Совсем маленькие дети плескались в волнах, а Катя сидела на камушке и не купалась.

Один мальчишка хотел потащить ее в воду, но она так закричала, что он испугался и стал собираться уходить.

– Почему ты отказываешься купаться? – поинтересовался он.

– Я боюсь волн, – ответила она с таким видом, как будто говорила: «Я ничего на свете не боюсь».

– Но там ведь очень мелко, – уверял мальчишка.

– Но зато ты заметил, как я не похожа на других?

Удивленный мальчишка говорит:

– Но ведь это очень плохо, если ты боишься.

– Зато все купаются, а я сижу.

– А зато ты сидишь, а все купаются, – засмеялся мальчишка.

– А зато ты заметил, какой у меня твердый характер? – И она так скрипнула зубами и вытаращила глаза, что мальчишка отбежал от нее довольно далеко и оттуда закричал:

– Сама боится, а сама пугает, чучело! Часами тренировалась перед зеркалом!

Одна женщина выходит из воды и говорит:

– А я чуть в обморок не упала от твоей гримасы. Могла бы утонуть.

– Да, я много тренируюсь перед зеркалом, – отвечает Катя, – чтобы всех пугать.

– Зачем?!

– Чтобы все меня боялись и разбегались в разные стороны.

Другая женщина входит в воду и говорит:

– Только ты меня, пожалуйста, не пугай, а то я не умею плавать.

Один загорающий мужчина говорит:

– А может, из нее вышла бы актриса на трагические роли?

– Нет, нет, – сказала женщина, вышедшая из воды, – все зрители скорей всего убежали бы из зрительного зала.

– А я бы их догнала и назад вернула, – говорит Катя.

– Ишь ты, какая шустрая, интересно, как бы тебе это удалось?

– А я как скрипну зубами – и они обратно побегут.

– Пошла бы ты в воду, – говорит женщина, вылезшая из воды, – да поучилась бы плавать.

– А мне так интересней, – отвечает Катя.

Тут многие включились в разговор:

– Я думаю, когда эта девочка вырастет, она доставит всем хлопот! С ней очень трудно будет разговаривать, а еще труднее – работать.

– А сейчас с ней легко? Сейчас уже с ней просто невозможно разговаривать!

– И самой ей потом будет нелегко в сплоченном коллективе.

– А как она напугала этого мальчишку! Он теперь долго не появится на пляже.

А Катя сидит на камушке и потихонечку улыбается: «Вот как я заставила всех о себе заговорить! Конечно, я очень даже не похожа на других!»

Мать ставит ей обед на стол. И никак не может на свою дочку налюбоваться.

Пришел отец с работы и тоже не может на свою дочку налюбоваться.

А Катя морщится.

Мать говорит:

– Я сегодня на работе задержалась и наспех приготовила обед.

– А почему бы нашей дочке, – говорит отец, – хотя бы изредка самой не приготовить?

Катя смотрит на родителей вытаращенными глазами и сразу перестает есть.

А мама смотрит на отца умоляющими глазами, чтобы он молча ел.

Но отец тоже перестает есть и говорит:

– Между прочим, многие дочки моих сослуживцев постоянно готовят обеды для своих семей.

– А я вот не умею, – говорит Катя.

– Но можно научиться, – говорит отец, – раз дочки моих сослуживцев…

– А между прочим, дочки твоих сослуживцев, – говорит Катя, – не умеют скакать на лошадях.

– Я этого не знаю, – говорит отец.

– И между прочим, мои родители тоже не умеют скакать на лошадях.

– При чем тут лошади?

– Скакать на лошади и быть вагоновожатым…

– При чем тут вагоновожатый?!

– И пионервожатым.

Теперь уже с удивлением родители смотрят на свою дочку.

– И быть чемпионом Олимпийских игр, и водить реактивные самолеты…

– При чем?! – вдруг закричал отец. – При чем все это? Реактивный самолет!!! О!!!

– А при том, – говорит Катя, – что не может один человек одновременно скакать на лошади, летать на самолете, быть пионервожатым, вагоновожатым и чемпионом Олимпийских игр…

– Но ты-то тут при чем?

– Я? Фу… Фи… Фу…

– Она у нас прекрасно плавает, – вступилась мать.

– Пока она болтает у нас прекрасно, – сказал отец, – с ней просто страшно разговаривать: пионервожатые, вагоновожатые…

Суп в тарелке остыл.

А этого и добивалась Катя, чтобы с ней невозможно было разговаривать.

Фантазии у нее хватает только на то, чтобы мама приготовляла обеды, а она их ела.

– Я сегодня здорово выдержала свой характер, – сказала она родителям.

– Молодчина, – сказали родители и погладили ее по голове.

– Я сегодня сдержала свое слово, – похвастала Катя.

– Молодчина, – сказали родители и опять погладили ее по голове. И даже обещали купить ей подарок, если она всегда будет сдерживать свое слово.

– Учительница у меня урок спросила, – похвастала Катя, – а я ей отвечать не стала.

Родители насторожились.

– Наверно, ты урока не знала? – спросил отец.

– Наверно, ты урок забыла? – спросила мама.

– Вы знаете, какой у меня характер? – предупредила Катя.

Они знали. Давно.

– Устрою вам сейчас истерику, будете знать!

Родители замахали руками, больше всего они боялись этой истерики.

– Так вот, значит, поставили мне двойку ни за что, – сказала Катя.

– Как ни за что?!

– Я дала себе слово молчать и выполнила его с честью!

– Для чего ты это слово давала, можешь объяснить?

– Чтобы выполнить его, – сказала Катя, еще больше запутывая своих родителей.

– М-да… – сказал отец. Он был бухгалтер крупного учреждения и всю жизнь боялся запутаться в очень крупных цифрах. Но там были большие суммы и счета. И сослуживцы, с которыми он вел всю жизнь дела, были взрослые люди. А здесь дочь. Третьеклассница. И такое наворачивает, что не разберешь.

Мать почему-то в третий раз погладила свою единственную дочку по голове. Она совершенно запуталась во всей этой истории.

Тогда Катя улыбнулась и сказала:

– Между прочим, вас завтра в школу вызывают.

– Зачем?

– За то, что у меня твердый и непоколебимый характер. Неужели вы этого не понимаете?

– И нам придется за него отвечать? – догадался отец.

– Чему тут удивляться, – сказала мать, – если у дочки твой характер.

– Но я никогда никого не запутал на своей работе, и никто меня не запутал, – сказал отец, – и когда учился в школе, не запутывал своих учителей.

– Оставь ребенка в покое, – сказала мать.

– М-да… – повторил отец.

Катя сидела на диване и болтала ногами.

И они оставили ее в покое.

Фатьма Ханум – тетя Фатьма, мама братьев Рамиса, Рафиса, Расима, Раиса. Как видит меня, каждый раз говорит: «Ах, Петька, Петька, совсем большой!» Она помнит, когда я был маленький. И теперь удивляется, что я большой. Разве можно удивляться! Я ведь рос постепенно. Вот и сейчас вышел я в коридор, а она говорит:

– Очень быстро растешь!

– Все растут одинаково, – говорю я.

– Расти, расти, – говорит она.

– Вас мама ждет, – соврал я.

Мама любит беседовать с Фатьмой Ханум. А Фатьма Ханум – с моей мамой. Они могут беседовать часами.

– Тетя Фатьма, пойдемте к нам!

В который раз мама рассказывает! О том, как я потерялся. Они смеются. Но я не смеюсь. Что мне смеяться! Я много раз слышал. Раз сто или двести. Очень странные взрослые люди! Рассказывают одно и то же. Разве со мной так бывает? Каждый день у меня куча новостей. Что мне вспоминать старое? Когда кругом одни новости!

Я слышу их разговор.

Мама. Помню, он у меня родился, у него глаза были синие. А потом они стали совсем не синие. Какие-то серые. Так обидно! Вот ведь как бывает!

Фатьма Ханум. Быстро растет…

Мама. Да, да, да, вот я и говорю… А когда он был маленьким, он был маленьким – вот таким… он тогда отправился гулять, он открыл сам дверь, вышел на улицу, он прошел тогда весь город, наискосок весь город, и остановился в скверике; как сейчас помню, была суббота, играл оркестр и под оркестр плясали взрослые. Ему понравилось! Он стал вместе со всеми плясать, его и нашли в таком виде – руки в боки и пляшет!

Фатьма Ханум. Очень веселый ребенок!

Мама. Горе мне с ним.

Фатьма Ханум. У меня четыре.

Мама. Я и забыла!

Они смеются. Но я не смеюсь. Ничего нет смешного.

Тетя Фатьма говорит мне:

– А ну расскажи, как ты там танцевал?

– Я маленький был, – говорю, – и не помню.

– Очень быстро растешь, – говорит она.

– Сыграй-ка Клементи, – просит мама.

Но я не хочу играть Клементи.

– Твой папа учился, – говорит мама. – Сразу после Гражданской войны… Он играл по семь-восемь часов…

– Это я знаю, – говорю я.

– Ну хорошо, – говорит мама, – ну хорошо, тогда спой Фатьме песню.

Мама играет, а я пою:

Я слышу в комнате папин голос. Он дома, а я торчу на балконе!

А на столе-то! Печенье, два торта, две банки компота, замечательная любительская колбаса, ветчина и яблоки, коробки и другие вкусные вещи. Просто целый магазин!

– Вот так да! – говорю. – Как ты здесь очутился?

– Отстань от отца, – говорит мне мама, – он сегодня идет дирижировать.

Я видел однажды, как он дирижировал. Папа тогда взял меня с собой. Я сидел в большущем зале. Все глядели на сцену. На сцене был папа. Он стоял спиной к залу, лицом к оркестру. И кругом было тихо-тихо. Потом папа взмахнул руками – и оркестр как грянет! Я даже вздрогнул. Я глядел на люстры, на людей. Я вертел головой и все время вставал. «Что ты скачешь?» – сказали мне. «Я не скачу», – сказал я. Меня вывели силой из зала. «Я с папой, – сказал я, – он дирижирует». – «А ты не врешь?» – «Что мне врать, – сказал я, – там мой папа». Меня привели прямо к папе. Спросили: «Ваш сын?» Мой папа мокрый от пота. И волосы папины были мокрые. Я смотрел на него и не мог понять: почему папа мокрый? Папа снял пиджак. Рубашка была тоже мокрой. Как будто его водой облили. Он сказал: «Вот какая работа…» Я был удивлен, не знал, что ответить. Все время твердил: «Пошли… пошли…» – и тянул папу за руку.

Громко плачет сейчас мой брат Боба. Он хочет, чтоб папа его взял с собой. Но папа его брать не хочет. Папа брал меня. С него хватит.

Папа. Я сегодня иду дирижировать!

Мама. Да, но эти заплатки…

Папа. Какие заплатки?

Мама. Ты забыл? Твои брюки с заплатками.

Папа. Я ведь стою спиной к людям!

Мама. Я ни при чем. Ты прекрасно знаешь! Помешанный на своих мандаринах! Всю зиму таскал ящики! Люди думают, ты сумасшедший!

Папа. Кто думает? Ты мне его покажи!

Мама. Все думают! Разве одни мандарины? Зачем два приемника? Два патефона?

Папа. Но их же двое? Пусть слушают музыку…

Мама. Очень им нужна твоя музыка!

Папа. Всем нужна музыка.

Мама. Но не в таком количестве!

Папа. Я ведь спешу… я сегодня иду дирижировать…

Мама. Ну так иди дирижируй!

Папа. Выходит, я не могу дирижировать!

Мама. Хоть раз в жизни купил бы кастрюльку!

Папа. Зачем мне кастрюлька? Сама покупай!

Мама. А, значит, я виновата?.. С моим больным сердцем… с таким человеком… как можно!.. Дай, Петя, воды…

Я бегу за водой в кухню. Даю маме пить. Ей становится лучше.

Мама. Пусть соседи скажут!

Папа. Я ведь иду дирижировать…

Мама. Пусть все соседи скажут!

Папа. Что скажут?

Мама. Пусть они скажут!

Папа вздыхает. Он говорит:

– Придется штаны одолжить у соседей.

Мама. Кто одолжит тебе свои штаны?

Папа. Ко мне прекрасно относятся. Все, абсолютно все! Например, Ливерпуль… нет, лучше я пойду к Али, он ко мне неплохо относится…

Мама мне говорит:

– Петя, слышишь? Вот твой папаша! Не будь таким! Будь толковым. А то точно так же пойдешь в заплатках… куда-нибудь… дирижировать…

Я говорю:

– Я никуда не пойду дирижировать.

– Еще неизвестно, – говорит мама.

Папа мой говорит:

– Пойдем, Петя, со мной за штанами.

Мы идем с папой к дяде Али. Дядя Али – папа Измайлов. Он только что пришел с работы. Я видел его с балкона. Он мне улыбнулся. Конечно, он папе даст штаны. И папа пойдет дирижировать. Мне тоже нужно к дяде Али. Он обещал меня взять с собой, показать вышки, как бурят нефть и фонтан нефтяной. Хотя, правда, фонтан – редкость. Но, кто знает, может быть, мне повезет.

В стену к нам постучали Измайловы. Мы всегда стучим к ним, а они стучат к нам. Это наша связь.

Я бегу к ним узнать, в чем дело.

Рамис, Рафис, Расим, Раис – в белых рубашках, в панамках и в синих сандалиях. Дядя Али говорит:

– Как Володя? Не хочет ли он прогуляться с детьми? Такой вечер! Вот мы готовы.

Мой папа спал. Но он встал сейчас же.

– Да, да, да! – сказал он. – Немедленно! Идем прогуляться!

Неожиданно!

Я ищу свой костюмчик. Мой брат Боба плачет. Он сам не может одеться.

– В чем дело? – говорит мама.

– Скорей, – говорит папа, – вечер чудесный, Али ждет нас, дети ждут, я пойду умоюсь…

Мой папа идет умываться.

– Я не пойму, – говорит мама, – он же спал…

Папа мой одевается. Я одеваю Бобу.

– Сумасшедшие! – говорит мама.

Вот и тетя Фатьма. Она нас торопит. У них разговоры с мамой. Им гулять некогда. Им нужно поговорить. Все кругом им мешают, не дают разговаривать.

Мы идем на бульвар всей компанией. У нас замечательная компания! Разве лучше бывают компании? Четыре моих лучших друга – в белых рубашках и синих сандалиях. А я в красных сандалиях, а Боба в коричневых. Боба несет заводной паровоз, а Рафис винтовку. У него замечательная винтовка. Ее сделал дядя Али. Он все может сделать – стул, стол, табуретку… У нас в прошлом году была елка огромная. Мы стали ставить ее – ну никак! – все время падает. «Крест надо, – говорит папа, – где я возьму его?» Мы опять ставим елку в бочонок, а елка падает. Входит дядя Али, говорит: «У вас доски есть?» Мы говорим: «Какие доски?» – «Деревянные», – говорит он. Я принес две дощечки. А он говорит: «Толще есть?» Я говорю: «Толще есть». Он говорит: «Тащи их». Он берет доски: раз-два – и крест готов. Мы удивились! Соседи у нас просто редкие. Мы к ним ходим. Они ходят к нам. Папа музыке учит Раиса, Рамиса, а Расим, Рафис еще маленькие. А то их папа тоже учил бы.

Мы идем на бульвар всей компанией.

А на бульваре народу! Море как зеркало. Играет музыка. Папа держит меня крепко за руку, а я иду по барьеру. А за барьером море. Там катают на катере.

– Кто со мной? – говорит папа. Он идет первый на пристань.

Мы садимся в катер. Мотор тарахтит, и мы едем. А я сижу с гармонистом. Он вовсю играет. И поет просто здорово:

Любимый город может спать спокойно…

Я тоже пою, поют братья Измайловы. Все поют.

С моря город наш весь в огнях. Будто фейерверк. Очень красиво!

Только жаль, мало катались.

– Еще хотим! – кричат братья Измайловы.

Катер подходит к пристани.

Брат мой Боба схватился за поручни. Еле-еле его оторвали.

Он идет и ревет на весь бульвар.

– Прекрати, – кричит папа. – Мне не нравится!

Мы заходим в тир.

Папа с дядей Али стреляют. А нам не дают. Мы стоим смотрим, даже не просим. Мы знаем, нельзя мешать, люди целятся.

– Все в десятку, – говорит папа.

Они снова целятся, а мы смотрим.

– А где Боба? – говорит папа.

Мы выбегаем из тира. Папа забыл свою премию. Возле тира толпа.

– Что случилось? – говорит папа.

– Да вот мальчик потерялся. А где живет, не знает. То есть он номер дома помнит. А улицу он забыл.

– Где этот мальчик?

Да разве увидишь здесь мальчика! В такой толпе! Мы, конечно, его не видим. Зато мы слышим, как он говорит:

– Я забыл свою улицу…

Ну конечно же это Боба!

Ему говорят:

– Вспоминай, мальчик, ведь важно.

– Сейчас, – говорит Боба, – вспомню…

Ему говорят:

– Ты не торопись. Вспоминай без волненья.

А он говорит:

– Я совсем не волнуюсь.

Ему говорят:

– Ты кушать хочешь?

– Хочу, – говорит Боба.

– Сыр хочешь?

– Сыр не хочу.

– А конфету?

– Конфету хочу.

– Тебя хорошо кормят?

– Плохо.

– Товарищи! Мальчика плохо кормят! Тебя очень плохо кормят?

– Очень.

– А чем тебя кормят?

– Всем.

– Значит, ты не бываешь голодным?

– Бываю.

– Как же ты бываешь голодным, если тебя всем кормят?

– А я не бываю голодным.

– Ты же сказал, бываешь.

– А я нарочно.

– Зачем же ты нас обманываешь?

– Просто так.

– Ты всех обманываешь?

– Всех.

– Зачем ты это делаешь?

– Просто так.

– Смотрите какой! Просто жуть! Ну и ребенок!

Тогда папа сказал чуть не целую речь. Он сказал:

– Товарищи! Это мой сын. Он сбежал из тира. Давайте-ка мне его сюда! Я его отец. А болтает он здорово. Верно. Вы сами заметили. И где только он научился болтать! Просто диву даешься! Я вижу, он вам понравился. Но я вам его не оставлю. Раз уж он мой сын.

Тогда все расступились. Мой папа взял Бобу на плечи. Пожелал всем успехов в работе. И мы пошли домой.

А премия в тире осталась. Тут все на свете забудешь!

Миша кривляется, строит рожи, показывает всем язык. А папа сидит с ним рядом, считает в такт: раз – и, два – и, три – и…

Занимается папа бесплатно. Потому что знакомый. – Вы золотой человек, – говорит Олимпиада Васильевна.

– Баловник он у вас, – отвечает ей папа.

Она кричит сыну в ухо:

– Где совесть? Где совесть? Где совесть у человека?!

Он перестает строить рожи. Но ненадолго.

– Бессовестный! – кричит Олимпиада Васильевна.

– Они все такие, – говорит папа.

– Все бессовестные, – говорит Олимпиада Васильевна.

Почему, думал я, его учат музыке? Почему меня учат музыке? Почему всех кругом учат музыке? Если никто не хочет? Я не мог понять!

– Вот тут вам подарок, – говорит Олимпиада Васильевна.

– Бросьте вы, – говорит папа.

– Нет, пожалуйста, я вас прошу.

– Я вас тоже прошу, – отвечает папа.

– Нет уж, вы позвольте…

Папа смеется.

Мама моя говорит:

– Он странный. Вы не обращайте внимания.

– Я-то вижу, – вздыхает Олимпиада Васильевна. Она почему-то все время вздыхала.

За ней приходил ее муж – дядя Гоша.

Миша тотчас же вскакивал и во всю глотку вопил: «Конец!»

Он хотел скорее домой.

Дядя Гоша ходил по комнате.

– Где сейчас моряки? – орал он. – Нет сейчас моряков! Это точно. Это ведь факт!

– Что факт? – спрашивал папа.

– Слушайте дальше. Не перебивайте. Вы знаете голубку «Куин Мери»?

– Не знаю, – говорит папа.

– Так вот я плавал на этой голубке, на этой старой посудине. Под парусами, нет, на всех парах! Мы неслись, я вам скажу, как черти! Сто восемьдесят миль в час! Как вам это кажется? Как это поется: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, го-го-го!» – так, кажется? Чудесная песня! М-да… так вот было зрелище!

– Как интересно! – говорит мама.

– Я был в Африке, крокодилы так, можно сказать, и лезут, но наш брат, ему карты в руки… ребята с нашей калоши…

– Чего? – спрашивал я.

– Ты помолчи, – говорил он мне. – Так вот, значит, о чем это я? Да! Наш корабль возил опоссумов. Для разных зоопарков. Вы видели опоссумов? Они вылезали из ящиков, гуляли по палубе, как матросы. Мы кормили их. Вместе с ними резвились… Это милейшие звери!

– Как они выглядят?

– Очень мило, чертовски мило, носик кнопкой, хвостишко, – чудесные! А когда я был в Марселе…

– Вы были и там? – удивлялась мама.

– Я был везде! – отвечал дядя Гоша.

– Интересный вы человек! – говорила мама.

Он продолжал задумчиво:

– Я был в Лондоне и Амстердаме… Забыл, кстати, про опоссумов! Они, черти, жрут шоколад, ха-ха-ха!

Смеялся он долго, вдруг прекращал внезапно. И начинал говорить очень быстро:

– Каир, Стамбул, языки мне даются легко, всем обязан морю, поездки, лианы, магнолии, кактусы… сербский, немецкий, французский…

– Хватит, – просил папа, – дальше не надо.

– Нет, почему же, я не устал.

– Я понял все, – говорил папа.

– Ну хорошо, – соглашался он. – Дети ваши всегда пусть заходят. Прошу! Им нужны сласти. Конфеты и прочее.

– Спасибо, – говорил папа.

– Счет, как в банке!

– Спасибо, – говорил папа.

Олимпиада Васильевна не слушала. Она ушла на балкон. Она не слушала дядю Гошу. Ей было неинтересно.

Я смотрю, а папа усталый! У него глаза закрываются. Он хочет спать.

Дядя Гоша все ходит по комнате. Он бьет по шкафу ладонью:

– Как вы так живете!

Папа. Как?

Дядя Гоша. Ну у вас, например, нет шкафа.

Папа. Как нет, а это что?

Дядя Гоша. Вот этот старый ящик?

Папа. А что?

Дядя Гоша. Нет, я вас не пойму, как так можно жить!

Папа. Как?

Дядя Гоша. Вот так.

Мама. Да, да, да… Я ему говорила…

Дядя Гоша. Правда, тут роль играет хозяйка.

Мама. Я виновата?

Дядя Гоша. Я уж не знаю…

Мама. С моим больным сердцем…

Папа. Я вас прошу, прекратите!

Дядя Гоша. Ведь вам карты в руки… Новейший шкаф… я в одном доме видел… Я вам добра желаю. Я от души, так сказать. Мне-то ведь все равно. Но на вашем бы месте…

Папа. Что на нашем месте?

Дядя Гоша. Я купил бы отличный шкаф.

Папа. Еще что?

Дядя Гоша. Купил бы отличную люстру. Ведь вам карты в руки!

Папа. Скажи, пожалуйста, почему мне карты в руки? Я совершенно не понял.

Дядя Гоша. Ведь ты музыкант. Так сказать, эстетически-музыкальное движение души. Правильно я говорю? Я, брат, все понимаю. Я вашего брата знаю. Культурный ты человек или нет? Ведь у тебя есть деньги. Ты тратишь их не туда. Понимаешь? Они не туда идут, не туда! Ты подумай, ведь я для тебя, для твоей же пользы, ведь я тебе только добра желаю!

А папа спит. Он ничего не слышит. Так и не узнает он этого! Будет он тратить их не туда. Не купит шкафа мой папа. И люстру не купит. Он спит. И ничего не слышит. А то, что слышал, – забыл. Что же делать. Такой человек мой папа!

Наши гости уходят. Вздыхает Олимпиада Васильевна. А папа спит.

Я иду закрывать за ними дверь. Даю на прощание щелчок Мише. Он кидается дать мне ответный щелчок. Но поздно. Я быстро захлопнул дверь.

– Красивая женщина, – говорит мама. – А Гоша такой романтичный!

А папа спит.

Мы все-таки едем на дачу!

– В Москву бы поехать, – говорит папа.

– В какую Москву? – Мама не понимает.

– Мы сошли бы в Москве на Казанском вокзале… Разве было бы плохо?

– К чему это все? – Мама не понимает.

Мой папа в Москве родился. Он хочет в Москву. Он давно там не был. Он каждый год в Москву хочет. А мама не хочет. Она здесь родилась. Она любит дачу. И я люблю дачу. Кто дачу не любит! Я люблю и Москву. Кто Москву не любит! Но что же делать! На дачу мне хочется.

Мы стоим возле машины на улице. Наши вещи в кузове. Мама с Бобой сели в кабину. Папа говорит про Москву. Это с ним бывает.

– Я спешу, – говорит шофер.

Мама вдруг говорит:

– Где подушка и чайник?

Я бегу за подушкой и чайником.

– Не забудь закрыть дверь! – кричит мама.

Подушка огромная. Трудно бежать. Я теряю крышку от чайника.

– Она где-то звякнула, – говорю я.

– Поищите ее! – кричит мама.

Нас провожает вся улица. Здесь, конечно, братья Измайловы. И другие мальчишки. Они бегут на лестницу. Ищут нашу крышку. Шофер говорит:

– Мне надоело.

– Вы же видите, – говорит папа.

– Я-то вижу, – говорит он.

– В чем же дело? – говорит папа.

Наконец крышка найдена. Я лезу в кузов. Любой хочет ехать в кузове! Братья Измайловы едут завтра в пионерлагерь. Но их повезут в автобусе. Они не поедут в кузове.

– Отойдите! – кричу я. – Ведь это машина! А не какая-нибудь повозка!

– Ой, – кричит папа, – ведро забыли!

Я бегу за ведром. Подаю ведро папе.

– Ничего не забыли? – кричит шофер.

К нам спешит Ливерпуль.

– Чуть-чуть не опоздал, – говорит он.

Старик Ливерпуль всем жмет руки.

Мы трогаем с места.

Мальчишки бегут за нами. Кричат и машут руками. Один Ливерпуль остался. Он стоит, смотрит нам вслед…

А мы вовсю едем! Ветер свистит. Волосы у папы растрепались. И у меня растрепались волосы. Уже нашего дома не видно. И мальчишек, и Ливерпуля…

Папа вдруг посмотрел на меня – я на папу. И мы рассмеялись. Не оттого, что растрепаны волосы. А просто так. Здорово – ехать на дачу, когда папа рядом, вот здесь, на вещах, – вы себе не представляете!

Жаль, днем едем. Лучше бы ночью. Наши фары горели бы. Но днем светло. Тоже неплохо. Очень трудно сказать, что лучше!

