Вильгельм Гауф – знаменитый немецкий писатель. В. Гауф работал домашним учителем и в плохую погоду рассказывал детям истории об удивительных событиях, превращениях и справедливом возмездии. Так появились сказки, ставшие знаменитыми на весь мир. Наиболее известные из них «Маленький Мук», «Карлик Нос» и «Холодное сердце» вошли в нашу книгу.
Рисунки нарисовали известные художники
Для младшего школьного возраста.
v 1.0 — конвертация из epub, доработка структуры — poRUchik
© Перевод, Коринец Ю. И., насл., 2018
© Перевод, Салье М. А., насл., 2018
© Илл., Аземша А. Н., насл., 2018
© Илл., Молоканов Ю. А., насл., 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2018
В городе Никее, на моей родине, жил человек, которого звали Маленький Мук. Хотя я был тогда мальчиком, я очень хорошо его помню, тем более что мой отец как-то задал мне из-за него здоровую трёпку. В то время Маленький Мук был уже стариком, но рост имел крошечный. Вид у него был довольно смешной: на маленьком, тощем тельце торчала огромная голова, гораздо больше, чем у других людей.
Маленький Мук жил в большом старом доме совсем один. Даже обед он себе сам стряпал. Каждый полдень над его домом появлялся густой дым; не будь этого, соседи не знали бы, жив карлик или умер. Маленький Мук выходил на улицу только раз в месяц – каждое первое число. Но по вечерам люди часто видели, как Маленький Мук гуляет по плоской крыше своего дома. Снизу казалось, будто одна огромная голова движется взад и вперёд по крыше.
Я и мои товарищи были злые мальчишки и любили дразнить прохожих. Когда Маленький Мук выходил из дому, для нас был настоящий праздник. В этот день мы толпой собирались перед его домом и ждали, пока он выйдет. Вот осторожно раскрывалась дверь. Из неё высовывалась большая голова в огромной чалме. За головой следовало всё тело в старом, полинялом халате и просторных шароварах. У широкого пояса болтался кинжал, такой длинный, что трудно было, сказать – кинжал ли прицеплен к Муку, или Мук прицеплен к кинжалу.
Когда Мук наконец выходил на улицу, мы приветствовали его радостными криками и плясали вокруг него точно шальные. Мук с важностью кивал нам головой и медленно шёл по улице, шлёпая туфлями. Туфли у него были прямо огромные – таких никто никогда раньше не видал. А мы, мальчишки, бежали за ним и кричали: «Маленький Мук! Маленький Мук!» Мы даже сочинили про него такую песенку:
Мы часто потешались над бедным карликом, и приходится сознаться, хоть мне и стыдно, что я больше всех обижал его. Я всегда норовил схватить Мука за полу халата, а раз даже нарочно наступил ему на туфлю так, что бедняга упал. Это показалось мне очень смешно, но у меня сразу пропала охота смеяться, когда я увидел, что Маленький Мук, с трудом поднявшись, пошёл прямо к дому моего отца. Он долго не выходил оттуда. Я спрятался за дверь и с нетерпением ожидал, что будет дальше.
Наконец дверь открылась, и карлик вышел. Отец проводил его до порога, почтительно поддерживая под руку, и низко поклонился ему на прощание. Я чувствовал себя не очень-то приятно и долго не решался вернуться домой. Наконец голод пересилил мой страх, и я робко проскользнул в дверь, не смея поднять голову.
– Ты, я слышал, обижаешь Маленького Мука, – строго сказал мне отец. – Я расскажу тебе его приключения, и ты, наверно, больше не станешь смеяться над бедным карликом. Но сначала ты получишь то, что тебе полагается.
А полагалась мне за такие дела хорошая порка. Отсчитав шлепков сколько следует, отец сказал:
– Теперь слушай внимательно.
И он рассказал мне историю Маленького Мука.
Отец Мука (на самом деле его звали не Мук, а Мукра) жил в Никее и был человек почтенный, но небогатый. Так же как Мук, он всегда сидел дома и редко выходил на улицу. Он очень не любил Мука за то, что тот был карлик, и ничему не учил его.
– Ты уже давно сносил свои детские башмачки, – говорил он карлику, – а всё только шалишь и бездельничаешь.
Как-то раз отец Мука упал на улице и сильно ушибся. После этого он заболел и вскоре умер. Маленький Мук остался один, без гроша. Родственники отца выгнали Мука из дому и сказали:
– Иди по свету, может, и найдёшь своё счастье.
Мук выпросил себе только старые штаны и куртку – всё, что осталось после отца. Отец у него был высокий и толстый, но карлик недолго думая укоротил и куртку и штаны и надел их. Правда, они были слишком широки, но с этим уж карлик ничего не мог поделать. Он обмотал голову вместо чалмы полотенцем, прицепил к поясу кинжал, взял в руку палку и пошёл куда глаза глядят.
Скоро он вышел из города и целых два дня шёл по большой дороге. Он очень устал и проголодался. Еды у него с собой не было, и он жевал коренья, которые росли в поле. А ночевать ему приходилось прямо на голой земле.
На третий день утром он увидел с вершины холма большой красивый город, украшенный флагами и знамёнами. Маленький Мук собрал последние силы и пошёл к этому городу.
«Может быть, я наконец найду там своё счастье», – говорил он себе.
Хотя казалось, что город совсем близко, Муку пришлось идти до него целое утро. Только в полдень он наконец достиг городских ворот. Город был весь застроен красивыми домами. Широкие улицы были полны народа. Маленькому Муку очень хотелось есть, но никто не открыл перед ним двери и не пригласил его зайти и отдохнуть.
Карлик уныло брёл по улицам, еле волоча ноги. Он проходил мимо одного высокого красивого дома, и вдруг в этом доме распахнулось окно и какая-то старуха, высунувшись, закричала:
И сейчас же двери дома открылись, и туда стали входить собаки и кошки – много-много кошек и собак. Мук подумал, подумал и тоже вошёл. Как раз перед ним вошли двое котят, и он решил не отставать от них – котята-то, уж наверно, знали, где кухня.
Мук поднялся наверх по лестнице и увидел ту старуху, которая кричала из окна.
– Что тебе нужно? – сердито спросила старуха.
– Ты звала обедать, – сказал Мук, – а я очень голоден. Вот я и пришёл.
Старуха громко рассмеялась и сказала:
– Откуда ты взялся, парень? Все в городе знают, что я варю обед только для моих милых кошек. А чтобы им не было скучно, я приглашаю к ним соседей.
– Накорми уж и меня заодно, – попросил Мук.
Он рассказал старухе, как ему пришлось туго, когда умер его отец, и старуха пожалела его. Она досыта накормила карлика и, когда Маленький Мук наелся и отдохнул, сказала ему:
– Знаешь что, Мук? Оставайся-ка ты у меня служить. Работа у меня лёгкая, и жить тебе будет хорошо.
Муку понравился кошачий обед, и он согласился. У госпожи Ахавзи (так звали старуху) было два кота и четыре кошки. Каждое утро Мук расчёсывал им шёрстку и натирал её драгоценными мазями. За обедом он подавал им еду, а вечером укладывал их спать на мягкой перине и укрывал бархатным одеялом.
Кроме кошек в доме жили ещё четыре собаки. За ними карлику тоже приходилось смотреть, но с собаками возни было меньше, чем с кошками. Кошек госпожа Ахавзи любила, точно родных детей.
Маленькому Муку было у старухи так же скучно, как у отца: кроме кошек и собак, он никого не видел.
Сначала карлику всё-таки жилось неплохо. Работы не было почти никакой, а кормили его сытно, и старуха была им очень довольна. Но потом кошки что-то избаловались. Только старуха за дверь – они сейчас же давай носиться по комнатам как бешеные. Все вещи разбросают да ещё посуду дорогую перебьют. Но стоило им услышать шаги Ахавзи на лестнице, они мигом прыг на перину, свернутся калачиком, подожмут хвосты и лежат как ни в чём не бывало. А старуха видит, что в комнате разгром, и ну ругать Маленького Мука. Пусть сколько хочет оправдывается – она больше верит своим кошкам, чем слуге. По кошкам сразу видно, что они ни в чём не виноваты.
Бедный Мук очень горевал и наконец решил уйти от старухи. Госпожа Ахавзи обещала платить ему жалованье, да всё не платила.
«Вот получу с неё жалованье, – думал Маленький Мук, – сразу уйду. Если бы я знал, где у неё спрятаны деньги, давно бы сам взял, сколько мне следует».
В доме старухи была маленькая комнатка, которая всегда стояла запертой. Муку было очень любопытно, что такое в ней спрятано. И вдруг ему пришло на ум, что в этой комнате, может быть, лежат старухины деньги. Ему ещё больше захотелось войти туда.
Как-то раз утром, когда Ахавзи ушла из дому, к Муку подбежала одна из собачонок и схватила его за полу (старуха очень не любила эту собачонку, а Мук, напротив, часто гладил и ласкал её). Собачонка тихо визжала и тянула карлика за собой. Она привела его в спальню старухи и остановилась перед маленькой дверью, которую Мук никогда раньше не замечал.
Собака толкнула дверь и вошла в какую-то комнатку; Мук пошёл за ней и застыл на месте от удивления: он оказался в той самой комнате, куда ему так давно хотелось попасть.
Вся комната была полна старых платьев и диковинной старинной посуды. Муку особенно понравился один кувшин – хрустальный, с золотым рисунком. Он взял его в руки и начал рассматривать, и вдруг крышка кувшина – Мук и не заметил, что кувшин был с крышкой, – упала на пол и разбилась.
Бедный Мук не на шутку испугался. Теперь уж рассуждать не приходилось – надо было бежать: когда старуха вернётся и увидит, что он разбил крышку, она изобьёт его до полусмерти.
Мук в последний раз оглядел комнату, и вдруг он увидел в углу туфли. Они были очень большие и некрасивые, но его собственные башмаки совсем развалились. Муку даже понравилось, что туфли такие большие, – когда он их наденет, все увидят, что он уже не ребёнок.
Он быстро скинул башмаки с ног и надел туфли. Рядом с туфлями стояла тоненькая тросточка с львиной головой.
«Эта тросточка всё равно стоит здесь без дела, – подумал Мук. – Возьму уж и тросточку кстати».
Он захватил тросточку и бегом побежал к себе в комнату. В одну минуту он надел плащ и чалму, прицепил кинжал и помчался вниз по лестнице, торопясь уйти до возвращения старухи.
Выйдя из дома, он пустился бежать и мчался без оглядки, пока не выбежал из города в поле. Тут карлик решил немного отдохнуть. И вдруг он почувствовал, что не может остановиться. Ноги у него бежали сами и тащили его, как он ни старался их задержать. Он и падать пробовал, и поворачиваться – ничего не помогало. Наконец он понял, что всё дело в его новых туфлях. Это они толкали его вперёд и не давали остановиться.
Мук совсем выбился из сил и не знал, что ему делать. В отчаянии он взмахнул руками и закричал, как кричат извозчики:
– Тпру! Тпру! Стой!
И вдруг туфли сразу остановились, и бедный карлик со всего маха упал на землю.
Он до того устал, что сразу заснул. И приснился ему удивительный сон. Он увидел во сне, что маленькая собачка, которая привела его в потайную комнату, подошла к нему и сказала:
«Милый Мук, ты ещё не знаешь, какие у тебя чудесные туфли. Стоит тебе три раза повернуться на каблуке, и они перенесут тебя, куда ты захочешь. А тросточка поможет тебе искать клады. Там, где зарыто золото, она стукнет о землю три раза, а там, где зарыто серебро, она стукнет два раза».
Когда Мук проснулся, он сразу захотел проверить, правду ли сказала маленькая собачонка. Он поднял левую ногу и попробовал повернуться на правом каблуке, но упал и больно ударился носом о землю. Он попытался ещё и ещё раз и наконец научился вертеться на одном каблуке и не падать. Тогда он потуже затянул пояс, быстро перевернулся три раза на одной ноге и сказал туфлям:
– Перенесите меня в соседний город.
И вдруг туфли подняли его на воздух и быстро, как ветер, побежали по облакам. Не успел Маленький Мук опомниться, как очутился в городе, на базаре.
Он присел на завалинке около какой-то лавки и стал думать, как бы ему раздобыть хоть немного денег. У него, правда, была волшебная тросточка, но как узнать, в каком месте спрятано золото или серебро, чтобы пойти и найти его? На худой конец, он мог бы показываться за деньги, но для этого он слишком горд.
И вдруг Маленький Мук вспомнил, что он умеет теперь быстро бегать.
«Может быть, мои туфли принесут мне доход, – подумал он. – Попробую-ка я наняться к королю в скороходы».
Он спросил хозяина лавки, как пройти во дворец, и через каких-нибудь пять минут уже подходил к дворцовым воротам. Привратник спросил его, что ему нужно, и, узнав, что карлик хочет поступить к королю на службу, повёл его к начальнику рабов. Мук низко поклонился начальнику и сказал ему:
– Господин начальник, я умею бегать быстрее всякого скорохода. Возьмите меня к королю в гонцы.
Начальник презрительно посмотрел на карлика и сказал с громким смехом:
– У тебя ножки тоненькие, как палочки, а ты хочешь поступить в скороходы! Убирайся подобру-поздорову. Я не для того поставлен начальником рабов, чтобы всякий урод надо мной потешался!
– Господин начальник, – сказал Маленький Мук, – я не смеюсь над вами. Давайте спорить, что я обгоню вашего самого лучшего скорохода.
Начальник рабов расхохотался ещё громче прежнего. Карлик показался ему до того забавным, что он решил не прогонять его и рассказать о нём королю.
– Ну ладно, – сказал он, – так уж и быть, я испытаю тебя. Ступай на кухню и готовься к состязанию. Тебя там накормят и напоят.
Потом начальник рабов отправился к королю и рассказал ему про диковинного карлика. Король захотел повеселиться. Он похвалил начальника рабов за то, что тот не отпустил Маленького Мука, и приказал ему устроить состязание вечером на большом лугу.
Принцы и принцессы услышали, какое будет вечером интересное зрелище, и рассказали своим слугам, а те разнесли эту новость по всему дворцу. И вечером все, у кого только были ноги, пришли на луг посмотреть, как будет бегать этот хвастун карлик.
Когда король с королевой сели на свои места, Маленький Мук вышел на середину луга и отвесил низкий поклон. Со всех сторон раздался громкий хохот. Уж очень этот карлик был смешон в своих широких шароварах и длинных-предлинных туфлях. Но Маленький Мук нисколько не смутился. Он с гордым видом опёрся на свою тросточку, подбоченился и спокойно ждал скорохода.
Вот наконец появился и скороход. Начальник рабов выбрал самого быстрого из королевских бегунов. Ведь Маленький Мук сам захотел этого.
Скороход презрительно посмотрел на Мука и стал с ним рядом, ожидая знака начинать состязание.
– Раз, два, три! – крикнула принцесса Амарза, старшая дочь короля, и взмахнула платком.
Оба бегуна сорвались с места и помчались как стрела. Сначала скороход немножко обогнал карлика, но вскоре Мук настиг его и опередил. Он уже давно стоял у цели и обмахивался концом своей чалмы, а королевский скороход всё ещё был далеко. Наконец и он добежал до конца и как мёртвый повалился на землю. Король и королева захлопали в ладоши, и все придворные в один голос закричали:
– Да здравствует победитель – Маленький Мук!
Маленького Мука подвели к королю. Карлик низко поклонился ему и сказал:
– О могущественный король! Я сейчас показал тебе только часть моего искусства! Возьми меня к себе на службу.
– Хорошо, – сказал король. – Я назначаю тебя моим личным скороходом. Ты всегда будешь находиться при мне и исполнять мои поручения.
Маленький Мук очень обрадовался – наконец-то он нашёл своё счастье! Теперь он может жить безбедно и спокойно.
Король высоко ценил Мука и постоянно оказывал ему милости. Он посылал карлика с самыми важными поручениями, и никто лучше Мука не умел их исполнять. Но остальные королевские слуги были недовольны. Им очень не нравилось, что ближе всех к королю стал какой-то карлик, который только и умеет, что бегать. Они то и дело сплетничали на него королю, но король не хотел их слушать. Он всё больше и больше доверял Муку и вскоре назначил его главным скороходом.
Маленького Мука очень огорчало, что придворные ему так завидуют. Он долго старался что-нибудь придумать, чтобы они его полюбили. И наконец он вспомнил про свою тросточку.
«Если мне удастся найти клад, – раздумывал он, – эти гордые господа, наверно, перестанут меня ненавидеть. Говорят, что старый король, отец теперешнего, зарыл в своём саду большие богатства, когда к его городу подступили враги. Он, кажется, так и умер, никому не сказав, где закопаны его сокровища».
Маленький Мук целыми днями ходил по саду с тросточкой в руках и искал золото старого короля.
Как-то раз он гулял в отдалённом углу сада, и вдруг тросточка у него в руках задрожала и три раза ударила о землю. Маленький Мук весь затрясся от волнения. Он побежал к садовнику и выпросил у него большой заступ, а потом вернулся во дворец и стал ждать, когда стемнеет. Как только наступил вечер, карлик отправился в сад и начал копать в том месте, где стукнула палочка.
Долго трудился Маленький Мук, и наконец его заступ ударился обо что-то твёрдое. Карлик наклонился над ямой и нащупал руками в земле какую-то железную крышку. Он поднял эту крышку и обомлел: в яме стоял большой горшок, доверху наполненный золотыми монетами.
Маленький Мук хотел вытащить горшок из ямы, но не мог: не хватило сил. Тогда он напихал в карманы и за пояс как можно больше золотых и потихоньку вернулся во дворец. Он спрятал деньги у себя в постели под периной и лёг спать довольный и радостный.
На другое утро Маленький Мук проснулся и подумал: «Теперь всё переменится и мои враги будут меня любить».
Он принялся раздавать своё золото направо и налево, но придворные стали только ещё больше ему завидовать.
Ахмед, начальник рабов, говорил:
– Он выпросил деньги у короля.
А казначей Архаз, который уже давно тайком запускал руку в королевскую сокровищницу, кричал на весь дворец:
– Карлик украл золото из королевской казны!
