В этот сборник вошли тексты Ремарка, никогда ранее не публиковавшиеся на русском языке, — дневниковые записи, письма и стихи, которые он писал всю жизнь.
Один из величайших писателей ХХ столетия предстает в этом сборнике обычным человеком, — человеком, переживающим бурные романы и драматические разрывы с любимыми женщинами, с ужасом наблюдающим за трагедией одержимой нацизмом Германии 30-х, познающим неустроенность трудной жизни в эмиграции и радость возвращения домой после войны. Человеком, умевшим дружить и любить и даже в самые нелегкие времена не терявшим своеобразного, чуть саркастического юмора. Человеком, которого не могла изменить ни бедность и безвестность, ни всемирная слава…
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
© The Estate of the Late Paulette Remarque, 1998
© Verlag Kiepenheuer & Witsch GmbH & Co. KG, Cologne / Germany, 1998
© Перевод. В. Куприянов, 2018
© Перевод. А. Анваер, 2018
© Перевод, стихи. Н. Сидемон-Эристави, 2018
© Издание на русском языке AST Publishers, 2018
Дорогой Допп!
Лежу теперь в Торхауте в лазарете, но иду на поправку. Я почти не пострадал, легкие ранения, никаких болей, скоро уже все пройдет. Муку ты можешь на этот раз послать домой в маленьких полевых почтовых пакетах, хорошо упакуй — Луизенштр., 28. И еще сало в котелке. Мои чулки и прочие вещи можешь пока взять себе, я сообщу тебе мой адрес или скоро зайду сам. Здесь я могу основательно отоспаться.
Большой привет.
Твой
Эрих.
Дорогой Допп!
Как твои дела? Хорошо! У меня все в полном порядке.
Я уже бегаю, могу выходить, когда захочу, получаю добрую еду и сердечность — что еще можно пожелать! Мой запасной батальон I.R. 78 в Оснабрюке. Туда меня позже отправят!
Здесь, в канцелярии, я получил должность писаря. Надеюсь остаться при ней подольше. Придется положиться на везение и старание. Когда ты меня навестишь? Скоро? Учитесь ружейным приемам, или что там у вас? Уже побывали в окопах? Кто еще ранен? Как там наш любимый капрал? Передавай ему мой большой привет. Ты видишь, у меня куча вопросов, на которые ты когда-нибудь ответишь твоему
Эриху Ремарку.
Дорогой Допп!
Прости за долгое молчание. Умерла моя мать, поэтому я уехал в Оснабрюк и мне было не до писем. Я тебе обо всем расскажу. Кольраутц, который получил ранение в живот, через несколько дней скончался. И представь себе: Тео Троске, раненный в пятку, получил еще три ранения в голову. Несчастный парень тоже умер через несколько дней. Вимана* я встретил в Оснабрюке. У него осколочное ранение снизу через бедро в область живота. Осколок еще в нем. В. будет через несколько дней направлен в зап. батал. I.R. 15. Кранцбюлер потерял ногу до колена. Он в городской больнице и в очень плохом состоянии.
Мясник Товер ходит на костылях. Это была сердечная встреча! Да, ты еще не знаешь: у меня новое ранение в шею! В остальном в Оснабрюке все по-прежнему. Я побывал в школе — Бок совсем плох! Он хочет поехать на воды. Я встретил его на Хазештр., когда он подвозил какую-то женщину, поскольку Клеменс исчез: «Черт возьми, фрау, где же Клеменс? Он, конечно, остался дома?» — «Да, парень, я не знаю. Я его не видела!» При этом Клеменс стоял рядом с ним и с ним разговаривал. «Вот как, тогда я вам желаю скорого выздоровления». В школе все как обычно. Папу Хильтера* я здорово вывел из себя. Еще бы несколько шпилек по поводу дезертирства, и я бы с удовольствием его покинул. Адольф как раз купил огурцы, когда я пришел. Понимаешь, почти все 99-го года на фронте. Здорово, да?
Меня еще не скоро выпишут, раны зарастают плохо. Плевать! Не буду об этом сокрушаться. И как твои дела, Допп, мой дорогой? И что с моей постелью? И с Антигоной?* И как там с обмотками у маленького ефрейтора, и Шеффлера, и капрала? И со всеми короткими штанами? Если ты можешь мне написать адреса товарищей, напиши, пожалуйста. Большой привет Джонни, Боргельту, Трапхенеру и пр. знакомым.
И ты, дорогой Допп, в своих русских сапогах и со своей прожорливостью напишешь, конечно, и довольно скоро твоему
Жиряге.
Блистательный Допп, мошенник мой любимый!
Сердечное спасибо за открытку. Итак, мои раны все еще не залечились. Но я принял меры, которые еще долгое время позволят мне занимать койку в лазарете и дальше флиртовать с дочкой всемогущего госпитального инспектора*, а также помогать в качестве писаря канцелярского. Думаю, если вдруг чудесным образом не упадет кирпич с крыши мне на голову или что-то подобное ужасное не случится, то морозную зиму пережить удастся. Можно будет прогуливаться, когда захочется, шалить со стойкой рейнской девицей, устраивать фортепьянные концерты, изображая виртуоза, вызывать глубокое сочувствие у сестер из Красного Креста и провожать их до дому.
Таков субъект всеми здесь любимый. С отдельной комнатой и мягкой постелью. Музицирует, почитывает и вспоминает часто своих друзей, милый Допп! Хотел бы я таким хитрецом оставаться. Заходить в канцелярию и заигрывать с дочкой инспектора, давать уроки музыки докторским детям. Оставаться в лазарете блестяще и смиренно едяще.
О великолепное жаркое свинячье!
Всем товарищам по саперной роте привет. Стараясь быть хитрее и оставаясь самим собой
и товарищами любимым,
Жирующий!
Пиши же мне о своей жизни, как вы там. Имею большой интерес
Дорогой Допп!
Сочувствую тебе от всего сердца! Вот дерьмо, в такой холод в воронках карабкаться, с застывшими ногами и руками стоять в карауле и вообще уже больше не быть человеком. К нам недавно пришел санитарный поезд из Камбрая. Ребята тоже очень жалуются на холод и лед на фронте. У них притом ужасные ранения, ампутации, раны величиной с детскую головку, перебиты кости и подобное. Мне иногда кажется преступлением, что я здесь сижу в тепленьком местечке. Как там, собственно, сейчас у вас? Расскажи мне об этом; ты знаешь, меня это очень интересует!
Тебя уже повысили в звании?
Есть ли уже у тебя знак отличия?
Сколько вас еще осталось?
Хочет ли Джонни все еще стать офицером?
Что поделывают Шеффлер и капрал возлюбленный?
О Зеппелях ты, конечно, тоже ничего не знаешь.
Где вы были на Рождество и на Новый год?
Впрочем, прими поздравления к обоим праздникам; чтобы ты сберег и дальше свое бренное тельце; возможно, с легким ранением попадешь в Дуизбург. Тогда сразу получишь у нас назначение в канцелярию.
Я на Рождество и на Новый год не был в отпуске в связи с отменой отпусков.
Но Рождество и Новый год были здесь очень приятны. Медицинские сестры ходили с ангелочками и зажженной новогодней елкой, было много подарков в каждой палате, где бедные парни лежали в постелях и от волнения даже не могли петь старые рождественские песни. Многие прикрывали глаза руками, я видел, как взрослые люди плакали, как дети, и их сердечную тоску и тоску по дому доверяли белым подушкам. Я, собственно, должен был помогать при сюрпризах, так как каждому из раненых поручили вручить в подарок от города — по три буханки хлеба.
Это Рождество мы оба, пожалуй, никогда не забудем: ты в развалинах, крови, дерьме и смерти; я в лазарете.
Но война все же скоро закончится, и мы снова встретимся.
Если я попаду в запасной батальон, я прежде всего посмотрю, удастся ли мне снова вернуться к вам. Я бы хотел снова оказаться вместе с тобой. Возможно, ты уже станешь капралом, и я попаду под твое командование. Но тогда тебе придется со мной непросто.
О семинаре я больше ничего не слышал. Я постараюсь узнать, что там нового, и сразу поделюсь с тобой. Или знаешь что? Что поделывают коллеги? Надеюсь, никто из них не погиб?
Огромный мирный привет.
Твой
Жиряга.
Дорогой господин Бете!
Ваши стихи меня очень порадовали своим тонким стилем. У Вас я нашел то, что я особенно люблю — настроение! Я всегда представляю себе стихи как картину. Как в картине следует держаться совершенной гармонии линий и красок, избегая лишних цветов, выбирать очень тщательно, так и в стихах. Краски — это слова, и линии — это звуки. Надо тщательно подбирать каждое слово, каждое слово дает общей картине оттенок или цвет. Возьмем Ваше первое стихотворение. Если бы Вы сказали: «Из
Сон в сумерках. Тот, кто вдруг очнулся, медленно поднимает лицо, последнее сияние отражается в нем, он говорит из глубины своей взволнованной души. Это может быть началом вашего стихотворения. Это сумерки, но цветные. Не весенние — или осенние сумерки, — нет,
Ваш
Эрих Ремарк.
Лолотта!
Нашло безумие с паучьими лапами и когтями грифа из глухих углов бесформенного хаоса и снова вцепилось в мой лоб — но ночами я, сжав зубы, боролся с ним и повергал его ясным щитом моей воли, но Оно снова ясно и торжествующе вставало надо всем! Теперь я опять в каменоломнях подоплеки мира, по ту сторону слов и ощущений, и вокруг меня простирается мировая скорбь, необъяснимая мировая скорбь — но такова судьба знающих.
О Лолотта, мне часто не хватает твоих рук — ибо лоб часто пылает от насмешек и вокруг рта горят морщины, морщины высокомерия, этого тяжкого проклятия (о мог бы я его отринуть; но это сомнительное существование снова и снова воспламеняет его во мне). Иногда ночами, Лолотта, ты бываешь со мной — ты сидишь у моей постели и говоришь: «Милый, любимый» — и все это были мечты о тебе!
Так течет день за днем — ноябрь со звоном распадается под моими руками, и все сияние осени раскалывается в моих вопрошающих глазах, — о, припади к моему сердцу и поцелуй меня! Поцелуй меня! Ибо в твоем сердце брезжит мир, и я хочу его прочувствовать в тебе! Лолотта, любимая, — я, сияющий, растекаюсь вокруг твоего возлюбленного существа и держу тебя крепко! О, я знаю все! У кого еще есть более тонкий инстинкт к тебе, чем у меня? Но я улыбаюсь только уголками губ! Кто бы мог еще в моем окружении посметь без моей воли помыслить такое. Я знаю только одного соперника, который равен мне, одного ужасного: это я сам! Все остальное я отведу прочь левой рукой! Я не борюсь; я смеюсь до смерти! Ты вплетена в мою жизнь! Я люблю тебя!
Эрих.
Дорогой господин Хенкель!
Бывают стихи, которые целиком исходят из поэта, как драгоценные жемчужины; никто не знает ни кому они принадлежат, ни какого они рода. Они вечны. Подобные стихи удаются любому поэту (то есть поэту!) два, три, пять раз. Но бывают и стихи, которые пульсируют в крови творца; в каждом движении, каждом слове, каждом образе вновь узнаваемы черты поэта — это уже другие стихи. (Стихи!) Как по картине пытаются угадать мастера, так же по стихотворению поэта. И тут я хотел бы опять перевернуть мое первое высказывание, ибо и в вечных стихах можно увидеть лик поэта, но в неком большом зеркале — зеркале всеобщего-или-чисто-человеческого. И это я хотел бы сказать о Вашей новой книге стихотворений: чувствуется, что за каждым из них стоите Вы! Не вызывающе, не горделиво или отдаленно; нет, совсем тихо и спокойно, с добрыми глазами и руками. Чтение для меня было настоящим праздником. Я брал каждое стихотворение в руки, как драгоценный камень, и рассматривал на свет — и я радовался, когда отблеск красоты преломленных цветных лучей попадал в мою душу. Что особенно всегда прекрасно у Вас, это полнота! Смиренная сила! Ощутимое присутствие целого при полной любви в разработке частного. Это так прекрасно, тепло и богато у Вас. Более того, если у меня лишь два-три копья пронзают воздух, у Вас в то же время в нем трепещут парус, флаги и цветы. Мне не хватает этого благоприобретенного богатства, которое идет из глубин уверенного в самом себе покоя, я же иногда богат, иногда беден. И в часы этой моей бедности я охотно обращаюсь к Вам, чтобы пить из Вашего источника.
Многие стихи — это тонкие мосты и наведение мостов назад к своей земле. Я же все еще не вернулся к себе. Не полностью! Но я чувствую порой, как что-то возникает во мне — это мосты, которые помогут мне вернуться. И если при этом читаешь стихи, в которых находишь родственное настроение, тут же молниеносно приходит прозрение! Но это должно быть родственное стихотворение. С обычными лирическими помоями я больше не хочу иметь ничего общего. Беспомощно я останавливаюсь перед все тем же вездесущим журчанием. Раньше еще удавалось вливать томление и душу в пустые видения и таким образом оживлять бледные тени! Теперь это уже не удается. У меня уже нет того перехлеста для подобных излияний. Тысячи пор во мне уже закрылись. Теперь я могу выносить только
Дорогой господин Хенкель, я бы хотел Вам еще многое высказать и написать, о крепких выражениях, в которых Вы мне представляетесь одним из истинных, старых крестьян, подобных королям, — они не склонялись ни перед кем из князей и славились подобными изречениями! Обо всем, все бы я хотел рассказать Вам, но я не могу облечь это в слова — тогда я хочу взять Вашу книгу и насладиться ею.
Эрих Ремарк.
Дорогая фройляйн Мими!
Я копаюсь в старых письмах, расписках, воспоминаниях, и мое грубое сердце смягчается, и моя одинокая воля закрывает глаза, чтобы открыть дорогу мечтам. И вот теперь! Пусть вечерний ветер еще раз мне споет старую песню, я бы хотел забиться в угол дивана и смотреть на маску Бетховена — придите, мечты! Позади меня зевает пропасть, там погребены многие желания и надежды. Я поднимаю взор и иду своей дорогой дальше, где еще более ярко брезжит утренняя заря, ибо там должно, должно наконец взойти солнце, солнце, которое и мне принесет желанный мир и покой. Быть может, это будет даже хладная смерть — но об этом я не хочу писать; простите меня, но если вечер, одиночество, сумерки и печаль по горячо любимому ушедшему* смешались, тогда легко пишешь что-то сбивчивое. Я пишу Вам, потому что я верю, что найду у Вас понимание. Надеюсь, что Вы меня не проклинаете до основания — Вы не станете обличать другого человека из-за его слабости и безволия, но Вы скорее сами возьмете себя за косу — Вы вряд ли будете использовать доверительные слова в качестве оружия и стрел против того, кто не может себя защитить. Вы сумеете по-иному защитить свои прелести и не станете так обращаться со своими друзьями — Вы будете точно знать, чего человек стоит, Вы не откажетесь так легко от него — Вы сможете. Но я так далеко, и тени ночи уже смыкаются надо мной. Мне уже приходилось слышать от других достаточно упреков, даже обличений, — я буду молчать, хотя я мог бы говорить. Не исключено, что я мог бы своими речами снова добиться высокой дружбы, тогда бы все предстало в ином свете, но я молчу, ибо меня не поняли. Вы были мне, быть может, наиболее близки. Поэтому я пишу Вам. Я далеко — я же привык к скитаниям и расставаниям, — я не вернусь, я могу многое вынести, тем не менее я поднимаю голову и хочу сказать Вам на прощание: несмотря ни на что, я вижу сейчас все в розовом свете, придет скоро час, и мне воздастся по справедливости! Тогда я, возможно, снова понадоблюсь. Позовите меня тогда! Я приду! И я помогу! Несомненно! Я не хочу ни мстить, ни насмехаться, ни иронизировать, не буду требовать благодарности! Я приду, помогу — и пойду дальше своим путем. Если
Эрих Ремарк.