Вдруг я вспомнил про девочку с бантом… Эх, был бы я пиратом! Мчался бы я на шхуне… Бьют волны, и шхуна качается… Вдали виден корабль… В нем едет девочка с бантом… Со мной целый отряд… Я беру в плен корабль… «Ах, это вы! – скажу я. – Ну что ж, здравствуйте!» – «Ой! – вскрикнет она. – Дайте мне воды…» Я скажу: «Я вас всех отпускаю. Плывите себе на здоровье! Куда ваши глаза глядят…» Она скажет: «Ой, вы такой благородный! Просто дальше уж некуда! Я остаюсь с вами. Я влюблена!» – «Хорошо, – скажу я, – пожалуйста, как хотите…»

Стучит ведро о кастрюлю. Звенят ложки и вилки в мешке. Звенит крышка чайника.

Мы выезжаем из города. Куда ни глянь – вышки. Целый лес вышек. Здесь должен быть дядя Али. Может быть, он меня видит.

Мы едем берегом моря. Лодки в море и на песке. И белые чайки над морем. И сети. И скалы.

Мы едем сквозь виноградники. Блестит дорога на солнце. А по бокам виноградники.

Мы едем совсем рядом с поездом. Мы мчимся, и поезд мчится – кто кого перегонит!

Едут навстречу нам машины. Мы едем навстречу машинам.

Идут навстречу нам люди. Мы едем навстречу людям.

Орет осел.

Кричат бараны, и блеют козы.

Кудахчут куры, кричит петух.

Наша дача совсем рядом.

Таким я не видел папу. И мама его не видала таким. Он шел странной походкой, весь в пыли, а в портфеле, в руках и во всех карманах – не сразу мы поняли, что это!

– Это редиска! – сказал я.

– Редиска?!

Зачем папе столько редиски?

Было чему удивиться!

Мы стоим на веранде и смотрим на папу. Он нас тоже видит. Кричит нам:

– Я был на базаре!

Он веселый. Машет портфелем. Редиска летит во все стороны.

Мой папа был пьяный.

Мы с мамой увидели.

– Что это значит? – кричит ему мама.

А папа – он был таким веселым! – прошел весь двор, прямо к двери сарая, открыл дверь и позвал быка.

Мама так испугалась! Еще бы! Тети Эли нет дома, ее мужа нету, они оба в городе – что же делать?

– Иди-ка сюда, – зовет папа быка.

Бык не идет.

– Эй, Алеша! – кричит ему папа.

Бык выглядывает из дверей.

– Алеша! Кому говорю!

Тогда бык пошел прямо к папе.

Он идет прямо к папе, а папа кричит и ногой топнул, и снова редиска попа́дала.

Бык спокойно подходит к папе. А папа к земле нагнулся. И собирает редиску.

Бык ждет, когда он поднимется.

– Эх, Алеша, Алеша, – говорит папа.

– Уходи! – кричит мама. – Скорей уходи! Пока он ест!

А папа – он даже не слышит и не думает уходить.

– Ешь, ешь, – говорит он Алеше.

Алеша ест с удовольствием.

– Теперь прогуляемся, – говорит папа. Он берет за один рог быка и тащит его прогуляться. Бык идет следом за папой.

Папа делал круги по двору. Бык шел за ним и ел редиску.

– Люблю лето, – говорил папа, – замечательное здесь лето. И солнце здесь замечательное. Но в Москву все же хочется. Я там родился… Там тоже есть солнце… конечно… но не в таком количестве…

– Ты же пьяный! – кричит ему мама.

– Сейчас я приду! – отвечает папа.

Я хочу бежать к папе. Но мама меня крепко держит за майку.

– Что он делает!!! – кричит мама.

А папа не слышит. Он ходит по кругу. Бык ходит за ним. Ест редиску. И слушает папу:

– Охота в Москву… Там зимой много снегу… А летом? Ну… летом там тоже тепло. Ну не так, как здесь… Это верно…

Бык смотрит на папу. Редиска вся кончилась.

– Нет, – говорит папа, – ты пойми: солнце там тоже есть… но не в таком количестве…

Мне почему-то смешно стало. Что папа все повторяет? Любой поймет, даже бык. Что он все повторяет?

Бык как заорет! А папа его хлоп ладонью по шее. И бык замолчал.

– Тоже мне, – говорит папа, – вздумал орать! Мы все орать можем. Ты лучше послушай. Тебе человек говорит, ты слушай… И не ори! Так и знай. Что орешь? Тоже мне разорался!

Бык внимательно смотрит на папу.

– Ну, что уставился? – говорит папа. – Не написал я хорошей музыки. А почему? Сам не знаю… Хотя мне всегда хотелось… И даже сейчас очень хочется! А солнце здесь есть, верно… А там не в таком количестве…

Тут во двор входят дядя Багир, тетя Эля и кто-то еще.

– Вай! – говорит тетя Эля.

Дядя Багир кричит:

– Бык! Смотрите!

– А! – говорит папа. – Вы!

– Осторожно! – кричит ему дядя Багир.

– Чепуха, – говорит папа, – все чепуха…

Он бросает портфель и идет прямо к нам.

Бык рвет папин портфель. Летят ноты по ветру…

– Что с тобой? – Моя мама плачет. Она первый раз видит папу таким. – Что с тобой сегодня?!

– Ничего, – говорит папа, – все Ливерпуль… Ливерпуль меня угостил… он меня угостил. За успех… он не просто так…

– За какой успех?!

– Ну… как то есть? – сказал папа. – Я за успех… Папе вдруг стало плохо.

Я, мама, Боба стоим на балконе.

Мы глядим в темноту – вокруг темно, в нашем городе затемнение. Там в темноте мой папа. Мы слышим папины шаги, мне кажется, я его вижу, вот он обернулся, махнул нам рукой… Он только что вышел из дому. Только что с нами простился. Он уходит дальше, в темноту.

– До свидания, папа! – кричу я.

– До свидания, папа! – кричит Боба.

Мама стоит с нами молча.

Я кричу в темноту:

– До свидания!

Боба машет двумя руками. Темнота-то какая! А он все машет. Будто папа его увидит…

…Шагов папы не слышно. Наверное, он свернул за угол. Мы с Бобой кричим:

– До свидания, папа!

Мой папа ушел на войну.

Мы уходим с балкона.

Обратно мы шли по шоссейной дороге. Я думал, будет быстрее. Сначала я пел: «Солнышко ясное, наша жизнь прекрасная!» Потом на спине тащил Бобу.

Я не мог его долго тащить, и мы сели на камень. Кругом желтая степь. Вся трава сгорела от солнца. Мчатся мимо машины. Проехал танк.

Боба как заорет:

– Папа едет! Вон папа едет!

Он решил, что папа в танке. Почему он так решил, я не знаю. Он стал орать, я думал, он лопнет. Хотел бежать следом за танком.

Вы бы видели, как он орал, – грузовик остановился.

Шофер говорит:

– Вы, ребятки, чего?

– Мы, – говорю, – домой идем.

– А малыш чего?

– Папа наш в танке уехал, – говорит Боба.

– Врет он все, – говорю, – ни в каком танке он не уехал. Он в вагоне уехал.

Шофер говорит:

– Все ясно, хотя не совсем. Ну, садитесь, живо!

Мы сели к нему в кабину. И во весь дух помчались.

– Значит, вы здесь одни, – говорит шофер.

– Мы, – говорю, – к папе ездили. Мы провожать папу ездили.

– Ах вот оно что! – говорит шофер. – А мама где?

– Мама дома, мы сами пошли.

– Ну и ну! – говорит шофер.

– Папа наш капитан Красной армии, – говорю.

– Совсем хорошо, – говорит шофер.

– Он с Чапаевым воевал, – говорю.

– Да ну! – говорит шофер.

– Честное слово! Воевал он с Чапаевым, а Чапаева потом убило…

– Прямо с ним рядом и воевал?

– А как же, – говорю, – отдельно, что ли, конечно, рядом!

– Интересно, – говорит шофер.

Ему очень понравилось, что мой папа с Чапаевым воевал. Только он немножко не верил.

– Что, не верите? – говорю. – Очень даже напрасно! А еще папа был моряком. Он на шхуне «Мария» плавал. Он шхуну мне рисовал. Замечательная была шхуна! Парусов – тысяча! Мачты – во! – громадные такие мачты, а нос длиннющий, длиннющий… Только это давно было…

– Ну и ну! – говорит шофер.

– А вообще папа мой не военный. И не моряк. Раньше он был моряком. А сейчас папа мой музыкант. Он музыку пишет. Только у него не очень получается. Но он все равно пишет. А мама говорит: не стоит, раз не получается. А как вы думаете, стоит?

– Ну и врешь же ты все, – говорит шофер. – Вроде маленький, а врать горазд. И шхуну приплел, и Чапаева, а тут еще эта музыка…

– А вы, – говорю, – у Ливерпуля спросите, он вам скажет.

– У кого?

– У Ливерпуля.

– Что за Ливерпуль такой?

– Как, – говорю, – кто такой? Ливерпуль – это Ливерпуль…

– Я, – говорит, – с тобой разговаривать не буду, если ты мне будешь глупости говорить…

Я говорю:

– Вот приедем, я вас с ним познакомлю.

– С кем?

– С Ливерпулем.

– Что это, попугай какой, что ли?

– Не хотите, не верьте, – говорю, – как хотите.

– Да ладно уж, – говорит шофер.

– Вы что везете? – спрашивает Боба.

– Песок, – говорит шофер.

Боба его про песок стал расспрашивать: что за песок, есть ли там ракушки, куда песок везут.

Шофер ему отвечал все в шутку, и Боба был очень доволен.

– Я, – говорит Боба, – хочу туда в кузов, в песок, а вы здесь езжайте, разрешите мне, пожалуйста, в песок.

Ему, конечно, не разрешили, и он дулся.

Шофер нас довез до дома. Пожал мне и Бобе руки, передал привет Ливерпулю. И мы домой побежали.

Ой, что тут было! Наша мама совершенно бледная. Сидит и плачет.

В это время мы входим.

Мама. Где вы были?

Я. У папы. Там нас колбасой накормили.

Мама. Какой колбасой?!

Боба. Ливерной.

Я. Там нас ливерной колбасой накормили.

Мама. Кто накормил?

Я. Мы ездили к папе.

Мама. Каким образом?

Я. На поезде.

Мама. Боже мой!

Я. А обратно мы шли пешком…

Мама (кричит). Откуда вы шли пешком?!

Я. Из Баладжар.

Мама. Из Баладжар?!

Я. Я видел папу…

Боба. Я видел танки!

Мама просит воды. Маме плохо. Я бегу за водой на кухню.

Я уже в третьем классе. У нас теперь новый учитель. Он похож на Ливерпуля. Он тоже лысый, но без бороды.

Мы сидим и глядим на Пал Палыча, а он ходит по классу с речью.

– …Таким образом, дети, идет война. Отряды наших бойцов бьются на всех фронтах; рабочие, интеллигенция помогают фронту. Что требуется от вас, когда ваши отцы с оружием в руках бьются с врагом, чтобы дать вам возможность вот так сидеть здесь, как вы сейчас сидите, и учиться? Что требуется от вас? От вас требуется взять от меня те знания, которые я накопил за свои долгие годы. Это все, что от вас пока требуется. А что требуется от меня? От меня требуется, разумеется, передать вам эти знания, которые я накопил. Я думаю, вы меня поняли. Я думаю, мы с вами создадим ту рабочую обстановку, которая нам для этого потребуется. Вы должны помнить, что ваши отцы, ваши старшие братья сдерживают несметные орды захватчиков, которые рвутся сюда, в наш город. Ваш фронт – здесь, в тылу, вот эти парты – ваши позиции. Только своей учебой, а не кривляньем и ленью вы добьетесь уважения. Этим вы помогаете фронту, своим отцам и старшим братьям. Вы должны чувствовать ответственность. Ваш враг не только Гитлер, не только фашиствующее отребье, посягнувшее на нас, ваш враг – лень, кривлянье, безответственность, беспринципность, безволье, безалаберность, бездумье и так далее. Вы должны помнить это.

Пал Палыч подошел к окну.

– Что я вижу там? – спросил он.

Мы стали смотреть в окно, но ничего такого не увидели.

– Я вижу нашу землю. Ваши отцы бьются насмерть за эту землю. Отцы ваши не заслуживают этих, с позволения сказать, подарочков в виде, как вы сами понимаете, двоек и единиц, и я могу надеяться, могу думать, что это будет у нас редчайшим явлением в нашей практике. Могу я надеяться? – спросил он.

– Можете! – заорали мы вразброд.

– Очень хорошо, – сказал он, – приступим к уроку.

Я как раз заканчивал рисунок: отцы наши мчатся на конях, с шашками наголо, а Гитлер от них удирает. Я видел, как рисуют Гитлера в газетах, и, по-моему, здорово похоже получилось…

Рамис, Рафис, Расим, Раис сидели на верхней ступеньке, а я стоял рядом.

– Мой папа, – говорил я, – убил самого главного фашиста одним выстрелом вот с такого расстояния, как отсюда, вот от этих перил, до той трубы, вон на той красной крыше…

– Он убил Гитлера? – спросил Рафис.

– Гитлер сидит во дворце, – сказал я, – как там его убьешь?

– Значит, не самого главного, – сказал Расим.

– Как же не самого, – говорю, – когда самого, только не Гитлера, вот и все…

– А дальше что было? – спросил Расим.

– Потом папа берет автомат и ка-ак пошел чесать – тра-та-та! – вкруговую…

– И в него не попали? – спросил Расим.

– Как бы не так! – говорю.

– Как же так, – сказал Расим, – раз он не нагибался! На фронте все нагибаются. Я в кино видел.

– Слушай дальше, – сказал я. – Сначала он не нагибался. Он так специально делал. Чтоб всех фашистов запутать, они и запутались. Все нагибаются, а он нет. Тут можно любого запутать…

Братья Измайловы раскрыли рты, а я был очень доволен, как будто я, а не папа палю в фашистов прямо на этой лестнице. Мне стало жарко.

– …так вот он не нагибался сначала, а после стал нагибаться, он видит, в него кто-то целится, прямо из пулемета – он сразу – раз! – и нагнулся. И пули мимо. Потом видит: в него из винтовки целятся, он снова – раз! – и нагнулся. Он-то знает, когда нагибаться! А когда не нагибаться. Потом он давай вовсю из автомата – как из поливальной машины – жжжжых! А немцы-то, немцы один за другим так и валятся, так и валятся, целые горы… потом в папу гранату кинули – он ка-ак отпрыгнет в сторону… – Я хотел показать, как отпрыгнул мой папа в сторону, но забыл, что стою на ступеньке, и полетел вниз по лестнице…

А дядя Али поднимался.

– Что ты, Петя, – сказал он, – куда летишь?

Он схватил меня за рубашку. Поставил на ноги и сказал:

– Поздравь, Петя, еду и я на войну, на подмогу Володе…

Я растерялся и говорю:

– До свидания, дядя Али…

– Просто удивительно, – говорит мама, – нам нечего продать! Как можно было так жить! Вот сейчас эта война, а нам нечего даже продать! У каждой порядочной семьи, на случай войны или там на другой худой случай, безусловно, всегда что-нибудь есть продать. А нам – ну просто нечего, разве только рояль и ноты… Все кругом дорожает, а деньги где взять? Ваш отец виноват, безалаберный был человек, жить не умел! У Рзаевых сервизы, они могут их продать. А чего только нет у Добрушкиных! У всех есть что продать! Володя не мог жить, как живут умные люди. У каждой уважающей себя семьи есть что продать на случай войны или на другой худой случай…

Я все время хочу обедать. Все время мне хочется есть. Я съел бы сейчас не только борщ. Не только суп и котлеты. Я съел бы большой кусок хлеба.

Хлеб можно купить на базаре. Он очень дорого стоит. Мой брат Боба плачет, когда хлеба нет, – тогда мы идем на толкучку.

Пыль там всегда столбом, и солнце печет, и галдеж – просто жуть! Мы с мамой расстилаем коврик, на коврик кладем наши ноты (папины ноты), и мама кричит:

– Бетховен! Бах! Моцарт!

Втроем мы сидим на коврике.

– Клементи! Клементи! – ору я.

Я теперь не играю Клементи. Я теперь вообще ничего не играю. Когда папа уехал, я, правда, играл, но все меньше и меньше. Мама, правда, ругала меня, а потом перестала. Она просто устала меня ругать. Мама хочет продать рояль, а раз так, то зачем ноты? Все равно мама продаст рояль.

– Бетховен! Бах! Моцарт!

Толкотня-то какая! Мы, правда, неплохо устроились. Мы пришли рано. Расстелили свой коврик. Все, кто рано пришел, расстелили здесь коврики. Часто коврик наш топчут ногами. Тогда я кричу:

– Осторожно!

Но в общем-то мы хорошо устроились. Попробуй-ка проходи целый день!

– Клементи! Клементи!

– Сахар! Сахар!

– Кофточки! Кофточки!

– Пирожки! Пирожки!

– Бетховен! Бах! Моцарт!

– Американские штаны! Чистейшие американские штаны из английского материала!

– Не рваная, не новая, отличная рубашка!

– Сто отдашь – пятьсот выиграешь!

– Купите! Купите! Купите!

– Клементи! Клементи! Клементи!

– Бетховен! Бах! Моцарт!

Когда хлеба нет, я не плачу. Вернется мой папа, он мне привезет много хлеба. И мандарины, большие, оранжевые мандарины…

Мы стояли на углу улицы. Дядя Гоша хлопал меня по плечу.

– Вот так встреча! Давно не видать! Ты, Петро, не сердись, небось сердишься? Ты приходи. Я конфет дам.

– Я не сержусь, – говорю, – а конфет не хочу.

– Ну и не сердись. Мал еще сердиться. А я скоро, брат, катану!

– Как катанете?

– Не как, а куда. В бой, конечно, куда же еще! В бой пора, в бой! Ну как отец? Все воюет? Он боевой человек, боевой. Вояка! Ты письма-то пишешь отцу? Ты пиши ему письма. Отец ведь. Скажи: так, мол, и так, встретил Гошу… А мать как? Ничего, жива? М-да… Вот такие дела, а я скоро отправлюсь… Мы ведь с тобой мужчины. Защита отечества есть что? Есть священный долг. Не так ли? Мы понимать должны. А разве мы не понимаем? Мы все понимаем. И то, что отступают наши. И то, что германец давит. Когда я плавал на голубке «Куин Мери»…

– Вы рассказывали, – говорю.

– Неужели рассказывал? Значит, запамятовал. Так вот. Долг есть долг. Мы должны выполнять свой долг. В бытность свою моряком помню случай… лианы, магнолии… то есть мы, значит, крепко застряли…

– Где застряли?

– Известно где, на мели – где же можно застрять! – и ни с места. Тогда капитан говорит (старый волк был!): «Всю команду на мель!» – говорит. Ну, мы все вышли на мель. И стоим на мели. Все по горло в воде. А нужно сказать, вода – лед. «Толкать корабль!» – кричит капитан. И представь себе, парень, мы взялись и поднажали как следует, и наш корабль пошел… Сила, брат, коллектива! А если мы будем сидеть сложа руки, что будет? Что будет тогда, мой друг? Тем более если война. И защита отечества?

Все время он хлопал меня по плечу. Мне больно стало. Хлопает, хлопает.

– Неправда, – говорю, – что большой корабль с мели столкнули. Разве такое может быть?

– Я разве сказал, что большой корабль? Кто сказал, что большой корабль? Корабль был небольшой, но порядочный. Ты мне что, не веришь? Мал еще старшим не верить!

Я молчал.

– А у меня, брат, несчастье, – сказал вдруг он. – У меня большое несчастье.

– Слышал я про ваше несчастье.

– Ты слышал? Где ты слышал?

– Слышал, и все.

– Где ты мог слышать?

У него был испуганный вид.

– Все говорят, – соврал я.

– Не может быть!

Он сильно расстроился. Стал печальный. Мне его жалко стало.

– Никто не говорит, это я так.

Он на меня покосился и говорит:

– Как тебе не стыдно! Дурацкая привычка!

Мне не было стыдно. Но я молчал. Я думал, если я буду молчать, он скорее кончит рассказывать. Я мог и так уйти, но как-никак он разговаривал.

– М-да… – сказал он, задумавшись. Потом вдруг махнул рукой: – Ну, беги домой…

…Папа мой украшает елку. Сначала мы украшали все вместе – я, мама, Боба и папа, потом мы пошли спать, а папа остался. Он ходил вокруг елки на цыпочках и говорил сам с собой. Но я слышал, что он говорил, хотя он говорил очень тихо, я видел его и слышал: «Вот этот заяц пойдет сюда, нет, пожалуй, сюда… а вот шар перевесим вот так… ну а это уже никуда не годится – три шара вместе! Куда ни шло – два, не три же! – мы их перевесим…» – «Иди спать», – говорит ему мама. «Спите, спите, – говорит он, – я хочу шар перевесить. И вот эту грушу…» Потом он садится на стул. Долго смотрит на елку…

Это было в прошлом году.

Больше я не увижу папу.

Мой папа убит.

Мне казалось, война – что-то такое, где палят пушки, и мчатся танки, и падают бомбы, и ничего не случается. Просто пушки палят, танки мчатся, бомбы падают, и ничего не случается. Кричат «ура» и побеждают.

Я стою на балконе. Гляжу сквозь ветки на улицу. Вижу снег, и людей, и машины, и мне кажется, я жду папу… Вот сейчас выйдет он из-за угла…

Но мой папа убит.

Папа мой похоронен.

Я ухожу с балкона. Тревога. Воет сирена.

Мама, Боба, я идем в бомбоубежище.

– Папа! Папа! – кричали братья Измайловы.

Дядя Али пришел с войны. Сверкали его ордена и медали.

Он обнял меня.

Потом он обнял маму.

– Прошу всех на крышу! – сказал Ливерпуль.

Все пошли на крышу.

Была победа. Салют. Радость. Цветы. Солнце. Синее море…

– Ура! – орал Боба. – Ура!

Возвращались домой солдаты.

Но мой папа, мой добрый папа, он никогда не вернется…

– Советский летчик таранил самолет! – заорал я, вбегая в комнату.

– Зачем же так орать? – сказала мама.

– Он ночью таранил! – орал я.

– Представляю, – сказала мама. Ничего она не представляла.

Я размахивал газетой:

– Как даст фашисту в хвост! Винтом как врежет р-р-раз! Бац по хвосту! Тот по-ошел вниз…

Раскрыв глаза, смотрел на меня Боба. Он тоже ничего не представлял.

Ведь я собирал все газеты. Я знал всех героев. Я знал их в лицо по портретам. Я очень любил их. Не мог я пропустить ни одной газеты. Не могло такое произойти.

И все же происходило.

– Одной газеты у меня сегодня не хватает, – сказал я, – в нашем ларьке она кончилась. Где-то нужно найти.

Мама к этому привыкла. А Бобе все равно.

– Попроси у соседей, мама, может быть, у них есть эта газета. Если у них ее нет, придется искать в другом месте.

– Неужели нельзя обойтись без одной газеты?

– Никак нельзя.

– Спроси сам.

– Но мне могут не дать.

Мать идет за газетой и возвращается ни с чем.

– Я так и знал, – говорю. – Такую газету никто не даст. Первый в мире таран. Представляешь? Ночной. Отрубил немцу хвост. Вот герой! Нет, такую газету никто не даст, нечего и просить.

– Если бы она у них была, они бы дали, – говорит мама.

– Никто бы не дал. В этом я убежден.

– Ну зачем она им, для чего? Никогда бы они не стали из-за газеты портить отношения.

– Ничего ты не понимаешь, мама. Из-за такой газеты можно портить отношения. Если бы ты представляла…

– Газеты, газеты… – говорит мама. – Зачем тебе столько газет?

– Ведь он срезал немцу хвост!

– Ох эти газеты, – вздыхает мама, – кругом война…

– Не искал бы я эти газеты, если бы там войны не было!

– Понятно, – говорит мама.

Ничего ей не понятно.

Я выскочил на улицу. Сел на трамвай.

– Посмотрите хорошенько, – попросил я в киоске у бульвара. – Неужели не осталось?

– Сейчас посмотрим хорошенько. – Продавец знал меня. – Нет, нету, – сказал он, – ни одной нету.

– А может быть, есть?

– Не может быть, раз нету.

– Как жаль, – сказал я, – неужели нету?

– Что за газета? – спросил кто-то.

Собрались люди, и все интересовались, что особенного в газете, которую я так ищу.

– Советский летчик таранил самолет, – сказал я, – он срезал немцу хвост.

– Замечательный летчик, – сказал продавец.

– Я и сам знаю, что замечательный; значит, у вас нет газеты? А где она может быть, вы не знаете?

– Поищи, дорогой, где-нибудь может быть. Непременно где-нибудь есть, нужно поискать.

– Важные сообщения? – спросил кто-то.

– Ночной таран, – сказал я, – срезал немцу хвост.

– Как то есть срезал?

– Вот так – вжик! – И я показал рукой, как это делается.

Все стали обсуждать ночной таран, и продавец сказал:

– Заглядывай почаще.

– Мне нужно сегодня, – сказал я.

– У меня дома есть эта газета, – сказал один старик, – но я сейчас домой не собираюсь.

– А когда вы собираетесь?

– Не скоро.

– Не надо мальчонку расстраивать, – сказал продавец, – если вы домой не собираетесь, незачем об этом говорить.

– В конце концов пойду же я домой, но не сию минуту.

– Я подожду, – сказал я.

– Первый раз вижу, чтобы человек так газету искал!

– Я же вам объясняю: летчик Талалихин таранил самолет, разве этого мало?

– Он твой родственник, что ли? – спросил старик.

– Если бы он был мой родственник, я бы до неба подпрыгнул.

– Я бы тоже подпрыгнул, – сказал старик.

– Ну вот видите!

– Придется идти за газетой, – сказал старик. – Я хотел посидеть на лавочке, но разве можно отдыхать, когда тебе нужна газета.

– Я посижу с вами сколько хотите, – сказал я.

– Не уверен, что тебе интересно со стариком сидеть, – сказал он, – вперед – за твоей газетой!

Я ему рассказывал по дороге:

– Все газеты с портретами Героев, а у меня ни одного, даже самого дальнего родственника Героя нет. Я и сам на фронт сбегал, да толку что? Ничего из этого не получилось. В поселке Монтина меня ссадили и обратно на трамвае привезли. Представляете, поезда там обычно не останавливаются, а этот остановили…

– А где отец? – спросил старик.

– Известно где, на фронте.

– Может, он уже давно Герой, пока ты тут страдаешь.

