппозиционного поведения регионального дворянства служило представление о польской идентичности Северо-Западного края, который рассматривался в качестве восточного региона Польши, «забранного» Россией. Движимое идейно-патриотическими мотивами, польское дворянство «домашних» колоний ставило своей целью административное присоединение Западного края к Царству Польскому. Территории, объединенные Люблинской унией 1569 г. в Речь Посполитую, должны были вновь обрести свое историческое единство в рамках Российской империи [95].

Господствовавшие в дворянской среде представления о польской идентичности края нашли свое политическое выражение в региональном ирредентизме, — движении за присоединение Западного края к Царству Польскому. Мощным импульсом к появлению открытого дворянского ирредентизма послужили антиправительственные выступления в Царстве Польском в 1861 г. Оправившись после поражения восстания 1830–1831 гг., польское дворянство в конце 50-х гг. вновь встало на путь политического противостояния с российским правительством.

Наместник Царства Польского граф Ф. Ф. Берг отмечал: «Приуготовление умов к восстанию обнаружилось еще в 1859 году, когда стали появляться в крае эмиссары, высылаемыми революционными комитетами из Лондона и Парижа с печатными инструкциями для распространения революционной пропаганды. Богатая молодежь, воспитывающаяся за границей, возвращаясь на родину, тоже привозила с собой разные превратные понятия, бывшие тогда в Европе в ходу. И проявлению этого отчасти содействовал и граф Красинский, во время предсмертной болезни князя Паскевича исправлявший должность наместника, созвавши неофициальным образом большую часть польского дворянства и объявивши им, что вскоре дана будет Царству конституция с присоединением к нему Западных губерний»[96].

В начале 1861 г. в Варшаве начались антиправительственные политические демонстрации, которые были охарактеризованы МВД как «небывалое доселе безоружное восстание». В секретном «Историческом очерке событий», составленном МВД по горячим следам, в конце 1862 г. довольно объективно описывалась ведущая роль туземного дворянства в политических протестах, которые охватили часть польского населения Западного края. Начинался новый этап политической борьбы за территориальную принадлежность Северо-Западного края, в авангарде которого вновь выступила польская колониальная элита.

По сведениям, которыми располагало МВД и III отделение собственной его императорского величества канцелярии: «Предводители революционного движения в Царстве Польском стремились подкрепить свое дело извне — возбуждением к нему участия западных держав, посредством распространяемых в иностранной прессе нареканий на Россию, а внутри государства — развитием революционной пропаганды и привлечением к ней жителей, особенно Западного края: Литвы, Волыни, Подольской, Киевской и двух белорусских губерний.

Сколь ни доказана историческими данными неосновательность притязаний польской народности в вышеупомянутых местностях, как ни ограниченно в них население собственно польского происхождения, пропаганда, обращенная непосредственно к этому меньшинству, составляющему наиболее образованные классы населения: дворянство, духовенство, чиновничество, учащиеся, имела быстрый успех. Вскоре после событий, совершившихся в Варшаве 13 и 15 февраля, проявилось в главных пунктах западных губерний заметное к ним сочувствие. …

Жители призывались к пожертвованию известной части доходов с имений на дело освобождения общей отчизны: денежные складки пересылались тайными путями к заграничным злоумышленникам; внушалось о необходимости сближения образованного класса людей с чернью, преимущественно поселянами, с целью проводить между ними нелюбовь к правительству и ненависть к русским. Мало-помалу стали появляться траурная одежда и эмблематические знаки народной скорби. Появились возмутительные стихи, речи, воззвания всякого рода, частью даже подложные. …

Политические манифестации постепенно усиливались и разнообразились. Они выражались служением панихид по убиенным в Варшаве, пением в церквах патриотических гимнов, празднованием годовщин, напоминающих о главных событиях и деятелях в прежних польских восстаниях, ношением и насильственным принуждением других носить траурные одежды, шумными и многолюдными процессиями, неуважением властей, нарушением их приказаний, поношением и даже оскорблением военного мундира»[97].

В Литовских губерниях первым выказал солидарность с участниками антиправительственных выступлений в Царстве Польском брестский уездный предводитель дворянства Гажиц, по желанию которого была совершена панихида по убитым в Варшаве. В столице Северо-Западного края г. Вильне первая торжественная панихида была отслужена по заказу виленского уездного предводителя дворянства графа И. Тышкевича. Вслед за Вильно панихида по убитым в Варшаве была совершена по желанию белостокского уездного предводителя дворянства Саковича. Панихиды по убитым в Варшаве состоялись также в Гродно, Ковно, Витебске и Могилеве[98].

Для генерал-губернатора Северо-Западного края В. И. Назимова было очевидно, что антиправительственные манифестации в форме торжественных панихид устраиваются дворянством. Однако отправление панихид запрещено не было и дворянство без всяких помех могло устраивать их по лицам, которые, с точки зрения правительства, были нарушителями общественного порядка.

Бездействие В. И. Назимова продолжалось недолго, так как до сведения генерал-губернатора было доведено высочайшее повеление, из которого следовало, что действия жителей края «крайне прискорбны государю императору и что его величество изволит надеяться и желать, чтобы возобновление таковых на будущее время допускаемо не было»[99].

На основании столь ясно выраженного желания императора генерал-губернатор В. И. Назимов обратился в МВД с предложением отстранить графа Тышкевича от занимаемой выборной должности виленского уездного предводителя дворянства. В апреле 1861 г. по повелению императора Александра II граф был уволен. Эта мера вызвала особую демонстрацию протеста со стороны местного дворянства, которое прибыло в Вильно для участия в дворянских выборах. Они поднесли графу Тышкевичу благодарственный адрес, подписанный 46 дворянами. Назимов на этот раз вынужден был выслать за пределы Виленской губернии четырех дворян, бывших главными участниками этой акции. Был отстранен от занимаемой должности и белостокский уездный предводитель дворянства Сакович[100].

Однако меры, предпринятые губернатором, не произвели должного успокоительного эффекта. Дворянство на время прекратило участие в панихидах, но затем стало активно участвовать в пении патриотического польского гимна «Boże, coś Polskę» в костелах Северо-Западного края. В этом гимне излагалась молитва Богу об избавлении литовских губерний от власти русской, (возврати свободу и отечество, освободи от цепей этого тирана), соединении их с Польшей и о процветании (двух слившихся народов) новой Польши. Как отмечал А. В. Белецкий: «Из Вильны пение возмутительного гимна распространилось постепенно и на другие города края. В июне его пели уже везде. С особенным усердием пели его в больших городах. И не в одном месте простой народ говорил, что литовские губернии скоро будут присоединены к Польше»[101].

С 1861 г. в городах Северо-Западного края началось празднование годовщины Люблинской унии 1569 г. Политические цели проводившихся в честь дня воссоединения Литвы с Польшей манифестаций наглядно выразились в прокламации, которая распространялась в Вильне в 1862 г.: «Братья соотечественники! Годовщина утверждения на Люблинском сейме в 1569 году вечного союза под свободным знаменем Белого орла и Погони трех родственных народов: Польского, Русского и Литовского, событие, которое в прошлом году доказало всему свету, что отечество наше живет во всех обширных древних пределах своих и подготовляет народ звуками песни „Boże, coś Polskę“ ко всеобщему восстанию для восстановления навсегда своей независимости»[102].

Убедившись в слабости администрации, польское дворянство литовских губерний приступило к выполнению своих планов по административному воссоединению Западного края с Царством Польским, пытаясь использовать для этого легальные механизмы дворянского самоуправления.

Органами реализации сословных привилегий российского дворянства являлись, согласно закону, их губернские корпорации[103]. Учитывая, что в губерниях Северо-Западного края большинство дворян являлись поляками, эти элитные корпорации (в качестве органов сословного самоуправления) становились социальными институтами польской ирреденты.

Согласно российскому закону, дворянские губернские корпорации имели право заниматься решением вопросов местного самоуправления[104]. Однако претензии польского дворянства «домашних» колоний выходили далеко за рамки дозволенной легальности и приняли общегосударственный, политический характер. Уже в 1861 г. был заготовлен проект адреса о воссоединении западных губерний с Польшей, с которым дворянство шести губерний Северо-Западного края намеревалось обратиться к императору Александру II. Предполагалось подписать этот проект на дворянских губернских съездах и направить на высочайшее имя.

Непоколебимая сословная самоуверенность монопольно выступать от имени всего населения края, включая и русское православное большинство, выражена в этом польском проекте с такой силой и первобытной непосредственностью, что есть смысл процитировать его целиком.

«Всемилостивейший Государь! Драгоценнейшая привилегия дворянства, собранного для выборов, есть право повергать на всемилостивейшее вашего императорского величества воззрение все жизненные вопросы и потребности края. Пользуясь этим единственным законным путем, мы, дворяне Виленской губернии, исполняем наш долг[105].

Со времени благополучной и беспримерной унии (Люблинская уния 1569 г. — А.Б.) будучи соединенными с Польшей в единый народ, в течение стольких веков общей жизни и славы, имея с ней общий язык, предания, цивилизацию, единство целей и стремлений к равноправию всех исповеданий и общественных сословий, будучи между тем вопреки желанию нашему разделены политически, мы чувствуем, что восстановление этого единства есть необходимое условие дальнейшего исторического развития нашего края.

В этом то и заключается источник той глубокой скорби, которая, не будучи подавленная действием времени, переполняет болезненным чувством сердца всех жителей Польши в древнейших ее пределах. Скорбь эта проявлялась бесконечным рядом отчаянных усилий и тайных заговоров; ныне же, пренебрегая тайными путями, она, подобно наводнению широко разлилась и достигла отдаленнейших своих пределов. Проявления же этой беспредельной скорби и отчаяния суть следствия раздела нашего злополучного отечества. От воли вашего императорского величества зависит исторгнуть не только народ польский, но и само правительство из того ложного состояния и взаимного недоверия, в котором обретаются оба народа почти целое столетие!

Уповая на правосудие монарха, который признал уважительной одну из наших главных потребностей и, удовлетворяя нашим желаниям, дал свободу миллионам крепостных людей, мы осмеливаемся просить о восстановлении древней унии Литвы с Царством Польским, ибо в этом заключается нравственный залог нашего счастья и пламеннейшие желания нашего народа. Будучи уверены, что искреннее выражение чувств есть вместе с тем и доказательство беспредельного уважения благородного народа к великодушному монарху, мы подписываем нынешнее заявление пламеннейших наших желаний и жизненных потребностей страны»[106].

Политические цели дворянского ирредентизма, сформулированные в этом документе, позволяют выявить его колониальную специфику, которая коренным образом отличала это движение от ирредентизма итальянского. В Италии сторонники ирредентизма, возглавляемые Дж. Гарибальди, имели широкую социальную базу и боролись за воссоединение территорий с итальянским населением. Польский ирредентизм в Северо-Западном крае представлял собой движение «первого сословия», которое ставило своей целью присоединение к Царству Польскому непольских земель Западного края с преобладающим русским (белорусы и малороссы) православным населением. Одна из его целей заключалось в том, чтобы политически закрепить господство польского привилегированного меньшинства над русским крестьянским большинством путем административно-территориального воссоздания Польши в границах 1772 г.

О проекте дворянского адреса государю стало известно правительству, и Назимов, согласно высочайшему повелению, в ноябре 1861 г. приказал отложить дворянские выборы в Северо-Западном крае до снятия военного положения, установленного в соответствии с указом от 9 августа 1861 г.

Так как приближались дворянские выборы в других губерниях Западного края, в которых дворянство принадлежало «преимущественно к польскому населению», правительство, учитывая, что «в означенных губерниях продолжалось еще политическое волнение умов», приняло решение отложить дворянские выборы «вплоть до усмотрения». По высочайшему повелению выборы были отложены в Могилевской, Витебской, Волынской и Минской губерниях[107].

Однако там, где запретов на проведение выборов не было, польские дворяне воспользовались представленной законом возможностью. В сентябре 1862 г. дворяне Подольской губернии Юго-Западного края во время выборов составили адрес на имя императора, в котором просили присоединить в административном отношении Подолию к Царству Польскому[108]. В нем также безапелляционно утверждалось, что желание присоединиться к Польше является «одним всеобъемлющим желанием края»[109]. Реакция императора Александра II оказалась незамедлительной. Последовало высочайшее повеление о том, что «если сказанный адрес окончательно состоится, закрыть собрание за постановление противное закону и посягающее на целостность государства»[110].

Петр Александрович Валуев, министр внутренних дел Российской империи

Политический вызов, брошенный польским дворянством Подолии, поставил правительство в непростое положение. Министр внутренних дел П. А. Валуев во всеподданнейшей записке императору, основанной на сведениях В. И. Назимова, сообщал, что в случае снятия «военного положения в городах Вильно, Гродно и Ковно дворянство этих губерний не замедлит войти с ходатайством о производстве выборов и при настоящем настроении умов всего польского дворянства в Западном крае можно предполагать, что оно воспользуется этим случаем, чтобы заявить пред Вашим Величеством о тех несбыточных желаниях и надеждах польской революционной партии, которые еще в недавнее время выражены были дворянством Каменец-Подольской губернии»[111].

По сведениям, которыми располагал В. И. Назимов, дворянские адреса для императора были составлены по указаниям Парижского центрального комитета и доставлены из Варшавы. «Адресы эти, — отмечал Назимов, — имеют целью заявить перед Европой единодушное домогательство всех этих губерний выразить форменный и явный протест против настоящего положения польской нации и против той системы и тех порядков, которые установлены правительством, и, по поводу такого протеста, поднять на первом европейском конгрессе вопрос о страдальческом положении 10 миллионов народонаселения, ожидающего терпеливо и с покорностью присоединения к своему отечеству, оставаясь до времени под скипетром того же самого монарха»[112].

По утверждению Назимова, план действий для предстоящих дворянских выборов был разработан гродненским предводителем дворянства графом Виктором Старжинским[113] по указаниям из Парижа, где находился центр польской эмиграции. Согласно этому плану, все другие дворянские корпорации Западного края, а именно Виленская, Гродненская, Ковенская, Витебская, Могилевская, Волынская и Киевская, должны последовать тому же примеру и выступить с прошением царю о присоединения этих губерний к Царству Польскому. Польский сословный ирредентизм должен был продолжаться вплоть «до получения от русского правительства удовлетворительного ответа на все требования дворянства»[114].

Император ознакомился с выводами, сделанными министром внутренних дел, и, несмотря на противоправные действия подольского дворянства, повелел допустить выборы в Минской губернии в ноябре 1862 г., а в Могилевской губернии в течение февраля или марта 1863 г.

Владимир Иванович Назимов. Виленский, гродненский и ковенский генерал-губернатор (1855–1863)

Дальнейшие события подтвердили правильность сведений, которыми располагал виленский генерал-губернатор. В ноябре 1862 г. Минское дворянское собрание, следуя примеру польских дворян Подольской губернии, выразило желание представить Александру II адрес с просьбой о присоединении Минской губернии к Царству Польскому. Адрес не был составлен, так как по высочайшему повелению минский губернатор предупредил губернского предводителя дворянства, что «представление подобного адреса является противозаконным». Поэтому минское дворянство ограничилось составлением и подписанием протокола, в котором говорилось о намерении составить адрес на высочайшее имя. Затем, по указанию Назимова, дворянские выборы были закрыты[115]. Но это не остановило начавшуюся борьбу дворян за «польское достояние», коим они считали земли Западного края[116].

Как деликатно отметила С. М. Самбук: «Польские помещики считали Польшу своей родиной, а Белоруссию и Литву — ее провинциями. Отход этих территорий от Польши и воссоединение их с Россией для них было только актом насилия. Польские помещики выступали за присоединение белорусских, литовских и украинских земель в административном отношении к Царству Польскому. Эти требования польских помещиков особенно ярко проявились в тех проектах адресов, которые они составляли и пытались подать на имя Александра II в 1861–1862 гг.»[117].

Согласованные действия лидеров польской ирреденты Северо-Западного и Юго-Западного края не остались незамеченными правительством. В итоге оно вынуждено было констатировать следующее: «Нельзя не заметить общей связи между всем, что делается в Западном крае. Если в некоторых отношениях Литва, белорусские и украинские губернии действуют отдельно и даже различно, например, при составлении проектов поземельных банков, то, во всяком случае, заметно, что на Юге тотчас и вполне известно все, что делается на Севере, и наоборот, и что в других отношениях между действиями Севера и Юга и польской партии в Белорусском крае обнаруживается систематическое единство; … везде старание заявлять принадлежность к польской народности и протестовать против непосредственной принадлежности к России»[118].

Сословную и этническую солидарность с региональным ирредентизмом продемонстрировало и дворянство Царства Польского, которое в сентябре 1862 г. заявило, что оно «до тех пор будет действовать против русского правительства, пока последнее не соединит с Царством Польским Литву, Белоруссию, Волынь, Подолию и Малороссию»[119].

Таким образом, российское дворянство «польского происхождения» накануне восстания 1863 г. недвусмысленно заявляло правительству о том, что идентичность региона не русская, а польская, и это обстоятельство требует воссоединения его с этнической Польшей. По утверждению А. В. Белецкого: «Более чем когда-либо оно находило желательным присоединение западных губерний России к Царству Польскому и объединение этих двух частей империи одинаковыми законами и учреждениями. При этом и освобожденные крестьяне не могли ускользнуть из-под власти помещиков»[120].

Притязания польского дворянства Северо-Западного края монопольно представлять свои сословные интересы в качестве приоритетных для всего населения региона наглядно проявились в одной из записок, направленных в МВД в феврале 1862 г. Текст этой записки свидетельствует также о ретроспективном характере дворянских требований. Если польский ирредентизм апеллировал к территориальным решениям Люблинской унии 1569 г., то закономерным следствием такого подхода стали требования восстановления правовых норм, которые действовали в Великом княжестве Литовском.

Так, в политических проектах, разрабатываемых дворянством, появляются положения о восстановлении в крае действия Литовского статута 1588 г., в котором утверждались исключительные привилегии шляхты, господствующего положения Римско-католической церкви и др.

Тем самым дворянские лидеры польской ирреденты стремились воссоздать старые и сформировать новые социальные институты, необходимые для этнической и политической мобилизации польского меньшинства Северо-Западного края.

Автор записки, вероятно, это был граф Виктор Старжинский, писал, что правительство теряет поддержку среди «образованных классов» Литвы. Впрочем, вернуть доверие местного дворянства правительство сможет, если выполнит ряд следующих условий: 1. Восстановление Литовского статута; 2. Восстановление прежних прав Римско-католической церкви; 3. Восстановление Виленского университета и учебного округа; 4. Замещение большего числа должностей местными уроженцами, ближе знающими условия края; 5. Утверждение кредитного общества, устав которого уже представлен; 6. Открытие дворянских собраний, приостановленных по случаю объявления губерний на осадном положении[121].

В это же время правительству стало известно о предводителе дворянства Рогачевского уезда Могилевской губернии Богуше, в деле которого выявилось «стремление белорусского дворянства присоединиться к Литве с восстановлением в крае Литовского статута и официальности польского языка»[122].

Политические требования польского дворянства, выдвинутые накануне восстания, стали проявлением недовольства теми уступками, которые были сделаны императором Александром II во второй половине 50-х гг.

Следует отметить, что эта политика была детищем генерал-губернатора В. И. Назимова, который в соответствии с указом императора Александра II вступил в управление литовскими губерниями 21 февраля 1856 г.[123]

Шаги, сделанные навстречу польскому дворянству Северо-Западного края, воплотились в серии законодательных актов. В 1856 г. была объявлена амнистия политическим преступникам, осужденным за участие в польском восстании 1830–1831 гг. Дальнейшие события показали политическую ошибочность этого гуманного решения. По словам генерал-майора А. Л. Потапова, «последовавшая в 1856 году амнистия представила новый элемент для польской пропаганды. Этот залог человеколюбия и примирения обращен был в орудие измены, ибо последствия доказали, что из рядов эмиграции вышли самые рьяные агитаторы»[124].

Тогда же Высочайшим указом от 29 марта 1856 г. в губерниях Западного края было снято военное положение. Затем последовал указ, прекращавший действие исключительного закона от 12 октября 1835 г., в силу которого дворяне, имевшие служебный стаж менее 10 лет, не имели права быть избранными на должности, представленные выбору дворянства.

26 августа 1856 г. император отменил ограничительные законы, стеснявшие уроженцев западных губерний в служебной деятельности, подчинив их общероссийским правилам поступления на гражданскую службу. «Мы не сомневаемся, — говорилось в указе, — что сей новый знак нашего доверия будет для дворян новым побуждением посвящать себя службе государственной с тем постоянным усердием, каким всегда отличалось благородное российское дворянство».

Император Александр II

В 1857 и 1858 гг. император Александр II удовлетворил целый ряд ходатайств дворянства Виленской, Ковенской и Гродненской губерний. 20 апреля 1857 г. было разрешено ввести в программу учебных заведений Виленского учебного округа преподавание польского языка. В этом же году было разрешено печатание в России сочинений А. Мицкевича. В 1858 г. правительство предоставило полякам право занимать должности учителей в средних учебных заведениях. В ноябре 1858 г. Виленский музей древностей вместе с состоявшей при ней Археологической комиссией с согласия императора был принят под августейшее покровительство наследника цесаревича.

«Все эти милости, — отмечал А. В. Белецкий, — явились результатом … желания государя предать забвению прошлое, возвратить польскому населению Западной России доверие, которое им утрачено было в 1830 году, и поставить это население в такое положение, чтобы оно, не чувствуя над собой гнета исключительных законов, могло, рука об руку с русским населением, потрудиться для блага общего Отечества»[125].

Столь длинный перечень царских «милостей», впрочем, неполный, которыми было щедро одарено польское дворянство литовских губерний, понадобился для того, чтобы показать особенности региональной политики, недвусмысленно свидетельствовавшей о том, какое сословие в глазах правительства олицетворяло собой идентичность Северо-Западного края.

Очевидно также и то обстоятельство, что для генерал-губернатора Назимова, пытавшегося таким образом завоевать симпатии региональной элиты, польская идентичность этого региона также представлялась очевидной. Не вызывала у него сомнения и политическая лояльность этой элиты и готовность местного благородного сословия «потрудиться для блага общего Отечества». Однако дальнейшие события заставили генерал-губернатора кардинально изменить свои представления о политической лояльности польского дворянства российскому монарху[126].

К началу 60-х гг. стало очевидно, что сделанные прежде уступки уже не удовлетворяли региональную элиту, ее вызывающее оппозиционное поведение стало вызывать обеспокоенность верховной власти. Требование дворянства о воссоединении Западного края с Царством Польским вступало в противоречие с Основными государственными законами Российской империи[127].

Столкнувшись с противодействием правительства, дворянский ирредентизм в Западном крае вынужден был внешне изменить свою тактику. Было признано целесообразным воздержаться от антиправительственных демонстраций в связи с тем, что: «Литва и Юго-Западный край … заявили довольно Европе свою непреклонную решимость свергнуть русское иго и присоединиться к Польше с восстановлением прежних границ ее. Надлежит ожидать благоприятного времени: событий в Италии и Венгрии или готовящейся революции в самой России»[128].

В итоге польскому дворянству пришлось признать, что предпринятые им попытки легальным путем объединить «домашние» колонии Западного края с «митрополией» в границах бывшей Речи Посполитой, не увенчались успехом. Сословно-этнический ирредентизм привилегированного меньшинства показал свою политическую бесперспективность. Поэтому перед дворянством встал выбор, либо смириться и забыть свои политические амбиции, либо попытаться взять реванш с помощью вооруженного восстания.

После политических волнений 1861 г. и дворянского ирредентизма 1862 г. ни В. И. Назимов, ни министр внутренних дел П. А. Валуев, уже не могли быть уверенными в политической благонадежности туземной элиты, выражающей, по их мнению, интересы «польской революционной партии». Теперь уже эти представители высшей российской бюрократии с полным основанием могли охарактеризовать «всякое предъявление притязаний со стороны польского дворянства, поселенного в этом крае, противным пользам народа»[129].

В сложившейся ситуации политический вывод напрашивался сам собой. Этническая принадлежность дворянства уже не могла быть для правительства критерием территориальной идентификации хотя бы в силу того, что благородное сословие не смогло оценить по достоинству дарованные «царские милости» и предпочло встать в политическую оппозицию.

Это особенно ярко проявилось в дворянских требованиях административно-территориального восстановления Польши в границах 1772 г. В этой связи у правительства возникла насущная необходимость в кардинальной перемене сословного адресата региональной политики. Следовательно, и традиционных представлений о том, что только дворянство, в силу своего избранного сословного статуса, обладает монополией на доминирующую маркировку исторического и этнического облика края.

Под давлением политических выступлений дворянства В. И. Назимов пришел к выводу, что самой прочной социальной опорой правительства в этом регионе является «народ», то есть местное сельское население, русское по этническому происхождению. О том, что это был непростой для администрации выбор, свидетельствуют характеристики, которые Назимов дал представителям двух главных этнических групп Северо-Западного края.

«Вследствие преимуществ и привилегий, которыми исключительно пользовались члены польской народности, слово „поляк“ сделалось синонимом помещика, дворянина, человека образованного, пользующегося доверием общества и кредитом правительства, человека светского и благовоспитанного; и на той же самой почве слово „русский“ … стало синонимом холопства, рабства, неволи под властью Польши, нищеты, грубости, невежества, отчуждения, презрения, ничтожества относительно к Польше и ее духовенству»[130].

Таким образом, после событий начала 60-х гг. XX в. правительство имело веские политические основания, чтобы отказаться от признания дворянской монополии быть маркером идентичности Северо-Западного края. У него оставался политически неизбежный выбор в пользу социально низкого «русского» сословия со всеми сопутствовавшими ему назимовскими характеристиками. Однако открыто провозгласить выбор новой политической стратегии, предусматривавшей признание русской идентичности края и приоритеты «русского» крестьянского сословия, правительство не решалось вплоть до начала январского восстания 1863 г.

Министр внутренних дел П. А. Валуев в декабре 1862 г. все еще рассчитывал, что предлагаемые им меры в отношении польского дворянства края смогут «ослабить этот элемент и затем примирить его с понятием о его неразрывной связи с Россией». В качестве одной из таких мер он предлагал: «Вызов в Петербург всех предводителей дворянства Западных губерний, отдельно каждого или по нескольку лиц вместе для объявления им, что правительство хочет и чего не хочет»[131]. Неудивительно, что в сложившейся ситуации многие представители высшей российской бюрократии воспринимали идентичность края в качестве польской, традиционно исходя из этнической принадлежности его дворянской элиты[132].

Для представителей западно-русской интеллигенции вопрос о том, почему возникла аберрация политического зрения российской элиты, решался без затруднений: «Единственной причиной, по которой Северо-Западный край считался краем польским, было то обстоятельство, что польское меньшинство в лице помещиков стояло впереди всего общества и заслоняло собой от невнимательного взора русское большинство. Образование, богатство, власть, влияние — все было в польских руках и придавало польский облик всему краю»[133].

Мнение правящей элиты об исторически обоснованном праве Польши на земли Северо-Западного края было вызвано также практическим отсутствием трудов российских исследователей по истории Белоруссии и Литвы в период Нового времени. В первой половине XIX в. российская историография располагала лишь небольшим количеством работ по истории этого региона, которые относились, в основном, к периоду Древней Руси[134].

В то же время издавались работы польских историков, которые, по словам А. И. Миловидова, стремились «посредством архивных документов доказать, что Северо-Западный край издавна был польский, для чего даже документы, написанные на древнем западно-русском языке, передавались в польской транскрипции, так что они производили впечатление польских документов. … Надо прибавить к этому, пишет далее Миловидов, что все, напоминавшее в этом крае о первоначальном русском корне, о расцвете православия, о первом насаждении русской культуры, — было или уничтожено, или намеренно обращено в жалкие развалины. Неудивительно поэтому, что целые поколения воспитывались в убеждении, что этот край польский и должен принадлежать Польше.

Нельзя также удивляться, что даже русские ученые первой половины прошлого столетия имели чрезвычайно смутное представление об историческом положении и племенном составе Северо-Западного края. Считая Западно-Русский край чуждым России по племени и вере, легко было и притязания на него русских считать незаконными»[135].

Следует отметить, что российская элита воспринимала Царство Польское как часть территории империи, вошедшую в ее состав в результате завоевания. Законность этого завоевания была признана в 1815 г. международным правом. Литва и Белоруссия, не принадлежавшие к этнической Польше, вошли в состав Российской империи посредством мирного присоединения, также получившего международное правовое признание. Как отмечает Б. Н. Миронов, Россия не воевала с латышами, литовцами, белорусами и украинцами, что способствовало их мирному вхождению в состав империи[136].

Против российского господства в Литве и Белоруссии в 1794 и 1830–1831 гг. восставала только польская шляхта, доказывая историческое и политическое право Речи Посполитой владеть землями бывшего Великого княжества Литовского[137].

Этот важный социально-политический фактор, помноженный на практическое отсутствие исторических исследований и точных сведений об этническом и конфессиональном составе местного населения, способствовал формированию «государственнических и династических» представлений о том, что Западный край — это «часть Польши». В дореформенный период земли бывшего Великого княжества Литовского, вошедшие после разделов Речи Посполитой в состав Российской империи, официально именовались «западными губерниями» или «губерниями, от Польши возвращенными».

По замечанию А. А. Комзоловой, еще в 1819 году К. Ф. Герман, один из основоположников отечественной статистики, без какого-либо анализа причислил все население бывшей Речи Посполитой к полякам. Вплоть до пореформенного времени этот тезис серьезно не оспаривался и не дискутировался[138].

Отсутствие компетентного мнения и неуверенность российской элиты в исторически легитимных правах России на владение Западным краем отмечал в 1862 г. виленский генерал-губернатор В. И. Назимов. В своем докладе министру внутренних дел П. А. Валуеву генерал-губернатор отмечал, что для большинства русского общества «вековой спор за обладание Западным краем и права каждой из тяжущихся сторон, к прискорбию, составляет до сих пор совершенно безвестный и темный вопрос, на который оно не обращало особого внимания, а если ныне и решается следить, то в сем последнем случае легко может быть увлечено сочувствием к иезуитски-лицемерному характеру выражения покорности судьбе и смиренно угнетенному, по-видимому, положению враждебной нам польской партии»[139].

Следует сказать, что правительство, несмотря на свежую память о польских притязаниях на Литву и Белоруссию в восстании 1830–1831 гг., довольно долго не предпринимало необходимых мер по изучению этнического состава и конфессиональной принадлежности населения Западного края. Следовательно, практически отсутствовали не только знание истории русского (белорусы и малороссы) населения и его Православной церкви в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой, но и статистические данные об этнических группах, населявших Северо-Западный край и вероисповеданиях, к которым они принадлежали.

По сообщению П. Н. Батюшкова, «в конце 1850-х годов, ни в одном из центральных учреждений империи не имелось точных сведений по статистике и этнографии западных губерний России. Русская периодическая литература и периодическая печать того времени верили на слово источникам польского происхождения, иногда апокрифическим, часто измышленным и всегда тенденциозным. Извращая бытовые данные, и тем самым отрицая самобытность древних элементов Западной Руси, польская печать, а за ней и русская, в известной ее части, не признавали неоспоримых народных прав России на западные ее окраины. Это взгляд до того был распространен и усвоен у нас, что даже многие находившиеся на службе по разным ведомствам лица подчинялись бессознательно влиянию польских идей, действуя в районе возложенных на них обязанностей, во вред государственным интересам»[140].

Понимание того, что в споре за принадлежность Северо-Западного края главным аргументом российской стороны является этноконфессиональный фактор, обусловленный исторически сложившимся соотношением между польско-католическим и русско-православным населением, начало формироваться лишь накануне польского восстания. МВД в 1862 году поручило подполковнику А. Ф. Риттиху составить специальный «Атлас населения девяти губерний Западного края по вероисповеданиям и национальностям». Этот Атлас с объяснительным текстом на русском и французском языках был издан в 1863 году в «самый разгар польского мятежа».

Данные, приведенные в Атласе, позволили выяснить, что почти всю Белоруссию и значительную часть Литвы населяли лица православного исповедания. Католическое население компактно проживало в Ковенской губернии, в западной части Виленской, Витебской и Гродненской губерний. В этническом составе края также преобладало русское (белорусы, малороссы, черноруссы и великороссы) население. Абсолютный численный перевес русских над поляками, проживавшими отдельными группами по всему пространству края, был зафиксирован с помощью сухих цифр статистики. Собранные данные были необходимы также для принятия административных решений в области церковного строительства. Одновременно были получены ценные сведения о местных православных святынях и памятниках церковного зодчества, которые убедительно свидетельствовали о том, что край этот — «издревле русский и православный».

На этом основании А. Ф. Риттих мог с полной уверенностью утверждать, что: «Атлас по вероисповеданиям служит лучшим опровержением лживых понятий, распространяемых недоброжелателями России о народном составе нашего Западного края, который, несмотря на отпечаток, оставленный на нем иноверным и иноплеменным владычеством, составляет в религиозном, племенном и историческом отношениях неотъемлемую, органическую часть Русского государства»[141].

В том же 1863 г. российский этнограф Р. Ф. Эркерт издал на французском языке «Этнографический атлас областей, населенных сплошь или отчасти поляками». М. О. Коялович, выступая на общем собрании Российского географического общества, отметил научную и политическую значимость этого этнографического труда. «Я представляю себе при этом, отмечал историк, ту заграничную литературу и ту недавно тоже изданную там карту бывшего польского государства, по которой все пространство Западной России — все Польша и Польша… и думаю, что атлас г. Эркерта составляет самую жестокую и неотразимую критику всего этого.

Теперь оказывается, и оказывается наглядно и популярно, что польская провинция от Немана и Буга до Двины и Днепра, даже за Двину и за Днепр — есть русская область, что целые миллионы поляков этой провинции сводятся на деле к миллиону с небольшим, что составляет десятую долю всего населения Западной России»[142].

Политические выводы, которые можно было сделать на основании изучения представленных публике научных трудов, разрушали сложившие общественные и бюрократические стереотипы о том, что край этот является польским а, следовательно, и должен принадлежать Польше.

Процесс осмысления статистических данных, позволивших правительству и обществу впервые определить этнический и конфессиональный состав населения Западного края, отнюдь не исчерпывается несложной «арифметикой русификации», как это утверждает А. А. Комзолова. Обширные сведения, характеризующие сложную этноконфессиональную ситуацию в регионе, не могут быть сведены к такому упрощающему суть проблемы определению, как «арифметика». И уж тем более количественные показатели обеих Атласов не имеют прямого отношения к содержательно невнятному, научно необоснованному термину «русификация»[143].

С точки зрения А. А. Комзоловой, собранные учеными сведения об этноконфессиональном составе населения Северо-Западного края были использованы правительством «прежде всего, в качестве орудия пропаганды, как одно из доказательств „исконно русской“ принадлежности этого края»[144]. С этим утверждением нельзя согласиться. На наш взгляд, статистические данные о населении этого проблемного региона империи, не исключая их пропагандистской составляющей, являлись, прежде всего, инструментом политики, как внутренней, так и внешней, направленной на обеспечение безопасности империи.

Например, если знать историю составления Атласа А. Ф. Риттихом, становится ясно, что дело заключалось не только в «пропаганде». Сбор данных о конфессиональной принадлежности населения Западного края, предпринятый в конце 50-х гг. XIX в., преследовал цель определения точного числа православных прихожан и состояния церковных строений. Из собранных сведений следовало, что за исключением Ковенской губернии и некоторых местностей Виленской и Гродненской, господствующая в населении вера — православие[145]. Выходит, что эти данные были необходимы для принятия ответственных решений в области храмового строительства.

Издание Атласов способствовало появлению «Памятной книжки Виленского генерал-губернаторства», в которой содержались сведения о количестве жителей в губерниях Северо-Западного края «по вероисповеданиям». В ней также содержались данные о числе и состоянии церквей, монастырей и молитвенных зданий всех конфессий, существовавших в регионе[146]. В результате, правительство и администрация Северо-Западного края получили всю необходимую информацию для проведения конфессиональной политики в отношении и Православной, и Римско-католической церквей после подавления польского восстания.

Имеющееся объективное доказательство в пользу исторической правомерности существующего суверенитета России над этой территорией позволяло М. Н. Муравьеву выстраивать последовательную стратегию действий по усмирению восстания и реформированию края с позиций защиты интересов «православия и русской народности». Патриотически настроенное русское общество теперь уже с полным основанием могло поддерживать действия М. Н. Муравьева и политику правительства как патриотическую, направленную на защиту целостности государства, интересов русского народа и Православной церкви на западе империи.

Михаил Николаевич Муравьев. Виленский военный, ковенский, гродненский и минский генерал-губернатор и главный начальник Витебской и Могилевской губерний (1863–1865)

Кроме того, события 1863 года позволили использовать информацию этнографического характера для осуществления важных внешнеполитических акций. Министром внутренних дел П. А. Валуевым Атлас, составленный А. Ф. Риттихом, был представлен на «высочайшее воззрение Государя-императора». Затем, по словам П. Н. Батюшкова, он был передан государственному канцлеру, князю А. М. Горчакову, «до опубликования еще им знаменитых нот по польскому вопросу»[147]. Таким образом, была создана фактическая основа для переосмысления сложившихся стереотипов о польской идентичности края, характерных, прежде всего, для самой политической элиты России. Наличие точных сведений об этническом, конфессиональном и сословном составе населения Северо-Западного края явилось объективным основанием для того, чтобы положить конец затянувшейся бюрократической шизофрении относительно представлений об идентичности этого региона.

Нельзя не отметить то влияние, которое оказали данные Атласов на формирование русского национального самосознания как в центре России, так и в самом Западном крае. Можно утверждать, что работы русских этнографов положили начало системному изучению истории края, его культур, религий, народных традиций и обычаев. Это касалось, прежде всего, русско-православной части населения, составлявшей подавляющее большинство жителей региона. Следовательно, мы являемся свидетелями того, как сугубо количественные показатели вероисповедного и этнического состава Западного края оказали влияние не только на качественные перемены в области правительственной политики, но и на развитие научных знаний о процессах формирования этничности и культуры местного населения.

В этой связи необходимо вспомнить и о «Статистических сведениях о количестве населения Западного края по сословиям, национальности и вероисповеданию (по губерниям), которые были составлены в МВД в качестве сопроводительного материала к записке от 7 июля 1864 г.», направленной министром внутренних дел П. А. Валуевым императору Александру II. Содержание этого документа свидетельствует о том, что правительство для принятия важных политических решений уже не могло ограничиваться сведениями об этническом и вероисповедном составе населения края. Понадобились данные о количестве лиц, принадлежащих к главным сословным группам, а именно: духовенству, дворянам, чиновникам, городским и сельским сословиям. Были собраны сведения об этническом составе каждого из указанных сословий.

Фиксировались этнические группы русских, поляков, литовцев, евреев и «прочих народностей». Были представлены также данные распределения населения «по народностям, без сословных различий» и по «вероисповеданиям», для определения которых были приняты «четыре рубрики: православные, со включением единоверцев и раскольников, римско-католики, евреи и прочие исповедания (протестанты и магометане)»[148].

Представленные императору сведения были получены из таких источников, как местные статистические комитеты и Центральный статистический комитет. При этом МВД при определении этнического состава населения Западного края столкнулось с рядом трудностей, так как: «почти в каждой губернии соприкасаются различные национальности, над которыми взаимное влияние полонизма и католичества господствовало до такой степени, что племенное происхождение, по крайней мере, в некоторых сословиях, как, например, дворянском, совершенно забывалось и следы его сохранялись только в фамильном имени, нередко измененном, а в низших сословиях затемнялось религиозным различием».

Из данных, полученных в МВД, следует, что: «в сословии духовенства является преобладание на стороне русского элемента во всех губерниях, кроме Ковенской и Виленской (если исключить из цифр русского духовенства их семейства), и достигает своей наибольшей величины в губерниях Могилевской и украинских, в которых православное население составляет огромное большинство.

В сословии дворян и чиновников преобладание переходит на сторону элементов польского и литовского (в Ковенской губернии). Наиболее равномерное отношение русских и поляков в этом сословии встречаются в губерниях Могилевской и Киевской; в губерниях же Литовских численность русских совершенно ничтожна.

В городских сословиях первое место занимают евреи, в отдельных губерниях процент их колеблется от 79 % (в Волынской губернии) до 48 (в Витебской). За ними идут в шести губерниях русские от 42 % (в Витебской) до 13 % (в Волынской) и в трех Литовских — поляки и литовцы.

В сельских сословиях русское население почти исключительно преобладает в Могилевской и Киевской губерниях (более 95 %), огромное большинство составляет в Гродненской, Подольской, Минской и Волынской (более 90 %), более двух третей в Витебской, около четверти в Виленской и менее 3 % в Ковенской. В последних трех губерниях наряду с русским населением сплошную массу представляет население литовское; поляки же во всех губерниях живут рассеяно, по большей части в шляхетских околицах и только в Гродненской губернии, вдоль западной границы, занимают сплошную полосу»[149].

Появление «Статистических сведений», составленных МВД в 1864 г., углубило представления правительства о населении западных окраин Российской империи. Если этнические и конфессиональные данные Атласов безоговорочно решали вопрос о том, кто численно преобладал в Северо-Западном крае, определяя тем самым его ведущую, русско-православную идентичность, то «Статистические сведения» позволяли ответить на дополнительные вопросы социального, политического и культурного характера. Сообщая о результатах «взаимного влияния полонизма и католичества» на население Западного края, МВД, с помощью статистических материалов, зафиксировало впечатляющие результаты исторического процесса формирования культурной дистанции между высшими и низшими сословиями.

В совокупности представленные данные давали недвусмысленный ответ на вопрос, кому принадлежала подлинная социально-экономическая и культурная власть в этом регионе России[150]. Учитывая заданный ракурс исследования, можно сказать, что собранные статистические данные стали характерной иллюстрацией к тезису о специфике колониальных отношений в Северо-Западном крае. Стало очевидным, что колониальное господство над русским крестьянством края осуществляют не представители имперского центра, а туземное российское дворянство «польского происхождения».

Если же говорить об использовании данных статистики в пропагандистских целях, то следует отметить, что российская сторона пользовалась ими вполне обоснованно и рационально. Собранные статические данные убеждали и правительство, и российское общество в том, что лозунги сословно-конфессионального ирредентизма, а затем и восстания 1863 г. с целью освобождения Польши в границах 1772 г., не имели под собой ни этнических, ни конфессиональных оснований. Следовательно, носили политически враждебный, сепаратистский характер. Становилось очевидным, насколько необоснованными являлись претензии сравнительно немногочисленного польского дворянства установить свое политическое господство над обширными территориями Западной России с исторически преобладающим русско-православным населением.

Ведущим фактором, который влиял на формирование культурной дистанции, определявшей в свою очередь содержание и специфику колониального господства польской элиты, являлось католичество латинского обряда. Конфессиональная маркировка существовавших в крае колониальных отношений, нашедшая свое символическое выражение в многочисленных костелах, часовнях и крестах на перекрестках дорог, была неразрывно связана с представлениями о польской идентичности края.

Православие, численно преобладавшее в Гродненской, Витебской, Минской и Могилевской губерниях, по ряду причин не могло достойно соперничать с католичеством ни в социальном, ни в религиозно-символическом смысле. В отношениях с Римско-католической церковью православие оказалось в положении «обороняющейся стороны». Исторически возникшая ещё во времена унии проблема латино-польской экспансии была весьма болезненной для православного духовенства. Ксендзы, ощущая мощную экономическую поддержку доминировавших в крае польских помещиков, развернули активное костельное строительство, продолжавшееся до начала 1860-х гг. Только с 1854 по 1863 г. в Северо-Западном крае было построено 399 новых костелов даже там, «где кроме ксендза и пана не было католического населения»[151].

Исходя из мотивов религиозно-охранительного характера, православная иерархия и духовенство в нарастающей силе и влиянии польского католицизма усматривали серьезную угрозу для интересов «господствующей Церкви» и «русской народности» края, состоявшей из белорусов и малороссов[152].

Ревностным защитником интересов православия и «русской народности» в Северо-Западном крае выступал в этот период митрополит Литовский и Виленский Иосиф Семашко[153]. Будучи убежденным и последовательным противником польского ирредентизма, митрополит Иосиф в феврале 1859 г. обратился к императору Александру II с письмом, в котором в корректной форме обосновывал неправомерность польских притязаний на западные губернии империи и призывал усилить интеграцию этих губерний с Россией[154].