Дорогая… [текст отсутствует]
…не могу передать, насколько я обрадовался Вашему письму. Только одно омрачает меня: мое молчание, вероятно, бросило тень на Вашу сестринскую доброту и доброжелательность. Я этого не хотел. Вы должны меня достаточно хорошо знать, чтобы сознавать, как я обрадуюсь. Я сам не могу и не хочу быть умеренным в том, что касается человечности и жизнерадостности. Прекрасно, когда встречаешь человека, свободного от филистерских предрассудков и нервозных ограничений, бескорыстного и доброжелательного.
Теперь я хочу рассказать Вам, почему я молчал. Вы бы не нашли во мне хорошего собеседника. И у Вас были свои тяжелые времена, потому я не хотел бы навязывать Вам еще и мои. Я знаю, что Вы хотели сказать, поверьте мне, но это так. Бывают дни, когда человек должен оставаться один! И я должен был преодолеть душевную катастрофу* — у судьбы тяжелые кулаки. Но в воскресенье, в сияющий день, я нашел в себе силы отбросить это, гордо поднял голову, повязал своей собаке веселую розовую ленту, при сиянии солнца вдел в свой Железный крест сережку вербы, надел свои знаки отличия лейтенанта (каковым я сейчас являюсь) и вышел мужественно и благородно на прогулку, так что филистеры вытаращились на меня. Вот каков я!
Но шестого марта, или нет — тогда я буду слишком печален, — в среду, пятого марта, вечером около семи часов я появлюсь на [текст отсутствует] улице. Надеюсь, что я тогда не помешаю. Если Вы хотите в другое время, назначьте мне, пожалуйста, я приду; я в настоящее время не в школе, я солдат, но могу договориться в любое время, мне нужно только предупредить и расписаться. Вы не должны позволить себе сломаться, это никому не позволительно, это хуже, чем смерть. Я хочу Вам помочь, если я это смогу, для этого я достаточно решителен. Я бы хотел помочь всем людям. Потому я стал спартаковцем и работаю для спартаковского движения с полной отдачей. Ибо это самое лучшее и самое человечное в данное время. Мы поговорим и об этом, и я постараюсь в этом Вас убедить, вопреки всему меня часто причисляют к классу разбойников. Но не стоит принимать во внимание болтовню людей. Такое происходит на каждом шагу. [текст отсутствует] Голову выше! С открытым лицом, с твердым кулаком и сердцем, Ремарк! В этом цель и задача!
Ваш
Эрих Ремарк.
Я прошу вернуть это письмо с обратной почтой.
Дорогой господин Хенкель!
Из мучений, заблуждений и радостей я наконец выныриваю на какой-то момент. Мир бурлит, и моя юность бурлит вместе с ним. Я снова более-менее здоров и чувствую пьянящую полноту моих двадцати лет. Это слишком! Я бы хотел непрерывно расправлять руки и грудь навстречу дыханию жизни! Придите, чудесная жизнь, все муки, страдания и воздух, в это сердце! Весь блеск в этих глазах, чтобы их ослепило от избытка внутреннего света, чтобы лопнул сосуд от всех потоков, чтобы мои берега затопило этим приливом, так, чтобы я умер от избытка жизни и снова воскрес, потому что я не могу умереть от полноты и молодости, потому что я сам поток, прилив и жизнь, поток потоков, прилив приливов, жизнь жизни и блаженнейшая юность юности! Юность — это жизнь, и смерть, и вселенная, и Бог! Вечная юность! Божественная юность! Натиск против старости и мудрости! Золотое дурачество! Натиск против практического, разумного! О, эти ограниченные! Всеведущие! Нет! Все силы напрягать стараться ради цели, даже признавая, что она невозможна или напрасна; или: именно потому, что она невозможна! В этом молодость и величие!
Вы улыбаетесь, господин Хенкель! Да, но Вы не насмехаетесь! Это так! Ибо Вы тоже в нашем числе, годы не в счет, только сердце. И так как Вы среди нас, Вы воскресаете в каждом мае, Ваше сердце бьется в такт с нашими. Пусть это будет радостный привет Вашему острову с нашего пестрого корабля и привет и призыв к отваге: не отказывайтесь от борьбы! Новые силы прибывают, юность идет на штурм, Ваше дело — это наше дело, Ваша борьба — это наша борьба, Ваша победа это наша победа! Это знак того, что жизнь и творчество велики и подлинны были и будут, если это вдохновляет юность! И Ваш труд тоже наш, господин Хенкель, мы храним верность Вам, мы, грядущие, молодые!
Эрих Ремарк.
Господин Дешан Бранд!
1. К выплаченной Вами сумме Вы забыли причислить квартирные деньги.
2. Согласно указу министерства, представителям (что также касается участников войны) может быть выплачено полное жалованье. Я рассчитал сумму, и Вы ее выплатили. Как председатель школьного правления Вы должны знать, что Вы обязаны его выплатить. Кроме того, Вы должны выплачивать жалованье ежемесячно, чего Вы не сделали.
3. Выплаченное Вами жалованье выплачивается в большинстве общин, да, в некоторых значительно большее, на том основании, что после 01.04.1920-го выплаченное общиной государственное жалованье при последующем вычете авансов и вследствие нового регулирования содержания общин снова погашается государством. Вы получаете все представительские деньги, начисленные государством, в земельных училищных кассах.
4. Я эти деньги уже потратил и не могу их вернуть обратно. Вы же можете сообщить в окружное управление сумму выплаты, которая будет Вам возвращена при конечном расчете.
Я хотел бы еще раз заметить, что Вы как председатель школьного правления должны знать сумму выплат и небольшой размер выплаченого мне жалованья, но только законную максимальную сумму, которая должна быть выплачена и является официальной.
На Ваше замечание, могу ли я сейчас разобрать Ваш почерк, должен Вам с похвалой сообщить, что Вы его значительно улучшили, если Вы и дальше будете прилежно упражняться, то сможете достичь замечательных успехов.
Эрих Ремарк, учитель.
В Окружное управление. Отдел школьного образования
Через господина окружного школьного советника Хоргебе
11.09.1920 г. господином окружным школьным советником Хоргебе мне было зачитано письмо господина пастора Бранда из мон. Берссена, в котором он извещает окружное управление о способе выплаты жалованья. Об этом я могу сообщить следующее.
Данные господина пастора Бранда не соответствуют действительности! Выплата происходила так: в моем личном письме в окр. отд. школьного образования я спрашивал, будет ли община после 01.04.1920 г. вообще платить деньги. Я упомянул, что я за три с половиной месяца, с 15.04.1920 г. по 31.07.1920 г., получил надбавку к жалованью. Мне ответили, что я якобы потребовал жалованье за этот период. Так как председатель школьного правления ни в конце мая, ни в конце июня (как положено в конце каждого месяца) мне ничего не выплатил, я написал ему за несколько дней до начала летних каникул письмо, в котором сообщал, что окружное управление осуществляет выплату жалованья через общину, и последнее составляет, и по моему разумению состоит из содержания и квартирных денег, в точности (по данным господина пастора Бранда мне эта сумма более не положена) 472,45 марки. Я попросил его как предс. школьного правления выплатить мне эту сумму. Я особо обратил его внимание на то, что я господину пастору Бранду
Я пришел в хозяйство управляющего. Он был на месте и сказал мне: «Господин Дешан сообщил, что я должен выплатить Вам жалованье». Я заметил с удивлением: «Это же, собственно, должен сделать господин Ниберг, он же главный школьный бухгалтер». Управляющий (со смущенной улыбкой): «В школьной кассе, скорее всего, не хватает денег. Я был сегодня у господина Дешана, он и
Поскольку господин Дешан имеет обыкновение сообщать даже такие частные дела в окружное управление, что мне совсем не нравится, я считаю, что надо иметь достаточно мужества для самостоятельного решения частных проблем вместо того, чтобы прятаться за инстанциями и коварно клеветать (это выражение я употребляю с полной ответственностью), потому вкратце объясняю следующее.
Между господином учителем Нибергом и господином Дешаном Брандом были весьма натянутые отношения. Виновником тому является господин Дешан Бранд, потому что он не хотел платить епископально предписанные сборы на органиста. Это выражалось в тысячах оскорблений со стороны господина Дешана в адрес господина учителя Ниберга, в клеветнических доносах в окружную школьную инспекцию и т. д. Господин учитель Ниберг заявлял неоднократно, что его тяжелая нервная болезнь, которая вынуждала его уйти в отпуск, имела своей единственной причиной мучения, доставляемые ему господином Дешаном. Господин Дешан буквально довел до отчаяния его семью. Дочь* прежнего учителя Вольберса, учительница фрл. Вольберс, часто жаловалась господину Нибергу, что господин Дешан
Подобным же образом господин Дешан счел возможным обращаться со мной. Он в один из дней послал за мной одного из учеников с указанием, что я
При этом посещении я сказал господину Дешану, что я буду
Я понимаю, что человек является собственно продуктом своих обстоятельств — но все это для меня было уже слишком. Кроме того, господин Дешан выступал против моего положения и против моего коллеги. Я миролюбив и толерантен; но если кто-то полностью несправедливо ударит меня по правой щеке, то я с той же силой отвечу. Я решительно не могу терпеть подобные беспочвенные оскорбления. С тех пор господин Дешан продолжал свои издевательства надо мной. Он имел обыкновение писать свои письма карандашом, без обращения, на каком-то рваном клочке бумаги, порой даже без конверта. Одно из них я отослал ему назад как нечитабельное. Господин Дешан не смог удержаться, чтобы не поиздеваться: «Надеюсь, теперь Вы можете разобрать мой почерк», что и стало причиной моего замечания.
Я хотел бы подвергнуть
Я прошу весьма настоятельно воспользоваться такой возможностью и выслушать по этому делу господина учителя Ниберга и господина купца Зандера!
Я отвечаю за каждую букву моего письма.
В заключение я хочу еще раз заметить, что мне крайне неприятно копаться в частных делах с целью защиты от чужих нападок, и я очень сожалею о способах борьбы господина Дешана Бранда и очень ему сочувствую.
С величайшим почтением,
Ваш покорный слуга
Эрих Ремарк.
Господину Дешану Бранду
На Ваше письмо я сообщаю еще раз:
1.
Я сам могу Вам доказать, что я в прежних местах получал такое же жалованье, иногда и больше, как, например, в Берсене. Я с полной уверенностью дал сведения, которые могу подтвердить из моего… [текст отсутствует] Свидетель: господин учитель Ниберг.
2. Выплаченное жалованье составляет только часть положенного мне содержания, которое я все еще не получил полностью. Вы ничего не теряете, поскольку эта сумма будет учтена окружным управлением и земельной школьной кассой.
3. Денег у меня нет.
Я Вам уже писал: Вы обязаны сообщить окружному управлению сумму, так как она должна быть рассчитана в ближайшее время.
Что касается Ваших прочих замечаний, то даже не надейтесь, будто я буду удовлетворен этим решением окружного управления. Я более чем заинтересован в том, чтобы разоблачить переданные Вами в окружное управление ложные данные о выплате мне жалованья.
Вы не сможете меня запугать; я побеждал и не таких противников!
Но страшитесь того момента, когда я потеряю терпение и забуду о Вашем возрасте. На Ваше «Я с радостью пойду дальше» судебное разбирательство дало бы мне возможность вскрыть Ваши
Эрих Ремарк.
На Ваше вышеупомянутое письмо я сообщаю следующее:
1. Благодарю Вас за сообщение относительно положенного мне содержания.
2. Я весьма сожалею, что оставлены без внимания мои серьезные обвинения, которые я выдвинул против господина Дешана Бранда в моем последнем письме (переданного господином окружным школьным советником Хоргебе) касательно клеветы и т. д. Я также назвал в этом письме соотв. свидетелей и попросил Вас это дело тщательно рассмотреть! Я еще раз прилагаю свое заявление и прошу Вас, если Вы не можете принять его к рассмотрению, не желаете переслать в школьную коллегию или в министерство и дать мне соответствующий ответ, то верните его, чтобы я передал его дальше.
Я считаю себя вправе вести борьбу с господином Дешаном Брандом с широкой оглаской и с привлечением моих связей с прессой*.
3. В заключение Вы пишете: «Ваши личные замечания по поводу почерка господина Дешана Бранда мы вынуждены признать неуместными».
На это я сообщаю: данное замечание нахожу еще более неуместным по следующим причинам:
А) Как Вы сами пишете, это замечания «личные». Я не нахожусь
Если я вдруг скажу моему соседу, что он скверный человек, и он пойдет к Вам с жалобой, тогда будет логичным, что Вам придется пожурить меня от лица господина окружного школьного советника. По службе Вы можете мне все сказать, но о моих
Б) Я должен признать ваше замечание не только полностью несправедливым, но и весьма
С высочайшим почтением,
Эрих Ремарк.
Я посылаю это письмо на Ваш адрес, поскольку не знаю, кто является преемником господина окружного школьного советника Хоргебе.
Отправитель: Эрих Ремарк
Оснабрюк
Хакенштр., 3
Господин Стефан Цвейг!
Я пишу Вам с самоуверенностью человека, для которого всегда было только или — или, и с тем правом, которое есть у каждого сочинителя! Мне 23 года, я был мальчиком для битья у родителей, перелетной птицей, пастухом, рабочим, солдатом, самоучкой, учителем, писателем. Я нахожусь в данный момент в таких хитросплетениях судьбы, в таком страшном творческом борении (ибо для меня творчество отнюдь не литературное или академическое занятие, но кровавое поприще, когда речь идет о жизни и смерти), так что я нуждаюсь в людях, способных мне помочь. Мне сейчас нужен человек, который мог бы мне что-то подсказать, к которому бы я питал безусловное доверие, которому бы я мог верить и
Простите меня, если я не соблюдаю формы вежливости. Я поставил на карту все, и самое последнее, я цепляюсь всем своим существом за малейшую надежду. Пусть и враждебен мир вокруг меня, все разбивается в беспощадном свете моих глаз, мои собственные насмешки и унижения пожирают мою жизнь; но снова и снова громогласно встает во мне загадочная звездная радуга и омывает меня в мучительном одиночестве и в еще оставшемся счастье движения вперед. Для меня речь идет о жизни и смерти. Или я сломаюсь, или я пробьюсь. Так прочно связаны во мне жизнь и творчество, что я никак не могу отделить их друг от друга и безмерно страдаю от того и от другого. Затравленно бегу я от них под тяжестью вопросов и страшной муки осознания своей миссии и стою теперь на краю пропасти: действительно ли это моя миссия, или это только ухмылка скопившихся противоречий, разъедаемых дикими битвами и галлюцинациями миссионерства? Тогда лучше сразу в пропасть — в легкое как пух ничто.