Чтобы наверняка узнать, откуда у Мука взялись деньги, его враги сговорились между собой и придумали такой план.
У короля был один любимый слуга, Корхуз. Он всегда подавал королю кушанья и наливал вино в его кубок. И вот как-то раз этот Корхуз пришёл к королю грустный и печальный. Король сразу заметил это и спросил:
– Что с тобой сегодня, Корхуз? Почему ты такой грустный?
– Я грустный потому, что король лишил меня своей милости, – ответил Корхуз.
– Что ты болтаешь, мой добрый Корхуз! – сказал король. – С каких это пор я лишил тебя своей милости?
– С тех пор, ваше величество, как к вам поступил ваш главный скороход, – ответил Корхуз. – Вы осыпаете его золотом, а нам, вашим верным слугам, не даёте ничего.
И он рассказал королю, что у Маленького Мука появилось откуда-то много золота и что карлик без счёту раздаёт деньги всем придворным. Король очень удивился и велел позвать к себе Архаза – своего казначея и Ахмеда – начальника рабов. Те подтвердили, что Корхуз говорит правду. Тогда король приказал своим сыщикам узнать, откуда карлик достаёт деньги.
На беду, у Маленького Мука как раз в этот день вышло всё золото, и он решил сходить в свою сокровищницу. Он взял заступ и отправился в сад. Сыщики пошли за ним, Корхуз и Архаз – тоже. Когда Маленький Мук наложил полный халат золота и хотел идти обратно, они схватили его и повели к королю.
А король не любил, когда его будили среди ночи. Он встретил своего главного скорохода злой и недовольный и спросил сыщиков:
– Где вы накрыли этого бесчестного карлика?
– Ваше величество, – сказал Архаз, – мы поймали его как раз в ту минуту, когда он зарывал это золото в землю.
– Правду ли они говорят? – спросил король карлика. – Откуда у тебя столько денег?
– Милостивый король, – простодушно ответил карлик, – я ни в чём не виноват. Когда ваши люди меня схватили и связали мне руки, я не зарывал это золото в яму, а, напротив, вынимал его оттуда.
Король решил, что Маленький Мук лжёт, и страшно рассердился.
– Несчастный! – закричал он. – Ты сначала меня обокрал, а теперь хочешь обмануть такой глупой ложью! Казначей! Правда ли, что здесь как раз столько золота, сколько не хватает в моей казне?
– В вашей казне, милостивый король, не хватает гораздо больше, – ответил казначей. – Могу поклясться, что это золото украдено из королевской сокровищницы.
– Заковать карлика в железные цепи и посадить его в башню! – закричал король. – А ты, казначей, пойди в сад, возьми всё золото, которое найдёшь в яме, и положи его обратно в казну.
Казначей исполнил приказание короля и принёс горшок с золотом в сокровищницу. Он принялся считать блестящие монетки и пересыпать их в мешки. На дне горшка казначей увидел бумажку, на которой было написано:
ВРАГИ НАПАЛИ НА МОЮ СТРАНУ. Я ЗАКОПАЛ В ЭТОМ МЕСТЕ ЧАСТЬ МОИХ СОКРОВИЩ. ПУСТЬ ЗНАЕТ ВСЯКИЙ, КТО НАЙДЁТ ЭТО ЗОЛОТО, ЧТО, ЕСЛИ ОН СЕЙЧАС ЖЕ НЕ ОТДАСТ ЕГО МОЕМУ СЫНУ, ОН ЛИШИТСЯ МИЛОСТИ СВОЕГО КОРОЛЯ.
Хитрый казначей разорвал бумажку и решил никому не говорить про неё.
А Маленький Мук сидел в высокой дворцовой башне и думал, как ему спастись. Он знал, что за кражу королевских денег его должны казнить, но ему всё-таки не хотелось рассказывать королю про волшебную трость: ведь король сейчас же её отнимет, а с нею вместе, пожалуй, и туфли. Туфли всё ещё были у карлика на ногах, но от них не было никакого проку – Маленький Мук был прикован к стене короткой железной цепью и никак не мог повернуться на каблуке.
Утром в башню пришёл палач и приказал карлику готовиться к казни. Маленький Мук понял, что надо открыть королю свою тайну. Ведь всё-таки лучше жить без волшебной палочки и даже без туфель-скороходов, чем умереть на плахе.
Он попросил короля выслушать его наедине и всё ему рассказал. Король сначала не поверил и решил, что карлик всё это выдумал.
– Ваше величество, – сказал тогда Маленький Мук, – обещайте мне пощаду, и я вам докажу, что говорю правду.
Король велел потихоньку закопать в своём саду несколько золотых монет и приказал Муку найти их. Карлику не пришлось долго искать. Как только он дошёл до того места, где было закопано золото, палочка три раза ударила о землю. Король понял, что казначей сказал ему неправду, и велел его казнить вместо Мука. А карлика он позвал к себе и сказал:
– Я обещал не убивать тебя и сдержу своё слово. Но ты, наверно, открыл мне не все твои тайны. Ты будешь сидеть в башне до тех пор, пока не скажешь мне, отчего ты так быстро бегаешь.
Бедному карлику очень не хотелось возвращаться в тёмную, холодную башню. Он рассказал королю про свои чудесные туфли, но самого главного – как их остановить – не сказал. Король решил сам испытать эти туфли. Он надел их, вышел в сад и как бешеный помчался по дорожке. Скоро он захотел остановиться, но не тут-то было. Напрасно он хватался за кусты и деревья – туфли всё тащили и тащили его вперёд. А карлик стоял и посмеивался. Ему было очень приятно хоть немного отомстить этому жестокому королю. Наконец король выбился из сил и упал на землю.
Опомнившись немного, он вне себя от ярости набросился на карлика.
– Так вот как ты обращаешься со своим королём! – закричал он. – Я обещал тебе жизнь и свободу, но если ты через двенадцать часов ещё будешь на моей земле, я тебя поймаю, и тогда уж не рассчитывай на пощаду. А туфли и тросточку я возьму себе.
Бедному карлику ничего не оставалось, как поскорей убраться из дворца. Печально плёлся он по городу, горько проклиная свою судьбу.
Страна этого короля была не очень большая, так что уже через восемь часов карлик дошёл до границы. Ему захотелось отдохнуть. Он свернул с дороги и вошёл в лес. Там он отыскал хорошее местечко около пруда, под густыми деревьями, лёг на траву и заснул.
Когда он проснулся, то почувствовал, что голоден. Над его головой, на деревьях, висели винные ягоды – спелые и сочные. Карлик взобрался на дерево, сорвал несколько ягод и с удовольствием съел их. Потом ему захотелось пить. Он подошёл к пруду, наклонился над водой и весь похолодел: из воды на него смотрела огромная голова с ослиными ушами и длинным-пре-длинным носом.
Маленький Мук в ужасе схватился за уши. Они и вправду были длинные, как у осла.
– Так мне и надо! – закричал бедный Мук. – У меня было в руках счастье, а я, как осёл, погубил его.
Он долго ходил под деревьями, всё время ощупывая свои уши, и наконец опять проголодался. Пришлось снова приняться за винные ягоды. Ведь больше есть было нечего.
Наевшись досыта, Маленький Мук поднёс руки к голове и радостно вскрикнул: вместо длинных ушей у него опять были его собственные уши. Он сейчас же побежал к пруду и посмотрелся в воду. Нос у него тоже стал такой же, как прежде.
«Как же это могло случиться?» – подумал карлик. И вдруг он сразу всё понял: первое дерево, с которого он поел ягоды, наградило его ослиными ушами, а от ягод второго они исчезли.
Маленький Мук нарвал с обоих деревьев столько ягод, сколько мог унести, и пошёл обратно в страну жестокого короля. В ту пору была весна, и ягоды считались редкостью.
Вернувшись в тот город, где жил король, Маленький Мук переоделся, чтобы никто его не мог узнать, наполнил целую корзину ягодами с первого дерева и пошёл к королевскому дворцу. Дело было утром, и перед воротами дворца сидело много торговок со всякими припасами. Мук также уселся рядом с ними. Вскоре из дворца вышел главный повар и принялся обходить торговок и осматривать их товар. Дойдя до Маленького Мука, повар увидел винные ягоды и очень обрадовался.
– Ага, – сказал он, – вот подходящее лакомство для короля! Сколько ты хочешь за всю корзину?
Маленький Мук не стал дорожиться, и главный повар взял корзину с ягодами и ушёл. Только он успел уложить ягоды на блюдо, как король потребовал завтрак. Когда на стол подали хрустальное блюдо, полное спелых ягод, все, сидящие за столом, в один голос воскликнули: «Ах!»
Король сам взялся делить ягоды. Принцы и принцессы получили по две штуки, придворным досталось по одной, а остальные король приберёг для себя – он был очень жадный и любил сладкое. Король положил ягоды на тарелку и с удовольствием принялся их есть.
– Отец, отец, – вдруг закричала принцесса Амарза, – что сделалось с твоими ушами?
Король потрогал свои уши и вскрикнул от ужаса. Уши у него стали длинные, как у осла. Нос тоже вытянулся до самого подбородка. Принцы, принцессы и придворные были немногим лучше на вид.
– Доктора, доктора скорей! – закричал король.
Сейчас же послали за докторами. Их пришла целая толпа. Они прописывали королю разные лекарства, но лекарства не помогали.
Дня через два Маленький Мук решил, что пришло время действовать. На деньги, полученные за винные ягоды, он купил себе большой чёрный плащ и высокий остроконечный колпак. Чтобы его совсем не могли узнать, он привязал себе длинную белую бороду. Захватив с собой корзину ягод со второго дерева, карлик пришёл во дворец и сказал, что может вылечить короля. Сначала ему никто не поверил. Тогда Мук предложил одному принцу попробовать его лечение. Принц съел несколько ягод, и длинный нос и ослиные уши у него пропали. Тут уж придворные толпой бросились к чудесному доктору. Но король опередил всех. Он молча взял карлика за руку, привёл его в свою сокровищницу и сказал:
– Вот перед тобой все мои богатства. Бери что хочешь, только вылечи меня от этой ужасной болезни.
Маленький Мук сейчас же заметил в углу комнаты свою волшебную тросточку и туфли-скороходы. Он принялся ходить взад и вперёд, словно разглядывая королевские богатства, и незаметно подошёл к туфлям. Мигом надел он их на ноги, схватил тросточку и сорвал с подбородка бороду. Король чуть не упал от удивления, увидев знакомое лицо своего главного скорохода.
– Злой король! – закричал Маленький Мук. – Так-то ты отплатил мне за мою верную службу? Оставайся же на всю жизнь длинноухим уродом и вспоминай Маленького Мука!
Он быстро повернулся три раза на каблуке и, прежде чем король успел сказать слово, был уже далеко…
С тех пор Маленький Мук живёт в нашем городе. Ты видишь, как много он испытал. Его нужно уважать, хоть с виду он и смешной.
Вот какую историю рассказал мне мой отец. Я передал всё это другим мальчишкам, и ни один из нас никогда больше не смеялся над карликом. Напротив, мы его очень уважали и так низко кланялись ему на улице, словно он был начальник города или главный судья.
В одном большом германском городе жил когда-то сапожник Фридрих со своей женой Ханной. Весь день он сидел у окна и клал заплатки на башмаки и туфли. Он и новые башмаки брался шить, если кто заказывал, но тогда ему приходилось сначала покупать кожу. Запасти товар заранее он не мог – денег не было.
А Ханна продавала на рынке плоды и овощи со своего маленького огорода. Она была женщина опрятная, умела красиво разложить товар, и у неё всегда было много покупателей.
У Ханны и Фридриха был сын Якоб – стройный, красивый мальчик, довольно высокий для своих двенадцати лет. Обыкновенно он сидел возле матери на базаре. Когда какой-нибудь повар или кухарка покупали у Ханны сразу много овощей, Якоб помогал им донести покупку до дому и редко возвращался назад с пустыми руками.
Покупатели Ханны любили хорошенького мальчика и почти всегда дарили ему что-нибудь: цветок, пирожное или монетку.
Однажды Ханна, как всегда, торговала на базаре. Перед ней стояло несколько корзин с капустой, картошкой, кореньями и всякой зеленью. Тут же в маленькой корзинке красовались ранние груши, яблоки, абрикосы.
Якоб сидел возле матери и громко кричал:
– Сюда, сюда, повара, кухарки!.. Вот хорошая капуста, зелень, груши, яблоки! Кому надо? Мать дёшево отдаст!
И вдруг к ним подошла какая-то бедно одетая старуха с маленькими красными глазками, острым, сморщенным от старости личиком и длинным-предлинным носом, который спускался до самого подбородка. Старуха опиралась на костыль, и удивительно было, что она вообще может ходить: она хромала, скользила и переваливалась, точно у неё на ногах были колёса. Казалось, она вот-вот упадёт и ткнётся своим острым носом в землю.
Ханна с любопытством смотрела на старуху. Вот уже без малого шестнадцать лет, как она торгует на базаре, а такой чудной старушонки ещё ни разу не видела. Ей даже немного жутко стало, когда старуха остановилась возле её корзин.
– Это вы Ханна, торговка овощами? – спросила старуха скрипучим голосом, всё время тряся головой.
– Да, – ответила жена сапожника. – Вам угодно что-нибудь купить?
– Увидим, увидим, – пробормотала себе под нос старуха. – Зелень поглядим, корешки посмотрим. Есть ли ещё у тебя то, что мне нужно…
Она нагнулась и стала шарить своими длинными коричневыми пальцами в корзине с пучками зелени, которые Ханна разложила так красиво и аккуратно. Возьмёт пучок, поднесёт к носу и обнюхивает со всех сторон, а за ним – другой, третий.
У Ханны прямо сердце разрывалось – до того тяжело ей было смотреть, как старуха обращается с зеленью. Но она не могла сказать ей ни слова – покупатель ведь имеет право осматривать товар. Кроме того, она всё больше и больше боялась этой старухи.
Переворошив всю зелень, старуха выпрямилась и проворчала:
– Плохой товар!.. Плохая зелень!.. Ничего нет из того, что мне нужно. Пятьдесят лет назад было куда лучше!.. Плохой товар! Плохой товар!
Эти слова рассердили маленького Якоба.
– Эй ты, бессовестная старуха! – крикнул он. – Перенюхала всю зелень своим длинным носом, перемяла корешки корявыми пальцами, так что теперь их никто не купит, и ещё ругаешься, что плохой товар! У нас сам герцогский повар покупает!
Старуха искоса поглядела на мальчика и сказала хриплым голосом:
– Тебе не нравится мой нос, мой нос, мой прекрасный длинный нос? И у тебя такой же будет, до самого подбородка.
Она подкатилась к другой корзине – с капустой, вынула из неё несколько чудесных, белых кочанов и так сдавила их, что они жалобно затрещали. Потом она кое-как побросала кочаны обратно в корзину и снова проговорила:
– Плохой товар! Плохая капуста!
– Да не тряси ты так противно головой! – закричал Якоб. – У тебя шея не толще кочерыжки – того и гляди, обломится, и голова упадёт в нашу корзину. Кто у нас тогда что купит?
– Так у меня, по-твоему, слишком тонкая шея? – сказала старуха, всё так же усмехаясь. – Ну, а ты будешь совсем без шеи. Голова у тебя будет торчать прямо из плеч – по крайней мере, не свалится с тела.
– Не говорите мальчику таких глупостей! – сказала наконец Ханна, не на шутку рассердившись. – Если вы хотите что-нибудь купить, так покупайте скорей. Вы у меня разгоните всех покупателей.
Старуха сердито поглядела на Ханну.
– Хорошо, хорошо, – проворчала она. – Пусть будет по-твоему. Я возьму у тебя эти шесть кочанов капусты. Но только у меня в руках костыль, и я не могу сама ничего нести. Пусть твой сын донесёт мне покупку до дому. Я его хорошо награжу за это.
Якобу очень не хотелось идти, и он даже заплакал – он боялся этой страшной старухи. Но мать строго приказала ему слушаться – ей казалось грешно заставлять старую, слабую женщину нести такую тяжесть. Вытирая слёзы, Якоб положил капусту в корзину и пошёл следом за старухой.
Она брела не очень-то скоро, и прошёл почти час, пока они добрались до какой-то дальней улицы на окраине города и остановились перед маленьким полуразвалившимся домиком.
Старуха вынула из кармана какой-то заржавленный крючок, ловко всунула его в дырочку в двери, и вдруг дверь с шумом распахнулась. Якоб вошёл и застыл на месте от удивления: потолки и стены в доме были мраморные, кресла, стулья и столы – из чёрного дерева, украшенного золотом и драгоценными камнями, а пол был стеклянный и до того гладкий, что Якоб несколько раз поскользнулся и упал.
Старуха приложила к губам маленький серебряный свисток и как-то по-особенному, раскатисто, свистнула – так, что свисток затрещал на весь дом. И сейчас же по лестнице быстро сбежали вниз морские свинки – совсем необыкновенные морские свинки, которые ходили на двух лапках. Вместо башмаков у них были ореховые скорлупки, и одеты эти свинки были совсем как люди – даже шляпы не забыли захватить.
– Куда вы девали мои туфли, негодницы! – закричала старуха и так ударила свинок палкой, что они с визгом подскочили. – Долго ли я ещё буду здесь стоять?..
Свинки бегом побежали вверх по лестнице, принесли две скорлупки кокосового ореха на кожаной подкладке и ловко надели их старухе на ноги.
Старуха сразу перестала хромать. Она отшвырнула свою палку в сторону и быстро-быстро заскользила по стеклянному полу, таща за собой маленького Якоба. Ему было даже трудно поспевать за ней, до того проворно она двигалась в своих кокосовых скорлупках.
Наконец старуха остановилась в какой-то комнате, где было много всякой посуды. Это, видимо, была кухня, хотя полы в ней были устланы коврами, а на диванах лежали вышитые подушки, как в каком-нибудь дворце.
– Садись, сынок, – ласково сказала старуха и усадила Якоба на диван, пододвинув к дивану стол, чтобы Якоб не мог никуда уйти со своего места. – Отдохни хорошенько – ты, наверно, устал. Ведь человеческие головы – не лёгкая ноша.