После политических волнений в Царстве Польском и Северо-Западном крае, в декабре 1861 г., митрополит Иосиф издал особое предписание всем благочинным церквей и монастырей Литовской епархии, в которую входили три губернии: Ковенская, Виленская и Гродненская. Впоследствии это предписание было опубликовано во втором номере «Литовских епархиальных ведомостей» за 1863 г., когда его основные положения в связи с начавшимся польским восстанием приобрели особую актуальность.

Предостерегая православное духовенство от поддержки «чуждых» им польских и униатских интересов, владыка Иосиф писал: «Злонамеренные люди сеют неправду и между православными, стараясь совратить их с пути истины, смущают их ложными вестями и внушениями. Эти воззвания и внушения сколько дерзки, сколько же и невежественны. Нам указывают на Польшу, но какое нам дело до Польши? Мы — русские, дети бесчисленной русской семьи, потомки св. Владимира, — мы родились в России, присягали на верность русскому царю.

Нас стращают поляками! Не потому ли, чтобы напомнить нам вековые страдания наших отцов, присоединившихся было доверчиво вместе с Литвой к Польше? … Нам указывают на униатскую веру! Как будто была или даже могла быть какая-то униатская вера!? Не была ли уния лишь коварной приманкой для отклонения отцов наших от России и от истинно православной Восточной Церкви!? Не была ли эта злосчастная уния орудием тяжких терзаний и гонений в течение трехсот лет, пока мы, потомки гонимых, не обрели, наконец, тихого пристанища на лоне России и своей матери Православной церкви!»[155].

Это негласное окружное послание владыки Иосифа укрепило уверенность духовенства и мирян Литовской епархии в незыблемости церковной и политической позиции духовной власти. Твердое слово архипастыря было призвано убедить воссоединенный церковный народ в необходимости неуклонно сохранять единство Церкви и верность Российскому престолу в самых сложных политических обстоятельствах.

Настойчивость митрополита Иосифа в противодействии усилению польско-католического влияния в крае не встретила понимания у генерал-губернатора В. И. Назимова, который старался в это время избегать всякого повода «раздражать» римско-католическое духовенство[156].

Следует напомнить, что православное духовенство хранило память об исторических обидах, которые нанесли им католики, — латиняне и униаты — во времена существования Речи Посполитой. В этот период местное православие лишилось многих храмов, монастырей, пережило дискриминацию, унижения и гонения, которым подвергались духовенство и миряне со стороны униатов и воинствующего польского католичества[157].

«Трудно изобразить, — писал архиепископ Филарет (Гумилевский) о положении Православной церкви в Польше в первой половине XVIII столетия, — все жестокости, какие позволяли себе делать против православия. Не оставалось позорного имени, которым не клеймили бы публично православных. Теперь веру их называли уже не только „холопской верой“, но верой арианской, „собачьей“. Украйна и Белоруссия назывались partes infidelium — странами „неверных“; туда оправлялись толпы базилиан и доминиканцев, в виде миссионеров, а им на помощь спешил меч и инквизиция. Православных священников привязывали к столбам, били плетьми, сажали в тюрьмы, морили голодом, травили собаками, рубили им саблями пальцы, ломали руки и ноги; кто и затем оставался еще в живых, но не хотел унии, тех выгоняли из домов, и приюта изгнанным и семействам их не смело давать сострадание. … На монастыри днем делали нападения, грабили или жгли их, монахов терзали, чем могли, часто убивая до смерти. … Деревенских обывателей и мещан мучили бесчеловечными пытками, чтобы сделать униатами или римлянами. … Жиды арендаторы несказанно мучили народ, грабили утварь церковную, священников предавали суду и казни. Сами архипастыри Могилева чего не вытерпели?»[158].

Слова церковного историка подтверждают многочисленные свидетельства современников. В 30-х гг. XVIII в. русский резидент в Варшаве католик Петр Голембиовский в письме к примасу Римско-католической церкви в Польше писал о возмутительных фактах религиозной нетерпимости, с которыми ему приходилось сталкиваться: «Ваше преосвященство! — писал он, — Посмотрите, что делает шляхта Речи Посполитой: забывши страх Божий, они врываются верхом в церкви, стреляют в алтари и в иконы, рвут их, ломают кресты; на духовных и мирян они нападают в церквях и до смерти убивают их; они выбрасывают монахов из монастырей, а в девичьих монастырях, для посмеяния, раздевают монахинь донага и в таком виде изгоняют их; имущества и доходы монастырские отымают, церкви разрушают, бьют в них окна и ломают крыши, остальное же грозят предать пламени; изображения Спасителя они попирают ногами, режут и прокалывают ножами, бросают и таскают по улицам, приговаривая богохульные речи: „схизматический Боже, неужели ты не постоишь за свою обиду“»[159].

В начале 60-х гг. XIX в. память о религиозных гонениях, к которым прибегали католические миссионеры и польская шляхта в отношении к русскому православию, была жива в памяти местного духовенства. Примером тому служат слова священника Пинского уезда Минской губернии Василия Шеметилло: «Где многие и очень многие древние православные храмы, существовавшие, в чем уж нет сомнения, в стране нашей, и которых мы ныне не досчитываемся? Два столетия латино-польская рука с удивительным ожесточением работая над истреблением в стране нашей всего русского, православного, уничтожила все это. …

Помнят, и никогда не забудут того, как францисканские ксендзы, будучи владельцами прихожан Оховской церкви, совращали их в латинство и, не успевая в этом силою убеждения, по средам рассылая через своих доверенных в каждый крестьянский двор по куску сала, и бросали православным в постную пищу, по субботам же приказывали разбивать посуду, в которой готовилась мясная пища»[160]. Другой священник того же уезда Василий Грудницкий воспринимал католические костелы как «памятники насилия и грабежа в стране нашей»[161].

Старые обиды подогревались новыми, которые появились уже в период пребывания края в составе Российской империи. Римско-католическая церковь, будучи в правовом отношении только «терпимой», наряду с крестьянством включала в свой состав практически всю социально-экономическую и культурную элиту — польских помещиков, шляхту, чиновничество и интеллигенцию.

Особенность межконфессиональных отношений в Северо-Западном крае заключалась в том, что поляки-помещики, принадлежавшие к «терпимой» Римско-католической церкви, владели (до 1861 г.) крепостными крестьянами — белорусами и малороссами, — которые принадлежали к Православной церкви, имевшей правовой статус «первенствующей и господствующей» в империи. В сложившейся системе крепостнических отношений материальное положение православных священников и состояние православных храмов зависели от расположения местной колониальной элиты — польских помещиков и шляхты.

В этот период институт религиозного патроната был одним из элементов системы крепостнических отношений, колониальный характер которых поддерживался правительством на территории Западного края. Польские помещики, принадлежавшие к терпимой «иностранной» Церкви, должны были оказывать экономическое покровительство «господствующей Греко-Российской Церкви», к которой принадлежали их русские крепостные крестьяне. Однако владельцы крепостных душ, под патронатом которых находились православные храмы, не собирались выполнять распоряжение верховной власти. Колониальная элита явно не спешила проявлять заботу о духовных нуждах своих православных крепостных крестьян, подневольным трудом которых создавалось ее экономическое благополучие[162].

Это еще один из парадоксов, характерных для региональной колониальной ситуации, в которой амплуа угнетателя и угнетенного, покровителя и опекаемого переплетались самым причудливым образом.

Следует отметить, что высокомерное и пренебрежительное отношение к русскому православию со стороны ксендзов и их дворянско-шляхетской паствы было продиктовано не только их сословным, материальным и культурным превосходством, но и экклезиологией Римско-католической церкви. С точки зрения католического вероучения, православные воспринимались как «схизматики», то есть раскольники, отпавшие от единой истинной и единоспасительной Римско-католической церкви[163].

Таким образом, особый комплекс колониального «шляхетско-панского» превосходства над русским православным населением и его верой получал высшую религиозную санкцию. Усиливал социальный и религиозный авторитет регионального католичества и конкордат, заключенный между правительством Российской империи и Римским престолом в 1847 г.

Поэтому местные католики, составляя религиозное меньшинство среди христианского населения края, уверенно позиционировали себя не только в качестве представителей cоциально престижной, «польской» или «панской веры», но и веры истинной и единоспасительной. Достаточно напомнить, что по символическому учению католичества единственно истинная, руководимая Духом Святым, и непогрешимая Церковь, вне которой нет благодатного освящения, и никто не может достигнуть вечного спасения, и вне которой нет и быть не может истинного исповедания веры Христовой, есть Ecclesia Romana. В Римском катехизисе утверждалось, что «все другие общества, которые несправедливо присвояют себе имя церкви, — поелику они руководятся духом диавола, — необходимо пребывают в самых погибельных заблуждениях веры и нравственности»[164].

В Северо-Западном крае исключительная экклезиология институализированного католичества тесно переплеталась с иррационализмом народной веры и польским этническим характером Римской церкви. На практике это приводило к таким явлениям, как фанатизм и религиозная нетерпимость в отношении к иноверцам и, прежде всего, к православным.

В общественно-религиозной иерархии региона местные православные, наоборот, обладали низким социокультурным статусом, несмотря на то, что численно доминировали, и в правовом отношении «господствовали». Православие было Церковью крестьян, принадлежавших к «русской народности». Таков был исторически сложившийся социальный и этнический состав его паствы, как традиционно православной, так и воссоединенной из упраздненной в 1839 г. Греко-католической церкви[165].

Поэтому православие в Северо-Западном крае, несмотря на то, что к нему принадлежали представители высшей российской администрации, воспринималось католическим духовенством и населением как «хлопская», «мужицкая» или «русская» вера[166].

Бытовавшие в народе представления об идентичности населения связывали воедино конфессиональную принадлежность и этническое происхождение. Определяющую роль в процессе бытовой идентификации играл конфессиональный фактор. Поэтому для обыденного сознания была характерна идентификация: «православный, значит русский», что служило еще одним свидетельством того низкого социального статуса, в котором находилась православная «русская народность» Северо-Западного края.

В похожем положении находилось и православное сельское духовенство. Православные священники, экономически зависимые от польских помещиков, в социальной иерархии местного общества стояли гораздо ниже ксендзов, принадлежавших к польской колониальной элите[167]. Как отмечал позже митрополит Евлогий (Георгиевский), русских в крае представляли, по местному выражению, «хлоп, да поп»[168].

Один из чиновников ведомства народного просвещения В. П. Кулин, посетивший Гродненскую губернию в 1862 г., был потрясен «поразительной нищетой» православного духовенства. «Грешно и стыдно нам русским оставлять здешнее православное духовенство без помощи. Враги наши не могли бы в настоящее время придумать для него положение хуже того, в какое оно поставлено. Сравнивая положение римских священников с нашими, нельзя поверить, чтобы эти последние принадлежали к господствующей в государстве Церкви. Следует, не теряя времени на составление благотворительных уставов, принять самые действительные меры к улучшению быта служителей хлопской веры. … Ведь все-таки они, а ни другой кто — ближайшие хранители православия в народе и единственные, покуда, распространители русской грамотности», — писал он в своем дневнике[169].

Фактором, усиливавшим суггестивное воздействие местного католичества, являлись его эстетико-культурные и символические преимущества. Торжество колониальной эстетики польского католичества наиболее зримо проявлялось в храмовом строительстве и католическом культе. Римско-католическая церковь располагала богато украшенными каменными костелами, эффективно воздействуя на души своей паствы умелой проповедью, органной музыкой и пышными религиозными процессиями. По словам одного из православных священников Пинского уезда: «Католическая церковь поражала великолепным богатством и громадностью, сравнительно с православными церквями, своих костёлов, их музыкой и декорациями»[170]. На этом великолепном фоне сельские православные церкви, деревянные и убогие, с эстетически скромным богослужением являли собой резкий контраст с католическими храмами[171].

Состояние православных церквей в дореформенный период ярко характеризуют сведения, доставленные из Западного края в Синод и МВД. Оказалось, что «свыше 3000 церквей из находящихся в помещичьих имениях, принадлежащих большей частью полякам, были в столь неудовлетворительном состоянии, что многие из них грозили разрушением и были потому запечатаны, а остальные по своему безобразию, убожеству и ветхости, требовали безотлагательной помощи»[172].

Печальный вид православных сельских храмов повергал в шок современников. По словам историка М. О. Кояловича, «я видел теперь еще целые десятки церквей, которые остаются закрытыми за неимением средств к их возобновлению и еще более таких, в которых хотя совершается богослужение, но среди такой бедности и с такими затруднениями, что, право, если бы не видел этого сам, то не поверил бы. Точно все это происходит не в России, столь славной между всеми славянами красотой и богатством своих храмов, а будто в несчастной Болгарии или Боснии».

Расположенные рядом с великолепными костелами подобные бедные православные церкви, на которых вили гнезда аисты, служили живым укором православию, унижали православную веру в глазах населения, укрепляя в его сознании мысль, что вера православная есть «вера хлопская», а вера католическая — «панская вера»[173].

В силу указанных обстоятельств «господствующая» в правовом отношении и доминировавшая численно Православная церковь и русское (белорусы и малороссы) крестьянство, составлявшее абсолютное большинство населения края (за исключением Ковенской губернии, населенной литовцами), в этноконфессиональных и социокультурных механизмах формирования идентичности края играли второстепенную роль[174].

Нельзя не отметить и другие факторы, влиявшие на функционирование конфессиональных механизмов идентификации края. Если Российское государство признавало легальный статус «терпимой» Римско-католической церкви, то для православного духовенства присутствие католичества на территории Белоруссии не являлось канонически легитимным.

Местное духовенство рассматривало католичество как «латинскую схизму», которая приобрела свою русскую (белорусы и малороссы) паству в результате прозелитизма среди православных во времена Речи Посполитой и перехода униатов в латинский обряд в конце XVIII — начале XIX вв[175].

Католичество, утвердившееся в крае, воспринималось православным духовенством и как этнически чуждая сила, пришедшая из Польши с целью полонизации коренного русского населения[176].

Основанием для утверждения о полонизаторских целях регионального католичества служила богослужебная практика костела и польское самосознание его клира. В католических парафиях Северо-Западного края из этнических белорусов и малороссов состояла, как правило, паства из низших сословий, в основном это были крестьяне и мещане. В то же время дополнительное богослужение в костелах проводилось на польском языке, который все прихожане, не только элита — помещики и шляхта, но и «низы» — крестьяне и мещане, — должны были знать.

В результате духовенство Римско-католической церкви становилось субъектом полонизации русского католического населения, а региональный костел — источником формирования представлений о польской идентичности края и его католического населения[177]. Под влиянием костела в среде белорусской и малорусской паствы постепенно сформировалось представление: «католик, значит поляк»[178].

Став религиозным символом колониального господства польской элиты, католический костел выступал одновременно и в амплуа угнетенной стороны. Очередное совпадение, характерное для колониальной ситуации в Северо-Западном крае, стало результатом политико-правовых перемен, произошедших на этой территории после присоединения ее к России. В бывшей Речи Посполитой Римско-католическая церковь обладала статусом господствующей, а Православная церковь, как Церковь «схизматическая», была едва терпимой, претерпевала гонения и унижения[179].

С присоединением земель Великого княжества Литовского к Российской империи правовое положение обеих Церквей кардинальным образом изменилось. Теперь Православная церковь получила статус «господствующей», в то время как Римско-католическая церковь была поставлена в положение «терпимой»[180].

Польская католическая иерархия не могла примириться со своим новым правовым статусом «терпимого» исповедания, отведенного ей российским законодательством[181]. Об этом свидетельствует заявление епископов, направленное правительству в 1861 г., об «угнетении совести», которое претерпевают католики Польши[182].

Революционные манифестации, происходившие в Варшаве в феврале 1861 г., придали декларируемому фактору религиозного «угнетения» характер реального политического протеста. Во время беспорядков агрессивное поведение демонстрантов вынудило войска стрелять в толпу. В результате пять участников демонстрации были убиты[183]. Кроме того, кто-то пустил слух, что во время столкновения войск с толпой казаки изломали крест, который несли в процессии.

В действительности, как отмечал А. В. Белецкий, такого факта не было, но эти крики: «у нас ломают кресты, над святыней ругаются», — произвели громадное впечатление на толпу — она освирепела, и в войска полетели камни. О поломанном кресте вскоре заговорили во всем Царстве Польском; о нем стали слагать легенды. Поломанный крест сделался мистической эмблемой Польши[184].

Это был сильный пропагандистский прием, позволивший придать начавшейся политической борьбе за независимость статус «священной войны». Для части фанатически настроенного католического духовенства и мирян мотив защиты поруганной католической веры стал мощным стимулом для участия в борьбе против власти «схизматиков» и «москалей». Среди католического населения стали распространяться подпольные агитки «о неистовствах москалей в Варшаве, краеугольным камнем были подробности о сломанном кресте, той знаменитой ксендзовской стратагеме, ложь которой изобразилась гравюрой и сотней тысяч экземпляров увековечила всю мерзость изобретательной уловки»[185].

А. Н. Мосолов вспоминает: «После первых варшавских беспорядков по всей Жмуди разнесся слух, что Москва хочет уничтожить веру католическую, что в Варшаве русские сломали крест на кафедральном костеле. Во всей Жмуди поднялись вопли и стоны. … На костелах появились огромные плакаты, изображавшие распятие, переломленное пополам; вокруг огромными буквами описывались зверские действия москалей в Варшаве с католиками и с их святыней»[186].

Религиозный фанатизм, разжигаемый с помощью приемов лживой пропаганды, и радикальный национализм стали идейно-психологической основой для пропаганды вооруженного восстания, сторонниками которого были так называемые «красные». Привнесение в политическую борьбу религиозной мотивации служило мощным мобилизующим фактором не только для разжигания антиправительственных выступлений, но и способствовало их ожесточению, которое проявлялось затем в формах революционного террора[187].

В Северо-Западном крае процесс вовлечения католического духовенства в борьбу за восстановление польской государственности в границах 1772 г. имел в качестве своей начальной стадии ряд политических акций, совершенных в костелах Вильно в знак солидарности с событиями в Царстве Польском[188].

По мере нарастания антиправительственных манифестаций и появления дворянского ирредентизма часть радикально настроенного римско-католического духовенства выступила активным сторонником движения за воссоединение Северо-Западного края с Царством Польским. Участие ксендзов в этом движении позволило расширить социальную базу ирредентизма представителями низших сословий и сделать его массовым.

Генерал-губернатор Назимов обратился к римско-католическим епископам Северо-Западного края А. Красинскому и М. Волончевскому с убедительной просьбой внушить ксендзам, чтобы в случае, если запоют польский гимн, они вразумляли с кафедры «злонамеренных людей» и, если окажется возможным, удаляли виновных из храмов. Однако епископат предпочел ограничиться дипломатическими отписками. Это привело к тому, что «огромное … большинство ксендзов стало решительно на сторону манифестантов»[189].

Министр внутренних дел П. А. Валуев в письме от 26 августа 1861 г. вынужден был указать митрополиту римско-католических церквей в России Венцеславу Жилинскому, что: «В западных губерниях весьма часто повторяются разные политические демонстрации, которые нередко выражаются пением польских национальных гимнов в самих церквах и процессиями, сопровождаемыми крестами и хоругвями. К сожалению, замечено, что во многих случаях римско-католическое духовенство не только не употребляет своего нравственного влияния для предупреждения подобных нарушений благочиния в церквах и обращения религиозных обрядов в предлог для выражения противозаконных стремлений, но и само участвует в этом.

Я совершенно уверен, — писал министр — что Ваше Высокопреосвященство вполне сознаете, что духовные лица, которые дозволяют прерывать богослужение пением народных гимнов, примешивают к самим молитвам слова, направленные против правительства и делают религиозные обряды орудием для политических манифестаций, — преступны не только в гражданском, но и в духовном отношении»[190].

В ответ митрополит Жилинский издал деканам Витебской и Могилевской губерний специальное предписание о необходимости внушения пастве, что «дом Божий есть дом молитвы и что в нем как недозволенные церковью пения, так и всякого рода манифестации в никаком случае не могут иметь места». Предписание это принесло обратный эффект, вызвав возмущение прихожан. Пение польских гимнов в костелах продолжилось[191].

Однако действовавший тогда генерал-губернатор В. И. Назимов, несмотря на участие ксендзов в антиправительственных манифестациях, предпринял попытку учесть «интересы и потребности римско-католического духовенства». Зная о силе духовной власти католического клира над своей паствой, В. И. Назимов, очевидно, полагал, что в интересах государства не стоит «озлоблять» ксендзов, иначе они могут «возбудить народ против правительства». По его мнению, одной из причин антиправительственных выступлений в костелах Вильны являлись ограничительные законы о веротерпимости, оскорбительные для римско-католического духовенства. В частности, речь шла о действовавшем запрете на строительство католических церквей без разрешения православной иерархии, что указывало, по мнению Назимова, на «прямое подчинение одного вероисповедания другому»[192].

По ходатайству генерал-губернатора, 2 января 1862 г. был принят закон, разрешавший католикам строить новые костелы без санкции православных архиереев[193]. Следует отметить, что, как и в случае с туземным дворянством, в эпоху нового царствования эта уступка была далеко не первой.

А. В. Белецкий отмечал: «В описываемый период не было забыто милостями и влиятельное в крае римско-католическое духовенство. Государь образовал в 1856 г. особый комитет из высших сановников империи для рассмотрения представлений папы о стеснениях Римско-католической церкви в России. Комитет внимательно рассмотрел все подлежавшие его суждению вопросы и постановил немедленно удовлетворить те папские желания, которые он признал основательными и которые не были несовместимыми с Основными государственными законами империи и не нарушали прав Православной церкви.

Таким образом, было решено выполнить все те пункты конкордата 1847 г., которые оставались дотоле не выполненными, предложить Папе список кандидатов для замещения вакантных епископских мест, увеличить число штатных монастырей до 50, разрешить построение новых приходских и филиальных костелов вместо обветшавших или разрушенных по какому-либо несчастному случаю с дозволения исключительно римско-католического начальства и пополнить вспомогательный капитал духовенства, доведши его до 790 000 руб. Все эти постановления комитета были высочайше утверждены»[194].

Можно напомнить еще и о том, что буквально накануне восстания в начале 1862 г. римско-католические епископы империи обратились к императору Александру II с просьбами, среди которых можно упомянуть ходатайство Виленского р-к епископа А. Красинского об увеличении государственного финансирования подведомственной ему семинарии до 2000 руб. в год. Виленский генерал-губернатор В. И. Назимов поддержал это прошение, и министр внутренних дел П. А. Валуев принял положительное решение на том основании, что «означенное ходатайство епископа Красинского… основано на действительной потребности Виленской епархии, и что недостаток приходского духовенства может со временем произвести разные затруднения в удовлетворении духовных нужд р-католиков».

Римско-католические епископы просили также о большей свободе в области строительства костелов, об отмене законов, относительно униатов, не присоединившихся к Православию и остающихся в латинстве, об увеличении жалования приходского духовенства, членов капитула и некоторых других духовных лиц, о восстановлении института монашеских провинциалов и сестер милосердия, об отмене обязательности воспитания в господствующей вере детей, рожденных от браков лиц католического исповедания с православными. П. А. Валуев в докладе императору 2 марта 1862 г. выказал готовность к дальнейшим компромиссам с римско-католическим духовенством, отметив, что ходатайствам, заслуживающим уважения, следует «давать дальнейший ход, по мере признания сего возможным»[195].

Адам Станислав Красинский, римско-католический епископ Виленский

В это время правительство было готово пойти навстречу римско-католическому епископату не только в «устранения стеснений и затруднений, встречаемых по управлению вверенных им епархий». В апреле того же года МВД составило список римско-католических духовных лиц, представляемых к высоким государственным наградам. Среди них были: архиепископ Могилевский, митрополит всех римско-католических церквей в империи В. Жилинский, епископ Тельшевский М. Волончевский, епископ Минский А. Войткевич и епископ Виленский А. Красинский[196].

Затем, 15 апреля 1862 г., по ходатайству виленского генерал-губернатора Назимова, император Александр II проявил милосердие и разрешил возвратить на прежнее место жительства четырех ксендзов Виленской р-к епархии: Маевского из Тобольской губернии, Гундеуса и Бышевского из Вятской губернии и Шульца из Оренбургской, высланных в эти губернии за участие в политических манифестациях[197].

Однако уступки, сделанные правительством, не принесли ожидаемых результатов. Часть радикально настроенного католического духовенства не хотела примирения с Российским государством. Эти духовные лица уже не довольствовались смягчением отношений веротерпимости и начали преследовать политические цели, превращая костелы в места антиправительственных выступлений. В храмах пелись патриотические польские гимны, произносили проповеди, призванные разжечь недовольство российским правительством и укрепить национальную солидарность польского меньшинства Северо-Западного края с поляками Царства Польского[198].

Выступления в костелах, проведение крестных ходов в память о Люблинской унии между Польшей и Литвой и постановка памятных крестов должны были продемонстрировать правительству единство национальных и политических интересов всех католиков бывшей Речи Посполитой. События 1861 г. показали серьезные мобилизационные возможности костела в деле организации оппозиционных политических выступлений[199].

В условиях начавшегося противостояния часть католического духовенства поддержала планы польского дворянства по созданию объединенной автономии Царства Польского и Западного края. Так костел становился одним из важных инструментов организации местного польского ирредентизма. Сила костела в Северо-Западном крае заключалась в способности его духовенства объединить католиков различных сословий (дворян, мещан, крестьян) и этнических групп (поляков, белорусов, малороссов, литовцев и латышей) во имя реализации политических интересов польского меньшинства.

Таким образом, костел на деле продемонстрировал свою впечатляющую способность к расширению сословных и этнических границ польского ирредентизма. В результате стремление дворянства к сохранению польского колониального господства в форме административной автономии сумело получить дополнительную социальную опору в католическом населении.

Крепостное право в Северо-Западном крае по степени своей тяжести для крестьян отличалось от форм крепостнических отношений в центральной России. Особенности местных форм эксплуатации крепостного крестьянства были вызваны экономическим господством польских помещиков. Источники 30–50 гг. XIX в. свидетельствуют о бедственном, по сути, рабском положении западно-русских крестьян. Это было вызвано тем, что, — по словам А. И. Миловидова, — «страсть к наживе была одной из отличительных черт польского помещика, на развитие которой, несомненно, оказывала влияние связь его … с евреями. … По общему мнению исследователей крестьянского вопроса в Западной России, до 1861 г. барщина там была труднее, чем в Великороссии»[200].

В центральной России крепостное крестьянство обладало общинным устройством, при котором община со своей круговой порукой и мирскими сходками, представляла собой известную силу, с которой помещики вынуждены были считаться. Помещичий произвол в Великороссии смягчался религиозным и этническим единством помещиков и крепостных.

В Северо-Западном крае тяжесть эксплуатации православных крепостных крестьян была обусловлена колониальным характером отношений, которые существовали между «господами и рабами». Они принадлежали «не только к различным, но и враждебным национальностям и вероисповеданиям, находившимся в вековом антагонизме». Поэтому крепостничество в Северо-Западном крае «порождало возмутительные проявления помещичьей власти и вело к крайнему обеднению, забитости и приниженности крестьянина. … Хуже всего было то, отмечал А. И. Миловидов, что экономическая и правовая зависимость от панов вела к рабству духовному, служившему началом влияния религиозного и политического. Успехи быстрого окатоличения и ополячения Западно-Русского края главным образом обязаны крепостному праву, вносившему с собой рабство духовное»[201].

К такому же выводу пришел и гродненский историк Е. Орловский, который утверждал, что господствующее положение поляков в крае, где «они составляют самую ничтожную часть населения, … зиждется именно на крепостном праве»[202].

Приступая к разработке законодательства об отмене крепостного права, император Александр II стремился привлечь к этому ответственному делу не только сановную бюрократию, но и самих помещиков. В процессе подготовки крестьянской реформы, выяснилось, что помещики литовско-белорусских губерний (Ковенской, Виленской и Гродненской) одними из первых в империи выказали желание освободить своих частновладельческих крестьян от крепостной зависимости при условии сохранения за помещиками прав собственности на всю землю[203].

При этом польские дворяне преследовали цели политического характера. Его представители стремились к тому, чтобы в новых пореформенных условиях по-прежнему удерживать под своим административным и экономическим господством крестьянское (русское и литовское) население края. Кроме того, ходатайство польского дворянства, организованное виленским генерал-губернатором В. И. Назимовым, было благосклонно принято императором, так как позволило ему приступить к подготовке крестьянской реформы.

20 ноября 1857 г. последовал рескрипт императора В. И. Назимову об учреждении из числа местных помещиков трех губернских комитетов и одной «общей комиссии в г. Вильне» для подготовки местных проектов крестьянской реформы[204]. Издание упомянутого рескрипта стало звездным часом во взаимоотношениях польского дворянства края и российского монарха. В адрес императора Александра II начали поступать многочисленные верноподданнические адреса.

По словам А. В. Белецкого, «Осыпаемое царскими милостями, большинство польского населения губерний виленского генерал-губернаторства и, особенно, дворянства, естественно прониклось чувствами глубокой благодарности и преданности государю. С особенной силой эти чувства сказались в дни посещения государем Вильны».

Это произошло 7 сентября 1858 г., когда во время встречи с дворянством литовских губерний император произнес следующие слова: «Господа, я приехал сюда благодарить вас за высказанную вами готовность помочь мне в деле крестьянской реформы. Могу ли я на вас положиться во всем? Забыто ли вами все прошедшее?..» Генерал-губернатор В. И. Назимов в порыве восторга, приподнявши руку, громогласно воскликнул в ответ «Государь! Клянусь тебе моей головой, головами жены и моих детей, что это твои самые лучшие верноподданные!» Громкое, восторженное «ура!», грянувшее в зале за этими словами любимого поляками начальника, снова раскатилось тысячным эхом около дворца. Высочайший прием был окончен. Император тем же порядком изволил возвратиться во внутренние покои.

Представлявшиеся дворяне обезумели от восторга, пошли обнимания, целования, поздравления. «…Вот так государь! Нам такого и надобно», — слышалось повсюду. «Казалось, замечает Белецкий, что прежняя слепая ненависть поляков к русским навеки погребена в этот исторический многознаменательный день… но, увы! Это только казалось»[205].

Согласно императорскому рескрипту, крестьянам следовало предоставить определённое количество земли, за которую они должны были платить оброк или отбывать барщину. Со временем крестьянам предоставлялось право выкупа крестьянских усадеб. Юридическая зависимость частновладельческих крестьян упразднялась не сразу, а только по истечении переходного периода[206].

Для реализации положений рескрипта в начале 1858 г. в Вильне, Ковне и Гродне начали работать дворянские комитеты с целью составления проектов по освобождению крестьян Северо-Западного края. В состав этих комитетов вошли 28 человек, из них только 4 были православными, 8 немцев, остальные — поляки.

А. И. Миловидов отмечал: «Проникнутые духом наживы, презрения и ненависти к сельскому населению, дворяне стремились выработать такое положение о крестьянах, при котором они получали бы лишь призрак свободы, на самом же деле, благодаря обезземеливанию, еще более закрепощались, как в соседнем Прибалтийском крае, где сами помещики, создав цены на крестьянский труд, тем самым продлили рабство.

Но все эти планы разрушились в конце того же года, когда государь решительно высказался за немедленное дарование крепостным прав свободных сельских сословий с правом на немедленный выкуп определенного количества земли от помещиков.

Такая реформа совершенно не входила в соображения польского дворянства, разрушала вековое рабство, лишало панов создавшегося влияния политического и религиозного. Они употребили все усилия отстоять землю, дав крестьянам лишь личную свободу и, действительно, паны добились таких себе льгот, какие не были признаны для внутренних губерний.

Так, несмотря на чрезвычайное стеснение крестьян Северо-Западного края в наделе, последний не получил там определенной нормы. Во всех великорусских губерниях обезземеленным крестьянам предоставлено право на получение надела, лишь в литовских губерниях не было принято никаких мер к возвращению земель обезземеленным крестьянам и к обеспечению батраков»[207].

О социально-экономических и политических целях местной колониальной элиты, к достижению которых она стремилась в процессе подготовки крестьянской реформы, писал известный славяновед А. Ф. Гильфердинг. Согласно утверждению этого ученого, польские помещики еще во время выработки Положения об освобождения крестьян «старались более всего сохранить за собой власть над крестьянскими участками;

отстранить принцип бессрочного пользования землей; вместо безграмотного волостного суда ввести суд и разбирательство помещика; назначить помещиков начальниками волостей; не допускать установления крестьянских общин; не давать крестьянам самоуправления, одним словом, удержать крестьянское население в полной административной и политической зависимости от дворянства»[208].

19 февраля 1861 г. государь император Александр II подписал Манифест об отмене крепостного права и Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости. Так началась реформа, упразднившая крепостное право в Российской империи, которая была первой и самой главной из серии «Великих реформ» Александровской эпохи. Согласно новому законодательству, частновладельческие крестьяне освобождались от крепостной зависимости и получали личную свободу, становясь «свободными сельскими обывателями». Помещики утрачивали полицейскую и судебную власть над крестьянами и освобождались от ответственности перед государством за выполнение крестьянами повинностей и уплаты налогов в пользу казны. Тем самым упразднялась роль помещиков как посредников между государством и крестьянами.

Согласно «Общему положению», вся земля, которой пользовались крестьяне, признавалась собственностью помещиков. Они обязаны были наделить крестьян землей, за пользование которой крестьянам следовало отбывать рабочие повинности или выплачивать деньги помещику. В это переходное время крестьяне находились на положении временнообязанных. Зависимость крестьян от помещиков окончательно ликвидировалась путем введения в действие уставных грамот, в которых определялись как размеры отведенной крестьянам земли, так и повинности, взымавшиеся за пользование ею. В свою очередь государство выплачивало помещикам стоимость их земель, отошедших под крестьянские наделы[209].

В соответствии с особыми условиями сельскохозяйственной жизни в губерниях Виленской, Ковенской, Гродненской, Минской и в четырех лифляндских уездах Витебской правительством было признано необходимым издание отдельного Местного положения для поземельного устройства временнообязанных крестьян. По нему размер крестьянских повинностей в пользу помещиков, определенный раньше уставными грамотами, вводился неокончательно. Эта неопределенность и неполнота самого местного Положения до некоторой степени парализовала в Северо-Западном крае силу освободительного манифеста, но еще более содействовали этому местные условия.

Об этом свидетельствуют действия польских помещиков, стремившихся продлить крепостную зависимость своих крестьян и всячески уклонявшихся от добровольного соглашения с крестьянами. Поэтому переход крестьян с барщины на оброк, а тем более выкуп земли в собственность, сделались в Северо-Западном крае почти невозможными. Как отмечал А. И. Миловидов, литовско-польские дворяне, в отличие от русских дворян, увидели в освободительном манифесте объявление войны их панскому влиянию на крестьян, почему они быстро сплотились для противодействия манифесту, освобождавшего крестьян не только от экономического, но и от нравственного ига[210].

М. Н. Муравьев, глубоко изучивший практику претворения в жизнь «Местного положения» о поземельном устройстве крестьян, весьма критически оценивал результаты действий администрации В. И. Назимова. Муравьев считал, «что благодетельный закон, улучшивший быт крестьян в других местностях, оставался здесь мертвой буквой». В записке к императору Александру II М. Н. Муравьев утверждал: «Как только сделалось известным намерение вашего императорского величества устроить быт крестьян с предоставлением им бывшей в пользовании их земли, помещики поспешили или обменять, или вовсе отрезать от крестьянского надела лучшие угодья и почти все обезземелили в своих имениях значительное число домохозяев и, таким образом, произвели большое количество пролетариев-батраков. Крестьяне почти повсеместно были лишены покосов, этого главного основания хозяйства, при землях, требующих удобрения и пастбищ, необходимых для содержания скота.

Мировые посредники, избранные из среды помещиков, далеко не оправдали доверие правительства, оставляя крестьян в неведении о дарованных им высочайшей волей правах и льготах, не заботясь о введении в сельских обществах надлежащего управления с хорошим хозяйством и законным судом. Посредники закрепили своим утверждением несправедливые показания в уставных грамотах земельных наделов и соединенных с ними повинностей.

Между тем и самую незначительную долю в улучшении быта крестьян мировые посредники приписывали не правительственному начинанию, а начинанию самих помещиков и, в тоже время, возвысили годовые оброки до невероятной степени. Стараясь возвысить повинности и тем угнетать крестьян, посредники действовали прямо в духе мятежа и были деятельными его проводниками и исполнителями. Если бы уставные грамоты, ими составленные, остались утвержденными, то крестьяне были бы разорены окончательно в самом непродолжительном времени»[211].

С точки зрения М. Н. Муравьева, действия помещиков по обезземелению и экономическому ограблению крестьянства были вызваны их желанием «подготовить, расположить народ к мятежу, озлобив его против правительства и истолковать освобождение в свою пользу»[212].

Итак, согласно манифесту 19 февраля, крестьяне получили личную свободу. Крепостное право, как один из важнейших инструментов эксплуатации русских крестьян, окатоличения и ополячения Северо-Западного края, было отменено. В связи с этим важнейшим обстоятельством, колониальная ситуация в регионе претерпела качественные изменения и вступила в новую стадию своего существования.

Теперь помещики не обладали судебной и полицейской властью над крестьянами. Упразднение государством внеэкономического принуждения, на котором основывалась эксплуатация крепостных, было компенсировано помещиками в форме обезземеливания крестьян. Однако начавшаяся крестьянская реформа сохранила экономическую основу колониального господства туземной элиты — помещичье землевладение и сословные привилегии дворянства. Сохранялась при этом и «культурная дистанция» между польским дворянством и русскими крестьянами.

Переворот, который произвело российское правительство в социально-экономических отношениях Северо-Западного края, вызвал недовольство польского дворянства. Оно не могло примириться с Российским государством, которое отняло у дворянства традиционную власть над крестьянами. На данное обстоятельство указывал один из современников: «Нельзя не видеть, — писал он, — что мятеж 1863 г. и то нетерпение, с которым паны рвались в него, в значительной мере определялись озлоблением на 19 февраля, так что последнее польское восстание начинается не с января 1863 г., а с марта 1861 г., когда крестьянам был прочтен манифест об освобождении и когда, по словам хроники одного бернардинского монастыря, костелы были опоганены русским языком манифеста»[213].

Испытывало недовольство от реформы и крестьянство Литвы и Белоруссии. Крестьянские волнения начались буквально через несколько дней после объявления манифеста и с неослабевающей силой продолжались до июня-июля 1861 г. Борьба между крестьянством, с одной стороны, помещиками и администрацией — с другой, развертывалась вокруг вопроса о принятии уставных грамот. Грамоты закрепляли недавние захваты крестьянской земли, произведенные помещиками, и крестьяне не хотели с ними мириться. Сопротивление крестьян принятию грамот приобрело в этом регионе еще более острые формы, чем в других губерниях Российской империи. Помещики и администрация В. И. Назимова начали вводить уставные грамоты с помощью военной силы, что вызвало массовые крестьянские выступления. Они охватили значительную часть Литвы и Белоруссии[214].

«Положение 19 февраля было превратно истолковано крестьянам, — отмечал М. Н. Муравьев, — при составлении же уставных грамот отняты у них лучшие земли и обложены высокими оброками, далеко превосходящие их средства; крестьянам объявлено, что в этом заключается дарованная государем милость и свобода, и что, ежели они пойдут в мятеж и будут помогать польскому правительству, то отдается им вся земля даром, и они не будут платить никаких податей; между тем тех крестьян, которые не платили возвышенных оброков, подвергали строгим наказаниям, заключали в тюрьмы и малосмысленное главное местное начальство, по ходатайству тех же мировых посредников и помещиков, посылало войска для усмирения мнимых крестьянских бунтов»[215].

Проведение крестьянской реформы совпало с началом политических волнений в Варшаве, которые постепенно перебросились и на Северо-Западный край. В ответ на антиправительственные политические демонстрации указом Правительствующего Сената от 9 августа 1861 г. были утверждены «Правила на случай объявления какой-либо местности западных губерний на военном положении»[216]. Однако Правила эти не были применены администрацией генерал-губернатора В. И. Назимова на практике с достаточной и твердой последовательностью.

Как отмечал впоследствии виленский генерал-губернатор Э. Т. Баранов, «Правила этого указа не остановили вооруженного бунта, по отсутствию своевременных со стороны местных властей распоряжений, кои могли бы подкрепить эти правила»[217].

Между тем в регионе продолжалась скрытная подготовка к восстанию. Создавалась тайная антиправительственная организация, связанная с подпольной Варшавой[218]. По данным генерал-губернатора М. Н. Муравьева, «революционная … организация имела весьма прочное устройство не только в городах, но и уездах целого края; всюду были назначены воеводы, комиссары, пристава и т. д., приказания которых исполнялись лучше, чем приказания правительства. Даже в самой Вильне находился давно воевода, как главный начальник Литовского края, с дирекцией почт, военным министерством, полицией, гражданской комиссией, бывшей в сношениях с Варшавским и С.-Петербургским революционным комитетами»[219].

В Северо-Западном крае распространялись листовки, в которых польские пропагандисты стремились привлечь к борьбе за восстановление Речи Посполитой воссоединенное православное духовенство и его паству[220].

После отмены крепостного права в 1861 г. и начавшихся политических волнений вопрос о том, кто будет определять идентичность Северо-Западного края, польская дворянская элита, поддерживаемая католическим клиром, или русские социальные низы, начал приобретать для правительства и его противников все большую актуальность. Нарастающее стремление польского дворянства и римско-католического духовенства добиться отторжения территории Северо-Западного края от России вывело решение этого вопроса на уровень вооруженного противоборства, которое начала партия «красных» польских радикалов.

В январе 1863 г. в Царстве Польском вспыхнуло вооруженное восстание, которое начало распространяться на территорию Северо-Западного края, затронув, прежде всего, Гродненскую и Ковенскую губернии[221]. Восстание 1863 г. вывело решение проблем колониального господства польской элиты из области оппозиционного сословно-этнического ирредентизма на уровень вооруженного противоборства с правительством.

Центральное руководство восстанием осуществляло подпольное «правительство», которое находилось в Варшаве. В Северо-Западном крае[222] начавшимся восстанием руководил подпольный Литовский провинциальный комитет, который подчинялся польскому «правительству». Несколько позже этот комитет, находившийся в Вильне, был преобразован в исполнительный отдел, управляющий провинциями Литвы[223].

«Красные» и «белые» руководители восстания рассчитывали добиться успеха с помощью иностранной военной интервенции в Россию западно-европейских государств, — прежде всего — Англии и Франции. Об этом неоднократно заявляло российское правительство, испытывая на себе дипломатическое давление ведущих западных держав: «В политическом отношении, — отмечал вице-канцлер князь А. М. Горчаков, — зрелище это рассчитано на то, чтобы произвести впечатление на Европу. Заграничные распорядительные комитеты приказывают поддержать, во что бы то ни стало, брожение, с целью давать пищу разглагольствованию печати, приводить в заблуждение общественное мнение и тяготеть над правительствами, подавая предлог и повод для дипломатического вмешательства, за которым последовало бы вмешательство вооруженное. В этом лежат все надежды восстания; в этом заключается цель, к которой стремится оно с самого начала»[224].

Польские эмиссары уверяли своих западных союзников, что возрожденная Польша станет «играть роль стража Европы от нашествия москвитян, которое день ото дня становится очевиднее». Пугая европейцев «московским вторжением в Европу», эмиссары убеждали их, что: «как национальная, так и географическая границы со стороны России составляют Днепр и Двина; что тут кончается европейский мир и начинается азиатский, монгольский; что между этими мирами нет никакого возможного союза, никаких отношений, никакой политики, никакого сближения, ни в нравах, ни в семейных связях, как между англо-саксонцами и краснокожими; что москвитяне (как теперь стараются называть русских) должны, во что бы то ни стало, быть отброшены в свои степи; что под этим только условием Европа будет спокойна от нашествия татарского варварства»[225].

В развернувшейся вооруженной борьбе восставшие польские радикалы демонстрировали свое «европейское» культурное превосходство перед отсталыми русскими «монголами» и «варварами». Польский Центральный комитет в «Манифесте 22 января 1863 г.» демагогически призывал «убогий и насилуемый народ московский» на «страшный погибельный бой, последний бой европейской цивилизации с диким варварством Азии»[226].

Внутри империи ставка делалась на приверженцев Римско-католической церкви — помещиков, шляхту, чиновников и разночинцев. Предусматривалось также разжигание крестьянских мятежей в Царстве Польском, Западном крае, включая и центральную Россию. Таким образом, обретение государственной независимости Польши должно было осуществиться в результате разрушения Российского государства[227].