Я обращаюсь к Вам, господин Цвейг, и прошу Вас как человек человека: напишите мне, могу ли я послать на Ваш суд несколько стихотворений, которые высыпались как осколки в дикой борьбе за крупное сочинение. Я не могу себе позволить включить их в это письмо.
Подумайте, что для меня это вся жизнь! Лихорадочны и болезненны будут для меня те часы, когда я буду ожидать Вашего ответа, и слишком легко может сломаться натянутый лук моего бытия, поэтому я не могу не повторить еще раз мою просьбу: пожалуйста, дайте мне как можно быстрее Ваш ответ.
С глубочайшим почтением,
Эрих Ремарк.
Сейчас я являюсь зав. отд. рекламы и главным редактором «С. & G. P. Co.», Ганновер.
Срок увольнения ежеквартально в первых числах.
На временные должности я не соглашаюсь. Речь может идти только о постоянной; но я не настаиваю на срочности, так как имею вполне приличное содержание и могу себе позволить уступить место кому-нибудь из нуждающихся коллег.
Я отправляюсь этой зимой за границу, поэтому даю Вам только выше упомянутый адрес; мне оттуда всегда дадут знать; поддерживать связь из-за границы было бы для Вас и меня обременительным и также достаточно бесполезным.
С высочайшим почтением,
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой Карл!
Я как раз вернулся из путешествия и нашел твое письмо. Хорошо, что ты опять обращаешься ко мне, я всегда готов, если у меня есть время, быть в твоем распоряжении, чтобы выразить свое мнение. Ты, впрочем, не должен считать, что это значит некое окончательное объективное отношение; зачастую со временем мнение человека меняется весьма решительно, но даже самое объективное восхваление, в конце концов, является субъективным.
Своим вопросом о чиновничестве ты затрагиваешь проблему, которая важна не только с профессиональной точки зрения, но и для мировоззрения в целом.
Ты прав, чиновник — раб своей профессии. Он раб своего заработка и своей деятельности, он всегда занят расчетами, сколько он заработал за десять лет и кем он был эти десять лет. Свободная профессия гораздо более приятна. Под такой профессией я понимаю такую деятельность, которая предоставляет неограниченную возможность для развития, пусть даже это будет предпринимательство. Но, в конце концов, любая профессия, как бы она ни была свободна, станет обузой. Поэтому нельзя подчинить себя профессии. Прежде всего надо быть человеком, а потом уже чиновником или предпринимателем — или кем бы кто ни был в выборе своей цели. Профессия должна прежде всего служить тому, чтобы добывать средства, необходимые для жизни. Но средства не должны становиться целью, а профессия, если она не полностью соответствует желаниям человека, не должна быть главным делом его жизни. Как бы это странно ни звучало, но можно соответствовать своей профессии, весьма даже соответствовать, не будучи крепко привязанным к ней, так же как можно выполнять работу без внешних признаков, таких как пот, спешка или излишнее тщание. Надо взять в привычку находиться превыше всех вещей. Если ты будешь стараться время от времени размышлять о том, что все, что ты делаешь, по большей мере через сто лет станет никчемным как для тебя, так и для всего человечества, и если ты задумаешься однажды, сколько работы совершается без всякого смысла, тогда все это подвигнет тебя к пониманию, что является важным, а что нет.
То, что ты пишешь о своих путешествиях, я весьма приветствую. Ты прав, именно неопределенность в жизни имеет особую притягательность. Когда полагаешься на случай, это часто придает бытию весьма своеобразное настроение. В этом, впрочем, есть определенное доверие к самому себе, чтобы в решающий момент принять правильное решение. Попытайся при этом однажды это воззрение перенести на прочее твое существование, естественно, в границах и мерах, ибо нельзя жить только одним днем и предоставить все Господу Богу. И вот еще что: доверяй только себе, ни в коем случае не другим. Всегда имей в виду, что бразды держишь именно ты. Ты не представляешь, насколько слабы и легко управляемы люди. Тот, кто скажет: я могу и хочу, тот пробьется всегда; поскольку все только и ждут того, кто их поведет. Если представить людей как овец, ты будешь весьма удивлен, как мало среди них найдется вожаков-баранов и что иные овцы только своим блеянием и суетливостью вызывают в других убеждение, будто они и есть великие вожаки.
Большой привет от меня Хельму и напиши мне как-нибудь его адрес. Он сейчас, я думаю, где-то в Гарце. Расскажи, что у вас нового. Большой привет твоей матери и тебе.
Твой
Эрих Мария Ремарк.
Многоуважаемая милостивая фройляйн!
Я очень обязан Вам за высланную статью о хоккее*, которая, как по теме, так и по изложению, оказалась весьма кстати. Хорошо бы Вам как-нибудь подумать о заметке по поводу тенниса*, по возможности с иллюстрациями.
Гонорар в пятьдесят марок отправлен Вам сегодня. Могу ли я Вас попросить сделать мне одолжение и передать приложенную статью* на суд Вашему отцу для журнала «Спорт в иллюстрациях»? Срочная работа вынуждает меня отложить на несколько дней написание более подробного письма о рисунках для «Континенталя» и выслать только статью.
Я очень благодарю Вас за усилия. С наилучшими пожеланиями Вашему отцу
преданный Вам,
Эрих Мария Ремарк.
Многоуважаемая милостивая фройляйн!
Вы таким любезным образом выполнили мои пожелания по поводу ангажемента для «Спорта в иллюстрациях» и были мне таким добрым проводником по Берлину, что я нахожу низостью со своей стороны вслед за сердечной благодарностью за все это вновь обращаться к Вам с новой просьбой, а именно: напишите для меня еще две-три статьи в течение следующих двух месяцев для «Эха». Хотя Вы уже твердо определены как сотрудница на будущий год, но я бы очень хотел лично получить эти работы. Могу ли я рассчитывать на Ваше согласие?
Очень Вам обязанный, с самым сердечным приветом,
весьма Вам преданный
Эрих Мария Ремарк.
Многоуважаемая милостивая фройляйн!
Большое спасибо за Ваше любезное письмо и приложенные отрывки. Я от всего сердца прошу у Вас прощения за то, что не успел ответить на Ваше предыдущее письмо — я лишь недавно обнаружил его. Мне положили его в папку, в которой я никогда не держал писем, и я наткнулся на него в поисках старой рукописи. Так как в этом не было моей вины, я весь свой праведный гнев излил на бабье хозяйство, в результате которого все попадает не на свое место.
Я с удовольствием опубликовал бы фотографию фройляйн Трошке; если возможно, в январе, в другом случае я оставлю соответствующее распоряжение.
Теперь к идее Вашей статьи. Если Вам по душе футбол, гандбол или водное поло — то, может быть, что-нибудь об этом. Или воспитательное значение легкой атлетики — что касается спорта. Или влияние физических упражнений на современные болезни (туберкулез, неврастения и т. д.), или на тему тенниса, или женские и не женские виды спорта (злоупотребления и т. д., женский футбол (Англия, Америка), хоккей), женщина и соревнование — должна ли женщина относиться к спорту скорее как к физической культуре (да!) или как к состязанию, и в каких видах спорта? Регби, его техника и приемы, дама как водитель (костюм, необходимое в дороге, провизия, оружие для защиты, что нужно знать о моторе, как она должна ездить).
Вот Вам некоторые предложения, которые Вы можете по своему усмотрению комбинировать и рассматривать. Надеюсь, что-то из этого Вам пригодится.
С самыми лучшими пожеланиями Вашему господину отцу.
С наилучшими приветами,
весьма преданный Вам
Эрих Мария Ремарк.
Я бы хотел, чтобы декабрь скорее прошел! Так много работы — каждый день до двенадцати или до часу ночи — все время заканчиваешь и снова начинаешь.
Многоуважаемая милостивая фройляйн!
Сердечное спасибо за то, что Вы так любезно
Моя сестра* сейчас в Берлине в поиске комнаты. Возможно, было бы целесообразным, если бы Вы сообщили ей те адреса, которые Вы нашли и еще найдете. Она живет у Цернингов, Шарлоттенбург, Суарецштр., 31, телефон там тоже есть, хотя номера я не знаю, но мы его уже однажды отыскивали в телефонной книге.
Я бы не хотел, чтобы Вы занимались беготней; ведь поиски квартиры занимают много времени — поэтому я считаю, что эти поиски стоят того только в том случае, когда они связаны с наименьшей потерей времени. Я и без того уже многим Вам обязан. Вы же должны еще при этом… писать статьи!!!
Во всяком случае, я сегодня написал моей сестре, чтобы она была в курсе дела. Я бы с удовольствием сам приехал в Берлин, но в ближайшие недели я не найду времени.
Возможно, (дешевая!) квартира певицы в данное время вполне годится, если она не слишком часто распевается.
Могу ли я Вас попросить передать мои самые наилучшие пожелания Вашему отцу? Я
И еще раз примите мою
Самые лучшие пожелания от преданного Вам
Эриха Марии Ремарка.
И пожалуйста: что Вы выбрали для статьи?
Моя многоуважаемая милостивая фройляйн!
Случайно я узнал, что у Вас сегодня день рождения. Мы, современные, которые воспринимаем это как некоторую гордость, неотягощенную фантастической сентиментальностью чувствительных поколений, стоим перед такими днями несколько беспомощно. Поскольку они с утомительной регулярностью каждый год выпадают на одни и те же даты, мы несколько обороняемся от этих нежно-драконовских оков, которые намерены предписывать нам, когда нам положено переживать возвышенные моменты чувств. И тем не менее приходят эти добрые моменты чувств в такие дни подобно своре лихих собак, и они смотрят на нас, исполненные ожидания, не поддадимся ли мы и не возрадуемся ли. И вот стоишь теперь в полной растерянности, не правда ли? Ах, мы современные, мы анализируем мир и даже не можем совладать со своим волнением.
Часто, особенно в подобные, по-девичьи мягкие дни вместе с дыханием входит в мое сознание такое самозабвение, что я ощущаю почти испуг перед этой безмолвной полнотой, которая здесь и сейчас рождает во мне вдруг единственное чувство: о прекрасная жизнь — с этим воздухом и теплом вокруг меня. Тогда ощущаешь нечто ошеломительное: как будто ты никогда не исчезнешь и все вещи возвращаются к самим себе, все всегда будет хорошо, пока еще глаза могут видеть. Это я называю мое чувство бытия здесь.
И с ним возвращается снова после раздумий и суеты потерянных лет безотчетная радость жизни во всех ее формах, ее безоговорочное утверждение без раздумий о ценности или ничтожестве, любовь к жизни (ибо любовь, вероятно, задумчивая подруга, это утверждение существования, без оглядки на какую-либо ценность).
Связь моих добрых пожеланий к Вашему дню рождения с этими мыслями так неразрывна, что я не нуждаюсь в обычных шаблонных словах и выражениях.
Всегда преданный Вам,
Эрих Мария Ремарк.
Дорогая Эдит!
Дни бегут и бегут. Однажды утром приходит письмо — и ты вздрагиваешь и внезапно понимаешь: этого недостаточно, если думаешь о чем-то, надо, чтобы и кто-то другой знал, о чем. Я получил Ваше письмо и открытку, за что и благодарю, особенно за письмо. Пойми меня правильно, если я скажу, что мне всегда приходится ждать добрый час, как бы я (ни) хотел сразу ответить на это письмо, но я завален работой и вынужден зарабатывать деньги для других*. Не то чтобы это меня угнетало — о нет, но эти дела, какими механическими они бы ни были, так или иначе требуют, чтобы ими занимались, и, к сожалению, занимались активно.
Я так долго говорю об этом, потому что сегодня, когда пришло Ваше письмо, меня вдруг поразило, что уже довольно долго в этой размеренной однотонности я ничего другого не замечаю. Часть вины за это лежит, возможно, на том, что я переписываюсь с немногими, и эта адресованная мне писанина говорит совсем не о том, что бы мне хотелось. Письма и бумажное слово могут выражать совсем не то, о чем на самом деле думаешь.
Но я часто думал о Вас. И при этом у меня было такое чувство, как будто тепло Капри и само море, Неаполь, покрытое золотой пылью южное небо, все, что уже прошло, было напрасно — это все еще царит там, но уже не властвует надо мной! Все это отброшено, с усмешкой, беспечно, безоглядно — прочь — призрак зимы.
Часто после напряженных дней, особенно после таких, которые были безрадостны, я чувствую абсолютную пустоту, изнурение работой, равное полной апатии, за этим в действительности следует лишь начало нового витка. Тогда застываешь в изумлении перед самым простым — проходящей мимо девушкой, скользящим автомобилем, вечерним небом, и это тебя трогает чуть ли не до слез. И тогда возникает безусловная уверенность, что ты не потерян, что никогда ничто не потеряно, поскольку ты же все еще здесь — и живешь. Я думаю, что уже писал Вам об этом; но в последнее время это для меня самое сильное чувство, и я верю, что это и Вам скажет что-то, если я этим поделюсь.
Именно это мне кажется чувством, присущим каждому творческому человеку. Мы воспринимаем все вдвойне и повторно, болезненнее, резче, нежели другие, и мы стыдимся говорить об этом и молчим, ибо вопреки всем попыткам и словам это высказать невозможно.
Я считаю, что в этом тяжелейшем из всех положений ничто так не утешает в истинном смысле, как стихии — солнце, вода, простор и ветер. Поэтому я так уверен, что Вы вернетесь, гибкая и свободная. Невозможно впитать в себя достаточно стихий, поскольку они обладают, безусловно, силой сопротивления, которая приятна, ибо она так беззаботно утешает.
И честно — это наше счастье в жизни: в нас есть танец, окрыленность, равновесие — мы не ломаемся, нас только сгибает, и мы снова выпрямляемся еще более гибкими.
Сердечно Вас приветствую. С добрыми пожеланиями,
Э. М.
Дорогая Эдит!
Со дня на день я откладывал ответ на твои поздравления, чтобы найти наконец свободный час, ибо дневные заботы довлели над всем. Квартира, обстановка, деньги и подобные смешные дела отвлекают от более существенного. Я сердечно благодарю тебя за телеграмму — это замечательный шаг с моей стороны*. Я снова убедился, что все писатели лгут, — это было для меня более человеческое, отнюдь не эгоистическое желание счастья; собственно, именно человеческое. Понятие счастья для меня из юношеского представления об осуществлении и т. д. превратилось в радостное утешение, противостоящее бессмысленному бытию, так что стало для меня чувством иллюзорным. И даже эта кульминация для нормального человека, вступление в брак, ничего не меняет. У меня есть человек, для которого я значу многое, быть может, даже все, он со мной, и я хотел убрать с его пути все ужасное, насколько это в моих силах. Он не мог бы один, быть может, устроиться в этом мире — теперь я хотел бы, чтобы мои зоркие глаза, которые не позволят себе ошибаться, смотрели бы ради него, и я хотел бы — к чему приходишь в итоге всей философии как к единственному — сделать это: попытаться однажды сделать счастливым другого человека. Другого, потому что я сам никогда таковым не смогу стать.
Все это легче было бы услышать во время личного разговора, ведь это звучит так пафосно на бумаге. Но ты же знаешь мою опрометчивость во всем, что кажется важным бюргеру — я ни в чем не изменился с того времени, когда ты еще в редакции бегала, маршировала, гневалась, возмущалась, но я честен во всем — и поэтому я редко испытываю разочарование.