– Может быть. Вот и смотрю в газетах, но пока нету. Неизвестно ведь, когда будет. Еще до войны увидел я на нашей улице Героя с «Золотой Звездой». Я забежал вперед и вовсю глазею на золотую звездочку, мешаю ему идти, под ногами верчусь и все глазею, глазею… Он остановился и спрашивает: «Чего тебе?» Я будто онемел: на звездочку уставился и не отхожу. Тогда он слегка приподнял меня, осторожно отодвинул в сторону и пошел дальше. Но я опять за ним побежал, как вдруг, представляете, выходит из-за угла навстречу ему здоровенный дядька – и тоже Герой! Они обнялись, поцеловались и дальше вместе пошли. Вместе сразу два Героя! Встретил сразу двух Героев Советского Союза до войны на нашей улице! Не верите? Клянусь! Вот встреча, а? Только я их фамилии не знаю…

– Верю, верю, – сказал старик, – отчего не верить.

– Я шел за ними, шел, а потом неудобно стало, сколько можно… Скорей всего, они были старые друзья, а вы как думаете?

– Наверно, старые друзья, – сказал старик, – пожалуй, так оно и было. Воевали вместе в Испании или летали в Америку через Северный полюс.

– Удивительная была встреча, до сих пор вспоминаю.

Старик согласился, что встреча действительно была удивительна, такого видеть ему до войны не приходилось. Вот окончится война, наглядится он на своих сыновей-героев…

На крыше военкомата устанавливали зенитки. Милиция разгоняла любопытных, а они не уходили. Еще бы! Залезть бы на крышу, на ночь спрятаться и дождаться вражеских самолетов. Начнут палить, а я тут как тут, сын фронтовика, подношу зенитчикам снаряды…

Старик с улицы позвал жену, она вышла на балкон и долго не понимала, что от нее требуется. Потом кивнула головой и вынесла газету. Газета полетела как птица, и я помчался ее ловить. Но оказалась не та газета.

– Найдем, найдем, – сказал старик, – вечно старуха путает.

Он опять стал ее звать, но она не появлялась.

– Придется подняться, – сказал старик.

Мы поднялись, и старик сказал:

– Мальчонке нужна другая газета.

– А зачем она ему? – Старуха посмотрела на меня.

– Она ему просто необходима.

– А для чего?

– Ну, это его дело, – сказал старик, проталкивая меня в комнату.

– Я все газеты собираю с первого дня войны, – объяснил я, – ни одной пока не пропустил. А сегодняшний номер особенный, я за ним и гоняюсь.

– А чем он особенный? – спросила старуха.

– Ну как же! – Газета лежала на столе, и я показал ей летчика. Она все поняла и погладила меня по голове. Она все понимала.

– Непорядок у него насчет родственников, – сказал старик.

– А что у него с родственниками? – спросила старуха.

– Ни одного Героя нет, – сказал старик.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

– У нас трое сыновей на войне, – сказал старик. – Мать все газеты просматривает, вроде тебя. Следит за позициями войск по карте, пытается узнать, где сыновья находятся, да разве узнаешь?

Старуха вытащила карточки сыновей, и я восхитился, сколько у них орденов. Вот все трое в обнимку. Вот отдельные фотографии. Вот братья совсем малыши.

– Про наших сыновей писали, – сказала старуха с гордостью, – кто-то взял газету, а потом не вернул.

Я спросил фамилию и вспомнил. «Отважный экипаж» – называлась заметка. Такие вещи я крепко запоминал. У стариков газета не сохранилась, и я обещал принести.

Теперь у меня все газеты. Одну дам старикам, и опять получается, что одной у меня все-таки не хватает.

– Ну и пусть.

Я выпилил маленькую звездочку Героя Советского Союза из большого куска бронзы. Лежит она в старинной бархатной коробочке, как золотая. Откроешь крышку, а она сверкает и переливается. Сколько дней потратил я на эту звездочку, сколько часов! Попробуйте выпилить граненую звездочку из большого куска бронзы! Такую нигде не купишь, нигде не достанешь, ни на что не выменяешь.

– Ты читала про дядю? – спросил я маму, любуясь звездочкой.

Никто не мог читать о моем дяде, которого на свете не было. Я просто его выдумал, соврал, но войдите в мое положение, посочувствуйте человеку, у которого непорядок насчет родственников… Несуществующего дядю наградил я звездой Героя, но разве здесь большой обман? Любой из нас станет Героем, а значит, обмана здесь нет. Если нет мне возможности стать Героем, значит, это единственная возможность. В семье должен быть порядок, в семье должен быть Герой.

Вот так рассуждал я, поглядывая на маму, а она возилась у плиты. Не очень-то она меня слушала, да это и неважно. Я сам хотел в дядю поверить, сам слушал себя, вот что важно. Я хотел, чтоб он был в самом деле.

– Что это еще за дядя? – удивилась мама.

– Не читала? – спросил я, волнуясь.

– Ну и что же ты вычитал?

– То и вычитал.

– Так что же?

– А вот и то.

– Странные у тебя выходки, – сказала мама, – о чем ты?

– Потом, – сказал я и быстро ушел с кухни.

Мы сели за стол, и мама спросила:

– Что это ты там плел?

– Что значит плел? – обиделся я. – Это правда. – Так в чем там дело? Что там за дядя?

– Дядя как дядя, – отмахнулся я.

– Ну а все-таки? – не отставала мама.

– Мой дядя, а не твой, ясно? – разнервничался я.

– С ума сошел? – сказала мама.

– Дядя, и все! – крикнул я, закрыв глаза от волнения. – Могла бы и прочесть!

– Ну хорошо, – сказала мама, – пожалуйста, я просто думала, что-нибудь серьезное.

– Конечно, серьезное! Очень серьезное!

– Представляю, – сказала мама.

Ничего она не представляла.

Я встал из-за стола. Маячил у меня перед глазами прославленный дядя. В руке я сжимал свою звездочку, и острые края впивались мне в ладонь. Я увел Бобу в другую комнату и показал ему звездочку.

– Дай! – сразу сказал Боба.

– Ты погоди, – сказал я.

– Отдай! – заорал он.

Я спрятал звездочку в карман и рассказал ему про дядю. Я сочинил для дяди биографию, и Боба меня слушал внимательно.

– Все понял? – спросил я.

– Все, – сказал Боба.

– А что ты понял?

– Мой дядя – Герой Советского Союза.

– Где он раньше жил?

– В Ленинграде.

– А сейчас?

– Не знаю.

– Сейчас он на фронте, чтоб ты знал.

– На фронте, – повторил Боба.

– На каком?

– На нашем.

– На Ленинградском, чтоб ты знал.

– На Ленинградском, – повторил Боба.

– Знаешь, какие у него ордена?

– Не знаю.

Я перечислил. Многими орденами наградил я дядю.

– Повтори, – сказал я.

Но Боба отказался.

– Ты должен знать, сколько орденов у твоего дяди.

– Много… – сказал Боба.

– Вот и хорошо, что много, родной ведь человек.

– Не помню… – ныл Боба.

– А где жил твой дядя, помнишь? – возвратился я к началу.

– Забыл, – сказал Боба.

– Как же ты своего родного дядю не знаешь!

– Не хочу твоего дядю… – заплакал Боба.

– Он такой же мой, как и твой!

– Мне дядю не нужно… – ныл Боба.

Я показал ему звездочку, и он сейчас же к ней потянулся.

– Да знаешь ли ты, чья это звездочка? – сказал я.

Он не знал.

– Дядина, – сказал я.

– Мама! – заорал Боба. – Опять дядя!

– Молчи ты, пойми наконец…

Нет, он не понимал. Не мог понять мой брат Боба, что значит для меня дядя…

– Отстань от малыша, – вмешалась мама.

– С такой памятью он далеко не пойдет! – разозлился я. – Ничего из него путного не выйдет! Нужно тренировать свой ум!

– Чего он от тебя хочет? – спросила мама Бобу.

– Дядю хочет… – всхлипывал Боба.

– Объяснишь ты мне наконец, что это за мифический дядя и чего ты хочешь от ребенка?

– Я хочу, чтоб он был умный.

– Он не глупее тебя.

Боба подбежал ко мне и шепотом спросил:

– Отдашь звездочку?

– Дам только подержать, – сказал я. – Такую звездочку даже подержать почетно.

– Дядя родился в Ленинграде! – вдруг выпалил Боба.

– Не совсем, оказывается, забыл, – сказал я.

Бобу словно прорвало:

– Два ордена Красного Знамени, два ордена Красной Звезды…

– Молодец! – сказал я.

– …три медали «За отвагу», три медали «За боевые заслуги»… – шпарил он без запинки.

Мама взяла Бобу за руку, он вырвался.

– Гвардии майор!!! – орал он откуда-то уже с веранды. – Родился в Ленинграде! А сейчас на фронте!!!

Я догнал его, сунул ему под нос звездочку и спросил:

– Чья это звездочка?

И Боба сказал:

– Папина.

Такого ответа я никак не ожидал. В это время завыла сирена, и мама стала быстро одевать Бобу и велела мне переодеться. Несколько раз уже были тревоги, и все учебные. Я не спешил, а мама торопила. Сирена выла все сильней и сильней. Я думал, как бы сбежать – поглядеть, что творится на улице в это время. На лестничной площадке собрались все соседи. Некоторые были с узелками, а семья дяди Гоши с подушками. Дежурный повел за собой всю компанию. Я держал за руку Бобу, и он подвывал сирене.

– Верно ты сообразил, – сказал я Бобе.

Он прекратил выть.

– Чего сообразил?

– Звездочка, конечно, папина, – сказал я, – при чем здесь дядя…

Сирена продолжала выть.

Я протянул Бобе теплую, согретую в ладони звездочку и задумался о своем папе, которому неизвестно как сейчас приходится…

Когда я узнал, что в Кишлах на свалке груды оружия, я спать не мог. Оказывается, привозят с фронта разное трофейное оружие и сваливают в кучу у завода в Кишлах. Доехать до Кишлов на электричке, а там свалка в двух шагах. Не спалось мне в эту ночь, представлялись мне разные карабины, пистолеты, автоматы, бомбы, снаряды, просто не верилось, что там такие вещи запросто валяются. Настоящее ведь богатство! Склад оружия, груда вооружения. Пусть старое, негодное, но ведь исправить можно! Да я бы все на свете отдал, только б мне эти штуки приобрести. Кто об оружии не мечтает! Да я по разным пулькам, гильзочкам с ума сходил, а тут невообразимо! Всю эту груду, говорят, собираются переплавить. Да мне бы чуточку, совсем немного, старенького оружия, пока его не переплавили. Выберу себе кое-что, а там, пожалуйста, переплавляйте. Мои автоматики, пистолетики, карабинчики, винтовочки, я вас в порядок приведу, исправлю. Достану себе оружие, пусть только немцы сунутся! Лягу у порога с автоматом, пусть только появятся! Шквальный огонь по фашистам, смерть немецким оккупантам, не войдут они в нашу квартиру! «Внуки Суворова, дети Чапаева, бьемся мы здорово, колем отчаянно!» – отличный плакат висит на стене с отличными словами! Отчаянно буду палить без передышки по врагу, идет священная война! Разгромим и уничтожим вражеское отродье! Наше дело правое, враг будет разбит!

Лежу и дрожу в своей постели от нетерпения оружие достать, будто у меня лихорадка или что-то вроде. В школу утром не пойду, какая может быть школа! В нашем школьном музее один автомат ржавый да три лимонки старые без всяких запалов. Пулеметная лента да каски. Для школьного музея постараюсь, неужели непонятно? С музеем поделюсь, не жалко. Еще мне спасибо скажут. Вполне можно в школу не явиться ради того, чтобы музей обогатить. Встречусь утром с Вовкой – и туда! С ума я схожу по трофейному оружию. Рвется враг к нашему городу, нельзя быть человеку без оружия, будет у меня свой автоматик-пистолетик-пулеметик!

Утром мама уходила на работу, старалась не шуметь. Убрала затемнение, и я зажмурился от света. Я давно не спал. Захлопнулась за мамой дверь, а глаза у меня сами закрылись. Жуть захотелось спать. Но я встал, открыл входную дверь, чтоб Вовка мог войти, и завалился. Мне снился сон, будто я охраняю склад оружия, а тут фашисты налетели. Такая заварушка началась! Отбиваю атаку за атакой, оружия у меня полно, подходите, гады, будет вам за все! Фашисты наседают, я держусь, на подмогу мне спешит отец с «Золотой Звездой», трое братьев – отважный экипаж на своем танке… В это время меня Вова разбудил. Я сначала его за фашиста принял. Потом увидел у него портфель и спрашиваю, зачем же он с портфелем явился, если мы на свалку собираемся, а не в школу. «Как же я, – говорит, – без портфеля из дому выйду, соображаешь?» В общем, я спросонья не сообразил.

Стал одеваться, а Боба мне какой-то листок сует. Что это? А он, оказывается, свастику начиркал, пока я спал, и мне протягивает. С плаката срисовал.

– Да ты что, – говорю, – такие вещи рисовать? Ты знаешь, что это такое? Омерзительная, ненавистная зараза! Фашистский знак! Только предатели рисуют вражеские знаки! За это знаешь что нужно сделать?

Он задумался и говорит:

– Чего?

– За это, – говорю, – не знаю, что можно сделать!

Поддали ему, чтобы знал.

Кое-как его одели с Вовкой. Каждое утро его одевать одно мученье. Там нас оружие ждет, а он тут безобразничает.

…Сразу же за станцией я увидел мальчишек и ахнул. Они носились с криками и воплями, играли в войну, но не это меня поразило. В руках у них были настоящие немецкие трофейные пистолеты-пулеметы!

– Самое лучшее, наверное, растаскали, – сказал я, волнуясь, – какие у них автоматики, ты видишь?! Да где же здесь свалка?

Вовка не знал, где свалка.

– Эй! – закричал я ребятам. – Подойдите-ка сюда! Подойдите-ка на минуточку!

Двое подскочили с автоматами.

– Эти штуки стреляют? – спросил я.

– Это «шмайсер», а не штуки, – сказал один.

Другой объяснил, что автомат испорчен, все автоматы на свалке не стреляют, одни болванки, но есть австрийские карабины и подходят к ним отечественные патроны.

– Сразу можно палить? – задрожал я от нетерпения.

– Все части там валяются отдельно, – сказал он, – а затворы реже всего попадаются, поди их найди в такой куче.

– Выходит, там одни железки?

– Разные там железки, – сказал он, – а не одни. Полно там всего.

– Прямо так и полно? Подходи и бери? Набирай сколько хочешь и домой тащи?

– Там сторож на коне. Оружия навалом, а сторож не дает. Но его спокойненько перехитрить можно. Надоедает ему на лошади стоять, он скакать начинает. Вокруг завода скачет, чтоб не скучно. Когда он за забор завернет, тут и выбегай. Там танк есть фашистский. Махина. За танк можно спрятаться и оружие выбирать. За танком не видно. А в танке кости. Фашист в нем сгорел. Даже крест там нашли. Разные там бомбочки, мины. Вот и опасаются.

– Вечно о нас заботятся, как будто мы маленькие, – сказал я.

– Один раз мину нашли, – сказал мальчишка, – как грохнут, с сарайчика крышу сорвало.

– Только и всего?

– Столб зашатался, но устоял.

– И все?

– Тебе мало?

– Мина ведь.

– Одна ведь мина. Не тыща.

– Тоже правильно.

– Из-за мин все, – сказал мальчишка.

– А куда крыша улетела? – спросил я.

– Куда, куда… больно я знаю. А в сарайчике мотоцикл стоял. Крыши-то не стало, мотоцикл и украли.

– Ты нам свалку покажи, – сказал Вовка, – нечего нам про мотоцикл рассказывать.

– Свалка нам нужна, а не твой мотоцикл, – сказал я.

– Сами же спрашивали, да ну вас! – Он хотел убежать. Второй давно смотался.

Свалку он все-таки показал, мы ему даже спасибо не сказали, со всех ног туда бросились. Неплохо бы сверху ржавое оружие разбросать и до низа добраться. Только танк не спихнуть.

Мальчишка правильно сказал: свалочка порядочная и танк – махина. Сверху на груду оружия его и свалили. Помяли карабинчики, уж точно. Сторож на коне сидит и по сторонам поглядывает.

Сторож нас поразил. Он был очень стар. Совершенно дряхлый старик. Белая борода, как у Деда Мороза, свисала на гриву лошади. Похоже, старик дремал. На голове у него была мохнатая папаха. Смешное он производил впечатление. Казалось, если лошадь шагнет, он не удержится в седле и свалится. Скакать вдоль стены вокруг завода он и не собирался. А скорей всего, не мог. Мальчишка здесь явно напутал.

– Ну и дед, – сказал Вовка, – потеха!

– Дряхлый дед, – сказал я, – ну и сторож!

Колоссальная груда трофеев сверкала на осеннем солнце и притягивала как магнит.

Мы шагнули вперед, и сторож нас заметил. Дряхлый дед поднял голову и сделал знак рукой, чтобы мы не подходили.

– Да ну его, – сказал я, – не обращай внимания. Не видишь, он просто так поставлен, как пугало огородное. Айда в обход.

Сторож засвистел в свисток, но мы внимания не обратили.

– Пусть свистит, – сказал я, – тоже мне Соловей-разбойник.

Мы не останавливались, и он вторично засвистел. Вдруг хлестнул коня и ринулся на нас галопом. Мы пустились бежать, перемахнули шоссе и влетели в сарай. Смотрим из сарая на сторожа, а он гарцует к нам спиной, на дыбы поднял лошадь, ловкий старик.

– Еле-еле в седле держался, – говорю, – чуть не падал. Никак не ожидал, что припустит.

– Притворялся, – говорит Вовка. – Все сторожа притворяются, чтоб потом схватить.

– Гляди, сарайчик, – говорю, – тот самый. Крыши нет. Минный взрыв оторвал.

– Да ну тебя, – говорит Вовка, – следи за стариком.

– Старик не шелохнется, вот хитрец.

– Должен же он отлучиться куда-нибудь, предположим, воды попить, да мало ли еще куда.

Но жажда его, видно, не мучила, и он никуда не собирался.

Поклялись без оружия не возвращаться. Уважать себя не будем, если такое произойдет.

– Каким образом они мину взорвали? – спросил я, разглядывая небо над головой. – Об камень ее трахнули или по-другому? Если они ее об камень трахнули, почему же тогда крышу сорвало, а им ничего?

– Ни к чему нам крыша. – Вовка следил за стариком.

– Да я не об ней…

– Откуда я знаю, как они мину взорвали, – сказал Вовка, – сдалась мне твоя мина!

– Да дело не в мине, а как они ее взорвали.

– Взорвем с тобой любую мину, понял? Только бы фашисты появились.

– А как?

– С крыши им на головы кинем, понял?

Вдруг слышим конский топот: наш древний старик несется в клубах пыли вдоль заводского забора. Мы и ахнуть не успели, как он с другого конца выскочил, пронесся мимо свалки и опять скрылся. Носится по кругу, как в цирке, забавляется себе на здоровье. Мы этого и ждали, но сразу поняли – добежать до свалки не успеть. Маловато для этого времени: старик раньше выскочит из-за забора, чем мы до места добежим. Вокруг камни, кусты, разный хлам. Не ровная тебе дорожка, по которой шпарь без оглядки. И шоссе на пути. Вдруг – машина.

– Если мы сейчас не побежим, – сказал Вовка, – все пропало. Жди, когда он еще скакать будет.

Я не решался.

– Ну?

– Вперед!

Мы поняли друг друга. Выскочили вместе. Бежали как в атаку. Неслись во весь дух. Не споткнулись ни разу. Никогда в жизни я так не бежал; шоссе было свободно, и мы пролетели его, не заметив. Я видел совсем близко свалку, блестел карабин в этой груде… Но уж старик несся нам навстречу на своем коне, размахивая хлыстом.

Мы бросились назад.

Старик нас догонял, и мы побежали в разные стороны.

– Старый джигит не обманешь, – кричал он совсем уже близко, – старый джигит сам обманет! Школ бегал, учеба бегал, держи-и-ись!!!

Шоссе мы перемахнули, дальше он нас не стал преследовать. Я обернулся: старик грозил хлыстом.

– Школ не ходит! – орал он. – Прогульщик ходит!

– Какое ему дело до нашей школы, – разозлился Вовка. – Кругом о нас заботятся, будто у нас своей головы нет, верно ты заметил.

– Стерег бы свое барахло, – сказал я, – а в наши дела не лез!

– Какое же это барахло, соображаешь? – возмутился Вовка.

– Ничего я уже не соображаю.

– Соображай, – сказал Вовка, – если мы соображать не будем, все провалится.

Забрались в сарай.

Джигит наш уже не скакал. Он, как вначале, стоял на месте и притворялся спящим. В этом мы теперь не сомневались.

– Эх, отличная вещь – подкоп, – замечтался я, – вылезаем мы с тобой возле самой свалки из тоннеля, отряхиваемся, забираем оружие, ползем обратно, снова отряхиваемся…

– Копать-то сколько надо, с ума сойдешь, пока докопаешься.

– Представляешь, – говорю, – мы с тобой под шоссе копаем, а наверху люди, машины едут… а мы с тобой спокойненько вылезаем под носом у джигита и отряхиваемся…

– Что это ты все отряхиваешься? Возьми да отряхнись, вон весь в земле, – говорит Вовка.

– Да это я так, просто хорошая вещь – подкоп, замечательная штука в таких случаях, только отряхиваться успевай…

От волнения я и вправду каждую минуту отряхивался.

– А еще, – говорю, – навести бы на сторожа луч, от которого он стал бы, как волшебник, ме-едленно скакать вокруг завода.

– Мы сюда не мечтать пришли, а за оружием.

– Поди его достань, – говорю, – мало что пришли.

– Давай, давай, – смеется Вовка, – начни копать своей пяткой, а я тебе носом помогу.

– Нечего смеяться, раз ничего придумать не можешь.

– Будем ждать темноты.

– Много мы там в темноте увидим.

– Я слышал, с караульной вышки с завода прямо на свалку прожектор пускают. Светло как днем.

– А на караульной вышке часовой с винтовкой. И видит тебя как днем.

– Испугался?

– Не хватает, чтобы в меня свои стреляли.

– Пожалуй, верно, – согласился Вовка.

Вдруг он вскочил и заорал:

– Крыса! Смотри, большая крыса!

– Где крыса?

Вовка швырнул в угол камень, и оттуда выскочила страшенная крыса и – прямо на меня. Я отпрыгнул в сторону, а крыса заметалась.

– Кидай в нее! – орал Вовка. – Хватай палку! Бей!

Крыса носилась по сараю. Дверь была приоткрыта, и она не догадывалась туда выскочить. Вовка кинул в нее еще что-то, она рванула в сторону и пробежала мне по ноге. Я заорал и стукнул ее палкой. Промахнулся и попал себе по ноге. От боли взвыл, хромая, побежал за крысой, чтобы еще ударить ее со всей злостью, но она так же исчезла, как и появилась.

– Не видел ли, куда она прыгнула? – орал я.

– Она там! – орал Вовка. – Там!

Возможно, она выскочила за дверь, мы не заметили. Палка моя стукнулась обо что-то твердое. Я разгреб солому в углу, и то, что я увидел, заставило меня отшатнуться и закричать во всю глотку:

– Сюда!

Вовка был за сараем.

– Сюда, Вовка, сюда!

Под соломой лежали карабины и автоматы. Несколько карабинов и автоматов. Немецкие каски и пулеметная лента с гильзами.

– Скорей, скорей, – торопил я, – разгреби всю солому, ух ты, фью-тью-фить!

– Да здравствует крысеныш! – заорал Вовка, кидаясь к оружию.

– Откуда здесь все это?

– Мальчишки нанесли, бесспорно.

Карабины были без прикладов, только металлическая часть. В одном был затвор. Я щелкнул затвором, нажал курок. Есть щелчок! Просунул карабин в штанину через пояс. В другую штанину «шмайсер». Шагать тяжело, не разогнуть колен, да еще с боков руками придерживай. Спокойненько дойдем, не торопясь, никого не касается. Раздутые штанины не беда. Смотрю на Вовку – по карабину у него в штанине, «шмайсер» не взял – штаны у него узкие, не пролезает. Смешной вид, а что делать? На здешних мальчишек внимания не обращают, а в электричке, в городе с оружием в руках – обратят.

Никогда в жизни мне так ходить не приходилось. Посмотреть на нас со стороны – в обморок упадешь. Шаг за шагом – на прямых ногах.

Мальчишки нам все же встретились.

Ватага остановилась, и один из наших знакомых спросил:

– Ну как?

– Никак, – сказали мы вместе.

– Нашли? – спросил наш знакомый. Мы закивали головами в разные стороны.

– Прорвались? – спросил мальчишка.

– Куда?

– На свалку, куда же еще. Трудно было прорываться?

Мы опять закивали. Я сделал жалкий вид.

– Вас что, били? – спросил мальчишка. – Плеткой били?

Мы закивали головами, мол, били нас плеткой, да.

– А нас не били.

– А нас били.

– Ишь ты, а нас только гоняли.

– Кто гонял?

– Старик, кто же еще.

– Он нас тоже гонял, а потом как врежет! – сказал Вовка.

– А что у вас в штанах? – спросил один.

Врать было бесполезно. Не могли же мы сказать, что у нас в штанах ничего нет.

– Оружие, – сказал я.

– Вот это фокус, – сказал мальчишка, – оружие в штанах?

– А куда же нам его деть?

– Не в штаны же… – Мальчишки задыхались от смеха.

– Не в руках же нести.

– Выходит, в штанах? – Они опять захохотали.

Если б они знали, чье это оружие, не стали бы хохотать.

– Ну, привет, – сказал я, и мы заковыляли, а они нам вслед хохотали.

– Ну и дураки, – сказал я Вовке, – над собой смеются.

Потом я повернулся и крикнул знакомому мальчишке:

– Послушай, а ты не знаешь, где достать отечественные патроны?

– Откуда я знаю, – ответил он, смеясь.

– Ладно, ладно, – сказал я Вовке, – отечественные патроны мы найдем. Они ведь наши, отечественные, из-под земли выкопаем.

– Любишь ты копать, – сказал Вовка. – Иди быстрей, как бы они в сарай не полезли. Каждая минута дорога.

– Никакой чемпион мира не сможет быстрей, если ему в штаны палки засунуть, да это все равно что палок в колеса напихать.

– Двигай, двигай и не рассуждай; если они за нами погонятся, несдобровать.

Мы оружие наше вытащили из штанин и к электричке побежали с оружием наперевес, а возле станции обратно засунули.

В электричке сначала все спокойно шло, мы сели, ноги вытянули, согнуть-то мы их не могли.

Какой-то дядька смотрел на нас, смотрел, мы уже от него отворачивались, а он нас разглядывал, разглядывал, а потом и говорит:

– Могли бы свои ноги подогнуть.

Переглянулись с Вовкой и слегка ноги вбок подтянули – он в одну сторону, я в другую.