– Что вы болтаете! – закричал Якоб. – Устать-то я и вправду устал, но я нёс не головы, а кочаны капусты. Вы купили их у моей матери.
– Это ты неверно говоришь, – сказала старуха и засмеялась.
И, раскрыв корзинку, она вытащила из неё за волосы человеческую голову.
Якоб чуть не упал, до того испугался. Он сейчас же подумал о своей матери. Ведь если кто-нибудь узнает про эти головы, на неё мигом донесут, и ей придётся плохо.
– Нужно тебя ещё наградить за то, что ты такой послушный, – продолжала старуха. – Потерпи немного: я сварю тебе такой суп, что ты его до смерти вспоминать будешь.
Она снова свистнула в свой свисток, и на кухню примчались морские свинки, одетые как люди: в передниках, с поварёшками и кухонными ножами за поясом. За ними прибежали белки – много белок, тоже на двух ногах; они были в широких шароварах и зелёных бархатных шапочках. Это, видно, были поварята. Они быстро-быстро карабкались по стенам и приносили к плите миски и сковородки, яйца, масло, коренья и муку. А у плиты суетилась, катаясь взад и вперёд на своих кокосовых скорлупках, сама старуха – ей, видно, очень хотелось сварить для Якоба что-нибудь хорошее. Огонь под плитой разгорался всё сильнее, на сковородках что-то шипело и дымилось, по комнате разносился приятный, вкусный запах.
Наконец в горшке что-то заклокотало и забулькало, из него повалил пар, и на огонь полилась густая пена.
Тогда старуха сняла горшок с плиты, отлила из него супу в серебряную миску и поставила миску перед Якобом.
– Кушай, сынок, – сказала она. – Поешь этого супу и будешь такой же красивый, как я. И поваром хорошим сделаешься – надо же тебе знать какое-нибудь ремесло.
Якоб не очень хорошо понимал, что это старуха бормочет себе под нос, да и не слушал её – больше был занят супом. Мать часто стряпала для него всякие вкусные вещи, но ничего лучше этого супа ему ещё не приходилось пробовать. От него так хорошо пахло зеленью и кореньями, он был одновременно и сладкий, и кисловатый, и к тому же очень крепкий.
Когда Якоб почти что доел суп, свинки зажгли на маленькой жаровне какое-то куренье с приятным запахом, и по всей комнате поплыли облака голубоватого дыма. Он становился всё гуще и гуще, всё плотней и плотней окутывал мальчика, так что у Якоба наконец закружилась голова. Напрасно говорил он себе, что ему пора возвращаться к матери, напрасно пытался встать на ноги. Стоило ему приподняться, как он снова падал на диван – до того ему вдруг захотелось спать. Не прошло и пяти минут, как он и вправду заснул на диване, в кухне безобразной старухи.
И увидел Якоб удивительный сон. Ему приснилось, будто старуха сняла с него одежду и завернула его в беличью шкурку. Он научился прыгать и скакать, как белка, и подружился с другими белками и свинками. Все они были очень хорошие.
И стал Якоб, как они, прислуживать старухе. Сначала ему пришлось быть чистильщиком обуви. Он должен был смазывать маслом кокосовые скорлупки, которые старуха носила на ногах, и так натирать их тряпочкой, чтобы они блестели. Дома Якобу часто приходилось чистить туфли и башмаки, так что дело быстро пошло у него на лад.
Примерно через год его перевели на другую, более трудную должность. Вместе с несколькими другими белками он вылавливал пылинки из солнечного луча и просеивал их сквозь самое мелкое сито, а потом из них пекли для старухи хлеб. У неё во рту не осталось ни одного зуба, потому-то ей и приходилось есть булки из солнечных пылинок, мягче которых, как все знают, нет ничего на свете.
Ещё через год Якобу было поручено добывать старухе воду для питья. Вы думаете, у неё был вырыт на дворе колодец или поставлено ведро, чтобы собирать в него дождевую воду? Нет, простой воды старуха и в рот не брала. Якоб с белками собирал в ореховые скорлупки росу с цветов, и старуха только её и пила. А пила она очень много, так что работы у водоносов было по горло.
Прошёл ещё год, и Якоб перешёл служить в комнаты – чистить полы. Это тоже оказалось не очень-то лёгким делом: полы-то ведь были стеклянные – на них дохнёшь, и то видно. Якоб чистил их щётками и натирал суконкой, которую навёртывал себе на ноги.
На пятый год Якоб стал работать на кухне. Это была работа почётная, к которой допускали с разбором, после долгого испытания. Якоб прошёл все должности, от поварёнка до старшего пирожного мастера, и стал таким опытным и искусным поваром, что даже сам себе удивлялся. Чего только он не выучился стряпать! Самые замысловатые кушанья – пирожное двухсот сортов, супы из всех трав и кореньев, какие есть на свете, – всё он умел приготовить быстро и вкусно.
Так Якоб прожил у старухи лет семь. И вот однажды она надела на ноги свои ореховые скорлупки, взяла костыль и корзину, чтобы идти в город, и приказала Якобу ощипать курицу, начинить её зеленью и хорошенько подрумянить. Якоб сейчас же принялся за работу. Он свернул птице голову, ошпарил её всю кипятком, ловко ощипал с неё перья, выскоблил кожу, так что она стала нежная и блестящая, и вынул внутренности. Потом ему понадобились травы, чтобы начинить ими курицу. Он пошёл в кладовую, где хранилась у старухи всякая зелень, и принялся отбирать то, что ему было нужно. И вдруг он увидел в стене кладовой маленький шкафчик, которого раньше никогда не замечал. Дверца шкафчика была приоткрыта. Якоб с любопытством заглянул в него и видит – там стоят какие-то маленькие корзиночки. Он открыл одну из них и увидел диковинные травы, какие ему ещё никогда не попадались. Стебли у них были зеленоватые, и на каждом стебельке – ярко-красный цветочек с жёлтым ободком.
Якоб поднёс один цветок к носу и вдруг почувствовал знакомый запах – такой же, как у супа, которым старуха накормила его, когда он к ней пришёл. Запах был до того сильный, что Якоб громко чихнул несколько раз и проснулся.
Он с удивлением осмотрелся кругом и увидел, что лежит на том же диване, в кухне у старухи.
«Ну и сон же это был! Прямо будто наяву! – подумал Якоб. – То-то матушка посмеется, когда я ей всё это расскажу! И попадёт же мне от неё за то, что я заснул в чужом доме, вместо того чтобы вернуться к ней на базар!»
Он быстро вскочил с дивана и хотел бежать к матери, но почувствовал, что всё тело у него точно деревянное, а шея совсем окоченела – он еле-еле мог шевельнуть головой. Он то и дело задевал носом за стену или за шкаф, а раз, когда быстро повернулся, даже больно ударился о дверь. Белки и свинки бегали вокруг Якоба и пищали – видно, им не хотелось его отпускать. Выходя из дома старухи, Якоб поманил их за собой – ему тоже было жалко с ними расставаться, но они быстро укатили назад в комнаты на своих скорлупках, и мальчик долго ещё слышал издали их жалобный писк.
Домик старухи, как мы уже знаем, был далеко от рынка, и Якоб долго пробирался узкими, извилистыми переулками, пока не добрался до рынка. На улицах толпилось очень много народу. Где-то поблизости, наверное, показывали карлика, потому что все вокруг Якоба кричали:
– Посмотрите, вот безобразный карлик! И откуда он только взялся? Ну и длинный же у него нос! А голова – прямо на плечах торчит, без шеи! А руки-то, руки!.. Поглядите – до самых пяток!
Якоб в другое время с удовольствием сбегал бы поглядеть на карлика, но сегодня ему было не до того – надо было спешить к матери.
Наконец Якоб добрался до рынка. Он порядком побаивался, что ему попадёт от матери. Ханна всё ещё сидела на своём месте, и у неё в корзине было порядочно овощей – значит, Якоб проспал не особенно долго. Уже издали он заметил, что его мать чем-то опечалена. Она сидела молча, подперев рукой щёку, бледная и грустная.
Якоб долго стоял, не решаясь подойти к матери. Наконец он собрался с духом и, подкравшись к ней сзади, положил ей руку на плечо и сказал:
– Мама, что с тобой? Ты на меня сердишься?
Ханна обернулась и, увидев Якоба, вскрикнула от ужаса.
– Что тебе нужно от меня, страшный карлик? – закричала она. – Уходи, уходи! Я не терплю таких шуток!
– Что ты, матушка? – испуганно сказал Якоб. – Ты, наверно, нездорова. Почему ты гонишь меня?
– Говорю тебе, уходи своей дорогой! – сердито крикнула Ханна. – От меня ты ничего не получишь за твои шутки, противный урод!
«Она сошла с ума! – подумал бедный Якоб. – Как мне теперь увести её домой?»
– Мамочка, посмотри же на меня хорошенько, – сказал он, чуть не плача. – Я ведь твой сын Якоб!
– Нет, это уж слишком! – закричала Ханна, обращаясь к своим соседкам. – Посмотрите на этого ужасного карлика! Он отпугивает всех покупателей да ещё смеётся над моим горем! Говорит – я твой сын, твой Якоб, негодяй этакий!
Торговки, соседки Ханны, разом вскочили на ноги и принялись ругать Якоба:
– Как ты смеешь шутить над её горем! Её сына украли семь лет назад. А какой мальчик был – прямо картинка! Убирайся сейчас же, не то мы тебе глаза выцарапаем!
Бедный Якоб не знал, что подумать. Ведь он же сегодня утром пришёл с матерью на базар и помог ей разложить овощи, потом отнёс к старухе домой капусту, зашёл к ней, поел у неё супу, немного поспал и вот теперь вернулся. А торговки говорят про какие-то семь лет. И его, Якоба, называют противным карликом. Что же с ними такое случилось?
Со слезами на глазах побрёл Якоб с рынка. Раз мать не хочет его признавать, он пойдёт к отцу.
«Посмотрим, – думал Якоб. – Неужели и отец тоже прогонит меня? Я стану у двери и заговорю с ним».
Он подошёл к лавке сапожника, который, как все-гда, сидел там и работал, стал возле двери и заглянул в лавку. Фридрих был так занят работой, что сначала не заметил Якоба. Но вдруг случайно поднял голову, выронил из рук шило и дратву и вскрикнул:
– Что это такое? Что такое?
– Добрый вечер, хозяин, – сказал Якоб и вошёл в лавку. – Как поживаете?
– Плохо, сударь мой, плохо! – ответил сапожник, который тоже, видно, не узнал Якоба. – Работа совсем не ладится. Мне уже много лет, а я один – чтобы нанять подмастерья, денег не хватает.
– А разве у вас нет сына, который мог бы вам помочь? – спросил Якоб.
– Был у меня один сын, Якобом его звали, – ответил сапожник. – Теперь было бы ему годков двадцать. Он бы здорово поддержал меня. Ведь ему всего двенадцать лет было, а такой был умница! И в ремесле уже кое-что смекал, и красавец был писаный. Он бы уж сумел приманить заказчиков, не пришлось бы мне теперь класть заплатки – одни бы новые башмаки шил. Да уж, видно, такая моя судьба!
– А где же теперь ваш сын? – робко спросил Якоб.
– Про то один господь знает, – ответил с тяжёлым вздохом сапожник. – Вот уже семь лет прошло, как его увели от нас на базаре.
– Семь лет! – с ужасом повторил Якоб.
– Да, сударь мой, семь лет. Как сейчас помню, жена прибежала с базара, воет, кричит: уж вечер, а дитя не вернулось. Она целый день его искала, всех спрашивала, не видали ли, – и не нашла. Я всегда говорил, что этим кончится. Наш Якоб – что правда, то правда – был пригожий ребёнок, жена гордилась им и частенько посылала его отнести добрым людям овощи или что другое. Грех сказать – его всегда хорошо награждали, но я частенько говорил жене: «Смотри, Ханна! Город большой, в нём много злых людей. Как бы чего не случилось с нашим Якобом!» Так и вышло! Пришла в тот день на базар какая-то женщина, старая, безобразная, выбирала, выбирала товар и столько в конце концов накупила, что самой не отнести. Ханна, добрая душа, и пошли с ней мальчика… Так мы его больше и не видали.
– И значит, с тех пор прошло семь лет?
– Весной семь будет. Уж мы и объявляли о нём, и по людям ходили, спрашивали про мальчишку – его ведь многие знали, все его, красавчика, любили, – но сколько ни искали, так и не нашли. И женщину ту, что у Ханны овощи покупала, никто с тех пор не видал. Одна древняя старуха – девяносто уже лет на свете живёт – говорила Ханне, что это, может быть, злая колдунья Крейтервейс, что приходит в город раз в пятьдесят лет закупать провизию.
Так рассказывал отец Якоба, постукивая молотком по сапогу и вытягивая длинную вощёную дратву. Теперь наконец Якоб понял, что с ним случилось. Значит, он не во сне это видел, а вправду семь лет был белкой и служил у злой колдуньи. У него прямо сердце разрывалось с досады. Семь лет жизни у него украла старуха, а что он за это получил? Научился чистить кокосовые скорлупки и натирать стеклянные полы да всякие вкусные кушанья выучился готовить!
Долго стоял он на пороге лавки, не говоря ни слова. Наконец сапожник спросил его:
– Может быть, вам что-нибудь у меня приглянулось, сударь? Не возьмёте ли пару туфель или хотя бы, – тут он вдруг прыснул со смеху, – футляр для носа?
– А что такое с моим носом? – сказал Якоб. – Зачем мне для него футляр?
– Воля ваша, – ответил сапожник, – но будь у меня такой ужасный нос, я бы, осмелюсь сказать, прятал его в футляр – хороший футляр из розовой лайки. Взгляните, у меня как раз есть подходящий кусочек. Правда, на ваш нос понадобится немало кожи. Ведь вы, верно, частенько задеваете носом за двери.
Якоб ни слова не мог сказать от удивления. Он пощупал свой нос – нос был толстый и длинный, четверти в две, не меньше. Видно, злая старуха превратила его в урода. Вот почему мать не узнала его.
– Хозяин, – чуть не плача, сказал он, – нет ли у вас здесь зеркала? Мне нужно посмотреться в зеркало, обязательно нужно.
– Сказать по правде, сударь, – ответил сапожник, – не такая у вас наружность, чтобы было чем гордиться. Незачем вам каждую минуту глядеться в зеркало.
– Дайте, дайте мне скорей зеркало! – взмолился Якоб. – Уверяю вас, мне очень нужно. Я, правда, не из гордости…
– Да ну вас совсем! Нет у меня зеркала! – рассердился сапожник. – У жены было одно малюсенькое, да не знаю, куда она его задевала. Если уж вам так не терпится на себя посмотреть – вон напротив лавка цирюльника Урбана. У него есть зеркало, раза в два больше вас. Глядитесь в него сколько душе угодно. А затем – пожелаю вам доброго здоровья.
И сапожник легонько вытолкнул Якоба из лавки и захлопнул за ним дверь. Якоб быстро перешёл через улицу и вошёл к цирюльнику, которого он раньше хорошо знал.
– Доброе утро, Урбан, – сказал он. – У меня к вам большая просьба: будьте добры, позвольте мне посмотреться в ваше зеркало.
– Сделайте одолжение. Вон оно стоит в левом простенке! – крикнул Урбан и громко расхохотался: – Полюбуйтесь, полюбуйтесь на себя, вы ведь настоящий красавчик – тоненький, стройный, шея лебединая, руки словно у королевы, а носик курносенький, – лучше нет на свете! Вы, конечно, немножко им щеголяете, ну да всё равно, посмотрите на себя. Пусть не говорят, что я из зависти не позволил вам посмотреться в моё зеркало.
Посетители, которые пришли к Урбану бриться и стричься, оглушительно хохотали, слушая его шутки.
Якоб подошёл к зеркалу и невольно отшатнулся. Слёзы выступили у него на глазах. Неужели это он, этот уродливый карлик! Глаза у него стали маленькие, как у свиньи, огромный нос свешивался ниже подбородка, а шеи как будто и совсем не было. Голова глубоко ушла в плечи, и он почти совсем не мог её повернуть. А ростом он был такой же, как семь лет назад, – совсем маленький. Другие мальчишки за эти годы выросли вверх, а Якоб рос в ширину. Спина и грудь у него были широкие-преширокие, и он был похож на большой, плотно набитый мешок. Тоненькие коротенькие ножки едва несли его тяжёлое тело. А руки с крючковатыми пальцами были, наоборот, длинные, как у взрослого мужчины, и свисали почти до земли. Таков был теперь бедняга Якоб.
«Да, – подумал он, глубоко вздыхая, – немудрено, что ты не узнала своего сына, матушка! Не таков он был раньше, когда ты любила похвастать им перед соседками!»
Ему вспомнилось, как старуха подошла в то утро к его матери. Всё, над чем он тогда смеялся – и длинный нос, и безобразные пальцы, – получил он от старухи за свои насмешки. А шею она у него отняла, как обещала…
– Ну что, вдоволь насмотрелись на себя, мой красавчик? – спросил со смехом Урбан, подходя к зеркалу и оглядывая Якоба с головы до ног. – Честное слово, такого смешного карлика и во сне не увидишь. Знаете, малыш, я хочу вам предложить одно дело. В моей цирюльне бывает порядочно народу, но не так много, как раньше. А всё потому, что мой сосед, цирюльник Шаум, раздобыл себе где-то великана, который переманивает к нему посетителей. Ну, стать великаном, вообще говоря, уж не так хитро, а вот таким крошкой, как вы, – это другое дело. Поступайте ко мне на службу, малыш. И жильё, и пищу, и одежду – всё от меня будете получать, а работы-то всего – стоять у дверей цирюльни и зазывать народ. Да, пожалуй, ещё взбивать мыльную пену и подавать полотенце. И наверняка вам скажу, мы оба останемся в выгоде: у меня будет больше посетителей, чем у Шаума с его великаном, а вам каждый ещё на чаёк даст.
Якоб в душе очень обиделся – как это ему предлагают быть приманкой в цирюльне! – но что поделаешь, пришлось стерпеть это оскорбление. Он спокойно ответил, что слишком занят и не может взяться за такую работу, и ушёл.