Политические цели восстания свидетельствовали о радикальной трансформации, которую претерпел польский ирредентизм 1861–1862 гг. Это движение не только кардинально изменило методы и масштабы борьбы с российским правительством, но и выдвинуло качественно новые политические и социальные лозунги. Теперь общей целью повстанцев стало отторжение Литвы, Белоруссии и части Малороссии от Российской империи и включение этих земель в состав независимого Польского государства в границах 1772 г.[228]

Российская политическая и интеллектуальная элита в лице лучших ее представителей глубоко осознавала степень угрозы, внутренней и внешней, которую представляло для России польское восстание, поддерживаемое западными державами и Папой Римским. Например, М. Н. Муравьев так определял цели польских повстанцев: «Увлекаясь … чувством непримиримой вражды к нам, и общим желанием своим и всех ненавистников наших в Западной Европе, они беспрерывными крамолами своими, допущенными слабыми и ошибочными действиями начальства, постоянно стремились отторгнуть Западный край от России и, отодвинув нас к пределам Азии, обратить, как они презрительно выражаются, в прежнюю Московию; ибо они хорошо знают, что с лишением западных губерний, мы должны будем потерять и значение наше в Европе»[229].

Для реализации своих планов варшавскому «правительству» и его виленскому подпольному «отделу» предстояло решить важнейшую политическую задачу — создать такую высокую мотивацию, которая была бы способна вовлечь крестьянские массы в Литве и Белоруссии в антироссийское вооруженное восстание. Важная роль в решении этой задачи отводилась нелегальной «революционной» пропаганде, которой предстояло с помощью лозунгов патриотического, социально-популистского, религиозного и русофобского характера придать сословно-клерикальному восстанию массовый, то есть, «национальный» характер.

Во главу угла подпольной пропагандистской работы ставилось распространение манифестов подпольного «правительства» и его литовского исполнительного «отдела». Считалось, что широкое распространение этих документов позволит мобилизовать массы западнорусских крестьян к вооруженной борьбе против «москалей». Манифесты этого «правительства» обещали крестьянам Литвы и Белоруссии свободу, как «потомственной шляхте», и бесплатные земельные наделы, требуя взамен «защищать польский край, гражданами которого они с сего дня являются»[230].

Вот, например, с какими соблазнительными призывами от имени польского национального «правительства» обращался к «братьям белорусам» подпольный Отдел, управляющий провинциями Литвы, 3 мая 1863 г.: «Польша восстала за вашу и свою свободу. Война с москалями ширится. Повсюду льется кровь. Бог благословит нас. Скоро будем свободны. Польское правительство сим объявляет всем повсеместно, что со дня провозглашения настоящего манифеста все равны, все сыны одной нашей польской Родины, что всем крестьянам навеки отдается земля, которой они до сих пор владели, без какой-либо барщины, чинша или отработки. А батракам, бобылям и кутникам, которые пойдут против москалей, даруется 5 моргов земли из казенных имений. Всем, кто пойдет в польские войска, навеки дается дворянство. … Братья белорусы, настало доброе время. Пробудитесь и вы, и, призвав Бога в помощь, защищайте свободу, землю и веру вашу и Бог вам поможет»[231].

Содержание приведенного манифеста свидетельствует о том, что национально-патриотическая риторика, русофобия и социальный популизм с его подкупающими обещаниями немедленного дарования свободы, равенства, дворянства и бесплатных земельных наделов, были использованы пропагандой с целью мобилизации белорусских крестьян на вооруженную борьбу для достижения политических целей польских радикалов[232].

Одновременно с обещанием социальных «пряников» использовались и угрозы революционного «кнута». От жителей края под страхом предания военному суду требовалось не подчиняться российским законам и признать власть подпольного польского «правительства», так как «эта земля польская, а не русская»[233].

Особое усердие в деле «революционной» пропаганды проявил польский шляхтич Викентий Калиновский, который в своих листовках, именуемых «Мужыцкая праўда», прибегал к явной лжи и лукавым демагогическим приемам, чтобы с их помощью спровоцировать крестьян на вооруженное выступление против российского правительства. В одной из листовок он уверял крестьян, что: «Когда француз под Севастополем совсем разбил москаля, то для того, чтобы москаль не имел силы и денег, приказал народу дать вольность, не брать рекрутов и больших налогов. Москаль согласился на это, так как думал, что народ глупый и захотел его обмануть».

Калиновский широко использовал то несомненное преимущество над необразованными крестьянами, которое давало ему российское университетское образование. Пользуясь превосходством образованного над неграмотным, он внушал крестьянами, что «хитрый москаль» ничего мужикам дать не хочет. Поэтому только «польское правительство» обещает дать им «истинную вольность», «землю» и «веру наших отцов», то есть унию.

Тем более, что «француз, англичанин и целый свет идет нам на помощь», и что уже народ, со всей широкой земли нашей, «кто с ружьем, кто с косой идет на извечного нашего неприятеля, москаля поганого». И оказывается, что «москаль», в данном случае, русские войска, «от наших кос как от огня убегает». Калиновский заявлял белорусским крестьянам, что они «поляки от веков вечных». Поэтому крестьяне должны взяться за «косу», чтобы «расстаться навеки с москалем поганым»[234].

Иными словами, крестьянам пытались навязать ложные представления о том, что только восстание против российского правительства сможет решить их острые социально-экономические проблемы. Пропагандируя примитивные идеи утопического мужицкого рая, — «вольности», без налогов и рекрутов, Калиновский пытался спровоцировать некий аналог местной «махновщины», чтобы использовать ее разрушительное, кровавое начало против существующей законности и общественного порядка. Неизбежные в таком случае многочисленные жертвы и тяжелые социальные последствия социальной анархии, которые пришлось бы перенести крестьянам и их семействам, этого «революционера» совершенно не волновали.

Приманка регионально специфической мужицкой «вольности» возникла потому, что идейные возможности подпольной пропаганды воздействовать на массовое сознание крестьян были существенным образом ограничены. В своем стремлении к максимальному расширению социальной базы восстания революционная пропаганда не могла эксплуатировать мотивы социальной ненависти к помещикам, которые обезземелили крестьян после издания освободительного манифеста 19 февраля 1861 г. Это было связано с тем, что польские помещики, составлявшие подавляющее большинство землевладельцев Северо-Западного края, являлись социально-экономической и политической опорой восстания.

Польская пропаганда, именуемая «революционной», в действительности не могла прибегнуть к лозунгам подлинно революционного, «черного передела» помещичьей собственности. На деле это привело бы к самым тяжелым последствиям для финансового и материального снабжения повстанческих отрядов. Поэтому и понадобились привлекательные обещания о бесплатных земельных наделах, даруемых польским «правительством» за счет государственных и помещичьих земель, и конечно, соблазнительная приманка политически невнятной, но анархически заманчивой, мужицкой «вольности».

Не имея возможности использовать в пропаганде мощный и реально существующий фактор социальной ненависти к помещикам, Калиновский сделал упор на пропаганду иной мотивации, стараясь разжечь у белорусских крестьян ненависть политическую, этническую и религиозную. В качестве объекта этой ненависти им был создан демонический образ «москаля» и «схизматика», представленного в качестве главного виновника всех крестьянских бед.

Этот примитивный пропагандистский продукт, предназначенный для крестьянского употребления, вобрал в себя враждебные представления о России, русском царе, великороссах и Православии, которые были присущи отнюдь не крестьянам, а польскому дворянству, шляхте и римско-католическому духовенству. То есть именно тем привилегированным социальным группам, многие представители которых встали на путь вооруженной борьбы с российским правительством. Иными словами, Калиновский пытался ввести белорусских крестьян в заблуждение, навязывая им чуждую сословно-этническую мотивацию борьбы за независимость Польши.

Этот «революционер» стремился перенаправить негативную энергию социальной ненависти, которую испытывали крестьяне к своим подлинным угнетателям — польским помещикам и шляхте, — на сочиненного им «москаля», представляемого в роли заклятого врага мужицкой «вольности». С помощью идеологических манипуляций враг угнетателей — «москаль» — превращался во врага угнетенных.

Пропагандистские методы, с помощью которых авторы «Мужыцкай праўды» пытались мотивировать крестьян на борьбу с российским правительством, позволяют сделать вывод, что Калиновский и его соратники объективно выступали в роли революционных провокаторов. С помощью русофобского образа «москаля» и соблазнительных пропагандистских приманок, выступающих в форме безответственных и щедрых социальных обещаний, они пытались заманить белорусских крестьян в самоубийственную ловушку польского восстания.

Эти листовки, написанные Викентием Калиновским и его соратниками на польской латинице нарочито примитивным, псевдонародным языком, белорусские историки-националисты гордо именуют «нелегальной, революционно-демократической, первой на белорусском языке газетой»[235].

Неприкрытая ирония этой ситуации заключается в том, что выступая под личиной «Яськи, хозяина из-под Вильно», Калиновский обращается в одной из этих листовок к белорусским крестьянам как «мужикам земли польской», причем, на том основании, «что живем на земле польской, что едим хлеб польский, мы поляки извечно»[236].

Если отбросить в сторону идеологически лукавый «революционно-демократический» ярлык этой «газеты», бережно сохраненный белорусскими историками от ушедшей в прошлое советской историографии, придется сделать следующий нелицеприятный вывод. Это был откровенно лживый агитационный листок, издаваемый польскими «революционерами» для того, чтобы с помощью социальных и религиозных обещаний соблазнить белорусских крестьян на коллективное самоубийство во имя освобождения Польши. Во всяком случае, обещанные бесплатные наделы земли от польского «правительства» в тех условиях они могли получить разве что посмертно. Трудно было рассчитывать на иное вознаграждение за участие в сражениях с регулярными русскими войсками, а уж тем более на победу подпольного «правительства».

Следует отметить также, что мобилизационный эффект этой адресной пропаганды был минимален не только в силу недостатка пропагандистских ресурсов и массовой неграмотности крестьянства. У «мужиков» не было оснований верить своим польским угнетателям, которые рядились теперь в одежды самозваных «освободителей». Созданный пропагандой русофобский жупел «москаля» не вызывал, да и не мог вызвать у русских (белорусы и малороссы) крестьян требуемой «революционерами» политической и этнической ненависти. Политический симулякр мужицкой «вольности», настойчиво предлагаемый Калиновским и его соратниками, особого интереса в массах не возбуждал. Соблазнительные обещания бесплатной земли, которая будет получена в будущем от неведомого варшавского «правительства», но за которую нужно было умирать сегодня, особого доверия не вызывали.

Главное же заключалось в том, что у крестьян отсутствовали основные национально-патриотические мотивы освобождения Польши и Северо-Западного края от российской власти, которые, в свою очередь, служили решающим средством политической мобилизации для части польского дворянства, шляхты и римско-католического духовенства. Пропагандистские манипуляции, совершаемые революционными провокаторами для создания социально-политических мотиваций, замещающих отсутствовавшие у крестьян польские национально-патриотические интересы, успеха не принесли. Русское крестьянство Литвы и Белоруссии не купилось на социальные приманки и политические симулякры Калиновского и польских пропагандистов, сохраняя в массе своей приверженность царю — освободителю Александру II. В итоге пропагандистскую кампанию по мотивированию русского крестьянства на антироссийское восстание польское подпольное «правительство» и его исполнительный литовский «отдел» безоговорочно проиграли.

Впрочем, некоторые крестьяне-католики, введенные в заблуждение соблазнами политической и религиозной пропаганды, вступали в отряды повстанцев и становились «косиньерами». Так романтично именовали вооруженных косами мужиков подпольная польская пресса и западно-европейские либеральные издания[237]. В действительности же это были практически безоружные люди, обреченные на убой в столкновениях с регулярными, хорошо вооруженными и обученными русскими войсками.

В результате провокационные пропагандистские призывы «красных» вызывали явления исключительно разрушительного характера. В обществе возникали очаги социального хаоса, анархии, происходил рост вооруженного насилия, следствием которого стали острые конфликты между сторонниками России и Польши.

В польском ирредентизме 1861–1862 гг., переросшем затем в вооруженное восстание, наряду с политическими мотивами и лозунгами присутствовала и религиозная составляющая, выразителями которой были радикально настроенные ксендзы Царства Польского и Западного края.

В связи с этим представляется продуктивным сосредоточить внимание на выявлении роли и значения религиозного фактора в политическом «рекрутировании» радикальных сторонников польского национального движения. Необходимо, во-первых, рассмотреть особое религиозное положение католического клира, которое не дает оснований статистически приравнивать их к участникам восстания из светских сословий[238].

Во-вторых, следует выйти за рамки сложившихся представлений о том, что роль ксендзов в восстании заключалась, в основном, в отправлении богослужений и преподавании таинств участникам незаконных вооруженных формирований[239]. В данном случае дело обстояло несколько иначе, так как такие же пастырские функции в полках выполняло и православное военное духовенство.

Следует отметить, что ксендзы были служителями христианской Церкви, от которой, с религиозной точки зрения, зависело спасение человека. Они были носителями священного сана и обладали духовной властью над паствой. Согласно католическому вероучению, получив специальное посвящение, священник «по особому дару Святого Духа получал право осуществлять „священную власть“ от имени и властью Христа для служения Народу Божию». Поэтому «помазание Духа Святого… уподобляет его Христу-Священнику, и делает способным действовать в лице Христа-Главы. … пресвитер посвящен, чтобы проповедовать Евангелие, пасти верных и совершать литургию»[240]. В силу указанных причин католические священники имели возможность инициировать и направлять действия своей паствы, давая им необходимую божественную санкцию.

События восстания свидетельствовали о том, что политизированная часть католического клира, опираясь на авторитет духовного сана, «от имени и властью Христа» стала призывать мирян к «священной войне» с Россией, которая была представлена как враг Польши — исторический, политический и религиозный.

Как отмечал исследователь восстания в Северо-Западном крае В. Ф. Ратч, «костел свою хоругвь обратил в знамя бунта», поэтому «мятеж пустил более прочные корни там, где гуще стояли костелы». Особенность сложившейся ситуации заключалась в том, что вооруженные выступления польских политических радикалов, именуемых «красными», поддержали христианские священнослужители, призванные своим священным саном к проповеди мира, любви, милосердия и законопослушности. Это произошло потому, что католическое вероучение было подвергнуто радикальной секулярной интерпретации, которая подчинила сакральные задачи церковного служения конкретным политическим целям достижения независимости Польши. В результате идеология радикального польского национализма и участие в вооруженном мятеже получили религиозную санкцию политически ангажированного католического клира.

Возникший в рамках подпольной организации союз «красных» радикалов, ксендзов и монашествующих был призван преодолеть узкий сословный характер восстания и обеспечить вовлечение в него наибольшее количество католиков из разных сословий и этнических групп[241].

Эффективность религиозной мобилизации католической паствы польским костелом показали антиправительственные демонстрации 1861 г. Следствием этого опыта стали церковные призывы к «священной войне» с «москалями», которые вновь были рассчитаны на достижение максимального мобилизационного эффекта среди всех сословий и этнических групп, населявших Северо-Западный край[242].

Польское дворянство края, ставшее на путь вооруженной борьбы за восстановление Речи Посполитой, как правило, делало свой выбор осознанно, движимое глубоко усвоенными национально-патриотическими идеями. В этой связи пропаганда, формирующая религиозную мотивацию, наиболее эффективно воздействовала на шляхту, низшие сословия и фанатично настроенное литовское население Ковенской губернии. Для этих, практически неграмотных групп католической паствы, политические лозунги восстановления независимой Польши не обладали должной притягательной силой. Дополнить идейную, политически сознательную мотивацию должны были целенаправленно провоцируемые религиозный фанатизм и социальные приманки польского «правительства». Поэтому участие в борьбе за свободу Польши истолковывалось ксендзами как святое, жертвенное и богоугодное дело, необходимое для защиты католической веры и католических святынь от поругания их православными «схизматиками» и «москалями»[243].

«Громадное число лиц духовного звания, фактически уличенных в сочувствии к мятежу, — отмечал генерал-майор А. Л. Потапов в записке 1865 г., — ясно указывает, что духовенству польская пропаганда, преимущественно, обязана успехом. Оно было нравственным двигателем дела; под его покровительством в монастырях, костелах и других тайниках крамола созревала. Располагая такими могущественными орудиями как исповедь и присяга, духовенство беспрепятственно действовало на все сословия, раздувало фанатизм политический посредством фанатизма религиозного»[244].

О религиозной составляющей польского восстания писали дореволюционные историки, публицисты и очевидцы событий. Они характеризовали это явление как «ксендзовско-шляхетский», или «национально-религиозный мятеж», основываясь на том, что в восстании 1863 г. действия отдельных групп католических священнослужителей и монашествующих перестали соответствовать задачам религиозного служения и приобрели неканонический и вместе с тем противоправный политический характер. Часть католического клира использовала свою духовную власть для манипулирования религиозным сознанием паствы в секулярных и преступных, с точки зрения действовавшего закона, сепаратистских целях. Особое фанатизирующее влияние целибатные ксендзы оказывали на женщин, а те, в свою очередь, посылали в леса своих сыновей, мужей и братьев[245].

В результате возник феномен политизированного польского католичества, действия которого были направлены на мобилизацию рекрутов для повстанческих отрядов и обеспечение высокой религиозно-патриотической мотивации с целью вовлечения своих духовных чад в антиправительственную вооруженную борьбу[246].

Для политизированного польского духовенства религиозная составляющая восстания была связана на практике с антирусской пропагандой, разжиганием религиозной и этнической розни, созданием повстанческих отрядов и посягательством на целостность Российского государства. Польские ксендзы, в нарушение присяги, данной российскому императору, зачитывали в костелах манифесты подпольного польского «правительства», призывая свою паству к восстанию, измене российскому монарху и подчинению новой «польской власти». Они приводили повстанцев к присяге нелегальному «правительству», участвовали в организации снабжения повстанческих отрядов, обеспечивали идейную и сакральную поддержку восстания, призывая, убеждая и вдохновляя католиков встать на путь вооруженной борьбы с Россией[247].

Тем самым осуществлялась не только мобилизация повстанцев, организация их снабжения и поддержки со стороны социальных «верхов» и «низов», но и высшая, то есть религиозная легитимация подпольного польского «правительства»[248].

Некоторые ксендзы возглавляли отряды повстанцев и принимали непосредственное участие в боевых действиях. Внесение религиозных мотиваций в вооруженную борьбу с российским правительством привело к росту жестокости и насилия, которые воплотились в различные формы террора против верных царю-освободителю жителей Литвы и Белоруссии[249].

По словам Виленского генерал-губернатора М. Н. Муравьева: «Католическое духовенство никогда еще так дерзко и беззаконно как ныне, не заявляло своих преступных действий: призыв к мятежу раздается с высоты костельных кафедр; речи, пропитанные духом ненависти и разрушения, оглашают своды католических святынь, и даже некоторые исступленные проповедники сами берутся за оружие, присоединяются к шайкам бунтовщиков и предводительствуют некоторыми из них.

Высшее же духовенство, владея главным и вернейшим средством к умиротворению края — призывом, во имя Божие, к порядку и законному долгу, умышленно бездействует, потворствуя, таким образом, кровавым смутам и беспорядкам»[250].

Религиозная составляющая восстания 1863 г. не ограничивалась идейно-политической активностью радикально настроенных польских ксендзов и монашествующих. К ней следует отнести и попытки антиправительственной пропаганды использовать в польском восстании два религиозных фактора — униатский и православный.

Для выполнения этой задачи в качестве объекта пропагандистских манипуляций были избраны местное православное духовенство и его паства. Как уже отмечалось, политическая пропаганда литовских «комиссаров» подпольного польского «правительства» содержала обещание восстановить Униатскую церковь, упраздненную на Полоцком соборе 1839 г.[251]

Вот как об этом писал агитационный листок «Мужыцкая праўда», подпольно издаваемый В. Калиновским: «Сказывают люди, что Святой Отец прямо из Рима прислал к нам свое благословение (но Москаль его задерживает), говорят, что пришлет и ксендзов, которые будут принимать в униатскую веру. Тогда, ребята, кто только верит в Бога, Сына Его и Святого Духа, пускай сразу же оставляет схизму и переходит в истинную веру дедов и прадедов. Потому, кто не перейдет в унию, тот останется схизматиком, тот, как собака, сдохнет, тот на том свете адские муки терпеть будет!»[252].

При этом и светский «революционер» Калиновский, и католические священнослужители прибегали к пропагандистской лжи и фальсификациям фактов, стремясь представить православного «москаля» в роли «гонителя» христианской веры, единственным истинным носителем которой является Римско-католическая церковь. И церковная проповедь, и светская пропаганда выполняли в этом восстании общую провокативную роль, ставя своей целью разжигание политической, религиозной и этнической ненависти к российскому правительству, Православию и русским (великороссам).

При этом следует учесть одно немаловажное обстоятельство. Светские революционеры, включая и В. Калиновского, были дилетантами в подпольной пропагандистской работе. Листовки, обращенные к различным группам населения Северо-Западного края, писались не профессиональными публицистами, а доморощенными революционными пропагандистами, которые стремились любыми средствами привлечь к вооруженной борьбе с правительством как можно большее количество лиц из разных сословий и вероисповеданий. Ксендзы же, взявшие на себя роль духовных подстрекателей восстания, в отличие от мирян-революционеров, являлись профессиональными проповедниками, усвоившими правила риторики и гомилетики и успешно применявшими их в своем духовном служении.

Религиозная проповедь, произнесенная авторитетным духовным лицом, традиционно являлась эффективным средством христианского воспитания паствы и усвоения ею основ вероучения Римско-католической церкви. Однако в костелах Северо-Западного края проповедь слова Божия утратила свое прямое религиозное предназначение и стала служить светским целям. Проповедуя Евангелие, духовенство одновременно призывало мирян к государственной измене и вооруженному восстанию во имя возрождения свободной Польши в границах 1772 г.

Политическая пропаганда профессиональных служителей Церкви, эмоционально насыщенная, яркая, образная, сиспользованиемсакральнойхристианской символики, цитат Священного Писания и патриотической риторики, была гораздо более убедительной и эффективной, нежели примитивные агитки никому неведомого «Яськи, хозяина из-под Вильно», этакого персонажа из народа, под маской которого скрывались польские дворянские пропагандисты, неумело рядившиеся в домотканую мужицкую свитку.

Евангелие не содержит высказываний, которые можно было истолковать как призыв к вооруженной борьбе с существующей государственной властью. Наоборот, согласно учению первоверховного апостола Павла: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему, противящийся власти, противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение» (Рим.13:1–2). Об этом же говорит и св. апостол Петр: «Итак, будьте покорны всякому человеческому начальству для Господа: царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым» (1 Пет.2:13–14). Приведенные цитаты из посланий святых апостолов исключали, по сути, возможность агитации священнослужителей в пользу вооруженного мятежа, направленного против власти российского императора — «христианского государя»[253].

Однако ксендзы, принявшие сторону восстания, не только отступали от духа и буквы евангельского учения о власти, но и наделяли «москалей» и «схизматиков» такими демоническими чертами, чтобы возмущенная паства выказала решительную готовность немедленно взяться за оружие. Для того, чтобы развеять всякие сомнения в необходимости восстания, нужно было увериться самим и убедить католиков-мирян в том, что установленная над Польшей власть российского императора не от Бога, а от диавола. На этом основании примкнувшие к восстанию ксендзы могли присваивать себе право разрешать католиков от присяги, данной ими императору Александру II, и приводить их к присяге подпольному польскому «правительству».

Ключевым элементом этой подстрекательской, профессиональной пропаганды, как устной, так и письменной, стали изобретенные политические мифы о религиозной нетерпимости, которую испытывают к римско-католической вере российское правительство и «схизматическое» православие. Прагматика мифов заключалась в том, чтобы представить «схизматическую» российскую власть в качестве злобного и беспощадного гонителя веры, которая преследует католиков только потому, что они поляки, «верующие в Евангелие и Христа, следующие учению Римско-католической церкви».

Один из пропагандистских мифов о религиозной нетерпимости к католикам основывался на предвзятой, негативной интерпретации событий воссоединения униатов Западного края с Православием. Своеобразным духовным плацдармом политической пропаганды католического духовенства стало Царство Польское, в котором Униатская церковь сохраняла свои прочные позиции. Мятежные униатские священники Царства избрали объектом своей пропаганды не только свою паству, но и бывших униатов Северо-Западного края — священников и мирян, которых сначала призывали к поддержке польского ирредентизма, а затем и вооруженного восстания с целью отторжения края от России и присоединения его к Польше. Представители этого духовенства, как и светские лидеры восстания, понимали, что воссоединение с Православием свыше полутора миллионов униатов Северо-Западного края существенным образом сузило мобилизационные возможности католического клира по вовлечению крестьян в вооруженную борьбу с правительством. Иными словами, решения Полоцкого собора 1839 г. канонически ограничили потенциальную социальную базу восстания в крае конфессиональными рамками Римско-католической церкви.

Поэтому политическая пропаганда профессионального, церковного происхождения, формируемая в Царстве Польском, использовала униатский фактор восстания двояко, для внутреннего и внешнего употребления. Так, для мобилизации повстанцев-униатов в Царстве Польском в пропаганде использовались мифы о религиозных гонениях, происходивших в Северо-Западном крае в период упразднения унии «схизматиками-москалями». Сообщения об ужасах гонений, обрушившихся на западно-русских единоверцев-униатов, вплетались в повествования о кощунствах над святынями католичества, совершаемых русскими в Варшаве. Как следствие, созданный пропагандистский миф получал четкую идейную завершенность и прагматическую направленность.

С точки зрения задач внешнего характера, церковная пропаганда, исходившая из Царства Польского, должна была решить трудную проблему — сформировать религиозную мотивацию для участия в вооруженном восстании бывших униатов Северо-Западного края. Для этого понадобились мифы о принудительном характере воссоединения униатов с Православием и о православных, покаянно ждущих от польского «правительства» возвращения долгожданной спасительной унии.

Ярким примером провокативной политической пропаганды служит проповедь униатского священника, служившего в Холмском крае Царства Польского[254]. В этой мастерски составленной проповеди процесс мирного воссоединения униатов с Православной церковью предстает как массовое религиозное насилие, совершенное над христианской совестью униатских священников и мирян. «Николай первый, московский царь, достойный посланник ада, хотел нас всех научить веровать по-московски. Когда это ему в нынешней нашей Польше не удалось, по причине сильного сопротивления, встреченного в ксендзах и обывателях, он решился за Бугом всех обратить в схизму. Ах! Какие ужасы там делались! Брали униатских ксендзов, морили голодом и жаждой до тех пор, пока они не обратились в схизму, а кто не хотел отречься от своей веры, того публично подвергали телесному наказанию. Одних вывезли в снежные пустыни, других то утопили, то повешали на деревьях, то закололи штыками».

И далее, с профессиональным умением вызывать необходимые в данном случае чувства религиозно-политической ненависти к «москалю», автор живописует о потрясающих воображение страданиях за «святую римско-католическую, польскую христианскую веру», которые претерпели униаты от «схизматиков». Составитель проповеди нарочито проводил прямые параллели между жестокими гонениями на христиан, которые устраивали языческие римские императоры, и вымышленной им картиной мучений униатов, совершаемых «гонителем Церкви Божией» императором Николаем I.

Проповедь ксендза заканчивалась открытым, страстным призывом к вооруженному восстанию против «москалей»: «Теперь не слыхали ли вы, что делается в Варшаве? Убили нескольких светских особ, мужей, у которых были жены, матерей, у которых были дети, сестер, у которых были братья и, наконец, польских ксендзов. В праздник Благовещения Пресвятыя Богородицы москали ворвались на лошадях в самое преддверие церкви, оскверняя святое место, посвященное славе Божией.

Что же? Не болит у вас сердце, если эти бродяги мучат польских ксендзов? Останетесь ли вы равнодушными к этому? Вас это не возмущает? Разве в жилах ваших течет не польская кровь? Разве вы не поляки? Что ж вы не отвечаете на это? Разве вы не соединитесь теперь с нами для общей защиты отечества? Разве не отомстите москалям за преступления, которые они делают в Польше? Разве это не справедливая причина воспламениться местью и выгнать отсюда москалей? … Поднимите же теперь руки вверх, присягните здесь же, что вы будете защищать свое отечество и выгоните из него с позором неприятеля и врага нашей свободы! Ну, что же? Неужели я напрасно надсаживаю для вас свою грудь? Жду вашего ответа! (Все присягнули). Ну, хорошо! Да благословит вас Бог навеки!»[255].

Характерным примером профессиональной политической пропаганды, созданной в церковной среде для внешнего употребления, стало «воззвание» униатского духовенства Царства Польского к православному духовенству Белоруссии и Литвы. В этом политическим воззвании используются церковные мотивы спасения души, вероотступничества и грядущего возмездия за грех обращения в «схизму». Православным священникам, как отступникам от истинной униатской веры, авторы воззвания грозили адскими муками, если те не одумаются и не встанут на защиту «святой католической веры и нашего отечества — Польши».

«Братья во Христе, священники, бывшие униаты! — говорилось в этом воззвании — Вы, будучи униатами, учили нас, а ныне мы, по обязанности христианской, пишем к вам, уведомляя, что приближается время, когда святая униатская вера снова получит те самые права, которые имела прежде. Вы согрешили, братья, помните, что вас ожидает наказание, вы, устрашась мучений, отреклись от святой веры.

Ах! Братья, мы в Польше отстояли свою веру и до сих пор храним ее; не устрашили нас цепи, Сибирь, тюрьма и другие мучения. О, восстаньте от грехов, опомнитесь, вы рождены вашими матерями полячками, которые вас питали своей грудью, проводили беспокойные ночи над вами, чтобы воспитать в вас сынов отечества и добродетельных пастырей народа.

Но как вы учите, какие говорите проповеди? Вы ложно излагаете учение веры, попираете прах своих отцов, которые страдают в чистилище за ваши грехи, возносят руки к Богу о вашем обращении, вы погубили и доныне губите столько душ, вверенных вам для того, чтобы указать им путь к небу! Что же готовится вашим душам за такие преступления? О, братья! За ничтожные царские деньги вы продали душу дьяволу; о горе вам будет, горе!!»[256].

Таким образом, и дилетантская пропаганда «красных», и профессиональная проповедь служителей Римско-католической церкви были рассчитаны на то, чтобы с помощью религиозно-патриотической мотивации привлечь православных (бывших униатов) и римо-католиков к вооруженной борьбе против российского правительства. Демонический образ «москаля», избранный революционной пропагандой в качестве объекта разжигаемой этнополитической и социальной ненависти, был дополнен характерными «схизматическими» характеристиками. Теперь «москаль» был представлен ксендзами в роли нечестивого гонителя истинной католической веры, которую необходимо было защищать с оружием в руках.

Одновременно с решением актуальных политических задач мобилизационного характера призыв к восстановлению унии был направлен и на провоцирование религиозного раскола среди православного населения края. Тем самым революционная пропаганда стремилась вбить клин между двумя частями Русской православной церкви — недавно воссоединенной из унии и «древлеправославной».

Подпольное «правительство» в своих воззваниях к православному духовенству Северо-Западного края «именем Польши» обещало «полную свободу и равенство перед лицом закона», «покровительство» и сохранение за священниками их приходов. Например, в листовке, обращенной к воспитанникам Литовской духовной семинарии, содержался призыв взяться за оружие и выступить «на брань за отечество, за права человечества, попранные бесчестно тираном, за свободу вероисповеданий, за свободу церкви вашей». В этих воззваниях отечеством православного духовенства и его паствы называлась Польша, а Северо-Западный край именовался «землей польской».

Тем же священникам, которые сохраняли верность российской монархии и считали своим Отечеством Россию, руководители восстания грозили суровым наказанием «по всей строгости закона». Законопослушных священников польские пропагандисты демагогически называли «слепыми орудиями царского деспотизма», «устрашенных гнетом московского насилия», которые «отреклись от отечества и подняли открытый бунт против него»[257].

«Вы согрешили, братья, — говорилось в другой прокламации к православному духовенству, — помните же, что вас ждет наказание. … ибо месть поляков за святую веру ужасна. … Помните, братья, что настала минута мести за ваши преступления и казни за грехи ваши»[258].

Таким образом, политическая пропаганда повстанцев и ксендзов стремилась внести разобщение и вражду в среду православного духовенства и мирян, и с помощью методов «кнута и пряника», «разделяй и властвуй», заставить их изменить законной российской монархии, Православию и встать на сторону восставшей колониальной элиты[259].

Сущность идейно-политических манипуляций, к которым активно прибегала польская пропаганда, заключалась в том, чтобы убедить православное духовенство и западно-русских крестьян в правомерности убийства русских солдат во имя освобождения Польши. Иными словами, следовало использовать православное население в качестве средства для разрушения своего единоверного российского государства во имя восстановления государства иноверного и иноэтничного. Согласно этим замыслам, духовенство и крестьяне, принадлежавшие к «господствующей» Церкви, должны были восстать против своего священноначалия и православного царя-освободителя, чтобы получить землю и «свободу вероисповедания» от восстановленной католической Польши.

Восстановление власти польского государства над русским населением Северо-Западного края должно было политически компенсировать дворянству утрату власти над личностью крестьянина, которую давало крепостное право, отмененное в 1861 г. императором Александром II. Для римско-католического духовенства освобождение Польши и присоединение к ней «забранного» Северо-Западного края означало восстановление прежнего господствующего статуса, которым оно обладало в Речи Посполитой. Решительным поражением Православия в крае должно было стать восстановление упраздненной в 1839 г. Греко-католической церкви.

Широко используемые в пропаганде подстрекательские призывы к защите «гонимой» католической веры и лозунги восстановления унии ставили своей целью торжество сословно-этнических и церковных интересов польского дворянства, шляхты и римско-католического духовенства. В этом польском восстании православному населению Северо-Западного края отводилась роль послушного инструмента для достижения чуждых ему социально-политических и церковно-этнических целей.

Однако в религиозной составляющей восстания пропагандистская ставка на такие факторы, как униатский и православный, оказалась политически проигрышной. Религиозный соблазн унии, на который рассчитывали ксендзы и «красные» пропагандисты «Мужыцкай праўды», не вызвал у духовенства и крестьян желания отступить от Православия и проливать свою кровь за восстановление Польши. Православное население, большинство которого составляли воссоединенные униаты, не только не поддержало восстание своих колониальных угнетателей, но и приняло участие в его подавлении.

Таким образом, взятые в совокупности социальные приманки и униатские соблазны польской пропаганды, призванные спровоцировать безоружных православных крестьян на самоубийственную борьбу с российскими войсками, оказались политически бездейственными. Восстание не только не вышло за канонические границы Римско-католической церкви, но и не получило массовой поддержки среди крестьян-католиков Северо-Западного края.

Главной социальной силой восстания было российское дворянство «польского происхождения». Об этом свидетельствуют данные, которые приводит советский историк В. М. Зайцев, использовавший в своей работе такой базовый показатель, как количество репрессированных, характерное для каждого из сословий Северо-Западного края.

По подсчетам этого исследователя: «На долю дворянского сословия, составлявшего 5,99 % населения Литвы и Белоруссии, приходится свыше 62 % всех репрессированных или один репрессированный на 43 человека…. Представители численно преобладающего крестьянского сословия составляют 22, 36 % всех репрессированных, а мещанского, второго по численности среди населения — 5, 72 %. У крестьян один репрессированный приходится на 1051, а у мещан — на 758 человек мужского пола»[260].

Данные исследования подтверждаются свидетельствами представителей российской администрации, которые непосредственно занимались вопросами подавления польского восстания и реформирования края[261]. Вот, например, как писал о роли «панов и шляхты» в восстании 1863 г. генерал-майор А. Л. Потапов в мае 1865 г.: «Участие их в последнем мятеже, фактически доказанное, единодушно и громадно. За весьма немногими исключениями, они все помогали крамольному делу, подразделяясь, согласно образу мыслей и роду деятельности, на красных, белых, крайних, средних, аристократов и демократов, но, в сущности, вред их был одинаково силен, ибо успех красных обусловливался материальными средствами белых, к числу коих принадлежали крупные собственники, равно и сии последние без необузданных стремлений красных не решались выступить на арену крамольной деятельности»[262].

Виленский генерал-губернатор М. Н. Муравьев в своем обращении ко всем сословиям Северо-Западного края прямо указывал на политическую враждебность, которую испытывало к российскому государству «дворянство здешнего края, называющее себя польским».

От имени российского государства Муравьев объявлял всем сословиям края о целях, которые преследовало это дворянство в восстании 1863 г.: «Дворяне и помещики, ослепленные безрассудными мечтаниями о господстве над народом, который едва только успел, волей всемилостивейшего государя нашего, освободиться из-под тяжелого их гнета, тайно и явно раздувают пламя волнений и принимают в них деятельное участие, которое в этом сословии сделалось до такой степени всеобщим, что предводители дворянства, спрошенные по моему приказанию, не решились указать лиц, на политическую благонадежность которых можно бы положиться»[263].

Деятельное участие в восстании приняло и служилое дворянство, занимавшее различные должности в администрации Северо-Западного края. Формально, эти люди, присягнувшие на верность императору, служили Российскому государству и получали жалованье из казны. На деле эта влиятельная группа дворянства была далека от политической лояльности монарху, на службе которого она состояла.

Виленский губернатор С. Ф. Панютин в отчете императору за 1863 г. вынужден был отметить, что: «Почти невозможно указать ни одного присутственного места как в самом городе Вильне, так равно и в уездах, откуда бы чиновники, в большем или меньшем количестве, не уходили бы в отряды формирующихся мятежных шаек. Те же, которые остались на местах, участвовали в различных уличных демонстрациях, собирали и распространяли всякого рода возмутительные сочинения и публично издевались над всем православным и русским. Составляя в городах довольно многочисленный, и по своему положению вследствие занимаемых ими должностей и вследствие большего или меньшего образования, самый влиятельный класс людей, чиновники польского происхождения, напитанные ненавистью ко всему русскому, были в числе главных двигателей мятежа»[264].

Что же касается сословия крестьян, то их роль в восстании, по подсчетам В. М. Зайцева, была незначительной. Из лиц этого сословия, принявших участие в восстании, бывшие помещичьи крестьяне составляли абсолютное меньшинство. По словам генерал-адъютанта Н. А. Крыжановского: «Крестьяне до такой степени ненавидели помещиков, что готовы были скорее передушить их, чем идти вместе с ними. Из крестьян не помещичьих пошли в мятеж преимущественно вольные, безземельные люди, батраки, работники, кутники, но весьма мало хозяев»[265].

Мнение генерала Крыжановского было подтверждено историком А. И. Миловидовым, который писал, что: «в период наиболее сильной польской агитации и вербовки повстанцев (январь и февраль 1863 г.) в банды шли преимущественно безземельные крестьяне и при том из Ковенской губернии»[266].

Ведущая роль, которую играло в восстании «первое сословие» империи, казалось, должна была служить для низших сословий социальной легитимацией происходивших вооруженных выступлений против власти российского монарха. Следовательно, пример дворянства должен был способствовать вовлечению в восстание бывших крепостных крестьян. Однако для Северо-Западного края с характерными для него отношениями польского колониального господства социальный авторитет «первого сословия» мог быть значим только для единоверной ему части католического крестьянства. И то, как выяснилось, безземельного, воспринявшего всерьез популистские обещания «красных» агитаторов.

Здесь следует обратить внимание на одну характерную деталь. Согласно традиции, которая под воздействием марксистско-ленинской идеологии сложилась в советской историографии, главное внимание исследователей восстания 1863 г. было обращено на выявление социального состава его участников. Особенно важным представлялось доказательство широкого участия в восстании крестьян, однодворцев, безземельной шляхты, а среди дворян — преобладание бедного и деклассированного дворянства[267].

Такой репрезентативный социологический материал активно использовался для доказательства ленинских положений о «революционной ситуации» 1861–1862 гг. и о «революционно-демократическом» характере и целях восстания, особенно на его завершающем этапе. Не забывался при этом и «национальный вопрос», который решался «революционными демократами» в борьбе «за равенство и свободу народов будущей Польши».

О ведущей роли в восстании «деклассированного дворянства» писала советский историк С. М. Самбук (Байкова): «Учащаяся молодежь, мелкое чиновничество, офицеры вели пропаганду среди крестьян, шли в повстанческие отряды. Они составили более 21 % всех участников восстания. Деклассированное дворянство, добывавшее средства к жизни трудом, являлось основной движущей силой восстания. На его долю приходилось более 70 % всех участников повстанческого движения и революционных организаций Белоруссии»[268]. Отсюда проистекала и неизбежная в таком случае марксистская критика непоследовательного и соглашательского поведения «белых», то есть дворян-помещиков, и апология вооруженной борьбы, которую вели «красные», или «деклассированное дворянство».

Однако не следует забывать, что и «белых», и «красных» лидеров восстания, несмотря на их расхождения в тактике и социальных программах, объединяла общая цель — установление власти польского государства на территории «забранного» Северо-Западного края и объединение его с освобожденной Польшей. Следовательно, речь шла о восстановлении колониального господства польского дворянского меньшинства (социальной элиты края) над русским крестьянским большинством, какие бы методы и риторика, — патриотическая, демократическая или популистская — при этом не использовались.

Следует особо отметить, что практически все участники восстания, и богатые, и бедные, были католиками по вероисповеданию. За популистскими лозунгами «деклассированного дворянства» пошли не столько «социально близкие» ему представители низших сословий, сколько «религиозно близкие» единоверцы-католики. Православное крестьянство, численно доминировавшее в крае, принять участие в иноверной «польской справе» не захотело. И для этого были серьезные основания — правовые и религиозные. В тех условиях поверить заманчивым обещаниям «красных» агитаторов о бесплатной земле и присоединиться к восстанию на деле означало изменить законному, единоверному царю и подчиниться подпольному польскому «правительству».

М. Н. Муравьев и А. Л. Потапов, располагавшие необходимой информацией и бывшие непосредственными участниками событий, были объективно правы, называя главным виновником восстания все польское дворянство и особенно его самую экономически влиятельную часть — помещиков.

Они справедливо указывали, что без деятельного участия этого ведущего «олигархического» слоя дворянства, восстание в крае не приняло бы столь опасных для государства размеров. Выходит, что любимое советскими историками «деклассированное дворянство», «социально близкие» и единоверные ему шляхта, разночинцы, мещане и люмпенизированные крестьяне играли в этом восстании роль колониальной пехоты, которая боролась за политические интересы всего дворянского сословия «польского происхождения».

Поэтому восстание 1863 г. в Северо-Западном крае правомерно рассматривать как попытку колониального реванша, предпринятого радикально настроенным дворянством, шляхтой и римско-католическим духовенством. Пропагандистская мобилизация повстанцев в этом регионе проходила под знаменами польской независимости, социального популизма и защиты католической веры. Объектом политической и религиозной ненависти стал пропагандистский образ врага — «москаля» — с характерными для него русофобскими и «схизматическими» коннотациями.

Таким образом, польский ирредентизм, взяв на вооружение новые методы борьбы, принял форму вооруженного восстания, направленного на отторжение от России Литвы, Белоруссии и части Малороссии. Указанный поворот событий коренным образом изменил политическую ситуацию в крае и отношение к действиям повстанцев со стороны правительства, российского общества и подавляющего большинства местного населения. С позиции этих вовлеченных в события сил, восстание воспринималось как вооруженный мятеж польских сепаратистов, который угрожал не только границам Российского государства, но и свободе, безопасности и православной вере русского народа (белорусов и малороссов), проживающего на его западных окраинах[269].

Политические радикалы Царства Польского, заявляя об освободительном характере своей вооруженной борьбы против российского господства, претендовали на выражение воли всего польского народа. Как показали дальнейшие события, претензии эти не имели под собой реальных политических оснований. Еще менее основательными были аналогичные политические амбиции польских пропагандистов Северо-Западного края. В этом регионе восставшие ксендзы и дворяне «польского происхождения», борясь против власти российского монарха, ставили своей целью отрыв от России ее западных окраин, население которых, за исключением Ковенской и части Виленской губернии, было по преимуществу русским и православным.

Это население во время трагических событий 1863 г. сохраняло верность императору Александру II и поддерживало правительство в борьбе за сохранение единства империи. Поэтому попытку дворянско-ксендзовского меньшинства отделить непольские земли от России вопреки воле большинства российских подданных, на этих землях проживавших, вполне уместно определить как сословно-этнический сепаратизм, принявший форму вооруженного мятежа против Российского государства. С этого времени феномен польского сепаратизма и исходящие от него политические угрозы для целостности государства стали решающим фактором, определявшим политику правительства в Северо-Западном крае Российской империи в 1863–1868 гг.[270].

В январе 1863 г. в Царстве Польском вспыхнуло вооруженное восстание, затем боевые действия распространились и на губернии Северо-Западного края. Хотя при генерал-губернаторе Назимове были разбиты значительные силы повстанцев, его административные мероприятия, направленные на подавление восстания, оказывались малоэффективными и не удовлетворяли официальный Петербург[271].