Так несложно достичь определенного уровня благодушия — воля каждого правит миром, — и мы оба умеем настаивать на своем желании, не правда ли? Мы прирожденные оптимисты; ибо мы презираем понемногу всю эту возню, жизнь, мир и т. д., потому что мы умеем смотреть вглубь вещей, — но мы любим непосредственно все бурлящее, теплое, цветущее в нас, что дает нам пульсацию, биение сердца и ритм, — эту шумящую волну, по которой мы плывем, эту бурю в наших парусах, ибо мы управляем этим натиском, этим порывом, этим бесконечно живым в нас, мы это любим поодиночке, и растрачиваем это, и источаем это, и вращаемся вокруг этого, мы, эгоистические эгоисты.
Ибо в этом тайна: всюду и во всем воспринимать себя самого — это дает богатство, глубину и неуязвимость!
Ну вот, мы опять немного поболтали — здесь же за окном свистит ноябрь.
Сердечный привет твоему мужу*.
Со всеми добрыми пожеланиями, верный тебе
Эрих Мария.
Дорогой господин Фордембергер!
Я нахожу Ваши фотографии чрезвычайно хорошими. К сожалению, я не могу сейчас поместить их в «Спорте в иллюстрациях», так как моя колонка закрыта. К тому же общий характер журнала в последнее время настолько изменился — мы больше не публикуем такие оригинальные работы. Если у меня появится другая возможность, я Вам обязательно напишу и снова попрошу у Вас эти фотографии.
С наилучшими пожеланиями,
Ваш старый Эрих Мария Ремарк.
Дорогая Эдит!
Конечно, для меня началась совсем другая жизнь и, как я надеюсь, гораздо счастливее. Многие события уже позади, запыленные, излишние, досадные, зловредные — и лишь немногие остались. Как ты только могла подумать, что нашей дружбы больше нет! Для меня она стала еще более ценной, нежели тебе может казаться.
Последние недели и месяцы* были для меня полны забот, суеты и спешки. Конечно, я не попрощался с твоим отцом, как ты это называешь; но почему я должен был с ним прощаться, если я вовсе не думал о расставании. Я покинул дом Шерля; но твой отец был для меня другом, и я надеюсь, таковым он и останется.
С аферой Элерта* давно покончено. Мне было неприятно переживать и видеть полностью беспочвенную зависть и неприязнь. Я никогда не давал Э. ни малейшего повода и всегда сопротивлялся тому, чтобы поверить, будто подобное ему характерно. Он, маленькая змея, позволял себе еще некоторые весьма милые выходки.
Это странно, Эдит, очень глупо, когда между людьми, которые откровенно любят друг друга, возникают подобные недоразумения. Ты одна из тех весьма редких людей, с которыми я чувствую себя настолько тесно связанным, что знаю: даже если мы годами ничего не слышим друг о друге, нам понадобится лишь один час, проведенный вместе, чтобы вернуть прежнее понимание! Во всяком случае, я так чувствую!
Теперь, когда я больше не связан с Улльштайном, я свободен, свободный художник. Я надеюсь, что смогу весной исполнить свое заветное желание — доехать по побережью до Неаполя. Мое второе желание: встретиться там с тобой и несколько дней или недель видеться. Ведь так должно случиться, Эдит, правда? Мы подведем черту подо всей болтовней и все начнем сначала.
Я сердечно желаю тебе к Рождеству всего наилучшего! Себе же я желаю к Новому году (самое позднее!) получить письмо от тебя!
Всегда твой, старый
Эрих.
Глубокоуважаемый господин Крелль!
Я на один день в Берлине — в отвратительном состоянии между надеждой и отчаянием; ибо я начал новую книгу*.
Здесь я нашел выполненный Бриксом эскиз титульного листа, который я Вам сразу высылаю. Я об этом ничего не знал: д-р Майер*, посетивший Вас, в свое время, со мной, сейчас в Лугано у Брикса, и он предложил ему попробовать это сделать. Мне кажется, что уже слишком поздно, поэтому прошу Вас оказать мне любезность и написать Б., можете Вы использовать этот эскиз или нет, или стоит отправить его обратно. Адрес: Брикс, Лугано-Порца.
Также я посылаю еще несколько писем, из которых
Я уже объяснил
В «Берлинер тагблатт» от 11.01 в статье Эрнста Вайса «Мужчины в романе» обсуждалась моя книга. Я получил сегодня эту газету. Кроме того, у меня был художник из социал-демократ. прессы, сделавший рисунок для журнала «Голубая тетрадь» (издательство «Атенеум»), которая выйдет недели через две. (Может быть, Вы пошлете один экземпл. для рецензии.)
Я бы с большим удовольствием посмотрел копии с фотоснимков, которые я сделал у Вас. Не будете ли Вы так любезны выслать мне некоторые из них?
Извините меня за сухость письма — это никак не соответствует тому, что я хотел сказать. Но я в данный момент всего лишь существо, которое в отчаянном сомнении вращается вокруг одной точки в попытке создать новую книгу.
С сердечным приветом, преданный Вам
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой господин Крелль!
Вы можете понять, что письма отсюда редки, но в них предполагается больше сердечности. Я сижу за обедом и живу рядом с Рудольфом Герцогом, герцогом Столтенкампским и Вискоттенским, он седовлас, цветущ и гибок. Кроме того, ожидается Казимир Эдшмид — большего желать уже не следует.
Липс раздражителен и очень озабочен. Не будете ли Вы так любезны отдать распоряжение о том, чтобы мне выслали сюда деньги? Было бы прекрасно, если бы на сей раз вместо тысячи марок я бы получил полторы — сигареты и вино здесь слишком хороши.
Еще я хотел бы обратить внимание на следующее: при продлении нашего договора на четыре года мы забыли указать условия передачи прав на перевод, экранизацию и пр. Я бы хотел, чтобы мы на два последующих года оговорили особые условия, которые касались бы только
Я пишу Вам приватно, так как затем я охотно предложу самому д-ру Герцу* добавить этот абзац. Я только хотел для начала услышать Ваше мнение об этом.
Примите еще раз мою сердечную благодарность за Ваше дружеское расположение и передайте привет Вашей супруге
от Ваших обоих Ремарков.
Старина, твои арабески я прочитал с большим удовольствием; однако ты должен понять, что сейчас я пытаюсь быть несколько сдержанным. Это первая книга, и тут лучше всего спрятаться, уйдя в работу, и вынырнуть лишь тогда, когда и вторая окажется удачной. Так что подождем с новостями для твоего литературного листка* еще пару месяцев, хорошо? В связи с этим я торжественно обещаю тебе, что все личное будет проходить только через твое перо и все листки я буду высылать на твою заботу. Сейчас я отказываюсь от всего, так как ненавижу этот литературный шабаш, и ты также его возненавидишь, как только столкнешься с ним. Многие кривляются и приплясывают от тщеславия, дают интервью при малейшем успехе — от этого тошнит и хочется поклясться в том, что никогда подобного не сделаешь. Подобное поведение, я думаю, умнее, ибо таким образом добиваешься особого положения. Поэтому ничего не получится и с литературным выступлением — я уже отклонил их в Берлине, Гамбурге, Лейпциге и т. д. Если книга живет своей жизнью, это хорошо; но сейчас я ради этого не намерен скакать с места на место.
И все же твоя статья была очень хороша, написана с живым интересом; и ты, конечно, прав: если я время от времени появляюсь у вас, то это уже довольно странное сентиментальное явление и тоска по родине.
Я планирую опять появиться в марте, тогда я возьму с собой книгу для тебя, и мы обсудим твои дела. Мне ничего не стоит всюду ввести тебя, и я это сделаю! Было бы хорошо, если бы ты к этому времени имел уже готовый текст, чтобы я мог сразу взять его с собой.
В июне я буду четыре недели в Оснабрюке. Тогда мы сможем осуществить большой рывок. Вот увидишь, это получится! Ты же знаешь, что я держусь своих старых друзей и даю им советы. Я убежден, что у тебя все получится. Ты даже не представляешь, сколько бараньих голов здесь числится важными фигурами, это всегда вселяет уверенность, если сомневаешься в себе. Я уже знаю тебя настолько, чтобы представить в общих чертах, как ты сможешь здесь укрепиться.
Через четыре недели мы поговорим об этом. И тогда дело пойдет! Так что большое тебе спасибо за статью. Подожди еще немного, напиши вместо этого о себе. Передай сердечный привет своей жене и будь здоров.
Твой старый
Эрих.
Моя книга идет хорошо, мы уже продали девяносто тысяч.
Считаешь ли ты литературные сравнения в твоей статье вполне серьезными? Гамсун, Лагерлеф? Черт возьми, я был бы рад, если бы через пятьдесят лет написал произведение, в котором была бы похожая атмосфера.
Чтобы у тебя снова варил котелок, я обещаю тебе в О. пару хороших оплеух, мерзавец! Но писать ты все-таки можешь, я это вижу!
Глубокоуважаемые господа!
Сердечно благодарю вас за дружеские письма и вырезки из газет. К сожалению, я был некоторое время болен, поэтому не мог ответить вам сразу.
Что важно на сегодня: мое имя не Крамер, это распространенная в прессе сказка, которую придумал кто-то из немецких милитаристов. Меня зовут Ремарк, это имя моей семьи на протяжении многих веков, и единственное изменение, которому оно было подвергнуто, это написание на немецкий лад: «Remark» вместо «Remarque». Но это только у меня и у моего отца, поскольку такое написание нам ближе. Сегодня, как и прежде, мы используем оба варианта, но чаще Remarque. Крамером никто из нас никогда не был, это чистая выдумка.
Об остальном я напишу вам в ближайшие дни. Я выполню все ваши пожелания.
Преданный вам,
Эрих Мария Ремарк.
Я возвращаю вам перевод*. Я в восторге от этой работы и хотел бы передать вам мои поздравления, поскольку перевод весьма удался, даже в отношении трудных военных выражений.
Глубокоуважаемый сэр Ян Гамильтон!
Выдержку из Вашего письма касательно моей книги «На Западном фронте без перемен» мне любезно переслал мой издатель, господин Путнэм. Я намеревался тут же Вам ответить, но меня на несколько недель задержала моя болезнь, не позволившая найти те спокойные часы, которые необходимы для письменного ответа.
Даже теперь я не могу Вам объяснить, какие чувства я пережил, получив Ваше письмо, — то ли это личная радость, то ли это удивление и восхищение от того, насколько полно и верно Вы меня поняли. Вероятно, и то и другое было одинаково сильно. Должен Вам признаться, что я был в полном неведении о том, как будет воспринята моя книга за пределами Германии — удалось ли мне добиться понимания или нет.
Книга о войне без колебания будет подвергнута политической критике, но мое сочинение должно оцениваться иначе, поскольку мои устремления не носили политического характера, они не пацифистские и не милитаристские, но собственно человеческие. Я показал войну через призму восприятия солдата на фронте. Книга состоит из отдельных эпизодов, из часов и минут, из борьбы, страха, грязи, отваги, ужасной неизбежности, смерти и товарищества, и во всей этой мозаике слово
Но Вы, сэр Ян, в немногих словах точно выразили зерно моей книги, а именно — намерение показать судьбу поколения тех молодых людей, которые, находясь в критическом возрасте, лишь начав ощущать пульс жизни, смотрели в лицо смерти. Я благодарю Вас за это, и я рад услышать эти слова от человека высокого военного ранга. Ваши слова я особенно ценю как голос, услышанный мною из Англии. В Германии никогда не забудут, как порядочны были англичане даже в самом разгаре битвы, поэтому я особенно рад увидеть в письмах английских солдат и офицеров тому подтверждение. Но для каждого солдата, на чьей бы стороне он ни воевал, важным было одно и то же.
Я не чувствовал себя призванным приводить аргументы, касающиеся войны. Пусть это останется прерогативой вождей, которые знают все, что положено знать. Я лишь хотел пробудить понимание судьбы того поколения, на долю которого выпали чрезвычайные трудности и которое после четырех лет смертей, борьбы и ужасов нашло свой путь в мирную область труда и прогресса. Тысячи и тысячи так этого и не смогли; многочисленные письма из разных стран это подтверждают. Но все эти письма говорят одно и то же: «Мы этого не смогли, поскольку не знали, что наша летаргия, наш цинизм, наши колебания, наше безверие, наше молчание, наше чувство разобщенности и нерешительности привели к растрате на войне силы нашей молодости. Но теперь мы найдем этот путь, потому что вы раскрыли нам в своей книге опасность, которая нас подстерегает: опасность разрушить самих себя. Осознание опасности и есть первый шаг ее избежания. Теперь мы найдем путь к самим себе, потому что Вы рассказали нам о том, чем на самом деле являлось то, что нам угрожало, и потому оно перестало нести опасность».
Вы видите, господин Ян, в таком духе пишут мне мои товарищи, и это подтверждает, что моя книга только
Я до сих пор еще ни разу так открыто не выражал мои мысли; но ваше яркое, полное понимания письмо заставило меня взяться за перо, чтобы подчеркнуть эти два важных момента в моей книге, хотя они не были выражены явно, но присутствовали имплицитно: во-первых, я имею в виду героизм простого солдата, который никогда о нем не говорил, возможно, он его вовсе не осознавал — он говорил только о «бобах и сале», тогда как за этим многое скрывалось; во-вторых, тот факт, что моя книга вовсе не проповедь отчаяния, а крик о помощи.
Вы правы в том, господин Ян, что моя книга не является «совершенной книгой о войне». Но такая «книга о войне», в полном смысле этого слова, не будет написана в ближайшие десять, может быть, даже сто лет. Я ограничиваю себя чисто человеческим аспектом фронтового опыта, опыта, который приходится пережить каждому на фронте: бои, ужас, самообладание, власть, крепость жизненных сил отдельного человека перед лицом смерти и уничтожения.
Я бы охотно увидел в этом универсальный, фундаментальный опыт; и я попытался этот фундаментальный опыт описать без риторики и оглядки на политические обстоятельства. Этим, как мне кажется, и объясняется успех моей книги, которую в Германии прочитали не только в литературных кругах, но и те, кто почти не брал книг в руки — ремесленники, рабочие, служащие, механики, почтальоны, шоферы, подмастерья и т. д.; ибо сотни писем говорят: «
В заключении позвольте мне, господин Ян, еще раз поблагодарить Вас за письмо. Вы можете по пространности моего письма судить о том, насколько я оценил его. Я весьма благодарен за такое признательное понимание.
Преданный Вам,
Эрих Мария Ремарк.
Глубокоуважаемый господин Цвейг!
Много лет назад, в момент сомнений и раздумий, я собрался с духом и храбро послал мои стихи человеку, от чьего слова тогда могла зависеть моя судьба: или я должен пытаться работать дальше, или я должен следовать моему окружению — все отбросить как заблуждение и получить приличную профессию. Я отправил эти стихи Вам.
И тогда Вы, хотя я почти не верил, что человек может быть благосклонен к другому, написали в ответ теплое, сердечное письмо, которое я сохранил до сих пор среди немногих дорогих мне вещей. Оно было мне утешением во многие годы депрессии.
Возможно, Вы уже не помните об этом. Тогда я продолжил жить, это было тяжело, потому что я никак не мог найти себя, но, в конце концов, я все-таки написал книгу. И я осмеливаюсь сейчас послать ее Вам, потому что я всегда сомневался, насколько она мне удалась. Но меня убедили, что переживать не о чем. И вот я все же рискую и прошу Вас не сердиться на меня за то, что я к этому приписываю несколько строк. Я убежден, что я еще не тот автор, который может себе позволить подобное. Это вовсе не жеманство, а выражение откровенной и сердечной благодарности за то, что Вы тогда, когда мне действительно было плохо, так помогли мне.