Хотя тело у Якоба было изуродовано, голова работала хорошо, как прежде. Он почувствовал, что за эти семь лет сделался совсем взрослым.
«Не то беда, что я стал уродом, – размышлял он, идя по улице. – Обидно, что и отец, и мать прогнали меня прочь, как собаку. Попробую ещё раз поговорить с матерью. Может быть, она меня всё-таки узнает».
Он снова отправился на рынок и, подойдя к Ханне, попросил её спокойно выслушать, что он хочет ей сказать. Он напомнил ей, как его увела старуха, перечислил всё, что случилось с ним в детстве, и рассказал, что семь лет прожил у колдуньи, которая превратила его сначала в белку, а потом в карлика за то, что он над ней посмеялся.
Ханна не знала, что ей и думать. Всё, что говорил карлик про своё детство, было правильно, но чтобы он семь лет был белкой, этому она поверить не могла.
– Это невозможно! – воскликнула она.
Наконец Ханна решила посоветоваться с мужем.
Она собрала свои корзины и предложила Якобу пойти вместе с ней в лавку сапожника. Когда они пришли, Ханна сказала мужу:
– Этот карлик говорит, что он наш сын Якоб. Он мне рассказал, что его семь лет назад у нас украла и заколдовала волшебница…
– Ах, вот как! – сердито перебил её сапожник. – Он тебе, значит, всё это рассказал? Подожди, глупая! Я сам ему только что рассказывал про нашего Якоба, а он, вишь, прямо к тебе и давай тебя дурачить… Так тебя, говоришь, заколдовали? А ну-ка, я тебя сейчас расколдую.
Сапожник схватил ремень и, подскочив к Якобу, так отхлестал его, что тот с громким плачем выскочил из лавки.
Целый день бродил бедный карлик по городу не евши, не пивши. Ночевать ему пришлось на церковной лестнице, прямо на холодных ступеньках.
Как только взошло солнце, Якоб встал и опять пошёл бродить по улицам.
«Как же я буду жить дальше? – думал он. – Быть вывеской у цирюльника или показываться за деньги я не хочу, а мать и отец меня прогнали. Что же мне придумать, чтобы не умереть с голоду?»
И тут Якоб вспомнил, что, пока он жил у старухи, ему удалось научиться хорошо стряпать. И он решил поступить поваром к герцогу.
А герцог, правитель той страны, был известный объедала и лакомка. Он больше всего любил хорошо поесть и выписывал себе поваров со всех концов земли.
Якоб подождал немного, пока совсем рассвело, и направился к герцогскому дворцу.
Громко стучало у него сердце, когда он подошёл к дворцовым воротам. Привратники спросили его, что ему нужно, и начали над ним потешаться, но Якоб не растерялся и сказал, что хочет видеть главного начальника кухни. Его повели какими-то дворами, и все, кто его только видел из герцогских слуг, бежали за ним и громко хохотали.
Скоро у Якоба образовалась огромная свита. Конюхи побросали свои скребницы, мальчишки мчались наперегонки, чтобы не отстать от него, полотёры перестали выколачивать ковры. Все теснились вокруг Якоба, и на дворе стоял такой шум и гомон, словно к городу подступили враги. Всюду слышались крики:
– Карлик! Карлик! Видели вы карлика?
Наконец во двор вышёл дворцовый смотритель – заспанный толстый человек с огромной плёткой в руке.
– Эй вы, собаки! Что это за шум? – закричал он громовым голосом, немилосердно колотя своей плёткой по плечам и спинам конюхов и прислужников. – Не знаете вы разве, что герцог ещё спит?
– Господин, – отвечали привратники, – посмотрите, кого мы к вам привели! Настоящего карлика! Такого вы ещё, наверное, никогда не встречали.
Увидев Якоба, смотритель сделал страшную гримасу и как можно плотнее сжал губы, чтобы не рассмеяться, – важность не позволяла ему хохотать перед конюхами. Он разогнал собравшихся своей плёткой и, взяв Якоба за руку, ввёл его во дворец и спросил, что ему нужно. Услышав, что Якоб хочет видеть начальника кухни, смотритель воскликнул:
– Неправда, сынок! Это я тебе нужен, дворцовый смотритель. Ты ведь хочешь поступить к герцогу в карлики?
– Нет, господин, – ответил Якоб. – Я хороший повар и умею готовить всякие редкостные кушанья. Отведите меня, пожалуйста, к начальнику кухни. Может быть, он согласится испытать моё искусство.
– Твоя воля, малыш, – ответил смотритель, – ты ещё, видно, глупый парень. Будь ты придворным карликом, ты мог бы ничего не делать, есть, пить, веселиться и ходить в красивой одежде, а ты хочешь на кухню! Но мы ещё посмотрим. Едва ли ты достаточно искусный повар, чтобы готовить кушанья самому герцогу, а для поварёнка ты слишком хорош.
Сказав это, смотритель отвёл Якоба к начальнику кухни. Карлик низко поклонился ему и сказал:
– Милостивый господин, не нужен ли вам искусный повар?
Начальник кухни оглядел Якоба с головы до ног и громко расхохотался.
– Ты хочешь быть поваром? – воскликнул он. – Что же, ты думаешь, у нас в кухне плиты такие низенькие? Ведь ты ничего на них не увидишь, даже если поднимешься на цыпочки. Нет, мой маленький друг, тот, кто тебе посоветовал поступить ко мне поваром, сыграл с тобой скверную шутку.
И начальник кухни снова расхохотался, а за ним – дворцовый смотритель и все те, кто был в комнате. Якоб, однако, не смутился.
– Господин начальник кухни! – сказал он. – Вам, наверно, не жалко дать мне одно-два яйца, немного муки, вина и приправ. Поручите мне приготовить какое-нибудь блюдо и велите подать всё, что для этого нужно. Я состряпаю кушанье у всех на глазах, и вы скажете: «Вот это настоящий повар!»
Долго уговаривал он начальника кухни, поблёскивая своими маленькими глазками и убедительно качая головой. Наконец начальник согласился.
– Ладно! – сказал он. – Давай попробуем шутки ради! Идёмте все на кухню, и вы тоже, господин смотритель дворца.
Он взял дворцового смотрителя под руку и приказал Якобу следовать за собой. Долго шли они по каким-то большим роскошным комнатам и длинным коридорам и наконец пришли на кухню. Это было высокое просторное помещение с огромной плитой на двадцать конфорок, под которыми день и ночь горел огонь. Посреди кухни был бассейн с водой, в котором держали живую рыбу, а по стенам стояли мраморные и деревянные шкафчики, полные драгоценной посуды. Рядом с кухней, в десяти громадных кладовых, хранились всевозможные припасы и лакомства. Повара, поварята, судомойки носились по кухне взад и вперёд, гремя кастрюлями, сковородками, ложками и ножами. При появлении начальника кухни все замерли на месте, и в кухне сделалось совсем тихо; только огонь продолжал потрескивать под плитой и вода по-прежнему журчала в бассейне.
– Что заказал сегодня господин герцог к первому завтраку? – спросил начальник кухни главного заведующего завтраками – старого толстого повара в высоком колпаке.
– Его светлость изволили заказать датский суп с красными гамбургскими клёцками, – почтительно ответил повар.
– Хорошо, – продолжал начальник кухни. – Ты слышал, карлик, чего господин герцог хочет покушать? Можно ли тебе доверить такие трудные блюда? Гамбургских клёцек тебе ни за что не состряпать. Это тайна наших поваров.
– Нет ничего легче, – ответил карлик (когда он был белкой, ему часто приходилось стряпать для старухи эти кушанья). – Для супа дайте мне таких-то и таких-то трав и пряностей, сала дикого кабана, яиц и кореньев. А для клёцек, – он заговорил тише, чтобы его не слышал никто, кроме начальника кухни и заведующего завтраками, – а для клёцек мне нужны четыре сорта мяса, немножко пива, гусиный жир, имбирь и трава, которая называется «утешение желудка».
– Клянусь честью, правильно! – закричал удивлённый повар. – Какой это чародей учил тебя стряпать? Ты всё до тонкости перечислил. А про травку «утешение желудка» я и сам в первый раз слышу. С нею клёцки, наверно, ещё лучше выйдут. Ты прямо чудо, а не повар!
– Вот никогда бы не подумал этого! – сказал начальник кухни. – Однако сделаем испытание. Дайте ему припасы, посуду и всё, что требуется, и пусть приготовит герцогу завтрак.
Поварята исполнили его приказание, но когда на плиту поставили всё, что было нужно, и карлик хотел приняться за стряпню, оказалось, что он едва достаёт до верха плиты кончиком своего длинного носа. Пришлось пододвинуть к плите стул, карлик взобрался на него и начал готовить. Повара, поварята, судомойки плотным кольцом окружили карлика и, широко раскрыв глаза от удивления, смотрели, как проворно и ловко он со всем управляется.
Подготовив кушанья к варке, карлик велел поставить обе кастрюли на огонь и не снимать их, пока он не прикажет. Потом он начал считать: «Раз, два, три, четыре…» – и, досчитав ровно до пятисот, крикнул: «Довольно!»
Поварята сдвинули кастрюли с огня, и карлик предложил начальнику кухни отведать его стряпни.
Главный повар приказал подать золотую ложку, сполоснул её в бассейне и передал начальнику кухни. Тот торжественно подошёл к плите, снял крышки с дымящихся кастрюль и попробовал суп и клёцки. Проглотив ложку супа, он зажмурил глаза от наслаждения, несколько раз прищёлкнул языком и сказал:
– Прекрасно, прекрасно, клянусь честью! Не хотите ли и вы убедиться, господин дворцовый смотритель?
Смотритель дворца с поклоном взял ложку, попробовал и чуть не подскочил от удовольствия.
– Я не хочу вас обидеть, дорогой заведующий завтраками, – сказал он, – вы прекрасный, опытный повар, но такого супа и таких клёцек вам состряпать ещё не удавалось.
Повар тоже попробовал оба кушанья, почтительно пожал карлику руку и сказал:
– Малыш, ты – великий мастер! Твоя травка «утешение желудка» придаёт супу и клёцкам особенный вкус.
В это время в кухне появился слуга герцога и потребовал завтрак для своего господина. Кушанье тотчас же налили в серебряные тарелки и послали наверх. Начальник кухни, очень довольный, увёл карлика в свою комнату и хотел его расспросить, кто он и откуда явился. Но только что они уселись и начали беседовать, как за начальником пришёл посланный от герцога и сказал, что герцог его зовёт. Начальник кухни поскорее надел своё лучшее платье и отправился вслед за посланным в столовую.
Герцог сидел там, развалясь в своём глубоком кресле. Он дочиста съел всё, что было на тарелках, и вытирал губы шёлковым платком. Его лицо сияло, и он сладко жмурился от удовольствия.
– Послушай-ка, – сказал он, увидев начальника кухни, – я всегда был очень доволен твоей стряпнёй, но сегодня завтрак был особенно вкусен. Скажи мне, как зовут повара, который его готовил: я пошлю ему несколько дукатов в награду.
– Господин, сегодня случилась удивительная история, – сказал начальник кухни.
И он рассказал герцогу, как к нему привели утром карлика, который непременно хочет стать дворцовым поваром. Герцог, выслушав его рассказ, очень удивился. Он велел позвать карлика и стал его расспрашивать, кто он такой. Бедному Якобу не хотелось говорить, что он семь лет был белкой и служил у старухи, но и лгать он не любил. Поэтому он только сказал герцогу, что у него теперь нет ни отца, ни матери и что его научила стряпать одна старуха. Герцог долго потешался над странным видом карлика и наконец сказал ему:
– Так и быть, оставайся у меня. Я дам тебе в год пятьдесят дукатов, одно праздничное платье и, сверх того, две пары штанов. За это ты будешь каждый день сам готовить мне завтрак, наблюдать за тем, как стряпают обед, и вообще заведовать моим столом. А кроме того, всем, кто у меня служит, я даю прозвища. Ты будешь называться Карлик Нос и получишь звание помощника начальника кухни.
Карлик Нос поклонился герцогу до земли и поблагодарил его за милость. Когда герцог отпустил его, Якоб радостный вернулся на кухню. Теперь наконец он мог не беспокоиться о своей судьбе и не думать о том, что будет с ним завтра.
С тех пор как Карлик Нос поселился во дворце, герцог стал, можно сказать, совсем другим человеком. Прежде ему частенько случалось швырять в поваров тарелками и стаканами, если ему не нравилась их стряпня, а один раз он так рассердился, что запустил в самого начальника кухни плохо прожаренной телячьей ногой. Нога попала бедняге в лоб, и он после этого три дня пролежал в кровати. Все повара дрожали от страха, когда готовили кушанья.
Но с появлением Карлика Носа всё изменилось. Герцог теперь ел не три раза в день, как раньше, а пять раз и только похваливал искусство карлика. Всё казалось ему превкусным, и он становился день ото дня толще. Он часто приглашал карлика к своему столу вместе с начальником кухни и заставлял их отведать кушанья, которые они приготовили.
Жители города не могли надивиться на этого замечательного карлика.
Каждый день у дверей дворцовой кухни толпилось множество народу – все просили и умоляли главного повара, чтобы он позволил хоть одним глазком посмотреть, как карлик готовит кушанья. А городские богачи старались получить у герцога разрешение посылать на кухню своих поваров, чтобы они могли учиться у карлика стряпать. Это давало карлику немалый доход – за каждого ученика ему платили в день по полдуката, – но он отдавал все деньги другим поварам, чтобы они ему не завидовали.
Так Якоб прожил во дворце два года. Он был бы, пожалуй, даже доволен своей судьбой, если бы не вспоминал так часто об отце и матери, которые не узнали его и прогнали. Только это его и огорчало.
И вот однажды с ним произошёл такой случай.
Карлик Нос очень хорошо умел закупать припасы. Он всегда сам ходил на рынок и выбирал для герцогского стола гусей, уток, зелень и овощи. Как-то раз утром он пошёл на базар за гусями и долго не мог найти достаточно жирных птиц. Он несколько раз прошёлся по базару, выбирая гуся получше. Теперь уже никто не смеялся над карликом. Все низко ему кланялись и почтительно уступали дорогу. Каждая торговка была бы счастлива, если бы он купил у неё гуся.
Расхаживая взад и вперёд, Якоб вдруг заметил в конце базара, в стороне от других торговок, одну женщину, которую не видел раньше. Она тоже продавала гусей, но не расхваливала свой товар, как другие, а сидела молча, не говоря ни слова. Якоб подошёл к этой женщине и осмотрел её гусей. Они были как раз такие, как он хотел. Якоб купил трёх птиц вместе с клеткой – двух гусаков и одну гусыню, – поставил клетку на плечо и пошёл обратно во дворец. И вдруг он заметил, что две птицы гогочут и хлопают крыльями, как полагается хорошим гусакам, а третья – гусыня – сидит тихо и даже как будто вздыхает.
«Это гусыня больна, – подумал Якоб. – Как только приду во дворец, сейчас же велю её прирезать, пока она не издохла».
И вдруг птица, словно разгадав его мысли, сказала:
Якоб чуть не уронил клетку.
– Вот чудеса! – закричал он. – Вы, оказывается, умеете говорить, госпожа гусыня! Не бойся, такую удивительную птицу я не убью. Готов спорить, что ты не всегда ходила в гусиных перьях. Ведь был же и я когда-то маленькой белочкой.
– Твоя правда, – ответила гусыня. – Я не родилась птицей. Никто не думал, что Мими, дочь великого Веттербока, кончит жизнь под ножом повара на кухонном столе.
– Не беспокойтесь, дорогая Мими! – воскликнул Якоб. – Не будь я честный человек и главный повар его светлости, если до вас кто-нибудь дотронется ножом! Вы будете жить в прекрасной клетке у меня в комнате, и я стану вас кормить и разговаривать с вами. А другим поварам скажу, что откармливаю гуся особыми травами для самого герцога. И не пройдёт и месяца, как я придумаю способ выпустить вас на волю.
Мими со слезами на глазах поблагодарила карлика, и Якоб исполнил всё, что обещал. Он сказал на кухне, что будет откармливать гусыню особым способом, которого никто не знает, и поставил её клетку у себя в комнате. Мими получала не гусиную пищу, а печенье, конфеты и всякие лакомства, и как только у Якоба выдавалась свободная минутка, он тотчас же прибегал к ней поболтать.
Мими рассказала Якобу, что её превратила в гусыню и занесла в этот город одна старая колдунья, с которой когда-то поссорился её отец, знаменитый волшебник Веттербок. Карлик тоже рассказал Мими свою историю, и Мими сказала:
– Я кое-что понимаю в колдовстве – мой отец немножко учил меня своей мудрости. Я догадываюсь, что старуха заколдовала тебя волшебной травкой, которую она положила в суп, когда ты принёс ей домой капусту. Если ты найдёшь эту травку и понюхаешь её, ты, может быть, снова станешь таким же, как все люди.
Это, конечно, не особенно утешило карлика: как же он мог найти эту травку? Но у него всё-таки появилась маленькая надежда.
Через несколько дней после этого к герцогу при-ехал погостить один князь – его сосед и друг. Герцог тотчас же позвал к себе карлика и сказал ему:
– Теперь пришло время показать, верно ли ты мне служишь и хорошо ли знаешь своё искусство. Этот князь, который приехал ко мне в гости, любит хорошо поесть и понимает толк в стряпне. Смотри же, готовь нам такие кушанья, чтобы князь каждый день удивлялся. И не вздумай, пока князь у меня в гостях, два раза подать к столу одно кушанье. Тогда тебе не будет пощады. Бери у моего казначея всё, что тебе понадобится, хоть золото запечённое нам подавай, только бы не осрамиться перед князем.
– He беспокойтесь, ваша светлость, – ответил Якоб, низко кланяясь. – Я уж сумею угодить вашему лакомке-князю.
И Карлик Нос горячо принялся за работу. Целый день он стоял у пылающей плиты и без умолку отдавал приказания своим тоненьким голоском. Толпа поваров и поварят металась по кухне, ловя каждое его слово. Якоб не щадил ни себя, ни других, чтобы угодить своему хозяину.