Назначение генерал-губернатором Северо-Западного края М. Н. Муравьева, состоявшееся 1 мая 1863 г., ознаменовало решительную смену курса правительства в этом важном для империи регионе. Приказом императора Александра II Муравьев назначался «Виленским военным губернатором и генерал-губернатором Гродненским, Ковенским и Минским и командующим войсками Виленского военного округа, с предоставлением сему званию правами и властью командира отдельного корпуса в военное время и с оставлением в прежних должностях и званиях. На том же основании подчиняются ему и губернии: Витебская и Могилевская, с войсками, в них расположенными»[272].

Приступая к исполнению своих служебных обязанностей, М. Н. Муравьев руководствовался твердыми убеждениями об исторически сложившейся русской идентичности края, которые резко расходилась с настроениями и взглядами, характерными для части высших правительственных чиновников.

Вот как писал об этом сам М. Н. Муравьев: «Я неоднократно имел свидания и разговоры об устройстве края с разными правительственными лицами; мне сильно сочувствовали, но, к сожалению, большинство высших лиц увлекалось полонизмом и идеями сближения со взглядами европейских держав на наш Западный край. Они не знали ни истории края, ни настоящего его положения, а еще того менее не знали ни польского характера, ни всегдашних враждебных тенденций его к России. Они не могли понять мысли об окончательном слиянии того края с Россией, они считали его польским (?), ставя ни во что все русское, господствующее там числом население»[273].

Свою управленческую деятельность в крае Виленский генерал-губернатор начал с организации эффективной системы мер по борьбе с вооруженными выступлениями польской шляхты и уничтожению краевой подпольной организации. Не менее важной по своему общественно-политическому значению для жизни населения края была борьба с повстанческим террором, направленным на устрашение мирных жителей, сохранявших верность российской монархии.

М. Н. Муравьев среди своих сотрудников

Исследователь истории восстания Н. Цылов отмечал: «Обстоятельства, сопровождавшие польское восстание, обнаружили не менее ясно те главные революционные центры, которые действовали преимущественно на умы, — и поддерживали в них напряженное возбуждение, центры эти составляли: ксендзы, паны и шляхта. Женщины, разжигаемые страстным влиянием безбрачных ксендзов, усердно раздували пламя в сердцах молодого поколения. Для противодействия этим элементам понадобились меры быстрые, решительные; надлежало пресечь пути революционному движению, удержать поляков в пределах должного порядка и усмирить непокорных»[274].

Как уже отмечалось, администрация генерал-губернатора В. И. Назимова не смогла предотвратить превращения сословно-этнического ирредентизма в вооруженное сепаратистское восстание с помощью положений указа правительствующего Сената, изданного 9 августа 1861 г. Созданные для борьбы с политическими преступлениями полицейские суды показали на деле свою несостоятельность из-за противодействия польских чиновников. Организованное В. И. Назимовым «временное военно-полицейское управление» в уездах также оказалось неэффективным.

В письме к министру внутренних дел П. Валуеву от 7 марта 1863 г. генерал-губернатор вынужден был признать, что местная полицейская власть политически ненадежна. По словам В. И. Назимова, «большая часть становых приставов, их письмоводителей, посредников, их секретарей и волостных писарей здешние уроженцы и католики, считающие себя поляками, и потому сочувствующие более или менее польскому движению»[275].

Поэтому центральная администрация в Вильне и в губернских городах оказалась не в состоянии контролировать положение в уездах и получать точную информацию об антиправительственных выступлениях на местах.

Все же причина слабости российской власти в регионе крылась не только в преобладании польского чиновничества и всесилии дворянства. Нельзя забывать, что правительство предоставило виленскому генерал-губернатору необходимую правовую базу для успешного противодействия нарастающим политическим беспорядкам[276]. Оставалось только применить положения указа от 9 августа 1861 г. и основанной на них Инструкции с необходимой, в таком случае, настойчивостью и решимостью.

Однако, в силу своих личных качеств, Назимов не проявил должной политической воли, острая потребность в которой диктовалась серьезной угрозой, возникшей на западных рубежах Российского государства. В итоге он так и не смог организовать и осуществить на деле эффективную борьбу с польским сепаратистским восстанием, быть последовательным и твердым в применении системы предупредительных и карательных мер.

О состоянии, в котором в это время находилась российская власть, весьма критически отзывался генерал-майор А. Л. Потапов. По его словам, «постоянно мятежное состояние Литвы есть прямое последствие отсутствия прочной для страны системы управления и несостоятельности администрации, как высшей, так и низшей. Высшая: при кажущейся строгости выражает постоянное баловство и ухаживание, с мелочной и ничтожной придирчивостью, всегда в ущерб законности, с вывеской произвола, подкопавшего всякое доверие и уважение не только к правительству, но даже и к русскому имени. Низшая: вся во власти польского дворянства и, следовательно, католического духовенства или жидовских денег, с исполнителями, ополячившимися литовцами или русскими, не находящими себе исхода на родине, чиновниками»[277].

В решающий для Российской империи час управление краем оказалось практически парализованным. Авторитет российской власти и доверие к ней со стороны законопослушного населения были серьезно поколеблены. В местностях, где происходили вооруженные столкновения, мирные жители не были защищены «от грабежа и неистовств, чинимых мятежниками».

Войска активно преследовали и уничтожали отряды повстанцев, однако административно-полицейских действий, необходимых для ликвидации подпольной организации, руководившей вооруженной борьбой, предпринято не было[278]. Не хватало новых идей, новых администраторов, способных объединить верное империи крестьянское население для активного противостояния восставшим помещикам и колониальной пехоте польского дворянства.

Одним словом, прежние методы и практика управления краем, характерные для администрации Назимова, явно не соответствовали новой политической ситуации, которая возникла в результате вспыхнувшего восстания польских сепаратистов. Более того, в конце управленческой деятельности В. И. Назимова в Северо-Западном крае сложилась ситуация двоевластия. В регионе наряду с государственной властью активно действовали литовские «комиссары» нелегального польского «правительства», которые от его имени и по его указаниям осуществляли тайное руководство восстанием[279].

«Нельзя не удивляться, — писал М. Н. Муравьев, — каким образом главное местное управление могло быть так недальновидно и беспечно, что попустило полное уничтожение правительственной власти и уважения к ней, так что никто уже не верил, чтобы в крае том могло быть восстановлено русское правительство; даже крестьяне в этом были убеждены»[280].

С назначением виленским генерал-губернатором М. Н. Муравьева в правительственной борьбе с восстанием наступил решительный перелом. Вот как об этом писал тот же А. Л. Потапов, будущий критик методов управления своего непосредственного начальника: «Собственно говоря, нравственный упадок восстания последовал уже в конце мая месяца вслед за вступлением в должность вновь назначенного генерал-губернатора. До того времени все действия местного управления отличались какой-то снисходительностью, которая в глазах народа была ничем иным, как слабостью, бессилием. Это именно и поселило в народе недоверие к нашему законному, бесспорному праву и слепую веру в право энергических представителей польских тенденций. Вот почему после первых распоряжений генерала от инфантерии графа Муравьева мятеж был нравственно убит.

Коноводы оного видели в новом начальнике края не столько грозного карателя, (терроризм давно притупил в них чувство страха), сколько живое олицетворение энергии, самостоятельности в неуклонном, без колебаний приведении в исполнение принятой им системы, имевшей прямой целью скорое и радикальное умиротворение взволнованного края»[281].

Приняв власть в Северо-Западном крае, генерал от инфантерии Муравьев в качестве командующего Виленского военного округа 14 мая 1863 г. издал приказ, в котором говорилось: «Прибыв в Вильно, вступаю в командование высочайше вверенными мне войсками. Считаю первым приятным долгом объявить по войскам, что государь император повелел мне благодарить их от его имени за их доблестную службу. Смутам и мятежу, возникшим в здешнем крае, надобно положить предел. Обращаюсь к храбрым войскам, над которыми принимаю начальство, уверенный, что с помощью Божией, дружными усилиями нашими дерзкие крамольники скоро понесут заслуженную ими кару, и порядок и спокойствие восстановятся во вверенном мне крае»[282].

Для начала необходимо было восстановить практически потерянное управление краем путем создания чрезвычайных институтов власти и концентрации ее в одних руках. 24 мая 1863 г. Муравьев издает свою знаменитую «Инструкцию для устройства военно-гражданского управления в уездах Виленской, Ковенской, Гродненской, Минской, Витебской и Могилевской губерний».

Этот документ, в котором в полной мере проявился его яркий административный и политический талант, предусматривал рационально обоснованную и обширную систему мер, направленных на решительное подавление восстания, уничтожение двоевластия и утверждение всей полноты государственной власти на вверенной ему территории.

Для достижения поставленных целей М. Н. Муравьев, в соответствии с 1-м пунктом Инструкции, потребовал от губернских властей «привести немедленно в исполнение правила военного положения, объявленные в указе правительствующего Сената 9-го августа 1861 г. Исполнение по ним должно быть без малейшего послабления, что возлагается на строгую ответственность военных и гражданских начальников». Во всех уездах Северо-Западного края учреждалось «строгое военно-полицейское управление», возглавляемое военными уездными начальниками, которым вменялось в обязанность употреблять «энергические и решительные меры, чтобы власть правительства и доверие к нему были везде восстановлены». В подчинение военных начальников переходили все войска, постоянно находившиеся в уездах, а также все гражданские и полицейские власти.

Согласно 2-му пункту Инструкции, военным начальникам подчиняются «все без исключения помещики, дворяне, духовенство, шляхта, однодворцы и все сельское и городское население без различий звания и состояния. Уездным начальникам поручается принять под свое покровительство всех верных и преданных государю и правительству жителей, в особенности крестьянское население, оградив его, чрез содействие военной силы, от покушений мятежников и устроив для того, из самих крестьян, сельские караулы».

В соответствии с пунктом 10 Инструкции военные начальники: «Вместе с обезоруживанием уезда должны были приступить к очищению уезда от неблагонадежных помещиков, шляхты, духовных и иных лиц, более или менее содействующих мятежу». Им следовало: «Объявить и строго внушить всем помещикам, их управителям или администраторам, заведующим имениями, что на их личную, строгую ответственность возлагается допущение, в черте их владений образование мятежнических скопищ и заговоров против правительства, а также содействие мятежу деньгами и разными припасами, и кольми паче, личное в том участие их самих или их прислуги».

Относительно римско-католического духовенства, пункт 12 Инструкции требовал от военных начальников объявить: «Всем ксендзам и в особенности приходским плебанам в городах и селах, что за всякое содействие мятежу словом или делом и возбуждением к тому прочтением мятежных прокламаций или иные манифестации в церквах и вне оных, виновные будут немедленно взяты под стражу и судимы на месте по всей строгости военных законов»[283].

Копия Инструкции была направлена М. Н. Муравьевым виленскому римско-католическому епископу А. Красинскому с предложением «употребить ваше архипастырское содействие ко внушению подведомственному вам духовенству, чтобы оно, помня призвание свое, возложенное на него духовным саном, и святость верноподданнической присяги, оставило свои преступные действия, и чтобы служители алтаря, которые обязаны, не страшась угроз, ни самой смерти, пребывать верными своему долгу, старались проповедью и примером своим, вместо возбуждения народа к преступным действиям, вразумлять тех, которые, забыв долг чести, совести и присягу, увлечены в мятеж, или сделались его руководителями»[284].

Однако епископ Красинский, которого М. Н. Муравьев считал «одним из энергичнейших деятелей» мятежа, «прикинувшись больным», уклонился от выполнения «убедительнейшей просьбы» главного начальника края. Впоследствии, по приказанию М. Н. Муравьева, епископ был выслан в г. Вятку под надзор полиции[285]. Муравьев так объяснял политическую целесообразность своего решения: «Высылка из края главного духовного деятеля мятежа епископа Красинского, и несколько примеров строгого взыскания с крамольного римско-католического духовенства в скором времени ослабили преступное его влияние на местное население»[286].

Из Инструкции следовало, что восстание в Северо-Западном крае «главнейше поддерживается помещиками польского происхождения», и что «большая часть неистовств и злодейств совершаются мятежническими шайками, составленными из помещиков, ксендзов и шляхтичей». Поэтому крестьянам, как лояльному правительству сословию, вменялось в обязанность «бдительное и строгое наблюдение, чтобы не были допущены в черте сельских их обществ и самих фольварках какие-либо мятежные съезды, вооружения и, вообще, приготовления к мятежу»[287].

Инструкция была напечатана на русском и польском языках и доведена до сведения военного командования, администрации и жителей Северо-Западного края. Рациональный и системный характер мер, сконцентрированных в положениях Инструкции от 24 мая 1864 г, позволили подчинить единой воле М. Н. Муравьева все рычаги управления Северо-Западным краем, военные, административные и судебные. В короткий срок было создано эффективное «военно-полицейское управление».

Перечень задач, которые предстояло решать новой муравьевской администрации, был удачно сформулирован газетой «Московские ведомости»: «Для подавления мятежа, пружины которого скрывались в самом населении, необходимо было в возможно скорейшем времени уничтожить все средства, питавшие восстание, потому что подземное правительство с помощью террора с каждым днем усиливало свое влияние на население: ревностные исполнители его велений скрывались во всех слоях общества; духовенство, пользуясь своим положением, старалось фанатизировать народные массы, одним словом, убийственная болезнь быстро охватывала весь организм. Нужны были радикальные меры, которые не могли ограничиться, единственно, несколькими поражениями мятежнических шаек.

Необходимо было уничтожить средства снабжения и продовольствия шаек, устранить возможности формировки новых банд и пополнения убыли в прежних шайках, восстановить силу законного правительства, поселить в народе убеждение, что эти мнимые освободители не более как разбойники, грабящие собственный край, уничтожить то обаятельное влияние революционеров, которым они взволновали умы, показать их нравственное бессилие, уличить хвастунов и клеветников в их бесстыдной лжи, наконец, смелой и верной рукой остановить террор, которым агитаторы подчиняли себе малоразвитое, запуганное большинство населения. Для этого нужен был целый ряд новых, сообразных с этими требованиями, распоряжений; мало того, нужно было, чтоб эти распоряжения безотлагательно и неуклонно были исполняемы»[288].

Институт временных военных губернаторов и уездных воинских начальников в тесном сотрудничестве с губернской администрацией, направляемые М. Н. Муравьевым, обеспечили выполнение положений Инструкции. Воля, настойчивость и необыкновенная работоспособность Главного начальника края буквально преобразили исполнительную власть на территории обширного региона, которая стала действовать энергично, твердо и решительно. Инструкция от 24 мая, дополненная впоследствии новыми правилами и распоряжениями, стала краеугольным камнем всей муравьевской политики по «усмирению мятежа» и обрусению Северо-Западного края.

Теперь уже ни у кого не оставалось сомнений, что борьба с восстанием будет доведена до победного конца. Была сформулирована принципиально новая программа действий администрации края, требовавшая неукоснительного исполнения, появился новый Главный начальник края, который открыто заявил о твердой решимости правительства не только подавить восстание, но и устранить причины, его породившие.

Об этом было сказано в «Объявлении», с которым М. Н. Муравьев обратился «ко всем сословиям, населяющим край», от 23 июня 1863 г. «Правительство, не колеблясь, выполнит свою обязанность для предохранения края от бедствий, в которые ввергает оный мятежная партия; оно не оставит безнаказанно участников и руководителей мятежа; почитая справедливым лучше сделать строгий пример над некоторыми, чем допустить кровопролитие и бесполезные жертвы: многие из виновных по приговору военного суда уже понесли заслуженное ими наказание; сотни лиц, и между ними значительное число ксендзов и помещиков, содержатся по крепостям и острогам, и по окончании над ними следствия и суда будут наказаны по мере своих преступлений»[289].

Подтверждением того, администрация будет неуклонно стоять на страже закона, невзирая на сословные привилегии виновных, стали первые смертные приговоры, вынесенные активным деятелям восстания, ксендзам и дворянам. Наиболее серьезную политическую опасность в это время представляли радикально настроенные представители римско-католического клира, которые вовлекали в восстание крестьян и шляхту с помощью политизированных проповедей и чтения в костелах манифеста польского «правительства». Демонстративно изменив присяге, данной ими на верность императору Александру II, мятежные ксендзы приводили население к присяге нелегальному «правительству», трансформируя сложившиеся отношения двоевластия в регионе в пользу повстанцев[290].

Число таких ксендзов множилось, так как они были уверены в своей безнаказанности, полагая, что священный сан послужит им надежной защитой от судебного преследования. Епископат, вплоть до высылки епископа Красинского из края, также был уверен, что его, по словам М. Н. Муравьева, «никто не осмелится тронуть»[291]. Поведение В. И. Назимова, который не решался конфирмовать смертные приговоры осужденным судами ксендзам, только усиливало эти иллюзии.

С приходом к управлению краем М. Н. Муравьева судебные приговоры, вынесенные участникам восстания, начали вступать в силу. Дело в том, что в соответствии с действующим законодательством повстанцы не признавались воюющей стороной, так как де-юре они являлись подданными Российской империи, принесшими присягу на верность российскому императору. Правительство утверждало, что: «В Польше нет военных действий: в ней мятеж; в ней нет воюющих сторон, с одной стороны — вооруженные мятежники, с другой — законное правительство, власти и регулярная армия»[292]. Поэтому повстанцы рассматривались как государственные преступники, нарушившие присягу и поднявшие вооруженный мятеж против законного правительства.

Под эту категорию государственных преступников подпадали ксендзы и монашествующие, осужденные за участие в восстании. Их особая, мобилизующая роль в организации и проведении антиправительственных вооруженных выступлений не могла остаться юридически безнаказанной. Совершенные этими лицами уголовные преступления — измена присяге и нарушение государственных законов — потребовали от правительства принятия к духовенству таких же правовых и административных мер, которые применялись к светским участникам восстания[293].

Военно-полевые суды рассматривали дела духовных лиц, обвиняемых в нарушениях государственных законов, устанавливали уголовно-правовой состав преступления, определяли степень вины подсудимых и затем выносили приговоры, соответствующие тяжести совершенных проступков. Процедура осуждения ксендзов и монашествующих осуществлялась на основании законов, действовавших в условиях введенного в крае военного положения[294]. Кроме того, ксендзов, признанных виновными в тяжких государственных преступлениях, по приговору военного суда лишали духовного сана и всех прав состояния, то есть сословных привилегий. Утвержденные приговоры суда о лишении духовного сана направлялись в римско-католические консистории для принятия соответствующего канонического решения[295].

Первым 22 мая был расстрелян викарный ксендз Желудокского костела Лидского уезда Виленской губернии Станислав Ишора, преданный военному суду по полевым уголовным законам и признанный виновным в чтении народу в костеле «польского манифеста возмутительного содержания, с целью произвести восстание между крестьянами».

24 мая по приговору военного суда были расстреляны ксендз Вевиорского костела Лидского уезда Виленской губернии Раймунд Земацкий и дворянин того же уезда Альберт Лясковский.

Первый — за чтение народу в костеле «польского манифеста возмутительного содержания», второй — за «содействие мятежу и возбуждение к ниспровержению правительственной власти».

28 мая по приговору военного суда за начальствование мятежнической шайкой — разграбление сельских правлений, захват общественных денег и повешение должностных лиц земской полиции — был повешен дворянин Лидского уезда, Виленской губернии — Болеслав Колышко[296].

Особое значение для подавления восстания имела казнь бывшего капитана российского Генерального штаба С. Сераковского, которая состоялась в Вильне 15 июня 1863 г. Он был арестован в конце апреля после разгрома своего отряда в Ковенской губернии.

Сигизмунд Сераковский, один из военных руководителей польского восстания 1863–1864 гг. в Северо-Западном крае

По словам Н. И. Цылова, «Суд над самозваным воеводой Литовским и Ковенским и его казнь в Вильне были для Вильны заключительным актом польской трагикомедии вооруженного мятежа — актом печального, но неумолимо неизбежного воздаяния правосудия главному вождю мятежнических шаек в Северо-Западном крае, — на поучение местным ревнителям и пособникам мятежа»[297].

Как вспоминал позже сам М. Н. Муравьев: «Желая … показать полякам, что правительство наше их не страшится, я немедленно занялся рассмотрением приговоров о более важных преступниках, конфирмовал и немедленно приказал исполнить приговоры в Вильне, на торговой площади, в самый полдень и с оглашением по всему городу, с барабанным боем. Поляки не верили, что я решусь на это; но, когда увидели исполнение сего на деле, а не на словах, всех их обуял страх. Воплю и крику было много в городе и многие даже уезжали из него»[298].

Приведение в исполнение смертных приговоров над осужденными преступниками заставило мятежное дворянство и римско-католическое духовенство начать пересмотр своего отношения к вооруженному восстанию. Этому способствовали решительные действия военно-гражданской администрации и судебной системы. Заработали в полную силу Виленская и губернские следственные комиссии по политическим делам, которые занялись расследованием различных проявлений антиправительственной деятельности. Учрежденные в связи с введенным военным положением еще при управлении Назимова, военные суды, рассматривавшие дела политических преступников на основании правил полевого уголовного уложения, выносили приговоры, утверждаемые военным командованием.

Несколько позже, с целью укрепления законности в условиях военного положения, 12 июля 1863 г. императором Александром II при штабе командующего войсками ВВО был учрежден временный полевой аудиториат. Задачей аудиториата являлась ревизия военно-ссудных и следственных дел по политическим преступлениям, которые представлялись на конфирмацию командующему войсками Виленского военного округа и губерний Могилевской и Витебской[299]. В своих действиях Временный полевой аудиториат руководствовался Высочайше утвержденными 11 мая 1863 года Правилами о порядке наложения взысканий на мятежников и статьями книг Военно-уголовного устава.

В чрезвычайной ситуации восстания и нарастающего террора со стороны повстанцев создаваемая М. Н. Муравьевым военно-судебная система должна была действовать быстро и эффективно. Поэтому, согласно Инструкции, военный суд над виновными следовало «кончать без замедления и приговор по предоставленной Высочайшим повелением 11 мая 1863 г. начальникам власти, конфирмовать и приводить в исполнение без малейшего отлагательства»[300]. К лицам, подозреваемым в поддержке восстания, прежде всего помещикам, применялись меры административного характера. Указанная практика, не опирающаяся прямо на закон, диктовалась чрезвычайными политическими обстоятельствами, в которых оказалась администрация М. Н. Муравьева[301].

Последовательное и точное выполнение Инструкции всеми институтами местной власти позволило преодолеть серьезное противоречие, которые возникло в политике В. И. Назимова с началом восстания. Активные действия армейских частей, преследовавших отряды повстанцев, не были поддержаны столь же энергичными действиями гражданской администрации Северо-Западного края.

Теперь это опасное политическое противоречие было устранено. Успешное командование войсками Виленского военного округа, которое осуществлял генерал от инфантерии Муравьев, подкреплялось столь же эффективными мерами гражданского и «военно-полицейского управления» по разгрому разветвленной подпольной организации. Новые методы управления краем, введенные М. Н. Муравьевым, быстро выявили необходимость в смене губернаторского корпуса. Пять губернаторов из шести были отправлены в отставку. Из прежних губернаторов назимовского призыва остался только могилевский — А. П. Беклемишев.

Подавление восстания в Литве шло настолько успешно, что депутация крестьян Мариампольского уезда Августовской губернии Царства Польского в начале августа обратилась к М. Н. Муравьеву с прошением взять их под свое управление «по случаю неистовств и изуверства, производимых у них мятежническими шайками»[302]. В начале сентября 1863 г. последовало высочайшее повеление об административном подчинении М. Н. Муравьеву 4 северных уездов Августовской губернии для введения в них военно-полицейского управления. Вскоре законность и общественный порядок в этих уездах были восстановлены[303].

В начале управленческой деятельности генерал-губернатора важное место заняли меры военного характера. М. Н. Муравьев позаботился о правильном распределении войск на огромном пространстве вверенного ему края, снабдил военных начальников обстоятельными инструкциями и потребовал от них самых быстрых и решительных действий.

Так, в одном из приказов Муравьев предписывал военным начальникам уездов, «чтобы войска не оставались безвыходно в городах или других пунктах уездов, но беспрестанно производили движения по их району, ограждая жителей от насилий, производимых мятежниками, и водворяя везде спокойствие»; в другом, внушал начальникам отрядов, «что они должны решительно действовать для разбития шаек и преследовать их по пятам неотступно и настойчиво, до совершенного рассеяния и уничтожения»; в третьем, для борьбы с повстанцами приказывал создать «мелкие летучие отряды» и т. д. Особенно настаивал М. Н. Муравьев на быстроте действий вверенных ему войск.

Своими решительными действиями командующий Виленским военным округом внушил бодрость войскам, что не только офицеры, но и солдаты с особенным рвением стали разыскивать и преследовать вооруженные отряды повстанцев. Особенно отличились гвардейцы. «Я в них нашел, — говорил М. Н. Муравьев, — самых деятельных и благоразумных сотрудников. Они с радушием принимали все возложенные на них обязанности, как военные, так и гражданские, и исполняли их отлично»[304].

Так как разбитые в боях повстанцы находили укрытие в лесах и болотах, М. Н. Муравьевым для удобства передвижения войск были изданы распоряжения, чтобы крестьяне делали просеки в лесах за счет помещиков и расчищали пути к болотам. Были приняты меры к уничтожению складов и запасов продовольствия, которые устраивали помещики для снабжения повстанцев. В свою очередь, военными начальниками было осуществлено повсеместное изъятие оружия у помещиков и шляхты всего Северо-Западного края[305]. В результате социальные, военные и материальные резервы восстания были либо уничтожены, либо поставлены под жесткий контроль военно-полицейской администрации. Благодаря этому, формирование новых повстанческих отрядов, взамен разбитых и рассеянных войсками, сделалось практически невозможным.

Новая армейская тактика, в которой использовался опыт применения подвижных колонн при борьбе с повстанческими отрядами, поддержка войск сельскими вооруженными караулами и слаженная деятельность администрации и военных начальников, действовавших на основании Инструкции, обеспечили быстрое и эффективное подавление восстания[306].

Наряду с мерами предупредительными и карательными, Инструкция содержала пункты о «помиловании» тех участников восстания, которые не участвовали в уголовных преступлениях, грабежах и убийствах жителей края. М. Н. Муравьев неоднократно обращался к таким лицам с призывом сложить оружие и вернуться к мирной жизни. В первую очередь положения амнистии распространялись на крестьян, «добровольно возвращающихся из шаек с искренним чувством раскаяния, которых следовало водворять на прежних местах жительства, отдавая их на поручительство тех обществ, к которым они принадлежат». Крестьяне должны были принести присягу и только затем могли возвращаться домой.

Более строгим было отношение к представителям высших сословий. В таком случае М. Н. Муравьев требовал от губернаторов, чтобы «мятежников, принадлежащих к сословию ксендзов, дворян, отставных чиновников и других, почему-либо представляющихся важными преступниками, вызывать их к себе, подвергать опросу и объявлять им помилование только после личного убеждения вашего в искренности приносимого ими раскаяния»[307].

Вот, например, как происходила процедура помилования семи раскаявшихся в своей антиправительственной деятельности польских дворян в августе 1863 г. в г. Вильне. «В костеле св. Иоанна они исполнили очистительную присягу в присутствии губернатора С. Ф. Панютина и местного уездного предводителя дворянства. Декан г. Вильны, доктор богословия ксендз А. Немекша произнес речь, объяснив великость дела, на которое они добровольно решились, высокое значение присяги пред лицом Господа и кару за клятвопреступление, как в религиозном, так и в гражданственном отношении. Приложившись ко кресту и св. Евангелию, они подписали присяжные листы. Тогда раздались звуки органа и невольно потрясли сердца присутствующих. Тогда губернатор Панютин объявил им прощение государя»[308].

Спустя некоторое время, в феврале 1864 г. М. Н. Муравьев издал приказ военным начальникам, имевшим право конфирмации смертных приговоров. В приказе говорилось, что при рассмотрении дел участников восстания следует «быть крайне осмотрительными и строго взвешивать обстоятельства, обусловливающие степени виновности подсудимых»[309].

По данным А. И. Миловидова, в восстании участвовало свыше 77 тыс. человек. В боях погибли около 6 тыс. повстанцев, взято в плен — 1361 [310].

Судя по цифрам осужденных к различным мерам наказания, далеко не все участники вооруженного мятежа подверглись судебным и административным преследованиям. По сведениям Временного полевого аудиториата при штабе войск Виленского военного округа, за политические и уголовные преступления, в период с начала 1863 г. и до конца 1864 г., было казнено 128 человек. Из них ксендзов — 7, лиц привилегированного сословия — 68, простолюдинов, в том числе шляхтичей, однодворцев, мещан и крестьян — 53.

Эти лица были признаны судом виновными в измене долгу службы и присяге, грабежах, насилиях и убийствах мирных жителей, активном участии в мятеже, командовании повстанческими отрядами, руководстве подпольной организацией, в публичном чтении и распространении манифестов нелегального правительства и в преступлениях, совершенных в качестве жандармов-вешателей и полициантов[311].

Всего за различные политические преступления было осуждено 12 483 человека, число освобожденных от ответственности, добровольно явившихся с повинной и помилованных повстанцев составило 9229 человек[312].

М. Н. Муравьев так оценивал свои действия в отчетном докладе императору: «Смею уверить, ваше императорское величество, что возможные меры снисхождения были употреблены, дабы уменьшить число жертв; более 9 тыс. человек, виновных в участии в мятеже и осужденных на административные взыскания, оставлены в крае под надзором полиции … Менее едва ли можно было допустить жертв тогда, когда целый край был объят пламенем мятежа и не было может быть ни одного дворянского и шляхетского семейства, которое бы не участвовало словом или делом к поддержанию крамолы, мятежа и убийств!»[313].

Трудно сомневаться в искренности М. Н. Муравьева, когда он писал царю о принятых им максимально гуманных мерах, направленных на смягчение участи сдавшихся на милость и раскаявшихся повстанцев. Об этом свидетельствуют не только его неоднократные обращения с предложениями об амнистии тех, кто не запятнал себя преступлениями против мирных жителей и не изменил воинской присяге. Следует вспомнить также и о той политической и нравственной ответственности, которую возлагало на генерал-губернатора служение Российскому государству в 1863 г.

В ответном письме митрополиту Московскому Филарету (Дроздову), который прислал Муравьеву свое благословение и икону Архангела Михаила, М. Н. Муравьев откровенно признавал: «Я неожиданно призван волей государя от жизни мирной на поприще брани для подавления крамолы и мятежа. Тяжелая пала на меня обязанность: умиротворить край, карать клятвопреступников мерами казни и крови»[314].

Выполнение служебного и патриотического долга осуществлялось М. Н. Муравьевым всеми имеющимися в его распоряжении легальными и административными средствами. Предпринятые им действия по подавлению восстания, угрожавшего целостности и безопасности российского государства, жизням и имуществу верноподданных империи, были рациональными и гуманными. Их нельзя отнести к категории жестоких, в чем часто и необоснованно упрекали М. Н. Муравьева отечественные либералы и западноевропейская пресса, вместе приложившие руку к созданию муравьевского мифа [315].

В письме к П. А. Валуеву от 13 августа 1863 г. Муравьев так отвечал на обвинения западной прессы: «Англичане обвиняют нас в жестокости, тогда как все действия наши основаны на законности и милосердии. Хорошо бы лорду Непиру вспомнить, что они делали, т. е. англичане, в Индии для укрощения мятежа, и сравнили бы свои действия с происходящими в здешнем крае, в коем с 1 августа по настоящее число в шести губерниях казнено смертью по приговорам военного суда всего 26 человек»[316].

М. Н. Муравьева нельзя упрекнуть также и в «полонофобии», что до сих пор делают некоторые историки, рассчитывая на поощрение со стороны российских либералов и западных грантодателей. Движимые мотивами отнюдь не научного характера, они умышленно отказываются видеть, что Муравьев был талантливым администратором и политиком, который в своих решениях исходил из глубоко продуманных, сугубо рациональных соображений. Главными мотивами его деятельности были — законность и справедливость.

Поставленный императором во главе военной и административной власти в крае, он относился к повстанцам и тем, кто их поддерживал, как к преступникам, нарушившим присягу и поднявшим вооруженный мятеж против законного правительства. Виновные «без различия национальностей» должны были понести наказание в соответствии с нормами действовавшего российского законодательства.

Муравьев воспринималтаких лиц как политических врагов государства и относился к ним в зависимости от той степени опасности, которую они представляли для самодержавной России и ее законопослушных подданных. Его идейное отношение к мятежникам является близким к тому определению политического врага, которое давал в XX столетии известный политический мыслитель К. Шмитт. По утверждению этого ученого, политика начинается там, где складываются отношения «друг — враг». С точки зрения Шмитта, политическая противоположность — это противоположность самая интенсивная, самая крайняя. Враг — не конкурент и не противник в общем смысле. Врагом становится борющаяся (курсив. — К. Ш.) совокупность людей, противостоящая точно такой же совокупности[317].

Из «совокупности людей», боровшихся с оружием в руках или иными средствами поддерживавших восстание, наибольшую опасность для государства, с точки зрения Муравьева, представляли выходцы из привилегированных сословий — дворяне, ксендзы и шляхта. Опираясь на поддержку своих социальных групп, конфессиональную и этническую солидарность, эти лица были ведущей социальной, идейной и религиозной силой восстания.

Следовательно, при его подавлении необходимо было учитывать, в первую очередь, такие мощные, политически враждебные факторы, как социальный и религиозный. Поэтому М. Н. Муравьев в практике применения мер экономического характера использовал, в первую очередь, принцип сословно-конфессиональной ответственности. Такой подход главный начальник края считал исключительно справедливым. Ведь главными виновниками восстания были представители социальной элиты Северо-Западного края, присягавшие на верность императору и защищенные в своих привилегиях российским законодательством. Поэтому на крестьян римско-католического вероисповедания, причислявших себя к полякам, меры сословно-конфессиональной ответственности не распространялись.

По мнению М. Н. Муравьева, наказания для польско-католической элиты, в силу ее особой вовлеченности в мятеж и доминирующего положения в местном обществе, должны были носить коллективный характер. Поэтому чрезвычайные денежные сборы, штрафы и контрибуции накладывались, в первую очередь, на высшие сословия, которые тайно финансировали восстание, оказывали повстанцам материальную помощь и религиозную поддержку. Но так как привилегированные сословия состояли в подавляющем большинстве своем из лиц, относивших себя к полякам, принцип сословно-конфессиональной ответственности принимал неизбежное в таком случае этническое измерение.

Отсюда и запреты, касавшиеся публичного употребления польского языка. Эти меры стали следствием политики коллективных наказаний, применяемых в отношении колониальной элиты Северо-Западного края, невольным заложником которых стало польское население из низших сословий. Если же говорить о применении мер судебных и административных, то в данном случае действовал принцип личной ответственности за содеянные проступки. Лица, признанные виновными, подвергались наказаниям независимо от своего этнического происхождения и конфессиональной принадлежности[318].

По словам участника событий 1863 г., близко знавшего М. Н. Муравьева, офицера генерального штаба В. В. Комарова, «Никогда, ни в одну минуту своей жизни, и ни в одну минуту даже раздражения, граф Муравьев не действовал против поляков и польского племени. Он действовал против изменников, поднявших оружие на своего государя. Он действовал на врагов государственного единства, порядка и строя. Он действовал против революционеров, но не против поляков, сознававших свои обязанности к государю и остававшихся верными своему долгу»[319].

Разгром восстания, аресты и казни его организаторов вынудили непокорное польское дворянство склонить голову перед грозной силой русского оружия и авторитетом восстановленной Муравьевым государственной власти. Дворянство шести губерний Северо-Западного края уже в конце лета и начале осени 1863 г. начало обращаться к императору Александру II с верноподданническими адресами, в которых выражало преданность российской монархии[320].

Первыми выказали покорность правительству дворяне Виленской губернии. Об этом М. Н. Муравьев сообщил министру внутренних дел П. А. Валуеву в письме от 29 июля 1863 г.: «Наконец, после двух месяцев усилий к подавлению мятежа, виленское дворянство, не находя иного исхода, решилось просить пощады и заявить отречение от мятежа. Я надеюсь, что этот начаток торжественного умиротворения края будет иметь благотворное влияние на прочие губернии и в особенности же на Европу»[321].

Свою верность российскому престолу дворяне Виленской губернии выражали следующим образом: «Смуты революции вовлекли многих из дворян Виленской губернии к нарушению верноподданнической присяги Вашему императорскому величеству. Отвергая действия революционной партии, по причине которой от нескольких месяцев земля наша обагряется кровью по большей части невинных жертв, чистосердечно и гласно просим тебя, государь, считать нас верноподданными твоими, заявляя при сем, что мы, составляя одно целое и нераздельное с Россией, остаемся навсегда верноподданными твоими, вверяя судьбу дворянства, августейший монарх, твоему неограниченному милосердию». Подписали письмо предводитель дворянства А. Ф. Домейко и дворяне Виленской губернии[322].

На внешнеполитическое значение капитуляции виленского дворянства, отмеченное М. Н. Муравьевым, указывает известный историк С. М. Самбук: «С точки зрения правительства, такое признание дворянством территории Белоруссии и Литвы частью Российской империи и русской землей должно было помочь западно-европейским правительствам отказаться от вмешательства в польские дела вопреки настояниям польской эмиграции и определенных общественных кругов».

Поэтому, получив от Муравьева первые известия о составлении адреса в Вильно, министр внутренних дел Валуев сообщает об этом английскому послу в России лорду Непиру, а в своем дневнике помечает: «Муравьев достиг цели». Александр II на полях того же сообщения делает пометку: «Факт этот как публичное заявление, даже если оно не совсем чистосердечно, считаю весьма знаменательным и компрометирующим виленское дворянство в глазах всех польских патриотов»[323].

Несколько позже, 25 августа, дворянство Ковенской губернии представило главному начальнику края М. Н. Муравьеву всеподданнейшее письмо императору Александру II. В нем говорилось: «Революционные действия в Ковенской губернии отразились более резкими действиями, чем в других губерниях Западного края. Земля наша обагрена кровью. Множество невинных жертв революции. Материальные потери неисчислимы. Отвергая всякое участие в действиях революционной партии, дерзаем молить твоего, великий государь, милосердия, повергая твоему всемилостивейшему воззрению участь дворянского сословия. Составляя одно целое и нераздельное с Россией под державным скипетром твоим, заявляем тебе, августейший монарх, чистосердечно чувства нашей неизменной и навсегда верноподданнической преданности»[324].

За это всеподданнейшее письмо император Александр II объявил дворянству Ковенской губернии «высочайшее благоволение».

Назревшую необходимость покориться государственной власти и прекратить вооруженное сопротивление вынуждено было признать и римско-католическое духовенство Северо-Западного края. На изменение выжидательной позиции, занятой духовными руководителями епархий, решающее воздействие оказала властная политическая воля М. Н. Муравьева, направленная на подавление восстания и приведение римско-католического духовенства к повиновению законной власти. Действуя твердо и последовательно, М. Н. Муравьев заставил виленскую римско-католическую консисторию и влиятельного в этнической Литве Самогитского епископа М. Волончевского принять к исполнению Инструкцию с требованиями законопослушного поведения римско-католического духовенства и содействия правительству в борьбе с восстанием[325].

Теперь же, когда поражение восстания стало очевидным, виленская римско-католическая консистория выполнила требование М. Н. Муравьева, от которого пытался уклониться епископ А. Красинский. Духовные руководители виленской епархии обратились к мятежным ксендзам и пастве с призывом воспользоваться объявленной амнистией и поступать отныне согласно учению Римско-католической церкви о канонически должном, христианском отношении к государству и его законам. «Главное начальство края, — говорилось в послании, — приняло все меры к укрощению мятежа и к водворению спокойствия: оно карает виновных в мятеже для обуздания восстающих против законной власти, но вместе с тем отверзает дверь к милосердию.

А потому поспешайте воспользоваться предлагаемой вам милостью; этого требует не только общее ваше и родных ваших благо, но вместе с тем это есть и прямая ваша обязанность, которую возлагает на вас наша святая Религия, ибо она, указуя, что всякая власть происходит от Бога, вместе с тем повелевает уважать ее, почитать и ей повиноваться.

Исполняйте затем святые ее приказания, возвращайтесь немедленно к спокойным трудам вседневных ваших занятий и горячо молитесь за нашего августейшего императора всероссийского Александра II, которому Господь Бог вверил нашу судьбу. … Безусловно, покоряйтесь воле всеавгустейшего нашего монарха, памятуя всегда: что край наш составляет одно нераздельное целое с Россией»[326]. Текст этого послания был зачитан во всех костелах Виленской римско-католической епархии.

Затем, в начале сентября 1863 г., епископ Волончевский, вынужденный, после некоторых уловок, подчиниться требованиям М. Н. Муравьева, составил текст архипастырского послания к своей литовской пастве.

В послании говорилось: «желая спасти тех, которых можно еще спасать, внушаю вам всем, дети мои, смирение перед правительством и приказываю не слушаться тех, кои приводят вас в заблуждение, обещая заграничную помощь; так как в настоящую пору ясно уже, что сия ваша мечта не исполнится и, если вскоре не положите оружие, все до одного погибнете.

Затем лучше предайтесь на волю и помилование высочайшего в нашем краю начальства, которому государь император поручил изъявлять прощение всем положившим оружие и чистосердечно кающимся. Паны и дворяне в подаваемых адресах изъявили свою готовность быть мирными и верноподданными государя императора; засим и вы, дети мои, не упорствуйте долее, и не отставайте от них, и как дружно с ними восстали против правительства, вместе с ними и покоряйтесь»[327].

Вслед за епископом Волончевским с призывом к покорности российскому монарху обратился «ко всему белому и черному духовенству, а также всем верным христианам» Минской епархии римско-католический епископ А. Войткевич[328].

Таким образом, польская колониальная элита, светская и духовная, решительно и быстро усмиренная М. Н. Муравьевым, вынуждена была признать крушение своих сепаратистских замыслов. С уничтожением подпольной организации двоевластие, возникшее в результате политического бессилия администрации В. И. Назимова, было ликвидировано на всей территории края. Радикальные сепаратисты были разгромлены, а оставшиеся в живых осуждены и наказаны в судебном и административном порядке. Умеренные же, открыто не примкнувшие к восстанию, а также оставшиеся лояльными к правительству дворяне и ксендзы, вместе, «чистосердечно и гласно», высказались за признание края русским, неотъемлемым от России.

В противостоянии с польским дворянством и католическим духовенством последнее, решающее слово в пользу русской идентичности Северо-Западного края осталось за Муравьевым: «Западный край и по большинству коренного населения, и по историческому праву есть русская земля, исконное достояние русских государей, и только в неразрывном составе с русским народом дворянство здешнего края, называющее себя польским, может ожидать от милости монарха улучшения своего общественного быта, осуществлению которого оно само же ставит ныне преграду своими противозаконными действиями»[329].

Твердо следуя положениям Инструкции от 24 мая, администрация М. Н. Муравьева в короткий срок восстановила полный правительственный контроль над всей территорией Северо-Западного края. Осенью 1863 г. были подавлены последние разрозненные выступления шляхты и крестьян в Ковенской губернии и практически уничтожена краевая подпольная организация, опиравшаяся на духовную поддержку ксендзов, деньги, продовольствие и политические симпатии польского дворянства[330].

Решающую роль в разгроме вооруженных формирований подпольного польского «правительства» сыграли регулярные воинские части. Как отмечает Ар. Турцевич: «Из официальных данных видно, что в течение 1863 г. в Северо-Западном крае у русских войск с польскими бандами было около 70 „дел“, из которых только 25 произошли во время управления краем Назимова, а все остальные при Муравьеве»[331]. В боях с польскими повстанцами погибли и умерли от ран более 400 солдат и офицеров русской армии[332].

Попытка колониального реванша радикальной польской элиты, отторгнутая законопослушным населением края, потерпела неудачу. Сословно-этническое и конфессиональное, узкое по своему социальному составу, дисперсное восстание, в котором приняли участие несколько десятков тысяч человек, не получило какой-либо массовой поддержки местного крестьянского населения. Исключение составляла лишь Ковенская губерния, в которой популистские обещания и политическая активность ксендзов сумели привлечь на сторону восстания часть фанатически настроенного и обезземеленного литовского крестьянства.

В целом же идеи и лозунги восстановления независимой Речи Посполитой и отделения Литвы и Белоруссии от Российской империи не нашли массового отклика, в первую очередь, у православного крестьянства, воспринимавшего повстанцев в качестве сепаратистов и врагов царя-освободителя Александра II[333].