Мне бы хотелось точнее выразить то, что еще я желал бы написать. Это снова оказалась бы сердечная благодарность. Но я был бы очень рад, если бы Вы восприняли эту книгу как начало, которое не заставит Вас пожалеть о том написанном Вами письме.
Всегда преданный Вам,
Эрих Мария Ремарк.
Глубокоуважаемый господин!
Я благодарю Вас за пересылку письма одного из бывших английских солдат и за Ваши слова о моей книге. Пожалуйста, простите мне, что я только сегодня отвечаю на Ваше письмо, но практически все это время я был болен.
Вы не можете себе представить, как меня обрадовало, что моя книга нашла такое понимание в Англии. Поверьте мне, эта радость простирается далеко за пределы личных чувств, так как дает мне надежду надеяться, что мне удалось внести небольшой вклад в достижение великой цели человечества.
И в этом причина, почему я так горжусь мнением, высказанным английскими критиками о моей книге, и почему я еще более радуюсь словам, которые говорят бывшие солдаты. Они особенно ценны, поскольку показывают, что жизнь была одинакова в любых окопах — что это явилось такой же бедой, такой же смертью и таким же товариществом.
Господа Путнэм послали мне Вашу критику, за которую я Вам сердечно благодарен. Я порой бываю подвержен сомнениям, часто приносящим мне большие трудности. Слова, подобные Вашим, передающие такое человеческое понимание, значат для меня очень много. Речь не только о книге и об авторе, но о великой цели сотен тысяч людей: прогрессе, культуре, взаимопонимании, человечности и о самой жизни.
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Глубокоуважаемый господин!
Я получил Ваше письмо, которое кишит словами «зверски», «противно», «отвратительно», «клеветнически» и т. д. Я должен Вам сказать, что я несколько озадачен тем, что Вы настаиваете на ответе. Что же я должен Вам ответить?
Вы выразили свое мнение так ясно и однозначно, Вы хвалитесь, что Вы то же самое сделали в двадцати газетах — что же следует на это сказать?
Я мог бы попытаться опровергнуть Вашу точку зрения, конечно, но это было бы бессмысленно, подобное бесполезно начинать. Это могло бы иметь смысл только в том случае, если бы я передал Вам мнение одного из моих друзей духовного звания, которому я показал Вашу критику. Он лишь покачал головой и предположил, что при таком неглубоком осмыслении можно и в Библии найти множество упоминаний о мерзостях сексуального характера. Если бы я предоставил Вам тысячи и тысячи писем тяжелораненых, контуженых, калек, ослепших, душевно и физически больных, если бы я обратил Ваше внимание на то, что Вы сами себя обозначили «невеждой» в литературе, и, исходя из этого, сказал бы, что все это было задумано иначе и иначе понято другими — не так, как увидели Вы, то эти и другие факты, без сомнения, могли бы заставить Вас задуматься.
Но зачем! Если бы это заставило Вас задуматься, то могло бы Вас как духовное лицо, которое видит свой прямой долг в нравоучении, ввергнуть в крайнем случае в конфликт с совестью, но я расценил бы подобное с моей стороны как жестокость. Война научила меня тому, что терпение и доброта есть лучшее, что может быть, поэтому я даже не делаю попытку показать Вам, что в моей книге есть тысячекратно более важные вещи, нежели те, о которых Вы говорите. Вы, вероятно, выступаете против тех вещей, которые вовсе ничего не значат по сравнению с остальными. Или Вы полагаете, что автор пропагандирует все то, о чем он пишет? Разве Вы не знаете, что самая простая повествовательная форма часто является сильнейшим выражением протеста? Что под мнимым отсутствием религиозности как раз может скрываться призыв к ней?
Но о чем мы, собственно, говорим — Вы же уже сказали все, что хотели. Заклеймили меня как отвратительного, низкого, извращенного клеветника. Я Вам искренне желаю, чтобы Вы никогда не позволили себе усомниться в безошибочности Вашего приговора!
Эрих Мария Ремарк.
Глубокоуважаемый господин др. Эгон Вертхаймер!
Я сердечно благодарю Вас за письмо от 17 июля, на которое я, в связи с моим путешествием, смог ответить только сегодня.
Пожалуйста, будьте так любезны, сообщите в редакцию «Женского журнала», что я принципиально не пишу ни о себе, ни о моих работах, так как я для этого еще слишком молод и недостаточно опытен. Когда я буду лет на тридцать старше и у людей все еще останется подобный интерес, я с удовольствием сделаю это. Что-нибудь другое я, пожалуй, могу по случаю написать.
С наилучшими пожеланиями и с сердечной благодарностью за Ваши усилия.
Ваш преданный
Эрих Мария Ремарк.
Я благодарю Вас за сообщения в печати, которые Вы мне переслали, часть из них содержала весьма интересную для меня информацию. Из интервью в «Обзервере» от восьмого сентября я узнал, что господин Моисси утверждает, будто хорошо со мной знаком и будто мне двадцать шесть лет. Я не имею чести быть знакомым с господином Моисси, и я, к сожалению, на пять лет старше.
Я постоянно натыкаюсь на различную ложь о себе в печатных изданиях, о которой меня иногда спрашивают берлинские корреспонденты английских газет. По этом поводу могу сказать, что я действительно считаю излишним обращать внимание на сплетни, основанные на зависти, невежестве, ненависти или жажде сенсации. В Германии никто бы не увидел в этом смысла, поскольку здесь всякий знает, откуда подобное идет. Эта немногочисленная группа неудовлетворенных людей, реакционеров и обожателей войны уже никак иначе не представляет Германию, несмотря на шум, который их вдохновляет. Сегодня Германия стоит за работу, восстановление, добровольное понимание, старание и мир.
Когда я вижу, как меня представляет желтая пресса, я сам себе порой могу показаться чудовищем. Мой возраст колеблется между двадцатью двумя и пятьюдесятью пятью годами. Я не могу перечислить все те имена, которыми меня называют, все те полки, бригады или дивизии, к которым я должен или не должен был принадлежать. Совершенно не стесняясь, меня обвиняют в воровстве рукописи у некоего погибшего товарища, компиляции ее из других книг о войне или написании по заданию
Уязвленные тщеславие и завышенная самооценка могут быть главными мотивами для ответа на нападки на личность. Как бы то ни было, Amour propre [2] можно себе позволить, лишь когда тебе стукнуло семьдесят и твой труд жизни завершен. Но я молод и нахожусь в самом начале. Я был бы смешон в собственных глазах, если бы на основе одной-единственной книги возомнил себя хорошим писателем. Я должен прежде всего оценить собственные способности; а для этого надо работать. Работать — не болтать или спорить. И я тем более не расположен к разговору, поскольку весь этот вздор, который распространяют обо мне, невежествен, фальшив и, более того, настолько злобен и безумен, что в Германии любой только пожимает плечами по этому поводу.
Дорогой Генрих!
Только что добрался в сплошном потоке машин, ни разу не глянув в план города, блуждая в ночи, до «Клэриджа». О Георге* нечего сказать, он с открытым ртом и вытаращенными глазами плохо разбирался в картах и мало годился как проводник, в Париже тем более. Завтра я еще здесь, послезавтра в обратный путь в два или три этапа, так как через Бельгию не хочу. Ты можешь писать на мое настоящее имя у Фогта, Зюстерштр., 2, Оснабрюк.
Постарайся и ты так сделать как-нибудь — я же в отличной форме, как ты видишь.
Как ведет себя Мак*? Надо ли мне ему дать под
Несколько меньше
Б.
Дорогой Генрих!
Здесь весна, быть может, и вы там, в горах, рвете фиалки, и ваши лыжи уже гонят листья — жаль, что вы не можете бегать по снегу.
Мой нос действительно сломан*, я был у проф. Йозефа, он мне его снова поставил на место. Теперь уж он скоро заживет, во всяком случае, он снова выпрямился. Мне, кстати, сообщили, что проф. Бергер, которого рекомендовал Мак, чаще занимается воспалениями и нарывами.
Я сижу здесь и пытаюсь сочинять для американца Леммле*. Это довольно трудно, когда знаете этого господина лично.
Впрочем, здесь красиво, спокойно, приятно и тихо. Я должен передать привет от фрау Вайксель, она звонила вчера рано утром. Не хотели бы и вы, шалопаи, как-нибудь сюда позвонить? Отдыхайте на здоровье, и чтобы ты вернулся, Генрих, с толстыми щеками, так что напитывайся тирольскими омлетами, снегом и солнцем!
Огромный привет вам обоим — Мак должен вести себя в отеле прилично и за столом в носу не ковырять.
Б.
На всякий случай — так как я не знаю, как вы там устроились в разгар сезона, я адресую это письмо Маку.
Держи хвост пистолетом, Генрих, мрачные времена скоро пройдут!
Дорогой Генрих!
Я посылаю тебе золотой для твоего собрания амулетов, приносящих финансовый успех. Ты еще увидишь, как бойко пойдут дела, если ты всегда будешь носить его с собой.
Я сижу здесь с несколько тяжелой головой, ибо я вижу, что у меня получается роман*, а не фельетон, и ежедневно клянусь, что это будет моя последняя работа. Я бы хотел как можно меньше двигаться с места, чтобы не терять времени, и потому остаюсь здесь насколько можно, я думаю, где-то до середины марта. Потом я хочу на пару дней приехать в Берлин, взять машину и снова где-нибудь крепко засесть, чтобы корпеть дальше, пока не закончу эту чушь. Самое лучшее сейчас — сосредоточиться на этом и закончить до июля.
Я веду здесь славную жизнь, только немного пристрастился к выпивке, когда лежал в постели, — грипп можно вылечить только алкоголем; как тебе известно, шнапс здесь весьма хорош. Также как и сигареты.
Прочее идет своим чередом. Йоханнес* добродушен и снова появляется время от времени, мадам Р.* тоже старается, но, кажется, дружба дала трещину — естественно, меня это нисколько не волнует.
Время в постели заставляет считать прогулки крайне важными для здоровья. Сезон уже на исходе. Мой флигель сегодня закрыли и предоставили комнату в «Курхаусе». С ванной, очень комфортно.
Дело с Улльштайном* доносит свои грязные волны даже сюда. Почему это опять должно касаться именно нас? Почему бы и не других тоже?
Крайне неприятно, что Х.* ведет себя скверно. Но лучше всего будет, если ты наплюешь на это, пусть все идет своим чередом. Надо понимать, что в единственной жизни, которая идет сама по себе, пару раз в году приходится встречаться с неприятностями.
Генрих, мой дорогой, доставь в ближайшее время в мастерскую мою клячу «Ланчию» для покраски, чтобы она была в порядке, когда я вернусь. И пошли мне как-нибудь, во сколько тебе обойдутся восемь цилиндров.
Радуйся, что квартира будет хорошей — путешествия приятны только тогда, когда у тебя есть приличное пристанище, это для меня сейчас очевидно.
Будь бодр и здоров, Генричек, пойди и купи себе новый парусник — на новой палубе будет тебе полное удовольствие.
И купи себе, пожалуй,
у Таубера «Старую песню» (Одеон)
«Розы и женщины»
«Я же тебя люблю»
Также вальс из «Кавалера роз» (электрола, в исполнении Стоковского* или кого-то в этом роде).
Это чтобы тебе было чем заняться, старина, — и если плохое настроение захватит, только Бюкебург — Гец фон Берлих. И да здравствуют товарищи. Большие затраты.
И впрочем, обновленная «Ланчия» — не позднее, чем через три недели.
Бравый Генри!
Здесь ветрено, прохладно и солнечно, но я встаю уже в восемь утра.
Пусто, скучно и так хорошо для работы.
Получил ли ты мое последнее послание с цветами
(символический мак-самосейка)?
(из огня — да в полымя)
Я спрашиваю потому только, что Грета на такое не отвечает.
Кроме всего прочего, я горжусь! Я как раз начинаю полностью перерабатывать последние восемьдесят страниц*.
Скажи-ка, Генрих, сохранился ли у тебя ключ от моего почтового ящика? (32) Напиши мне, так ли это? — и что ты даешь мне честное слово каждые три дня забирать оттуда почту? Если там попадется что-то важное, перешли мне, пожалуйста!
Я сегодня окунул руку в море — сам пришел в ужас от собственной храбрости, только поиграв с мыслью о возможности искупаться.
В воскресенье у меня день рождения, старина, — сделай мне подарок и напиши что-нибудь милое.
Мне тебя не хватает — странно, не правда ли? Даже очень странно. Такова жизнь. Когда живешь в ста метрах друг от друга, этого не замечаешь, особенно когда занят. Но подожди, на последней странице моего сочиненьица я еще расцвету, как пион! Нет новым войнам! Нет новым книгам!
Как там с машиной?
Твои флирты я вскорости перееду! Или заставлю их сочинять книги.
Keep dmiling! (Гораций)
Немного запаха моря уже придает мобильности — во всяком случае для работы, но позже — вот!
Ответь поскорее, мой изумительный, твоему
Лунному теленку [3]
с правом на охоту!
P. S. Самые добрые пожелания господину д-ру мед. Маркусу Даммхольцу!
Д. О.
Роман Э. М. Р.
1. Мотто: Бюккебург
2. Мотто: Л.м.а. А.
3. Мотто: Всегда постепенно вперед.
До августа я не успеваю!
Вывод: Вы меня больше не застанете!
Дорогая уважаемая фрау!
Мои дни здесь проходят в работе, дожде, депрессиях — и один только взгляд на календарь заставляет с ужасом вспомнить о том, как долго уже Вас здесь нет. Но в дороге не следует слишком много думать о доме — лучше наслаждаться солнцем, морем и друзьями, как будто кроме этого нет ничего иного.
Вы, конечно, замечаете, что я всего лишь ищу способ извиниться за то, что я не написал Вам раньше. Но если серьезно: в эти напряженные недели я ничего не слышал и не видел, и я не мог ни о чем другом думать, только о работе. Кроме того, я был почти десять дней не совсем здоров, так, видимо, известное нервное расстройство действительно случилось со мной.
Но теперь я в порядке, и моей первостепенной задачей будет поведать Вам, что дом, двор, сад и ребенок* в полной сохранности и в отличном состоянии. Билли находится здесь и уже без остатка отдается дому. Карла загорела и здорова. Погода до того скверная, что Вы должны быть вдвойне счастливы, будучи в отъезде. В один из дней здесь побывала моя жена, но только один день — работа* очень напрягает.
Мое «нервное расстройство» сыграло свою роль, все вокруг стали весьма послушными.
Что еще? Что еще может случиться в Оснабрюке? Вчера прошел праздник стрельцов — самое значительное событие сезона.
Мы с радостью ждем Вашего скорого возвращения!
Сердечное спасибо за обе открытки, Вам самые добрые пожелания усердного отдыха и прекрасного возвращения от Вашего
главного дворецкого
Эриха Марии Ремарка.
Ты что, свиная шкура, писать не умеешь?
Или ты считаешь, что пара банковских счетов в конверте с тремя словами — это уже письмо?
Подожди, вот я вернусь в Берлин! Я из тебя сделаю картофельное пюре!
В остальном — дождь — работа — вне себя от гнева!
Твоя судьба!
через три недели!
in three weeklys!
en trios semanes!
in dree weerken!
ento trito wekerli!
ennos trente wantos!
in trosteriti wentatscheerplus!