Уже две недели гостил князь у герцога. Они ели не меньше чем по пять раз в день, и герцог был в восторге. Он видел, что его гостю нравится стряпня карлика. На пятнадцатый день герцог позвал Якоба в столовую, показал его князю и спросил, доволен ли князь искусством его повара.
– Ты прекрасно готовишь, – сказал князь карлику, – и понимаешь, что значит хорошо есть. За всё время, пока я здесь, ты ни одного кушанья не подал на стол два раза, и всё было очень вкусно. Но скажи мне, почему ты до сих пор не угостил нас «пирогом королевы»? Это самый вкусный пирог на свете.
У карлика упало сердце: он никогда не слыхал о таком пироге. Но он и виду не подал, что смущён, и ответил:
– О господин, я надеялся, что вы ещё долго пробудете у нас, и хотел угостить вас «пирогом королевы» на прощанье. Ведь это – король всех пирогов, как вы сами хорошо знаете.
– Ах, вот как! – сказал герцог и рассмеялся. – Ты ведь и меня ни разу не угостил «пирогом королевы». Наверно, ты испечёшь его в день моей смерти, чтобы последний раз побаловать меня. Но придумай на этот случай другое кушанье! А «пирог королевы» чтобы завтра был на столе! Слышишь?
– Слушаюсь, господин герцог, – ответил Якоб и ушёл, озабоченный и огорчённый.
Вот когда наступил день его позора! Откуда он узнает, как пекут этот пирог?
Он пошёл в свою комнату и стал горько плакать. Гусыня Мими увидела это из своей клетки и пожалела его.
– О чём ты плачешь, Якоб? – спросила она, и, когда Якоб рассказал ей про «пирог королевы», она сказала: – Вытри слёзы и не огорчайся. Этот пирог часто подавали у нас дома, и я, кажется, помню, как его надо печь. Возьми столько-то муки и положи ещё такую-то и такую-то приправу – вот пирог и готов. А если в нём чего-нибудь не хватит – беда невелика. Герцог с князем всё равно не заметят. Не такой уж у них разборчивый вкус.
Карлик Нос подпрыгнул от радости и сейчас же принялся печь пирог. Сначала он сделал маленький пирожок и дал его попробовать начальнику кухни. Тот нашёл, что вышло очень вкусно. Тогда Якоб испёк большой пирог и прямо из печи послал его к столу. А сам надел своё праздничное платье и пошёл в столовую смотреть, как герцогу с князем понравится этот новый пирог.
Когда он входил, дворецкий как раз отрезал большой кусок пирога, на серебряной лопаточке подал его князю, а потом другой такой же – герцогу. Герцог откусил сразу полкуска, прожевал пирог, проглотил его и с довольным видом откинулся на спинку стула.
– Ах, как вкусно! – воскликнул он. – Недаром этот пирог называют королём всех пирогов. Но и мой карлик – король всех поваров. Не правда ли, князь?
Князь осторожно откусил крохотный кусочек, хорошенько прожевал его, растёр языком и сказал, снисходительно улыбаясь и отодвигая тарелку:
– Недурное кушанье! Но только ему далеко до «пирога королевы». Я так и думал!
Герцог покраснел с досады и сердито нахмурился:
– Скверный карлик! – закричал он. – Как ты смел так опозорить своего господина? За такую стряпню тебе следовало бы отрубить башку!
– Господин! – закричал Якоб, падая на колени. – Я испёк этот пирог как полагается. В него положено всё, что надо.
– Ты лжёшь, негодяй! – закричал герцог и отпихнул карлика ногой. – Мой гость не стал бы напрасно говорить, что в пироге чего-то не хватает. Я тебя самого прикажу размолоть и запечь в пирог, урод ты этакий!
– Сжальтесь надо мной! – жалобно закричал карлик, хватая князя за полы его платья. – Не дайте мне умереть из-за горстки муки и мяса! Скажите, чего не хватает в этом пироге, чем он вам так не понравился?
– Это мало тебе поможет, мой милый Нос, – ответил князь со смехом. – Я уже вчера подумал, что тебе не испечь этого пирога так, как его печёт мой повар. В нём не хватает одной травки, которой у вас никто не знает. Она называется «чихай на здоровье». Без этой травки у «пирога королевы» не тот вкус, и твоему господину никогда не придётся попробовать его таким, каким его делают у меня.
– Нет, я его попробую, и очень скоро! – закричал герцог. – Клянусь моей герцогской честью, либо вы завтра увидите на столе такой пирог, либо голова этого негодяя будет торчать на воротах моего дворца. Пошёл вон, собака! Даю тебе сроку двадцать, четыре часа, чтобы спасти свою жизнь.
Бедный карлик, горько плача, пошёл к себе в комнату и пожаловался гусыне на своё горе. Теперь ему уже не миновать смерти! Ведь он никогда и не слыхивал о траве, которая называется «чихай на здоровье».
– Если в этом всё дело, – сказала Мими, – то я могу тебе помочь. Мой отец научил меня узнавать все травы. Будь это недели две назад, тебе, может быть, и вправду грозила бы смерть, но, к счастью, теперь новолуние, а в это время как раз и цветёт та трава. Есть где-нибудь около дворца старые каштаны?
– Да! Да! – радостно закричал карлик. – В саду, совсем близко отсюда, растёт несколько каштанов. Но зачем они тебе?
– Эта трава, – ответила Мими, – растёт только под старыми каштанами. Не будем попусту терять время и пойдём сейчас же её искать. Возьми меня на руки и вынеси из дворца.
Карлик взял Мими на руки, подошёл с ней к дворцовым воротам и хотел выйти. Но привратник преградил ему дорогу.
– Нет, мой милый Нос, – сказал он, – мне строго-настрого велено не выпускать тебя из дворца.
– Неужели мне и в саду нельзя погулять? – спросил карлик. – Будь добр, пошли кого-нибудь к смотрителю и спроси, можно ли мне ходить по саду и собирать траву.
Привратник послал спросить смотрителя, и смотритель позволил: сад ведь был обнесён высокой стеной и убежать из него было невозможно.
Выйдя в сад, карлик осторожно поставил Мими на землю, и она, ковыляя, побежала к каштанам, которые росли на берегу озера. Якоб, пригорюнившись, шёл за нею.
«Если Мими не найдёт той травки, – думал он, – я утоплюсь в озере. Это всё-таки лучше, чем дать отрубить себе голову».
Мими между тем побывала под каждым каштаном, перевернула клювом всякую былинку, но напрасно – травки «чихай на здоровье» нигде не было видно. Гусыня от горя даже заплакала. Приближался вечер, темнело, и становилось всё труднее различать стебли трав. Случайно карлик взглянул на другой берег озера и радостно закричал:
– Посмотри, Мими, видишь – на той стороне ещё один большой старый каштан! Пойдём туда и поищем, может быть, под ним растёт моё счастье.
Гусыня тяжело захлопала крыльями и полетела, а карлик во всю прыть побежал за нею на своих маленьких ножках. Перейдя через мост, он подошёл к каштану. Каштан был густой и развесистый, под ним в полутьме почти ничего не было видно. И вдруг Мими замахала крыльями и даже подскочила от радости. Она быстро сунула клюв в траву, сорвала какой-то цветок и сказала, осторожно протягивая его Якобу:
– Вот трава «чихай на здоровье». Здесь её растёт много-много, так что тебе надолго хватит.
Карлик взял цветок в руку и задумчиво посмотрел на него. От него шёл сильный приятный запах, и Якобу почему-то вспомнилось, как он стоял у старухи в кладовой, подбирая травы, чтобы начинить ими курицу, и нашёл такой же цветок – с зеленоватым стебельком и ярко-красной головкой, украшенной жёлтой каймой.
И вдруг Якоб весь задрожал от волнения.
– Знаешь, Мими, – закричал он, – это, кажется, тот самый цветок, который превратил меня из белки в карлика! Попробую-ка я его понюхать.
– Подожди немножко, – сказала Мими. – Возьми с собой пучок этой травы, и вернёмся к тебе в комнату. Собери свои деньги и всё, что ты нажил, пока служил у герцога, а потом мы испробуем силу этой чудесной травки.
Якоб послушался Мими, хотя сердце у него громко стучало от нетерпения. Он бегом прибежал к себе в комнату. Завязав в узелок сотню дукатов и несколько пар платья, он сунул свой длинный нос в цветы и понюхал их. И вдруг его суставы затрещали, шея вытянулась, голова сразу поднялась из плеч, нос стал делаться всё меньше и меньше, а ноги всё длиннее и длиннее, спина и грудь выровнялись, и он стал такой же, как все люди. Мими с великим удивлением смотрела на Якоба.
– Какой ты красивый! – закричала она. – Ты теперь совсем не похож на уродливого карлика!
Якоб очень обрадовался. Ему захотелось сейчас же бежать к родителям и показаться им, но он помнил о своей спасительнице.
– Не будь тебя, дорогая Мими, я бы на всю жизнь остался карликом и, может быть, умер бы под топором палача, – сказал он, нежно поглаживая гусыню по спине и по крыльям. – Я должен тебя отблагодарить. Я отвезу тебя к твоему отцу, и он тебя расколдует. Он ведь умнее всех волшебников.
Мими залилась слезами от радости, а Якоб взял её на руки и прижал к груди. Он незаметно вышёл из дворца – ни один человек не узнал его – и отправился с Мими к морю, на остров Готланд, где жил её отец, волшебник Веттербок.
Они долго путешествовали и наконец добрались до этого острова. Веттербок сейчас же снял чары с Мими и дал Якобу много денег и подарков. Якоб немедля вернулся в свой родной город. Отец и мать с радостью встретили его – он ведь стал такой красивый и привёз столько денег!
Надо ещё рассказать про герцога.
Утром на другой день герцог решил исполнить свою угрозу и отрубить карлику голову, если он не нашёл той травы, о которой говорил князь. Но Якоба нигде не могли отыскать.
Тогда князь сказал, что герцог нарочно спрятал карлика, чтобы не лишиться своего лучшего повара, и назвал его обманщиком. Герцог страшно рассердился и объявил князю войну. После многих битв и сражений они наконец помирились, и князь, чтобы отпраздновать мир, велел своему повару испечь настоящий «пирог королевы». Этот мир между ними так и назвали – «Пирожный мир».
Вот и вся сказка о Карлике Носе.
Если вы когда-нибудь попадёте в Швабию, то не забудьте заглянуть в Шварцвальд, что в переводе означает «Чёрный лес». Населяющие эту местность шварцвальдцы сильно отличаются от жителей остальной Германии. Они высоки, широкоплечи, у них крепкие руки и ноги.
Всё это даёт им аромат высоких елей, который они вдыхают с детства. Дышат они свободнее, нежели жители окрестных долин, и видят зорче, и характер у них твёрже, хотя и суров.
Красивее всех одеваются жители баденского Шварцвальда. Чёрные куртки, спадающие узкими складками шаровары и остроконечные шляпы, обрамлённые широкими полями, придают их внешности нечто чужеземное и вместе с тем серьёзное и даже почтенное. Все они, как правило, занимаются выделкой стекла и часов.
Поодаль от них живут шварцвальдцы с другими обычаями и привычками.
Эти шварцвальдцы торгуют лесом. Они валят и обрубают деревья и сплавляют их далеко-далеко – в Голландию: там, возле моря, хорошо знают этих шварцвальдцев с их длинными плотами. По пути они останавливаются возле городов и важно поджидают покупателей на свои брёвна. Но самые длинные стволы сбывают они голландцам за тяжёлое золото – голландцы строят из них корабли.
Сплавщики носят куртки из тёмного полотна, зелёные, в ладонь шириной, помочи через грудь и штаны из чёрной кожи. Из кармана штанов всегда выглядывает латунная линейка – отличительный знак сплавщика.
Но более всего гордятся они своими огромными сапогами. Таких высоких сапог нет ни в одном уголке земли! Сапоги эти натягиваются выше колен, и сплавщики могут бродить в них по глубокой воде.
Таковы обитатели Шварцвальда.
Ещё недавно все они верили в лесных духов. И духи эти тоже одевались по-разному. Уверяли, например, что маленький стеклянный человечек, добрый лесной гном ростом в три человеческих ступни, не показывается иначе как в островерхой шляпе с широкими полями, кафтане, шароварах и красных чулках. Зато Голландец-Михель, широкоплечий великан, ходит в одежде сплавщика. Говорят, что на его сапоги ушла не одна бычья шкура. «Они такие огромные, что обыкновенный человек влезет в них с головой!» – утверждают шварцвальдцы.
С этим Голландцем-Михелем и со стеклянным человечком связана одна очень странная история. О ней я и хочу вам рассказать.
Жила в Шварцвальде вдова – фрау Барбара Мунк. Муж её был угольщиком, и, когда он умер, вдова стала приучать к этому ремеслу своего шестнадцатилетнего сына.
Как у всякого угольщика, у Петера хватало времени на размышления. И когда он сидел один у потрескивавшего костра, лесная тишина и огромные деревья настраивали его на грустные мысли.
Он словно видел отца сидящим возле дымного костра, где выжигались угли, видел отца чёрным, покрытым сажей, вызывающим у людей отвращение.
В сердце к нему закрадывалась непонятная тоска. Что-то удручало его, злило – он сам не мог понять что!
Наконец Петер понял: звание угольщика – вот что его так угнетало.
– Чёрный нелюдимый угольщик! Нищенская жизнь! – шептал он себе под нос. – Как уважают все стеклоделов, часовщиков, даже музыкантов в воскресный вечер!
Сплавщики леса тоже вызывали у Петера зависть. Увешанные серебряными побрякушками, в богатых одеждах, сидели они в трактире, протянув ноги, и наблюдали за танцующими. Они курили тонкие кёльнские трубки и роняли сквозь зубы заковыристые голландские словечки. Когда Петер на них смотрел, они казались ему самыми счастливыми людьми на земле!
Особенно поражали его трое, – Петер не знал, кому из них больше завидовать.
Один из них был толстяк с красным лицом. Он считался первым богачом в округе и был очень везучим. Звали его Толстый Езехиль. Два раза в год сплавлял он свой лес в Амстердам и каждый раз продавал его дороже всех.
Второй был самым длинным и худым человеком во всём Шварцвальде. Его прозвали Долговязый Шаркун.
В тесном трактире Долговязый занимал больше места, нежели четверо каких-нибудь толстяков. Потому что он всегда клал локти на стол. Или залезал с ногами на лавку. И никто ему никогда не перечил, потому что он был тоже баснословно богат.
Третий был красивый молодой человек. Он лучше всех танцевал, и поэтому его прозвали Королём Танцев.
«Если бы я был богатым, как Толстый Езехиль, или смелым и сильным, как Долговязый Шаркун, или таким известным, как Король Танцев!.. – думал Петер. – И где они только деньги берут?!»
Когда жив был отец Петера, к ним в гости часто приходили бедняки. Они подолгу беседовали с отцом о том, кто и как разбогател. В разговорах то и дело поминался Стеклянный человечек, живущий в лесу. Петер даже знал начало заклинания, на которое этот гном откликается.
Начиналось оно так:
Дальше, как Петер ни напрягал свою память, он ничего не мог вспомнить.
Один раз Петер навёл на разговор об этом свою мать, но и она помнила только то, что знал сам Петер. И ещё она сказала, что Стеклянный гном показывается только тем, кто родился в воскресенье, в полдень. Петеру гном наверное показался бы, потому что он родился в воскресенье, ровно в двенадцать часов дня.
Бедный Петер! Когда он об этом узнал, он страшно обрадовался и возгордился.
Знать начало заклинания, да ещё быть рождённым в воскресенье, – разве этого недостаточно, чтобы увидеть Стеклянного человечка?
И вот однажды, продав свои угли, надел он отцовскую куртку, новые красные чулки и воскресную шляпу, взял свою длинную палку и простился с матерью.
– Мне нужно в город, – солгал он.
На самом деле он отправился не в город, а к Большому Еловому Холму. Холм этот – самое высокое место в Шварцвальде. В те времена далеко вокруг не было ни одной деревни, ни одной хижины.
Петеру было жутко в этом лесу – здесь не слышно было человеческих шагов, даже птицы избегали этого места.
Угольщик Петер достиг вершины Елового Холма и стоял теперь под высокой, необъятной елью. За такую ель голландские корабельщики отвалили бы у себя дома не одну сотню гульденов.
«Где-то здесь, наверное, и живёт Хозяин лесных кладов», – подумал Петер.
Он снял шляпу, отвесил перед елью глубокий поклон, откашлялся и произнёс дрожащим голосом:
– Приятного вечера, господин гном!
Ответа не последовало. Вокруг была гробовая тишина.
«Надо прочесть заклинание», – подумал Петер и забормотал:
Тут Петер со страхом заметил мелькнувшую за стволом маленькую стеклянную фигурку. Ему показалось, что он узнал волшебного гнома: узнал чёрный кафтанчик, красные чулочки, шляпу – всё точь-в-точь как люди говорили, даже бледное умное личико гнома померещилось ему в темноте… Но – ах! – как скоро оно появилось, это странное стеклянное существо, так же скоро и исчезло.
– Господин гном! – крикнул, помешкав, Петер. – Будьте любезны, покажитесь! Господин Стеклянный гном! Если вы думаете, что я вас не видел, то вы глубоко ошибаетесь! Я видел, как вы выглядывали из-за дерева!
Но Петер опять не дождался ответа. Ему, правда, послышался хриплый смешок, но потом всё стихло.
– Погоди, малютка! – крикнул Петер, позабыв страх. – Попадёшься ты мне! – и ловко прыгнул в чащу за деревом…
Но не было там никакого гнома, только белочка прошмыгнула вверх по стволу ели.
Петер покачал головой. Гном почти у него в руках! Надо вспомнить конец заклинания, и гном появится. Но сейчас Петер напрасно смотрел во все стороны: ничего особенного он не заметил.
Белочка опять выглянула из-под нижних ветвей ели, то ли подбадривая Петера, то ли подсмеиваясь над ним. Это была очень странная белка! То Петеру казалось, что у неё человеческая голова в шляпе с широкими полями, то он видел, что это совсем другая белка, зато в красных чулочках и чёрных туфлях… Короче, это было забавное существо!