Для западно-русских крестьян, освобожденных российским императором от крепостного права, политические цели «красных» сепаратистов оказались чуждыми и откровенно враждебными. Предпринимаемые в ходе восстания попытки польской пропаганды преодолеть сложившиеся веками колониальные различия между высшими и низшими сословиями — религиозные, социальные, этнические и культурные — оказались безуспешными. Принять сторону угнетателей не помогли ни беспрецедентный по жестокости террор, ни популистские обещания бесплатных земельных наделов, ни религиозный фанатизм польского католического клира. Части регулярной русской армии, опираясь на массовую поддержку населения, прежде всего, православного и старообрядческого, быстро разгромили разрозненные отряды «красных», а крестьянские караулы помогли довершить окончательную зачистку края от скрывавшихся в лесах повстанцев.

В период восстания отряды сепаратистов, опираясь на содействие помещиков, шляхты и ксендзов, стали прибегать к тактике террора против мирного населения. Роль палачей в этих отрядах играли так называемые жандармы-вешатели, наводившие ужас на мирных жителей своей беспримерной жестокостью. Террор, который обрушился на верное империи население, выступал как средство ведения гражданской войны, с помощью которого повстанцы пытались запугать крестьян и принудить их к массовой поддержке «ксендзовско-шляхетского мятежа».

Умышленное насаждение страха с помощью угроз, насилия и жестоких публичных казней, осуществляемых жандармами-вешателями, ставили своей целью заставить законопослушных подданных России признать власть нелегального польского «правительства» и его литовских представителей. В «приказе от польского правительства над всем краем литовским и белорусским к народу земли литовской и белорусской», автором которого был, предположительно, В. Калиновский, прямо говорилось, что тем людям, «кто хочет неволи московской — тому мы дадим виселицу на суку»[334].

В гражданской войне, развязанной польскими повстанцами против патриотически настроенных жителей Северо-Западного края, наиболее уязвимыми перед жестокостью террористов оказались крестьяне, проживавшие вдали от городов, где стояли войска. «Мы верны России, мятежников ненавидим, открываем их войскам, — говорили крестьяне, — но войска, разбив их, должны уйти, а остатки шаек жгут и бьют нас. Что будет с нами?»[335].

Действительно, жителям Северо-Западного края, сохранявшим верность присяге и патриотическому долгу, борцы за восстановление польского колониального господства принесли горе, страдания и унижение, а многим и мучительную, насильственную смерть. Таким образом, бедствия гражданской войны, развязанной польскими повстанцами, стали неотъемлемой частью событий сепаратистского восстания 1863 г.

По словам православного современника событий: «Жестоко тешились над верным русским народом польские мятежники: того живого зарыли в землю, тому связали руки и с петлею на шей зарыли, того наперед задушили и потом повесили. Тут жену, мужа защищавшую, беременную, колом ушибли; там задушили сына, защищавшего отца; того наперед били и потом повесили. А сколько было над бедными перед смертью надругательств! Мало было этим злым людям вешать по одному, стали вешать целыми семьями. … Вешали стариков и молодых, мужей и жен»[336].

И это отнюдь не риторика, призванная потрясти сознание читателей. Исторические факты свидетельствуют о том, что повстанцы действовали именно так, вешая не только православных и старообрядцев, но и католиков и иудеев. Жгли церкви, дома, целые селения, широко применяя методы устрашения и убийства населения, сохранявшего преданность России.

В начале восстания польская пропаганда (Калиновский и др.) призывала западно-русских крестьян направить косы и ружья против «москаля», который представал в образе внешнего, российского врага. Теперь же по мере развития событий польские повстанцы встретились с врагом внутренним, то есть с крестьянством, верным императору Александру II. Оказалось, что «москаль» — это также и коренное западно-русское население, которое не желает подчиняться подпольному польскому «правительству». Средством борьбы с внутренним «москалем» стала петля жандарма-вешателя.

Вот как описывает действия жандармов-вешателей из польского отряда Воронцевича, действовавшего на границе Царства Польского и Гродненской губернии, генерал-майор Н. Цылов, руководивший Виленской следственной комиссией по политическим делам: «Мальчика лет 18-ти повесили за то, что он указал дорогу казакам, шедшим из Цехановца. За сухой границей в Царстве Польском они повесили двух молодых солдат, которых поймали мятежники. В Рудне, в корчме, повесили штатского человека, так как он был острижен по казацки, по подозрению, что он переодетый казак. В этом самом месте повесили еще 8 человек, а в Бельском уезде повесили немца, которого привез в шайку Д. Вейдо вместе с поручиком Садовским. Они также повесили девушку и пастуха из д. Верчины за то, что о мятежниках они дали знать войскам, расположенным в Семятичах»[337].

Центральные и местные газеты этого времени были полны сообщений о терроре повстанцев в Северо-Западном крае и Царстве Польском. Вот, например, сообщение из «Виленского вестника»: «В ночь на 10 августа шайка подошла к м. Цехановцу Бельского уезда Гродненской губернии и подожгла его с трех сторон; подоспевшие войска прекратили пожар, от которого, однако, сгорело 90 домов. Ночью на 15 августа шайка вешателей из 50 человек напала на м. Шерешово Пружанского уезда и, произведя там истязания над преданными нам жителями, повесила еврея Найдаса и крестьянина Зайончковского, убили сына купца-еврея Юделевского, ограбила его дом, и дом крестьянина Гринкевича»[338].

Или вот еще одно из многочисленных сообщений «Северной почты» и «Виленского вестника»: «Везде, где только проходили шайки мятежников, они оставляли за собой страшные следы поражающего зверства. Так, близ Соколки найдены были нашими войсками тела повешенных кузнеца и слесаря; близ Крулева-моста найдено тело повешенного фельдшера Янушевского, служившего в наших войсках во время Крымской войны и навлекшего теперь на себя неприязнь мятежников преданностью правительству»[339].

Согласно сведениям, собранным Е. Орловским, на территории только Гродненской губернии руками террористов было казнено 36 человек: 1 становой пристав, 5 отставных нижних чинов армии, 2 отставных унтер-офицера, 1 отставной фельдфебель, 2 налоговых служащих, сельский староста, 3 женщины, 16 крестьян, 2 лесных стражника, 1 мещанин и 2 православных священника[340].

О многих фактах повстанческого террора сообщает белорусский историк О. Карпович. По его данным, только на счету отряда Ленкевича (повстанческий псевдоним Ляндер), действовавшего в Гродненской губернии, 70 жизней мирных жителей.

Не меньше преступлений совершил прославляемый ныне Валерий Врублевский. Так, по сведениям арестованных повстанцев, он «послал отряд из 20 человек в местечко Шерешево, которым велел сжечь бровар и убить 5 человек» мирных жителей по обвинению в помощи властям. 19 августа 1863 г. повстанцы повесили семью лесного стрелка Беловежской пущи — Анну, Геронима и Иосифа Седун, а также крестьянина Якима Зайончковского.

В лесу близ м. Шерешево были повешены 4 человека. 3 июля 1863 г. в имении Котра этого же уезда были повешены православный священник Роман Рапацкий и крестьянин Константин Швед. В Кобринском уезде было повешено 6 человек: 4 крестьянина и 2 пленных солдата русской армии. В Волковысском уезде пострадало (включая убитых) 33 человека.

Как отмечает О. Карпович, средневековая жестокость этих «борцов за свободу» просто поражает. «В последних числах апреля 1863 г. в лесу близ мест. Жогинь Россиенского уезда повешена беременная крестьянка Карабинова. Несчастная жертва, когда вздернута была на дерево, разродилась мертвым ребенком. В Ковенском уезде близ местечка Бодзь повесили крестьянина Багонского и его жену. На груди повешенных прикреплен был приказ мятежников, воспрещавший хоронить эти тела, которые и оставались несколько дней непогребенными. … 8 февраля 1863 г. шайка мятежников, встретив в имении Невель Пинского уезда пятисотского Бараневича, повесила его на дереве, затем, сняв его, отрезала голову». В Брестском уезде ужас на крестьян наводил отряд отставного капитана русской армии, местного помещика Казимира Нарбута, который лично отдавал приказы сжигать крестьянские хаты и пороть их владельцев за отказ сотрудничать с «народной властью». Нередко такие порки заканчивались смертью[341].

В Шавельском уезде Ковенской губернии в апреле 1863 г. повстанцы увели в лес двух женщин, «Короли-ну Тракимову и Анну Довдовну, из коих первую в лесу недалеко казенной деревни Мижайце повесили, а последнюю, наказав розгами, отпустили домой»[342]. Жена отставного рядового Клара Радкевич 5 июля была повешена вместо мужа, которого не нашли мятежники, пришедшие в местечко Новый Двор Волковысского уезда Гродненской губернии с намерением его повесить[343].

Еще одним примером патологической жестокости «борцов за свободу» служит расправа, которая произошла в начале июля 1863 г. над верным царю-освободителю крестьянином д. Сороки Гродненского уезда Иваном Макаревичем. Из материалов следствия, произведенного местными властями, стало известно, что: «Макаревич был захвачен у себя в доме и отведен насильно к деревушке Щуки вооруженной толпой, которая предала его смерти следующим образом. Ему содрали кожу с рук и с подошв ног. Взрезали кожу на груди сверху вниз с помощью острого ножа и, отогнув кожу направо и налево, сделали отвороты, наподобие отворотов мундиров польских улан. Вслед затем били ремнем. Потом зарыли его в землю еще живым, опустив его головой вниз, ногами кверху в узкую яму, которую прикрыли землей слегка с тем, чтобы продлить его агонию возможно долее»[344].

Виновной в жестоком убийстве Ивана Макаревича была признана шляхта околицы Щуки, целиком состоявшая из дворян. По приказу Гродненского губернатора околица была сожжена, а 16 семей этой шляхты высланы в губернии европейской части России. Пострадавшей семье Макаревича было выдано 250 рублей серебром в виде единовременного пособия[345].

Террор, который обрушился на мирных жителей края, не прошел мимо внимания западной прессы. Корреспондент английской газеты «Morning Herald», бывший в Вильне, усматривал причины жестоких расправ над крестьянами в стремлении польской элиты края сохранить свою колониальную власть в Литве и Белоруссии. Вот что он писал по этому поводу: «В западно-русских губерниях польское меньшинство домогалось нравственного и материального господства над массой населения, состоящего из русских и литовцев. Вот почему польская революция находит опору в богатстве польских землевладельцев, во влиянии низших чиновников, которые почти все поляки, в римско-католическом духовенстве, имеющем большое влияние на женщин и поселян католического исповедания и, наконец, в системе устрашения, убивая русских крестьян, едва успевших избавиться от мертвящего ига крепостного права»[346].

По словам очевидца событий А. Н. Мосолова: «Осенью 1863 г., когда террор в крае был в сильнейшем развитии, жертвами его в Ковенской губернии были преимущественно старообрядцы, жившие в отдельных фольварках, отдаленных один от другого. В одну ночь в околице Ибяны, недалеко от Ковно, их было повешено мятежниками, при жестоких истязаниях, одиннадцать человек»[347].

Однако демонстративные расправы над сторонниками России — чиновниками, православными священниками, мещанами и крестьянами — не смогли запугать местное население, сохранявшее в подавляющем большинстве своем верность присяге, данной российскому монарху. Более того, многие крестьяне, участвуя в сельских караулах, учрежденных по императорскому повелению от 24 апреля 1863 г. и организованных по распоряжению генерал-губернатора М. Н. Муравьева, начали активно помогать правительству в поимке и уничтожении повстанцев[348].

По словам генерал-майора Н. Цылова: «С 24 июня 1863 г. крестьянские сельские караулы начали захватывать подозрительных людей, которые почти все без исключения оказывались лицами, бывшими в мятежнических шайках. Сельские эти караулы во всех Литовских губерниях принесли огромную пользу к скорейшему подавлению польской крамолы»[349].

В результате, вооруженная борьба, которую вели крестьяне за сохранение единства России, приобрела характерные признаки гражданской войны, специфическими особенностями которой явилось вооруженное противостояние высших и низших сословий, разделенных конфессионально, этнически и культурно. Исторической особенностью этой локальной гражданской войны стало «низовое», то есть крестьянское и мещанское сопротивление, направленное на подавление восстания польской колониальной элиты. Действия западно-русских крестьян, стихийные и организованные, в силу указанных обстоятельств вобрали в себя элементы социальной борьбы с помещиками и шляхтой. Вчерашние крепостные получили от виленского генерал-губернатора М. Н. Муравьева твердый приказ выявлять и преследовать своих бывших господ, ставших теперь политическими врагами Российского государства.

Вот как писал об этом М. Н. Муравьев в обращении к «сельским обывателям»: «Для собственного каждого из вас и семейств ваших спокойствия призываю вас к немедленному образованию вооруженных сельских караулов по указанию и распоряжению военного начальства; с помощью их — смело и без боязни станьте лицом к лицу против бунтовщиков, которых страх наказания гонит в леса, а грабеж и разбой вызывают оттуда на ваши селения.

Помните, что от вашего соединенного действия зависит скорейшее восстановление спокойствия и ограждение жилищ ваших от разграбления, и если некоторые из среды вашей пострадали за верность своему долгу, то многие виновники убийств уже получили заслуженное ими наказание, в страх и пример другим, а заботливый царь ваш не оставит семейства, осиротевшие за преданность к нему и верность присяге»[350].

Следует отметить, что еще до образования сельских караулов, крестьяне, православные и старообрядцы, совместно с частями регулярной русской армии приняли участие в разгроме и поимке повстанцев в Витебской губернии[351]. С помощью православных крестьян была подавлена попытка вооруженного выступления польских помещиков и шляхты в Могилевской губернии. Об этом событии М. Н. Муравьев сообщал П. А. Валуеву, что в этой губернии «мятеж уже укрощен, но, к сожалению, почти одними крестьянами»[352]. Православное дворянство этой губернии также пришло на помощь воинским частям, организовав отряды добровольцев[353].

По сообщению газеты «Виленский вестник»: «Крестьяне везде с ненавистью и негодованием встречают эти банды: они вооружаются, собираются в массы и, где только можно, вступают с мятежниками в бой. Так, в Слуцком уезде Минской губернии до 1000 человек крестьян собрались для защиты м. Тимковичи. В Игуменском уезде 21 апреля шайка напала на село Новоселки, собравшиеся крестьяне выгнали оттуда мятежников, причем 3 из крестьян были убиты и 8 ранены»[354].

Многие из крестьян, которые служили в сельских караулах и участвовали в стычках и поимке повстанцев, получили государственные награды — медали «За храбрость» на георгиевской ленте и медали «За усердие» на аннинской ленте[355].

Всего же крестьянам, отличившимся в борьбе с повстанцами, генералом от инфантерии Муравьевым было выдано: 300 золотых медалей «За храбрость», 500 серебряных «За усердие», более 1000 наградных листов и многие денежные награды[356].

В свою очередь, часть сельских обществ выказала желание содержать сельские караулы за свой счет[357]. Многие общества и частные лица, православные, иудеи и католики, собирали денежные пожертвования для раненых русских воинов и помощи семьям, пострадавшим от преступных действий повстанцев[358].

Как уже отмечалось, подпольное «польское правительство» грозило неотвратимой смертью всем тем людям, которые поддерживали российское государство и участвовали в борьбе с повстанцами. В упоминаемом «Приказе» этого «правительства», ставшим политической апологией террора, было сказано: «Милиции и караулов по селам чтоб никаких не было, потому что если поймают кого в карауле или милиции, то раньше или позже без лишних слов повесят»[359]. Поэтому от людей, отвергавших власть самочинного жонда, требовалось незаурядное мужество, чтобы в условиях террора жандармов-вешателей проявлять на деле готовность к защите Российского государства.

В своем письме к министру внутренних дел П. А. Валуеву М. Н. Муравьёв так охарактеризовал лояльность населения Северо-Западного края: «Верность свою Государю здешний народ доказал на самом деле, не поддаваясь заманчивым для него обещаниям злоумышленных подстрекателей, многочисленными жертвами, павшими от злобы и зверства мятежников и, наконец, принятием участия в подавлении мятежа через скорое устройство сельских караулов»[360].

Твердое руководство М. Н. Муравьева войсками и администрацией позволило в короткий срок покончить с жестокими убийствами мирных жителей, грабежами, насилиями и бесчинствами, которые сопровождали вооруженные действия повстанцев[361].

Арестованные жандармы-вешатели и местные руководители восстания — граф Л. Плятер, З. Сераковский, ксендз А. Мацкевич и подпольный «диктатор», апологет террора В. К. Калиновский были преданы военно-полевому суду и казнены. Остальные арестованные, в качестве осужденных преступников, по приговорам судов и решениям администрации были отправлены на каторгу и в ссылку. Имения многих помещиков, прямо или косвенно участвовавших в восстании, подверглись секвестру и конфискации[362].

Таким образом, в результате эффективных действий генерал-губернатора М. Н. Муравьева, спокойствие, законность и твердый общественный порядок в Северо-Западном крае были полностью восстановлены. Массовое участие белорусского крестьянства в борьбе с польским восстанием стало неоспоримым свидетельством в пользу русской идентичности Северо-Западного края. В вооруженном споре с польским дворянством, шляхтой и ксендзами, предъявившими политические претензии на этот регион, на стороне России выступила новая социальная сила, состоящая из представителей низших сословий. Статистические аргументы о русском характере края в ходе восстания 1863 г. получили практическое подтверждение не только в действиях М. Н. Муравьева, но и на «низовом», народном уровне.

Еще одним свидетельством русской идентичности Северо-Западного края стал массовый патриотизм населения, который нашел свое выражение в многочисленных «всеподданнейших письмах и адресах», направленных императору Александру II и генерал-губернатору М. Н. Муравьеву. В чрезвычайных условиях, порожденных террором и насилиями повстанцев, личности царя-Освободителя и Главного начальника края стали живыми символами Русского государства[363].

Попытка колониального реванша, предпринятая мятежной польской элитой в Северо-Западном крае, вызвала ответную политическую реакцию, прежде всего, у православного населения. Вспыхнувшее польское восстание стало катализатором «низовых» проявлений российского патриотизма и общерусской этнической солидарности, которые нашли свое выражение в многочисленных заявлениях западнорусских крестьян о своем единстве с русским народом и Россией. Следует отметить, что до начала польского восстания у западно-русского населения Северо-Западного края, по преимуществу крепостного, не было актуальной потребности в публичных заявлениях о своей верности России как общему русскому Отечеству.

В это время православные крестьяне и мещане еще не мыслили о своем отношении к государству в категориях национального масштаба, таких, например, как российский патриотизм. Для низших сословий традиционной являлась преданность реалиям локального характера — общинным, волостным и приходским, в лучшем случае — губернским. Главным выражением российского патриотизма служила верность династической монархии Романовых, основанная на «религиозно-мистическом понимании царской власти».

В дореформенный период представления о долге перед Отечеством и монархом были характерны, прежде всего, для образованной, дворянской части населения великорусских губерний, а в широких слоях великорусского крестьянства идеи народного монархизма и чувства патриотизма традиционно формировались Православной церковью. К тому же, великорусское население центральной России имело недавний опыт национальной консолидации вокруг монархии, проявленный во время Крымской войны[364]. Поэтому подъем патриотических настроений российского общества, вызванный экстремальными политическими обстоятельствами польского восстания, имел свои основания в глубоких религиозных, культурных и воинских традициях. И в этой связи его можно рассматривать как явление в известной степени закономерное.

Принципиально иные условия для формирования представлений о русском этническом самосознании, России как общем Отечестве и долге перед Отечеством и монархом существовали в Северо-Западном крае Российской империи. Достаточно напомнить о длительных колониальных отношениях, которые определяли социокультурную специфику этого региона. Теперь же, с началом польского восстания, ситуация коренным образом изменилась.

Упразднение крепостного права и возникновение реальной угрозы восстановления польского политического господства в крае вызвали необходимость в появлении нового уровня патриотических и национальных представлений, выходящих за привычные границы локальных понятий.

В этот период появилась насущная потребность заявить о своей верности монарху в категориях иного, национального или общеимперского измерения. В экстремальных условиях, порожденных террором и вооруженными выступлениями, направленными на отторжение Северо-Западного края от России, представители православного духовенства, крестьянских и городских обществ стали открыто заявлять о единстве с Россией и воспринимать ее как свое единое Отечество.

Об этом свидетельствует множество адресов императору Александру II, составленных православным духовенством и мирянами. Следует отметить, что это своебразное «адресное» движение в защиту единства Российской империи впервые возникло в Волынской губернии Юго-Западного края. Оно стало «низовой» реакцией на обращение к царю подольских дворян от 20 сентября 1862 г., в котором говорилось о необходимости присоединить Подолию в административном отношении к Царству Польскому[365].

Волынский губернатор М. В. Друцкой-Соколинский писал 21 ноября того же года министру внутренних дел П. А. Валуеву о том, что известие об «адресе преступного содержания», составленном дворянами Подольской губернии государю императору, быстро распространилось по Волынской губернии.

Вскоре после этого к губернатору стали являться депутации с адресами на имя императора из городов, местечек и селений Волынской губернии от мещан христиан, евреев, временно-обязанных крестьян и однодворцев. Официальным поводом для подачи адресов были поздравления императора Александра II с «совершившимся тысячелетием Православного царства Всероссийского». Однако, по мнению губернатора, действительным поводом для составления адресов «послужило стремление и домогательства здешнего польского населения, выразившиеся в преступном адресе, составленном дворянами Подольской губернии от имени всех сословий о признании западных губерний принадлежностью польской короны.

Хотя, как отмечает губернатор, повод этот и не высказан депутациями ясно, но выражения, употребленные многими обществами, служат явным протестом адресу, составленному подольскими дворянами. Мысль о протесте со стороны здешнего преобладающего православного русского населения принадлежит здесь, без сомнения, инициативе немногих русских, но она, как видно на самом деле, принята с большим сочувствием не только всем русским населением, но даже и евреями»[366].

В Северо-Западном крае инициатива обращений к государю императору возникла в качестве «низового» ответа на неудавшуюся попытку дворян Минской губернии повторить опыт подольских дворян. В феврале 1863 г. в связи с двухлетием издания манифеста об отмене крепостного права к монарху стали обращаться с «адресами» православное духовенство, его паства и временно-обязанные крестьяне Минской губернии.

Формальным поводом для составления «адресов» с заявлениями о «верноподданнейшей преданности государю императору» явилась очередная годовщина издания манифеста от 19 февраля. Однако в действительности, как писал В. И. Назимову минский губернатор А. Л. Кожевников, эти «адреса» следует рассматривать «как торжественную протестацию противу заявления польского дворянства Минской губернии, выраженного в протоколе 18 минувшего ноября на губернских дворянских выборах о присоединении Минской губернии к Царству Польскому»[367].

Вот пример такого адреса от духовенства и прихожан Николаевской соборной церкви г. Бобруйска Минской губернии: «Враги престола и Отечества оклеветали нас пред тобой, будто все мы, жители западных губерний, разделяем их преступные замыслы, будто, подобно блудному сыну, желаем оставить кров родительский и отторгнуться от твоей великой, благословенной Богом державы. Тебе, августейший монарх, и Руси православной принадлежат наши сердца, наша жизнь и достояние! Скажи, и прольем за тебя кровь свою до последней капли! Не дух буйства и противления обладает нами, а те чувства, кои одушевляли некогда сподвижников Минина, Пожарского и Палицына. Мы радуемся и гордимся тем, что мы русские и ты наш православный царь»[368].

Свидетельством российского патриотизма, распространенного в церковной среде, является верноподданнический адрес причта и прихожан Минского градского Екатерининского собора к императору Александру II, составленный 17 февраля 1863 г.

В адресе говорилось, что «отделение нас и края нашего от России равносильно самому насильственному отнятию дитяти от груди родной матери и самая мысль о сем страшнее для нас самой смерти — что насильственное присоединение Минской губернии к Польше, которой мы и знать не хотим, по самому искреннему нашему признанию и убеждению, противно коренному населению сего края и, за исключением немногих неблагомыслящих людей, дерзнувших составлять протокол о присоединении Минской губернии к Польше, принято было бы им как обречение его на явную погибель и пало бы на него тягчайшим гнетом, который бы заставил его вечно вздыхать и стонать к России как истинной родной своей матери.

Смиреннейше умоляем тебя не верить злоумышленным клеветникам, возводящим на нас, и на прихожан наших, крайне оскорбительную клевету, будто бы в нашем крае желают присоединиться к Польше, и не отделять от отеческого сердца своего, от России, нас, нашей губернии и всего нашего края»[369]. Адрес подписали: настоятель собора, протоиерей Ксаверий Шишко, священник Никанор Смолич и прихожане.

Неприятие дворянского ирредентизма выказали и временнообязанные крестьяне Пуховичской волости, Игуменского уезда Минской губернии. 19 февраля 1863 г. они писали императору: «Ревнуя по своей русской народности и душевно скорбя, что незначительное число чуждых нам по мыслям и чувствам людей, называющих своим отечеством Польшу, прикрывают свои враждебные против русского правительства действия святотатственным именем народных представителей, мы, ниже подписавшиеся, покорнейше просим … заявить перед нашим возлюбленном государем о нашей неизменной верности и потомственной благодарности его императорскому величеству.

Обязанные России и ее помазанникам спасением нашей русской народности и православной веры, в которой родились и воспитывались наши предки, облагодетельствованные освобождением нас от крепостной зависимости, мы молим Бога, чтобы он навеки сохранил нас, белорусов, под благодетельным русским скипетром и продлил дорогую для нас жизнь отца нашего Отечества за его беспримерные благодеяния народу»[370].

Приведенные цитаты из писем православных обществ (всего 22 адреса из Минской губернии), высказавших императору свое негативное отношение к ирредентизму местного польского дворянства, являются показательными. Они достаточно ярко характеризуют осознанное отношение православного населения и к замыслам польского дворянства, и к представлениям о верности императору Александру II и России[371].

Вскоре «адресное» движение возникло и в Гродненской губернии, в которой начались ожесточенные столкновения между русскими войсками и повстанцами, пришедшими из Царства Польского. Гродненский губернатор И. В. Галлер писал В. И. Назимову 12 апреля 1863 г. о том, что сельские общества временно-обязанных крестьян представили ему 15 «адресов» с «выражением чувств верноподданнической преданности, неколебимой никакими стараниями и усилиями возмутителей тишины и благоденствия».

При этом губернатор отмечал, что: «хотя некоторые из писем этих и носят характер заимствования из книг и, видимо, написаны не крестьянским языком, что уже должно падать на недостаток умения в писании тех лиц, к которым безграмотные крестьяне обращались с просьбами об изложении их чувствований, тем не менее, однако ж, я не счел себя вправе не дать законного хода заявлением народа, почувствовавшего всю силу освобождения своего от теснившего его гнета»[372].

Эти многочисленные адреса служат своего рода опровержением той пессимистической точки зрения на политическое состояние местного населения, которое высказывал накануне польского восстания министр внутренних дел П. А. Валуев, утверждавший, что: «В отношении к силам нравственным правительство может рассчитывать в настоящее время только на себя. Со временем может быть приобретена нравственная опора в местном православном духовенстве, в средних и высших слоях населения, не принадлежащего к польской народности»[373].

По мере того как вооруженное противостояние в крае усиливалось и приобретало новые масштабы, «нравственная опора» правительства становилась все сильнее. Набиравшее размах массовое «адресное» движение, охватившее губернии Северо-Западного края, стало свидетельством идейного противодействия польской пропаганде, которое исходило от представителей православного духовенства и низших сословий. Это общественное сопротивление агрессивным идейно-политическим и вооруженным претензиям повстанцев на Северо-Западный край выражалось в форме заявлений о преданности императору и готовности взять в руки оружие для защиты монархии и единства Росссийского государства. Начиная с весны 1863 г., решимость воевать с повстанцами за Россию и царя Освободителя начали выказывать многие сельские и городские общины Северо-Западного края.

Так, например, в письме к императору Александру II крестьяне Гожской волости Гродненского уезда благодарили монарха «за освобождение нас от крепостной зависимости и за обеспечение нас и наших семейств войсками от нападений врагов. Для истребления их совместно с войсками даем помощь от нас, а на случай необходимости, мы все готовы идти с войсками для истребления мятежников»[374].

Столь же решительную готовность противостоять польским повстанцам выказывали императору крестьяне Кобринского уезда Гродненской губернии: «враги стращают повернуть нас в прежнее рабство и отнять наше состояние, но мы, видя их гнусные поступки, помня тяготеющее нас иго, не можем хладнокровно взирать на все это. Мы, верные сыны единой благословенной семьи Русской, мужественно будем защищать пределы единого нашего Отечества и докажем врагам на самом деле, что ни обольщения, ни угрозы, не заставят нас отторгнуться от твоей великой благословенной Богом державы»[375].

О своем российском патриотизме, связанном с преданностью монархии и России, заявляли православные крестьяне Жировичского сельского общества Слонимского уезда. «Дозволь и нам быть в готовности стать живым оплотом на защиту тебя и Отечества нашего России — заверяли они царя. — С нами Бог, чудотворная Икона Жировицкой Божией Матери и ее обитель, находящаяся в нашем местечке Жировицах, коей мы не перестаем молить о ниспослании Вашему императорскому величеству и всему августейшему роду здравия и долгоденствия»[376].

Столь же последовательную патриотическую позицию заняло православное дворянство Могилевской губернии. Оно также выразило готовность «положить на алтарь твой все свое состояние и жизнь для обороны от возмутившихся врагов твоих Царства Польского, купленного русской кровью, пролитой от польской измены. Позволь же и нам, сынам Белоруссии, истинным сынам твоим, Всеавгустейший монарх, Могилевской губернии, Чериковского уезда дворянам земледельцам, уже рассеявшим не одну шайку мятежников и немало передавших их в руки правосудия, принести посильную лепту. Если нужно, повели государь на защиту государства положить нам достояние и жизнь свою»[377].

Преданность Российской империи выказали старообрядцы Северо-Западного края, верность которых России высоко ценил М. Н. Муравьев. В письме к Александру II старообрядцы Динабургского уезда Витебской губернии, отличившиеся в борьбе с польскими повстанцами, заверяли императора: «Хотя мы жительство имеем и близ польских краев, но мы, Государь, Твои дети и дух наш существует в России, за благоустройство которой прародители наши и деды проливали кровь свою, желая учинить в оной спокойствие и тишину. За то же самое и мы, как наследники наших предков, не пожалеем своей крови и не пощадим здоровья, а с помощью всемогущего Бога употребим всевозможные силы в защиту своего Отечества. … Почему мы скорее согласимся расстаться со своей жизнью, нежели променять своего державного царя на какое-нибудь неизвестное правительство»[378].

По имеющимся неполным данным, жандармы-вешатели из повстанческих отрядов до конца осени 1863 г. казнили в Северо-Западном крае около 600 человек из различных сословий, вероисповеданий и этнических групп[379]. Однако, большинство жертв, страданий и унижений выпало на долю православного населения. Православная церковь хранила память о жертвах, которые понесли духовенство и его паства в польском восстании 1863 г.

В Пречистенском кафедральном соборе Успения Пресвятой Богородицы в г. Вильне были установлены памятные доски с 349-ю именами жертв повстанческого террора. Впечатляющий список этих жертв свидетельствует о том, что внутренняя гражданская война между сторонниками единства России и независимой Польши приобрела черты войны этно-религиозной, в которой столкнулись западно-русское православие и политизированное польское католичество.

Патриотическая готовность к защите «единого отечества нашего России», проявляемая православным населением Северо-Западного края, нашли свое выражение в многочисленных молебнах о здравии государя императора, о даровании ему «победы над врагами», в панихидах по русским воинам, «павшим в сражении против мятежных поляков»[380].

Польские повстанцы воспринимались не только как сепаратисты, враждебные единству Российского государства, но и как угроза существованию местного православия, исходящая от радикально настроенного, политизированного католичества. Распространению отмеченных представлений способствовали многочисленные случаи террора против православного духовенства и мирян и заявления литовского «Отдела польского правительства» о будущем восстановлении унии.

Например, временнообязанные крестьяне Мстиславского уезда Могилевской губернии, обращаясь к императору Александру II, писали о том, что: «Польские паны и шляхта здешней губернии … пристали к шайкам инсургентов, внесли огонь и меч в мирные жилища русские и, ограбляя и сожигая города и селения, грозят наш край обратить в Польшу, уничтожить нашу православную веру и на место ее ввести чуждую нам латинскую»[381].

Городские и сельские общества Витебской губернии в своих верноподданных адресах царю Александру II Освободителю высказывали «готовность стать на защиту Престола и Руси Православной и жертвовать для этого жизнью и имуществом». Они заявляли о «нежелании принимать малейшего наставления мятежников, … а твердо стоять не щадя капли своей крови за православную нашу веру, за возлюбленное наше Отечество»[382].

В свою очередь, крестьяне Игуменского уезда Минской губернии заявляли императору, что они «всем существом нашим преданные ему, исполнявшие и всегда готовые исполнять волю его, и сыны Церкви Православной, крепко держащиеся ее святых уставов, и готовые страдать за православную веру наших предков»[383].

Государственные крестьяне Горецкого сельского общества Могилевской губернии в своем обращении к «царю Освободителю» обвиняли «дворян-католиков» в «крамольных действиях», нарушивших «спокойствие нашего края». «Да не опечалят тебя, государь, эти действия немногих лиц, ибо мы грудью за тебя и целость твоей державы. … За тебя, за святую Русь, мы не пощадим ни живота, ни достояния нашего», — заявляли они[384].

Таким образом, в представлениях православного духовенства и его паствы, занявших последовательно патриотическую позицию, необходимость защиты России и православной веры выступали как неразрывное целое. Попытки подпольной пропаганды внести разлад в православную среду, спровоцировать бывших униатов на церковный раскол и антироссийские вооруженные выступления, не увенчались успехом. Более того, они вызвали обратный эффект.

Ответом на вызов польского сепаратизма стало явление массового российского патриотизма, который в процессе подавления вооруженных выступлений и сопровождавшего их террора, приобрел окраинную, западно-русскую, специфику. Она выражалась в том, что в период восстания вопрос о принадлежности края к России приобрел для православного духовенства и мирян экзистенциальный характер. От его решения зависело дальнейшее существование Православной церкви и русской идентичности населения. Поэтому к общероссийским мотивациям защиты Царя и Отечества прибавились мотивации региональные, связанные с ценностями интеграционного характера: единство государства, единство Церкви, единство русского народа. Синтезирующим вектором этих мотиваций стало общее национальное целое — Россия.

Таким образом, окраинный патриотизм, вызванный чрезвычайными обстоятельствами восстания, привел к появлению российского национального самосознания в среде белорусского населения. Новые представления о национальной общности подданных России, выраженные в многочисленных адресах императору Александру II, основывались на осознании церковной и этнической принадлежности к русскому Православию и единому русскому народу.

Последнее было вызвано тем, что вспыхнувшее польское восстание стало катализатором «низовых» проявлений общерусской этнической солидарности, которые нашли свое выражение в заявлениях православных западно-русских крестьян и мещан о единстве с русским народом. В связи с угрозой отторжения края от России и опасностью восстановления унии для духовенства и православного населения края возникла необходимость в артикуляции своей коллективной этнической идентичности, как составной части идентичности общерусской. Более того, традиционная, зачастую латентная религиозно-этническая идентификация, стала теперь артикулироваться и приобретать форму открытой политической манифестации, требовавшей немалого гражданского мужества в условиях свирепствовавшего повстанческого террора.

«Мы же смеем гордиться ныне тем, что мы русские, … что мы православные, что мы верноподданные нашего Русского православного царя Освободителя, — писали крестьяне Гродненского уезда царю, — что враг наш тот, кто враг Отечества России»[385].

Аналогичной была реакция и представителей городских обществ, например, Витебского: «Августейший монарх! Необузданные свои притязания, попирающие всякую правду, поляки простерли посягательством своим и на Белорусский край, исконное достояние России. И здесь, к прискорбию нашему, нашлась горсть дерзких, возмечтавших заявить Польшу в Белоруссии и смутить общественное спокойствие; но они горько ошиблись. Народ доказал, что он истинно русский»[386].

Характерным примером того, как воспринимались в это время этнические идентичности, белорусская и русская, служит обращение к императору православных жителей г. Лепеля Витебской губернии. Это большое письмо настолько выразительно в своих этнических, политических, исторических и религиозных характеристиках, что стоит привести из него обширную цитату: «Государь! Мы, православные граждане города Лепеля, почти все белорусы, не питаем ненависти к польскому народу. Но с негодованием отвергаем притязания и посягательства польских панов на нашу русскую народность и землю, на расторжение нас, русских, с Россией.

Мы из живых рассказов дедов и отцов наших знаем, сколько бедствовал русский народ под преобладанием польских панов в Русской земле. Сколько тиранства и мук вытерпел он, когда паны и иезуитское духовенство насилием навязывали ему унию с хитрым, и ныне еще деятельным стремлением ополячить его, когда паны буйствовали, не уважая законной власти королей своих и прав народа.

Твердо ведаем также, что не из Рима, не из Кракова и не из Варшавы пришло христианство в Русскую землю, а из Киева, святого града для Руси. И потому не нужны нам ни польская цивилизация, ни латинское вероучение, несогласные с духом русского народа, — ни панское преобладание, вредящее интересам русского народа, нам нечего искать с Польшей.

Таковы наши убеждения и всего белорусского народа! И мы приносим их тебе, наш царь благоустроитель, как душевное выражение нашей преданности к тебе и нашему отечеству — России, как выражение нашей готовности на все жертвы, какие необходимы для защиты отечества от врагов и нашей русской народности от посягательства польских панов»[387].

Еще одной важной особенностью окраинного российского патриотизма было то, что носителями его идей выступали, прежде всего, православное духовенство и представители низших сословий — православное крестьянство, мещанство и старообрядцы. Это был «низовой» народный патриотизм, который начал немедленно проявляться с момента возникновения в крае реальной угрозы дворянского, польско-католического сепаратизма.

Появление окраинного российского патриотизма и связанного с ним национального самосознания православного населения, которые приняли форму многочисленных монархических манифестаций, не было локальным явлением. В этот период ответом на внутренний вызов польского сепаратизма и внешнюю угрозу западно-европейской интервенции стал массовый подъем национально-патриотических настроений в Юго-Западном крае и центральной России, охвативший многих представителей различных сословий, культур и религий.

В отличие от Северо-Западного края, ставшего в связи с непосредственными событиями восстания очагом «низового» российского патриотизма, в центральной России в роли инициатора массового патриотического движения выступило столичное дворянство. Как отмечал А. Н. Мосолов: «По мере того, как взгляд на польский вопрос стал проясняться, в обществе происходила реакция, и все спешили громогласно отречься от сочувствия полякам. Первый сигнал к этому был подан петербургским дворянством на обыкновенных выборах, происходивших в феврале 1863 года. Дворянство представило государю адрес, проникнутый патриотическими чувствами и заявлениями всеобщей готовности ополчиться против врагов России. Дворянство постановило на случай войны жертвовать ежегодно до прекращения ее 1/10 часть своих доходов. Адресу этому откликнулась вся Россия»[388].

Реакцией российского общества на восстание 1863 г. стал подъем патриотизма и рост национального сознания, имевшего исторические, имперские особенности и монархические формы проявления. Как и в Северо-Западном крае, выражением патриотических настроений общества стали многочисленные «всеподданнейших письма» к императору Александру II, ставшие ярким проявлением народного монархизма. В этих письмах, или адресах, выражалась поддержка правительственного курса на защиту территориальной целостности Российской империи. Ставшие достоянием гласности в начале польского восстания, эти письма, вначале немногочисленные, будучи опубликованными в официальных и частных изданиях, вызвали цепную реакцию, положив начало массовым обращениям к императору из многих регионов империи.

Важным мотивом для массовых обращений к монарху была нарастающая угроза интервенции недавних врагов в Крымской войне — Англии и Франции — которые настойчиво требовали от России принять их условия по разрешению внутреннего русско-польского конфликта. Эти требования правительство решительно отвергло[389]. В результате угроза иностранного военного вторжения стала восприниматься как вполне реальная. На встрече с дворянством и купечеством Нижнего Новгорода, которая состоялась 5 августа 1863 г., император Александр II заявил: «По последним полученным мной сведениям, я еще не отчаиваюсь в сохранении мира, но если Богу угодно испытать нас войной, то я твердо уверен, что вы дадите мне помощь и надеюсь, что нашу Россию мы отстоим»[390].

Широкая поддержка, оказанная российскому императору в период трудных политических испытаний, стала ярким выражением социальной активности общества в условиях начавшегося пореформенного развития страны. Впервые представители всех сословий Российского государства, включая крестьянство, освобожденное от крепостной зависимости, высказали свое твердое позитивное мнение по важнейшему политическому вопросу современности. Патриотическая солидарность с монархией, высказанная представителями различных сословий, конфессий, этнических групп и профессиональных корпораций, недвусмысленно свидетельствовала об ее национальном характере. Массовые проявления национального самосознания, ставшие общественной реакцией на попытку отделения Западного края от России, оказались неразрывно связанными с всесословным чувством патриотизма и верности монархии.

На встрече с депутациями всех сословий, которая состоялась 17 апреля 1863 г. в Зимнем дворце, император Александр II высоко оценил национальный характер поддержки, полученный монархией от российского общества: «Благодарю вас, господа за поздравления и, в особенности, за выражение ваших патриотических чувств, вызванных смутами, как в царстве Польском, так и в западных губерниях и посягательством врагов наших на древнее русское достояние. Адресы ваши и те, которые я ежедневно получаю от всех сословий и из других губерний, составляют для меня истинное утешение посреди всех моих забот. Я горжусь единством этих чувств, вместе с вами и за вас. Они составляют нашу силу и пока они будут сохраняться, и мы будем призывать Бога на помощь, он нас не оставит, и единство царства российского непоколебимо. Враги наши надеялись найти нас разъединенными, но они ошиблись»[391].

В формировании национально-патриотической позиции российского общества важную роль сыграла консервативная и славянофильская пресса. Прежде всего — «Московские ведомости» и «Русский вестник», издаваемые М. Н. Катковым, «День» И. С. Аксакова и др. На общественное мнение образованной России оказывали воздействие многочисленные публикации славяноведа А. Ф. Гильфердинга и историка М. О. Кояловича.

Польское восстание, подавление которого, казалось бы, являлось сугубо государственной, военной задачей, вызвало, в силу своих откровенно экспансионистских целей, массовый общественный резонанс. Вот, например, что писала газета «День» о причинах, которые побудили российское общество активно высказать свою позицию относительно «польского вопроса»: «Если бы польские притязания ограничились одной польской территорией, т. е., пределами польской народности в тесном смысле, или, по крайней мере, Царством Польским, если бы поляки … постарались „локализовать“ восстание, сосредоточить всю свою борьбу исключительно в одной местности, — может быть и самая борьба удержалась бы в границах чисто государственного, или даже правительственного вопроса.

Михаил Осипович Коялович, историк и публицист

Но польские притязания, простирающиеся на русские древние области, и явно высказанное, провозглашенное и свидетельствуемое историей покушение поляков — лишить русскую народность в этих областях всякой духовной свободы и подчинить ее польскому и латинскому духовному гнету, одним словом, ополячить и окатоличить несколько миллионов русского народа, — все эти притязания и попытки возводят современную борьбу с Польшей в степень всенародного земского интереса. Польский вопрос отныне не дипломатический, не государственный, не европейский международный, — а русский, земский вопрос»[392].

В свою очередь, на страницах органа МВД «Северной почты» в течение весны и лета 1863 г. были опубликованы многочисленные «всеподданнейшие письма» старообрядцев Москвы и Петербурга, профессоров Московского, Казанского и Харьковского университетов, дворянских и купеческих гильдий, городских и сельских обществ Западного края, Прибалтики, центральной России, и ее восточных окраин[393].

Были также и обращения к российскому обществу от представителей различных корпораций. Особенно показательными в данном случае являются свидетельства о русском патриотизме и национальном самосознании студенческой молодежи. Революционная пропаганда, и российская, и польская, (прокламации «Молодой России», «Земли и воли», «Свободы», «Колокол» А. И. Герцена) обращалась к этой молодежи, рассчитывая разжечь в ней революционные, антиправительственные настроения[394]. Однако реакция студенчества на события 1863 г. показали тщетность этих пропагандистских усилий.