Дядька говорит:

– Смотрите, смотрите, издеваются, а? Над взрослым человеком издеваются. Молодчики какие. У меня двое сыновей, и за подобные шуточки я им спуску не даю. Посмотрите, граждане, они, ей-богу, норовят, чтобы мы об их ноги споткнулись.

Какая-то старушка говорит:

– У них что-то есть в ногах, мать честная.

– Чего у них там может быть в ногах? – говорит тот дядька и смотрит на наши ноги.

– Ой, честное слово, дуло какое-то, – говорит бабушка, – дуло.

Мы с Вовкой встаем, изо всех сил помогая друг другу, и выходим на площадку. Не хватает, чтобы весь вагон на нас внимание обращал.

– У них что-то в штанинах, совершенно верно, – замечает один пассажир, – смотрите, как они идут, какая у них подозрительная походка.

– Вы у них верно дуло видели? – спрашивает тот дядька. – Что за дуло?

– Ай, я не знаю, – сказала старушка, – может, мне показалось.

Понемногу в вагоне успокоились. Не надо нам было садиться, стояли бы на площадке, никто бы не заметил.

Сошли с электрички.

Идти дальше так невозможно. Купили сегодняшние газеты, завернули автомат и карабин. По одному карабину в штанах оставили.

Попрощались с Вовкой.

Возле дома стоял Ливерпуль.

– Откуда плетешься? – спрашивает.

– Вы теперь без повязки ходите? – спрашиваю. – Брату моему отдали, а как дежурить ходите?

– Тьфу, – говорит, – твоя повязка, будто я без нее дежурить не могу. Без повязки я могу дежурить, а вот повязка без меня не может. Мальчонке будет радость. Отстань ты со своей повязкой.

Я уйти хотел, а он меня остановил:

– Постой, постой, чего это у тебя в штанах?

– Ничего там нет, отпустите.

– Эге… в штаны чего-то спрятал, а ну-ка, ну-ка подойди, небось стянул чего?

Я бы от него вырвался и убежал, если бы в штанине у меня не карабин.

Он похлопал меня по ноге своей палкой и удивился:

– Чего это там у тебя звучит? Отвечай, что это у тебя в ноге звучит?

– Ничего, – говорю, – не звучит.

– А в руках у тебя покажи.

Ну и влип. Как быть? Обидно. Возле самого дома попался…

– Зайдемте, – говорю, – в парадное, здесь неудобно, чтоб другие не видели. А то скандал будет.

Пошли с ним в парадное. Я ему и сознался.

– Автомат у меня, – говорю, – в газете. Немецкий пистолет-пулемет.

Он как разозлится:

– Ты мне брось шутить! Я тебе не мальчик! Я тебе дед, а ты мне внук, да я таких внуков иметь не хочу, пошел вон! Нет, погоди, показывай!

Я развернул газеты, отошел, газеты бросил, направил на него автомат и как заору:

– Руки вверх!

– Тьфу ты! – говорит Ливерпуль и поднимает руки. – А ну, покажь!

Неужели, думаю, отнимет. Попрошу, может, не отнимет, внутри ведь автомат пустой, одна болванка.

А он повертел его в руках, понюхал, вернул мне.

– Тьфу, гадость. Фашистом пахнет. Где ты его достал?

– На свалке.

– А в брюках что?

– Карабин.

– Ну и катись, – говорит, – со своим дрянным фашистским ржавым обломком на все четыре стороны.

Я поднял с полу газеты. Аккуратно свернул их. И стал подниматься по лестнице, подтягивая ногу с карабином. А он смотрел мне вслед.

– Ну и шутник, – сказал он.

– Не шутник я, дядя Ливер, – сказал я, – вот научусь стрелять, устроим мы вместе с Вовкой неприступную оборону, тогда увидите вы, дядя Ливер, как меня шутником называть.

Каждый раз Вовка заходит за мной перед школой. Но сначала интересуется патронами. Поди их достань, отечественные патроны! В классе с Вовкой нас рассадили, и теперь я сижу с Толиком. Но как прозвенит звонок, мы сейчас же друг к другу и о патронах начинаем. «Вашей дружбе, – сказал учитель, – можно позавидовать, но о вашей дисциплине можно пожалеть». Пожалел бы нас Пал Палыч, достал бы нам патроны…

Опоздали с Вовкой в класс, стоим за дверью и проблему патронов обсуждаем. Фронт близко, а мы без патронов. Лучше в класс не пойдем в таком случае, мало ли может быть в военное время уважительных причин. Домой к Вовке нельзя, бабушка изведет, а ко мне можно. Карабины проверим, на каски полюбуемся. Недавно их со свалки принесли, с орлами, с фашистскими знаками.

…Во дворе, на ступеньках бомбоубежища, дядя Павел играл с управдомом в шашки. Дядя Павел вернулся с войны, ходит с палкой, в военной форме без петлиц и носит желтую нашивку тяжелого ранения. Никто с нашей улицы не возвратился еще с войны и не носил такой нашивки. До войны он возил хлеб с пекарни. Мы бежали гурьбой за его фургоном и цеплялись сзади. Фургон останавливался у магазина, и мальчишки разбегались в разные стороны. От горячего хлеба шел пар, и он вкусно пахнул. Сейчас Павел был инвалид. До сих пор мне не приходило в голову спросить у него патроны. Неужели он с фронта не привез ни одного патрончика? Но как спросить? Управдома куда-то позвали, и я заменил его. Дядя Павел расставил шашки.

– Сознайтесь, – сказал он вдруг, подняв голову и разглядывая нас, – вы ко мне цеплялись за фургон?

– Цеплялись, – сознались мы, – да когда это было.

Он даже обрадовался, что мы к нему до войны на фургон цеплялись.

– Не гнал я вас, ребята, верно?

– Когда гнали, а когда и нет.

– Очень редко гнал, – задумался, как будто это сейчас значение имело.

– Вообще-то редко, – говорим.

Он оживился:

– Катались на моей лошадке, будь здоров.

– А нас за фургоном и не видно было, – говорю, – вы и гнать-то не могли.

– Так что же вы думаете, я вас не чувствовал? Я вас прекрасно чувствовал. Эх, если бы сейчас я на фургоне ездил, не гнал бы вас совсем, ребята… Катались бы, сколько вашей душе угодно.

– Да мы на вас не обижаемся, – сказал Вовка.

– Да мы и забыли, – сказал я.

– Но я-то не забыл. – Он долго хвалил свою лошадь, расписывал ее достоинства, извинялся перед нами, что не давал нам кататься, не мог отделаться от воспоминаний.

Я думал о патронах.

– Играть-то будешь? – спросил Павел.

– Не, – сказал я.

– Чего ж садился?

– Патроны хотел у вас спросить.

– С ума все посходили, – сказал он, – какой раз спрашивают у меня патроны!

– Мы первый раз у вас спрашиваем.

– Просили вроде вас.

– Нет, нет, мы не просили.

Он вздохнул:

– Полюбуйтесь, что сделали со мной патроны. Малейшей тряски не могу переносить по булыжной мостовой, прощай, моя лошадка…

– Так это же немецкие, – сказал я. – Фашистские патроны нам не нужны, правда, Вовка?

– Нам нужны отечественные, – сказал Вовка.

Он качал головой и собирал шашки.

Вовка тянул меня за рукав, и мы с Павлом попрощались.

– Зря у него спрашивали, – сказал Вовка.

– У всех надо спрашивать, – сказал я. – У всех подряд. Иначе наше оружие заржавеет. Отечественные патроны мы из-под земли выкопаем.

– Пуля – дура! – сказал мне вслед Павел. – Погибнешь без войны от своих патронов.

– Не бойтесь, не погибну! – отвечал я, поднимаясь по лестнице.

Дома вытащили карабин, каски в ряд расставили, пощелкали затвором, эх, нам бы патроны!

Я вынул звездочку из бархатной коробки, и Вовка не мог поверить, что я ее сам сделал.

– Приедет с войны мой папа, – сказал я мечтательно, – снимет свою гимнастерку и повесит на стул. А я незаметно приколю ему звездочку. Станет он надевать гимнастерку, увидит звездочку и глазам своим не поверит…

– А у моего отца два ордена Красного Знамени, – сказал Вовка, – мой папа летчик.

Я знал, что отец его летчик, но про ордена не слышал.

– Редкий у тебя папаша, – позавидовал я.

– Он еще получит, – сказал Вовка. – Он только начал самолеты сбивать. Ему сейчас новую машину дали. А та у него старая была, вся в дырках. Папаню в ней поранило, но все равно машину посадил. Мой папа Героя Советского Союза тоже получит. Раз у него новая машина. – Поразительно он верил в своего отца. Как бы угадывая мои мысли, он сказал: – А если его собьют случайно, он на парашюте спустится. Он может лететь, лететь, а парашют не раскрывать. Перед самой землей раскрыть. Знаешь, как этот прыжок называется? Затяжной называется.

– А мой папа капитан, – сказал я и спрятал звездочку.

– А мой папа старший лейтенант.

Старший лейтенант, а два ордена Красного Знамени. Но зато капитан…

Зазвонил телефон.

– Есть патрон! – шептал в трубку Толик. – Новый патрон!

– Откуда?

– Потом объясню.

– Жми сюда! Сразу! Мы ждем!

– Куда?

– Ты куда звонишь?

– А-а-а… Понял.

Не очень-то сообразительный, звонит сюда, а куда идти – не знает. Посадили его со мной за парту вместо Вовки, а он нам патрон достал, замечательно получается! Откуда он его достал? Я же говорил, у каждого надо спрашивать.

Примчался Толик, красный, запыхался. Папаша у него раньше сторожем работал. На каком-то складе. Сейчас он на войне. Винтовку он сдал, конечно, а патрон в ящике остался. Открыл Толик ящик случайно, а там патрончик валяется.

– А что вы мне взамен дадите? – спрашивает Толик.

– Каску, – говорю. – Немецкую каску с фашистским знаком. Вещь стоящая, наденешь на голову – настоящий фриц. Поглядишь в зеркало – себя ни за что не узнаешь. Вылитый фашист. Точь-в-точь. Редкая вещь.

– На кой нужна мне ваша каска, – обиделся Толик, – зачем мне ее на голову надевать?

– Вещь-то стоящая, согласись. Только в школьном музее и есть, а у тебя своя собственная. Может, тебе еще рубашку в придачу дать? Могу повязку дежурного предложить. Ходи где хочешь во время тревоги, загоняй всех в бомбоубежище, на!

– Не надо мне ничего, – сказал Толик и вынул патрон из кармана.

– Друг ты наш, Толик, бесценный друг, выручил ты нас, Толик!

– На испытания оставайся, – сказал Вовка, – официально оставайся, а хочешь – неофициально, как тебе удобней.

– Да мне все равно, – сказал Толик.

– Как почетный гость оставайся, пальнуть дадим, можешь не беспокоиться. Папаше твоему салют устроим. Молодец он, патрон оставил. Ржавело бы наше оружие до лучших времен, если б не твой папаша. Сначала испытание устроим, а потом фрицам праздничек устроим. Из их же оружия, представляешь, нашим патроном праздничек устроим!

Толик крутил головой во все стороны.

– Неужели вы серьезно здесь стрелять собрались? Не в каждой квартире стреляют…

– А у меня стреляют, – сказал я гордо.

– Пригласили тебя на испытание, помалкивай, – сказал Вовка, – человек свою квартиру не жалеет, в стрельбище превращает, а ты еще не доволен.

– Очень доволен, но моя мама стрельбу в квартире ни за что бы не разрешила.

– Опять ты нас учишь? А его мама разрешает.

– Во какая мама! – восхитился Толик. – А соседи переполох не устроят?

– Всего один выстрел, опомниться не успеют, не собираемся же мы палить до утра.

– А мне пальнуть дадите?

– Дадим ему, Вовка?

– Дадим, – сказал Вовка.

– Дадим, – сказал я.

– Не опасно? – спросил Толик, разглядывая карабин.

– Да не бойся ты, гляди! – Я отвел затвор и вложил патрон в патронник. – Видал? – Щелкнул затвором. – Ну? Только нажать. И – огонь! Все нормально. Не дрейфь.

– Как же его в руках держать? – сказал Толик. – Приклада нет. Вдруг в руках разорвет? Дал я вам патрон, сами и стреляйте, шутники нашлись.

– Он дело говорит, – сказал я, – откуда мы знаем, разорвет или не разорвет?

– По-моему, не разорвет, – сказал Вовка.

– А если разорвет?

– Ну, тогда… – сказал Вовка, – тогда разорвет.

– Мудрый у нас Вовка, – сказал я, – все рассудил.

– У меня есть идея, – сказал Толик. – Давайте карабин укрепим на стуле. К спусковому крючку веревочку привяжем. А дергать будем все вместе, на расстоянии.

Верно ведь сообразил. Дернем за веревочку – не разорвет, можно в будущем без веревочек.

– Друг-то наш соображает, а мы его ругаем.

– Сорвите с балкона бельевую веревку, – командовал я, – привяжите карабин к стулу, чтобы не шатался. Тащите ящик с кошкиным песком, а теперь прижмите карабин ящиком. Укрепляйте карабин, не спешите, времени у нас хватает. Готовьтесь к бою. Утюг возьмите, придавите тумбочкой. Двигайте сундук, кладите сверху побольше. Эх и расколотим мы эти проклятые каски в пух и прах!

Каски установили на чемоданах.

– А если пуля срикошетит? – заволновался Толик.

– Дадим тебе самый конец веревки, – сказал Вовка, – стой на улице и дергай. Только следи, чтобы прохожие ногами не наступали.

– Неужели вы всерьез думаете, что каски пробить можно? Зачем же каски надевают в таком случае?

– Дураки, поэтому и надевают, – сказал Вовка, – видел каски в школьном музее – все с дырками.

– В музее осколками пробиты, – сказал Толик, – неужели не заметили? Спорим, каска выдержит!

– Ладно, хватит, – сказал я, – посмотрим, выдержит или не выдержит?

– Я все-таки за дверь выйду, – сказал Толик, – на всякий случай из коридора буду дергать.

– Залезь в шкаф и оттуда дергай, – сказал Вовка.

– Ничего себе команда собралась, – сказал я, – три мушкетера, один в шкаф, а другой куда? Вместе будем дергать. Тоже мне артиллеристы, противно смотреть на такую команду!

– Во-первых, я никуда не собираюсь… – обиделся Вовка.

– Вот и хорошо, что не собираешься! Огонь по Берлину!

Мы дернули. Выстрел не вышел.

Я заорал:

– Одна у нас дорога – на Берлин! Идут в атаку танки! Подпустить их! Пусть еще подойдут! Идут танки! Вы поняли? Танки идут!!!

– Да поняли мы, – сказал Толик, – ну танки, ну и что?

– …колонны машин приближаются! Так… так… придвигаются… давайте, давайте… ближе, гады… еще… так, еще…

– Скоро они наконец придвинутся? – спросил Вовка. – Лично я целюсь в самолет, который пикирует на отца.

– Пока не стрелять! – орал я.

– Мы пришли сюда стрелять! – торопился Вовка. Возможно, самолет уже пикировал на его отца, но танки еще не совсем подошли.

– Спокойненько…

– Чего спокойненько? – не выдержал Вовка. – Давай дергать!

– Спокойненько, фашисты придвигаются, ползут! – Каски я принимал за танки, входя в раж все больше и больше. – Подпускайте их ближе!

– Давно уже подпустили, – сказал Толик.

– Не бойтесь! Пусть идут! Пусть, пусть они идут! – Я прыгал и орал.

– Пусть они идут, а мы в таком случае пойдем домой, – сказал Толик.

– Стоять на месте! – надрывался я. – Ни в коем случае не отступать!

– Никто и не думает отступать, – сказал Вовка, – хватит тебе кривляться.

– Огонь! – крикнул я, и мы задергали за свою веревочку, но выстрела опять не получилось.

Мы дергали и дергали.

– Танки горят! – вопил я. – Колонна остановилась!

– Чего это они у тебя горят, если выстрела не было? – сказал Толик.

– Горит колонна! – Нисколько я его не слушал, колонна сейчас горела, фашистская колонна пылала, вот что было важно! Должна же она, в конце концов, гореть.

Толик щупал каски, повторяя, что это не танки. Вовка уверял, что сбил самолет, каждый нес свое и размахивал руками; шуму больше, чем на войне.

– За сбитый стервятник, – сказал я, – за спасение своего отца… – и повесил на грудь Вовке геройскую звездочку.

Он походил по комнате со звездой Героя, такой молодой и прославленный, звездочка покачивалась и поблескивала, а он вышагивал довольный, гордый, будто и в самом деле Герой.

– Теперь мне, – сказал я.

Награждались по очереди, ведь звездочка была одна. И Вовка снял нехотя свою награду за подбитый самолет и повесил мне за разгром танковой колонны.

– А мне? – спросил Толик.

– А тебе за что? – сказал Вовка.

– Дергал с вами вместе – значит, и мне полагается.

– Куда же ты стрелял?

– По каскам.

– Он стрелял по каскам! – засмеялся Вовка. – И за это ему полагается звездочка? Да кто же получает такую награду за стрельбу по каскам, ты в своем уме?

– А вы куда стреляли? – разволновался Толик. – Не по каскам?

– В самолет я стрелял, в мессершмитт! Сбил его. А он танки подбил. Петя подбил танковую колонну, пока ты каски колошматил.

– Несправедливо поступаете! – взвыл Толик. – Вместе мы дергали, не выдумывайте чего не было!

– Ну, сколько ты фрицев уничтожил? – подсказывал я. – Ты бил по пехоте? Ведь верно, ты бил по пехоте?

– По каскам, а не по пехоте, – таращил глаза Толик.

– Ну и ничего тебе не полагается, – сказал Вовка. – Неужели ты не можешь сказать, что бил по пехоте? Как же мы тебя награждать можем, если ты такое заявляешь? Да за это тебя надо с войны выгнать, раз ты по каскам шпаришь, а не по фрицам.

Но Толик таращил глаза и не понимал. Не мог он понять, бедный Толик, что не имеем мы морального права награждать его таким званием за стрельбу по каскам.

– Сговорились и выдумали каких-то фрицев, – обиделся он.

– И ты выдумай, – обрадовался я, решив, что теперь-то он понял, в чем дело.

– Выдумывайте сами, – сказал он обиженно.

– Пальнем-ка еще, – предложил я.

– Я не хочу, – сказал Толик.

– Вот за это мы тебя не любим, – сказал Вовка, – вечно увиливаешь, какой ты Герой.

– А если буду – наградите?

– Торгуется, как на базаре, – сказал Вовка, – да ну его. Герои не ради наград совершают свои подвиги, пора бы знать.

– Я вам патрон дал, а вы…

– Где это слыхано, чтобы за патрон званием Героя награждали?

Он вдруг надулся, стал красный.

– И не надо! Все у вас ненастоящее, и звездочка у вас ненастоящая, а у меня патрон настоящий!

– Ты звездочку не тронь, – сказал я. – Не наша это звездочка. Ничья. Не Вовкина и не моя.

– Чья же это звездочка? – таращил глаза Толик.

– Не твоего ума дело, – сказал я и спрятал звездочку в коробку.

– Вот народ, ну и народ! – замахал Толик руками. – С таким народом лучше не связываться.

– Мы народ отчаянный, – сказал я, – с нами лучше не связываться.

– Ну и оставайтесь, – обиделся Толик, собираясь уходить.

– А патрон-то остался! – крикнул я, и Толик тоже остался.

Я вынул патрон из карабина, но Вовка у меня его выхватил.

– Тяжеленький… – сказал он, подбрасывая патрон на ладони.

– А вдруг он холостой, – сказал я, – мало ли что тяжеленький. Может, он учебный или еще какой.

Попробовали вытащить пулю, но нам не удавалось.

– Минуточку, – сказал я, – давайте-ка его сюда. Мы его сейчас проверим.

– Ты куда? – крикнул Вовка. Но я уже был в кухне. Положил патрон на железную подставку. Зажег газ. Ничего с ним не случалось. Лежал себе и грелся, и я перевернул его, чтоб он погрелся с другой стороны, а острие пули направил на чайник. Пусть в чайник, не в меня.

Сел на стул возле плиты.

– Чего ты там делаешь? – закричал Вовка.

Я смотрел на патрон. Ничего я не делаю, сами-то они чего там делают? Подсунул нам Толик холостой патрон, без всякого сомнения. Не может боевой патрон так спокойно на подставке жариться.

Звал меня Вовка. Они там чему-то смеялись, а я смотрел на патрон.

Как вдруг дверь стала медленно открываться, от ветра, что ли, и я бросился ее закрыть.

Вошел Павел. В это время раздался грохот, а потом звон в ушах, и будто зазвенели вдалеке колокольчики. Настоящий взрыв!

Влетели Вовка с Толиком, Павла даже не заметили.

– Бабахнуло… – сказал я.

Они бросились осматривать стены. На железной подставке порядочная вмятина. Стены в дырках – гильза в куски разорвана. Кругом осколки гильзы.

– А где пуля? Куда пуля делась? – орал Вовка, ползая по полу.

– Не знаю, – сказал я. Колокольчики все еще звенели у меня в ушах.

– Не в тебе ли она сидит? – сказал Павел, и ребята стали щупать меня, осматривать.

Я так перепугался, что слова сказать не мог.

– Но где же она, где?

– Посмотрите в чайнике, – наконец сказал я, – нет ли ее в чайнике?

– В чайнике нет.

– И дырки нету в чайнике?

Толик с Вовкой повертели его, осмотрели, пощупали – дырки нет, пули тоже нет.

– Может быть, она во мне? – сказал Павел.

Мы с ужасом смотрели на него. Вдруг он ранен… Сейчас упадет…

Мы кинулись к нему, но Павел отстранил нас:

– Патроны еще есть? Чувствовал – неладное затеяли, да так оно и вышло… – и стал осматривать квартиру.

Патронов у нас больше не было, и мы ему об этом сказали.

Павел вытащил затвор из карабина, положил в карман. Надел нам на головы каски. Каска съехала мне на глаза, но я не шелохнулся, и ребята застыли, стояла мертвая тишина. Он постучал по каскам на наших головах – головы глухо зазвенели – и своей хромающей походкой пошел от нас прочь с нашим затвором, не хотел он больше с нами говорить.

Я поплелся за ним, а он даже не повернулся.

– Все равно, если сунутся немцы, встретим их шквальным огнем! – заорал я в отчаянии, поняв, что нам уже не вернуть затвор, и не совсем понимая, каким образом откроем мы шквальный огонь. – В крайнем случае подложим под дом мину и взорвемся вместе с врагами!

В страхе попятились от двери старушки Добрушкины, как будто вот-вот должен произойти взрыв. Им-то что здесь надо?

Дверь так и осталась открытой, скрипела на ветру, – никто из нас не закрыл ее.

– Что он мелет?! – закричали старушки. – Он хочет нас взорвать! Держите его и не отпускайте ни в коем случае!

– Пока все обошлось, – успокоил их Павел.

– Но когда нас взорвут, будет поздно! – сказали старушки.

– Здорово ты был бледный, когда мы вбежали, – сказал Вовка, когда старушки ушли.

– Внезапно бахнул, – сказал я, – от внезапности.

– Но где же пуля?

– Нет, нет, во мне ее нет… – пятился я.

– Интересно, – сказал Вовка.

Мы пересмотрели в кухне все углы, исследовали и передвинули в кухне все, что было возможно, порылись в мусорном ведре, но пули нигде не было.

– Давайте-ка все отсюда, – сказал я ребятам.

Они чуть в касках не ушли, до того разволновались. И я каску не снял. Мы вместе вдруг о касках вспомнили и сняли их почти одновременно.

– Сам звал, а сам гонишь, – обиделись ребята.

– Звал, звал… ну и звал… скоро мама придет…

– Испортил всю квартиру, мама тебе покажет! – сказал Толик.

Я толкал их к двери, а они упирались.

Грозили нам костлявыми длинными пальцами старушки Добрушкины, заслонив проход на лестнице и не давая пройти Мирзоян. Выскочили братья Измай-ловы из своей квартиры.

– Уйдем-ка отсюда поскорей, – сказал Толик, – человека, раненного на войне, чуть не убили, это же страшно подумать!

– Твоим настоящим патроном! – подначил его Вовка.

– Да если бы я знал, – сказал Толик, – никогда бы… в жизни никогда бы таким дуракам патрон не принес.

Он с силой захлопнул дверь. Оставшись один, я ощупал себя всего и долго вертелся перед зеркалом, вспоминая слова Павла «пуля дура».

Я вспомнил про газеты…

…В газетах сообщалось, что немцев остановили под Моздоком, а это значит: не придется мне теперь ложиться у порога с карабином, не появятся фашисты в нашем городе, не удастся мне с врагом сразиться…

– Уроки приготовлены? – спросил нас Павел. – Если у вас уроки приготовлены, прошу за мной!

Не собирается ли он нам вернуть затвор?

…Сначала мы ехали на трамвае и не знали, куда едем.

Потом шли немного пешком и до самого последнего момента не знали, куда идем.

Ему трудно было шагать, и мы его взяли под руки и без конца расспрашивали, а он молчал. С одной ногой вышагивать по кочкам – нешуточное дело, мы готовы были его на руках нести, если бы он только согласился. Раз он нас ведет, значит, нужно идти за ним без всяких рассуждений. Таким загадочным мы его еще никогда не видели.

– Ну вот и пришли, – сказал он, хотя мы и сейчас не понимали, где находимся. Кругом поле. Какая-то вышка. Сарайчик. Выходит из сарайчика одноглазый дядька, и они с Павлом обнимаются, как старые друзья.

– Ребята еще не знают, куда попали, – говорит ему Павел.

– А попали вы, ребята, на самое настоящее стрельбище, – говорит дядька. – Хотите пострелять?

От удивления мы с Вовкой даже на месте закружились, но ничего особенного не заметили.

– А где винтовки? – спросил Вовка с недоверием.

– Займись сам с ними, Павел, – сказал одноглазый.

Павел вынес из сарайчика малокалиберки, и мы сразу потянулись к винтовкам, но он нас отстранил.

– Начнем с материальной части, – сказал Павел.

– А что это такое? – спросил Вовка.

– Начиная с материальной части, – сказал Павел, – мы узнаем, как устроена винтовка, как из нее целиться и стрелять.

Мы давно хотели стрелять, но материальная часть еще только начиналась.

– Это ствол, – объяснил Павел, – а вовсе не дуло, как некоторые думают…

И я думал – дуло.

– …а это ложа.

Я думал – приклад.

– Войдем теперь в сарайчик, – сказал Павел.

Неужели стрелять в сарайчике?

– Протрем теперь затворы, – сказал Павел, – чтобы не было осечки.

Далеко до стрельбы, думал я.

– А теперь на линию огня, – сказал Павел.

Мы поплелись на линию огня.

– Лежа с упором, для начала, – сказал Павел. – Ложись, ребята, нечего стесняться. – И он показал, что значит лежа с упором.