Дорогой малыш!
Я получил сегодня твое письмо, пересланное в Лондон, где я надолго засел и контролирую перевод*. К сожалению, я не могу уехать отсюда до двадцатого — до этих пор будет длиться работа, и я непременно должен присутствовать.
Но я даю тебе возможность реванша: на рождественские каникулы ты наконец вместе с женой приедешь на пару дней в Берлин, мы встретимся и сходим в театр.
На Пасху или на Троицу, по твоему выбору, мы объездим с тобой поля сражений*.
Поскольку я знаю, что ты мне не веришь, я бы хотел сделать единственное для меня возможное, чтобы хоть как-то тебя убедить. Я бьюсь об заклад! Через несколько дней я перешлю на твой адрес пару сотен марок на хранение. Если я сдержу свое обещание, то получу их назад — если не сдержу, ты имеешь право использовать их на доброе дело — например, внести в партийную кассу УСПД [4].
Генрих, восхитительный!
Я сегодня действительно в первый раз трезвый — это удивительно, — первая неделя в Париже просеивается буквально сквозь пальцы, особенно если днем спишь, а по ночам гуляешь.
В Лондоне я был до понедельника — мило и скучно. Ночная жизнь ограничивается парочкой кафе, парочкой ночных клубов, вроде нашей Фемины — и все! И еще сворой проституток, которым, впрочем, далеко до уровня наших на Курфюрстендамм.
Солидный, наводящий скуку приятный город, где я купил себе две вполне приличные шляпы.
Париж на этой неделе был действительно прекрасен: не по-осеннему тепло, вечером синь и туман, жаль, что я здесь без машины. Таким образом я оказался обреченным на ночную жизнь — я каждый вечер гулял с завсегдатаями Белладонны, это великолепно, рестораны мелькают один за другим, элегантные, грязные, русские, французские и совсем французские. Маленький сутенер из Белладонны, Марсель, был с нами, и казалось почти невозможным отказаться от его невест, которых он предлагал, словно сигареты. Я страшно много пил, однажды попал на аварию в такси, без последствий, всего лишь царапина, — принял участие в потасовке, посетил почти сотню ресторанов, среди них несколько поистине милых со всякого рода полукровками — и убедился, что жизнь без машины хотя и достойна, но только наполовину. Воздуха не хватает, Генрих.
Кроме того, я продал права другому французскому издателю* и рассчитываю теперь на переговоры с «Метро-Голдвин-Майер», чтобы пристроить им уже написанный роман*. Я веду себя так, будто это для меня ничего не значит.
Получили ли вы уже мою белую «Ланчию»*? Пожалуйста, Генрих, доставь ее
а) к «Фолль&Рубек» (шайбы, дверь (не закрывается), по возможности лакировать;
б) в мастерскую (полностью проверить).
Может быть, я ее наконец получу!
Забираешь ли ты время от времени мою почту? Посмотри, пожалуйста, когда придет письмо от «Идоны», будет ли в нем подтверждение на получение страховки в связи с последней аварией. Это, собственно, должно быть сделано, деньги ведь еще не выплачены. Или позвони как-нибудь, эти люди живут на Шютценштрассе, мне бы не хотелось, чтобы расходы на ремонт остались непокрытыми.
Меня несколько беспокоит, все ли и у тебя в порядке! Сделай все, чтобы, кроме этих, теперь еще два месяца не быть дома! Это стоит того! Свобода превыше всего!
Продаешь ли ты закладные? Они падают в цене? Я хотел тебе открыть счет в Англии, но не получилось — требуется личное присутствие. Если хочешь перевести деньги, ты можешь воспользоваться моим счетом в Швейцарском кредитном доме Цюриха. Но я не думаю, что это сейчас необходимо.
Пиши мне, я живу пока здесь, но здесь немного тесно — когда Клемент* уедет, я перемещусь в «Клэридж». Пока же лучше из-за переговоров оставаться в том же отеле, поскольку парижский телефон — это само по себе чудо — как-то я два часа ждал звонка из города. Соединение здесь — чистая случайность.
Итак, Генрих, держи ушки на макушке! Еще шестьдесят дней — точнее семьдесят, но скажем лучше только шестьдесят, — и ты услышишь меня на французском (я смешиваю его в последнее время с английским). Поскольку я был там три дня! Жуть! Эрих Р.
Отважный Генрих, я постепенно начинаю курс похудения — я бы не хотел предстать перед твоим испытующим взором ожиревшим.
Кроме того, я планирую составить небольшой список мест для посещения, так как я полагаю, что твоим первым прыжком на свободу будут четырнадцать дней в Париже — ты найдешь во мне первоклассного проводника.
Генрих, будь так великолепен, заставь Мака позвонить по поводу налога на автомобиль, чтобы я получил, наконец, мою плату, и отправь машину на покраску и техосмотр. Я бы хотел еще на ней покататься!
Беглый взгляд на Лондон и Париж меня убедил, что путешествиями нельзя пренебрегать, — это будет наш великий шанс, дорогой! Ланчии будут рычать и пролетать через проселочные дороги! Естественно, будет настоящее шампанское, уже из-за этого стоит побывать в Париже. В Лаперузе я сегодня отпраздновал свой отъезд запеченными раками — первоклассное бургундское мне весьма помогло.
Генрих, работай старательно — ты даже не представляешь себе, как хорошо и правильно то, что ты делаешь! Ты это еще не можешь оценить целиком — но ты должен мне поверить! Долби, долби — Пинкус, лесной дятел, он эссенция свободы.
Я выбил из моего нового издателя двести тысяч франков аванса!
К сожалению, мне еще надо найти новое название для книги* — и написать киносценарий для Леммле*. Это парочка мрачных тучек, но, правда, небольших.
Я думаю вернуться домой в начале следующей недели!
До этого ты мне должен обязательно написать. Ты уже забрал «Ланчию»? Не очень-то флиртуй, это вредит и коже, и сердцу! Я здесь чувствую себя отлично — вплоть до пьянства.
Тон Бонифациус.
Дни становятся жаркими, солнце тяжко нависает над Эден-Рок.
Воздух дрожит и мерцает, время застывает и топчется на месте.
Застывает над сновидением — сновидением, в котором вдоль берега с бешеной скоростью несется черный автомобиль, выписывая гремящие спирали, застывает над Антибами и Кап-Мартеном, над Ниццей и Ла-Тюрби — узким изгибом Гранд-Корниш.
Время остановилось и давит на ущелья между голыми скалами, на цветочные поляны, пронизывает горячий запах далекого глубокого моря, соли, луга, тимьяна и знойного африканского ветра.
Лежать, лежать, долго-долго лежать, а потом встать и идти назад — вечером, когда тени ущелий набрасываются, словно стая темных волков на светлых псов автомобильных фар, — вечером, неизменно вечером, когда ряды фонарей больших бульваров исполинскими дугами спускаются к морю, — вечером, когда сумерки растворяются в темной синеве, темной, как мягкий, кожаный, иссиня-черный бумажник, — вечером, всегда вечером, когда сливаются в едином крике рев мотора, шум дороги, вой ветра и шелест леса.
Ах, вечером, вечером — вечером.
Уже скоро.
Дорогой и глубокоуважаемый господин Людвиг!
Только сегодня, спустя полгода, меня догнала часть моей почты, которая до сих пор была мне недоступна, — и поэтому только сегодня испытал я великую радость, получив Ваши дружеские слова о моей второй книге*, отправленные мне на Новый год.
Уже два года я живу в состоянии глубокой подавленности, а временами меня охватывают приступы отчаяния, и я бегу от людей, бегу от самого себя и от жизни — как хотелось бы мне обрести завершенность, ясность, отчетливость, но это невероятно трудно. Порой мне кажется, что уже поздно, и в такой тяжелый момент я получаю письма — такие, как Ваше. Они помогают мне снова обрести веру в себя, веру, которая жила во мне много лет назад, до войны. Я очень рад, что получил Ваше письмо именно сейчас, и очень радуюсь тому, что это письмо именно от Вас. Я не в состоянии объяснить почему, ибо я не умею говорить о себе — просто поверьте, что Вы подарили мне нечто особенное.
Я желаю Вам всего наилучшего в вашей большой и важной работе. Сердечная благодарность и самый сердечный привет от Вашего
Эриха Марии Ремарка.
Мне очень трудно тебе отвечать. Что еще я могу сказать? Словами можно лишь все испортить. Я могу сказать: я не знаю, — я могу сказать, что у меня такое чувство, будто я наткнулся на медленно тающую льдину, — я могу сказать, что, наверное, я несчастлив, но этого я не хочу знать, — я могу сказать: да, я морально неустойчив, я устал, и так ни к чему до сих пор не приступил, — я могу сказать: да, возможно, я не способен любить, но кто сильнее меня желал бы полюбить, — я могу сказать: уйди от меня, отойди прочь, я не гожусь на роль человека, который порывисто и безоглядно бросается в омут, я всегда здесь лишь отчасти, я слишком мелок, я только беру, но не отдаю.
Все это правда, я сам часто и очень отчетливо это вижу — и, несмотря на то, что я это знаю, знаю, что должен закрыть на это глаза, чтобы окончательно не отчаяться, несмотря на все это, во мне живет темная, неясная вера в то, что я все же смогу хоть что-то объяснить: что не все целиком так плоско, зыбко, удобно и фальшиво — что есть лишь душевная сумятица, слабость и нерешительность. Нет, иногда я смутно чувствую, что мог бы не так сильно страдать от этого, и поэтому мог бы ничего не делать, даже если, кроме всего этого, нет ничего, что бы я не мог понять, и чего я мог бы страшиться — того, что можно было бы назвать громким словом «Судьба».
Ты говоришь: «Любовь или ненависть — из них родилось все великое». Я не знаю, так ли это, но очень часто, чувствуя себя совершенно беспомощным, я думаю: как было бы просто любить или ненавидеть. Но нет, я тебе не верю: есть и другое лоно, из которого рождается столь многое: имя этого лона — отчаяние. Любовь и ненависть — это отговорки, опоры, за которые можно держаться, и только тогда, когда они рушатся, возникает великий страх или столь же великое бесстрашие.
Я всегда хотел играть, я всегда любил легкость, беззаботность, безрассудство — любил окунаться в них, убегать в них, теряться в них. Сколько еще я смогу быть один. Разве не всегда хотел я быть счастливым? Но разве я не знаю и другого: начать — значит разрушить.
У этого письма не будет конца. Я пишу его уже несколько часов — и после каждого написанного слова напряженно вслушиваюсь в тишину, но слова проплывают мимо, и я никогда не смогу заставить их выразить то, что мне хотелось бы. Я не могу ничего сказать о себе — я так привык лгать, а теперь, когда я отбрасываю все случайные фразы, я чувствую только стыд за то, что оказался у тебя в плену, за то, что так и не смог излечиться от своего отчаяния.
Да, я не могу любить тебя так, как хотелось бы тебе, — но нельзя строго судить того, кто в безумной и порывистой надежде набрасывался на жизнь, думая соблазнить ее, чтобы она, в свою очередь, соблазнила его.
Я избегал всего, что только мог; ах, я не хотел натолкнуться на такую странную неудачу, не хотел очутиться в сомнительных сумерках — я хотел ясности и счастья, я хотел жить. Но теперь я иногда вижу, что это неуклонное падение является лишь подготовкой: в результате этого падения я окажусь на голом неприветливом пике работы. Я ее ненавижу: она разбила все, что у меня было, она отнимает у меня тех немногих, кто меня любит, она вторгается в мое бытие, но не внушает мне веры ни в нее саму, ни в меня — я смотрю ей в глаза, холодные и упрямые, я знаю, что никогда не полюблю ее, но я не отступлю перед ее натиском.
Любовь? Разве это не любовь, когда ты живешь в моем сердце, и с каждым днем я люблю тебя все сильнее и глубже, потому что знаю: я потерял тебя еще до ее начала?
Любовь? Я не способен различать ее, как ты. Я не знаю ничего другого, но для меня любовь — это то, что не подвержено разрушению: любовь — это отношение к человеку, не просто к женщине. Мое отношение к тебе останется нерушимым. Ты уйдешь и всегда будешь уверена, что причиной стали другие — ты не сможешь понять, что это не так; и я ничем не смогу тебя переубедить. Никогда,
Но чувствуешь ли ты, насколько ты мне близка? Эта безнадежная близость делает меня счастливым. Ты не сможешь понять, что я хочу тебе сказать. Да я и сам не могу толком этого понять. Иногда я очень явственно воображаю тебя, словно ты стоишь передо мной, — ты говоришь с людьми, они дают тебе благонамеренные советы, а мне хочется увести тебя в ночь, попытаться поговорить с тобой без лишних слов, чтобы объяснить, как я люблю тебя, как я теряюсь — ведь я пытался и раньше. Но другие имеют больше прав, чем я.
Письмо, и правда, получается бесконечным. Прочти и порви его — оно насквозь фальшиво, чтобы оно было правдивым, нужны великие слова. Но я не смог найти таких слов и поэтому обхожусь обыкновенными. Выведи из этого письма только одно: я никогда не видел в твоем отношении ничего иного, как неожиданно свалившееся на меня что-то великое и прекрасное, то, что я хотел бы удержать, — но я не создан для этого.
Дай мне время, и я смогу объясниться. Мое письмо — очередная попытка сделать это. Я многого не понимаю. Но отступать дальше я не хочу.
Я снова здесь со вчерашнего дня. Под Флоренцией я столкнулся с другим автомобилем. Я всегда думаю о тебе — и дома, и в дороге. Но снова я не сказал тебе всей правды. Не читай лжи в этом письме. Читай то, что я не смог сказать.
Привет, обезьянка!
Вот тебе письмецо от нашей с тобой Доротеи.
За посылку спасибо —
А ты не забыла форель?
И как там насчет сандалий?
В воздухе осенью пахнет —
Скверный опасный запах.
Скоро конец рождественской сказке*,
Но тебе я ее не пошлю — уж очень страшна.
Сказки на Рождество — они ведь всегда страшные…
Как мне тебя не хватает!
Нынче впервые мы огонь разожгли в камине.
Как мне тебя не хватает!
Ссадина Пэт* зажила, ну, а Ленни*
Отбывает пятнадцатого — ничего в том веселого нет.
Полагаю, Сибилла* скоро будет в Берлине.
К нам собирается венка* — венская кухня, о да!
Как мне тебя не хватает…
Рислинг, что ли, сегодня открыть 21-го года
И поставить на стол два стакана — мне и тебе?
Заведу граммофон, буду пить и песенки слушать.
Быстро сходит с меня загар:
От писательства жутко бледнеют,
Особенно от рождественских сказок —
Они изнуряют, и пишущий их несчастлив.
Герман Банг говорил: «Писательство — тот же вампир».
Как мне тебя не хватает.
Кажется, начался сезон дождей; я развел огонь в камине и завел граммофон. В комнате дым и гром, а я вспоминаю о многих вещах.
Останешься ли ты в Бреслау*? Иногда я думаю: скоро ты напишешь мне, что местный театр обанкротился и ты возвращаешься. Как это было бы прекрасно зимой — знать, что будешь работать, жить в теплой комнате и говорить, говорить и говорить с тобой.
Но может случиться, что осенью я сделаю перерыв и приеду в Бреслау. Надеюсь, мои дела в Германии скоро утрясутся* и я успею к тебе до осенних дождей.