Вот, например, письмо, направленное в газету «День» студентами и слушателями Московского университета: «Возмущенные теми оскорбительными надеждами, которыми враги России осмеливаются возлагать на русское молодое поколение, — мы, студенты и слушатели Московского университета, — громко, и во всеуслышание всей России, чувствуя всю нравственную важность своего поступка, — объявляем следующее:

1) Никогда и ни в каком случае не станем мы рознить с русским народом. Его дело — наше дело; его знамя — наше знамя. Мы русские. Нам дорога кровь наших братьев; нам дорога честь и величие России; нам свят завет нашей истории: целость и единство Русской земли. … Враг Русской земли и русского народа — наш враг. …

2) Мы не питаем ненависти к польскому народу; мы уважаем патриотизм польской нации; мы желаем свободного, самостоятельного развития для польской народности; но лишь под тем единственным условием, чтобы свобода Польши не стала неволей для России. Мы не отрицаем той доли неправды, которая могла быть относительно Польши и с нашей стороны; но мы не только не признаем каких-либо прав Польши на Западный и Юго-Западный край России, но готовы, вместе со всем русским народом отстаивать до последнего издыхания неприкосновенность Русской земли. Вопли и стоны польской шляхты, оглушающие слух Европы, не могут заглушить для нас вековые мужицкие стоны, стоны угнетенного польской шляхтой, польской цивилизацией и латинством — малорусского и белорусского народа»[395].

Таким образом, вопрос о принадлежности Западного края и участи его православного населения был выдвинут консервативно-патриотической прессой в центр внимания российского общества. В этот период практическим выражением патриотических чувств и национального самосознания населения становится общерусская и православная солидарность с белорусами и малороссами, которым угрожала опасность восстановления в крае польско-католического господства[396].

Наибольшая угроза для безопасности Российского государства исходила в этот период от восставших польских сепаратистов в Северо-Западном крае. Для патриотически настроенной части российского общества эта забытая ранее, или воспринимаемая как польская, часть России представала отныне искони «русской и православной». Возникшее осознание исторической, этнической и церковной общности с белорусами, живущими на западной окраине империи, явилось дополнительным мотивом для формирования представлений о необходимости защиты территориального единства России.

Массовое общероссийское движение «за целостность и неприкосновенность земли русской», которое выросло стихийно, из практики подачи «всеподданнейших писем», было высоко оценено генерал-губернатором Северо-Западного края М. Н. Муравьевым. Для главного начальника края, руководившего подавлением польского восстания, общественное мнение представителей всех сословий России, выраженное на страницах газет, стало мощным идейным стимулом для принятия ответственных политических решений.

В обращении к жителям Северо-Западного края Муравьев писал: «Принимая все средства к восстановлению порядка, и идя законным путем к охранению целостности и единства государства, правительство не остановится в действиях своих ни перед какими препятствиями; опираясь на войско и народ, оно сильно и необоримо, а сознание правоты дела и патриотическое к нему сочувствие всей обширной России множит и крепит эти силы»[397].

Несколько позже, уже завершая свое управление Северо-Западным краем, М. Н. Муравьев в отчете императору охарактеризовал это трудное для России время следующими словами: «польское дело было проиграно, как только русские восчувствовали свое могущество, так что мятеж был укрощен не одними только материальными силами, но и моральным сочувствием России, которая вступилась за край, едва нами не потерянный. Мы лишились бы его непременно по собственным нашим ошибкам и заблуждению; мы сами называли его польским; сами допустили торжество латинства, столь враждебного нам по своей пропаганде. Россия заговорила — и Европа умолкла, увидев успехи скорого подавления мятежа в Литве»[398].

Поток писем и поздравлений, приходивших на имя М. Н. Муравьева из губерний Северо-Западного края и других регионов России, стал одним из важнейших свидетельств той особой символической роли, которую стал играть виленский генерал-губернатор в нарождающемся национальном сознании новой пореформенной России[399].

И здесь нельзя не вспомнить М. Н. Каткова и издаваемые им «Московские ведомости», которые настойчиво разъясняли российскому обществу подлинное значение муравьевских дел, масштабы и силу его личности, так неожиданно проявившиеся в грозном для России 1863 г.

«Между тем, — писали „Московские ведомости“, — революция подавлена на Литве с меньшими военными силами, чем те, которые находятся в распоряжении варшавского правительства, и, прибавим, с меньшим кровопролитием и даже с меньшими казнями, и всем эти Литва обязана тому, что генерал Муравьев захотел и сумел освободить ее от террора.

Он не побоялся крика клеветников; он не оробел перед угрозами, что, действуя согласно своему долгу перед Государем и Отечеством, он навлечет проклятие на свое имя и европейскую войну на Россию, и никто не оказал таких услуг делу европейского мира, и никто теперь не поставил так высоко своего имени, как генерал Муравьев, вырвавший Литву из когтей революции и отнявший у польского мятежа его главную цель»[400].

И такая исключительная оценка не удивительна. Достаточно напомнить, что граф Муравьев впервые предстал перед российским обществом в двух принципиально новых политических ипостасях, которые не соединялись прежде в личности руководителей внутренней имперской политики. Его твердая, идейно обоснованная защита интересов православия и русского населения от агрессивных польских притязаний, религиозно-этнического и социального угнетения, создавало представление о нем как русском национальном лидере Северо-Западного края[401].

Это был уникальный политический деятель, оказавший необычайное воздействие на умы современников. Действия графа Муравьева получили массовую политическую поддержку и со стороны патриотически настроенной образованной России, и со стороны крестьянского и мещанского населения региона[402].

Об этом очень точно высказался в свое время известный историк М. О. Коялович на встрече с М. Н. Муравьевым, которая состоялась в Санкт-Петербурге 29 апреля 1864 г. Вот как писала об этом газета «Московские ведомости»: «Я приехал к вам, Михаил Николаевич, сказал г. Коялович, с несколькими западнорусскими братчиками, которые, случайно узнав о моем намерении быть у вас, пожелали вместе со мной порассказать вам наше общее сочувствие и благодарность за ваши подвиги.

Мы все здесь — братчики западно-русские. Нам особенно знакома и близка та часть вашей деятельности, когда вы рядом с печальной необходимостью сокрушать злую, тягостную польскую силу, живите, ставите на ноги западно-русский народ и помогаете ему идти к великому его историческому призванию, к восстановлению не только государственного, но и духовного единения с восточно-русским народом.

В этом случае вы с быстрым успехом и малыми жертвами исполняете заветную, вековую мысль всех лучших людей западной России, которые не раз пробовали осуществить ее и отчасти осуществляли, но с такими потрясениями и неудачами, о которых теперь немногие имеют понятие, но от которых да сохранит Бог западную Россию.

Лучшие русские люди ценят ваш великий подвиг, Михаил Николаевич, и окружают вас своим сочувствием. Но нам в особенности приятно видеть и засвидетельствовать, что вас понимает и ценит народ западной России даже за пределами вашего управления. Вас понимают и ценят семь миллионов западнорусского народа и лучшая часть литовского. Мы идем по голосу этого многомиллионного народа и очень счастливы, что можем и здесь — за пределами западной России — принести Вам, Михаил Николаевич, земной поклон и от себя лично и от западно-русской земли»[403].

Во второй своей ипостаси М. Н. Муравьев представал перед российским обществом как талантливый реформатор, самоотверженный защитник интересов монархии, патриот, сумевший мужественно отстоять территориальную целостность Российской империи. Его имя стало символом авторитета, силы и достоинства российской власти, ее способности вести ответственную социально-экономическую и этнокультурную политику в интересах русского большинства на западных окраинах империи[404].

Вот как отзывался о Муравьеве один из участников событий полковник В. В. Комаров: «Русская власть в 1863 году в руках М. Н. Муравьева была только на высоте своей задачи, это была власть строгая, но глубоко справедливая, она не уронила себя жестокостью, она имела в виду одно благо, она дала жизнь, счастье и спокойствие миллионам русского народа и ни одну минуту не преступала границ самообороны»[405].

Михаил Николаевич Муравьев, будучи человеком традиционной русской культуры, прекрасно понимал сущность тех новых идейных перемен, которые произошли в российском обществе в связи с событиями польского восстания 1863 г. Он надеялся, что новая идейно-патриотическая мотивация станет движущей силой будущей российской политики. «По счастью, — говорил он, — проявления сепаратизма совпали с пробуждением нашего национального сознания и что отныне, отчасти по его почину, это сознание никогда не ослабеет и сделается доминирующей нотой во всех проявлениях государственной жизни»[406].

Таким образом, благодаря деятельности М. Н. Муравьева, Северо-Западный край стал уникальным регионом империи, в котором, и в идейной борьбе вокруг которого, начали формироваться новые идеи и представления, ставшие камертоном для общественного сознания России. Возникший здесь окраинный российский патриотизм стал задавать твердые критерии оценки отношений к тем, кто восстал в Северо-Западном крае, и к тем, кто усмирял и содействовал усмирению восстания.

Вооруженное противостояние в этом регионе идейно обосновывалось враждующими сторонами в категориях политических, религиозных и этнических. Необходимость идейного ответа на вызов польской стороны стимулировала появление в крае монархических манифестаций, в которых были сформулированы представления о единстве этническом, общерусском и единстве национальном, российском.

В свою очередь, солидарность с западно-русским населением, проявленная российским обществом и консервативно-патриотической прессой, закрепили в общественном сознании представление о русской идентичности Северо-Западного края. Признание нераздельности края с Россией, исторической, религиозной и этнической, стало неотъемлемым элементом формирующегося национального самосознания населения Российской империи.

К концу 1863 г. Северо-Западный край был «совершенно усмирен»[407]. Главная задача, которую император Александр II поручил генералу от инфантерии М. Н. Муравьеву, была практически решена. Исполнив свой долг перед государством, Муравьев обратился к императору с просьбой об увольнении его от управления краем в связи с «совершенно расстроенным здоровьем». В ответ Александром II 9 ноября 1863 г. был дан рескрипт, в котором говорилось: «Михаил Николаевич. Из письма вашего от 3 числа сего месяца, я усматриваю, что дело умиротворения вверенного управлению вашему края быстро приближается к окончанию. … Чем охотнее и искреннее я ценю достоинства и заслуги ваши, тем с большим и искреннейшим сожалением усмотрел я из того же самого вашего письма, утомленные силы и окончательно потрясенное трудами здоровье побуждают испрашивать, в непродолжительном времени, увольнения от ныне лежащих на вас обязанностей.

Я знаю, что предпринятый и почти уже довершенный вами подвиг требовал крайнего напряжения ваших нравственных и физических сил. Время непрерывных забот и занятий должно было отразиться на вашем и без того уже расстроенном здоровье. Соболезную вам, но вместе с тем полагаюсь на самоотвержение ваше и на испытанную преданность мне и России. Надеюсь, что эти чувства поддержат ваши силы и позволят вам, хотя еще на некоторое время, удержать за собой управление вверенным вам краем. Чем долее вы будете это признавать возможным, тем более принесете вы прочной пользы России, и тем более приобретете прав на мою искреннюю и неизменную к вам признательность. Навсегда вам благодарный, Александр»[408].

Получив разрешение государя на продолжение своей деятельности, главный начальник края активно приступил к решению вопросов реформирования практически всех сторон административной и общественной жизни региона. Таким образом, «с декабря 1863 г. в Северо-Западном крае начинается совершенно новый период управления Михаила Николаевича, период внутреннего спокойного преобразования края»[409].

Для того, чтобы хронологически более точно определить второй период деятельности М. Н. Муравьева, следует принять во внимание мнение одного из сотрудников главного начальника края. А. Н. Мосолов утверждал, что «все отдельные меры», предпринимаемые М. Н. Муравьевым, «получили более определительности после поездки его в конце апреля (1864 г.) в Петербург». «С этого времени, — пишет А. Н. Мосолов, — поднято и частью разрешено множество вопросов по всем отраслям гражданского управления и политического устройства края; с этого же времени самая деятельность его получила значение не простого усмирения мятежа, а русского народного дела. Православие и русская народность сделались лозунгом нашим, и генерал-губернатор умел придать всем последующим своим действиям этот оттенок»[410].

В обширной хронике «Муравьевского времени» — это начало политики системной модернизации Северо-Западного края. Социально-экономические и культурные реформы, начатые Муравьевым, ставили своей целью изменить сложившееся не в пользу России соотношение сил между польско-католической элитой края и крестьянским православным большинством, между католичеством и православием[411].

Речь шла о кардинальных волевых решениях, призванных внести принципиальные перемены в содержание и функционирование краевых идентификационных механизмов — социальных, конфессиональных, этнических и культурно-образовательных. Как подчеркивал известный славяновед А. Ф. Гильфердинг: «Подавление вооружённого восстания есть только, и самое лёгкое, начало дела, дело будет, собственно, впереди, дело возвращения русской народности в Западной Руси того значения, которое ей принадлежит по праву. Дело это потребует постоянного участия всего русского общества в дружном содействии правительству. Оно потребует не столько действий против польского элемента, сколько действий в пользу русского народа»[412].

Еще в процессе борьбы с восстанием виленский генерал-губернатор прибегнул к чрезвычайным мерам в отношении социальных групп, представители которых приняли наиболее активное участие в восстании. Так, на основании высочайшего повеления от 8 июня 1863 г. доходы польских помещиков с дворянских недвижимых имений Северо-Западного края были обложены 10 % сбором[413]. Тех же помещиков, которых подозревали в сочувствии к повстанцам, обложили усиленным 20 % сбором.

Помещикам же «русского и остзейского происхождения», а также польским помещикам, известным своей преданностью правительству, процент сбора был уменьшен наполовину. В отношении этих лиц назначенный чрезвычайный денежный сбор не носил характер контрибуции и был предназначен «главным образом, на покрытие тех огромных расходов, которые несет на себе все государство для подавления мятежа и ограждения мирных жителей от насилия и бесчинств мятежных покушений обывателей здешнего края польского происхождения».

В городах однопроцентным сбором были обложены все домовладельцы дворяне польского происхождения. Было дано распоряжение о взыскании десятипроцентного сбора с доходов, получаемых от имений и домов, принадлежащих римско-католическим монастырям, костелам и духовенству. По указанию М. Н. Муравьева, были обложены временным сбором шляхетские околицы и однодворческие общества, оказывавшие содействие повстанцам[414].

Обложение денежными сборами осуществлялось по принципу сословной ответственности за произошедший антиправительственный мятеж. Хотя подавляющее большинство помещиков и римско-католического духовенства относило себя к полякам, экономические санкции налагались, как уже отмечалось выше, по сословно-конфессиональному принципу. Такой подход имел под собой два основания: во-первых, активное участие представителей двух привилегированных сословий в антиправительственном восстании; во-вторых, формальный аспект проблемы. В это время в официальных документах, идентифицирующих подданных империи, этничность не играла решающей роли. Фиксировалась, прежде всего, вероисповедная принадлежность. Отсюда делался вывод о «польском», «русском» или «остзейском» происхождении.

Таким образом, генерал-губернатор получил постоянный источник пополнения финансовых средств, необходимых ему для эффективного управления обширным регионом. Одновременно разрушалась финансовая поддержка повстанческих отрядов со стороны сочувствовавших им польских дворян, ксендзов и шляхты[415].

Экономически наказывая колониальную элиту края, М. Н. Муравьев использовал поступавшие от нее сборы на покрытие финансовых расходов правительства по содержанию войск, для проведения реформ, создания эффективного управленческого аппарата и помощи семьям жертв повстанческого террора.

Затем М. Н. Муравьёв разработал и реализовал комплекс мер, который можно определить, как программу социально-экономической, культурной и этнической модернизации белорусского крестьянства. (Преобразования в этнической Литве — особая тема, которая не входит в задачи нашего исследования). Реформы, проведённые в интересах крестьянского большинства, придали процессам модернизации края системный характер. В категориях своего времени эти реформы были представлены как политика «обрусения края». Этнический маркер этой политики недвусмысленно указывал на ее социальные и конфессиональные приоритеты, получившие идейное обоснование[416].

Сам М. Н. Муравьёв характеризовал содержание своих реформ следующим образом: «Русскому правительству следовало бы соорудить в Вильне памятник с надписью „Польскому мятежу — благодарная Россия“. Важнейшим, труднейшим и первостепенным делом в Северо-Западном крае является не укрощение мною польского, в сущности, бессильного мятежа, но восстановление в древнем искони русском Западном и Литовском крае его коренных, исторических, русских начал и бесспорного, преобладающего первенства над чуждыми России, пришлыми элементами»[417].

Содержание «системы» управления и реформирования Северо-Западного края, созданной М. Н. Муравьевым, свидетельствовало о том, что имперская политика на этой территории радикально изменила свои приоритеты. Прежние политико-стратегические задачи сохранения российского господства, реализация которых допускала компромиссы с польскими землевладельцами и Римско-католической церковью на основе сословной солидарности и принципов имперской веротерпимости, приобретали теперь новое социально-этническое и конфессиональное измерение.

Выбор, сделанный в пользу защиты интересов русского крестьянства и Православной церкви, определил новый вектор политики России в отношении её западных окраин − ускорение процессов интеграции с центральными губерниями на основе официального признания русской идентичности Северо-Западного края[418].

Новый политический курс основывался на признании этнической однородности всех русских (белорусов, малороссов и великороссов), которые населяли Российскую империю. Реализация этого курса должна была служить практическим подтверждением решения Западного комитета 1864 г. о том, что «Северо-Западный край является русским»[419].

Это важное правительственное решение было принято благодаря настойчивости М. Н. Муравьева, который внес на рассмотрение комитета «всеподданнейшую записку» от 14 мая с предложениями об устройстве Северо-Западного края. Если «Инструкция» от 24 мая 1863 г. стала для администрации края обязательным идейным и практическим руководством к действиям по подавлению восстания, то «Записка» к императору Александру II от 14 мая 1864 г. явилась программным документом политики «обрусения» края. В ней были изложены основные направления этой политики, реализация которых определила основное содержание второго периода преобразовательной деятельности М. Н. Муравьева[420]. Принятые на основе «Записки» решения Западного комитета утверждались императором и принимали силу закона.

Рассмотрев на заседаниях 17 и 19 мая 1864 г. предложения М. Н. Муравьева, Западный комитет признал их целесообразность, а император 27 мая утвердил решение комитета.

7 июля 1864 г. М. Н. Муравьев в циркуляре губернаторам Северо-Западного края объявил, что Западный комитет «нашел неподлежащим никакому сомнению признание Северо-Западного края русским, составляющим древнее достояние России»[421]. Давнее убеждение Муравьева, подтвержденное русским населением в период польского восстания, получило, наконец, официальное признание. Решение Западного комитета открывало дорогу реализации муравьевской программы «обрусения края».

Вот как об этом было сказано в циркуляре генерал-губернатора: «Западный комитет … руководствуясь мерами строгой справедливости, постановил непременным правилом, чтобы в Северо-Западном крае не было отнюдь допускаемо ни малейших признаков польской пропаганды и оказываемо снисхождений и уступок, а принимались бы строгие и неуклонные меры для противодействия и совершенного подавления не только преобладания, но и проявления польского элемента, чуждого страны и враждебного законному правительству и русской народности.

Согласно с моим мнением Комитет признал, что меры эти должны касаться:

1) упрочения и возвышения русской народности и православия, посредством устройства быта крестьян и распространения общественного образования в духе православия и русской народности, так чтобы не было и малейшего повода опасться, что край может, когда-либо, сделаться польским.

2) улучшение быта православного духовенства, с поставлением его в положение независимое от землевладельцев, для того чтобы оно совокупно с народом могло твердо противостоять польской пропаганде, которая, без сомнения, еще некоторое время будет пытаться пускать свои корни.

3) преграждение римско-католическому духовенству возможности противодействовать постановлениям правительства, посредством учреждения за ним повсюду строжайшего наблюдения и неукоснительного взыскания за всякое отступление от законного порядка и, в особенности, за манифестации в смысле польской пропаганды.

4) замещение лицами русского происхождения высших служебных мест, а равно мест отдельных начальников и тех, которые находятся в непосредственном соприкосновении с народом;

5) водворение русского элемента в крае посредством поселения русских крестьян и продажа имений русским всех сословий»[422].

Принципиальная новизна политических решений М. Н. Муравьева заключалась в том, что впервые в Российской империи было сформулировано идейное обоснование для активного проведения системных региональных реформ, направленных на модернизацию Северо-Западного края. Впоследствии эта ведущая, созидательная мотивация была удачно определена Львом Тихомировым как «русская идея М. Н. Муравьева»[423]. Реформы виленского генерал-губернатора не только ускорили процесс социально-экономического и правового освобождения крестьян, начатый в 1861 г., но и позволили внести принципиальные изменения в положение сословий, этнических групп и конфессий Северо-Западного края.

Реформы М. Н. Муравьева, соответствовавшие критериям модернизации (образование, социально-экономическая и административно-правовая эмансипация), представляли собой политическую форму идеологии формирующегося русского национализма, в качестве идеологов которого выступали М. Н. Катков, А. Ф. Гильфердинг, И. С. Аксаков. В качестве идейной мотивации для проведения реформ в пользу русского населения края эти публицисты и ученые указывали на общерусскую этническую солидарность, конкретным проявлением которой должно было стать восстановление исторической справедливости по отношению к угнетенному белорусскому народу.

Газета «День», издаваемая И. С. Аксаковым, так писала об этом национальном долге образованной России: «Мы виноваты перед вами; простите нас… Мы, русское общество, как будто забыли о существовании Белоруссии; мы долгое время не знали о той глухой, неизвестной борьбе, которую вели белорусы за свою народность и веру со своими могущественными, сильными, хитрыми и богатыми, со всех сторон окружающими их врагами — польщизной и латинством»[424].

Идеи общерусской солидарности, излагаемые учеными и публицистами, по своему содержанию выходили за рамки усвоенного бюрократией донационального сословно-династического имперского патриотизма[425]. Перемены, происходившие в общественном сознании России, получали практическое подтверждение. По словам Г. И. Киприановича: «В период мятежа на защиту попранных интересов православия и русской народности в западной России горячо сталитакие первоклассные публицисты, как Катков, Аксаков, а также профессор Коялович — в своих многочисленных статьях исторического и публицистического содержания. Не только они, но и все русское общество выразило сочувствие к своим западным братьям многочисленными пожертвованиями в пособие духовным лицам, потерпевшим разорение от польских мятежников, а также в пользу беднейших церквей и на школы народные»[426].

Иван Сергеевич Аксаков, публицист, издатель газеты День, один из лидеров славянофильского движения

Александр Федорович Гильфердинг, славяновед, историк, публицист и фольклорист

Новая политическая практика, порожденная чрезвычайными обстоятельствами восстания, вызвала необходимость модернизации идейных основ и социально-этнических целей политики, которую традиционно проводило правительство в западных регионах Российской империи. Представления о приоритетных интересах русского народа и его Православной церкви в специфических условиях Северо-Западного края показали свою способность к распространению и воздействию на политические решения администрации.

Поэтому меры, принятые М. Н. Муравьевым с целью «утвердить благосостояние сельского населения», имели ярко выраженную целевую идеологическую мотивацию. Это позволило придать им точную этническую и конфессиональную направленность, сформулированную в категориях «восстановления и упрочения русской народности и православия»[427].

Трагический опыт восстания 1863 г. свидетельствовал о том, что многие причины, его породившие, крылись в том типе колониальных отношений, которые основывались на исторически сложившемся господстве польского дворянства над русским крестьянским большинством Северо-Западного края. Дальнейшее сохранение социально-экономических и культурных основ этого господства делало неизбежным и существование потенциальной угрозы польского сепаратизма на западных окраинах Российской империи. Задачей М. Н. Муравьева стала разработка и реализация комплекса эффективных и взаимосвязанных мер, долгосрочный характер которых позволил бы упразднить возможность повторения этих опасных событий.

Михаил Никифорович Катков, публицист, издатель газеты Московские ведомости

Начало процесса деколонизации края М. Н. Муравьев усматривал в достижении полной экономической независимости крестьян от польских помещиков-землевладельцев на условиях более выгодных, нежели у крестьян центральной России, увеличении земельных наделов, повышении интенсивности труда и развитии крестьянского самоуправления[428].

Речь шла об окончательном утверждении крестьянской собственности и водворении на прочном основании «начало русской народности и православия… потому что, все дело наиболее заключается в сельском населении, которое в душе русское, но было загнано и забито»[429].

Для противодействия польской пропаганде, обещавшей крестьянам бесплатные земельные наделы, правительство 1 марта 1863 г. издало указ, в котором говорилось: «все обязательные поземельные отношения между помещиками и поселенными на их землях временнообязанными крестьянами прекращаются с сего 1 мая 1863 г. … С того же 1 мая временнообязанные крестьяне в сих губерниях и уездах причисляются к разряду крестьян собственников, но впредь до составления выкупных актов и определения выкупных платежей они обязаны за состоящие в их наделе земли внести денежную повинность»[430]. Положения этого указа распространялись на территорию губерний Виленской, Гродненской, Ковенской, Минской и четырех лифляндских уездов Витебской.

Как отмечал А. И. Миловидов: «Этот указ для крестьян Северо-Западного края поистине имел значение освободительного манифеста, так как он разрывал связь и зависимость крестьян от помещиков и давал им волю, которой уже два года пользовались крестьяне внутренних губерний»[431].

Задачей М. Н. Муравьева как реформатора стало выполнение указа от 1 марта 1863 г. на условиях, которые были экономически выгодны для крестьян Северо-Западного края. Муравьев был убежден, что «единственной прочной связью этого края с Россией может и должно быть одно только крестьянское сословие, которое, несмотря на угрозы, жестокости, а иногда и разорения от мятежников, продолжает оставаться верным своему долгу»[432].

2 июня 1863 г. М.Н. обратился к «сельским обывателям губерний Виленской, Гродненской, Ковенской и Минской». В этом обращении говорилось: «Верные долгу и присяге поселяне! Дарованная вам свобода от крепостной зависимости служит доказательством заботливости о вас Государя императора. Великодушный монарх, прекратив все обязательные отношения ваши с бывшими вашими помещиками и оставив в неприкосновенном владении вашем земли, на которых вы издавна поселены, дает вам средства немедленно, с помощью пособий от казны, сделаться полными собственниками всего следующего вам по закону надела, который и будет утвержден за вами поверочными комиссиями.

Благодетельная мера эта распространена на всех вас без различия вероисповеданий, ибо и православный, и католик, верные своей присяге, пользуются одинаковой защитой от своего Государя. Все эти милости и все благосостояние ваше истекает единственно от щедрот вашего Государя и Благодетеля; от него только вы должны ожидать и в будущем прочного обеспечения вашей собственности, безопасности ваших семейств и безобидного пользования тем, что приобретено вами честным и свободным трудом»[433].

Это было необходимое в тех условиях публичное обращение к крестьянам, которое парализовало воздействие подпольной популистской пропаганды и стало еще одним важным шагом на пути ликвидации установившегося в крае двоевластия. Крестьянам было твердо заявлено, что решением их земельных проблем будет заниматься только законное российское правительство, а не подпольный польский жонд[434].

Несколько позже последовал императорский указ от 2 ноября 1863 г. об ускорении отношений между помещиками и поселенными на их землях временнообязанными крестьянами путем осуществления выкупа земельного надела во всех тех сельских обществах временнообязанных крестьян губернии Могилевской и уездов: Витебского, Велижского, Городецкого, Лепельского, Невельского, Полоцкого, Себежского и Суражского Витебской губернии, которые еще не воспользовались выкупом угодий. Согласно положениям указа, все обязательные отношения между помещиками и поселенными на их землях временнообязанными крестьянами в Белорусском крае, т. е., в Могилевской губернии и названных выше восьми уездах Витебской прекращались с 1 января 1864 г. С этого же времени временнообязанные крестьяне Белорусского края причислялись к разряду крестьян-собственников[435].

Созданная императорскими указами правовая основа позволила М. Н. Муравьеву приступить к осуществлению во всех шести губерниях Северо-Западного края второго издания крестьянской реформы 1861 г. Для того, чтобы освободить крестьянство от влияния польских дворян, было произведено обновление института мировых посредников и губернских по крестьянским делам присутствий, из которых были уволены поляки. «Словом, — писал М. Н. Муравьев, — я вынужден был в мае месяце того года (1863 г.) закрыть все мировые учреждения и сделать вызов русских людей для занятия должностей мировых посредников. Россия и на это отозвалась со свойственной ей готовностью; отовсюду явились русские деятели с искренним желанием помочь русскому делу и утвердить в крае русский быт и православие; отовсюду стекались весьма замечательные личности, которые постепенно были рассылаемы во все уезды на должности мировых посредников, — для объявления крестьянских прав, Вашим императорским величеством им подаренных, и для ограждения их от тяжкого ига польских панов»[436].

Эти меры осуществлялись в рамках общей политики обновления управленческого аппарата Северо-Западного края. Политически неблагонадежные польские чиновники увольнялись, а на их место приходили русские чиновники, приглашаемые М. Н. Муравьевым из министерств, ведомств и губернских управлений центральной России.

Произошли серьезные перемены и в деятельности губернских поверочных комиссий. Так, в начале января 1864 г. М. Н. Муравьев приказал собрать в г. Вильне начальников губерний Виленской, Гродненской, Ковенской и Минской, по одному члену губернских по крестьянским делам присутствий и по два члена поверочных комиссий каждой губернии с целью совместного обсуждения результатов деятельности поверочных комиссий всего Северо-Западного края. На совещаниях, проходивших под руководством главного начальника края, «было признано необходимым немедленно облегчить положение крестьян Северо-Западного края ввиду обременительности повинностей, определенных с них по расчетным листам в пользу помещиков».

Актуальность этого решения обосновывалась необходимостью устранения противоречия, в котором оказалось правительство. Выполняя положения указа от 1 марта 1863 г., «Временных правил о порядке взноса крестьянами денежных платежей, и выдачи оных помещикам» от 19 марта 1863 г., губернская администрация вынуждена была требовать от крестьян оброк в пользу помещиков, которые были «виновниками всех смут и беспорядков». Эти меры вызывали недовольство крестьян, проявивших лояльность правительству во время восстания[437].

На этом основании М. Н. Муравьев заявлял министру внутренних дел П. А. Валуеву, что: «Он не может ручаться за спокойствие крестьянского населения, если меры, признанные им необходимыми, не будут своевременно приняты, а потому ходатайствует о немедленном представлении всех предположений его об облегчении крестьян в платежах и оброках на Высочайшее государя императора усмотрение в установленном порядке»[438].

Однако аргументы М. Н. Муравьева не встретили понимания министра внутренних дел. Поэтому Муравьев 17 марта 1864 г. вынужден был обратиться к председателю Комитета министров П. П. Гагарину с просьбой ускорить процесс принятия решений об уменьшении «чрезмерно высоких оброков, следующих с крестьян в пользу помещиков». Муравьев настаивал, чтобы его предложения приняли силу закона в форме высочайших повелений или указаний к исполнению[439].

Сопротивление своим действиям в пользу крестьян Северо-Западного края, которое встретил Муравьев среди правительственной бюрократии, основывалось на принципиально разной оценке степени политической опасности, которую представляли для государства польские помещики. Противники и критики Муравьева исходили из представлений, что после подавления восстания и наказания виновных следует вернуться к прежнему порядку управления краем и вновь проникнуться доверием к польским панам, которые выказывают теперь «покорность и преданность» правительству. Следовательно, необходимо было пойти навстречу представителям своего сословия — помещикам, которые жаловались на несправедливость и строгие меры по отношении к ним со стороны правительственных органов.

М. Н. Муравьев был решительным противником такой «великодушной, но неосторожной доверчивости», будучи твердо уверенным в том, что заверения польских панов о своей политической лояльности России есть «ложь и обман». Будучи, в отличие от своих петербургских противников, в непосредственной гуще событий восстания с его жестокостью, насилием и ложью, Муравьев был твердо уверен, что: «Помещики же поляки, здешняя шляхта, ксендзы, чиновники католического исповедания и прочие разночинцы все почти без исключения всегда были и будут отъявленными врагами России».

Мыслящий в политических категориях «друг-враг», М. Н. Муравьев хорошо усвоил уроки предыдущей политики «уступок, снисхождения и примирения с польским элементом», которая неизменно заканчивалась восстанием, направленным на отторжение Северо-Западного края от России. Следовательно, и очередная попытка превратить реального «врага» в условного «друга» неизбежно завершится тем же кровавым результатом.

С точки зрения М. Н. Муравьева, единственным политически ответственным решением в этой ситуации становилось оказание максимальной поддержки «другу», которым являлось на деле западно-русское крестьянство. Для этого, действуя в рамках закона, нужно было принести часть экономических интересов своих сословных собратьев — мятежных польских помещиков — в жертву интересам верноподданного крестьянства.

Такой подход к крестьянской реформе представлялся Муравьеву не только политически целесообразным, но и социально справедливым, так как крестьяне края были в значительной степени обезземелены помещиками, в период, предшествовавший их освобождению.

В политической лексике М. Н. Муравьева цель проводимых им реформ формулировалась жестко и бескомпромиссно: «Мы должны, не обинуясь идти этим путем, невзирая ни на какие возгласы и водворять здесь Русскую народность совершенным подавлением польского элемента. Всякая другая система действия будет гибельна для нас и поведет к тому, что настанет время, когда мы должны будем лишиться всего края»[440].

Следуя путем достижения максимально возможных уступок крестьянству, М. Н. Муравьев в записке императору от 14 мая 1864 г. сформулировал ряд предложений об устройстве быта крестьян Северо-Западного края. На заседании соединенных комитетов Главного об устройстве сельского состояния и Западного, которое состоялось 21 мая, записка была рассмотрена. Принятые комитетами решения позволяли крестьянам губерний Виленской, Гродненской, Ковенской и Минской, которые были обезземелены помещиками с 1846 по 1857 г., получить по три десятины земли. Крестьянам возвращались также земли, отобранные у них помещиками после 1857 г.

Были приняты также решения, чтобы поверочные комиссии Северо-Западного края, действовавшие на основании Инструкции, утвержденной генерал-губернатором, осуществляли правильную оценку земельных угодий, предоставленных крестьянам в собственность. Был определен порядок разверстания угодий, предоставленных крестьянам в собственность по обязательному выкупу в Северо-Западных и белорусских губерниях. Получили положительное решение вопросы об обязательном для помещиков отпуске топлива крестьянам-собственникам в Северо-Западных губерниях и об устройстве вольных людей, населяющих Западный край. Император Александр II на журнале Соединенных комитетов в 25 день мая 1864 г. соизволил написать собственноручно «Исполнить» [441].

Благодаря настойчивым и умелым действиям генерал-губернатора, который должен был отстаивать свои предложения в Западном комитете, Главном комитете об устройстве сельского состояния и министерстве внутренних дел, первый этап выкупной операции завершился в течение двух лет[442]. С помощью русской администрации крестьяне стали собственниками земли. Эта масштабная реформа, проведенная в столь короткий срок, сделала М. Н. Муравьева «освободителем крестьян Северо-Западного края».

Как уже отмечалось, проведение выкупной операции сопровождалось мерами М. Н. Муравьева по наделению обезземеленных крестьян земельными участками. Хотя не все проекты, предлагаемые генерал-губернатором, были реализованы до конца, все же часть батраков, кутников и вольных людей смогли получить земельные наделы[443].

В проведении крестьянской реформы ярко проявились качества М. Н. Муравьева как политика и администратора, ясно понимавшего цель проводимой им крестьянской реформы и тактические меры, направленные на ее реализацию. С точки зрения главного начальника края, цели и методы крестьянской реформы в Северо-Западном крае должны были коренным образом отличаться от преобразований, происходивших в «православной России», в которой «народ, дворянство, духовенство соединены одним вероисповеданием, одинаковыми чувствами преданности к государю и любви к России». Поэтому правительство, выполнявшее положения Манифеста от 19 февраля 1861 г., стремилось, по мнению М. Н. Муравьева, к тому, чтобы в России «сколь можно менее разъединять давнишнюю связь, соединяющую два сословия, на которой основана сила и незыблемость государства».

Однако в Северо-Западном крае сложилась принципиально иная ситуация. События восстания недвусмысленно показали, что единственной опорой правительства в крае является освобожденное крестьянство. Следовательно, задачи обеспечения безопасности государства настоятельно требовали разъединения сельского населения с «прочими враждебными правительству сословиями, особенно с землевладельцами польского происхождения». В этой связи целью муравьевской реформы становилось максимальное «уничтожение влияния помещиков польского происхождения на крестьян, обеспечением сих последних земельными угодьями, уничтожением разорительных для них чиншей и оброков и возвращением крестьянам тех участков, которых помещики их лишили»[444].

Таким образом, в силу указанных политических причин, меры правительства по формированию социальной группы крестьян-собственников края должны были носить особый, отличный от российской практики характер, обусловленный политической враждебностью польского дворянства[445].

Были свои особенности и в отношении администрации края к великорусским старообрядцам, которые во время восстания оказали правительству вооруженную и «нравственную» поддержку[446]. Старообрядцы, официально именуемые «раскольниками», подвергались в Российской империи религиозным гонениям и правовой дискриминации. Поэтому польские повстанцы в своей вооруженной борьбе с Россией рассчитывали на их содействие. Однако произошло обратное. В Северо-Западном крае, как и в остальной России, старообрядцы решительно выступили на стороне правительства. М. Н. Муравьев, не имея возможности изменить религиозно-правовое положение старообрядцев, принял меры по защите их экономических интересов от «произвола помещиков польского происхождения». 17 июня 1863 г. был издан циркуляр губернаторам края, согласно которому польским помещикам запрещалось самовольно лишать старообрядцев арендуемых участков земли и повышать арендную плату выше указанной нормы[447].

Это решение, принятое М. Н. Муравьевым в качестве временной меры, было подтверждено его преемником К.П. фон Кауфманом в циркуляре губернаторам от 7 мая 1865 г.[448]

Благодаря М. Н. Муравьеву, произошли серьезные перемены в организации крестьянского самоуправления Северо-Западного края. По распоряжению генерал-губернатора, волостная администрация, находившаяся под влиянием польских помещиков, была заменена на лиц «русского происхождения и православного исповедания», действующих в интересах крестьян. Муравьев поручил новому составу крестьянского самоуправления внушать крестьянам то, «что всего более может содействовать развитию в народе правильного понятия о правах и обязанностях», и ограждать их от произвола и самоуправства[449].

Вместо обещанной Калиновским мужицкой «вольности» или, точнее, «махновщины», с ее анархией и необузданным, разрушительным насилием, крестьяне-собственники получили от правительства общественный порядок, законное самоуправление и социальный компромисс между сословиями.

Таким образом, важнейшая социальная группа населения, занимавшая низшее место в правовой, экономической и социокультурной иерархии края, стала приоритетным объектом этнически ориентированной политики модернизации. В тоже время часть польского дворянства, то есть «первого сословия», претендовавшего на политическое господство в регионе, была подвергнута политическим репрессиям, на долю остальной части выпали экономические санкции и административные ограничения в области национального языка и культуры.

Вместе с тем, и манифест от 19 февраля 1861 г., и указы от 1 марта 1863 г. и 2 ноября 1863 г. предусматривали сохранение дворянского землевладения а, следовательно, и прежнее социально-экономическое доминирование польских помещиков в Северо-Западном крае. Вынужденный учитывать предусмотренные законом имущественные права польских землевладельцев, М. Н. Муравьев считал справедливым и в этих условиях добиваться максимальных экономических благ для «угнетенной русской народности». В тоже время крестьянская реформа, проведенная М. Н. Муравьевым, изменила амплуа, в котором долгое время пребывала колониальная элита края. Отныне она перестала выступать в роли угнетателя западно-русских крестьян. После поражения восстания ей оставалось воспринимать себя в роли жертвы, которая подвергается этно-религиозному, культурному и экономическому угнетению со стороны победившего российского правительства.

В итоге крестьянская реформа М. Н. Муравьева позволила создать необходимые социально-правовые и экономические условия для начала постепенного преодоления негативных, колониальных коннотаций, связанных с этнонимом «русский», который в сознании польской элиты и местного общества фактически трансформировался в соционим. Еще более важным было частичное разрушение экономических институтов, на которых базировалась колониальная эксплуатация белорусского крестьянства.

Концептуальный поворот, совершенный М. Н. Муравьевым в политике региональной модернизации, внес принципиальные изменения в исторически сложившееся соотношение сил между двумя главными социально-этническими группами, влиявшими на процессы определения идентичности Северо-Западного края. Глубокие социально-экономические преобразования, сделанные российской администрацией в пользу местного крестьянства, способствовали позитивным переменам в восприятии этнонима «русский».

В результате — свободное, экономически независимое от польских помещиков русское (белорусы и малороссы) крестьянство постепенно начинает играть определяющую роль в общественных и государственных представлениях об исторической и этнической идентичности региона.

Начавшийся процесс позитивных перемен в социально-экономическом положении крестьянства стал отправной точкой для реформирования практически всех сфер административного и общественного устройства Северо-Западного края. Основные направления этих реформ были изложены в «Записке» М. Н. Муравьева от 14 мая 1864 г. Ярко выраженный, личностный характер политики, которую проводил М. Н. Муравьев, придал процессу модернизации региона уникальные, исторически индивидуальные черты.

Их своеобразие проявлялось в том, что крупномасштабная политика обрусения Северо-Западного края была направлена на последовательное и системное решение задач по трансформации отношений и различий, на которых базировалась культурная дистанция между польско-католической элитой и западнорусским крестьянством. Следовательно, речь шла о мерах по деколонизации региона. Благодаря реформаторскому дару М. Н. Муравьева, осуществляемая им политика «обрусения» края носила системный характер. Принимаемые политические решения были подчинены задачам интеграции Северо-Западного края в состав Российской империи. Для этого, во-первых, были разработаны и приняты меры, направленные на социально-экономическую и культурную модернизацию крестьянства; во-вторых, продолжен процесс реформирования и развития системы народного просвещения на принципиально новой идейной и ценностной основе; в-третьих, были укреплены и расширены позиции Православной церкви как главной религиозной опоры «русской народности». В-четвертых, было положено начало чрезвычайной культурной и государственно-церковной реконкисте, направленной на сокращение польско-католического присутствия в крае и установление строгого административного контроля над деятельностью римско-католического духовенства.

Стратегические цели своей политики М. Н. Муравьев видел в том, чтобы с помощью специальных мер и связанных между собой реформ остановить, а затем обратить вспять польско-католическую экспансию и вызванные ею процессы усиления польской идентичности Северо-Западного края. Системно структурированные социально-экономические и культурно-образовательные реформы, предпринятые им в защиту «православия и русской народности», должны были предотвратить всякие попытки сословно-этнических сепаратистов считать край польским и на этом основании воссоединить его с этнической Польшей.

Вызов польского сепаратизма, с которым столкнулся М. Н. Муравьев, носил не только военный и политический характер. Учитывая колониальную специфику отношений, которые существовали в Северо-Западном крае, речь шла о вызове социально-экономическом, идеологическом, религиозно-культурном и в своей динамике — экспансионистском. Указанная ситуация усугублялась тем, что колониальные отношения, оказывавшие существенное воздействие на формирование польского ирредентизма, основывались на нормах веротерпимости и сословного российского законодательства. И хотя М. Н. Муравьев получил от императора ряд особых полномочий для подавления восстания[450], его возможности как реформатора и политика были существенным образом ограничены стоявшей над ним административной иерархией. Например, Западным комитетом, Главным комитетом об устройстве сельского состояния и Министерством внутренних дел во главе с П. А. Валуевым.

Однако М. Н. Муравьев весьма рационально использовал тот объем административной и военной власти, который был ему предоставлен императором для управления Северо-Западным краем в чрезвычайной ситуации вооруженного сепаратистского восстания. Решения, которые принимал он в условиях действовавшего военного положения, облекались в форму высочайших повелений, циркуляров и распоряжений, которые подлежали неукоснительному исполнению. Правовая база муравьевских реформ создавалась с помощью правового и административного нормотворчества.

Опираясь на предоставленную ему власть, главный начальник края в короткий срок осуществил реорганизацию административного аппарата, заменив политически нелояльных польских чиновников выходцами из центральной России. Позиции колониальной элиты в сфере управления краем были существенным образом ослаблены[451]. Кадровое обновление административного аппарата православными русскими чиновниками позволило превратить его в эффективный инструмент реализации муравьевских реформ, ставших политическим ответом на вызов, брошенный восставшей колониальной элитой.

Мобилизующий эффект этого вызова усиливался тем, что повстанцы выступали под католическими знаменами, угрожая не только целостности Российской империи, но и существованию православия в Литве и Белоруссии. Память об унии, упразднённой в 1839 г., питала надежды литовских «комиссаров» польского жонда заполучить поддержку воссоединённого с православием крестьянства[452]. Поэтому ответные действия М. Н. Муравьева, направленные на ускоренную интеграцию Северо-Западного края в состав Российской империи, были вполне адекватными угрозе, исходившей со стороны регионального польского сепаратизма.