Быстрыми шагами пошёл Петер прочь. Темнота под елями всё сгущалась и сгущалась, и деревья выстраивались всё теснее, и ему стало так страшно, что он пустился бежать. Только услышав вдалеке собачий лай и заметив огонёк хижины между деревьев, он опять немного успокоился. Когда же он подошёл ближе и увидел людей, сидевших внутри, Петер понял, что побежал со страха совсем не в ту сторону: он попал в другую часть Шварцвальда – к сплавщикам.
Люди, которые жили в этой хижине, были дровосеками. В хижине сидели: старик, его сын и взрослые внуки, Петер попросил у них ночлега, и они его хорошо приняли, даже не спросив, как его зовут, угостили яблочным вином, а когда стемнело, зажарили на ужин глухаря – лучшее шварцвальдское блюдо.
Когда ужин окончился, хозяйка и её дочери уселись со своими прялками вокруг большой лампы, огонь в ней поддерживали мальчики.
Старик, сын и гость курили, поглядывая на женщин, а мальчики резали из дерева ложки и вилки.
Снаружи выла буря, свистел ветер, там и тут слышались порой громкие удары, – казалось, что ломались и падали с треском огромные деревья.
Бесстрашные мальчики хотели бежать в лес, взглянуть на это зрелище, но старик удержал их строгим взглядом и окриком.
– Никому не советую высовывать носа, – добавил он. – Кто сейчас выйдет из дому, назад не вернётся! Сегодня Голландец-Михель вырубает себе в лесу весло.
Мальчики с любопытством уставились на деда. Они, конечно, не раз уже слышали рассказы о Михеле, но сейчас опять попросили деда рассказать какую-нибудь историю. Петер тоже спросил:
– Кто же он есть, этот самый Михель?
– Он хозяин здешнего леса, – начал старик, – и если вы в ваши годы этого не знаете, то я заключаю, что вы не из наших мест. Я расскажу вам о Михеле всё, что знаю, вернее, так, как о том повествует предание…
Старик раскурил свою трубку и задумался.
– Сто лет тому назад или больше, – начал он, – жил в этих местах один богатый сплавщик, у которого много было работников. Он вёл свою торговлю по далёким путям, вниз по всему Рейну, и дело его шло хорошо. Один раз постучался в его дверь человек, каких он раньше не видывал. Парень был одет, как все сплавщики, но был на несколько голов выше, – трудно было поверить, что существуют подобные великаны!
Он пришёл наниматься на работу. Хозяин, видя, что это человек сильный, годный поднимать тяжести, сговорился с ним о цене, и они ударили по рукам. И действительно, таких работяг, как этот Михель – а это был он, – у хозяина ещё никогда не было. На валке деревьев он работал за четверых, а когда шестеро работников поднимали бревно с одного конца, он один поднимал с другого. Поработав, однако, с полгода, Михель опять пришёл к хозяину. «Я уже достаточно порубил здесь деревьев! – сказал он. – Хочу теперь посмотреть, куда мои стволы уплывают… Пустите-ка меня на плоты!»
«Пусть будет по-твоему», – ответил хозяин.
Сказано – сделано: плот, на котором Михель должен был отбыть по реке, состоял из восьми звеньев и связан был из самых больших брёвен. И что же вы думаете? Накануне вечером Михель притащил к воде ещё восемь стволов, таких длинных и толстых, каких никто никогда не видывал. Каждое дерево он нёс как пушинку! Все просто ахнули! Никто до сих пор не знает, где он их срубил. У хозяина сердце радовалось, когда он на это смотрел, ибо он тотчас подсчитал в уме, сколько эти брёвна будут стоить. Михель же сказал: «На этих брёвнах поплыву я. Потому что ваши прутики меня не выдержат». Хозяин хотел было подарить ему пару новых сапог, но Михель отшвырнул их в сторону и вытащил свои – такие огромные, каких ещё никто не видывал. Мой дедушка говорил, что они весили по сто фунтов каждый!
Плот отчалил. И если раньше удивлялись дровосеки, то теперь пришла очередь изумляться плотогонам. Все думали, что тяжёлый плот Михеля будет ползти еле-еле. Но как только вышли в большую реку, плот Михеля полетел как стрела! Так плотогоны быстро доплыли до города Кёльна на Рейне, где они обычно продавали свои плоты. И тут Михель сказал: «Хорошие же вы купцы! Вы думаете, что кёльнцам самим нужен весь ваш лес? Как бы не так! Они покупают у вас по дешёвке, чтобы продать втридорога в Голландию. Нам надо быть похитрее: сбудем здесь всю мелочь, а на больших брёвнах поплывём дальше. В Голландии мы продадим их намного дороже и лишние деньги положим в карман».
Так говорил коварный Михель, и всем эти слова понравились. Одним потому, что они хотели попасть в Голландию, другим – из-за денег.
И поплыли они дальше вниз по Рейну, и Михель правил плотом и быстро привёл их в Роттердам – главный город Голландии. Здесь им предложили за брёвна вчетверо больше, чем обычно, и особенно много денег отвалили за огромные деревья Михеля. Когда шварцвальдцы увидели столько золота, они от радости совсем растерялись. Делил добычу Михель: одну часть он отложил для хозяина, а три четверти поделил поровну среди всех сплавщиков. Так продолжалось несколько лет.
Когда все эти хитрости раскрылись, Михель куда-то исчез! Никто не мог его разыскать, хотя все знали, что он жив и здоров. Вот уже сто с лишним лет справляет он в лесу свою чёрную работу. Многие с его помощью страшно разбогатели… Но больше я вам ничего не скажу! А в такие вот ненастные ночи, как эта, бродит он по лесу и выбирает себе самые лучшие деревья. Толстенную ель он перешибает топором, как тростинку! Мой отец это сам видел. В полночь стаскивает он деревья к реке, строит из них плот и плывёт со своими людьми в Голландию.
Вот это и есть сказание о Голландце-Михеле. Всё это сущая правда. Правда и то, что всё зло в Шварцвальде идёт от него. О! – вздохнул старик. – Этот Михель может сделать вас богатым! Но я не хотел бы иметь с ним ничего общего. Ни за какие деньги не захотел бы я оказаться в шкуре Толстого Езехиля или Долговязого Шаркуна… Говорят, что Король Танцев тоже продался Михелю…
Старик замолчал. Буря тем временем улеглась, и девушки робко вышли.
Хозяин бросил Петеру на печь мешок сухих листьев вместо подушки и пожелал ему спокойной ночи.
Никогда не видал Петер таких тяжёлых снов, как в эту ночь. То ему снилось, что мрачный великан с грохотом растворяет окно и протягивает Петеру мешок золотых монет. То ему снился маленький Стеклянный гном верхом на зелёной бутылке. Опять слышался Петеру хриплый смешок, раздававшийся в лесу под деревом. То он слышал, как кто-то нашёптывает ему в левое ухо: «Золото, золото, в Голландии много золота!» То звенела в правом ухе песенка о Стеклянном гноме, и нежный голос шептал: «Глупый угольщик! Глупый Петер! Не можешь найти рифму к слову «корнями»! Ты же родился в воскресенье, ровно в двенадцать! Ищи рифму, глупый Петер, ищи рифму!»
Утром, когда Петер проснулся с первым лучом солнца, сон показался ему знаменательным. Петер присел к столу и задумался. Ночные голоса всё ещё звучали у него в ушах. «Ищи рифму, глупый Петер, ищи рифму!» – повторял он про себя и тёр пальцами лоб, но рифма не приходила.
Так он сидел и думал, мрачно глядя перед собой. Вдруг он увидел в окне трёх парней. Они шли мимо хижины, направляясь в лес, и один из них напевал:
Песня молнией ударила Петеру в уши. Он резко вскочил и бросился наружу, потому что плохо расслышал последнее слово.
Догнав парней, он грубо схватил одного из них за руку:
– Стой, друг! Какая у вас там рифма на слово «корнями»? Повтори-ка, что ты пел?
– А тебе-то что за дело? – ответил шварцвальдец. – Пою, что мне нравится! Пусти руку, а не то…
– Нет, ты должен повторить мне последнее слово! – вне себя крикнул Петер, схватив парня ещё крепче.
Двое других кинулись на Петера с кулаками. Они так намяли ему бока, что он упал.
– Ну, получил своё? – рассмеялись юноши. – Не попадайся нам больше на этой дороге!
– Ах! Постараюсь! – вздохнул Петер. – Но раз уж вы поколотили меня, скажите, будьте добры, что пел этот парень!
Юноши опять засмеялись, подтрунивая над Петером. А тот, который пел песню, повторил её, и они пошли дальше, смеясь и напевая.
– Ага! Так, значит, «глазами»! – прошептал побитый бедняк, с трудом поднимаясь на ноги. – «Корнями – глазами»! Теперь-то я с тобой поговорю, маленький гном!
Петер вернулся в хижину, разыскал свою шляпу и палку, простился с хозяевами и пустился в обратный путь – к Еловому Холму. Медленно и задумчиво шёл он своей дорогой, бормоча заклинание и стараясь вспомнить последнюю строчку.
Тут Петер запинался.
– Та-та-та-та-та… глазами! – шептал он. – Что там было вместо «та-та»? Рифму я нашёл, теперь осталось вспомнить всю строчку.
И Петер опять начинал сначала.
Лес вокруг становился всё гуще и гуще. Петер опять подходил к заколдованному месту…
И вдруг он подпрыгнул от радости! Вспомнил! Он вспомнил всё заклинание до конца!
Как раз в этот момент перед Петером вырос громадный человек в одежде сплавщика. В руках у него была дубина величиной с корабельную мачту!
Петер Мунк съёжился.
– Голландец-Михель! – прошептал он, глядя на великана, безмолвно шагавшего рядом.
Петер в страхе покосился на огромную фигуру. Но великан молчал. На Михеле были высокие сапоги поверх кожаных штанов и полотняная куртка – всё это было знакомо Петеру по рассказам старика.
– Петер Мунк, что ты делаешь тут, на Холме? – спросил наконец великан глухим грозным голосом.
– Доброе утро, земляк! – ответил Петер, стараясь казаться спокойным, хотя сам весь дрожал. – Иду домой через этот вот лес…
– Петер Мунк! – повысил голос великан, взглянув на Петера колючим взглядом, – Твоя дорога проходит совсем не здесь!
– Ну, не совсем здесь, – ответил, робея, Петер, – но сегодня жарко, вот я и подумал, что в этой роще идти будет прохладней…
– Не ври, угольщик! – прорычал Голландец-Михель грохочущим басом. – Ты думаешь, я не видел, как ты клянчил милостыню у гнома? Глупо это было с твоей стороны, – добавил он мягко. – Хорошо, что ты забыл заклинание. Он скряга, этот малютка гном, и много тебе не даст. А если что и получишь, сам не обрадуешься! Такой красивый парень, как ты, мог бы заняться чем-нибудь поинтересней, нежели возиться с углями. Другие вон сорят деньгами, а у тебя небось и гроша нет! Нищенская жизнь!
– Это так! – вздохнул Петер. – Ваша правда: жизнь у меня нищенская!
– Ну, а мне ничего не стоит человеку помочь! Я уже многих вызволял из беды – не ты первый, не ты последний! Скажи: сколько тебе надо на первый случай? Говори, не стесняйся!
И с этими словами Михель тряхнул свой огромный карман – монеты зазвенели, как во сне, который снился Петеру ночью. Сердце у Петера замерло, ему стало и жарко и холодно – вряд ли Михель предлагал ему деньги просто так, из сострадания. Петеру вспомнились таинственные намёки старика.
– Благодарю вас, господин! Я уже кое-что слышал о вас… Мне ничего не надо! – крикнул Петер и кинулся со всех ног в чащу.
Но лесной дух не отставал; огромными шагами преследовал он Петера, угрожающе бормоча:
– Ещё пожалеешь, Петер! Ещё придёшь, по глазам твоим вижу!
Но Петер помчался ещё быстрее. Впереди он увидел небольшой овраг – это была граница владений Михеля.
Отчаянным прыжком преодолел Петер овраг и побрёл дальше, дрожащий и обессиленный.
Тропа становилась каменистой, всё более диким казался лес, и вскоре Петер подошёл к высокой сказочной ели.
Как и вчера, отвесил он перед елью глубокий поклон невидимому гному и начал:
– Не совсем точно, Петер! – раздался рядом тонкий и нежный голосок. – Но бог с тобой! Нравишься ты мне, угольщик!
Петер оглянулся. Под ёлкой увидел он маленького старичка в чёрном кафтанчике и широкополой шляпе, в красных чулках и туфлях. У гнома было тонкое доброе личико и борода – нежная, как паутина! Он курил! Странно было видеть, как он пыхтит голубой стеклянной трубочкой. Петер приблизился и с удивлением увидел, что и платье, и туфли, и шляпа тоже были из разноцветного стекла! Но стекло было гибким, словно ещё горячим: оно колыхалось при каждом движении маленького гнома.
– Ты встретил этого грубияна, Голландца-Михеля? – спросил, кашляя, старичок.
– Да, господин гном, – низко поклонился Петер. – Это было страшно. Я, собственно, пришёл к вам за советом. Мне очень плохо живётся. Чего я в жизни добьюсь, оставаясь угольщиком? Я молод, из меня могло бы получиться что-нибудь лучшее! Я часто смотрю на других: за короткое время они многого добились! Взять хотя бы Толстого Езехиля или Короля Танцев!..
– Петер! – прервал его старый гном. – Не говори мне о них! Лишь сейчас они кажутся счастливыми. Их ждут несчастья, большие несчастья! Не забывай своё ремесло. Не хочется мне думать, что тебя привела ко мне любовь к безделью!
Петер покраснел.
– Нет, – сказал он. – Бездельником я не буду! Я знаю, что это к хорошему не приведёт. Но я думаю, вы не обидитесь на меня за то, что другие занятия нравятся мне больше, нежели моё. Ведь угольщик не бог весть что такое! Хорошо быть стеклоделом или сплавщиком! Их все уважают!
– Всё это гордыня, Петер! – воскликнул маленький Хозяин леса. – И чванство! Странные вы существа – люди! Редко кто бывает доволен своей работой! Был бы ты стекольщиком – захотел бы быть сплавщиком. А был бы сплавщиком – захотел бы стать лесничим или ещё кем-нибудь… Но так и быть, – добавил он ласково, – если ты обещаешь, что будешь прилежно работать, я подыщу тебе что-нибудь получше…
Петер радостно улыбнулся.
– Я помогаю всем, родившимся в воскресенье, – продолжал старичок, – если они меня, конечно, разыщут… Я могу исполнить три твоих желания, Петер! Первые два – любые, а третье, если оно окажется глупым, – я могу от него отказаться… Так что пожелай себе чего-нибудь! Но – Петер! – что-нибудь хорошее, полезное…
– Ура! – крикнул Петер. – Вы действительно добрый гном! Моя самая-самая заветная мечта… – Петер на секунду остановился, радостно улыбаясь, потом выпалил одним духом – Иметь всегда столько денег, сколько лежат в кармане Толстого Езехиля, и танцевать не хуже Короля Танцев!
– Глупец! – рассердился гном. – Что у тебя за жалкие желания! Какая польза тебе и твоей матери от танцев? Что толку в деньгах, если ты их проиграешь в трактире? Пожелай ещё что-нибудь, но – смотри! – что-нибудь разумное…
Петер задумчиво почесал за ухом.
– Ну, тогда… тогда я хочу иметь стекольный завод, самый лучший в Шварцвальде! Со всем, что к нему полагается!
– И всё? – озабоченно спросил маленький гном. – Подумай, Петер!
– Ну, добавьте ещё пару лошадок и… и колясочку…
– О глупый, глупый угольщик Петер! – крикнул гном и в сердцах ударил по стволу стеклянной трубочкой. – Ну ладно, ладно, не печалься! Может быть, всё и обойдётся. Второе твоё желание не такое уж глупое: хороший завод хозяина прокормит.
– Но, господин гном, – возразил Петер, – у меня же осталось ещё третье желание!
– Нет, Петер! На сегодня хватит. Ты ещё не раз попадёшь в трудное положение и рад будешь иметь в запасе ещё одно желание. А теперь иди домой… – Гном вытащил из кармана туго набитый мешочек. – Вот здесь две тысячи гульденов. Этого тебе хватит. Но не вздумай прийти за деньгами ещё раз… Теперь слушай! Три дня тому назад умер старый Винкфриц. Ему принадлежал большой стекольный завод в Нижнем лесу. Сходи туда, поторгуйся и купи этот завод. Хозяйничай благоразумно, будь прилежен. Я иногда буду навещать тебя и помогать тебе словом и делом…
Пожав Петеру руку, Стеклянный гном дал ему ещё несколько советов на прощание. Разговаривая, гном всё сильнее и сильнее попыхивал трубочкой, обволакиваясь облаком дыма.
Сине-белый дым пахнул нежным голландским табаком. Когда облака дыма рассеялись, рядом с Петером никого не было…
Вернувшись из леса, Петер Мунк быстро сторговался с наследниками Винкфрица. Он оставил на заводе старых рабочих и велел плавить стекло день и ночь.
Вначале ему там всё очень понравилось. Не спеша отправлялся он на завод несколько раз в день, обходил с достоинством все цеха – руки в карманах, – во всё совал свой нос, обо всём расспрашивал, в ответ на это рабочие частенько посмеивались. Больше всего Петер любил смотреть, как выдувают стекло. Иногда он и сам принимался за дело и выдувал из стекла самые замысловатые фигуры. Но скоро ему всё это надоело, и он стал приходить на завод один раз в день, потом один раз в два дня, наконец, раз в неделю. Рабочие теперь делали что хотели, и всё пошло через пень колоду. А Петер зачастил в трактир. Отправился он туда в первое же воскресенье после свидания с гномом. Король Танцев уже вовсю скакал там по половицам, а Толстый Езехиль сидел за столом для игры в кости. Петер быстро сунул руку в карман: он хотел проверить, сдержал ли гном своё слово. И действительно, карман Петера был набит серебром и золотом! А ноги дёргались и зудели – им хотелось пуститься в пляс.