Недавно я упорядочил все свои проблемы за последний год — того потребовали обстоятельства. Естественно, я выполнил это с большими недоделками, ибо имею весьма приблизительное представление о своих финансах. Тут я нашел банковский перевод на одинадцать тысяч марок на твое имя. Там приписка насчет того, что из этой суммы ты купишь мне кое-какие вещи, а остальное оставишь себе в виде ссуды, чтобы расплатиться с долгами и т. п. Я пишу это для того, чтобы, если кто-то тебя об этом спросит, ты говорила бы то же самое, что и я. Не думаю, правда, что тебя об этом кто-нибудь спросит, так как это касается только меня и таможни, а больше никого. Мне удобнее так это задекларировать, а не входить в подробности о белье, коврах и т. п. Если вдруг захочешь получить запрос, то просто позвони мне. За свою медлительность я скоро нарвусь на денежный штраф, но постараюсь его снизить, указав, что, на самом деле, мои деньги лежат на счете в Германии. Есть, правда, некоторые трудности, потому что я забыл о многих своих платежах. Комичная ситуация — документально удостоверять свою личную собственность. Но довольно об этом.
Ты должна мне писать, обезьянка. Чаще! Я думал, что буду писать тебе каждую неделю, как делать записи в дневнике — описывать все события за неделю, но ты покончила с моей решимостью. Я думаю, что писать тебе письма намного приятнее, чем царапать каракули в дневнике. Что ты об этом думаешь? Напиши! Во время купания я разбил себе правую руку, а за левую меня укусили собаки, когда я их разнимал. Две повязки — это очень комично, но сильно мешает писать.
Целую тебя.
Ты просто должна, нет, обязана, хоть что-то мне написать, и написать скоро. Пиши, как твои дела, малыш. Не надо писать много, достаточно всего четырех слов (у меня все хорошо). Поездка была не очень удачной. От Асконы до Шаффхаузена и от Готтарда до немецкой границы туман — серый, коричневый, белый туман — гороховый суп = туман, как в прачечной. На германской границе внезапно проглянуло солнце — открылась панорама Шварцвальда — мокрого, под синим небом. Я сразу же решил продать дом и переехать в Шварцвальд. Я оставался верен этому решению почти до Нюрнберга, но потом решил еще больше времени проводить в Асконе-Ронко.
В Берлине видел два фильма — с Гарбо и Дитрих — и открыл, что большинство мужчин просто отвратительны. Я заметил, что в атмосфере взаимного раздевания и рентгенологически очевидного недоброжелательства жизнь еще возможна, но любовь — нет. Я не смог избежать знакомства с адвокатом Альсбергом. Я слушал его и не переставал удивляться. Его квартира — настоящий музей. Таких прекрасных ковров я не видел никогда в жизни. Сам он — измученный работой, до крайности утомленный человек.
Перечитал, что написал*, — еще большая дрянь, чем я думал.
Сейчас сижу в отеле и размышляю. Здесь я становлюсь спокойным и задумчивым. Понимаю, что я стал намного спокойнее. Наверное, слишком спокойным для моей профессии. Я многое наблюдаю, но лишь качаю головой. Мне следовало взять с собой Билли или Томми. Я этого не сделал, потому что подумал, что собакам здесь не понравится и будет очень скучно. Но сейчас мне их не хватает. Теперь пиши мне ты, пиши, что дела твои поправились, что у тебя все хорошо, что ты хотя бы немного отдохнула. Пиши, я удовольствуюсь и малым.
Но пиши скорее или позволь писать мне.
Прими поцелуй от твоего доброго коняги.
Дорогая и глубокоуважаемая госпожа!
Двухдневная охота за соленым миндалем в Тессине оказалась безуспешной, но в Вашем доме не хватало и кое-чего еще: для надоедливого постояльца королевская «Генри Клей» — слишком тяжелая сигара, она, как и все августейшие особы, требует к себе особого внимания. После еды она просто великолепна, она царственно принимает покорную преданность смуглого пажа — кофе, но с вином начинается война не на жизнь, а на смерть. Эта сигара своим хвойно-перечно-орхидейным вкусом убивает аромат вина.
Вместо этого есть легкая, укрощенная европейская марка — в дополнение к львице «Генри Клей» я посылаю Вам ласковую кошечку с отечественным штемпелем.
Для Людвига я прикладываю пару стихов, которые я, сочиняя, громко лаял наперегонки со своими собаками.
Как же у Вас было чудесно! Меня печалит лишь то, что я пробыл у вас слишком долго, докучая Вам своей громогласностью. Но это была радость, которую я просто очень непосредственно выражал.
Простите великодушно преданнейшего Вам
Эриха Марию Ремарка.
Дорогой Людвиг!
Только сегодня получил один экземпляр «На Западном фронте без перемен» с известиями от издательства «Улльштайн».
По договору издательство обладает всеми правами, также как правами на выборочную публикацию в газетах и т. д. Я потребовал вернуть мне права. Издательство отказывается и настаивает на соблюдении договора.
Я проконсультировался с моим берлинским адвокатом*. Он пишет, что я могу оспорить договор только в том случае, если издательство не выполняет своих обязательств. Помимо этого, я должен дать издательству определенный срок, а по истечении этого срока я уже ничего не смогу сделать, а издательство, в его нынешнем положении, естественно, воспользуется любой возможностью оштрафовать меня за нарушение договора, что очень легко сделать, так как мои счета в Германии заблокированы. Адвокат не советует мне действовать в одностороннем порядке, но сначала оспорить договор в целом. Естественно, я никому не сказал, что Вы хотели опубликовать выдержку из романа, а описал все лишь в общих чертах.
К сожалению, дело очень сильно затягивается. Но, невзирая на это, я посылаю Вам книгу, не зная, конечно, зачем она Вам понадобится — просто для сведения или для публикации выдержки.
Если же она Вам больше не нужна, то, прошу Вас, вышлите ее мне назад. Это единственный экземпляр, который у меня есть.
С сердечным приветом,
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой Цук!
Троекратное ура успеху «Плута»*! Он того достоин! Великолепная стихотворная работа. С каких пор ты стал так тонко понимать любовь? Или ты только потому о ней пишешь, что ни черта в ней не смыслишь? Маленькая «История любви» — лучшая тому иллюстрация! Чудесно! В «Плуте» есть что-то от «Ромео и Джульетты»! С учетом дистанции, конечно.
Я отложил для тебя бутылку «Наполеона» 1811 года. Помнишь ту бутылку, которую мы с тобой распили в прошлый раз? Она была с «Наполеоном» 1860 года. А это
Я пока остаюсь здесь. Мараю следующую книгу*. Надеюсь закончить ее через два месяца. Потом куплю бочонок рома «Сент-Джеймс» и буду беспробудно пить целый год. Могу же я позволить себе первый отпуск за двадцать лет.
Расти большой!
Твой старый Алоиз Шикльгрубер*.
Возлюбленная моя Иобс*!
То, что эта тварь, Цук, никогда тебе не напишет, если ты ему о себе не напомнишь, я знаю совершенно точно. Он так же не любит писать письма, как и я. Но ты — светлый экватор между нами, двумя алкоголиками на полюсах. Сердечно тебя приветствую, твой
Куно фон Блубовиц цу Боденшвайс, наследственный крестьянин.
Немцы, пользуйте немецких женщин! Ешьте немецкие бананы!
Привет тете Мете!
Лисбет после кори пошла на поправку. У Генриха режутся зубы.
Здоровью хайль!
Немецкий зонтичный фронт, фабрика искусственного шелка.
Любезный Файльхен!
Я не ветреник, я просто загнан контрактами, которыми надо заниматься, но эти дела совершенно вышли из-под контроля. Но как я буду покупать картины, если дело с контрактами не разрешится? Скорее напишите мне, где Вы находитесь! Знаете ли Вы, что вещи адвоката А. будут в середине месяца проданы с молотка? Что делать? Не собираетесь ли Вы вскоре снова осадить Милан? Это было бы просто великолепно! Всего Вам хорошего и прекрасного в этом году!
Всегда Ваш,
старик Бони.
Пришлите мне номер вашего телефона!
Уважаемые господа!
Настоящим извещаю Вас, что на днях я наконец отредактировал, исправил, закончил и подготовил к печати текст романа «Три товарища». Рукопись я отправлю частично следующей почтой, а оставшуюся часть на следующей неделе.
Насколько я знаю, господин Клемент с целью заключения договора со своей стороны отправил Вам экземпляр, предназначенный для газетной публикации*. Этот экземпляр, однако, не предназначен для книжной публикации, ибо я уже заявил, что тот вариант нуждается в изменениях и сокращении. Собственно, даже если Вы уже передали текст переводчику*, то для него не составит большого труда внести требуемые исправления, так как они не слишком значительны и являются всего лишь мелкими исправлениями и стилистическими улучшениями.
Прошу Вас еще раз положить в основу вашей публикации тот текст, который Вы получите в ближайшие дни.
С глубоким уважением,
Эрих Мария Ремарк.
Дорогая Марианна!
Сердечно благодарю Вас за пересылку фотографий, которые я только что отправил дальше. По возможности я постараюсь получить для Вас экземпляр расписки. Вы, однако, неправы в том, что развращаете своих молодых учеников столь дорогими подарками. Мы с Вами должны оба придерживаться строго делового подхода, и поэтому я прилагаю чек, который и без того составляет минимально необходимую сумму.
К несчастью, в моей картине ван Гога* я заметил нечто, что меня сильно обеспокоило, и мне очень нужен совет Файльхена*. Во многих местах, особенно там, где слой краски наиболее толст, появились мелкие трещины, думаю, нам непременно надо с этим что-то сделать. Для картин здесь определенно плохой климат, здесь то холодно, то жарко, то сухо, то влажно. Может быть, надо поместить картину под стекло или еще что-нибудь с ней сделать. В любом случае я буду очень рад, если Файльхен что-нибудь скажет по этому поводу либо в письме, либо лично во время Вашего следующего приезда ко мне.
Здесь уже давно стоит апрельская погода, и нам было бы неплохо поинтересоваться о распродажах предметов искусства — будь то картины, ковры или керамика. Здесь благодатно чувствуешь себя вдали от больших городов и шикарных кинотеатров, здесь не окунаешься в пресную и затхлую воду обыденной жизни.
Сердечный привет Вам обоим.
Ваш
Бони.
Приложение: 1 чек.
Вы только посмотрите на Равича, исцарапанного, заласканного, зацелованного и заплеванного. Я, Равич, видел многих волчиц, умеющих менять обличье, но такую пуму встретил впервые. Царственное создание. Она способна на чудесные превращения, когда лунный свет скользит по верхушкам берез. Я видел эту пуму ребенком, видел, как она, опустившись на колени на берегу пруда, разговаривала с лягушками. Она говорила, а на лягушачьих головах вырастали золотые короны. В глазах ее было столько силы, что это не превращало лягушек в королев. Я видел ее дома, видел, как она готовит желто-белую болтунью. Я видел ее шипящей, как тигрица. Она была как строптивая Ксантиппа, а ее длинные острые когти угрожающе приближались к моему лицу. Я видел, как пума уходила от меня, и мне хотелось кричать, чтобы предостеречь ее, но я не смел даже открыть рот. Друзья мои, видели ли вы, как пума, словно огонь, пляшет передо мной? Как? Вы говорите, что для меня в этом нет ничего хорошего? На моем лбу зияет открытая рана, а из головы вырван изрядный клок волос? Так случается со всяким, кто живет с пумой под одной крышей, друзья мои. Иногда она может сильно поцарапать, даже если на самом деле хотела просто погладить, и даже во сне ты должен остерегаться нападения.
Глубокоуважаемый мистер Синклер!
Хотелось бы с самого начала уведомить Вас о том, что это письмо является сугубо конфиденциальным. Мы отправляем его очень ограниченному кругу лиц, которых, мы уверены, заинтересует его содержание.
Вы наверняка заметили, что положение многих европейских писателей, по праву снискавших известность и оказавшихся в этой стране, стало весьма стесненным и затруднительным с тех пор, как они прибыли в Соединенные Штаты. До сих пор киноиндустрия проявляла желание сотрудничать с ними, что позволило им заключать с киностудиями так называемые «горячие контракты». Кроме того, многие писатели получали помощь от своих европейских коллег, способных ее оказать.
К несчастью, контракты ныне были расторгнуты, и даже самые состоятельные европейские писатели оказались не настолько состоятельны, чтобы предложить своим коллегам полноценную помощь и поддержку.
На этом основании мы на недавно проведенной встрече решили обратиться к Вам, глубокоуважаемый мистер Синклер, а также к немногим вашим выдающимся коллегам, чтобы искать у вас помощи. Здесь, на Западном побережье, обосновались некоторые выдающиеся немецкие и австрийские писатели-антифашисты, в деле поддержания которых мы хотели бы заручиться Вашей помощью. Почти все они имеют семьи.
Основная часть нуждающихся получает поддержку от подписавших это письмо. Остальных остро нуждающихся писателей мы надеемся поддержать, рассчитывая на великодушие и чувство солидарности тех наших американских коллег, которые в состоянии это сделать и чувствуют необходимость оказать такую помощь.
Нам хотелось бы уверить Вас, что каждый из оказавшихся в бедственном положении писателей является достойным представителем нашей профессии и вполне заслуживает вашей поддержки. Более того, вероятно, что Вы читали те или иные произведения этих авторов и могли по достоинству их оценить.
Мы берем на себя смелость сообщить, что ежемесячное перечисление двадцати пяти долларов в течение полугода стало бы большим подспорьем для нас и искренне бы нами приветствовалось. Нет нужды упоминать, что более крупные перечисления значительнее облегчили бы нашу задачу. Естественно, мы будем рады и в том случае, если Вы предпочтете просто единовременно перевести на наш счет некую сумму.
Ваше пожертвование не будет облагаться налогом, ибо мы сотрудничаем с «European Film Fund», который в должном порядке зарегистрирован как благотворительная, освобожденная от налогов организация. Чеки можно присылать на адрес «European Film Fund, Inc.».
Мы уверены, что нам нет нужды снова и снова говорить ни о неотложности этого дела, ни о необходимости действовать быстро. Само собой разумеется, что писатели, которых это касается, не знают об этом письме. Для нас приоритетом является анонимность «European Film Fund».
Поверьте, мы не сразу обратились к Вам, это подтверждается тем фактом, что мы пишем вам только теперь. Американские писатели на многих примерах выразили свою солидарность со своими страдающими зарубежными товарищами, и мы почувствовали, что можем довериться им в этот нелегкий момент.
Просим направить ответ подписавшим это письмо по адресу: c/o «European Film Fund, Inc.», 9172 Sunset Boulevard, Hollywood, California.
С дружеским приветом
Лион Фейхтвангер, Томас Манн,
Бруно Франк, Эрих Мария Ремарк,
Макс Хоркхаймер, Франц Верфель
Наташа, твой голос так отчетливо раздавался в телефонной трубке, что мне казалось, будто ты находишься в соседней комнате — все еще здесь, все еще со мной, все еще в моей голове. Я прикрываю ладонью ухо, чтобы еще на минуты задержать его в голове, а закрыв глаза, я явственно вижу перед собой твои серые, чудесные, вопрошающие кошачьи глаза — я вырываю из груди сердце и швыряю его во тьму ночи, я подхожу к окну, вижу запретный город и ощущаю дуновение ветра, и внезапно мне в голову который раз приходит мысль о том, как прекрасно жить, жить в твоих мыслях и в твоем сердце.