При этом основная ставка делалась на возвращение православию его исторически главенствующего положения в крае и формирование русского самосознания православных белорусов и малороссов, которые являлись главной социальной опорой государства на западных окраинах империи.

М. Н. Муравьёв в категориях своей эпохи впервые заявил о необходимости формирования русского этнического самосознания в белорусской крестьянской среде как актуальной политической задаче российского правительства[453].

В этот период белорусы и малороссы воспринимались как «русская народность», которая в силу различных исторических, политических и конфессиональных причин переживала кризис самоидентификации, вызванный частичной утратой этнического самосознания. В понимании М. Н. Муравьева, «восстановление и упрочение русской народности» означало организацию эффективной системы народного просвещения, способной дать населению осознание своей традиционной русской идентичности, имевшей особую историю и этнокультурные особенности. Достижение этой цели становилось возможным при условии преодоления глубокого культурного и образовательного неравенства, которое существовало между польской дворянской элитой и русским крестьянским большинством.

Для понимания проблем, которые предстояло решать новой русской администрации М. Н. Муравьева, следует обратить внимание на различия, существовавшие между «старыми» и «молодыми» народами Российской империи. «У первых существовали собственная дворянская элита и прочные традиции, как государственности, так и общей и языковой культуры (поляки, грузины, волжские и крымские татары, азербайджанцы и др.). Русские (великороссы) были „старой“ нацией со своим дворянством, высокой профессиональной культурой, литературным языком и, в отличие от других этносов империи, — со своим государством.

Вторые — из-за отсутствия собственной элиты, а нередко и средних городских слоёв обладали незавершённой социальной структурой; у них либо никогда не было своей государственности, либо она была разрушена в начале нового времени; они не располагали своим литературным языком и высоко развитой культурой. „Старые“ народы были дворянскими, „молодые“ — „крестьянскими“, над последними господствовали дворянские элиты другой национальности. В Российской империи к „молодым“ народам относилось большинство этнических групп — украинцы, белорусы, литовцы, эстонцы, латыши, финны, чуваши, якуты и др»[454].

Политика «обрусения» в этих условиях означала, с одной стороны, усложнение условий для существования «старой» польской дворянской элиты, сохранившей свое доминирующее положение в крае. С другой, предоставление «молодому крестьянскому» народу, освобожденному от крепостной зависимости, реальных возможностей для экономического и социокультурного развития. Модернизация крестьянской жизни должна была начаться с усвоения основ образования и культуры «старой» дворянской русской нации и создания на этой основе собственной западнорусской интеллигенции.

Одним из важных условий, необходимых для изменения культурной дистанции, служившей характеристикой туземного колониализма, стали правительственные меры по ограничению доминирующего положения польской дворянской культуры с её высокоразвитым литературным языком. Для этого народное образование (светское и церковное) строилось на основе изучения русского и церковно-славянского языков. Русский в качестве языка обучения и преподавания не вытеснял белорусского наречия, но служил средством социальной мобильности белорусов как язык общеимперской и общерусской коммуникации, то есть выступал инструментом этнической и социальной модернизации белорусского населения.

Данное обстоятельство являлось особенно важным, так как белорусская крестьянская культура была устной. Образовательные реформы М. Н. Муравьева и его соратников — попечителей Виленского учебного округа — вводили эту устную традицию в пространство общерусской письменной культуры. В тоже время церковно-славянский язык стал изучаться как богослужебный язык Русской Православной церкви, который был необходим для понимания церковных служб[455].

Правительство разрешило издавать литературу на белорусском наречии, но использовать при этом кириллицу, а не латиницу, чтобы не допустить «полонизации» белорусского наречия и отрыва его от общерусского литературного языка и русской культуры. В условиях, когда на территории Северо-Западного края противостояли друг другу два главных проекта этнокультурного строительства — русский и польский, конкурентоспособным и социально престижным по отношению к польскому языку мог быть только русский. Он изучался и распространялся не только как государственный, но и как социально престижный язык высокой дворянской культуры[456].

Реформы в области народного просвещения должны были стать убедительным ответом не только на вызов польского сепаратизма, но и практической реакцией на внешнеполитическое давление и традиционные обвинения России в культурной отсталости. Один из сотрудников М. Н. Муравьева писал в связи с этим: «Все иностранные газеты были наполнены возгласами и сожалениями о поляках, мужественно гибнущих за отечество; нас называли варварами и монголами и предлагали нам убраться подальше на Восток, где наше истинное призвание, и уступить место польской цивилизации»[457].

Вооруженная попытка реализации польского имперского проекта по воссоединению «домашних» колоний — Северо-Западного и Юго-Западного края с «митрополией» — Царством Польским имела негативные последствия для судеб польского языка и польской культуры. Политический радикализм польской шляхты и части католического духовенства поставили перед Муравьевым вопрос о политической опасности, вытекающей из процессов полонизации непольских этнических групп Северо-Западного края и распространения польской культуры. Кроме того, практика уступок в области образования, культуры и веротерпимости, сделанных польской ирреденте накануне восстания, показала ему свою явную политическую ошибочность[458].

Одна из главных политических целей, которую ставил перед собой М. Н. Муравьев, формулировалась как решительная борьба с «польской пропагандой». В этой связи польский язык оценивался как политически опасный инструмент этнокультурной ассимиляции непольского населения и развития в крае «чуждого» ему «польского элемента». Вопрос о судьбах польского языка оказался тесно связанным с принципиальным поворотом в региональной имперской политике, который осуществил М. Н. Муравьев.

В своей «Записке» от 14 мая 1864 г. виленский генерал-губернатор призвал правительство «сознать прежние ошибки в управлении Северо-Западным краем, признать его окончательно русским, составляющим древнее достояние России, постановив непременным правилом, чтобы в крае отнюдь не было допускаемо ни малейших признаков польской пропаганды и, приняв деятельные меры к подавлению пришлого польского элемента и к окончательному восстановлению русской народности, отнюдь не дозволяя уклоняться от принятой в сем отношении системы»[459].

Новый политический курс предусматривал своеобразную культурную реконкисту, призванную с помощью административных мер оттеснить на периферию общественной жизни доминировавшую в крае социально престижную польскую культуру[460]. Культурная реконкиста началась с принятия дискриминационных мер в отношении польского языка колониальной элиты края. Циркуляр, изданный М. Н. Муравьевым 21 марта 1864 г., запрещал его употребление во всех публичных местах, государственных и общественных учреждениях, на улицах, в гостиницах, буфетах, кондитерских, магазинах и тому подобных заведениях и в частных случаях, за исключением разговоров в домашнем и семейном быту[461].

Затем, в марте 1864 г., последовало распоряжение главного начальника края о закрытии польских публичных библиотек. М. Н. Муравьев считал, что они служат целям «распространения в крае польского влияния и подавления здесь русской народности»[462].

Следует отметить, что твердое убеждение М. Н. Муравьева в том, что край этот «искони русский и православный», основывалось на глубоком знании его истории, полученном от чтения трудов Н. М. Карамзина и Н. Н. Бантыш-Каменского. Опора на русскую историю края являлась одним из ведущих идейных мотивов его административной и политической деятельности[463]. Муравьев считал необходимым вернуть краю его исторический русский облик, искаженный в результате длительной польско-католической экспансии и «нашего неумения распоряжаться»[464].

Дело было не только в необходимости идейно-исторического и нравственного обоснования справедливости борьбы за Северо-Западный край против польских притязаний — идейных, культурных и военных. Нужно было ясное понимание целей политики в отношении главной опоры правительства в крае — православного духовенства и его паствы. При этом требовалось учитывать особенности сложившейся в крае этноконфессиональной ситуации.

Процесс ополячения белорусского католического крестьянства, происходивший с помощью костела, способствовал сокращению культурной дистанции между между ним и колониальной элитой края. Постепенно, на протяжении поколений, крестьяне-католики приобретали польскую этничность своих угнетателей-единоверцев, расширяя тем самым социальную базу польского ирредентизма и сепаратизма. М. Н. Муравьев не считал целесообразным бороться с этническим характером польского костела, рассчитывая держать его в повиновении с помощью всеобъемлющего административного надзора и строгого соблюдения законодательства о веротерпимости. Свою сопричастность к русскому народу белорусы-католики должны были осознавать, в первую очередь, с помощью создаваемой системы народного просвещения и посредством созидательной деятельности новой русской администрации края.

Иного подхода требовало к себе православное духовенство и миряне. В период колониального господства польской элиты православное духовенство и миряне, включая бывших униатов, испытали на себе сильное влияние польской культуры. Вот как писал об этом митрополит Литовский Иосиф Семашко: «Несколько веков русский народ здешней страны находился под игом Польши. В это время не только лишили было его древнего православия посредством унии, но и покусились на родной его русский язык. С сей целью учили этот народ, по мере возможности, молиться на польском языке и, с течением времени, не только особые личности, преимущественно грамотные, но целые приходы и округи, по разным местностям, забыли родные свои ежедневные молитвы и стали употреблять молитвы на польском языке. … На всем пространстве нынешней Литовской епархии тридцать лет тому назад, все духовенство это говорило на польском языке и вовсе не знало языка русского. Теперь, благодарение Господу, оно не только возвратилось на лоно матери своей — православной церкви, — но и воспитываясь в своих училищах и семинариях, изучило также и стало употреблять русский язык отцов своих»[465].

Таким образом, упразднение унии на Полоцком соборе 1839 г. остановило процесс полонизации духовенства и белорусского населения. Теперь главным препятствием на пути полонизации становилось воссоединенное митрополитом Иосифом русское Православие Северо-Западного края. Ликвидация крепостного права лишила польских помещиков правовой и экономической основы колониальной эксплуатации православного крестьянства, открыв возможность для его свободного экономического и культурного развития. Однако попытка колониального реванша, предпринятая польской элитой края, стала решающей проверкой воссоединенного православия на верность «государю, церкви и отечеству».

В своем донесении в Святейший Синод митрополит Иосиф писал: «Тяжел был настоящий 1863 год для Литовской епархии. На всем ее пространстве кипел безумный мятеж, возбуждаемый врагами России и православия. Среди наветов и коварства, среди угроз и насилия, юная литовская православная паства подвергалась трудному испытанию. Однако же, благодарение Всевышнему, достойно перенесла это испытание»[466].

После подавления восстания реформы, движимые «русской идеей М. Н. Муравьева», предусматривали систему мер по интеграции Северо-Западного края в состав России. Социально-этнической и религиозной основой интеграционных процессов должны были стать православное духовенство и его многочисленная паства. С точки зрения М. Н. Муравьева, препятствием для выполнения этой задачи являлось неизжитое польско-униатское наследие в обрядах, быту и поведении духовенства и мирян[467].

Действительно, православные прихожане нередко молились по польским молитвенникам, по униатской традиции не носили нательных крестов, в церквях ложились «кшижем», ползали на коленях, пели католические кантычки, после православной обедни шли в костел слушать «казания» (проповедь) ксендза, а в торжественные дни вместе с католиками участвовали в костельных процессиях, носили хоругви, кресты и т. п.

Наблюдалась приверженность некоторых священников к соблюдению униатских обрядов, ношение сутан, совершение крестных ходов по униатскому обряду и пр. В семейном быту православное духовенство употребляло польский язык, особенно женщины. Один из современников отмечал: «Теперешние матушки по-русски не говорят. … У них хотя истинной развитости мало, зато довольно много напускного польского чванства, каждая хочет корчить из себя пани, паны же и пани говорят здесь по-польски, ну и они туда же за ними». Говорить на белорусском наречии считалось даже неприличным, недостойным образованного общества[468].

Следовательно, администрации совместно с церковными иерархами предстояло принять меры к упразднению польско-униатского наследия, препятствовавшего духовенству Северо-Западного края составлять, по выражению М. Н. Муравьева, «знамя русского начала и народной жизни»[469]. В этом случае инициатором культурной реконкисты в области внутрицерковной жизни края выступала светская власть во главе с М. Н. Муравьевым.

Не преступая границ власти церковной, главный начальник края предложил митрополиту Иосифу Семашко принять меры к тому, чтобы никто из православных не посещал костелы и не употреблял польских молитвенников. Согласно распоряжению митрополита, благочинные Литовской епархии занялись изъятием и уничтожением этих молитвенников, распространенных в среде православных прихожан.

Затем митрополит поручил консистории предписать духовенству, чтобы в тех священнослужительских семьях, где еще употребляется польский язык, изучать и повседневно использовать язык русский. Необходимость изгнания из быта духовенства польского языка митрополит объяснял жестокими обстоятельствами недавно прошедшего восстания: «Гнусное коварство, клевета, измена, клятвопреступления, грабежи, бесчеловечные истязания, убийства и всякого рода беззакония представлялись повсеместно взорам каждого. Все это простой народ, в простоте сердца, соединял с понятием о Польше и польской речи, — и дай Бог, чтобы употребление польской речи пастырями или их семействами не поселило в народе темного чувства недоразумения и недовольства»[470].

В свою очередь, архиепископ Минский и Бобруйский Михаил (Голубович) 3 марта 1864 г. издал циркуляр к духовенству епархии о неупотреблении в семейном быту польского языка.

Чуть позже, 2 июня 1864 г., архиепископ Полоцкий и Витебский Василий (Лужинский) также издал предписание духовенству своей епархии. В нем говорилось, чтобы священнослужители в беседах с народом «непрестанно наставляли и вразумляли его в непреложной истине, что его предки вечно были русскими, что хотя, по допущению Божию, и подпали некогда под тяжкий гнет правительства польского, не переставали, однако ж, быть истинно русскими, что все белорусцы действительно по происхождению и языку коренные русские и что разве одни только исконные враги русских наций — поляки — могут сказать и внушить противное сему, ища по своим видам и целям погибели белорусцев в будущем».

На этом основании архиепископ Василий предписывал, чтобы приходское духовенство со своими семьями и монашествующие Полоцкой епархии «для успешнейшего достижения высокой цели благотворного преобразования белорусского народа, все сами возненавидели польский в нашем крае язык и все польское и поставили священным долгом себе никогда не говорить по-польски и изгнать вон и язык польский, и все польское»[471].

Польский язык стал объектом жестких ограничительных мер, вызванных реакцией правительства и православной иерархии на открытую политическую враждебность, проявленную радикально настроенной частью польской элиты в ирредентизме и сепаратистском восстании. При этом учитывался и опыт демонстративно вызывающего поведения этой элиты, который выражался, по словам А. Н. Мосолова, «в неуважении всякой русской власти, в презрении к русскому языку, к литературе и науке, в подавлении среди крестьянского населения всех коренных его русских начал, и в непременном ополячении масс»[472].

В письме к митрополиту Иосифу М. Н. Муравьев предлагал лиц, совращающих прихожан к посещению костелов и употреблению молитвенников, облагать штрафом в 25–50 рублей, а на посетителей костелов оказывать воздействие духовное и только после троекратного обличения и упорства доносить гражданской власти. Другим епархиальным архиереям Северо-Западного края Муравьев писал более решительно, прося сделать немедленное распоряжение, чтобы приходские священники запретили своей пастве посещать костелы и слушать там проповеди, а предлагали бы проповеди в своих церквах[473].

Не менее важным, чем запреты укоренившихся инославных традиций и участия в католических обрядах, М. Н. Муравьев считал утверждение в среде воссоединенных православных края религиозной символики, традиционно принятой в Русской Православной церкви. Русских чиновников, приезжавших из центральной России, смущало, что воссоединенные православные, по укоренившемуся униатскому обычаю, не носят наперсных крестов. Поэтому М. Н. Муравьев с помощью духовенства решил привить принятый в Русской церкви обычай носить наперсные кресты и в Северо-Западном крае. С этой целью из сумм, взысканных с помещиков и шляхты в форме контрибуций, им было выделено 5000 рублей на приобретение 500 тыс. крестиков, выполненных из меди и латуни на московских фабриках. Крестики, изготовленные по рисунку академика Солнцева, были приобретены с помощью П. Н. Батюшкова для бесплатной раздачи народу.

В свою очередь, государыня императрица Мария Александровна пожертвовала 1000 серебряных крестиков с тем, чтобы они были возложены на первого крещаемого младенца в каждом приходе. Кроме того, благодаря стараниям П. Н. Батюшкова, великая княгиня Александра Петровна пожертвовала 10 000 крестиков, и купец Комиссаров прислал их 1 миллион. После торжественного освящения крестиков в праздник они возлагались на присутствующих прихожан[474]. При этом священники объясняли значение ношения крестиков для христианина. Таким образом, благодаря стараниям М. Н. Муравьева, почти все православные Северо-Западного края начали носить наперсные кресты[475].

Политика «обрусения», осуществляемая в соответствии с положениями «Записки» от 14 мая 1864 г. и решениями Западного комитета меняла установившуюся в крае иерархию и содержание культурных различий, характеризовавших специфику колониальных отношений туземного типа. Подавление восстания и вторичное освобождение крестьян, упразднившие практику колониального угнетения и эксплуатации, создали решающие политические и социально-экономические условия для осуществления деколонизации края. Сложилась ситуация, в которой вопросы культуры приобретали политическое измерение, так как культурную дистанцию, возникшую между польско-католической элитой и западнорусским крестьянством, предстояло изменить, используя приоритеты качественно иного порядка.

События восстания сформировали такие отношения между сословиями, что существовавшая между ними культурная дистанция стала рассматриваться правительством как сфера политической безопасности Российского государства. В понимании М. Н. Муравьева государственные интересы России требовали максимально увеличить экономический и культурный разрыв между преданным России белорусским крестьянством и политически неблагонадежным польским дворянством. Достигнутое Муравьевым политическое признание края «русским» давало правительству основание считать регион неотъемлемой частью России и проводить принципиально иную социально-экономическую и культурную политику. В результате проведенных муравьевских реформ культурная дистанция, существовавшая между сословиями, изменила свою конфигурацию благодаря преобразующим усилиям властной стороны.

Административные решения М. Н. Муравьева открывали простор для конструирования новой иерархии культурных приоритетов для «русской народности» Северо-Западного края. Теперь требовалось дистанцироваться от пришлой культуры угнетателей и усваивать этнически родственную культуру единоверных освободителей. В этой связи русская культура и образование стали рассматриваться Муравьевым не только как средство освобождения «русской народности» от влияния чуждой ему польско-католической культуры, но и как инструмент обеспечения безопасности Российского государства на западных рубежах.

В его понимании, освобождение крестьян от крепостной эксплуатации должно было повлечь за собой упразднение культурно-униатского наследия, продолжавшего влиять на обычаи и поведение православного духовенства и мирян. В этой связи и возникла необходимость в проведении культурной реконкисты, призванной вытеснить из светской и церковной среды многолетние результаты воздействия «польской пропаганды».

Под польской «пропагандой» М. Н. Муравьев понимал не только язык и идеологию польского сепаратизма, но и доминирование в крае польской культуры и науки, прежде всего, исторической. Поэтому одним из направлений политики «обрусения» края стало формирование интереса к изучению истории и культуры России и Северо-Западного края.

По распоряжению М. Н. Муравьева был учреждена такая «сокровищница исторических знаний», как Виленская публичная библиотека. «Открытием библиотеки, — писал А. И. Миловидов, — полагается прочный базис русской культуры и, в частности, русской науки. Это было совершенно справедливо, так как основывалась первая публичная библиотека и открывался свободный доступ для всех к русской книге как важнейшему орудию культуры.

Открытие Виленской публичной библиотеки было вместе с тем торжеством исторической правды, так как с возрождением русской книги, школы, науки в крае возрождалась и русская культура, которая имела здесь право давности и которую всеми силами, в течение 3-х веков, старалась вырвать враждебная рука»[476].

В 1865 г. русские публичные библиотеки были открыты в городах Гродно и Минске[477].

Как отмечает А. И. Миловидов, собирание и издание памятников древнерусской старины составляло предмет особенных забот главного начальника края. На собирание и умножение архивных бумаг он смотрел как на дело не только научной, но и государственной важности. По указанию М. Н. Муравьева с 1864 г. в Вильну начали привозить архивы и библиотеки из упраздненных римско-католических монастырей и некоторые конфискованные польские публичные и частные библиотеки, которые первоначально хранились в публичной библиотеке[478].

По инициативе М. Н. Муравьева в Северо-Западном крае снаряжались археологические и краеведческие экспедиции, состоявшие из археологов, художников-специалистов и учителей Виленского учебного округа, для отыскания и исследования памятников западнорусской старины. Благодаря им описаны некоторые исторические памятники края, найдено много древних книг и рукописей, ставших ценными источниками политической и церковной истории Западной Руси[479].

По распоряжению М. Н. Муравьева 27 февраля 1865 г. была учреждена «комиссия для устройства виленского музеума» в составе генерал-майора А. Д. Столыпина, П. А. Бессонова, священника Антония Пщолко и Н. И. Горбачевского. Задача комиссии состояла в том, чтобы изменить тенденциозный характер деятельности музея, который пропагандировал артефакты, связанные с периодом польского господства в крае. Необходимо было убрать его «антирусскую» тенденциозность и создать литовско-русский отдел музея с тем, чтобы «русская сторона была развита, приумножена и дополнена»[480].

В конце 50-х гг. появились археографические сборники, составленные польскими учеными с целью обосновать исторические и политические притязания польской стороны на Северо-Западный край. В ответ, в 1862 г., виленский генерал-губернатор В. И. Назимов принял решение о создании Виленской комиссии по разбору и напечатанию древних актов. М. Н. Муравьев воплотил этот замысел в жизнь и в 1864 г. комиссия приступила к работе по сбору и публикации архивных материалов, «говоривших о древности православия и русской народности в Западном крае»[481].

Для ознакомления читателей с русской историей Северо-Западного края с помощью субсидии, выданной М. Н. Муравьевым, в Вильне начал издаваться «Вестник Западной России», редактируемый переехавшим сюда из Киева Ксенофонтом Говорским[482]. Девизом «Вестника» была «историческая истина». С 1 января широко известная в Северо-Западном крае газета «Виленский вестник» стала выходить только на русском языке. М. Н. Муравьев поручил ее редактору А. Киркору помещать в газете статьи исторического содержания с целью «представить верную картину минувшего и ознакомить население по точным неопровержимым данным с этой древнерусской страной»[483].

Созданные М. Н. Муравьевым учреждения исторической науки и периодические издания, популяризирующие исторические знания о русской истории Северо-Западного края, выполняли двоякую роль. С одной стороны, решались задачи по формированию условий, при которых действующие научные учреждения и органы печати выполняли функции институтов деколонизации региона. С другой, знания о русском прошлом края служили идейным и научным обоснованием для проведения политики «обрусения».

Следует подчеркнуть, что особый, идейно обусловленный характер муравьевской политики основывался на признании Северо-Западного края русским, принадлежащим России по праву совместной истории, этнического и религиозного единства русского народа. Решаемые Муравьевым задачи интеграции края в состав России требовали восстановления в нем современной русской культуры, науки и образования. Следовательно, политика «обрусения» края неизбежно принимала характер модернизации, которая осуществлялась своеобразно, по-муравьевски, с опорой на исторические традиции и историографию. Апелляция к историческому прошлому Западной Руси служила идейным стимулом для формирования институтов модернизации «русской народности» и развития в ней современного русского самосознания.

Ксенофонт Антонович Говорский, историк, журналист, издатель Вестника Западной России

Начатый М. Н. Муравьевым процесс формирования русской администрации края привел к созданию в Северо-Западном крае новой культурной среды, состоявшей из прибывших из центральной России чиновников и мировых посредников. Появляется потребность в организации культурного досуга и, как следствие, с разрешения М. Н. Муравьева в Вильне и других губернских и уездных городах учреждаются дворянские клубы и русские общества[484].

Следует отметить, что в это время во всем крае не было ни одной русской публичной библиотеки, тогда как польские существовали во многих, даже уездных городах. В Вильне на шесть польских типографий и три еврейские, печатавшие польские книжки, существовала одна русская «ржондовая» (губернская) типография, занимавшаяся преимущественно печатанием канцелярских бланков и отчетов. В Вильне не было ни одного русского книжного магазина, а получить русскую книжку через польского книгопродавца было затруднительно[485].

С помощью главного начальника края, выделившего необходимую днежную субсидию, в начале января 1864 г. в Вильне капитаном Сеньковским был открыт первый русский книжный магазин с богатым набором книг. По словам журналиста «Виленского вестника»: «Редкий магазин был встречен с таким горячим сочувствием как этот, — с утра до вечера магазин наполнен покупателями, разумеется, русскими, всякого звания; дамы, военные, чиновники, унтер-офицеры, все, которые узнали о существовании магазина, покупают, абонируются или дают задатки на высылку книг, которые еще не успели привезти. А выбрать есть из чего — все, что есть замечательного в русской литературе по всем отраслям знания, вы найдете в магазине, особенно хорош выбор книг исторических и естественных наук, как оригинальных, так и переводных»[486].

Восстановление авторитета и силы русской администрации, начавшей уверенно и твердо проводить политику «обрусения», привело к глубоким переменам и в жизни столицы Северо-Западного края — Вильны. Многоликий, этнически и религиозно пестрый город, с доминирующим польско-католическим центром, начинает принимать русский и православный облик. Благодаря М. Н. Муравьеву, вместе с новыми научными учреждениями и прессой, русскими вывесками, русским языком на улицах и строящимися и восстанавливаемыми православными храмами появляется новая «русская Вильна»[487].

Перемены, произошедшие за столь короткий срок в социально-экономической, интеллектуальной и культурной жизни Северо-Западного края, свидетельствовали об эффективности политики «обрусения». Цели и задачи этой политики, сформулированные в «Записке» от 14 мая 1864 г., достигались и решались с помощью муравьевской «системы» управления краем. Созданные решениями Муравьева институты деколонизации были рассчитаны на длительную политическую перспективу в связи с тем, что в крае по-прежнему сохранялось преобладание польского дворянства и польской культуры. Колониальные отношения трансформировались, но не исчезли. Их существование продолжало представлять собой угрозу для безопасности Российского государства, интересов Православия и «русской народности».

Радикальные перемены в области культурно-языковой политики, связанные с практикой пресечения «латино-польской пропаганды» и дискриминацией польского языка, осуществлялись одновременно с перестройкой учебного процесса в государственных школах, проводимой «в духе православия и русской народности»[488]. Процесс деколонизации Северо-Западного края, начатый реформами М. Н. Муравьева, распространился и на систему народного просвещения.

Начало этому процессу было положено деятельностью попечителя виленского учебного округа А. П. Ширинского-Шихматова, который в 1862 г. с помощью православного духовенства и митрополита Литовского Иосифа Семашко впервые создал в Северо-Западном крае сеть народных училищ для крестьян с русской программой обучения.

А. В. Белецкий отмечал: «Горячий русский патриот, знаток истории Северо-Западного края, прекрасно понимавший интересы России в этом крае и истинные нужды местного крестьянского населения, князь Александр Прохорович не мог спокойно смотреть на явное стремление польского дворянства и р-католического духовенства забрать в свои руки дело народного образования, чтобы тем легче и вернее полонизировать простой народ, манифестом 19 февраля 1861 г. призванный к свободной жизни.

Александр Прохорович Ширинский-Шихматов. Попечитель Виленского учебного округа (1861–1864)

Он находил, что было бы преступлением отдать дело образования в польские руки. Напротив, здесь следует употребить все усилия, воскресить древнюю, коренную русскую народность, подавленную долголетним гнетом пришлого польского населения, следует дать этой народности то значение, какое принадлежит ей по праву исторической давности. Соответственно этому начальная школа Северо-Западного края может быть только русской»[489].

Действия администрации Виленского учебного округа встретили сопротивление со стороны польских помещиков и мировых посредников, не желавших распространения русских народных школ. Кроме того, помещики начали устраивать в своих имениях сельские школы, в которых, по словам министра внутренних дел П. А. Валуева, «под благовидным предлогом народного образования стремятся водворить между крестьянами основания польской народности, исторически и этнографически чуждой большинству сельского населения». Министр счел необходимым обратить внимание губернаторов Северо-Западного края «на эти новые попытки польского дворянства к уничтожению западно-русской народности»[490].

В конце 50-х и начале 60-х гг. XIX в. предводители дворянства Северо-Западного края начали обращаться к официальным лицам и в правительственные учреждения империи с записками о создании системы народных училищ под патронатом помещиков. Смысл указанных обращений заключался в том, чтобы государство предоставило дворянам-землевладельцам право стать организаторами и руководителями начального образования крестьянского сословия.

Об этом, в частности, писал предводитель дворянства Минской губернии А. Д. Лаппа в записке министру народного просвещения А. В. Головнину: «Так как народное образование составляет краеугольный камень материального и умственного развития нашего края, то мы (дворяне), наравне с правительством, чувствуя всю важность предстоящей задачи, как старшие братья нашего народонаселения, понимаем предстоящие нам обязанности; не только мы должны пособлять открытию народных училищ, не только должны употреблять все усилия вывести меньших наших братьев из тьмы невежества, но даже мы должны будем в начале принуждать их принимать науку».

По мнению минского предводителя дворянства, роль государства в этом вопросе должна была сводиться лишь к праву поощрения учителей, добившихся успехов на ниве народного просвещения. Организацию же и содержание учебно-воспитательного процесса следовало передать в ведение упомянутых «старших братьев» — польских помещиков. В заключение записки Лаппа предлагал министру обратиться к монарху с просьбой «предоставить дворянству совершенную свободу в воспитании народа»[491]. Государство, в этом случае, должно было устраниться от процесса обучения и воспитания крестьян, которые освобождались им от крепостной зависимости.

Что же касается языка преподавания в будущих школах для крестьян, то по этому поводу предельно точно высказался граф А. Чапский: «В училищах народных и низших классах гимназий, главная цель которых — развить первые силы ребенка и влить в него самые основания наук наилегчайшим по возможности способом — там при изложении наук должен быть употреблен язык местный и, тем более, что таким языком в Литве есть повсюду польский язык, родственный российскому, богатый в своем составе и высоко обработанный в формах, желать упадка которого в здешнем крае никак не должны наши братья»[492].

Не ограничиваясь обращениями к министерству народного просвещения, польское дворянство и римско-католическое духовенство начали открывать в помещичьих имениях и при костелах народные школы. Преподавание в этих школах шло на польском языке. Там же обучались и дети православного вероисповедания, которых учили католическому катехизису и молитвам[493].

Как отмечал А. В. Белецкий: «Под воздействием дворянства и духовенства польский характер стало приобретать и образование, которое получали обучавшиеся в приходских училищах и училищах министерства государственных имуществ. В приходских училищах учителями состояли почти исключительно поляки. … А учителя поляки, особенно при тогдашнем настроении польского общества в крае, не могли не поддерживать в школах польского языка, польских воззрений, польского духа. … Что в этих училищах преподавался в описываемое время и польский язык, это факт, не подлежащий сомнению»[494].

Просветительская активность польского дворянства не могла не обратить на себя внимание правительства, которое с настороженностью отнеслось к этой помещичьей инициативе. «Повсеместно замечена внезапная заботливость об устройстве народных школ, где преподавался бы польский язык, и министерство внутренних дел нашлось вынужденным весной сего года (1862 г. — А.Б.) обратить на эти попытки внимание местных начальств в Северо-Западном крае»[495].

Следует отметить, что генерал-губернатор В. И. Назимов к этому времени уже не испытывал иллюзий по поводу истинных целей, которые преследовали обращения польских дворян об открытии народных школ для крестьянского сословия. То, что за этими просьбами кроются отнюдь не бескорыстные заботы о просвещении бывших крепостных, осознавалось им достаточно ясно.

Вот что писал Назимов по поводу записки предводителя дворянства Минской губернии: «Я убежден, что предложение, сделанное в лице Лаппы дворянством Минской губернии, есть ничто иное, как попытка, не удастся ли, обманув бдительность правительства и рассчитывая на его близорукую доверчивость, выхлопотать у него облеченную в законную форму привилегию на свободное распространение в крае польской пропаганды, посредством которой оно могло бы впоследствии, опираясь на повсеместное укоренение польского языка и образование простого народа в духе своих тенденций, с большей законностью заявить права на этот народ»[496].

По мнению генерал-губернатора, для того, чтобы воспрепятствовать политическим целям польского дворянства, государству следовало предпринять решительные меры «к скорейшему разрешению крестьянского вопроса», и к организации в крае как можно большего числа народных школ. С развитием народного просвещения Назимов связывал надежды на «нравственное возрождение» крестьянского населения, освобождение его из-под нравственного гнета «польского элемента»[497]. В декабре 1862 г. генерал-губернатор распорядился о закрытии сельских школ, учрежденных «без ведома и разрешения училищного начальства».

С прибытием в Вильно генерал-губернатора М. Н. Муравьева ситуация с положением начальных училищ коренным образом изменилась. Силы, прежде оказывавшие сопротивление распространению русских школ (мировые посредники-поляки, польские помещики и зависящие от них волостные власти), утратили свое влияние на просвещение крестьян. Неизменная поддержка, которую М. Н. Муравьев оказывал крестьянской школе Северо-Западного края, привела к тому, что к началу 1864 г. в виленском учебном округе насчитывалось 389 народных училищ[498].

В это же время были предприняты решительные меры по пресечению незаконных попыток польских помещиков и ксендзов совершать обучение крестьян-католиков польской грамоте, а православных крестьян — римско-католическому катехизису. На основании циркуляра, изданного М. Н. Муравьевым 1 января 1864 г., лица, виновные в указанных проступках, облагались штрафами в размере от 100 до 600 рублей[499].

Сложнее обстояло дело с реорганизацией системы образования для представителей высших сословий. В период восстания 1863 г. многие католические ученики гимназий, прогимназий и местных дворянских школ Виленского учебного округа присоединились к отрядам польских мятежников[500]. В ответ на это, по распоряжению М. Н. Муравьева, некоторые, по его мнению, «вредные», учебные заведения были закрыты. Необходимость упразднения в крае ряда гимназий и прогимназий определялась тем, что они «потворствуют шляхетству к выходу в чиновники и дворянство»[501].

С точки зрения М. Н. Муравьева, политический вызов польской шляхты и католического духовенства, брошенный единству Российской империи, во многом стал возможен потому, что представители этих привилегированных сословий использовали административные, корпоративные и образовательные структуры государства для своей социальной и национальной мобилизации. Иными словами, социальные институты империи формировали колониальную элиту, ставшую социальной основой польского ирредентизма, переросшего затем в вооруженное сепаратистское восстание[502].

На политическую недопустимость ситуации, сложившейся в гимназиях и прогимназиях Северо-Западного края, обратил внимание М. Н. Муравьев. Он отмечал, что эти учебные заведения «польское дворянство и духовенство старались наполнять местной шляхтой, чтобы предоставить с окончанием курса служебные права, а затем служебные должности в местной администрации, которая, вследствие сего, в свою очередь, обратилась в орудие враждебной России партии. Таким образом, в гимназиях Виленского учебного округа правительство, тратя на содержание их значительные суммы, воспитывало врагов себе и России»[503].

Действительно, до 1863 г. польское дворянство Северо-Западного края являлось главным объектом частичной модернизации, осуществляемой российским правительством в этом регионе империи. По словам попечителя Виленского учебного округа И. П. Корнилова: «В гимназиях, прогимназиях, уездных и приходских училищах перевес учащихся был на стороне детей римско-католического исповедания»[504].

Однако к середине 60-х гг. по инициативе М. Н. Муравьева и нового попечителя Виленского учебного округа И. П. Корнилова, вся система народного просвещения в крае была коренным образом перестроена. В области народного просвещения проект М. Н. Муравьева предусматривал ряд мер по устройству системы церковно-приходских школ в сельской местности, обучение в которых должно было осуществляться представителями православного духовенства. Для крестьянства и мещан создавалась широкая сеть государственных народных училищ, руководимых губернскими дирекциями. Для подготовки православных учителей были открыты первые учительские семинарии[505]. В частности, в 1864 г. была открыта учительская семинария в м. Молодечно Виленской губернии[506].

Иван Петрович Корнилов. Попечитель Виленского учебного округа (1864–1868)

Были предусмотрены также меры по идеологической и кадровой реорганизации гимназий, прогимназий и трехклассных училищ, дававших среднее образование представителям политически нелояльной шляхты и ранее воспитывавших их в традициях польского сепаратизма[507]. Вносились изменения в процесс подготовки учителей разных уровней с целью усвоения ими русской культуры. Польские учителя переводились в другие регионы империи или отправлялись на пенсию. Их место занимали учителя «русского происхождения»[508]. Особое внимание обращалось на преподавание русской истории, в частности, истории Западной России, как в начальных, так и средних учебных заведениях. В итоге среди гимназической молодежи начало расти число православных учащихся[509].

Русский язык в качестве языка преподавания стал господствующим на всех ступенях школьного обучения, а польский был полностью устранён из школы, даже как предмет изучения. Более того, с этого времени обязательным языком преподавания ксендзами-законоучителями католического Закона Божьего стал русский[510]. Теперь представители двух основных сословий и вероисповеданий проходили обучение на разных ступенях единой системы народного просвещения, преобразованной в соответствии с интеграционными принципами муравьевской политики «обрусения» края. В результате предпринятых кардинальных реформ система народного просвещения превратилась в один из важнейших государственных институтов деколонизации Северо-Западного края.

Первые итоги перемен, произошедших в этническом самосознании крестьянства под влиянием новых политических и лингвистических реалий, подвёл И. П. Корнилов: «Русская пропаганда, действующая через школы, церкви, администрацию, делает своё дело; она возбуждает в массах ясное сознание и убеждение, что здешний край − исконно русский, что здесь колыбель русского государства и Православия, что если губернии около Москвы называются Великой Россией, то здешние губернии имеют полное право называться первоначальною древнею Россией. … Поэтому все меры, клонящиеся к восстановлению древнего Православия, к восстановлению в народе сознания о его русском происхождении и коренном Православии, конечно, сильнее, прочнее и действительнее всяких мер, полицейских и военных… Белорус мало-помалу перестаёт быть быдлом, работающим безответно на пана и жида. Русский язык и русская вера перестают называться холопскими; русского языка не стыдятся, как прежде, а польским не щеголяют. Русское образование сильнее русского штыка»[511].

Таким образом, благодаря усилиям российской администрации и деятелей Виленского учебного округа, осознание своей принадлежности к «русской народности» впервые за долгий исторический срок становилось для православных белорусов положительной самооценкой.

Осуществляя политику системного обрусения края, администрация М. Н. Муравьева выстроила систему ответов на польско-католические вызовы в экономике, религиозно-этнической и социокультурной областях. Опираясь на местные исторические традиции, администрация с помощью системы образования, Русской православной церкви, мировых посредников и других социальных институтов, способствовала формированию русского самосознания православных белорусов как оппозицию идентичности польской.

И. П. Корнилов отмечал: «Русский элемент не есть здесь нечто чуждое, водворяемое силой извне, он здесь свой, родной, и каждая мера правительства, направленная к восстановлению его законных исторических прав потому-то и принимается в крае сочувственно и сопровождается быстрыми успехами, что она пробуждает к жизни начало родное, всем близкое, кровное; край возвращается ныне к своему русскому источнику, к своей естественной исторической форме; система же нынешнего управления [созданная М. Н. Муравьёвым. — Прим. авт.] есть не что иное, как освобождение русского народа от долговременного и тяжёлого латино-польского гнёта»[512].

Этот процесс, инициированный правительственной политикой культурной и этнической модернизации, потребовал создания системы государственных и церковно-приходских школ, православных братств, появления светских и церковных печатных изданий и, наконец, культурно-просветительской работы интеллигенции и местного православного духовенства[513].

Модернизация системы народного просвещения позволила создать новые образовательные институты, действие которых способствовало изменению культурной дистанции между польской элитой и крестьянским большинством. Местная польская шляхта начала получать начальное и среднее образование в преобразованных государственных школах, что позволяло ей усваивать основы иноэтничной, русской культуры. Дети крестьян и мещан получали начальное образование во вновь образованных народных училищах или церковно-приходских школах, в которых знакомство с основами русской культуры, истории и православия происходило на этнически родственном белорусам русском языке.

Таким образом, русское образование, получаемое теперь в государственных и церковных школах различных уровней детьми всех сословий и этнических групп, проживавших в Северо-Западном крае, становилось инструментом интеграции местного общества в общероссийское культурное и социальное пространство. В более широком историческом контексте начавшаяся модернизация системы народного просвещения явилась составной частью инициированного Великими реформами общего процесса интеграции российского общества «по вертикали через сословные, религиозные и регионально-этнические перегородки»[514].

Эти глубокие перемены, произошедшие с момента отмены крепостного права и подавления польского восстания, были высоко оценены М. Н. Муравьевым: «Мировые учреждения, составленные ныне из русских, возвысили в народе русский дух, ввели, с содействием местного учебного управления, русскую школу, русскую грамотность, и русская родная речь всюду утверждена среди населения, которое еще так недавно думало, что навеки уже порабощено поляками и должно забыть святую свою веру и родное слово»[515].

Преобразования, осуществленные в сфере народного просвещения и региональной науки, привели к появлению новой социальной группы, вошедшей в историю края как западно-русская интеллигенция. Начался процесс преодоления польской монополии, которая утвердилась ранее в интеллектуальной и культурной жизни края, когда: «Все важнейшие орудия культуры, язык, пресса, книга, школа, искусство были тогда в руках польской партии, стремившейся показать всему свету, что этот край есть литовско-польский, неразрывно связанный с Польшей единством культуры, достигшей в нем зрелости и превосходящей культуру русскую»[516].

Новая западно-русская интеллигенция, работавшая в системе народного просвещения, в духовных училищах и региональных научных учреждениях, стала той интеллектуальной силой, которая впервые составила реальную конкуренцию интеллигенции польской. Так в Северо-Западном крае появился новый общественный субъект деколонизации, сформированный в результате модернизации и демократизации системы народного просвещения.

Начавшийся процесс формирования новой интеллектуальной элиты края стал одним из результатов тех глубоких общественных перемен, которые позднее получили образное определение «западнорусское возрождение шестидесятых годов»[517].

С точки зрения А. И. Миловидова, начало этих перемен относится ко времени воссоединения униатов с Православной церковью, которое: «действительно составляет эпоху в истории Западной России, так как с него началось возрождение западнорусское, закрепленное впоследствии государственной деятельностью графа М. Н. Муравьева»[518].

С точки зрения политической практики, курс на «западно-русское возрождение» означал защиту социально-экономических интересов белорусского крестьянства; укрепление религиозных, социальных и культурных позиций православия; развитие народного просвещения и научных учреждений; сокращение социокультурного влияния польско-католической элиты на население региона.

Научный и просветительский аспект «западнорусского возрождения» заключался в теоретической разработке представлений о белорусах как о самобытной «русской народности», которая, будучи этнически единой с великороссами и малороссами, обладала своими характерными особенностями в ментальности, наречии и культуре. Тем самым русская идентичность края получила историческое и этнографическое обоснование в трудах и деятельности новой интеллектуальной элиты Северо-Западного края.

Этой интеллигенцией были созданы основополагающие труды по истории Белоруссии и Литвы, истории Православной церкви, краеведению и этнографии, которые сформировали глубокие интеллектуальные традиции западно-русского течения научной, церковно-исторической и общественно-политической мысли. Среди наиболее известных представителей западнорусской интеллигенции, светской и духовной, следует назвать Е. Романова, И. Носовича, Е. Карского, М. Кояловича, П. Жуковича, протоиерея Иоанна Котовича, протоиерея Николая Диковского, А. Миловидова, Г. Киприановича, Е. Орловского, А. Сапунова, Л. Солоневича, А. Жиркевича, С. Шолковича, Ю. Крачковского и др[519].

Научные труды и просветительская деятельность новой интеллектуальной элиты впервые открыли для российского образованного общества сложный исторический, церковный, этнический и культурный мир Литвы и Белоруссии. Начался процесс взаимообмена и взаимообогащения регионального и общероссийского научного знания. С появлением западно-русской интеллигенции и западно-русской историографии муравьевские реформы, рассчитанные на долговременный эффект, получили новое социальное и интеллектуальное измерение.

Особенностью этноконфессиональной ситуации в Северо-Западном крае являлось разделение этнической группы белорусов по вероисповедному признаку. Вот как свидетельствуют об этом статистические материалы о конфессионально-этническом составе населения белорусско-литовских губерний, составленные в конце 50-начале 60 гг. XIX в. в канцелярии заведующего устройством православных храмов в Западных губерниях Министерства внутренних дел Российской империи, действительного статского советника П. Н. Батюшкова. Составители Атласа в соответствии с традиционными культурными критериями включили в этническую группу русских, проживавших в Северо-Западном крае, малороссов, великороссов, белоруссов и черноруссов. Статистические данные о конфессиональной принадлежности этнических белорусов выглядят следующим образом.