Когда окончился первый танец и начался второй, Петер встал со своей девушкой в первом ряду танцующих, рядом с Королём Танцев. И когда тот подпрыгивал на три вершка, Петер взлетал на четыре, а когда тот выделывал ногами какое-нибудь удивительное и грациозное па, Петер выкидывал ногами такие фокусы, что зрители просто из себя выходили от восторга. Когда же в трактире разнёсся слух, что Петер купил завод, и все увидели, как он швыряет музыкантам деньги, удивлению не было конца.
Одни решили, что он нашёл в лесу клад, другие – что он получил наследство; так или иначе, но все прониклись к нему уважением. И всё из-за денег! И хотя он проиграл в тот вечер целых двадцать гульденов, в кармане у него всё так же звенели и побрякивали монеты. Словно их там вовсе не убавилось!
Когда Петер увидел, как его теперь все уважают, он просто одурел от радости.
Король Танцев был теперь посрамлён новым танцором – Королём Танцев называли Петера. Он затмил самых богатых игроков: никто не отваживался столько проигрывать. Но чем больше Петер терял, тем больше и выигрывал. Его желание исполнялось в точности. Он хотел иметь в кармане столько денег, сколько есть у Толстого Езехиля, а именно Езехилю он всё и проигрывал.
Вскоре Петер оставил позади всех игроков и гуляк Шварцвальда. Его уже называли не Король Танцев, а Петер-Игрок. Он играл даже в будни.
Завод свой он совсем забросил, и дела там шли всё хуже и хуже. Он велел делать как можно больше стекла, а теперь не знал, куда его сбыть.
Один раз шёл он домой из трактира. Ему было тоскливо и страшно. Он думал о неприятностях на заводе, о своём богатстве, которое шло на убыль. Вдруг он услышал сзади чьи-то шаги и увидел Стеклянного гнома. С горячностью накинулся Петер на старичка и стал обвинять того во всех своих несчастьях.
– Что мне делать с лошадью и коляской? – кричал он. – Что мне делать со всем этим стеклом? Когда я был угольщиком, мне и то было веселее! У меня не было никаких забот! А теперь я не знаю, что со мной будет! Моё имущество могут продать за долги!
– Вот как! – усмехнулся гном. – Значит, во всех несчастьях я виноват? Это твоя благодарность за мою помощь? Я предупреждал тебя: будь осторожнее! Ума-разума тебе не хватает, ума-разума!
– Какого там ума-разума! – зло крикнул Петер. – Я не глупее других и сейчас докажу тебе это! – Петер грубо схватил старичка за шиворот. – Вот! Теперь ты в моей власти! Сейчас же исполни моё третье желание! Не медля, не сходя с места, дай мне двести тысяч золотых талеров, и дом, и… ой, ай! Больно! Больно!
Петер вскрикнул и затряс обожжённой рукой: человечек вдруг превратился в горячее стекло, которое зашипело в руке Петера. И гном исчез…
Рука у Петера вспухла и покраснела. Несколько дней она болела, напоминая Петеру о его глупости. Но Петер заглушил свою совесть.
«Ну и пусть продадут завод! – сказал он себе. – Всё равно у меня останется Толстый Езехиль! Пока у него водятся деньги, они будут и у меня!»
Да, Петер! Ну, а если у Езехиля кончатся деньги? Вскоре оно так и случилось. И случай был удивительным. Вышло всё очень странно.
Как-то в воскресенье подъехал Петер к трактиру.
Завсегдатаи высунули из окон головы, и один сказал:
– Вон приехал Петер-Игрок!
А другой сказал:
– Да, Король Танцев, богатый заводчик!
А третий покачал головой:
– Разное поговаривают о его долгах! Один человек в городе говорил мне, что имущество Петера опишут!
Петер между тем слез с коляски и крикнул:
– Эй! Хозяин! Добрый вечер! Толстый Езехиль здесь?
Из трактира раздался густой бас:
– Заходи, Петер! Мы уже сидим за столом, и место тебе оставлено!
Петер вошёл в комнату, сейчас же сунул руку в карман и подумал, что Езехиль при деньгах, потому что карман Петера был полон. И он сел рядом с другими за стол, и стал играть, и то и дело выигрывал и проигрывал, и так они играли, пока не стемнело.
Петер предложил Езехилю сыграть ещё. Тот сначала не захотел, а потом сказал:
– Ну ладно! Сейчас я посчитаю деньги, и тогда бросим кости! Ставим по пяти гульденов, на меньшее я не согласен.
Он вынул свой кошель и насчитал в нём сто гульденов, и Петер понял, что столько же гульденов лежат у него в кармане – даже считать не надо было.
Но Езехиль, который раньше выигрывал, стал вдруг раз за разом проигрывать, мрачнея и ругаясь. Петер всякий раз набирал на два очка больше. Наконец Езехиль выложил на стол свои последние пять гульденов.
– Ставлю последние, – сказал он. – Но если я и эти проиграю, буду играть ещё. Ведь ты одолжишь мне из своего выигрыша, Петер?
– Сколько хочешь! – весело сказал Петер. – Хоть сто гульденов!
И Толстый Езехиль кинул кости, и выпало число пятнадцать.
– Хо! – крикнул он. – Теперь кидай ты!
Петер кинул, и выпало восемнадцать, и тут знакомый хриплый голос за его спиной произнёс:
– Всё! Это конец!
Петер оглянулся: позади стоял Голландец-Михель. Петер испуганно выронил кости. Но Толстый Езехиль не видел Михеля – великан ему не показался, – поэтому Езехиль спокойно попросил у Петера взаймы десять гульденов.
Петер опустил руку в карман – он был как в полу-сне, – в кармане денег не было… Он посмотрел в другом кармане – и там было пусто. Тогда он вывернул куртку наизнанку – ни одной монеты не выпало из неё!
Только теперь вспомнил Петер о своём первом желании: иметь всегда столько денег, сколько лежит в кармане Толстого Езехиля… Всё исчезло как дым!
Хозяин трактира и Толстый Езехиль с удивлением наблюдали, как Петер выворачивает карманы: они не хотели верить, что у Петера ничего нет. Ведь только что он выиграл сто гульденов у Езехиля! Когда же они сами пошарили в его карманах, они страшно разозлились и стали клясться, что Петер-Игрок злой колдун и чудом спровадил свои деньги домой. Петер оправдывался, но напрасно. Езехиль сказал, что расскажет об этом случае всем соседям.
Тут оба накинулись на Петера и вышвырнули его на улицу.
Уныло побрёл Петер домой. В небе не светило ни звёздочки. И всё же он различил высокую фигуру, молча шагавшую рядом.
– С тобой всё кончено, Петер! – сказал великан. – Я знал это ещё тогда, когда ты бегал к глупому карлику. Попытай-ка счастья со мной. Ты не пожалеешь об этом. Если помнишь дорогу и не боишься, то приходи завтра. Я буду на холме весь день. Позови меня…
Петер, конечно, сразу узнал великана Михеля. Но ему стало так страшно, что он ничего не ответил и побежал прямо к дому…
В понедельник утром Петер отправился на завод. Там его ждал начальник округа. Он пожелал Петеру доброго утра и спросил его строгим голосом:
– Можете вы оплатить свои долги?
Петер поник головой. Он признался, что у него ничего нет, и предоставил начальнику описывать имущество, свой дом, и двор, и завод, и конюшню, и лошадей с коляской. Всё это должно было быть продано, если Петер не заплатит долгов.
И пока начальник с судейскими обходили завод и всё записывали и оценивали, Петер подумал о том, что до леса не так уж далеко. Если ему не повезло с Маленьким, то можно попытать счастья у Большого…
И Петер побежал в лес.
Побежал так быстро, будто сам судья гнался за ним по пятам.
Когда он пробегал место, где впервые разговаривал с гномом, ему показалось, что какая-то невидимая рука пытается его остановить. Но он вырвался и побежал дальше.
Так он бежал до самой границы владений маленького гнома – до небольшого оврага, – и едва он перепрыгнул овраг и крикнул: «Михель!» – огромный сплавщик уже стоял перед ним с шестом в руках.
– Пришёл? – спросил Михель смеясь. – Ну ладно, успокойся! Все твои несчастья от этого Стеклянного карлика! Если уж дарить, то надо дарить щедро, а не как этот скряга! Идём ко мне, в мой дом! Там посмотрим, договоримся ли мы… Сойдёмся ли в цене…
«Сойдёмся ли в цене? Что я могу ему предложить? Ведь я гол как сокол! Чего он хочет?» – думал Петер, подходя к дому Михеля.
Дом этот ничем не отличался от обычных крестьянских домов. Они вошли в комнату.
Петер увидел деревянные стенные часы, огромную изразцовую печь, широкие лавки вдоль стен и кухонную утварь на полках. Михель указал ему место за просторным столом, вышел и вскоре вернулся с кувшином вина и двумя стаканами.
– Если бы у тебя и хватило сил на что-либо в жизни решиться, – сказал Михель, – твоё глупое сердце задрожало бы от страха! Во всём тебе мешает сердце, Петер. А все обиды и несчастья земли, – опять-таки сердце от них болит! Скажи, почувствовала ли что-нибудь твоя голова, когда тебя называли обманщиком и негодяем? Что у тебя, желудок, что ли, заболел, когда начальник у тебя дом отнимал? Отвечай!
– Сердце болело, – грустно сказал Петер, приложив к груди руку.
– Что заставляло тебя лезть в карман за деньгами, когда какой-нибудь нищий снимал перед тобой свою шляпу? – продолжал Михель. – Опять-таки сердце! Не глаза и не язык! Не руки и не ноги заставляли тебя это делать, а сердце! Как говорится: ты всё принимал близко к сердцу!
– Но что же делать, чтобы сердце не волнова-лось? – спросил Петер. – Я изо всех сил стараюсь заглушить его голос, а оно стучит и стучит и причиняет мне боль!
– Сам ты ничего не сделаешь! – рассмеялся Михель. – Отдай его мне, отдай мне этот трепещущий комочек, и ты увидишь, как тебе станет хорошо!
– Вам? Моё сердце? – в ужасе воскликнул Петер. – А сам я должен умереть? Никогда!
– А ну-ка взгляни вот сюда! – С этими словами Михель открыл дверь небольшой кладовки.
Сердце у Петера судорожно сжалось, но он не обратил на это внимания, потому что зрелище, открывшееся ему, было слишком странным и неожиданным.
На полках в кладовке стояло множество стеклянных банок. На банках были наклеены этикетки с именами. Петер с любопытством прочёл их…
Здесь было сердце судьи, сердце Толстого Езехиля, сердце Короля Танцев и Главного лесничего… Здесь было шесть сердец скупщиков хлеба и три сердца ростовщиков – короче, это была коллекция самых почтенных сердец округи!
– Смотри! – говорил Михель. – Все эти люди отбросили свои страхи и заботы! Ни одно из этих сердец не волнует больше своих хозяев. Они спровадили из дому беспокойного гостя и чувствуют себя прекрасно!
– Что же они носят в груди вместо сердца? – дрожащим голосом спросил Петер: у него просто голова закружилась от всего этого.
– Вот что, – сказал Михель, выдвинул ящик в шкафу и протянул Петеру… каменное сердце!
У Петера по спине забегали мурашки.
– Та-ак, – пробормотал бедняк, – мраморное сердце! Должно быть, холодно от него в груди!
– Конечно! Этакий приятный холодок… Да и зачем сердцу быть горячим? Зимой от этого тепла всё равно толку мало – лучше выпить вишнёвой наливки, – а летом, когда жарко и душно, такое сердце отлично холодит! И, как говорится, ни жалости, ни страха. Никаких глупых страданий!
– И это всё, что вы мне предлагаете? – недовольно спросил Петер, – Я-то думал получить деньги, золото, а вы мне сулите камень!
– Полагаю, что для начала тебе хватит ста тысяч гульденов? – спросил Михель. – Пустишь их удачно в оборот – станешь миллионером!
– Сто тысяч?! – радостно воскликнул Петер. – Глупое сердце! Да не колотись ты, не колотись! Сейчас я с тобой разделаюсь! – И, повернувшись к Михелю, он сказал: – Идёт! Давай камень и деньги! Забирай сердце!
– Я знал, что ты умный парень, – довольно рассмеялся Михель. – Пойдём выпьем ещё, а потом я отсчитаю тебе деньги…
И опять они сели в комнате за стол и пили, пили, пили, пока Петер не погрузился в глубокий сон…
С изумлением проснулся Петер от весёлых звуков почтового рожка.
Он увидел, что сидит в прекрасном экипаже, который катится по широкой дороге.
И когда он перегнулся через край коляски и посмотрел назад, он увидел вдали подёрнутый голубоватой дымкой густой лес Шварцвальда.
Петера охватило странное чувство: что он – это не он, а кто-то совсем другой…
Но он так ясно помнил всё, что произошло вчера… Поэтому он отбросил раздумья и крикнул:
– Я – Петер-угольщик! Я это, и никто другой! И этим всё сказано!
Но всё-таки он дивился на самого себя, дивился, что ему совсем не грустно покидать свою тихую родину, эти леса, где он родился и так долго жил.
Даже когда он вспомнил мать, которая осталась дома беспомощной и одинокой, ни одной слезинки не повисло на его ресницах! Он даже не вздохнул – так было ему всё безразлично.
«Ах, конечно! – подумал он. – Слёзы и вздохи, и тоска по родине, и всё такое прочее – всё происходит от сердца! Спасибо Голландцу-Михелю – моё новое сердце сделано из камня!»
Он положил руку на грудь – там было тихо и спокойно.
«Если Михель так же хорошо сдержал своё слово, говоря о ста тысячах, – тогда всё в порядке», – подумал Петер и стал обыскивать коляску.
Он нашёл в чемоданах много разной одежды – какую только можно себе пожелать, – но денег не было. Наконец он натолкнулся на тяжёлую кожаную сумку: в ней было много золотых монет.
– Теперь у меня есть всё, о чём я мечтал, – пробормотал он себе под нос, уселся в коляске поудобнее и покатил дальше.
Два года странствовал Петер по свету, ел, пил и спал. Время от времени он вспоминал годы, когда был бедным и ему приходилось работать.
В те далёкие дни он чувствовал себя счастливее. Ему даже бывало весело! Любой красивый вид, или музыка, или танцы доставляли ему наслаждение. Самая простая еда, которую мать приносила ему в лес, к костру, радовала его. Раньше он хохотал над каждой пустяковой шуткой. А теперь, когда смеялись другие, он только вежливо растягивал в улыбке свой рот, но сердце – его сердце – смеяться не умело! И ещё он чувствовал, что был в высшей степени спокоен и вместе с тем недоволен. Это чувство не было тоской по родине.
Это была какая-то пустота. И это ощущение в конце концов погнало его назад – на родину.
Когда он миновал город Страсбург и увидел вдали тёмный шварцвальдский лес, а потом знакомые рослые фигуры своих земляков и услышал родную речь – сильные, глубокие, благородные звуки, – он схватился за сердце, потому что кровь побежала быстрее, и он подумал, что вот сейчас обрадуется и заплачет, но – увы! – как мог он забыть, что его сердце из камня! А камни мертвы – они не смеются и не плачут!
Его первый визит был Голландцу-Михелю, который принял его с прежней любезностью.
– Михель! – сказал ему Петер. – Постранствовал я всласть и всё видел. Вообще-то эта каменная штука, которую я ношу в груди, кое от чего меня защищает. Я никогда не грущу. Но я и не радуюсь! У меня такое чувство, будто я живу только наполовину. Не могли бы вы сделать этот камень более поворотливым. Немного оживить его, что ли… или лучше верните-ка мне моё старое сердце! За двадцать пять лет я к нему очень привык! Если оно и делало иногда глупости, зато было добрым, весёлым сердцем…
Лесной дух злобно рассмеялся:
– Нет, Петер! Здесь, на земле, ты его больше не получишь! Но я дам тебе совет: дело в том, что ты неправильно жил. Поселись-ка ты где-нибудь в лесу, построй дом, женись! Умножай своё богатство! Ты скучал от безделья! А обвиняешь во всём своё сердце!
Петер признал, что Михель прав: он действительно бездельничал. Он решил теперь наверстать упущенное. Михель подарил ему ещё сто тысяч гульденов, и они расстались по-дружески.
Вскоре разнёсся слух, что Петер-угольщик, или Петер-Игрок, опять здесь, в Шварцвальде. Что он ещё богаче, чем прежде.
На этот раз Петер занялся торговлей лесом, но всего лишь для отвода глаз. На самом деле он торговал хлебом и давал деньги взаймы – давал их в рост. Он стал ростовщиком. Постепенно половина Шварцвальда залезла к нему в долги. И ещё он продавал хлеб бедным людям, которые не могли заплатить за него сразу, – продавал в долг, втридорога. С начальником округа Петер был теперь в тесной дружбе. И если кто-нибудь не отдавал Петеру вовремя деньги, начальник с помощником тотчас выезжали на место и описывали дом и двор должника. Они продавали всё с молотка и выгоняли на улицу отца, мать и детей.
Поначалу всё это причиняло Петеру некоторые неприятности, потому что бедняки обычно осаждали его дом: отцы униженно просили его, матери пытались его разжалобить, дети клянчили хлеба. Но когда он завёл себе двух свирепых псов, все эти кошачьи концерты, как он их называл, прекратились.
Он попросту науськивал на просителей собак, и бедняки разбегались с громкими воплями.
Больше всего хлопот доставляла ему «старуха» – его собственная мать. Когда продали с молотка её дом и двор, она осталась совсем нищей. Никто о ней больше не заботился, и жила она подаянием.
Сын о ней тоже забыл. Время от времени появлялась она перед его домом – старая и немощная, опираясь на палку. Войти она не решалась – однажды её уже выгнали. Но ей больно было жить благодеяниями чужих, и она возвращалась.
Каждую субботу, когда она появлялась под окнами, Петер ворчливо доставал из кармана монету, заворачивал её в бумажку и передавал матери через слуг.
Он слышал её дрожащий голос, когда она благодарила и желала Петеру счастья. Слышал, как она, кашляя, прокрадывалась мимо двери. Но думал он при этом только о том, что вот опять даром выбросил деньги.