– Заряжай, – сказал Павел и показал, как заряжать.

Мы зарядили.

– Не дышать, – сказал Павел и засмеялся.

Мы и так не дышали.

– Не моргай, – сказал мне Павел, – какой ты глаз закрыл?

– А какой надо закрыть?

– Левый, – сказал Павел.

– А он у меня не закрывается.

– Вот те на! – сказал Павел. – Как же так?

– У меня оба глаза сразу закрываются, – сказал я.

– Так нельзя, – сказал он, – что же это такое?!

– Я только пальцем могу его закрыть, – сказал я.

– Палец должен быть на спусковом крючке, – сказал Павел.

– Попробую без пальца, – сказал я, – немножечко выходит…

– Старайся, старайся, – сказал Павел. – Выйдет. В таком деле не надо спешить.

– В каком деле? – спросил Вовка.

– Огонь! – сказал Павел.

Рядом палили из боевых винтовок, и я косился в их сторону. Левый глаз никак не закрывался, хотелось нажать на него пальцем, но я не целясь выстрелил. Зарядили по второму разу. И опять непослушный глаз не закрывался.

– Огонь!

И опять я беспорядочно пальнул.

В третий раз закрылся правый глаз – и то уже достижение.

– Это вам не дергать за веревочки, – сказал Павел. – Встать!

Спустили с вышки флаг, и все пошли к мишеням. Да стоило ли ходить, и так все ясно. Какая-то надежда все-таки имелась, и мы бесполезно, долго наши мишени рассматривали.

– Все мимо, – сказал Павел, – в молочко.

– Куда? – не понял я.

– Намарал, – сказал Павел.

– И я намарал, – сказал Вовка, глупо улыбаясь.

– Оба намарали, – улыбнулся я так же глупо.

– Пора и домой, – зевнул Вовка.

С такими результатами стыдно домой возвращаться.

Но сколько бы сейчас мы ни стреляли, ничего ведь не изменится.

Для начала бы глаз закрывать научиться…

– А сейчас, ребята, – сказал Павел, – следует наше оружие смазать.

Один за другим, целым классом, протиснулись мы в комнату и встали рядышком вдоль стен.

– Принес вам обещанные газеты, – сказал я, наконец собравшись с духом.

– Не забыл, – сказал старик, похлопывая меня. – Так это ты привел ребят? Похвально.

– «Вся школа знает вашу фамилию, – прочла староста класса по бумажке, – и еще мы рады сообщить, что у нас появилась дружина имени ваших сыновей…» А сейчас мы пришли делать у вас генеральную уборку…

– Спасибо вам, – сказал старик, – никак не ожидал…

– Всегда готовы, – сказали мы вразброд.

– Вы только не подумайте, – сказал Вовка, – что нас директор послал или завуч… мы сами от души.

– Ну что вы, – сказал старик, – как можно.

Старуха рассматривала фотографию в газете.

– А кто вам сказал, что нам необходима генеральная уборка? – спросил старик.

– Никто нам ничего не говорил, – сказал я, – мы сами догадались.

– Наш долг вам помочь, – сказал Толик.

– Ни в коем случае не можем мы уйти ни с чем, – разволновалась староста, – разрешите нам, пожалуйста, сделать у вас генеральную уборку.

– Они настоящие люди, – сказал старик, обращаясь к хозяйке. – Упорные, достойные ребята.

– Может быть, вам нужно что-нибудь другое? – спросил я.

– Ничего не нужно, – сказал старик, – садитесь все за стол, такая встреча! Я вижу ваши лица, что может быть прекрасней! – Он каждого брал под руку, подводил к столу и усаживал. – Столько молодежи навестило стариков, ах, какие вы молодцы, что может быть лучше!

– Нет, нет, мы не согласны, – увернулась староста, – мы пришли работать, а не развлекаться, дедушка.

– Потом, потом, – упрашивал ее хозяин.

– Но мы хотели бы начать, – твердила староста.

– Чего начать?

– Уборку.

– Не надо, не надо, – успокаивал ее старик.

Она ужасно раскраснелась, никак не могла сесть за стол, до того настроилась на работу.

– Неужели вам ничего не надо? – допытывался Толик. – Не может ведь такого быть, прямо не верится!

– Может быть, вам сходить в магазин? – спросил я.

– Как же я буду жить, если в магазин за меня станут ходить другие? – сказал старик.

– Ах, вот что мы забыли! – закричала староста. – Про керосин забыли!

– Какие вы милые дети! Не стоит о нас беспокоиться, – сказала хозяйка, разливая чай, – мы очень вам признательны за все.

Хотелось старикам помочь, настоящая досада…

– Нам сейчас трудно помочь, – вздохнул старик.

– Нам ничего не трудно, – бойко заявила староста.

– Пейте, пейте, дети, – повторяла хозяйка.

Посредине стола лежала моя газета, развернутая на месте фотографии сыновей. И мать смотрела на эту фотографию не отрываясь. Я заметил, как трясутся ее морщинистые щеки вместе с подбородком и трясутся ее руки, с трудом удерживая чашку, а сама она сдерживается, чтобы не заплакать. Она закрыла лицо руками, старик увел ее в другую комнату, мы встали из-за стола.

– После этой заметки, – сказал старик, – от них не было вестей, а времени прошло порядочно.

– Мой папа тоже не писал, его сбивали, – сказал Вовка, – а потом как стал писать, только читать успевай.

Старик с нами вышел за порог, попрощался со всеми за руку.

– А ведь что же получается, ребята, – сказала на улице староста, – неизбежно им придется после нас делать генеральную уборку. Наследили всем классом и выпили весь чай.

– Отстань ты со своей уборкой, – сказал Вовка, – при чем здесь чай, неужели ты не понимаешь, что у них тревожное состояние? Мы им больше нужны в миллион раз, чем генеральная уборка.

– Обсудим все, наметим, – сказала староста, – и постараемся их чаще навещать всем отрядом.

– Можно навещать и в одиночку, – сказал я.

– Кто согласен в одиночку? – спросила староста.

– Все согласны, – сказали ребята.

Хлеб по карточке на СЕГОДНЯ мы съели ПОЗАВЧЕРА, а хлеб на ЗАВТРА – ВЧЕРА. Дадут ли мне на ПОСЛЕЗАВТРА? В других магазинах и на завтра не дают. Нигде вперед не дают, а здесь, в ларьке у пристани, на ПОСЛЕЗАВТРА.

На левой ладони вчерашний номер очереди, а на правой – сегодняшний. Пишут на ладони чернильным карандашом, чтобы очередь не потерять. Все сейчас по карточкам. Только на рынке продукты без карточек у спекулянтов, да где у нас такие деньги. На хлеб можно вещи менять, да нам менять нечего. Давно все поменяли.

– На послезавтра дают?

– Если бы не давали, не стояли бы, – отвечают из очереди.

– Везде стоят, – говорю.

– Какой у тебя номер?

Я показал.

– Где ж ты такие номера видел?

– Какие?

– Большие.

– А-а-а… значит, дают.

Подошла моя очередь, и хлеб кончился.

– Карточки не потерял? – беспокоится мама.

Страшное дело – карточки потерять. На месяц хлеба не увидим, не то что на послезавтра. Не такой уж я растяпа, чтобы карточки терять.

– Как-нибудь продержимся, – говорит мама, – а завтра нам хлеб дадут на ЗАВТРА.

– А что мы будем есть сегодня?

– Поедем в гости к тете Сона, – сказала мама.

Сона Ханум, мамина подруга, жила в Бильгя. В селении Бильгя у тети Сона огород, свой виноград и разные фруктовые деревья. Много овощей, а лепешки они пекут сами. Я наелся и подумал: как жалко, что человек не может один раз наесться, чтобы потом долго не хотелось.

Сбегали к морю после обеда, но купаться не стали. У воды лежал мертвый тюлень, раскрыв пасть. Зубы как у собаки. «Дяниз ит» зовут его здесь – «морская собака». Схватит за ногу морская собака, и не вылезешь. Мама часто приносила копченую тюленину, и мы ее ели. Бывает же такое: ешь и не знаешь, что это морская собака.

– Да, не всегда здесь спокойно, – сказала тетя Сона, – в шторм волны доходят до дома. Иногда огород заливают. Даже тюленя выбросило.

Тетя Сона дала нам лепешек и много зелени. Мы с мамой сытые, довольные, без конца благодарили, сели на хозяйскую арбу, сам хозяин взялся нас довезти до станции.

Но Боба не сел.

– Подарите мне бычка! – заорал он.

Хозяйский бычок замычал в ответ.

– Он просится ко мне, – закричал Боба, – отпустите его! Подарите мне его! Вы же видите, как он просится ко мне!

– Ах, как некрасиво, – сказала мама, – как нехорошо! Как стыдно! Нас угощали, надавали нам подарков, я не знаю, куда деться от стыда за своего сына!

– Ой, ой! – кричал Боба. – Дайте мне бычка! Я не поеду без бычка! Ни-ку-да я без него не поеду! Имейте в виду! О! О! Я для бабушки стараюсь!

– Для какой бабушки? – удивилась мама. – У нас и бабушки-то нет.

– Зачем ты говоришь, что у нас нет бабушки? – Боба вцепился в арбу. – Зачем ты так сказала? У всех есть бабушка!

– Нет у него никакой бабушки, – сказала мама, – что с ним?

– Не могут же тебе в самом деле отдать бычка, – сказал я, – пойми.

– Не могут? – спросил он. – Почему не отдадут?

– Потому что бычок им самим нужен, и он очень дорого стоит.

– Сколько?

– Что сколько?

– Сколько стоит?

– Много.

– Тогда барашка! Ой! Ой! О! Подарите бабушке барашка! Я никуда не поеду, пока не подарят!

– Сажайте его, не обращайте внимания, дома я ему покажу, как устраивать истерики, сажай его, Сона Ханум, он мне надоел, – сказала мама.

– Он ребенок, – уговаривала тетя Сона, – он расстроен, пусть он успокоится, немного подождем. Не плачь, как же мы тебе дадим барашка, он у нас один.

– Я для бабушки стараюсь! – вопил Боба.

– Нет у нас никакой бабушки, – сказала мама, – откуда он взял? Что за бабушка?

– Он очень расстроен, пусть, пусть отойдет. – Тетя Сона его успокаивала, а он брыкался и отмахивался.

Муж тети Сона терпеливо сидел на арбе и ждал. Все ждали.

– Один у вас барашек? – перестал орать Боба, но колеса арбы не отпускал. – Бедная моя бабушка!

– У детей своя фантазия, – объяснила тетя Сона, – они так фантазируют, что ничего не поймешь.

– Он просто нахал, он меня выведет из терпения!

– Ах, как жалко, что у вас один барашек, – всхлипывал Боба, – значит, бабушка останется без барашка… Ну тогда дайте мне курицу, она будет для бабушки нести яички. Моя старенькая, бедненькая бабушка…

– Не смей просить курицу! – закричала мама. – Как ты смеешь просить, и так мы не с пустыми руками уезжаем.

– Но бабушке ведь ничего не дали?

– Тащи его в арбу, Сона, бессовестный мальчишка! – закричала мама. – Придется мне слезть самой и взяться за него. Спектакль на все селение, сбежались все соседи, ай-яй-яй!

– Ой-ей-ей! – взвыл Боба. – А-а-а! И-и-и! Мне бабушку жаль! Ой-ей-ей! Бабушка теперь умрет! Она умрет! – Он топал ногами, а руками по-прежнему держался за колесо.

– Хватит! – Я соскочил с арбы. Стал отдирать его от колеса, но мне не удавалось. – Я тебе сейчас дам курицу! Ты у меня курицу получишь!

– Оставь его, оставь, – повторяла тетя Сона, – не надо его тащить, не надо…

– Нет, нет, надо, надо… сейчас… сейчас я отдеру его от колеса и все будет в порядке…

– Не обижайте его, – сказала тетя Сона, – зачем же…

– Боба!!! – закричала мама. – Прекрати!!!

И тогда с арбы соскочил хозяин и стал ловить курицу.

– Помогите мне кто-нибудь! – кричал он, гоняясь за курицей.

На помощь пришел Боба. Они вместе гонялись за курицей и сталкивались друг с другом, а курица не давалась.

В конце концов хозяин поймал курицу.

– А она несет яички? – спросил Боба.

– Несет, несет, – сказал хозяин поспешно, как бы боясь, что Боба снова закатит истерику, – честное слово, несет.

– Бери, бери, – сказала тетя Сона.

Боба схватил курицу в охапку, прижался к ней щекой и сказал:

– Теперь моя бабушка будет довольна.

– На здоровье твоей бабушке, – сказал хозяин, – дай бог сто лет твоей бабушке!

– Ну что вы, что вы… – сказала мама, – курицу мы не можем взять…

– Возьмите… соседи… неудобно… – испугался хозяин.

– Отдай курицу! – сказала мама строго.

– Нет, нет, – замахал руками хозяин, – ни за что… – Он боялся, что ему вернут курицу и все начнется сначала. – Ваш мальчик золотой… пусть кушает… он для бабушки… цып, цып, цып, золотой ребенок…

– Вы нам и так достаточно подарили, – сказала мама, – куда же еще… нам неловко…

– Ловко! – почти закричал хозяин. – Ловко! Золотой ребенок, золотые гости! Поехали! – Видно, мы ему надоели.

Тетя Сона нам помахала на прощанье.

Телегу трясло.

Боба всхлипывал.

– Сейчас зачем ноешь? – спросил, оборачиваясь к нему, хозяин.

– Бабушку вспомнил, – сказал Боба.

– Курицу ведь ты ей везешь?

– Везу.

– Чего тебе еще надо?

– Ничего.

– Ну и не хнычь.

Он замолк.

В электричке Боба вытер слезы и улыбнулся.

– Он еще улыбается! – возмутилась мама. – Такая некрасивая история, чудовищно! Позор, а он себе, представьте, улыбается!

– Курочка нам будет нести яички, – сказал Боба, улыбаясь.

– Прекрати улыбаться, – сказал я.

– Буду улыбаться, – сказал Боба.

– Но при чем здесь бабушка? – спросил я. – Где ты ее выкопал?

– Тебе можно, а мне нельзя? – сказал Боба.

Я не понял, и он объяснил:

– Ты выдумал дядю, а я бабушку.

Проносилась Бильгя.

– К тете Сона мы никогда уже не поедем, – сказала мама, – потому что скверно ты у меня воспитан, Боба.

Отец написал, чтобы взяли его ноты, которые он оставил в музыкальной школе до войны.

Почему-то он о них вспомнил, и мы пошли с мамой за нотами.

Отец вернется и снова будет преподавать музыкальную грамоту, теорию и сольфеджио.

– Люди стали сейчас другие, – говорила мама по дороге, – им не до нот. Нужно быть энергичной. Во время войны особенно нужно быть энергичной. С двумя детьми необходимо проявлять энергию.

С трудом пробрались к завучу, в коридоре такое творилось – тащили стулья, парты, музыкальные инструменты!

Завуч сидел за столом, очень важный, положив кулаки на стол.

Мы сначала спросили, куда мебель тащат, чтоб разговор начать, а он молчит. Очень важно на нас посмотрел и даже не шелохнулся.

Мама ему про ноты сказала, а он опять молчит.

Тогда моя мама как хлопнет по столу, а он вскочил и – в дверь.

– Эге, так дело не пойдет, – говорит мама, – я энергичная женщина. Придется вам отдать наши ноты! Пойдем за ним.

Очевидно, не хотел нам отдавать.

Он юркнул в дверь, но как раз в это время виолончель несли, он схватился за струны и здорово их дернул с испугу. Если бы не виолончель, он бы наверняка сбежал от нас. А что мы ему сделали? Ничего. Пришли за своими нотами. Потрудитесь отдать. В общем, мы к нему подскочили, а мама обратилась со своим вопросом.

Только сейчас я заметил, какой он маленький. Мамаша против него великанша, Гулливер среди лилипутов, пусть попробует нам ноты не отдать!

Приходилось беспрерывно отходить в сторону, все время чего-то тащили.

Его прижимали к стене, и он хотел выбраться, а главное, сбежать от нас. Но по бокам мы стояли. С одной стороны я, с другой – мама.

Опять он не ответил, и мама очень энергично в третий раз об этом сказала.

Тогда он закричал:

– Какие ноты? Какие ноты?!

Он выскочил и убежал, а мы за ним, лавируя между мебелью.

– Что с ним? – спросила мама.

Я пожал плечами.

– Ничего, мы ему покажем!

– Не хочет отдавать, – сказал я.

– Там Моцарт, Мусоргский, Скарлатти, – сказала мама, и мы настойчиво стали пробиваться через мебельную и музыкальную преграду. Три великих композитора толкали нас вперед.

Он было скрылся, но мы его снова нашли. Хотел пролезть за роялем, но мама властно спросила его про ноты, он вздрогнул и замер.

Пытался побежать в обратную сторону, но мы ему загородили дорогу.

– Нам нужны ноты, – сказала мама, – их теперь трудно достать.

Мама вела себя потрясающе энергично.

– Никуда мы не уйдем, – сказала она и села на стул, загородив ему путь.

Он испуганно схватился за голову:

– Вы что… вы что… гражданка… неужели вы не понимаете? – Ни с того ни с сего вдруг стал гладить меня по голове, повторяя: – Бедный мальчик… война…

Ну и завуч! Если бы у нас в школе такой завуч появился, вот потеха была бы!

Мама сказала:

– Редко встретишь такой экземпляр в нашей жизни…

Он даже не обиделся. Стал умолять, чтоб его пропустили. Редкий завуч, клянусь!

Мама встает со стула и угрожающе говорит:

– Можете вы мне что-нибудь вразумительное ответить, а не бегать? Я вам в сотый раз повторяю: мой муж здесь у вас оставил ноты, уезжая на фронт: Бетховена, Моцарта и других авторов! Где они? Где эти ноты, я вас спрашиваю? А что сейчас идет война, мы и без вас знаем! Некрасиво пользоваться войной!

Но он каким-то образом изловчился и выбежал.

– Оставь его, мама, – сказал я, – не можем же мы все время за ним бегать.

– Нет, нет, я это дело так не оставлю!

– Вай, вай… – раздался откуда-то его голос.

– Пойдем за ним, – сказала мама.

– Не буду я за ним бегать, – запротестовал я.

– Надо довести дело до конца, – сказала мама. – Что мы напишем отцу?

Мы не заметили, как он вбежал в свой кабинет.

Мамаша отчаянно дернула дверь кабинета, и мы вошли.

За столом сидел другой человек. Из-за стола поднимался трясущийся завуч, показывал на нас пальцем и говорил:

– Они…

– Что у вас тут происходит? – спросил сидящий за столом.

– С кем имею честь разговаривать? – говорит ему мама.

– Я завуч школы.

– А с кем я имела честь разговаривать ранее?

– Одну минуточку… – попросил завуч. Он взял под руку дрожащего маленького человека и вышел вместе с ним из кабинета.

– Опять эти фокусы, – сказала мама. – Увиливают на глазах! В государственном учреждении и такое творится!

– Здорово смылись, – говорю, – ничего не скажешь!

Но завуч вернулся.

– Видите ли, – сказал завуч, садясь на свое место, – это был сторож…

– Сторож? – переспросила мама.

Завуч кивнул головой и продолжал:

– Со своей работой он справляется отлично. Никогда еще не было, чтобы в школе что-нибудь пропало. Обожает, правда, сидеть за канцелярским столом, безобидная, в общем, прихоть, но мы ему не запрещаем. Прошу извинить, я думаю, вас не очень огорчило это недоразумение. Наш сторож глуховат. Он следит за порядком, убирает классы, очень исполнительный работник. Чем могу быть полезен?

Мама назвала свою фамилию, и завуч встал. Как видно, он знал и уважал моего отца.

Он назвал свою фамилию и опять спросил, чем может быть полезен.

– Ноты… – сказала мама.

– О да! – Он открыл ключом стол и вынул ноты. – Собирался вам отослать, а потом заботы, сына проводил…

Мама взяла ноты.

Мне было не по себе. Гонялись за бедным сторожем из-за каких-то нот. Подумаешь, ноты. Никто их присваивать не собирался, кому они нужны!

– Переезжаем в новое здание, – сказал завуч, – а здесь разместится госпиталь.

Мы попрощались и вышли.

– А я думала, и здесь будут преграды, – сказала мама. – Как просто нам отдали…

– Завуч и не думал ставить нам преграды, – сказал я, – и сын у него на войне. Напрасно только бегали за сторожем.

– Зачем же в таком случае он от нас бегал? – сказала мама.

– Ведь он же ничего не понял, – сказал я.

– Ах, верно, он глухой, – вспомнила мама, – и я забыла.

– Но мы ведь сначала не знали, что он глухой. Правда, мама? Если бы заранее об этом знали, ничего бы такого не случилось…

– Ах, я устала, – сказала мама, – я от всего устала. Конечно, получилось некрасиво.

Мы шли расстроенные, завернули на базар и забыли там ноты.

Сейчас же вернулись, но их уже на прилавке не оказалось.

Мы долго искали.

Мама плакала, если бы мама так сильно не плакала, я бы плакал сам.

Ведь это папины ноты.

Наша курица снесла яйцо.

Мы ходили по комнате и взбивали гоголь-моголь. Взбивали по очереди и пробовали по очереди. Взбивали и смотрели, не стало ли больше, но больше не становилось.

– Не хватит? – спрашивали.

Мама заглядывала в стакан и говорила:

– Мало.

– А сейчас?

– Крутите еще.

У меня уже рука отваливалась, но я крутил. Стерлись на ладонях номера хлебной очереди. Гоголь-моголь стал белый, но больше его не стало.

– Ешь, Боба. – Я дал ему стакан, подошел к газетной горе, которая немного не доставала до потолка, потрогал листы и сказал: – Они должны нас выручить. Бумага сейчас дорогая. На некоторое время они нас здорово выручат.

– Дай-то бог, – сказала мама, – никогда не думала, что нас эта груда выручит.

Я сказал:

– Кем только не мечтал я быть, но разве собирался продавать на базаре газеты?

– Не жалей, – поспешно сказала мама, словно боясь, что я раздумаю нести их на базар.

– Купи мне на базаре пирожок, – сказал Боба.

– Какой? – спросил я.

– Большой.

– Ну, это понятно, а с какой начинкой?

– С любой, – сказал Боба.

– С какой бы ты хотел? Я продам газеты и куплю тебе пирожок с любой начинкой.

– Купи хоть без начинки, – сказал Боба.

Я сидел на полу, перевязывал пачку газет бечевкой, а мама и Боба смотрели на меня. Любимые мои газеты. Долго они пролежали…

– Ну, вот и все, – сказал я. – Зачем только я собирал их…

– Чтоб продать, – сказал Боба.

– А дальше что?

– Снова собрать, – сказал Боба. Просто у него все выходило.

– Кое-что ведь ты отобрал, – утешала мама, – особенно важные сообщения остались…

Что она понимала в важных сообщениях? В каждом номере важные сообщения. Кто сочувствовал мне? Никто. Взвалил пачку на плечо, и мама с Бобой пожелали мне счастливого пути.

Знакомые на улице заинтересовались:

– Куда ты?

Я кивал головой.

– Туда.

Там торговали и меняли. Обсчитывали и недосчитывали. Гадали и выигрывали. Обманывали и воровали. Продавали пышки, туфли, сапоги, кукурузные лепешки, копченую тюленину, селедку, кружева, простыни, полотенца, тряпье, старые брюки и пиджаки, из которых шапочники делали шапки, яичный порошок, кокосовое масло, бусы, пирожки…

Газеты делились на одинарные и двойные – в один лист и в два. Для завертки. Двойные дороже.

– Двойные газеты! – предлагал я.

– Продаешь?

– Курточку не продаю.

– А жаль, несколько шапок получилось бы.

– А я в чем ходить буду, как вы думаете?

– Не знаю, кепки хорошие получились бы, это я знаю.

– Соображать надо, дядя.

Газеты раскупали.

Опять этот тип:

– Курточку продай.

– А почему вы, дядя, не на фронте?

Сразу отстал. Видите ли, курточка ему нужна.

– Двойные газеты продаю!

Зеленщик жует хлеб, откусит, положит на горку с деньгами, трясет пучком салата, а брызги летят во все стороны.

– Мальчик, подойди сюда.

– Чего вам?

– Газеты есть?

– Есть.

– Еще есть?

– Дома есть.

– Много?

– Порядочно.

– Тащи завтра сюда, все куплю. Двойные как за одинарные, оптом заберу.

– Вполцены?

– Зачем тебе ходить, учебу запускать, для тебя стараюсь.

Помощничек нашелся, обо мне заботится. Другие люди на базаре, другая жизнь.

– Нет, дядя, не пойдет, половину денег маловато за мои газеты.

– Все не купишь, мальчик, никогда все не купишь, денег все равно не хватит.

– А вам хватит?

Смеется. Тоже мне хитрец. Ему никогда не хватит, а мне должно хватить.

– Кого мы видим! – обступили меня старушки Добрушкины, будто впервые видят.

– И вы здесь?

– А ты зачем здесь?

– Продаю свои газеты.

– А мы платочки с кружевами сами делаем и продаем.

– Отчего же вы ковры свои не продадите? Вся квартира у вас в коврах, а вы платочки…

Они нахмурились.

– Питаемся скромно, платочки нас выручают.

– Ковры бы вас сразу выручили.

– На черный день бережем.

– А мы все продали, остались одни мои газеты…

– Ковры у нас уникальные, – сказали старушки.

Газеты мои тоже уникальные, подумал я, но я их продаю. Каждая моя газета стоит уникального ковра. Просто у нас черный день настал, а у них не настал, только и всего.

– Были бы у меня ковры, – сказал я, – продал бы я их все до одного, а газеты сохранил.

– Ах, какой ты умник-разумник! – Старушки обиделись и пошли с кружевными платочками вдоль зеленых рядов.

Я продал мои последние газеты и увидел вывеску. Под этой вывеской сидел старик с корзиной. Кривыми буквами было начиркано на дощечке: «БЫДЫС». Карманы мои были набиты деньгами, одна двойная газета стоила два рубля, я мог бы и БЫДЫС купить, но что это такое – не знал.

– Питис, – сказал старик.

– А у вас там написано: быдыс, – сказал я.

– Пытис, – сказал старик.

– Там-то у вас быдыс, а вы то питис, то пытис, непонятно…

Старик вздохнул.

– Купи пытыс, – сказал он.

Ах, вот оно что! Он хочет сказать: купи птиц! И в этой корзине у него птицы. Как раз оттуда зачирикало, а потом пискнуло. Просто старик плохо по-русски выговаривает это слово, а пишет и вовсе быдыс. Надо же! Пять букв, и все неверные. Да мне в школе за такое слово не то что единицу – ноль поставят.

– Якши быдыс, – говорит. Хорошие, значит, птицы.

– Давайте, – говорю, – дедушка, я вам надпись переделаю, никто ведь не поймет, что у вас там написано.