* Атлас народонаселения Западно-Русского края по исповеданиям, составлен при Министерстве внутренних дел, в канцелярии заведующего устройством православных церквей в Западных губерниях. 2-е изд., исправ. и доп. — СПб., 1864.

Таким образом, для государственных институтов Империи на рубеже 50–60 гг. XIX в. принцип группирования населения по культурному признаку предполагал двойную идентификацию по вертикали. Белорус — православный русский или католик русский, говорящий на белорусском наречии.

Воссоединение униатов с православием в 1839 г. привело к конфессиональному размежеванию этнически и культурно однородного белорусского крестьянства. Новые конфессиональные границы между православием и католичеством утверждались в Северо-Западном крае в качестве линии этнической демаркации между русским большинством и меньшинством, постепенно обретающим польскую идентичность. Проведение этих границ создавало для государства и двух противоборствующих христианских Церквей объективные критерии принадлежности подданных к разным этническим группам, так как в регионах со смешанным православно-католическим населением этнические идентичности зависели в первую очередь от конфессионального фактора.

Как отмечает Д. Сталюнас: «В начале 60-х гг. чиновники МВД при обработке данных национальной статистики обнаружили, что „племенное происхождение“ … в низших сословиях затемнялось религиозным различием. Бытовало мнение, что и сами крестьяне так определяли свою национальную принадлежность. … Очень часто при определении национальной принадлежности крестьян главным критерием служила конфессия. Католики считались поляками (или, по крайней мере, „потенциальными поляками“), а православные — русскими („потенциально русскими“)»[520].

Следует пояснить, что в этот период этноним «русские» в государственном, церковном и общественном понимании означал общее название всех трёх восточно-славянских народов: великороссов, малороссов и белорусов. Между великороссами, малороссами и белорусами не было чётких этнических границ, существовали широкие диалектные и культурно-бытовые переходные зоны. Благодаря первенствующему значению православной идентификации этноним «русские» носил инклюзивный (расширительный) характер, не замыкаясь на узкоэтнической составляющей. Вероисповедание в пореформенный период являлось важнейшим культурным признаком, определявшим групповую идентичность. Конфессиональная принадлежность и этническая идентичность были тесно взаимосвязаны.

Поэтому понятия «русский» и «православный» считались синонимами, несмотря на то, что православными были и представители нерусских этнических групп. В Российской империи Православная церковь, несмотря на официальное самоопределение, неизменно подчеркивала свой этнический характер, отмечая традиционно установившуюся связь между вероисповеданием и этничностью. «Русский человек остаётся русским пока держится Православия, но он становится поляком, татарином, немцем и т. д., как скоро принимает римско-католичество, магометанство, лютеранство и т. п»[521].

Исторически существующая взаимосвязь между русской идентичностью и православием обусловила меры М. Н. Муравьева по изменению положения Православной церкви в Северо-Западном крае. Свою задачу генерал-губернатор выразил следующим образом: «Упрочить и возвысить русскую народность и православие так, чтобы не было и малейшего повода опасаться, что край может когда-либо сделаться польским. … Без содействия православного духовенства мы не можем надеяться на прочное водворение русской народности в том крае»[522].

Таким образом, усиление позиций православия рассматривалось в качестве необходимого условия утверждения русской идентичности православного населения Северо-Западного края. Для этого М. Н. Муравьевым были предприняты меры по улучшению материального положения православного духовенства, повышению его образовательного и социального статуса[523]. Так было положено начало политике, способствовавшей превращению Православной церкви в один из ведущих институтов деколонизации Северо-Западного края.

По предложению М. Н. Муравьева, изложенному в «Записке» от 14 мая 1864 г., Западным комитетом на заседаниях 19 и 21 мая было принято решение об «увеличении окладов содержания городского и сельского духовенства» Северо-Западного края.

Западный комитет счел убедительными аргументы генерал-губернатора, признав, что «все усилия правительства утвердить в Западном крае на прочных основаниях русскую народную жизнь никогда не приведут к желанным результатам, пока не приняты будут меры посредством улучшения быта православного духовенства, к укреплению, поддержанию и расширению в стране православия, которое одно может служить прочной основой владычества России и народного развития в русском духе»[524].

Муравьев исходатайствовал у правительства на содержание духовенства Северо-Западного края ежегодную прибавку к жалованью в размере 400 тыс. руб. Он наделил духовенство достаточным количеством земли и приказал выстроить жилые и хозяйственные помещения для церковного причта.

Следующим важным направлением деятельности М. Н. Муравьева стала реализация обширной программы по строительству и ремонту православных храмов. Виленский генерал-губернатор воспользовался открывшейся возможностью и продолжил храмосозидательную политику, начатую государством еще в конце 50-х гг.

Тогда император Александр II, располагая сведениями о бедственном положении церквей в Западном крае, в 1858 г. возложил управление делами по устройству храмов на вице-директора департамента духовных дел иностранных исповеданий МВД Помпея Николаевича Батюшкова. Этот крупный государственный и общественный деятель прославился как «неутомимый деятель на благо западной Руси», «ревнитель православия, неустанный ходатай о нуждах духовенства и радетель по устроению церквей». Для того, чтобы поставить церковно-строительное дело на прочную рациональную основу, П. Н. Батюшков предпринял ряд решительных мер по его реорганизации.

Помещики-католики были отстранены от участия в строительстве и ремонте православных церквей и причтовых помещений. В регион были направлены офицеры генерального штаба для сбора сведений о конфессиональном и этническом составе местного населения, а также с целью изучения состояния православных церквей и зданий причта. Ими был осуществлен сбор статистических данных по каждому приходу и каждой церкви отдельно. Были получены также ценные сведения о местных православных святынях и памятниках церковного зодчества, которые убедительно свидетельствовали о том, что край этот — «издревле русский и православный».

Сооружение и ремонт храмов предусматривались в тех селениях, где их либо вовсе не было, либо там, где они пришли в совершенную негодность. На строительство церквей в помещичьих имениях выделялись значительные средства из государственного казначейства. В качестве дополнительной меры к источникам государственного финансирования были организованы обращения к православным русским людям о добровольных пожертвованиях на церковно-строительное дело и украшение храмов. Вскоре появились первые результаты многогранной организаторской деятельности П. Н. Батюшкова. Например, по объявленной всероссийской подписке восполнялись недостатки в богослужебных книгах, утвари, ризах и иконах в 512 построенных церквях Северо-Западного края. Оказывала помощь западно-русским церквям и православная общественность. Главным деятелем православной благотворительности в Москве был почетный гражданин Иван Иванович Четвериков, который за ревность свою к делам церкви был удостоен награждения орденом св. Владимира[525].

В 1858 г. из государственной казны по повелению императора Александра II было выделено 500 тысяч рублей «для благоустройства белорусских церквей, как наиболее нуждающихся». Однако этих средств «едва хватило на церкви Витебской и Могилевской губернии». Затем в 1860 г. правительством была выдана новая ссуда размером в один миллион рублей, главным образом на церкви Минской губернии. Но и этих поступлений оказалось недостаточно. Правительством были выделены новые средства, и в начале 1862 года в губерниях Могилевской, Витебской и Минской было построено до 534 церквей[526].

С началом политики «обрусения» региона процесс храмостроительства, осуществляемый под руководством П. Н. Батюшкова на территории Северо-Западного края, возглавил М. Н. Муравьев. По его предложению, изложенному в записке от 14 мая 1864 г., Западный комитет принял решение об ассигновании из казначейства 500 тыс. рублей на постройку новых и возобновление старых церквей в Виленской и Гродненской губерниях. 22 мая император Александр II утвердил решение комитета[527].

Программа строительства и реконструкции храмов осуществлялась главным начальником края с помощью государственного финансирования и многочисленных пожертвований, поступавших со всей России[528].

Государственное финансирование, выделяемое М. Н. Муравьевым, состояло из средств, полученных от 10 % сбора с доходов помещиков, от контрибуций, наложенных на помещиков и шляхту, дополнительных сборов на постройку и ремонт церквей, а также средств из казны. Всего, с января 1864 г. по март 1865 г., из имевшихся в его распоряжении сумм было отпущено на храмостроительство 901 150 руб. 59 коп[529].

При непосредственном участии М. Н. Муравьева, который опирался на помощь и поддержку известных архитекторов Н. М. Чагина и А. И. Резанова, за короткий срок (с 1863 по 1865 гг.) было построено 98 церквей; отремонтировано — 126; перестроено из костельных зданий — 16; построены 63 часовни. «Пользуясь различными средствами, — писал А. И. Миловидов, — он в короткое время покрыл наш край сетью православных храмов и часовен, за что поистине может быть назван церковным ктитором Северо-Западного края»[530].

Александр Иванович Резанов, архитектор

При содействии М. Н. Муравьева в Вильне были отремонтированы и восстановлены четыре православных храма: Николаевский кафедральный собор, Пречистенский собор, Николаевская и Пятницкая церкви[531]. При Николаевской церкви на пожертвования благодарных горожан в память М. Н. Муравьева была сооружена и 8 ноября 1869 г. торжественно освящена часовня во имя св. Архистратига Михаила. Таким образом, усилиями М. Н. Муравьева и его помощников из забвения и руин восставала древняя «русская Вильна».

В Гродно был восстановлен Софийский собор. По словам Е. Орловского: «Софийский собор (единственная в то время приходская церковь в Гродно) был в самом неподобающем виде. От Соборной улицы он отделялся рядом еврейских лачуг, позади которых гродненские иноверцы сваливали, в виду самой церкви, всякие нечистоты»[532]. Как отмечает А. И. Миловидов, заботами М. Н. Муравьева были восстановлены древний храм Сурдегского монастыря, церковь на Троицкой горе в Минске, минский кафедральный собор, виленский Троицкий собор и др[533].

Православное духовенство Северо-Западного края ясно осознавало смысл действий, совершаемых М. Н. Муравьевым в деле восстановления древних православных святынь и храмового строительства.

Так, в слове, произнесенном в день Архистратига Михаила 8 ноября 1864 г., в Велижском Свято-Духовском соборе законоучителем, священником Михаилом Высоцким, было отмечено: «Михаилу Николаевичу по неисповедимым судьбам промысла выпал главный жребий — жребий представить всему миру осязательные доказательства того, что издревле вера в Западно-Русском крае — была вера его предков — вера православная.

Храм Пречистенский, храм Параскевы, храм Николаевский в Вильне, воздвигаемые ныне Михаилом Николаевичем из вековых развалин и праха, воздвигаемые в дивном благолепии и красоте, в которых целые века… царствовало возмутительное кощунство, — эти храмы, что иное суть как не умолкнувшие памятники древнего православия и русской народности в Западном крае?»[534].

Николай Михайлович Чагин, архитектор

М. Н. Муравьев требовал, чтобы вновь строящиеся церкви были похожи на великорусские не только по внешнему облику, но и по внутреннему устройству, например, чтобы «иконы в иконостасе в отношении характера живописи и фона сохраняли те условия, какие приняты древнецерковным обычаем православных храмов». С этой же целью митрополит Иосиф Семашко, по согласованию с М. Н. Муравьевым, предписал духовенству Литовской епархии, чтобы «все изображения (статуи, картины, кресты католические), которые по своему характеру, несомненно, принадлежат римской церкви, были уничтожены негласным образом на месте самими священниками под наблюдением благочинных»[535].

Таким образом, и строительство новых церквей, ремонт и благоустройство бывших униатских храмов, сохранявших элементы колониальной католической архитектуры, должны были осуществляться в соответствии с традициями византийского и русского церковного зодчества.

Для Православной церкви актуальной духовной задачей в это время было восстановление в Северо-Западном крае традиций русского монашества. Число православных обителей в крае было незначительным и существенным образом уступало количеству римско-католических монастырей. Например, в обширной Литовской епархии был только один женский православный монастырь. Поэтому митрополит Иосиф Семашко в начале августа 1864 г. обратился к главному начальнику края с просьбой о содействии в учреждении в Вильне женского монастыря с устроением при нем приюта для девочек-сирот священнослужителей Литовской епархии. Для устройства будущего монастыря митрополит считал необходимым: «выписать игуменью и монахинь из Москвы, так, чтобы женская в Вильне обитель была новым звеном, связывающим Вильну с сердцем России»[536].

Предложение митрополита встретило живой отклик со стороны виленского генерал-губернатора. Он предложил митрополиту Иосифу использовать для будущей женской обители здания и костел упраздненного францисканского монастыря. По мнению М. Н. Муравьева доходы и финансирование от казны, которыми ранее пользовался этот римско-католический монастырь, следовало обратить на содержание православной обители. Затем М. Н. Муравьев обратился с просьбой к митрополиту Московскому Филарету, чтобы владыка прислал насельниц из московских монастырей для устройства в Вильне обители «на прочных основных началах православия и русской жизни». Митрополит Филарет «заботливо сочувствуя этому делу, столь важному для утверждения православия в здешнем крае», направил в Вильну двух инокинь московского Алексеевского монастыря — казначею Флавиану и монахиню Антонию.

Затем по ходатайству М. Н. Муравьева с просьбой об учреждении монастыря к императору Александру II обратился обер-прокурор Святейшего Синода А. П. Ахматов. Государь благосклонно отнесся к предложению виленского генерал-губернатора и 9 ноября 1864 г. последовало высочайшее повеление: «1. Учредить в г. Вильно женский монастырь во имя святой равноапостольной Марии Магдалины с наименованием его Мариинским и с присвоением ему степени 1-го класса. 2. Открыть при монастыре этом приют для воспитания сирот православного духовенства и дочерей состоящих на службе в том крае недостаточных русских чиновников»[537].

Получив императорское одобрение, М. Н. Муравьев поручил архитектору Н. М. Чагину перестроить костел францисканского монастыря в православную церковь. Реконструкция монастырских зданий осуществлялась за счет средств, выделенных М. Н. Муравьевым «из штрафных денег, взысканых с разных лиц за участие в мятеже»[538].

Православная церковь чтила память тех, кто, выполняя свой воинский долг, пал смертью храбрых, защищая неприкосновенность границ Российской империи. На Георгиевской площади в г. Вильне по ходатайству Михаила Николаевича Муравьева и высочайшему соизволению императора Александра II 22 октября 1863 г. была заложена и 30 августа 1865 г. освящена часовня во имя святого благоверного великого князя Александра Невского. Часовня, выполненная в византийском стиле, была воздвигнута на пожертвования городских обществ Северо-Западного края в «воспоминание доблестных подвигов русских воинов и для поминовения в ней тех из них, которые пали на поле брани во время усмирения мятежа». В часовне были установлены семь досок белого мрамора, на которых «вырезаны и вызолочены имена русских воинов, павших при усмирении последнего мятежа в Виленском военном округе»[539].

Александро-Невская часовня в Вильне

В 1865 г. на пожертвования жителей Северо-Западного края, императрицы Марии Александровны и при финансовой помощи М. Н. Муравьева в г. Вильне на православном Евфросиниевском кладбище была построена Георгиевская часовня. Сооруженная в византийском стиле, эта часовня была поставлена над могилами русских воинов, павших в боях с повстанцами в окрестностях г. Вильны. В ней находились три мраморные доски, на которых были вырезаны золочеными буквами имена воинов, погребенных на этом кладбище. Внутри часовни были помещены лампада и образ св. Георгия работы академика Тихобразова[540].

Георгиевская часовня на Евфросиниевском кладбище в Вильне

Пятницкая церковь в Вильне (Церковь Святой Параскевы)

Выдающаяся деятельность М. Н. Муравьева в сфере церковного строительства была признана еще при жизни. В ноябре 1865 г. депутация от виленского строительного комитета поднесла графу Муравьеву альбом: на верхней серебряной доске его были изображены фасады следующих виленских церквей и часовен: Николаевского кафедрального собора, Пречистенского собора, Пятницкой церкви, Александровской часовни (на Георгиевском проспекте) и часовни на православном кладбище. Внизу альбома надпись: «От Комитета по устройству церквей в Виленской губернии 6 ноября 1865 г.».

«За этот подвиг, — писал А. И. Миловидов, — граф М. Н. Муравьев вполне заслужил, чтобы его имя благодарным западно-русским духовенством было вписано на первом месте в синодиках церквей, воздвигнутых и ремонтированных во время его управления краем»[541].

Пречистенский кафедральный собор в Вильне (Кафедральный собор во имя Успения Пречистой Божией Матери)

Для содействия церковному строительству в июле 1864 г. Муравьевым были учреждены церковные советы. Они состояли из 4–8 прихожан под председательством своего священника. Основной целью деятельности советов являлось содействие и наблюдение за постройкой приходской церкви, за ее ремонтом, забота о недвижимом и движимом церковном имуществе и о состоянии народной школы[542]. При церквях вновь стали возрождаться церковные братства и попечительства, проявлявшие свою заботу об устройстве храмов и их благолепии[543].

Следует отметить, что деятельность М. Н. Муравьева не ограничивалась строительством и ремонтом многочисленных церквей. В Северо-Западном крае церкви остро нуждались в образах, церковной утвари и облачениях. Насколько важна была эта проблема для Северо-Западного края, свидетельствуют донесения чиновников, которые писали о поразительной бедности церквей, в которых зачастую отсутствовали дарохранительницы и плащаницы, а напрестольные Евангелия и священные сосуды были ветхи и из дешевого материала. В связи с бедственным положением церквей М. Н. Муравьев обратился с просьбами о пожертвовании утвари и облачений к членам царствующего дома, к своим знакомым и к известным московским благотворителям. Пожертвования оказались настолько значительными, что в короткий срок практически все церкви Северо-Западного края были снабжены утварью, напрестольными Евангелиями и облачениями[544].

Никольская церковь в Вильне (Церковь св. Николая Чудотворца)

Таким образом, благодаря активной поддержке Виленского генерал-губернатора, православие, как Церковь русских социальных низов, получила возможность вступить в соперничество с эстетически и социально доминирующим польским католичеством в местностях со смешанным православно-католическим населением. Выведенная русской администрацией края из экономической зависимости от польских помещиков Православная церковь в Литве и Белоруссии получила внушительную государственную и общественную поддержку, что позволило ей качественно усилить свои религиозные и социальные позиции среди православного населения.

Часовня в честь Архистратига Михаила в Вильне

Активная преобразовательная деятельность, осуществляемая главным начальников края, способствовала возникновению такого явления, как возвращение местных римо-католиков из католичества в православие. Согласно данным церковной статистики, приводимой Д. Сталюнасом, процесс возвращения католиков в православие начался в период генерал-губернаторства М. Н. Муравьева. Например, число католиков, присоединившихся к православию в 1865 г., составляло 4254 человека[545].

Процесс этот носил сугубо добровольный характер, так как Муравьев, создавая в 1864–1865 гг. систему административных мер, ограничивавших роль и влияние католического духовенства, не был сторонником участия государственной власти в деле обращения католиков в православие. Этот вывод, сделанный в свое время историком А. И. Миловидовым, вполне подтверждается современными исследователями[546].

Муравьев принципиально не предпринимал мер административно-полицейского принуждения в качестве аргумента для обращения русских католиков в православие, предоставляя инициативу в делах миссионерства и «увещания» духовенству. Но это отнюдь не умаляло твердой решимости генерал-губернатора применять легальные меры воздействия в отношении тех, кто «совратился» в католичество и продолжал отстаивать свой незаконный религиозный выбор. Свою административную задачу генерал-губернатор видел прежде всего в том, чтобы восстановить законные права «господствующей» Православной церкви на «совратившуюся» в католичество паству.

Наглядным примером такой политики, давшей импульс для воссоединения «совратившихся в латинство» униатов с православием, стало распоряжение М. Н. Муравьева от 24 июня 1864 г., сделанное архиепископу Минскому и Бобруйскому Михаилу (Голубовичу). Генерал-губернатор сообщал, что, по сведениям, предоставленным ему военным начальником Пинского уезда, бывшие униаты ряда деревень, несмотря на законную принадлежность их к Православной церкви, до сих пор числятся в списках Минской римско-католической консистории. Муравьев предлагал архиепископу Михаилу «сделать распоряжение относительно скорейшего окончания дела»[547].

Однако генерал-губернатору пришлось еще дважды напоминать архиепископу о своем указании, дать распоряжение минскому губернатору П. Н. Шелгунову и римско-католическому епископу А. Войткевичу, прежде чем процесс расследования сдвинулся с мертвой точки и захватил, по инициативе православного духовенства, население ряда населенных пунктов, не упомянутых в письме Муравьева.

Итоги этого дела, инициированного генерал-губернатором 24 июня 1864 г., были подведены Минской духовной консисторией в справке, датированной 29 июля 1865 г. В ней были подробно зафиксированы результаты деятельности духовенства Пинского уезда по возвращению «латинизантов»[548] в православие. Всего из католичества в православие было возвращено 4683 человека. Все перечисленные лица были исключены из списков Минской римско-католической консистории и включены в списки православных приходов[549].

Мотивами восстановления законных прав Церкви на «совратившуюся» паству было продиктовано обращение М. Н. Муравьева к архиепископу Могилевскому и Мстиславскому Евсевию (Орлинскому). В июне 1864 г. генерал-губернатор сообщал архиепископу, что в Могилевском и Быховском уездах многие обыватели из бывших униатов совратились в католицизм и уклоняются от исполнения обрядов Православной церкви.

«Ваше слово как архипастыря, — писал Муравьев, — внушит духовенству способы и средства действовать на таких нравственной силой, которая в подобных случаях сильнее и успешнее понудительных полицейских мер, ибо от духовенства и от образа его действий, а не от светской полицейской власти зависит ускорение в народе глубокого сознания религиозных обязанностей и утверждения в нем веры на незыблемых основаниях. При обнаружении случаев совращения, — добавлял Муравьев, — а также по получении о том сведений от Вас немедленно доносить мне для поступления с виновными по всей строгости законов»[550].

Настойчивые административные усилия, предпринимаемые генерал-губернатором в этом направлении, преследовали цель окончательного завершения процесса распределения всех бывших униатов по православным и католическим приходам в соответствии с требованиями действовавшего законодательства и высочайше утвержденным Правилам от 17 апреля 1842 г.

Начатые М. Н. Муравьевым и его сподвижниками социальные и материальные преобразования церковной жизни в западных епархиях Православной церкви — Литовской, Полоцкой, Минской и Могилевской — определили развитие механизмов формирования русской идентичности края вплоть до начала XX столетия. Иными словами, благодаря деятельности М. Н. Муравьева, Православие смогло стать главным религиозным институтом, оказывавшим непосредственное воздействие на процессы деколонизации Северо-Западного края.

Решения, принятые в сфере церковной политики, придавали реформам М. Н. Муравьева особый традиционалистский характер. Инициированные реформами процессы модернизации общественной жизни уравновешивались мерами по поддержке традиционного русского православия и развитию различных форм церковного образования и просвещения.

Как уже отмечалось, Российское государство не признавало участников польского восстания воюющей стороной. С государственной точки зрения, это были мятежники, с оружием в руках выступившие против законного правительства. Поэтому ответной реакцией власти на вооруженный вызов местного католицизма стали меры чрезвычайного характера — судебные и административные репрессии против представителей мятежного католического клира, а также закрытие костелов и монастырей, клир и монашествующие которых принимали участие в антироссийском восстании[551].

Помимо сугубо политических мотивов, которыми руководствовалась администрация края при конфискации церковных зданий, существовали мотивы правовые и религиозные, так как десятки костелов и каплиц были построены польскими помещиками незаконно, с откровенно прозелитическими целями[552].

Религиозную ситуацию, сложившуюся в Северо-Западном крае, М. Н. Муравьев характеризовал следующим образом: «Православные храмы и помещения для причтов находились в самом жалком и униженном состоянии; нередко случалось, что в местностях, исключительно населенных православными, не было церквей, вместо которых строились великолепные костелы, с видимой целью совращения православных в латинство; заявления православного духовенства по этому поводу ни к чему не служили; начатые следствия по настоящему предмету лежали без всякого движения в течение десятков лет; православное духовенство, зависящее от польских помещиков, нищенствовало, между тем римско-католическое духовенство, во всем и вполне обеспеченное, шло беспрепятственно к преложенной цели ополячения края, строило, вопреки закону, самопроизвольно, костелы и подготовляло мятеж, усыпляя мнимой своей покорностью и без того весьма малую бдительность правительства»[553].

Польское восстание 1863 г. предельно обострило все проблемы, которые испытывало православное духовенство во взаимоотношениях с местным католичеством в предреформенный период. Восстание только усилило религиозно-этническую и социальную неприязнь православного духовенства к католичеству, прибавив к ней и злободневные политические мотивы. По отзывам священников, ещё накануне восстания ксендзы стали открыто проповедовать ненависть к православным, заражая религиозной нетерпимостью свою паству[554].

Пропаганда, разжигающая межконфессиональную рознь, оказалась результативной. Польские повстанцы принесли многим православным священнослужителям унижения, страдания, беды, а некоторым и мученическую смерть. Религиозная нетерпимость к православию выражалась в различных формах насилия по отношению к православным пастырям. Священников избивали, грабили, угрожали смертью, пытаясь принудить содействовать восстанию и тем самым вовлечь православное население в борьбу за независимость Польши.

Однако западно-русское духовенство продолжало хранить верность российской монархии и призывало к этому свою паству. Непокорное поведение православных пастырей вызывало у повстанцев ожесточение и ненависть, которые нашли свое воплощение в различных формах террора.

Одной из первых жертв антиправославного террора стал священник г. Дрогичин Гродненской губернии Игнатий Гинтовт, который скончался впоследствии от ран, нанесенных ему польскими повстанцами. Священнику стреляли в лицо холостыми зарядами, топтали ногами и рубили саблями за то, что он отказался читать прихожанам в церкви манифест подпольного польского «правительства». В вину о. Игнатию повстанцы ставили также массовое присоединение униатов к православию, совершенное им после Полоцкого собора 1839 г.

Весной и летом 1863 г. посягательства на жизнь священнослужителей и грабежи их имущества достигли своего пика. Атмосфера ежедневного страха, в которой находилось православное духовенство, поддерживалась с помощью террористической пропаганды. Среди пропагандистских материалов, известна листовка с изображением повешенного православного священника и надписью на польском языке: «Это ты, поп, будешь так висеть, если не исправишься. Если у тебя еще чешется язык брехать в церкви хлопам бредни, то лучше наколи его шпилькой. А вороны будут насыщаться твоим телом. Ах, какая ж это будет позорная смерть!».

Вслед за пропагандистскими угрозами насилия и смерти последовало их практическое воплощение. Террор приобрел радикальный характер. Начались самочинные показательные расправы над православными священниками, верными своей религиозной совести и верноподданническому долгу. На этот раз повстанцы прибегли к самым жестоким средствам, в которых выразилась сама сущность террора как метода устрашения, для того, чтобы парализовать решимость духовенства и его паствы сохранять верность императору Александру II.

После жестоких истязаний повстанцами были повешены: Константин Прокопович, который был священником в заштатном городе Сураж Белостокского уезда Гродненской губернии, иерей Роман Рапацкий — служил настоятелем в селе Котры Пружанского уезда Гродненской губернии, священник Даниил Конопасевич, служивший в местечке Богушевичи Игуменского уезда Минской губернии. От рук жандармов-вешателей принял мученическую смерть псаломщик Крестовоздвиженской церкви села Святая Воля Пинского уезда Минской губернии Федор Яковлевич Юзефович.

В Ковенской губернии за верность присяге после жестоких пыток был повешен повстанцами православный учитель Субочского народного училища Викентий Смольский[555]. Террор в форме жестоких показательных казней служителей Церкви, грабежи, избиения и издевательства над священниками не достигли своей цели. За редчайшими исключениями, воссоединенное православное духовенство не изменило присяге императору, оставаясь верным Православной церкви и России[556]. Спустя годы после этих трагических событий, Православная церковь хранила память о подвигах исповедничества и доблести мученичества своих пастырей.

Вот как писал об этом один из православных авторов того времени: «Чего же достигли совершители этих поруганий, насилий, убийств? Искоренена ли православная вера, искоренено ли православное духовенство? Православная вера цвела и будет цвести в Западной Руси, а духовенство покрылось новой славой в своих страдальцах.

Так-то страдало духовенство за веру православную и народ русский! Пусть же помнят наши дети, внуки и правнуки, как мятежники обзывали нашу православную веру схизматической и собачьей, как вешали, били и стреляли, позорили наше духовенство, мучили их жен и детей.

Пастыри православные! Воспоминая наших недавних мучеников и исповедников, пострадавших за Православную Веру и любовь к России, стойте и сами всегда бодро на страже! Помните, что, охраняя Православную Веру, вы охраняете Русь Святую. Русь Православная не забудет и вашего дела, как не забыл и с благоговением вспоминает всякий сын Западной Руси и упокоившихся наших недавних мучеников и исповедников»[557].

После трагических событий 1863 г. у верноподданного православного духовенства появились весомые основания испытывать религиозную, этническую и политическую неприязнь к польскому католичеству. Поэтому духовенство поддержало меры М. Н. Муравьева, направленные на ограничение силы и влияния местного католического клира, представлявшего собой влиятельную часть туземной колониальной элиты. Эта чрезвычайная государственно-церковная реконкиста стала составной частью политики системного обрусения Северо-Западного края, призванной интегрировать Северо-Западный край в состав Российской империи[558].

Утверждения М. Н. Муравьева о том, что «римско-католические епископы, ксендзы и монахи не составляют духовенства, а политических эмиссаров, проповедующих вражду к русскому правительству и ко всему, что только носит название русского и православного» и что «римско-католическое духовенство было главнейшим подстрекателем мятежа»[559], нельзя отнести к области жесткой политической риторики. Для такого утверждения у главного начальника края были веские фактические основания, представленные следственными комиссиями и многочисленными приговорами военно-полевых судов[560].

Поэтому, после подавления восстания, М. Н. Муравьев начал новый политический курс в отношении к региональному католичеству. Он заключался в том, чтобы, не отказываясь от соблюдения правовых норм веротерпимости, разъединить исторически сложившуюся сопряжённость религиозных и национально-политических задач, характерную для деятельности части католического духовенства в Северо-Западном крае, и ввести эту деятельность в сугубо религиозное и законопослушное русло. Политическим инструментом такого разъединения стала практика административного нормотворчества, особая сложность применения которой заключалась в том, чтобы при осуществлении мер ограничительного характера не давать повода духовенству и местному населению для обвинения правительства в нарушении норм веротерпимости[561].

Для этого, в дополнение к существующим законам, регулировавшим деятельность Римско-католической церкви в империи, М. Н. Муравьев принял ряд административных решений, которые устанавливали строгий надзор за политической лояльностью римско-католического духовенства и его религиозным влиянием на канонически подвластное ему население. В системе административных мер, введённых М. Н. Муравьевым, следует назвать контроль губернаторов за передвижениями духовенства и монашества, назначением ксендзов в приходы и на административные должности, поступлением в монастыри и духовные семинарии, содержанием проповедей ксендзов и т. д.

В случае нарушения установленных правил губернаторы получили право налагать на ксендзов денежные штрафы, отстранять их посредством консистории от должности или перемещать в другие приходы[562]. Были изданы циркуляры, ограничивающие ритуально-обрядовую составляющую римско-католического культа. В частности, была запрещена самовольная постановка римско-католических крестов на полях и дорогах и т. д.[563]. Вводился контроль губернских властей за ремонтом и строительством костёлов и часовен[564]. М. Н. Муравьев приказал, чтобы римско-католические консистории и все приходское духовенство вели переписку и выдавали метрики только на русском языке. Ксендзам под угрозой штрафа запрещалось держать православную прислугу[565].

События восстания показали, что особую политическую опасность для государства представляли римско-католические духовные семинарии, в которых осуществлялась подготовка будущих священнослужителей. В Северо-Западном крае действовало три семинарии: Виленская, Могилевско-Минская и Тельшевская. Российское государство тратило значительные средства (около 60 тыс. рублей в год) на содержание этих учебных заведений.

Однако учебно-воспитательный процесс в этих семинариях, подчинявшихся правящим епископам, был недоступен для государственного надзора. Семинаристы воспитывались преподавателями в духе нетерпимости к схизматикам и ненависти к «москалям». Духовенство, закончившее курс в этих семинариях, отличалось политическим и религиозным фанатизмом. Во время восстания часть семинаристов ушла в отряды повстанцев. Поэтому М. Н. Муравьев поставил под государственный контроль назначение преподавателей, содержание учебного процесса, качество преподавания русского языка и методы воспитания, установленные в семинариях[566].

Одновременно с региональным чрезвычайным нормотворчеством были приняты имевшие силу закона высочайшие повеления, ограничивавшие права Римско-католической церкви в Северо-Западном крае[567].

Применение чрезвычайного административного нормотворчества было вызвано обоснованным недоверием М. Н. Муравьева к политической лояльности епископата и местного католического духовенства, часть которого участием в восстании и прозелитизмом среди православных, дискредитировала себя в качестве законопослушных христианских пастырей. Поэтому действовавшие имперские правовые нормы регламентации деятельности этого духовенства, с точки зрения безопасности государства и защиты прав «господствующей» Православной церкви, представлялись ему недостаточными и неэффективными[568].

Цель нового политического курса в отношении регионального католичества, принятого М. Н. Муравьевым, заключалась в том, чтобы с помощью чрезвычайных мер упразднить потенциальную опасность участия римско-католического духовенства в очередном сепаратистском восстании. Совокупность указанных административных и правовых мер можно определить как практику политизации государственно-католических отношений веротерпимости на территории Северо-Западного края.

Система ограничительных мер, продиктованная чрезвычайными обстоятельствами восстания, стала дополнительным административно-правовым барьером, препятствующим противоправной миссионерской и антиправительственной деятельности римско-католического духовенства. Так усилиями М. Н. Муравьева был создан новый институт непосредственного государственного надзора за римско-католическим духовенством, который получил дальнейшее развитие в период правления генерал-губернаторов К.П. фон Кауфмана и Э. Т. Баранова.

Важной составной частью государственной реконкисты стали меры по закрытию римско-католических монастырей и костелов, монашествующие и духовенство которых принимали участие в восстании. Решение о применении указанных чрезвычайных мер было принято Западным комитетом по инициативе М. Н. Муравьева. На заседаниях соединенных комитетов Царства Польского и Западного, которые состоялись 26 мая и 2 июня 1864 г., М. Н. Муравьев получил разрешение «закрыть монастыри, принимавшие участие в мятеже, с тем, чтобы здания закрываемых монастырей были приняты в распоряжение правительства для обращения их в богоугодные заведения»[569].

В июле 1864 г. на основании высочайшего повеления от 22 июня 1864 г. за участие в восстании М. Н. Муравьев приказал закрыть Датновский бернардинский монастырь, находившийся в Ковенском уезде[570]. Затем, в августе 1864 г., М. Н. Муравьев принимает решение и о закрытии в г. Вильно мужского римско-католического монастыря святых Петра и Павла, так как несколько монахов этого монастыря «принимали деятельное участие в мятеже»[571]. Активное участие приходского римско-католического духовенства в восстании стало причиной закрытия и некоторых костелов. Это были вынужденные административные меры, вызванные радикальной политической враждебностью части римско-католического клира и членов монашеских орденов, нашедшей свое конкретное проявление в восстании 1863 г.

Следует отметить, что и в отношении к Римско-католической церкви в Северо-Западном крае М. Н. Муравьев также придерживался принципов законности и справедливости. Его задачей являлось наказание только тех римско-католических священников и монашествующих, которые были виновны в вооруженном мятеже против законного российского правительства. В качестве меры такого наказания была принята практика закрытия монастырей и костелов, которые использовались римско-католическим клиром для агитации в пользу восстания или для помощи и укрытия повстанцев. Решения о закрытии таких монастырей и костелов принимались только после расследования и установления фактов нарушения закона. Ксендзов и монашествующих, чья конкретная вина не была установлена, переводили в другие приходы и монастыри с сохранением денежного содержания, получаемого ими от казны. В то же время, ксендзы, открыто выказавшие верность правительству, получали от Муравьева государственные награды[572].

Закрывались также и те монастыри и костелы, которые были построены ранее, в обход закона, или монастыри, которые содержали число монашествующих, не соответствовавшее установленным штатам. И в этом случае проводилось обязательное административное расследование[573].

Столь же последовательно, в рамках закона, осуществлялось присоединение к православию бывших униатов, записанных в число прихожан римско-католических парафий. Начавшийся при управлении М. Н. Муравьева процесс присоединения католиков к православию носил сугубо добровольный характер, так как в отношениях веротерпимости М. Н. Муравьев никогда не прибегал к административному принуждению религиозной совести[574].

Нарушение принципов добровольности при воссоединении католиков с Православной церковью началось уже позже, после того как М. Н. Муравьев покинул пост главного начальника края.

Отношение М. Н. Муравьева к Римско-католической церкви в чрезвычайных обстоятельствах восстания и военного положения, введенного в крае, не выходило за правовые рамки действовавших в империи правовых норм веротерпимости. Спровоцированная восстанием политизация отношений веротерпимости отнюдь не свидетельствовала об их упразднении, так как «свобода веры» для «иностранных исповеданий» была закреплена в «Основных государственных законах». Однако критические замечания Муравьева по поводу «так называемой веротерпимости», сделанные им в отчете императору, требуют некоторого пояснения.

Следует отметить, что М. Н. Муравьев не испытывал религиозной нетерпимости к католичеству. Он не только никогда не закрывал по собственному произволу костелов, каплиц и монастырей, но в случае действительных религиозных нужд католиков запрашивал у казны средства для ремонта костелов. Действуя на основании законодательства о веротерпимости, главный начальник края разрешил постройку и возобновление костелов: Бржозовского, Богинского, Данюшевского, Какуцишского в г. Дриссе, в Корве, Радошковичах и др. — всего, свыше 20-ти. При постройке и ремонте костелов Муравьевым иногда выдавалась субсидия из казны. Например, на окончание строительства Радошковичского костела он разрешил отпустить 4780 руб.

Как отмечает А. И. Миловидов: «Он и ксендзов преследовал и карал не за их веру, а за измену государственной присяге, за действия противогосударственные и противоправительственные. Когда же в конце 1863 г. некоторые из них, вернувшись из мятежных банд, изъявили покорность, то все они (более 30) были прощены Муравьевым, некоторые еще раньше были им отпущены на поруки прямо из тюремного заключения»[575].

«Так называемая веротерпимость», с точки зрения М. Н. Муравьева, — это практика политической беспечности прежней администрации Северо-Западного края, при которой: «римско-католической пропаганде дозволялось проникать всеми возможными путями к достижению преступной цели ополячения края, благодаря чему римско-католическому духовенству удалось в издревле русском крае обратить городское население в католичество и довольно значительную часть сельского»[576].

Следовательно, у Муравьева речь шла о явных и массовых нарушениях «правил веротерпимости», которые запрещали римско-католическому духовенству заниматься прозелитизмом среди населения, принадлежавшего к господствующей Православной церкви, и строить костелы и каплицы в обход действовавшего закона[577].

В данном случае своей непосредственной политической задачей М. Н. Муравьев считал восстановление силы закона, который запрещал католический прозелитизм и защищал законные права Православной церкви. То есть последовательное и точное применение «правил веротерпимости», которые содержались в законодательстве Российской империи[578].

В чрезвычайную государственную реконкисту, начатую «сверху» М. Н. Муравьевым, включилась «снизу» социально и религиозно активная часть православного духовенства. В качестве непосредственного субъекта реконкисты выступала русская администрация края во главе с генерал-губернатором, получившим для этого необходимые полномочия от Императора[579]. Опосредованным субъектом этой политики стало духовенство господствующей Православной церкви, интересы которого постоянно нарушались противоправным католическим прозелитизмом. Для православного духовенства впервые настало политически благоприятное время для решительного и максимального вытеснения польского католичества из местностей, традиционно населенных русским православным населением[580].

Так с 1864 г., в условиях военного положения, начался совместный административно-церковный процесс принудительного перераспределения богатой католической церковной собственности в пользу Православной церкви. Эти действия трактовались не только как заслуженное наказание за участие в мятеже, но и как восстановление исторической, религиозной и социальной справедливости, как долгожданное торжество униженного православия над высокомерной «латинской схизмой». В результате приходское православное духовенство получало не только храмы, но и жилые дома ксендзов, землю и хозяйственные постройки.

К обвинениям католического клира и мирян в политически враждебном поведении, на основании которых администрация принимала решения о закрытии костелов, монастырей и каплиц, духовенство присовокупило свои, конфессиональные. В прошениях епископата и приходского духовенства, поданных администрации, появляется универсальная формулировка о том, что существование костела или каплицы в данной местности представляет собой «соблазн» и является «вредным» для интересов Православной церкви[581]. Как правило, речь шла о проявлениях «враждебной православию и правительству латино-польской пропаганды» среди «доверчивого» православного сельского населения[582].

Эти распространенные миссионерские и этнические аргументы приобретали политическую окраску и становились столь же весомыми для судеб костелов, как и обвинения духовных лиц, монашествующих и мирян в антиправительственных мятежных действиях. Единомыслие в оценках католицизма, проявленное администрацией и частью активного православного духовенства, позволило осуществить массовую конфискацию католической церковной собственности, что существенным образом ограничило миссионерский и полонизаторский потенциал католического присутствия в крае.

Поводом для закрытия католических храмов и часовен были не только упомянутые обвинения в государственных преступлениях и противоправном прозелитизме, но и массовые переходы католиков в православие, происходившие в 1864–1868 гг., частью добровольно, частью с использованием административного ресурса. В случае, если переходил весь приход, иногда даже с ксендзом-настоятелем, или его большая часть, тогда костел закрывался и передавался в ведение Православной церкви. Иногда инициатива о закрытии костелов исходила от новообращенных в православие прихожан[583].

О том, как происходили эти события в 1865 г., писал виленский губернатор С. Ф. Панютин: «В некоторых местностях губернии костёлы, филии и часовни находятся среди почти сплошного православного населения, оказывая вредное влияние на это население, в других же значительное число поселян в отчётном году присоединилось к православию; потому признано необходимым, находящиеся в таких местностях костёлы, филии и часовни, частию закрыть, частию обратить в православные храмы. Так, закрыты 4 костёла, одна филия и 6 часовен, три костёла и 4 часовни обращены в православные церкви»[584].

Результаты этой длившейся несколько лет чрезвычайной государственно-церковной реконкисты были впечатляющими. По подсчетам Д. Сталюнаса, в пяти губерниях Северо-Западного края с 1864 г. по 1 июня 1869 г. были закрыты 377 костелов, монастырей и каплиц[585].

Участие в борьбе за независимость Польши в форме вооружённой борьбы и противоправная миссионерская деятельность отдельных групп духовенства привели к тяжёлым негативным последствиям для Римско-католической церкви как религиозного и социального института. В результате предпринятых администрацией чрезвычайных мер по закрытию костёлов и монастырей институциональные позиции католичества на территории края — религиозные, социальные, экономические и этнокультурные — к началу 70-х гг. XIX в. были значительно ослаблены[586].

Следует отметить, что политические репрессии против ксендзов за преступления против государства, закрытие костёлов, часовен и монастырей, кампания по обращению католиков в православие, то есть чрезвычайная конфессиональная политика, были продиктованы непосредственной реакцией правительства на вооруженный мятеж. Несмотря на столь впечатляющие проявления политической враждебности части католической иерархии и клира к российскому государству и православию, эта политика не исходила из общей правовой оценки Римско-католической церкви как религиозно нетерпимой или преступной политической организации.

Предпринятые меры, несмотря на их масштабы и жесткость, носили ситуативный и ограниченный характер. Они не изменили и не могли изменить легального положения Римско-католической церкви как религиозного института, продолжавшего функционировать на основе статей 44–45 «Основных государственных законов» Российской империи и действовавшего законодательства о веротерпимости. Римско-католическая церковь в России по-прежнему сохраняла правовой статус «терпимой», государственной, находившейся под покровительством императора, её духовенство и епископат получали жалованье из казны, пользовались всеми установленными законом правами и сословными привилегиями[587].

В результате действий новой русской администрации и православного духовенства, влияние Римско-католической церкви на формирование идентичности Северо-Западного края было сокращено до размеров, политически безопасных для целостности Российской империи. Процесс деколонизации, начатый М. Н. Муравьевым в форме чрезвычайной государственно-церковной реконкисты, был в основном завершен. Однако система ограничительных административных мер в отношении римско-католического духовенства, ставшая своеобразным институтом деколонизации, продолжала действовать вплоть до издания указов от 12 декабря 1904 г. и 17 апреля 1905 г.