Наконец ему пришла в голову мысль жениться. Петер знал, что любой отец с удовольствием отдаст за него свою дочь.
Как-то он услышал, что самая красивая и добропорядочная девушка во всей округе – это дочь одного бедного дровосека. Живёт, мол, она тихо, ловко, и прилежно хозяйничает в доме отца, и никогда не показывается на танцах, даже по большим праздникам.
Когда Петер услышал об этом чуде Шварцвальда, он решил посвататься и поехал верхом к хижине, которую ему указали.
Отец прекрасной Лизбет очень удивился, когда узнал, что это тот самый богач Петер Мунк и что он хочет стать его зятем. Старик не стал долго раздумывать – он решил, что все его заботы и бедность разом окончатся, – и дал согласие, даже не спросив об этом у дочери.
Бедной девочке стало в замужестве вовсе не так хорошо, как это ей когда-то снилось. Она понимала толк в хозяйстве, но никак не могла угодить мужу. Лизбет сочувствовала бедным, а так как её муж был богачом, она подумала, что не грешно подать грош бедной нищенке или поднести старику рюмку вина. Но Петер, заметивший это, пригрозил ей:
– Разбрасываешься, словно княгиня! Если я ещё раз такое замечу, познакомишься с моим кулаком!
Теперь, когда Лизбет сидела на крыльце и мимо проходил какой-нибудь нищий, приподнимая рваную шляпу и обращаясь к ней с просьбой, она зажмуривалась, чтобы никого не видеть, и сжимала руку в кулак, чтобы не полезть невзначай в карман за мелочью.
И пошла по всему краю дурная слава о ней: будто красавица Лизбет ещё жаднее Петера.
Один раз сидела она так днём перед домом, пряла и мурлыкала себе под нос песенку. Она была весела, потому что пригревало солнышко, а господин Петер ускакал в поле на своей лошади.
Она радовалась, что сидит дома одна…
Как вдруг она видит бредущего по дороге старичка. Он несёт на плече тяжёлый мешок, и ещё издали слышит она его прерывистое дыхание.
Сочувственно глядит на него фрау Лизбет и думает о том, что тяжело ему, бедному, нести свою кладь.
Старичок кряхтит всё ближе и ближе и, поравнявшись с фрау Лизбет, чуть не падает под тяжестью мешка.
– О, имейте сострадание, госпожа! Дайте мне всего лишь глоточек воды! – говорит старичок. – Я совсем выдохся и не могу идти дальше…
– Но в вашем возрасте нельзя таскать такие тяжести, – отвечает фрау Лизбет.
– Да, если бы я не должен был просить милостыню, чтобы продлить свою жизнь… Ах, такая богатая, знатная госпожа, как вы, не поймёт, как тяжко быть нищим! И что значит глоток свежей воды в такую жару!
Услышав эти слова, побежала она в дом, схватила на подоконнике кружку и наполнила её водой.
Но, подойдя к старику и увидев, как он безнадёжно сидит на своём мешке, она почувствовала к нему острую жалость. Фрау Лизбет вернулась, наполнила кружку вином, положила сверху большой ломоть хлеба и вынесла старику.
– Вот, – сказала она с улыбкой, – глоток вина полезнее воды, ведь вы такой старый. Пейте не спеша и закусывайте хлебом…
Старик с удивлением смотрел на неё, пока его глаза не наполнились слезами. Он выпил и сказал:
– Давно уже я постарел, но мало видел людей, которые так чистосердечно дарят! Ваше сердце не останется без награды…
– Награду она получит сейчас, не сходя с места! – раздался рядом страшный голос, и оба увидели Петера с красным от злости лицом. – Моё лучшее вино ты выливаешь нищим! Даёшь пригубить мою кружку бродягам! На! Получай награду! – И он с размаху ударил её по голове кнутовищем…
Каменное сердце не знало сострадания!
Но когда Петер увидел, как Лизбет упала, он, казалось, пожалел о случившемся и наклонился, чтобы посмотреть, жива ли она.
И тут старичок сказал хорошо знакомым Петеру глухим голосом:
– Не тронь её! Ты растоптал лучшую розу Шварцвальда! Никогда она больше не расцветёт…
Петер побледнел как снег:
– Ах, это вы, господин гном! Ну что ж! Так, видно, должно было случиться! Надеюсь, вы не донесёте на меня в суд?
– Несчастный! – сказал гном. – Другой суд, более страшный, ждёт тебя! Суд твоей совести! Ты продал своё сердце злу!
– Если я его и продал, то никто в этом не виноват, кроме тебя, старый скряга! Ты заставил меня искать помощи у другого!
Едва произнёс Петер последние слова, как маленький Стеклянный гном стал расти и раздуваться: глаза стали величиной с тарелки, а рот превратился в раскалённую печь, в которой бушевало пламя. Как подкошенный упал Петер на колени! Даже каменное сердце не спасло его от страха. Железными когтями вцепился ему лесной гном в затылок, поднял, перевернул в воздухе, как кружит ветер сухие листья, и так швырнул его оземь, что затрещали рёбра.
– Земляной червь! – загрохотал гном. – Ради этой бедной женщины, которая тебя любила и которая накормила меня, я даю тебе ещё восемь дней сроку! Если ты не обратишься к добру, я приду и сотру тебя в порошок…
Был уже вечер, когда прохожие увидели Петера Мунка, ничком лежащего на земле.
Они перевернули его с боку на бок, стараясь узнать, жив ли он, дышит ли. Наконец кто-то принёс воды и брызнул ему в лицо.
Петер глубоко вздохнул, застонал и открыл глаза.
Долго молча смотрел он вокруг, а потом спросил про фрау Лизбет.
Но никто не знал, где она.
Петер поблагодарил соседей за помощь.
Он вошёл в дом и огляделся: но и дома жены не было. Не было её ни в погребе, ни на чердаке.
То, что он считал страшным сном, оказалось правдой.
Он сел и задумался.
И когда он так сидел – одинокий и покинутый, – странные мысли стали приходить ему в голову.
Он опять ничего не боялся – сердце-то было каменным! – но когда он вспоминал Лизбет, он невольно думал о собственной смерти, о том, как тяжело ему будет умирать, обременённому слезами всех бедняков, которых он обидел, воплями нищих, на которых натравливал собак, и безмолвным осуждением матери…
Что бы он ответил старику – отцу Лизбет, – если бы тот спросил его: «Где моя дочь, жена твоя?»
Всё это продолжало его мучить и ночью, во сне. То и дело просыпался он от нежного голоса, который призывал его:
«Петер! Верни себе горячее сердце!»
Проснувшись, Петер опять быстро закрывал глаза… Он узнавал голос жены!
На другой день Петер отправился в трактир. Там он, конечно, встретил Толстого Езехиля. Петер подсел к нему. Они стали говорить о том о сём: о хорошей погоде, о войне, о налогах и, наконец, о смерти – о том, как внезапно то тут, то там умирают люди.
И Петер спросил Толстого, что он думает о смерти и что будет с человеком, когда он умрёт.
– Закопают, – усмехнулся Езехиль.
– Значит, сердце тоже закопают? – напряжённо спросил Петер.
– Конечно, – сказал Толстый, – тоже закопают.
– А если у человека нет сердца? – спросил Петер. Езехиль страшно взглянул на него:
– Что ты хочешь этим сказать? Ты меня разыгрываешь? Ты думаешь, у меня нет сердца?
– О, у тебя прекрасное сердце, – ехидно сказал Петер, – крепкое, как камень!
Толстый Езехиль с удивлением посмотрел на него, потом огляделся, нет ли кого поблизости, и прошептал:
– Откуда ты это знаешь? Или твоё тоже… того: не бьётся больше?
– Не бьётся! Во всяком случае, не у меня в груди! – ответил Петер. – Но скажи мне – поскольку ты теперь знаешь, о чём я говорю, – что будет с нашими сердцами после смерти?
– Что нам об этом заботиться! – рассмеялся Езехиль. – На земле нам везёт, и дело с концом! Это-то и хорошо, что наши сердца не пугаются таких мыслей.
– Так-то оно так, – возразил Петер, – и всё-таки об этом невольно думаешь. Что-то с нами будет?
Так они разговаривали. Но этим не кончилось.
На следующую ночь Петер опять услышал знакомый голос:
«Петер, верни себе горячее сердце! Петер, верни себе горячее сердце!» И так пять раз.
Это опять была она – его жена Лизбет.
Так он провёл шесть долгих ночей, и каждую ночь слышал этот голос, и всё время думал о лесном духе и его страшной угрозе.
На седьмое утро Петер нетерпеливо вскочил с кровати.
– Посмотрим, смогу ли я добыть себе горячее сердце! – воскликнул он. – Камень в груди делает мою жизнь невыносимо скучной!
Быстро надел он праздничное платье, вскочил на лошадь и поскакал к Еловому Холму.
В гуще леса, где тесно стояли деревья, Петер спешился, привязал лошадь и поспешил к верхушке Холма. Остановившись перед огромной елью, начал он читать заклинание:
И сейчас же появился Стеклянный человечек, но не любезный и доверчивый, как прежде, а мрачный и грустный. На нём был кафтан из чёрного стекла, длинный траурный креп спускался со шляпы. Петер, конечно, знал, по ком этот траур.
– Чего тебе, Петер Мунк? – спросил гном глухим голосом.
– У меня осталось ещё одно желание, – пробормотал Петер, опуская глаза.
– Разве каменные сердца умеют желать? – спросил гном. – У тебя есть всё, что твоему злому уму угодно, и… и мне трудно будет исполнить ещё одно твоё желание!
– Но вы говорили о трёх желаниях! Одно ещё остаётся за мной.
– Я могу тебе в нём отказать, если оно будет глупым, – сказал гном. – Но говори, я слушаю!
– Выньте у меня из груди камень и вставьте мне живое сердце! – быстро проговорил Петер.
– Разве эту сделку заключил с тобой я? – горько спросил гном. – Разве я Михель, который вставляет каменные сердца? Там – у него – должен ты искать своё сердце!
– Ах! Он никогда не вернёт мне его! – в отчаянье вздохнул Петер.
– Мне жаль тебя, хоть ты и плохой, Петер, – сказал гном после некоторого раздумья. – Но твоё желание разумно. Поэтому я постараюсь тебе хотя бы помочь… Слушай! Силой ты своё сердце не вернёшь! Только хитростью! Ибо Михель остаётся глупым Михелем, хоть и считает себя очень умным. Так что иди прямо к нему и делай, что я тебе скажу… – Гном объяснил Петеру всё, что ему нужно делать, и дал ему тоненькую стеклянную палочку. – Когда ты своё вернёшь, – сказал гном, – приходи опять сюда, на это же место.
Петер Мунк сунул палочку в карман, крепко запомнил всё, что наказал ему гном, и отправился во владения Голландца-Михеля.
Трижды позвал Петер – и великан появился.
Михель встретил его страшным смехом.
– Небось пришёл за деньгами? – спросил он.
– Ты угадал! – улыбнулся Петер. – И на этот раз мне нужно много денег, потому что я еду в Америку.
Михель молча пошёл вперёд и ввёл Петера в дом. Там он открыл сундук, полный денег, и вынул огромные свёртки золота.
Пока он считал на столе монеты, Петер сказал:
– Ну и болтун же ты, Михель! Говоришь, что в груди у меня камень! А сердце вроде у тебя! Ловко, ничего не скажешь…
– А разве это не так? – удивился Михель. – Разве ты чувствуешь в груди своё сердце? Или оно не холодно как лёд?
– Ты просто остановил моё сердце, но оно у меня в груди! Как и раньше! И у Езехиля оно тоже в груди! Он тоже говорит, что ты обманщик! Не тот ты человек, чтобы вынуть сердце! Для этого нужно быть колдуном!
– И у тебя, и у Езехиля, и у всех людей, имевших дело со мной, сердца из камня! – воскликнул Михель. – Настоящие у меня в кладовке!
– Ловко же ты врёшь! – рассмеялся Петер. – Или ты думаешь, что во время моих странствий я не видел подобных фокусов? Из воска сделаны твои сердца в кладовке! Из воска! Ты богач – это я допускаю, – но колдовать ты не умеешь!
Тут Михель рассвирепел.
Он распахнул дверь в кладовку.
– Зайди и прочти надписи на банках! – заорал он. – И вон ту, в углу, тоже прочти – это сердце Петера Мунка, твоё сердце! Видишь, как оно бьётся? Разве такое сделаешь из воска?
– И всё-таки оно из воска! – не унимался Петер. – Настоящее сердце бьётся не так! Моё у меня в груди… Нет, колдун из тебя плохой!
– Но я докажу тебе, какой я колдун! – вскипел Михель. – Ты сам почувствуешь, где твоё сердце!
Колдун выхватил сердце из банки, распахнул куртку Петера, вынул из груди камень и показал его Петеру. Потом он дохнул на сердце и осторожно вставил его на место… Петер сразу почувствовал, как оно забилось в груди. Он опять мог радоваться!
– Ну, каково тебе теперь? – посмеиваясь, спросил Михель.
– Действительно! Ты был прав! – ответил Петер, незаметно доставая из кармана стеклянную палочку. – Мне просто не верилось, что такое возможно.
– Не правда ли? – обрадовался Михель. – Колдовать я умею, это ты теперь видишь! Но давай, я опять вставлю тебе камень…
– Тише, господин Михель! – торжественно сказал Петер и, отступив на шаг, протянул навстречу Михелю стеклянную палочку. – На этот раз в дураках останешься ты!
Михель стал вдруг таять на глазах: он становился всё меньше и меньше, потом с криком упал и стал кататься по полу.
А все сердца вокруг загудели и застучали, как часы в мастерской часовщика…
Петер задрожал. Он выскочил из кладовки и кинулся из дома. Небо затянуло чёрными тучами, и началась страшная гроза.
Молнии ударяли в землю то справа, то слева, расщепляя могучие деревья, но Петер счастливо добежал до владений Стеклянного гнома.
Его сердце билось и радовалось тому, что билось! Мысленно оглянулся Петер на свою жизнь и ужаснулся, как ужасался грозе, которая бушевала вокруг. Он подумал о фрау Лизбет, о своей дорогой жене, которую погубил из-за жадности. Самому себе представился он страшным извергом и горько заплакал…
Стеклянный гном уже сидел под елью с трубкой в зубах. Он выглядел более приветливым.
– Что ты плачешь, угольщик? – спросил он. – Разве ты не вернул своё сердце? Или в груди твоей камень?
– О господин! – вздохнул Петер. – Когда в моей груди был камень, я никогда не плакал! А сейчас у меня просто сердце разрывается! Что я наделал! Своих должников я сделал нищими, на больных и бедных натравливал собак, и – вы это сами видели – как я ударил жену…
– Ты очень плохо вёл себя, Петер! – сказал человечек. – Деньги и безделье испортили тебя. Твоё сердце стало каменным, оно не знало более ни радости, ни боли, ни сострадания! Но раскаянье очищает! Если бы я убедился, что ты искренне сожалеешь о прошедшем, я бы мог ещё кое-что для тебя сделать, – добавил гном.
– Ничего мне больше не надо, – сказал Петер и опустил голову. – Всё кончено, жизнь меня больше не радует. Что мне делать на свете одному? Мать меня никогда не простит. Может, она уже умерла… А Лизбет, моя бедная жена! Лучше убейте меня, господин гном, пусть всё кончится вместе со мной!
– Хорошо, – сказал гном. – Пусть будет по-твоему. Топор у меня под рукой. – Гном спокойно вынул изо рта трубку, выбил пепел о дерево и вложил трубку в карман. Потом он медленно встал и скрылся за елями.
Плача, опустился Петер на траву.
Через мгновение услышал он позади себя тихие шаги.
– Оглянись ещё раз, Петер Мунк! – тихо сказал гном.
Петер вытер слёзы, оглянулся – и вдруг увидел мать и Лизбет, ласково глядевших на него…
– Ты здесь, Лизбет! – вскочил Петер, – И вы, матушка! Вы простили меня!
– Они простили тебя, потому что ты искренне раскаялся. Всё будет забыто, – сказал гном. – Отправляйся же в дом отца своего и будь угольщиком, каким был твой отец. Будь честен и трудолюбив, и соседи будут уважать тебя больше, чем если бы у тебя было десять мешков золота!
Так сказал Стеклянный человечек и простился с ними. Все трое пошли домой.
Великолепного дома, в котором Петер жил последнее время, больше не существовало: в него ударила молния и сожгла дотла вместе со всеми сокровищами. Но никакая потеря не могла уже их огорчить.
Как же они удивились, когда пришли к своей старой хижине! Она превратилась в богатый крестьянский дом! Всё в нём было хорошо и чисто.
– Это сделал добрый Стеклянный гном! – сказал Петер.
– Как уютно! – сказала фрау Лизбет. – Уютнее, чем в большом доме с многими слугами!
С тех самых пор стал Петер достойным и трудолюбивым человеком.
Он довольствовался тем, что имел, неутомимо занимался своим ремеслом и вскоре стал хорошо жить. Его любили и уважали. С фрау Лизбет он больше не ссорился, чтил свою мать и всегда подавал бедным. Когда у него родился мальчик, пошёл Петер в лес и прочёл заклинание. Но Стеклянный гном не показался.
– Господин гном, послушайте! – крикнул Петер. – Я ведь ничего не прошу! Я просто хотел позвать вас в крёстные отцы к моему сыну!
Но ответа не последовало.
Только резкий порыв ветра прошумел в елях и сбросил в траву несколько шишек.
– Возьму их на память, раз вы не показываетесь! – сказал Петер, положил шишки в карман и пошёл домой.
Дома, когда он снял праздничное платье и мать вытряхнула карманы, чтобы спрятать платье в сундук, на пол упало четыре тяжёлых свёртка. Петер развернул их – там оказались деньги! Новенькие баденские талеры, и среди них ни одного фальшивого! Это был подарок Стеклянного гнома своему крестнику – сыну Петера Мунка.
И стали они себе жить тихо и весело. И часто после этого, когда Петер Мунк уже стал седым стариком, любил он повторять, покачивая головой:
– Всё-таки лучше довольствоваться малым, чем иметь много денег и холодное сердце!