А он мне птичку вытащил из корзины и показывает. Красивенькая птичка, прелесть, где он только ее поймал.

– Не купят, – говорю, – у вас птиц, дедушка, с такой вывеской. Никто ведь не знает, что у вас там в корзине лежит. – Перевернул я дощечку, написал мелом «ПТИЦЫ» и говорю: – Вот так, теперь у вас торговля вовсю пойдет.

А он головой кивает и птичку мне протягивает.

Хорошо бы купить птичку Бобе, да ему сейчас пирожок больше нужен.

Иду, а в голове у меня БЫДЫС вертится.

Собачка за мной увязалась.

– Быдысс… – зову ее, – быдысс…

Тут война, а тут быдыс… И там пять букв, и тут пять букв. Как бы, думаю, слово «война» переделать, чтобы вроде быдыса получилось. Старался, старался, бросил эту затею, война войной остается…

……………………………………

– Купил пирожок? – спросил Боба.

Я развернул бумагу, в которой были завернуты пирожки: один с мясом, один с картошкой, один с повидлом…

– Наши ноты! – воскликнула мама. – Тебе завернули в них пирожки!

– Надо всегда заворачивать пирожки в чистую бумагу, – сказал Боба.

Я постоял минутку, посмотрел, как он хорошо ест, схватил новую пачку газет и побежал менять их на папины ноты.

Летят палки и камни в листву, ломают ветки. Сыплется тутовый красный дождь с камнями и палками. Бросаемся под дерево, сшибаемся лбами, ползаем по тротуару, суем в рот пыльные расплющенные ягоды. Шарахаются прохожие, обходят стороной. Одна палка зацепилась за ветку и покачивается – целое бревно. Никто на нее внимания не обращает, лишь бы к ягодам успеть. В самом центре города, напротив университета, растет это дерево.

– Голову свою не жалеют, так дерево бы пожалели, – закричали из окна университета, – прекратите кидать!

Все разбежались.

Я стоял, прислонившись к стене, тер ушибленное место. Палка с дерева все-таки саданула мне по плечу.

– Я думаю, самое подходящее время, – сказал Толик, – залезть на дерево и потрясти.

Ни разу еще не видел, что кто-нибудь из мальчишек осмеливался залезть на это дерево. У всех ведь на виду.

– Пока нет ребят, – сказал он, – время самое подходящее.

– Лезь, пожалуйста, – сказал я, – кто же тебе запрещает.

– Кто отгадает, в какой руке, тот и полезет.

– Что в какой руке? – Я не сразу сообразил.

– Да ну тебя, время не теряй.

– Ах, ну давай, давай! – Я взял поспешно с земли камешек. – В какой руке у меня камешек?

Он хлопнул по руке и отгадал.

– Значит, мне лезть?

– Тебе.

– Давай снова.

– Нечестно.

Дернуло меня его слушать! Я и не думал лезть.

– А ты с ягодами не сбежишь? Пока я слезу с дерева, сто раз сбежать можно.

– Да ты что?! – Он раскрыл на меня глаза, будто такое на свете быть не может, что он сбежит. – Нечестно ведь. – Он опять раскрыл свои глаза.

– Да брось ты, все нечестно да нечестно, видали мы таких на базаре!

– Видали где?

– На базаре, где еще. Разных там шапочников…

– Каких таких шапочников?! – Видно, не знал он никаких шапочников, в жизни их не видел.

– Каких, каких… – говорю. – Разные там кепки делают из брюк и пиджаков.

Он от меня даже попятился.

– Не мог ты меня видеть на базаре, чего мне на базаре делать?

– Ишь ты, не мог… я вот мог. Никак не пойму, притворяешься ты или нет.

– Чего же мне притворяться, когда я отгадал, – искренне удивился он, – а ты не отгадал, выходит, ты и притворяешься. Послушай, как же из брюк шапки делают, неужели правда?

– Делают, делают, – сказал я, – кепки, а не шапки.

– Никогда бы не подумал, это ведь чудеса!

– Не больно чудеса, – сказал я, – да ну тебя…

– На твоем месте я бы все-таки полез на дерево, – сказал он.

– А если не полезу?

– Нечестно.

Глупо лезть, очевидно. Народ мимо проходит, неужели бы он полез? Обижается все время, удивляется… Натрясу я ему ягод, а он их соберет и уйдет. Настанет тогда моя очередь удивляться и обижаться.

– А во что ты их будешь собирать? – спросил я.

– В кепку.

– Кепка, значит, из брюк, а в кепке ягоды?

Он снял свою кепку и стал ее рассматривать.

– Да нет, – говорит, – не из брюк…

– А после ягод ты ее на голову наденешь?

– Ну и пусть.

– Башка вся будет красная.

– Чего?

– Да ничего.

Надел он свою кепку и говорит:

– Побыстрей залезай, а то ребята возвратятся.

– Да ладно тебе подгонять, знаешь, как у меня плечо болит?

– Разойдется, – сказал он участливо.

– Как же оно разойдется?

– От движения и разойдется.

– Да ну тебя, – сказал я и полез на дерево.

Он стоял, задрав кверху голову, и кричал:

– Выше! Выше! Еще лезь! Теперь тряси!

Я потряс ветку. Сейчас же появились мальчишки, будто они только и ждали, когда я залезу на дерево. Они ему мешали собирать, но он все время кричал: «Тряси! Еще тряси!»

Вдруг он крикнул:

– Беги!

И еще:

– Быстрей прыгай!

Но было поздно. Прыгать с такой вышины не представлялось никакой возможности.

Внизу все разбежались, остался дворник с метлой.

– Не надо прыгать, – сказал дворник, – слезай осторожно.

Но я полез выше.

Внизу собрались люди, показывали на меня пальцем и советовали дворнику, как меня снять. Вспомнилось – быдыс. Вот сижу я сейчас быдыс на дереве, сущий быдыс, а дальше быдыса в милицию заберут…

– Проучите его! – закричали из окна университета.

– Слезай, слезай, – сказал дворник.

Из окна университета закричали:

– Потом такие в университет поступают, возись тут с ними!

Да не собираюсь я к вам поступать, тоже выдумали.

– Слезай, – сказал дворник по складам.

– А что вы мне сделаете? – спросил я.

– Ничего я тебе не сделаю, не сиди на моем дереве, – сказал он, – не могу смотреть, как терзают мое дерево.

– Разве это ваше дерево? – спросил я.

– Собственноручно посадил, – объяснил дворник окружившим его людям, – а теперь жалею. За годы войны один ствол остался, откуда только к лету ягоды берутся, не пойму.

Из университета вышел Пал Палыч, он там тоже преподавал.

Пал Палыч подошел к толпе и увидел меня на дереве.

– Я прошу тебя слезть, – сказал он, – ты должен слушаться хотя бы своего учителя.

– Я должен слушаться вас в классе, а не здесь.

– Тебя учитель убедительно просит спуститься, – сказал Пал Палыч строго, как на уроке.

Сначала я заколебался, а потом сказал:

– Сейчас не урок.

– Это не имеет существенного значения в данную минуту, – сказал он.

«Возможно, сейчас лучше слезть, чем когда он уйдет, а Пал Палыч меня в обиду не даст, но лучше не слезать», – подумал я.

– Вот опять ты споришь, как на уроке, – сказал Пал Палыч, – а говоришь, что ты не на уроке.

На этот раз я не понял его и не ответил. Уселся поудобней на ветке, ясно, что не на уроке.

– Ну, я уйду, – сказал Пал Палыч, – не буду тебя смущать, а ты по крайней мере не упади. Расскажешь завтра, что с тобой произошло.

Один парнишка предложил свои услуги снять меня, но в это время из репродуктора на здании университета сообщили, что наши войска перешли границу Восточной Пруссии…

Все побежали через улицу к университету, поближе к репродуктору; внизу, под деревом, осталась одна метла.

Люди кричали «ура!», и я вместе со всеми заорал «ура!» и чуть не свалился.

Соскочил на землю.

…За углом Толик протянул мне кепку с ягодами.

– Бери свою долю, – сказал он, – долго тебя ждать пришлось.

– А я думал, что ты убежал.

– Да ты что?! – Он опять вытаращил на меня глаза.

– Громим фашистов на их собственной земле! – сказал я, запихивая ягоды в рот.

Он хлопнул меня по больному плечу и заорал:

– Урррра!!!

Наступила весна. Шли бои за Берлин.

Войне шел конец, а Гитлеру капут.

Спорили, кому играть Гитлера. Вовка хотел играть барона, и я хотел.

– Барон, между прочим, тоже омерзительная фигура, – сказал я, – стоит ли спорить, оба мы с тобой омерзительные фигуры, если уж на то пошло.

– Но Гитлер ведь самая омерзительная фигура на свете, хуже не бывает; нет, барон все же лучше.

– Чем же лучше, такой же фашист.

– Но это же Гитлер, понимаешь – Гитлер! – не соглашался Вовка.

– Согласен, – говорю, – играть Гитлера. Такого урода изображу, что все от смеха лопнут. Для этого артисты и существуют, чтобы всех изображать. Пожалуйста, бери себе барона на здоровье. Над Гитлером все равно больше смеяться будут. Не надо мной же, раз я артист. Весь успех на меня выпадает.

– Не хочу барона, – раздумал Вовка, – давай Гитлера. Я сам его так изображу, что все от смеха лопнут.

– Забирай, – говорю, – своего Гитлера.

– Почему, – говорит, – моего? – и опять обиделся. Мы ни разу не выступали на школьных вечерах.

Нам понравились куплеты в «Крокодиле», мы их выучили и решили выступить на первомайском празднике. И не просто их читать, а петь. Во-первых, над фашистами поиздеваемся, во-вторых, Пал Палыча удивим, а в-третьих, сами понимаете, для всех стараемся.

Баянист уже сидел на сцене, приготовился играть «Все хорошо, прекрасная маркиза». Под этот мотив написаны куплеты. Вовка был здорово похож на Гитлера, усики себе нарисовал, челку на один глаз свесил, – ребята заорали, зашумели, даже засвистели. Школа у нас не очень образцовая, иногда свистят. «Фюрер! – орут. – Фюрер!» А я Вовке шепчу: «Гляди, как тебя здорово принимают, того и гляди в клочья разорвут». Нас обоих хорошо приняли. На голове у меня каска немецкая, я ее на ушанку напялил, чтобы от движений не соскакивала. На рукаве повязка со свастикой, а в руках «шмайсер». Тоже, в общем, впечатление производил с автоматом.

Начал Вовка. Он топнул ногой и заорал:

Бумажные полоски клеились на окна крест-накрест, чтобы уберечь стекла от взрывной волны. Наш город не бомбили. Стекла пылились, а полосы желтели.

А сейчас мама, Боба и я снимали газетные полосы, мочили их водой, счищали.

Потом мыли стекла.

Они становились чистые и прозрачные.

– Я что-то нашел, – сказал Боба, царапая подоконник.

Моя пуля, удивился я, вот она где застряла. А мыто ее искали! Везет Бобе, всегда все найдет.

– Соскобли-ка вон ту полоску, – отвлек я Бобу и выковырял пулю на память.

– Здесь что-то было, а теперь нет, – сказал Боба, возвращаясь к подоконнику.

– Тебе, наверное, показалось, – сказал я, и он недоверчиво на меня покосился.

– Звонила тетя Сона, – сказала мама, – приглашает нас в гости, а мне до сих пор за Бобу стыдно, как вспомню…

– Он был тогда еще совсем малыш, – заступился я за Бобу, – а тетя Сона ведь знает, что наш папа погиб на войне…

Вернулся отец Вовки.

Не вернулись к старикам их сыновья.

Поблескивала на стене рядом с портретом отца выточенная мною звездочка.

Я волосы отрастил, и они у меня назад зачесывались. Меня стали дергать за волосы. Попом Толоконным Лбом звать, Мочалкой.

Я наголо постригся. Еще хуже стало. «Лысый! – кричат. – Кочан капусты!» По голове часто гладят.

Сижу я со своей лысой головой на задней парте. Приходит к нам в класс новенький. Такой черненький, и глаза черные. Его со мной посадить хотели. Как раз я один сидел. А он не хочет.

– Это почему же, – спрашивает Мария Николаевна, – ты с ним сидеть не хочешь?

А он твердо так отвечает:

– Я с ним сидеть не буду.

– Это почему же? – спрашивает Мария Николаевна.

– Потому что он лысый.

Хотел я вскочить, дать ему за это.

Мария Николаевна говорит:

– Что за чушь! Он, во-первых, не лысый, а постриженный, а во-вторых, если бы даже он и был лысый…

Он твердит:

– Я с ним сидеть не буду.

– Почему же ты все-таки с ним сидеть не хочешь? – спрашивает Мария Николаевна.

– А потому, – отвечает, – что я уже с лысым сидел, так меня с ним заодно дразнили, хотя я и не был лысый.

– Какая дикость! – удивилась Мария Николаевна.

В конце концов он все же сел. Со мной не разговаривает. В мою сторону не смотрит. Я тоже на него не смотрю, но вижу, что он листок вынул и что-то рисует.

Вижу я – рисует он конницу, скачущую в атаку. До чего здорово у него получалось – ну как у настоящего художника! Как будто он сто лет учился. Никогда я не видел, чтобы кто-нибудь так коней рисовал. Я сразу подумал, что мне так никогда не нарисовать, сколько бы я ни старался, но в то же время, если я как следует постараюсь, я не хуже нарисую.

Я хотел показать ему, как надо рисовать. А потом сделал вид, что не вижу. Он ведь не знает, что я лучше всех в классе рисую. Скажет, я подражаю. Скажет, я обезьяна какая-нибудь или там попугай.

Ничего. Потом он узнает, кто с ним рядом сидит! Потом он узнает, какие я стенгазеты рисовал! Какого я Шота Руставели нарисовал. Какого я летчика Покрышкина нарисовал, трижды Героя Советского Союза!

Пусть, пусть рисует!

А потом думаю: он, наверное, вовсю сейчас воображает. Сидит и воображает, будто никого на свете лучше нету. Выходит, он будет здесь воображать, а я? Просто так буду сидеть?

Я вырвал листок из тетради. И стал рисовать танки, идущие в атаку.

Он сначала не заметил, что я тоже рисую, или он не хотел замечать, а потом заметил и рисовать перестал.

На мой рисунок глядит.

Я это сразу почувствовал. И вовсю рисую, на него никакого внимания не обращаю. Только локтем свой рисунок закрываю, чтобы он не видел.

Вдруг он говорит:

– А ну, покажи.

– Чего, чего? – говорю.

– Покажи, – говорит, – что ты там такое начирикал.

– Чего, чего? – говорю.

– Ас, ас! – говорит.

– Чего? – говорю.

– Осторожно! – говорит. – Ас, ас!

– Что это, – говорю, – еще за ас, ас?

– Ра-ра! – говорит. – Ра-ра! Работай.

Вот нашелся какой! Какие-то слова мне бормочет. Удивить, наверное, меня этими словами хочет. Что бы, думаю, ему такое ответить, чтобы он так со мной разговаривать перестал. В это время он мне говорит:

– Вот если тебя спросит кто-нибудь: «Ты не кр?» – ты что ответишь?

– Чего, чего? – говорю.

– Нужно ответить: «Я не кр!» Понятно?

Тут я разозлился и говорю ему:

– Крыса ты!

Я сам не знаю, почему его крысой обозвал. Просто ничего другого мне в голову не пришло.

Он поднимает руку и говорит Марии Николаевне:

– Он меня крысой обозвал!

Мария Николаевна говорит:

– Как тебе не стыдно, Стариков! К нам пришел новенький, он, наверное, стесняется, а ты его крысой обозвал…

– Кто? – говорю. – Он стесняется?!

До чего меня зло взяло, вы не представляете!

– Если ты мне сейчас не ответишь, с какой скоростью летят навстречу друг другу самолеты, ты покинешь класс…

Я встаю.

– Какие самолеты? – спрашиваю.

Я, наверное, здорово моргал глазами, потому что Мария Николаевна вдруг сказала:

– Брось моргать! Ну-ка, брось моргать! Дурачка представлять!

Моргал-то я просто случайно. Но я ничего не ответил. И все молчал. А про эти самолеты я вообще ничего не слышал.

– Ну? – говорит Мария Николаевна.

– Повторите, пожалуйста, про эти самолеты, – говорю.

– Выйди, будь добр, из класса, – говорит Мария Николаевна.

– Если бы вы повторили еще раз… – говорю.

– Я не могу слушать твои речи, – говорит Мария Николаевна.

Я собираю книги. Ничего такого я не сделал. Если бы я, там, мяукнул, как в прошлый раз. А сейчас? Его ко мне посадили, а я виноват!

Я сижу на последней парте. Иду медленно к двери. Через весь класс.

– Страна залечивает раны после войны, – говорит вслед мне Мария Николаевна, – миллионы заняты созидательным трудом, миллионы трудятся, а один…

Я уже возле двери.

– Подожди, – говорит Мария Николаевна.

Я останавливаюсь.

– Подойди-ка сюда.

Я подхожу.

Она почему-то волнуется. Вот уже совсем непонятно. Ей-то чего волноваться? Меня из класса выгоняют, а она волнуется.

Я стараюсь больше не моргать.

– Тебе не стыдно? – говорит Мария Николаевна.

Она держит в руках ручку, наверное, мне двойку хочет поставить. А руки у нее сильно дрожат. Это, наверное, потому, что она очень старенькая. Говорят, у старых людей всегда руки дрожат от старости…

– Я к тебе хорошо отношусь, – говорит она, – и ты, Стариков, способный человек. А ведь ты мне на голову садишься… И потом, пожалуйста, не воображай. Ты можешь пропасть… как камень, брошенный в море. И не улыбайся. Пропадешь или будешь босяком вместе со своими художествами. Если не будешь учиться… Люди, честно не относящиеся к своему труду, обычно плохо кончают…

Она не собирается мне ставить двойку.

– Стенгазету нарисуешь? – спрашивает меня Мария Николаевна.

– Нарисую, – говорю.

– Чтобы была на славу, – говорит она.

– Ладно, – говорю я.

– Разве ты для меня стенгазеты рисуешь? – говорит она.

Я иду на место. Сажусь рядом с новеньким.

– Ра-ра! – говорит он тихо. – Ра-ра! – Прямо в самое ухо мне говорит, представляете?

Я встаю.

– Я с ним сидеть не буду, – говорю я.

Мария Николаевна смотрит на меня и хмурится.

– Я с ним сидеть не хочу, – говорю.

– Выходите оба! – говорит Мария Николаевна. – Я не желаю слушать ваши речи!

Мы оба выходим.

Я с одной стороны. Он с другой. Я первый вышел в коридор, а он за мной.

Вдруг он говорит:

– Слушай, тут, наверное, разные завучи ходят…

Пойдем в уборную.

– Я в уборную не хочу, – говорю.

– Самое безопасное место, – говорит. – Сиди себе в полной безопасности.

Я сначала совсем не хотел в уборную идти. А потом пошел. И вправду, думаю, там, наверно, безопаснее.

Каждый в свою кабину сел. Сидим себе в полной безопасности. Здорово это он придумал!

Сидели, сидели, он мне постучал.

– Сидишь? – спрашивает.

– Сижу, – говорю.

– Как тебя звать? – спрашивает.

– Витька, – говорю.

– А я Алька, – говорит.

– Очень приятно, – говорю.

– Очень приятно, – говорит.

У нас с ним много общего оказалось. Масляными красками он, оказывается, так же как и я, никогда не писал. И рисовать его тоже никто не учил. Он сам всему научился. Он с самого детства на асфальте рисовал. Пойдет с бабушкой в садик и рисует мелом на асфальте. Я стал вспоминать и вспомнил, что я раньше тоже рисовал на асфальте.

– Ты много на асфальте рисовал? – спросил он.

– Много, – сказал я.

– Хорошая школа, – сказал он.

– Какая школа? – не понял я.

– Художественная, – сказал он.

– Ага, – сказал я. Хотя все равно не понял.

– На асфальте. На бумаге. На холсте, – сказал он.

– Ну да, – сказал я.

– Все истинные художники начинали рисовать на асфальте, – сказал он. – Так мне один художник сказал.

– Конечно, – сказал я. Хотя я никак не мог понять, почему они все начинали рисовать на асфальте.

Он опять постучал мне.

– Ты чего молчишь? – говорит.

Достаточно ли я рисовал на асфальте? Стану ли я истинным художником? Вот о чем думал я.

– Ты что, заснул? – спросил он.

– А ты много рисовал на асфальте? – спросил я.

– Как помню себя, – сказал он.

– Я когда-нибудь нарисую громадную картину, – сказал я, – до потолка… у меня была рама… громадная рама… мама ее в печке сожгла. Жалко мне эту раму…

– Если быть художником, – сказал он, – только великим. Мне один художник сказал, что не великим художником быть не стоит.

– Бей пять, – сказал я.

– Потом, – сказал он.

– Конечно, – сказал я.

– Звонка что-то нет, – сказал он. – Долго мы здесь сидим. Мне по чувству кажется – звонок должен быть.

– Наверное, еще рано… – сказал я.

– Пойди-ка ты на разведку, – сказал он.

– На какую разведку? – спросил я.

– Был звонок или нет, – сказал он.

– А ты? – спросил я.

– А я посижу.

– Хитрый ты.

– А ты трус.

– Я не трус, – сказал я.

Я вышел из кабинки. Просунул голову в коридор и увидел директора. Он поманил меня пальцем.

– Разве еще звонка не было? – спросил я растерянно.

– Иди, иди сюда, – сказал он.

На другой день мою маму вызвали в школу.

Петр Петрович ходит по классу.

Он очень худой и высокий. В солдатской гимнастерке, в сапогах. Гвардейский значок на груди. Два ордена Красной Звезды.

Петр Петрович проверяет, все ли принесли краски.

Краски принесли не все.

– Я никогда не понимал таких людей, – говорит он, – которые не любят краски… Тинторетто! Тициан! Делакруа! Они все любили краски. Запомните их имена! А Суриков! Посмотрите «Боярыню Морозову»! Посмотрите эту картину – и вы будете приносить в класс краски…

Петр Петрович вынимает из портфеля глиняный горшок и сиреневую тряпку. Кладет эти предметы на стол. Один конец тряпки он засовывает в горлышко кувшина, а другой свисает на стол.

– Все набрали в баночки воду? – спрашивает он.

Воду в баночки почти никто не набрал. Полкласса идет за водой.

– Неужели нельзя было приготовиться? – Петр Петрович садится за стол и так сидит, обхватив голову руками.

Один за другим входят с баночками, стаканами, чашечками ученики. В классе шум, разговоры.

Петр Петрович все так же сидит, обхватив голову руками.

– Значит, все приготовились? – Он встает, ходит по классу. Кладет на парты листки рисовальной бумаги.

Урок рисования начался.

Со всех сторон кричат:

– Петр Петрович, посмотрите у меня!

– Петр Петрович, посмотрите у меня!

– Петр Петрович!!!

Он смотрит у всех.

– Начало хорошее, – говорит он. – Начало хорошее…

Класс стихает. Почти все довольны. Начало почти у всех хорошее.

Петр Петрович сидит за столом, подперев рукой щеку, и рассказывает:

– Когда я был еще студентом, на одной выставке висела моя большая картина… Так вот ты, Кафаров, спрашиваешь, почему я не знаменитый художник? Гм… как бы тебе сказать… Я, конечно, не знаменитый художник, ты правильно это заметил… совершенно справедливо это подчеркнул… Я… мне война помешала… большая семья… ну, как бы это тебе сказать, дорогой мой… Та картина, о которой я только что говорил, была достойна висеть в ряду уважаемых художников… Я к тому это все говорю, что… по существу, ты, Кафаров, задал мне довольно сложный вопрос, на который я тебе ответить, пожалуй, и не смогу… учитывая всю сложность жизни человека…

В классе тихо. Хотя часто бывает шумно. Почти никто не рисует. Все слушают. Тася Лебедева раскрыла рот и глядит на Петра Петровича. Залетит ей муха в рот, не будет так рот раскрывать…

– А где сейчас та картина? – спрашивает Кафаров.

– Сейчас я даже не знаю… Дальнейшая судьба этой картины мне неизвестна. Ее ведь у меня купили… Висела она в большом зале…

– Я видел! – кричит Кафаров.

– Ты не мог ее видеть, потому что это было в Ленинграде. Я как сейчас ее помню: висит в большом зале… прекрасно освещенная… толпы народа… разговоры… даже споры… Я как раз тогда на пятом курсе в Академии художеств учился… несколько злоупотреблял красочной стороной в ущерб рисунку… И зачем я это все вам рассказываю, и сам не знаю… Так вот… вспомнил, как говорится…

– А еще вы рисовали? – спрашивает Кафаров.

– Картины не рисуют, а пишут красками. Рисуют карандашами, углем, пастелью. Я вам это уже говорил.

– Всего одну картину написали? – спрашивает Кафаров.

– Когда ты подрастешь, ты не будешь так думать, как сейчас… Я прекрасно понимаю, о чем ты хочешь сказать… Я вовсе не для того вам это рассказываю… Кстати, я сейчас урывками пишу картину, которая у меня нехудо получается… Да будет вам известно, что Александр Ива́нов двадцать пять лет писал одну картину…

Кафаров больше ничего не спрашивает.

Никто больше ничего не спрашивает.

Зазвенели кисточки о баночки, стаканы, чашечки. Все снова рисуют. Даже Кафаров, который ненавидит рисовать, даже он язык высунул, до того старается. Все рисуют горшок и тряпку. Все словно хотят стать великими.

Никогда я не думал, что этот горшок и тряпку так трудно рисовать! Во-первых, один бок у горшка получается кривой. Во-вторых, он не получается круглый. А в-третьих, все не так получается.

Я спешу исправить рисунок. Пока Петр Петрович не видит. Хотя бы этот кривой бок подправить, пока он не увидел. «Вот тебе, – скажет, – и лучший рисовальщик! Вот тебе и способный!» Один раз я сломал себе руку, так Петр Петрович сказал: «Как же так, у тебя золотые руки, а ты их ломаешь!» Я тогда очень гордился этим, что вот, мол, золотая рука, а я, несмотря на это, взял и сломал ее!

Я спешу, а выходит хуже. Теперь и второй бок кривой.

Смотрю Алькин рисунок. Тоже неважно получается. Кривой горшок получается.

Проклятый горшок! Трудно все-таки стать великим, если этот горшок даже нарисовать не можем…

Звенит звонок.

– Одну минуточку! – Петр Петрович поднял кверху руку. – Совсем забыл. «Пионерская правда», ребята, объявила конкурс на лучший рисунок, и если кто из вас постарается…

Алька говорит:

– Вот здорово-то! Наверное, я заберу премию. Я с самого детства рисую!

Вокруг загалдели:

– А какая будет премия?

– А сколько времени нужно рисовать?

– А чем рисовать?

– А на чем рисовать?

– А что рисовать?

Петр Петрович опустил руку.

– Рисовать можно все, – сказал он. – Срисовывать нельзя.

– А я срисую, и никто не узнает, – сказал Кафаров.

– Ты-то сам будешь знать? – спросил Петр Петрович.

– Буду.

– А ты говоришь, никто не будет знать!

Все засмеялись.

– Микеланджело! – сказал Петр Петрович. – Франсиско Гойя! Запомните их имена! – Он положил в портфель горшок и тряпку. – До свидания! – сказал он.

Я бежал по коридору во весь дух. И зачем я бежал, сам не знаю. У меня иногда бывает такое желание – взять и побежать. Побегу, думаю, до той двери, пока та девчонка до нее не дойдет.

Бегу я, значит, и со всего размаху налетаю на завуча. Я чуть его с ног не сбил.

Он зашатался и говорит:

– А если бы это был малыш? Первоклассник? Ты бы, наверное, его убил на месте? Ты что, конь, что ли? Иди сию минуту и жди меня возле учительской!

Я пошел, встал возле учительской.

И тут я слышу голос Петра Петровича. Он кому-то в учительской рассказывает:

– Мечты у меня были в то время самые радужные… Великие идеи так и кружились в моей голове…

Трамвай по улице проехал, и я не слышал, что он дальше говорил. Потом слышу:

– …окончил художественное училище… в Академию художеств собирался…

Я подошел поближе.

– …задержался… стал портреты писать сухой кистью… В то время они громадный спрос имели. Любому учреждению тогда требовались…

Радио в коридоре включили на полную мощность:

Увидев нас, Петр Петрович закричал:

– Кто к нам пришел!

– Мы просто так пришли, – сказал Алька.

– Ну и замечательно! – сказал он. – Вот и замечательно!

Я слышу шум из комнаты. Там как будто что-то двигали, катали по полу шарик, словно скоблили чем-то по стеклу, и пели.

Мы вошли в комнату.

Один из младших сыновей Петра Петровича сидел на полу. В руках он держал молоток. Он вбивал в пол гвозди. Несколько гвоздей лежало рядом с ним.

– Смотрите! – крикнул я. – Смотрите, что он делает!

– Безобразие! – сказал Петр Петрович. – Какое безобразие! Не успел я пойти открыть вам дверь… – Он выхватил молоток у сына. – Где ты взял его?

Сын проворно встал с пола. Успел зажать гвозди в кулак.

Петр Петрович положил молоток на стол.

– Мать ушла, – сказал он, – а они разошлись…

На столе молотка уже не было. Теперь стук раздавался из кухни.

– Одну минуточку, – сказал Петр Петрович. Он быстро пошел в кухню.

Из-под дивана выкатились двое других сыновей Петра Петровича.

Из другой комнаты вышел четвертый сын. Он был постарше этих. Но младше меня. Он молча смотрел на нас. Он хотел что-то спросить. Я это чувствовал. Но он ничего не спрашивал. И я смотрел на него и тоже ничего не спрашивал.

Вдруг он сказал:

– Я рассказ написал.

Мы с Алькой переглянулись.

– Рассказ? – спросил я.

– Ага, – сказал он.

– Ну и что? – спросил я.

– Ничего, – сказал он.

Он опять стал молча смотреть на меня.

– Хочешь прочесть? – вдруг спросил он.

– Давай, – сказал я.

Он протянул мне листок.

– Вслух читай, – сказал он.

Я стал читать вслух. Этот рассказ был написан большими буквами.

– Я вам сейчас покажу великих мастеров, – сказал Петр Петрович.

Он взял с полки альбом.

– Попал я с фронта в Ленинград. Нева во льду. Метель метет. Блокада. Иду я по Неве к Академии художеств. Захожу в вестибюль. Печурка. Сидят люди, греются. Худые, бледные лица. Сидят греются и молчат. Я говорю: «Хочется мне повидать своего учителя Осьмеркина. Я у него до войны учился. Как бы мне повидать его?» Мне говорят: «Повидать его можно, только он недавно в Эрмитаж ушел». – «Бросьте, – говорю, – тут шутки шутить, какой тут может быть Эрмитаж! Кругом один голод и холод». Мне спокойно говорят: «Он очень любит великих мастеров смотреть. Вы его еще догоните. Он медленно ходит». Догоняю его. Еле-еле с палочкой идет он по широкой набережной. Снег вокруг метет что есть силы. И шарф его, помню, по ветру трепещет… Вгляделся он в меня и говорит: «Петечка, ты? Очень рад, что я тебя встретил. Мы сейчас с тобой великих мастеров пойдем смотреть…»

Петр Петрович ходил из угла в угол.

Мы рассматривали альбом с великими мастерами.

Петр Петрович говорил:

– Рембрандт! Запомните это имя! Эти руки старухи… целая жизнь человека в этих руках!.. такие руки мог написать только Рембрандт!.. Его автопортрет… Старик Рембрандт улыбается… прищурившись, смотрит на нас… Рембрандт стар. Но он помнит те времена – толпится знать Амстердама в его мастерской, гогочут и возмущаются: не нравится им, как Рембрандт их изобразил! «Посмотрите на свои свиные рожи, – говорит им Рембрандт, – и вы увидите, что я прав!» Рембрандт видел их такими, какие они на самом деле. Скандал! Тычут в картину палками… Он не стал свою картину исправлять, не стал… Вот почему старик Рембрандт улыбается. «Хе-хе! – говорит он. – Не удалось вам меня провести…»

…Делакруа! Чистый цвет! Романтика!.. «Охота на льва»! «Дерущиеся лошади»! «Марокканская фантазия»! – несутся всадники на фоне гор… лодка в бушующем море… У этого человека было солнце в голове и буря в сердце! Запомните это имя!

Рафаэль!.. Гениально!.. Линии поют… благородство, человечность, красота… Великие мастера! Великое искусство! Запомните их имена!.. Я понимаю, все это слова… Тут просто словами не объяснишь… Кстати, сравните «Мадонну Сикстинскую» вот с этой, другого художника… и все не то! Не то все! Не то! В том-то и дело… Хотя и тут все правильно… все нарисовано… Такие сравнения полезны… они вносят ясность. Ведь все относительно, а Рафаэль – вершина! К вершине и нужно стремиться!

…Запомните это имя! Тинторетто! Удивительно! Потрясающе!.. Когда Суриков был в Венеции, он там увидел холсты Тинторетто. «Я слышу свист мантий!» – воскликнул Суриков. Высочайшее мастерство… Все в холсте словно движется… Все как будто просто… Кажется, вот возьмешь кисть – и сам напишешь точно так же… до того все кажется просто! Не видишь труда… не думаешь о том, как это трудно… Написано сердцем, вот в чем дело! И начинаешь верить, глядя на Тинторетто, что когда-нибудь сам возьмешь и напишешь вот так, как захочешь… Гений не подавляет. Не бьет по башке, как это думают некоторые… Он вливает в тебя бодрость духа… Это удивительно!

…Рублев! Запомните это имя!!!

Петр Петрович говорил откуда-то из угла комнаты. Будто он говорил сам себе. Некоторые слова он выкрикивал, а некоторые говорил тихо. Картины были замечательные, это верно. Но я не видел, чтобы пели линии. Не видел, чтобы в холсте у Тинторетто что-нибудь двигалось. Не мог я понять, почему один Рембрандт мог написать такие руки! Алька тоже не видел этого. Хотя он повторял: «Да, да!» – словно он понимал все. А между тем, думал я, наверное, все это есть там, в этих картинах. И линии там, наверное, поют, и люди у Тинторетто движутся, и мантии свистят у Тинторетто… Все это, наверное, есть там, раз Петр Петрович видит это. А я не вижу…

– …При жизни он не был известным… вот что любопытно… Очень любопытно… древнерусские даже фамилий своих не подписали на своих работах… Какое имеет значение, в конце концов, кем эта работа сделана?.. Важно, что она сделана!..

……………………………….

– …Александр Иванов! Запомните это имя!..

……………………………….

– Не этот кубик и квадрат!..

Петр Петрович похлопал меня по плечу:

– Нужно соображать!

Он опять похлопал меня по плечу.

– Понятно? – спросил он.

– Понятно, – сказал я.

Я сказал это так тихо, что он, наверное, не слышал.

Когда мы с Алькой уходили, я вдруг вспомнил, что хотел спросить, что это за малые голландцы, которые оттачивали селедочные головы…

Хотел спросить и не спросил.

Старший сын Петра Петровича стоял в коридоре. А я как раз вышел из класса. Он позвал меня:

– Послушай, а ты не знаешь, где мой отец?

Я ему не хотел сначала отвечать, а потом говорю:

– Не знаю.

– В каком он классе сейчас, ты не знаешь?

– Не знаю, – говорю.

– Послушай, – говорит, – у тебя, кажется, целый склад рам. Это правда?

– А что?

– Значит, правда, – говорит. – Давай меняться. На масляные краски. Я тебе красок дам. А ты мне раму. Очень мне, до зарезу, вот так, рама нужна. Нужно мне портрет отца в раму вставить. В раме он совсем по-другому смотреться будет. Рама – это все равно что платье для человека… Да ну, ты все равно ничего не понимаешь, чего с тобой разговаривать…

Я хотел уйти, но он меня остановил.

– Да ладно, – говорит, – подожди ты. Будешь меняться или нет? Напишешь масляную картину. Что, плохо, что ли? Очень даже хорошо. Я, понимаешь, хочу у отца деньги попросить. Для этого-то, собственно говоря, я и пришел сюда. Раму, понимаешь, нужно мне купить. Да он может не дать мне денег. Да, может, у него и нету. Ты не знаешь, где мой отец?

Насчет красок я здорово задумался. Настоящая масляная картина… Великие мастера…

– А сколько ты мне красок дашь? – спрашиваю.

– Пойдем, – говорит, – посмотрим твои рамы.

– У меня, – говорю, – урок должен быть.

– Да плюнь ты, – говорит, – на урок, раз такое дело.

– Я так не могу, как же я так могу…

– Чего-нибудь скажешь: зуб, скажешь, болел или там печенка, селезенка, подумаешь!

– Как же я так, я так не могу…

– Никудышный ты человек, – говорит. – Масляные краски. Большие такие тюбики. Разные цвета. Синие, оранжевые, зеленые…

– А кисточки у тебя есть? – говорю.

– Найдется, – говорит. – Какая-нибудь облезлая кисточка найдется.

Ему, видно, очень рама была нужна. Он меня все-таки уговорил. Я еще никогда в жизни с уроков не уходил. А тут взял и ушел.

Мы с ним прямо к нам пошли.

Отца с матерью не было. Он по всей квартире ходил и орал:

– Шикарно живешь, кочерыжка! Шикарно!

– Почему шикарно? – спросил я.

– Площадь, – орал он, – площадь! Шикарная площадь! И нет стариков!

Он стал рассматривать мои рамы.

Выбрал одну. Измерять стал. Подойдет ли она к его портрету.

– Так тебе сколько красок? – спросил он.

– Все цвета, – сказал я.

Он присвистнул.

– Много, – сказал он.

– Мне нужны все, – сказал я. – Или мне ничего не нужно.

– И кобальт фиолетовый? – спросил он.

– И кобальт фиолетовый.

– Не могу, – сказал он. – Все краски, кроме кобальта фиолетового.

Если бы он не сказал мне про этот кобальт, я бы не стал его требовать. Я и не слышал даже, что такая краска на свете есть. Но раз ему так жалко этот кобальт, значит, это самая красивая, самая замечательная краска…

Он вздохнул.

– Ну ладно, – сказал он. – Половину кобальта фиолетового.

Он опять вздохнул.

– И зачем тебе этот кобальт фиолетовый сдался, не пойму!

– А тебе он зачем сдался?

– Мне он вот так, понимаешь, по горло, нужен…

– И мне нужен, – сказал я.

– Ни черта он тебе не нужен, – сказал он.

Вот, думаю, хитрый человек! Ему, видите ли, нужен этот кобальт, а мне не нужен? Интересно, почему это он ему так понадобился? Неужели без такой краски обойтись нельзя?

Наверное, нельзя, раз он так за эту краску цепляется.

– Вполне ты мог бы обойтись без этого кобальта фиолетового, – сказал он.

– Нет, – сказал я. – Не мог бы.

Он все рассматривал раму.

– Нету ли у тебя какой-нибудь маленькой палитры? – спросил я. – Может быть, у тебя есть какая-нибудь маленькая палитра?

– Ничего у меня нет, – сказал он.

– Где же мне взять палитру?

– Фанерку. Возьми фанерку. И все.

– А чем я буду краски разводить?

– Какое мне дело, чем ты будешь краски разводить?

– Как же мне их разводить?

– Керосином, – сказал он. – Из керосинки.

– И все? – спросил я.

– И все.

– А кисти?

– Что кисти?

– Где мне взять кисти?

– Какое мне дело! Какое мне до этого дело! – заорал он.

– Но где же мне взять их?

Он почему-то стал говорить мне на ухо:

– Клок волос. Своих собственных. Подровнять. Подстричь. Перевязать. Ниточкой. На палочку. И все! Понял? Секрет. Ясно? Что я буду иметь за это изобретение?

– Выходит, я тогда сколько угодно кистей могу сделать?

– Сколько угодно, – сказал он. – Собственный завод.

– И это все?

– Все.

– А холст?

– Что холст?

– Где мне взять холст?

Он захихикал:

– Какое мне дело! Боже мой, какое мне дело!

– Но где же мне взять его? – Я на него просто умоляюще посмотрел. Не знал я, где эти холсты берут. Он-то знал ведь. Он мог ведь сказать.

– Картонку, – сказал он. – Возьми картонку. Помажь ее клеем. Столярным. И все.

Мы взяли раму и пошли к ним. Я подождал внизу, а он мне вынес краски. Может, там были не все цвета, но кобальт фиолетовый там был. Это я сразу проверил. Я отвинтил крышечку тюбика и выдавил этого кобальта себе на палец. Вот это краска! Сиреневая-сиреневая! Жуть какая красивая! Теперь-то я понимаю, почему он мне эту краску давать не хотел.

Отец ходил с этим письмом по всем соседям.

– Кто может читать по-английски? – говорил он. – Кто может перевести? Как жаль, что я не умею читать по-английски.

– А что такое? – спрашивали соседи. – Что случилось?

– Моему сыну письмо из Англии! Как вы на это смотрите? Ему прислали письмо из Англии! Лично ему! Что вы на это скажете?

Соседи ничего не могли сказать. Они удивлялись.

Я получил письмо из Лондона. Я ходил за отцом и никак не мог понять, с какой это стати присылают мне письма из Лондона.

Тетя Регина привела какого-то старичка.

– Вы читаете по-английски? – спрашивал его мой отец. – Вы хорошо читаете по-английски?

– Да, я читаю по-английски, – сказал он, надев очки.

– А вы можете перевести? – спросил отец.

– Да, – сказал он, – я могу перевести, как это ни странно.

– В этом нет ничего странного, – сказал мой отец.

Все пошли в нашу квартиру.

Старичок взял письмо и стал читать. Он немного прочел по-английски, а потом по-русски сказал:

– Значит, тут… вот… ага… так… ясно…

– Ничего не ясно! – сказал мой отец. Ему не терпелось скорее узнать, что там пишут мне из Лондона.

– Сейчас, – сказал старичок. – Ага…

– Ну, так что же там такое, в конце концов! – закричал мой отец. – О чем это там? Что там написано?

– Дай ему прочесть, – сказала моя мама.

Старичок снял очки, посмотрел на моего отца и сказал:

– Совершенно верно. Дайте мне прочесть… – И снова надел очки.

– Да читайте вы… – сказал отец.

Старичок читал про себя. Потом он кончил читать и сказал:

– Это письмо пишет девушка… то есть девочка… она… герл, то есть девочка, живет, как я понимаю, в Лондоне. И, само собой разумеется, пишет вашему сыну письмо…

– Английская девушка? Моему сыну? Этого не может быть! – сказал отец.

На отца моего закричали, и он замолчал.

– Она пишет, что видела… одну минуточку… ага! Видела на вернисаже… ну да… на выставке, вероятно… совершенно правильно, на выставке какую-то картину… вероятно, вашего сына… Вот именно… Картину вашего сына!..

Я чуть с ума не сошел, когда это услышал. Это, наверное, не мне было написано, что ли? Откуда там могла быть моя картина? Ерунда какая-то…

– Ну так вот, я читаю дальше… Она… тут ясно сказано… восхищена этой замечательной картиной. И так как она сама рисует… и еще у нее есть два кролика… Билл-черный и Чарли-белый… Эти кролики…

– Какие кролики? – сказал мой отец. – Чушь какая-то…

– Вот именно, кролики, – сказал старичок.

– Читайте, читайте! – закричали все.

– …она восхищена… нашими мужчинами… да, да… вот именно, которые сдерживали несметные орды… полчища, вернее… рвавшиеся на нашу землю…

– Это толково, – сказал отец, – очень даже толково! – Он посмотрел на мать.

– …и еще она очень хотела бы… да… хотела бы увидеть русскую зиму… и русский снег… и… вот именно… автора этой замечательной картины…

– Увидеть снег, – сказал мой отец, – в Баку? Это невозможно!

На отца опять закричали.

– …она хорошо учится… в колледже… шлет привет всем мальчикам и девочкам… Англия… Советский Союз… короче говоря, должны жить в мире… ее зовут Олив Нивс…

– Олив Нивс! – сказала мама. – Это очень красиво!

– Олив Нивс! – сказал мой отец. – Звучит!

– Олив Нивс! – сказал старичок. – Вот именно.

Потом все ушли очень удивленные и смотрели на меня, и старичок тоже снял очки, посмотрел на меня и сказал:

– Олив Нивс, милый мой, Олив Нивс!

Я, конечно, не понял, что он хотел мне этим сказать. Я вообще ничего не понял. Я опять стал здорово моргать. Так я, наверное, еще никогда не моргал, как в этот раз.

Когда все ушли, отец сказал мне:

– Подойди-ка сюда. И не ври. Будь честным человеком. Речь идет о капиталистической стране. Не увиливай. Выкладывай-ка все начистоту. Что это значит?

– Ничего не значит, – сказал я. – Откуда я знаю, что это значит?

– Не увиливай, – сказал он. – Выкладывай-ка все начистоту.

– Чего выкладывать? – сказал я.

– Все, – сказал он.

– Мне нечего выкладывать, – сказал я.

– Значит, не хочешь выкладывать? – сказал он.

– Оставь его в покое, – сказала мама. – Это его дело. Его разговоры с этой девушкой. Вечно ты в чужие разговоры влезаешь!

– Девушкой! – закричал отец. – Какой девушкой? Английской?

– Не все ли равно? – сказала мама.

– У меня никогда не было никаких знакомых английских девушек, – сказал отец.

– Очень напрасно, – сказала мама.

– Ах вот как! – сказал отец. Он размахивал этим письмом. – Капиталистических девушек у меня не было, это верно! И никаких писем из разных там Америк, Англий, Бразилий я не получал!

– Помолчи ты, – сказала мама.

– Ну хорошо, – сказал отец, – хорошо…

– Вот и хорошо! – сказала мама.

Я потихоньку выскочил во двор.

Я сел на ступеньку и так сидел долго. На другой день утром мне принесли письмо из «Пионерской правды»:

– Пройдитесь после уроков по всему городу, – говорил Петр Петрович, – и сотрите эти палитры!

Это мы с Алькой ходили по городу и мелом рисовали на стенах палитры. А внутри палитры писали:

Витя!

Алик!

Рублев!

Иванов!

Тинторетто!

Делакруа!

Рафаэль!

Рембрандт!

Мы, конечно, знали, что писать на стенах не очень хорошо. Мы это все знали. Но как-то не думали.

– Если каждый будет, – говорил Петр Петрович, – писать на стенах свои имена… Я понимаю ваше желание увековечить себя, так сказать, закрепить свои имена… Несколько прежде временно… не совсем, я бы сказал, благородные порывы… Мне завуч говорит: «Это не ваши там стены разрисовали?» Я говорю: «Нет, это не наши». Я думаю, мы с вами сами в этом разберемся. Сотрите, пожалуйста, эти палитры…

Потом он сказал всему классу:

– Кругом столько этих палитр… Не так-то легко от них избавиться… Может, ты, Кафаров, поможешь?

Кафаров молчал. Видно было, что он совсем не хочет помогать.

Встала самая маленькая в нашем классе – Кира Велимбахова и тоненьким голосом говорит:

– Я помогу.

– Не надо нам помогать, – говорю.

– Тогда сделаем так, – сказал Петр Петрович. – Каждый, идя в школу или из школы, наверняка встретится хотя бы с одной палитрой. Я вас прошу: сотрите ее. Вот и все. Я и сам это сделаю, когда буду проходить мимо.

– На нашей парадной нарисована такая палитра, – сказала Тася Лебедева.

– Вот, вот, – сказал Петр Петрович. – Ты ее и сотри!

– Очень надо! – Тася Лебедева посмотрела на нас. – Они будут рисовать, а я буду стирать?

– Они поняли свою ошибку, – сказал Петр Петрович, – они все поняли.

– Пусть сами стирают, – сказал Кафаров.

– Какие вы, ребята! – сказал Петр Петрович. – Почему я могу стирать, а вы не можете?

– На нашем парадном две палитры нарисовано было, – сказал Костя Шило, – а после их дворник стер.

– Создают дворникам работу! – сказал Петр Петрович.

– Пусть староста сотрет эти палитры, – сказал кто-то.

– Вот еще! – сказал староста.

– На нашем доме нет никакой палитры, – сказал Киршбаум.

– Ну ладно, – сказал Петр Петрович. – Хватит. Этот разговор у нас затягивается. Он приобретает нелепый оттенок. Кстати, – он обратился ко мне, – сколько приблизительно этих палитр вы нарисовали?

– Штук сто, – сказал я.

– Может, двести, – сказал Алька.

– Безобразие, – сказал Петр Петрович. – Форменное безобразие! Вы что же, выходит, не один день их рисовали?

– Не один, – сказал я.

– Каждый день, – сказал Алька.

– И давно вы начали эту кампанию?

– Не помню, – сказал я.

– Не помним, – сказал Алька.

– Вот уж не ожидал от вас, – сказал Петр Петрович. – От вас я такого не ожидал…

– Мы сотрем, – сказал я.

– И я так думаю, – сказал Петр Петрович.

О палитрах больше не говорили.

– Великие мастера любили монументальное искусство! – говорил Петр Петрович. – Они любили размах. Размахнуться, как говорится… Росписи Рафаэля, Тьеполо, Рублева, Микеланджело, Тинторетто… Это громадные произведения… Запомните их имена!.. Микеланджело! Запомните это имя! У него была кривая шея. Он всю жизнь расписывал потолки и стены, не говоря уже о скульптурах… Попробуйте задрать вот так голову… вот таким образом… и держать ее в таком положении. А он именно держал ее в таком положении!.. А лежать на спине часами? Лежать на лесах и смотреть в потолок? Это не шутки, я вам скажу! Запомните это имя!..

После уроков мы пошли стирать свои палитры.

Не так-то легко было стереть их. Не стирались они, вот в чем дело. И тряпку мы взяли из класса. И терли вовсю. Не стираются! Две палитры мы стерли. Кое-как стерли. Два часа терли. Во двор бегали. Тряпки мочили. Рисовать-то их гораздо легче было.

– Да ну их! – говорит Алька.

– Неудобно, – говорю.

– И зачем мы их только рисовали! – говорит Алька.

Какой-то старик остановился, стоит и смотрит, как мы их стираем.

Смотрел, смотрел, потом спрашивает:

– И сколько вам за это платят?

Мы ему ничего не отвечаем и продолжаем стирать.

Он говорит:

– Не хотите ли вы сказать, что вы это делаете бесплатно?

– Мы ничего не хотим сказать, – говорит Алька. – Понятно?

Старик говорит:

– Понятно, но не совсем. – Надел очки и опять стал смотреть. Вздохнул и говорит: – Кажется, я вас с кем-то спутал. – Покачал головой и ушел.

Он ушел, какая-то собака стала на нас бросаться. Бросается и бросается, как будто мы ее трогаем. Когда мы эти палитры рисовали, ничего такого с нами не приключалось. Один раз только Альке по шее дали. И все. За то, что на стенах мажем.

Кое-как хозяин этой собаки ее увел.

Он ее увел, дети стали собираться. Собираются и собираются. «Почему? Отчего? Зачем?» – и разные другие вопросы задают. Здорово они нам на нервы действовали. Алька им кричит:

– Что здесь, цирк, что ли?

Они назад.

Только мы стирать собираемся – они опять вперед. – А что, – говорят, – нельзя, что ли?

Алька говорит им:

– Вы что, в школу еще не ходите?

– Не ходим, – говорят.

– Ходили бы в школу, – говорит, – не околачивались бы тут.

– Это верно, – говорят, – не околачивались бы.

И не уходят.

В это время мне мысль в голову пришла.

– Хотите стирать? – спрашиваю.

Они как заорут все вместе:

– Хотим!

Оторвал я им половину тряпки.

– Вот вам тряпка, – говорю, – стирайте. Задание вам такое дается.

– Спасибо! – кричат.

Они этого как будто и ждали. Алик мне говорит:

– Давай им свои тряпки отдадим. Пусть они все стирают. Пусть они ходят и стирают.

Отдали мы им наши тряпки.

Они так были рады, как будто мы им игрушки дали. – Как увидите, – говорит Алька, – вот такую палитру, стирайте ее немедленно!

– Сотрем! – заорали малыши.

– И другим скажите, пусть тоже стирают.

– Скажем! – заорали малыши.

– Ура! – крикнул Алька.

– Ура! – заорали малыши.

И мы с Алькой отправились по домам.

Подходит ко мне на улице Ыгышка и говорит:

– Послушай, хочешь, я тебе уши отверну?

Ни с того ни с сего вдруг подходит. Такие вещи мне говорит. Зло меня взяло ужасное.

– За что? – говорю.

– Ыгы! – говорит.

– Чего? – говорю.

– Художник! – говорит. – Тоже мне, художник!

– Тебе чего? – говорю.

– Отверну, – говорит, – уши, и все. Ыгы.

Ну чего ему сказать? Совершенно не знаю, чего ему сказать. Смотрю на него и ничего не говорю.

– Свои рисуночки даришь? – говорит. – Ыгы?

– Какие рисуночки?

– Сам знаешь! – говорит.

– Не дарил, – говорю я, – никому никаких рисуночков.

– Ыгы, – говорит, – понятно. А Лебедевой тоже не дарил?

– Отстань, – говорю.

– Ыгы, – говорит, – как раз!

Я хотел уйти, а он мне дорогу загораживает.

– Клянись, – говорит, – что больше рисуночков своих дарить не будешь.

– Захочу – буду, а захочу – не буду. Какое твое дело? – говорю.

– Ыгы, – говорит. – Здесь не ходи. И там не ходи. Нигде здесь не ходи. А то… Ыгы. Ясно? Не встречайся мне. Ясно? Ыгы.

– Ясно, – говорю.

Что я еще сказать могу? Ходить, конечно, я здесь все равно буду. Где же еще ходить? Негде мне в другом месте ходить. Что же мне, школу из-за него бросать, что ли? Дороги-то ведь другой нету. Глупости он, конечно, говорит. А неприятно. Очень все-таки неприятно, когда вот так здоровенный тип на дороге встречается. И завтра встретит. Неприятности у меня, неприятности. Я шел и думал про эти неприятности. Да только чего тут придумаешь! Не буду же я маме жаловаться. Или там папе. Никому не буду жаловаться. Не люблю я эту манеру – жаловаться.

Так я ничего и не придумал. Иду опять в школу этой же дорогой. Идти мне, конечно, неприятно. Выскочит сейчас этот тип здоровенный. С этим своим «ыгы». Очень все это нехорошо получается. Другие люди как-то живут ничего себе. Никто им на дороге не встречается. Ходят они себе спокойно. И ни о чем таком не думают…

В это время мне кто-то гайку в спину кинул. Здоровенную такую гайку. Так по спине трахнули, что я чуть не сел. Хотел я сначала бежать, а потом думаю: «Если я так каждый день бегать буду, ничего хорошего не будет. Такую гайку мне совершенно спокойно можно вдогонку кинуть. Тут беги не беги – все равно».

В это время этот Ыгы выходит.

– Ыгы, – говорит, – как дела?

А его дружок в это время мне под ноги лег. Быстро так. Этот тип меня в спину толкнул. Я – сразу в пыль.

Стоят они и смеются.

– Не ходи ты здесь, – говорят. – Милостью тебя просим. Нельзя здесь тебе ходить. Не разрешается. Пропуска у тебя нету? Нету. А ты без пропуска ходишь. Ты что, шпион, что ли, без пропуска ходишь?

Разную такую они мне глупость стали говорить. И хохочут оба.

Я поднялся – трах портфелем по башке этому Ыгышке! Он даже не ожидал. Дружок его почему-то сейчас же убежал. А он меня за руку схватил. «Ну, – думаю, – сейчас он мне даст как следует».

В это время учителя проходили. И он меня отпустил. Я сейчас же, конечно, бегом.

После уроков смотрю во двор. Так и есть – ждет. А с ним двое. Меня дожидаются. Прогуливаются по двору. Руки в карманах. И на наше окно поглядывают.

Я к ним, конечно, не вышел. Не такой я дурак, чтоб к ним выйти. Я вылез через окно. Пошел в другой класс. Совсем с другой стороны вылез. Гляжу во двор: ходят они, руки в карманах.

Я вдруг сразу решил, что мне с ними делать.

Замечательный пробочный пистолет лежал у меня дома. Лежал у меня этот пистолет в ящике. Вместе с поломанными, старыми игрушками. Раньше я из него с утра до вечера стрелял. А потом надоел он мне. Из такого пистолета ничего не вылетает. Эта пробка тут же падает после выстрела. Но гремит он здорово. И огонь из дула вылетает, и дым.

Теперь-то я спал спокойно.

А утром положил я этот заряженный пробкой пистолет в карман.

Не успел я на улицу выйти, как он у меня в кармане выстрелил. Дым из кармана вовсю повалил. Какая-то старушка рядом шла, так она чуть не упала со страха.

Пришлось мне домой идти. Новой пробкой заряжать свой пробочный пистолет.

И вот я иду по той же улице. Где мне ходить не положено. Иду без всякого пропуска. Держу одну руку в кармане. И лежит у меня там заряженный пробочный пистолет. И никто не знает, что у меня в кармане. И они тоже не знают. Вон стоят трое. Ждут. Улыбаются. Они о том думают, как будут мне сейчас разные обидные вещи говорить. Про разные там дурацкие пропуска. Про то, что мне здесь ходить не разрешается. Они, наверное, думают, как опять толкнут меня. И я в пыль полечу. А они будут смеяться. Не знают они, дураки, что лежит у меня в кармане!

Я подходил к ним, а они закрыли дорогу. И руки тоже в карманах держат; можно подумать, что у них тоже там пробочные пистолеты. Я подошел к ним, остановился, пальцем их поманил и говорю:

– Идите, идите сюда…

Они удивились, друг на друга посмотрели и медленно пошли на меня. А я медленно иду назад, а руку держу в кармане. «Только бы, – думаю, – пистолет у меня в кармане не выстрелил, как в тот раз».

Я решил их куда-нибудь в парадное завести и там в них выстрелить. Почему-то мне показалось, что нужно обязательно куда-то завести. Очень уж я был уверен в своем пистолете.

– Идите, – говорю, – идите, не стесняйтесь…

Этот Ыгы говорит:

– Да что с ним разговаривать, ребята, чего он голову морочит…

– Идите, идите сюда, – говорю я, – идите…

«Если, – думаю, – они на меня бросятся, я в них сейчас же выстрелю. Вытащу пистолет и прямо в них выстрелю». Очень я был в своем пистолете уверен!

Нет, они почему-то на меня не бросились. Или они что-то недоброе почувствовали, или еще что, только они вдруг остановились.

Ыгы говорит:

– Ты что, очумел, что ли?

– Молчи, болван, – говорю.

Он прямо опешил.

– Вот это да! – говорит.

– Ыгышка, – говорю, – чертовая! Кочерыжка! Балаболка! Ыгышка!

Он прямо весь побледнел. Оттолкнул этих своих приятелей и говорит:

– Я с ним сейчас сам разделаюсь. Я ему сейчас его дурацкие уши оторву!

А я ему говорю:

– Ишь ты какой, Ыгышка! Иди-ка ты сюда!

«Если, – думаю, – он на меня сейчас полезет, я в него сейчас же выстрелю. А так все-таки лучше его куда-нибудь в парадное затащить».

И я приближаюсь задом к парадному. А он идет за мной. И лицо у него какое-то странное. Он сам как будто не может понять, в чем дело. Что-то он все-таки почувствовал. Потому что он не очень-то спешил. Но в парадное он все-таки зашел. А дружки его на улице остались.

Я задом поднимался по лестнице, а он за мной поднимался.

– Иди, иди, – говорю я, – иди…

Я все поднимался, а тут я вперед шагнул. Навстречу ему шагнул на одну ступеньку. И пистолет свой я вытащил осторожно, чтоб он раньше времени не выстрелил. Он, по-моему, даже не заметил, когда я его вытаскивал. Он все на меня смотрел. И рот свой кривил. Пугал он меня своим кривым ртом, что ли?

Тут я в него и выстрелил.

Ну и грохнул же мой пистолет! Как пушка.

Он так закричал, как будто решил, что он убитый. Лицо у него в этот момент – не объяснишь! Глаза были раскрытые, как будто сейчас выскочат. Я не очень-то на него смотрел в этот момент. Я только о том думал, чтобы мой пистолет выстрелил. Но все-таки я заметил, какое у него было испуганное лицо.

Потом он повернулся. И выбежал.

Я вышел за ним.

Он бежал что есть духу по улице, а за ним бежали его дружки. Эта улица была длинная. И вверх. Так они мчались по ней как сумасшедшие. Как будто я вслед им еще стрелять собираюсь. Я им вслед смотрел до тех пор, пока они за углом не скрылись. Они, наверное, и там еще бежали, честное слово!

Из парадного вышел дядька. Он был в пижаме.

– Что-нибудь произошло? – спросил он.

– Ничего не произошло, – сказал я.

– А почему пахнет? – спросил он.

– Где пахнет? – спросил я.

– Серой пахнет, – сказал он, – и выстрел был. Я слышал.

– Где был выстрел? – спросил я.

– А ты не слышал? – спросил он.

– Я ничего не слышал, – сказал я.

– Странно, – сказал он, – очень странно…

И он ушел обратно в свое парадное.

Мать постирала мои штаны, повесила сушиться над газом, они свалились в огонь и сгорели. Хорошо, что не было пожара! Но я остался без штанов…

– …две тысячи четыреста пятьдесят на тысяча четыреста сорок восемь…

Я ничего не слышу.

– …Получается три тысячи восемьсот девяносто восемь… деленное… получается… прибавляя… итак… отнимаем…

Я ничего не слышу.

Смотрит на меня Кафаров. Звенит звонок.

Я подхожу к Тасе.

– Уезжаешь? – спрашиваю я тихо.

– Уезжаю, – говорит она.

– Насовсем?

– Насовсем. – И улыбается. Как будто это хорошо, что она насовсем уезжает!

– Ну… уезжай… – говорю.

Совсем ведь другое сказать хотел.

Она постояла, посмотрела на меня, а потом повернулась и пошла быстро. Я вслед ей крикнул:

– Это хорошо, что ты на меня не обижаешься!!!

Но она уже, наверное, меня не слышала.

Я хотел побежать за ней.

А потом не побежал.

Петр Петрович развернул свой завтрак и стал есть яблоко. Кусок хлеба с маслом он положил на подоконник.

Я стоял за стеклянной дверью и тоже ел яблоко. Большой кусок хлеба с маслом я положил на подоконник.

Петр Петрович поднял кверху яблоко и показал на бутерброд. Он как бы говорил: «Какое совпадение!»

Мы улыбались друг другу, и я вспоминал. Во втором классе я сочинил стихотворение. Я никак не мог решить, хорошее это стихотворение или нет. И стоит ли его читать? А вдруг это ужасное стихотворение? Вдруг там чего-нибудь есть такое ужасное, что я не вижу? Но в то же время, если я его не прочту никому, я так и не буду знать, что это за стихотворение. А может быть, это замечательное стихотворение? Что тогда? Краснея и волнуясь, я сказал Петру Петровичу: «Я написал стихотворение!» В классе были мы двое. Я специально выбрал этот момент, чтобы никого больше не было. «Это похвально, – сказал он, – прочти!» Я вышел на середину класса. Зачем-то влез на парту. Мне казалось, что стихотворение нужно читать непременно откуда-нибудь с высоты. «Не надо на парту, – сказал Петр Петрович, – слезь, это вовсе не обязательно». Я растерянно слез. «Читай на полу, – сказал он, – это лучше». Я стал читать:

Белеют паруса. Рябится море. Солнце жжет. Качаются слегка деревья. Мы с Алькой сидим на барьере.

– «Не бро-сай-те я-ко-рей, – читаем мы. – Осторож-но – кабель»…

– Разве кто-нибудь бросает сюда якоря? – говорит Алька.

– Написано, чтоб не бросали, – говорю я.

– Раз никто не бросает, так нечего и писать, – говорит Алька.

– Если б никто не бросал, наверно бы, не писали, – говорю я.

Мы молча смотрели на море.

– Когда я был еще маленький, то думал, что якоря просто так бросают. Думал, это старое заржавленное железо и его с корабля бросают. Чтобы эти якоря не валялись на кораблях. А потом я прочел эту надпись, подумал, потому, наверное, эти якоря бросать не разрешают, что это металлолом. А после я узнал про якоря, и мне было смешно, что я так думал…

– Про якоря я раньше тоже не знал, – сказал Алька. – Я раньше думал, якорями рыбу ловят. Бросят в море якорь, а на него рыба цепляется. Громадная такая рыба. И ее вместе с якорем вытаскивают. Как на крючок… Это все было детство, – вздохнул Алька.

– Самое настоящее детство, – сказал я.

– Помнишь про карусель? – сказал Алька. – Мы с тобой с утра в очередь становились, чтобы эту карусель крутить. Разгонишь ее – и катайся. Гармошка играет. С музыкой. И совершенно бесплатно.

– Много было желающих карусель крутить, – сказал я. – Один раз мы с тобой два часа крутились, а потом встали и упали. Лежим, и все кажется нам, что мы крутимся. А потом встали и пошли.

– Эх, давно это было, – вздохнул Алька.

– В прошлом году, – вздохнул я.

– Даже не верится, – вздохнул Алька.

– Совершенно не верится, – вздохнул я.

– Другие времена, – сказал Алька.

– Совершенно другие, – сказал я.

Мы еще раз вздохнули. Вдруг Алька спросил:

– Умрешь за живопись?

Он всегда внезапно что-нибудь такое спрашивает.

– Умру! – сказал я. – За живопись я готов в любую минуту умереть, об этом и спрашивать нечего.

– И я умру, – сказал Алька. – Живопись – это такая вещь, за нее вполне стоит умереть. Помнишь, нам Петр Петрович про Микеланджело рассказывал? Умрем за Микеланджело? – Он на меня так посмотрел, как будто я за Микеланджело отказываюсь умирать. Да я бы за него сто раз умер, даже не подумав.

Алька это сразу понял и говорит:

– Я так и знал, что ты за него умер бы.

– Конечно, умер бы, – говорю, – что за вопрос!

Мы с Алькой вздохнули, потом он сказал:

– Послушай, если мы умрем, как же мы тогда живописью будем заниматься?

– А зачем нам умирать, – говорю, – нам совсем не нужно умирать.

– В том-то и дело, что не нужно! – говорит Алька.

– Это ты, – говорю, – все придумал – умирать. Зачем нужно за живопись умирать, не понимаю! Наоборот, нужно больше жить, чтобы больше картин написать.

– Правильно, – говорит Алька. – Абсолютно правильно!

Паруса сверкали в море. Как будто они плясали в воде. Ветер налетал на море, и море рябью неслось в нашу сторону.

– А рамы ты выброси, – сказал Алька. – Раз мы будем делать монументальное искусство. Раз мы будем писать на стенах. Как Микеланджело. Размах! Во! – Он развел руками. – Во! Вокруг небо! Плывут облака. И в облаках картина.

Он уже вовсю врал. Показывал на небо и махал руками.

– В каких облаках? – спросил я.

– В небесных! – орал он. – В небесных!

Если ему чего-нибудь в голову придет, он думает, другие знают, что ему в голову пришло.

– Я уже поменял одну раму, – сказал я на всякий случай.

– Меняй! Меняй! – орал он. – Все меняй! Картины на домах! Идешь по улице и рассматриваешь картины! Здорово я придумал? Это я только сейчас придумал!..

Он немного отдышался и говорит:

– Вот кто я? Как ты думаешь, кто я?

Я на него удивленно посмотрел, а он говорит:

– Я – новатор! Я это только сейчас понял.

– Это почему же, – спрашиваю, – ты новатор?

– А потому, – говорит, – что я, можно сказать, первый человек на земле, который подал идею расписать все стены домов…

Я не дал ему закончить и говорю:

– Ведь до тебя Микеланджело писал на стенах…

Он так засуетился, я думал, он сейчас свалится с барьера, и говорит:

– Микеланджело внутри дома писал на стенах, а я снаружи! Ты видел, чтобы Микеланджело снаружи писал?

Очень уж хотелось ему новатором быть!

Я не знал и не видел, писал ли Микеланджело снаружи домов свои картины, но все равно я не верил, что Алька новатор.

Ужасно ему хотелось быть новатором, просто удивительно! Как будто без этого новаторства прожить нельзя. Живут же люди без этого. Никто им за это ничего не говорит. Пусть он не думает, что он скорее меня новатором будет. Ерунду какую-то придумал, про эти стены… Хотя, может быть, он действительно что-нибудь придумал? Может быть, только кажется, что в этом нет ничего такого, а на самом деле в этом много чего есть? Может, и вправду такого еще никто не придумал – расписывать все дома? Неужели за все время человечества никому в голову не пришла такая мысль?..

Опять я вспомнил Петра Петровича, и то, что я сбежал тогда, и то, что я трус… Совсем о другом ведь думал, а тут ЭТО вспомнил… И мне стало казаться, что такой человек, как я, никогда не станет новатором, никогда ничего большого не сделает, раз он сбежал… Конечно, Алька скорее станет новатором, и, может быть, он уже придумал то, что никто не мог придумать до него…

Паруса все так же сверкали. Только их стало больше. И все вокруг стало как будто ярче. Солнце висело над самой головой. И было жарче.

Я слез с барьера и говорю:

– Пойдем-ка со мной к Петру Петровичу.

Он с барьера не слез, только повернулся ко мне и спрашивает:

– Куда?

Я ему спокойно говорю:

– К Петру Петровичу.

Он на меня раскрытыми глазами посмотрел и говорит:

– Как же мы к нему пойдем, если он умер?

– А мы не к нему пойдем, – говорю, – мы к его семье пойдем.

– К его семье? – говорит Алька.

– К его семье, – говорю.

– Зачем? – говорит Алька.

– Надо, – говорю.

– Сейчас? – говорит Алька.

– Сейчас, – говорю.

Это верно, очень уж я внезапно собрался идти к семье Петра Петровича. Но раз уж собрался, я непременно пойду. Кто меня плохо знает, тот может подумать, что я не пойду туда, куда я собрался. Алька-то знал меня. Он-то знал, что я туда непременно пойду, раз собрался. Приду я к семье Петра Петровича и скажу: «Здравствуйте! Извините меня, что я тогда не был». Нет, это не годится, это совсем не то… Я скажу: «Здравствуйте! Я очень жалею, что так все вышло… так произошло… Я пришел сказать, что я трус… Я испугался, простите меня за то, что я испугался… Я всегда любил Петра Петровича… может быть, больше всех других я любил Петра Петровича…»

Что-нибудь такое я скажу… что-нибудь скажу такое, как только откроют дверь…

– Ничего не понимаю, – говорит Алька. – Почему нам надо именно туда сейчас идти…

– Надо идти, – говорю, – вот и все.

А еще я сказал ему, что он может не идти, если не хочет. Я и сам могу пойти, пусть он не идет, если ему не надо.

Он руками развел, и мы пошли.

Когда мы шли, нам Ыгышка встретился. Со своими друзьями. Он стоял на другой стороне улицы, возле кинотеатра. Он что-то говорил своим друзьям, а они его слушали, наклонив головы. Можно было подумать, он им что-нибудь умное говорил. Разве мог он им что-нибудь умное говорить, кроме своего «ыгы»? Я его много раз видел, как он билетами спекулировал. Поэтому они, наверное, и торчат здесь.

И тут он меня увидел. Он поднял голову и увидел меня на той стороне. Он уже ничего своим дружкам не говорил, а смотрел на меня. Мне показалось, он сначала вздрогнул, а потом каким-то окаменелым стал. Его дружки повернули головы, они хотели узнать, что там Ыгышка увидел. И в этот момент они бросились врассыпную. Как по команде, все бросились в разные стороны. Одну тетку кто-то из них толкнул, и она упала. У нее была сумка, оттуда выпрыгнула кошка и помчалась вслед за этой компанией. Эта тетка сейчас же встала и побежала за своей кошкой. Милиционер стал свистеть в свой свисток, и за этой кошкой, теткой и всей компанией бросилось несколько прохожих. Они, наверное, думали, что это какие-нибудь воры или еще что-нибудь такое, раз они бросились бежать и вдобавок милиционер им свистел вдогонку. Скорее всего, никто ничего не понял. Понять тут трудно было. Один я знал, в чем дело. Но не мог же я им объяснить!

Куда, интересно, несла тетка эту кошку? Может, она ее топить несла? Тогда очень даже приятно, что кошка спаслась благодаря этому случаю.

– Чего-то украли, – сказал Алька.

– Наверное, кошку украли, – сказал я. Не хотелось мне ничего ему рассказывать. Во-первых, он не поверит. А во-вторых, не то у меня было настроение, чтобы чего-нибудь такое рассказывать.

– Неужели кошку украли? – сказал он.

– Ты же видел, – сказал я.

Он прошел немного и говорит:

– Не может быть все-таки, чтобы кошку украли. Такой скандал из-за кошки? Не может быть!

– Ты же видел, – сказал я.

– Неужели все-таки кошку украли? – повторял он.

Он был очень поражен тем, что украли кошку. На него это здорово подействовало.

Мы подходили к дому Петра Петровича, когда Алька сказал:

– Неужели все-таки кошку украли?!

Он все думал об этой кошке.

Я думал совсем о другом.

Я очень волновался, когда звонил.

Старший сын Петра Петровича открыл нам дверь. Он не очень-то удивился, когда нас увидел. Он пригласил нас войти, и мы вошли. Я решил ничего ему не говорить. Я решил все ЭТО сказать Ангелине Петровне…

Посреди комнаты, прислоненный к столу, стоял холст. Наполовину краска была соскоблена. На полу валялись разноцветные соскобленные ножом куски краски. С холста стекала вода.

Старший сын Петра Петровича размочил холст, чтобы легче было соскоблить краску. Когда холст размочишь с обратной стороны, краска легко слезает. Опять чистый холст. Пиши себе на нем свою новую картину…

Не обращая на нас никакого внимания, старший сын Петра Петровича соскабливал ножом краску. Звук ножа по холсту был глухой и тупой. Лицо у старшего сына Петра Петровича было сосредоточенное.

Я сразу увидел, что это был за холст.

Портрет отца – вот что скоблил он!

Мы растерянно смотрели.

Ведь это был тот самый портрет, который мы с Алькой должны были в будущем «понять и осмыслить»!

Старший сын Петра Петровича продолжал скоблить. Потом он поднял голову и сказал:

– Мамы нету.

Мы все стояли.

Тогда он сказал:

– Если ты хочешь, я могу тебе вернуть твою раму…

Я молчал.

Он все скоблил.

Не глядя на нас, он сказал:

– Пусть это вас не смущает… Это логически осмысленный шаг художника… Подготовка холста к новой работе…

Мы с Алькой переглянулись. Ведь это был тот самый «шедевр»! То самое «логически построенное композиционное решение»…

Я сразу представил себе, что, если бы он написал тогда НАСТОЯЩИЙ портрет отца, остался бы он у него на память…

Мы потоптались на месте. Потом попрощались. И вышли.

Он все продолжал скоблить, когда мы уходили. Мы сами открыли дверь.

…В сквере имени Двадцати шести бакинских комиссаров пронесся мимо нас с мячом Кафаров. Он даже нас не заметил. Он мчался забить свой гол.

Сколько раз я проходил мимо!

Дворец пионеров. Скульптуры у входа. Мраморная лестница.

Там, на четвертом этаже, в окнах видны мольберты. Громадная гипсовая голова смотрит на меня из окна…

Сколько раз я проходил мимо!

Сколько раз мне хотелось подняться! Один раз я уже вошел в вестибюль. Стоял и смотрел на лестницу. Лестница блестела, а посредине лестницы был ковер. Мне хотелось подняться. На четвертый этаж. Где в окне видны мольберты. Где эта громадная гипсовая голова…

Я стоял раскрыв рот и смотрел на лестницу.

Я не решался подняться.

Ребята поднимались и спускались по этой лестнице. Они так просто ходили по ней! Смеялись и разговаривали. А некоторые бежали. А некоторые прыгали через две ступеньки…

Нет, я не мог подняться!

Я представил себе: я поднимаюсь… туда… на четвертый этаж… где мольберты… «Ах, это вы! – скажут мне. – Мы ждем вас! Это вы нарисовали Рембрандта на стене? Вы знаете, это замечательно! Мы будем счастливы, если вы… со своей стороны… соблаговолите… заниматься, так сказать, в нашей студии. Таких талантов нам как раз и не хватает». А я скажу: «Пожалуйста, я могу заниматься, мне ничего не стоит… я для этого, в общем-то, и пришел, собственно говоря… увидел в окне мольберты и зашел; дай, думаю, посмотрю, что там делается…» А что, если мне скажут: «Ой, господи! Вы видели, какой он нарисовал кошмарный рисунок? И он еще пришел сюда! Да он с ума сошел! Уходите скорее и не мешайте нам работать». Тогда что я скажу? Вот в том-то и дело! Лучше туда не идти. Кто их знает?

Петр Петрович говорил: «Ребята! Я скоро вести буду студию. Я вас возьму к себе». Но он умер. Конечно, он взял бы меня. Он ведь меня хвалил. Вы помните, как он сказал тогда про мою золотую руку? Он непременно бы взял меня. И Альку бы взял. Но он умер.

А если я сам пойду? Поднимусь на четвертый этаж. Разве я плохого Рембрандта нарисовал? А «Летучий голландец»? Тогда почему мой рисунок в Англию послали?

И лестница мне не казалась уже такой особенной. Нужно было подняться по ней. Вот и все…

А если мне только кажется, что у меня «Летучий голландец» получился? И кажется, будто Рембрандт получился? А в Англию, может быть, мой рисунок послали, потому что у них других рисунков не было? А Олив Нивс ведь девчонка… Что они понимают, девчонки!..

Уходит опять эта лестница…

Нет, я не был уверен. Я просто не был уверен. А все те, которые бежали по лестнице, и все, кто сидят сейчас в студии и рисуют, они все, наверное, уверены, раз сидят там сейчас и рисуют. А я иду мимо.

Вчера и сейчас, каждый день иду мимо.

Но в то же время разве стал бы я рисовать такого громадного Рембрандта во всю стену, до потолка, если я не уверен? Разве я покупал бы рамы? Зачем мне тогда рамы, если у меня никогда картин не будет? Нет, я был уверен. Я был во всем уверен…

Это все приходило мне в голову. И уходило. Как эта самая лестница.

И вот я иду опять мимо.

А навстречу мне идет Мария Николаевна.

– Здравствуйте, Мария Николаевна, – говорю я.

– Здравствуй, Витя, – говорит она. И останавливается.

– Вот это погода! – говорю.

– Отличная погода, – говорит Мария Николаевна.

– Совсем нету ветра, – говорю я.

– У моряков, кажется, говорится: штиль? – говорит она. – На море штиль, не так ли?

– А когда ветер – норд, – говорю я.

– Ах этот норд, – говорит Мария Николаевна. – У меня в комнате два стекла выбил этот норд…

– И у нас стекло выбил, – говорю я, – одно стекло выбил…

– Как поживаешь, Витя? – говорит Мария Николаевна, как будто мы с ней сто лет не видались. – Рисуешь все, рисуешь… Нет, у тебя, конечно, есть способности, а когда человек со способностями… ведь это счастье… творческое начало в человеке… искусство – большое дело…

Чего, думаю, она мне про эти способности говорит, я и сам знаю, что у меня есть способности. Вот сейчас мне про искусство говорит, а завтра мне двойку поставит.

А она говорит:

– Нужно непременно развивать свои способности. Способности нужно непременно развивать. Учиться нужно. А как же? Путь к мастерству долог… Я помню, один мой знакомый…

Вовсе мне неинтересно про ее знакомого слушать. Я и сам знаю, что способности развивать надо…

– Пойдем, Витя, со мной вот сюда, в этот дом, я тебя познакомлю… Он таких вот ребят учит… в студии… Может быть, и тебе полезно… Ты, кстати, не ходишь в студию?

Мы вошли в это парадное.

И стали подниматься по лестнице.

Ей трудно было подниматься. Она ведь старенькая. И мы поднимались медленно.