Ты укачиваешь и навеваешь безмятежные сны, ты — Европа для меня и для всего вокруг, ты — августовское утро под яблонями Нормандии, ты — венецианские сумерки, ты — крошечная часовня в глубоком снегу Цуоца, ты — дом на берегу Порто-Ронко, ты — такая, какой я видел тебя в Санкт-Морице, в длинном платье от Лелонга*, как на этом рисунке
Darling [5], спасибо тебе за чудесные цветы, которые я принесу к пароходу — за твои желания, что согревают мое сердце, как тот дивный июньский день — ты всегда в нем — в его светлом, как белизна, покое, полном лазури и золота.
Эрих.
Как выныривают, милостивая госпожа, из неистовой смеси водки, рома и грозовой ночи (в волосах остатки кошмаров, в брюхе бромо-зельцеровская вода, в душе ощущение проходящего хаоса), просыпаясь либо друзьями на всю жизнь, либо вечными врагами — кто знает исход? Слава богу, в нас осталось еще так много дикости!
Посылаю Вам из своих сокровенных жидких запасов завернутую в цветы бутылку русской водки — как план войны, завернутый в бумажку с мирным договором, — с величайшим почтением.
Мы салютуем Вам, герцогиня, поднимая полные стаканы в Вашу честь после того, как Вы нас покинули. Мы испытываем к Вам то почтение, какое волки питают к львицам.
Салют! Вам и Верфелю —
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Мы превратили комнату шампанского (так это теперь называется) ресторанчика «Эль-Мароккос», где обосновался наш любимый венский музыкант, в наш любимый полевой штаб, откуда методически и энергично, вооружив каждого второго сигарой и цимбалами комнаты грез «Монте-Карло», ринулись в Гарлем, Чайнатаун, Бруклин — обжираться в чешских, еврейских и французских ресторанах, где удостоверили высочайшие питейные качества столицы и потребовали мозельское урожая тридцать седьмого года, веленерские солнечные часы, конфисковали в свою пользу остатки розового шампанского вкупе с благородными коньяками и старым «Марком», соблазняли красивых и готовых на все женщин на кражу бензиновых талонов, вытряхивали деньги из обалдевших бизнесменов — и были очень рады быстроте такси. Везде мы молниеносно завоевывали на свою сторону симпатии мэтров, сомелье и таксистов. Мы стали господами и властелинами наших ночей, в тьме которых лишь где-то вдали — так же далеко, как смутные очертания созвездия Скорпиона, — маячило на горизонте дымное светило Беверли-Уилшайер.
Дорогие мои! Все уже здесь! Приключения свисают с небес, как печеночные колбаски свисают со стен мясной лавки в караван-сараях Центрального парка. В воздухе пахло, клянусь вам, ворованным бензином, а снаружи был лес — я уже три года не видел осеннего леса, — он был прекрасен в своих коричневых, красных и золотых тонах. Мы* захватили с собой «Оспис де Бон» тридцать четвертого года, свиные котлеты одной югославки по имени Элизабет и немного сливовицы с партагасом. Со всем этим мы принялись замусоривать природу и славить Господа! Позже мы добрались до моря и остановились на берегу. Небо казалось нам шелковым, а на другой стороне лежала Европа, и у нас, благодарение Богу, еще оставалась сливовица. Мы охладили ее в Атлантике и пили ее, стоя в сумерках на берегу, охваченные ностальгией.
Здесь есть картины Рембрандта и Вермеера, я упился Ренуаром, да, к тому же в антикварном магазине «Таннхаузер» есть настоящий кюммель (ледяной кюммель, Франц!). Да, здесь были и Дега — настоящий ночной балет — и кружение прекрасного перед нашими изумленными глазами — Пикассо (между прочим), Сезанн, Писарро, Мане, Ван Гог, — и все это в готическом амстердамском доме посреди Нью-Йорка. Кюммель — крепкий, берлинский и очень холодный, а в полевом нашем штабе нас ждали, усыхая от тоски, очаровательные женщины, изнывающие по неопределенности. Пел Джек: дорогой друг, человек не хватает с неба звезд, он не Бетховен, его, Джека, любят, хотя и презирают за содержание. Короче, наконец пробило четыре утра.
Мои дорогие! Пакуйте чемоданы и бросайте к чертовой матери свой уютный дом, оставьте царственные деревья авокадо на попечение их плодов и приезжайте. На Двадцать первой живет любитель куропаток, а в «Шатобриане» можно выплакать благодарную радость, избавиться от неврастении — она улетучится, словно похмелье в турецкой бане. Здесь, клянусь вам. Вы станете на пару лет моложе, посвежеете от нашего изысканного комендантского часа*, мы очистимся в благодатном уединении — не будем напиваться до полусмерти, но просто кинем взгляд на здешнее общество.
Альма, обнимаю тебя! Франц, прижимаю тебя к сердцу! Снизойдите до пожатия моих мозолистых рук! Как же было хорошо у вас. Да не пропадет, но вырастет! Хороший фильм, сказал однажды знаток Сэм Голдвин, должен начинаться с землетрясения, а затем двигаться к кульминации. Не так уж он был и неправ.
Ваш
Асессор Алоиз Хорст фон Фельзенек.
Мои дорогие!
Время летит неумолимо, только что свергли Муссолини — наверняка это прямое следствие политических усилий «ООО Томас Манн». Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как вы уехали. Небоскребы плавятся в июльской жаре, но я еще здесь и, видимо, не вернусь в Голливуд до ноября, потому что в ноябре суд будет рассматривать мои налоговые дела*. Тогда я побросаю в чемодан вино, шнапс и книги и полечу туда.
Почему? Ты все верно угадала, Альма! Ветер снова пахнет клубникой, на асфальте цветут камелии, горизонт поет, под истерически голубым небом всякий чувствует себя на восемнадцать лет и не растрачивает свое время на заточение чувств в книжные консервы (это не выпад против Францена!), а просто объедает свежие листья с куста. Для меня это необходимость, мои дорогие! Бог вознаградил меня за то, что я так долго, проявив неземное терпение, прожил с непрерывно что-то готовившим кухонным вампиром*. В этот первый год в Фони-вуде он наконец вытряхнул для меня что-то стоящее из своего флакона*. Свершилось! Аллилуйя!
От Францена я получаю деловые новости. Кажется, он раздобыл деньжат, и это хорошо! Это просто великолепно — знать, где можно жить, когда в дым разоришься. Допускаю, что у Людвига, Фейхтбакера*, Манна и других от зависти вылезет грыжа.
Спешу написать, чтобы ты, Альма, не пугалась: готова первая копия* моей книги. На шестиста пятидесяти страницах — больше, чем предполагалось.
Недавно мне в руки попало нечто просто неземное — старинные украшения: греческие, критские, египетские, кипрские, этрусские — кольца, серьги, цепочки, небесная филигрань, — приблизительно пятьдесят штук. Через полторы тысячи лет они снова соприкоснулись с теплой человеческой кожей. Я могу немного попридержать их у себя, чтобы показать вам — это золотая поэзия, и Франц, несомненно, сочинит стихи, как только все это увидит.
Часть моих картин уже здесь. Последние прибудут в конце июля, к осенней выставке*. Пока они здесь и освещают мое существование после полуторагодовой разлуки.
Как вам живется в вашем красивом доме? Прошу вас, выпейте сегодня за бессмертие души! Как это великолепно, что с каждым годом становишься моложе! В тяжелые времена веселье бережет нас! Веселье, что за чудесное слово! Такое же прекрасное, как спокойствие. Почти такое же красивое, как опьянение. Вот закон: цветовой спектр прошедших лет (и их опыт) не ослабляют силу лучей!
Мы должны быть молодыми, когда все это наконец пройдет! Молодыми и мудрыми! Ладно, я начинаю писать вздор. Прощайте, дорогие мои! Пишите!
Бони.
Мои дорогие!
Был рад узнать, что у Франца все налаживается! Я читал, будто он приглашен в какой-то фильм — и это еще лучше! Весна поможет ему своими подземными соками.
Я провел несколько прекрасных вечеров за чтением стихов Францена. Отыскал их в завале своих вещей и окунулся в них с головой. Наша родина теперь в книгах и сердцах, картинах и музыке — и так я провел в доме несколько вечеров наедине со стихами, наслаждаясь последней бутылкой 1921 хохаймера и сигарой. Ромео и Джульетта во второй вечер поставили что-то красивое в угол, где диван, и начали — Франц простит меня — переводить стихи. Они смогли придать очарование даже самым плохим импровизированным переводам. Это просто великолепное собрание.
Отвечаю на твои вопросы: однажды случайно встретил Марлен. Она превосходно разыграла эпизод из третьего акта драмы «Проводы уходящего на войну возлюбленного»*. Знаешь ли ты, что люди настолько стесняются того, чтобы принимать кого-либо более серьезно, чем симпатичную шлюшку, что просто не в состоянии прямо ему об этом сказать, и будет излишне, просто приторно мил, даже если испытывает к собеседнику непреодолимое отвращение? Вонь паблисити, мелкобуржуазный эксгибиционизм и фальшивые чувства, мнимая боль — все это бьет в нос, как спертый воздух из лавки старьевщика. Воздуха мне, Клавиго! Мелкий эгоизм отвратителен, особенно когда он пытается рядиться в одежды альтруизма.
Впрочем, зима была роскошной и солнечной, любовь витала* между небоскребами, а мы безмятежно наблюдали за вещами, на которые никак не могли повлиять — безмятежно, но не забывая, — кроме наблюдения были цветы, музыка, чувства. Мы понимали, что в глазах глубоких мыслителей это выглядело стыдно, но мы отчетливо понимали, что единственное, ради чего стоит стараться, это психически здоровым выбраться из этой катастрофы. Не стоит пытаться остановить лавину, но надо сохранять силы, чтобы позже выбраться из нее. Закалиться в огне сострадания и возмущения, чтобы стать твердым, как дамасская сталь, а не расплавиться, превратившись в бесполезные капли. Какое это старое, но вечно верное пожелание!
Какая жалость, что я не вижу сейчас вас обоих! Вы — это единственное, что помогает мне удерживаться на поверхности! Будет отлично, если вы приедете в Нью-Йорк в мае, здесь будет очень красиво!
Тысяча приветов, наилучшие пожелания и любовь вам обоим от преданного вам
Бони.
Дорогая Альма!
В последние месяцы я был занят тем, что продолжал марать бумагу последней книгой*, и это служит оправданием моему долгому молчанию. Я не любитель писать письма. Ты — единственный человек, с которым я, напрягая все свои силы, поддерживаю переписку. Мои домоправители в Швейцарии, мои тамошние друзья, адвокаты, налоговые инспектора и т. д. не получали от меня ни единой строчки уже несколько лет. Я просто органически не могу писать. Пойми, прими, прости и продолжай любить меня дальше!
Не принимай всерьез эмигрантские сплетни. Они хуже и глупее, чем обычные базарные склоки. Эта вещица Францена* — блестящий успех, критики отнеслись к ней очень благосклонно, что еще нужно! Сам я считаю и хочу повторить еще раз, что «сотрудники»* ничуть не улучшили оригинал. Заключение Францена было лучше, а «сотрудники», на мой взгляд, представили Якобовского слишком
Но все это уже давно прошедшее время, а дела идут дальше. Сражение развернулось уже на линии Зигфрида, мир скоро снова станет открытым, и мы дружной толпой ввалимся в него, а это самое главное!
Насчет Францена я слышал, что ему стало лучше. Я кое-что почитал о сердечных болезнях и узнал, что надо спокойно работать дальше, не давая себе слишком много отдыхать. Это успокоило меня, ибо я понимаю, что он уже снова пишет.
Возвращаю тебе письмо Цокора*. Он написал и мне, в мае 1944 года; тогда его адрес был:
H. Q. G. «Polindep» Unit
C. M. F., Europe
Что сталось с ним дальше?
Когда вы приедете в Нью-Йорк? Я страшно по вам скучаю. Октябрь здесь просто великолепен. Перемена атмосферы (без «Одетс и Берман») будет полезной для Францена, как мне думается. Я на это время брошу курить и пить. Без этого можно вполне обойтись.
Цук был здесь* пару дней. После него осталась батарея бутылок арманьяка и барака.
Что еще? Дни, полные печали начала осени, навевают грусть и буревестники по ту сторону горизонта. Дни полны надежд, многих, внезапно наплывающих желаний, влекущих за океан.
Что в личной жизни? Все, как летом, надеюсь на счастье*, которое упадет в протянутую руку — постучим по дереву!
Обнимаю тебя! Как хорошо было бы сейчас оказаться в вашем саду!
Салют! Салют!
Ваш
Бони.
Дорогая Альма!
Тысяча благодарностей за твое письмо. Ты права, мне надо перебираться в более благоприятный климат, но мне надо дописать эту идиотскую книгу*, и я не могу двинуться с места. Пройдет довольно много времени, прежде чем я смогу начать работать на новом месте. К тому же ты скоро снова будешь здесь.
Это была несказанная радость — видеть тебя, прекрасно сознавать, что ты существуешь здесь, в этом идиотском мире.
Обнимаю и прочее. Пусть все, что ты желаешь, окажется у тебя в новом году.
Как всегда, твой старый друг
Бони.
Моя дорогая!
Это была плохая новость! За несколько дней до этого я читал ваше интервью с этой коровой Луэллой Парсонс и думал, что у вас все в порядке, ибо гению надлежит быть сильным, иначе застрелишься из бутылки из-под содовой.
Я надеюсь — от всей души надеюсь, — что сейчас все стало лучше. Франц — невозмутимый старый боец, его нелегко запугать. Он выдержит.
У меня здесь случился грипп, он сейчас свирепствует в Нью-Йорке. Я боролся с ним, как привык, — вишневой водкой. Здесь побывал Цук, тоже подцепил эту заразу, и примчалась Иобс — ухаживать за ним. Заболела и она. В результате оба праздновали Рождество таблетками сульфидина, а известно, что с ними нельзя пить горячительное. В это время дети, оставшиеся одни в заснеженном Вермонте, высосали на Рождество все запасы водки.
Дорогая моя! Я надеюсь, что все будет хорошо! Как чертовски мало можно для вас сделать! Только сидеть здесь, надеяться и верить, что все пойдет, как надо. Если бы можно было законсервировать несколько десятков тысяч сердцебиений и отправить в виде новогоднего подарка, который можно в качестве резерва положить в холодильник! Но Франц справится! Главное, чтобы он выдержал сейчас, а потом мы его выходим. В новогоднюю ночь, когда все пишут на бумажках свои желания, сжигают записки, а потом проглатывают пепел, чтобы желание сбылось, я написал: «А теперь оно должно исполниться».
Мне вернулось письмо, отправленное Цокору. Здесь мало что можно сделать, потому что вопрос не в деньгах. Между Штатами и Англией курсирует только военный транспорт, пассажирские лайнеры не ходят. Я записал адрес и попробую узнать, что можно сделать. Отдай письмо, однако, в Европейский кинофонд, Лисль Франк, может быть, она знает больше, чем я.
Тысячу раз привет — и пиши мне безотлагательно, пиши, что все хорошо.
Всегда твой,
Бони.
Дорогой господин Хюбш!
Здесь несколько строчек для книги Верфеля; переведите их и используйте, как это будет Вам угодно. Надеюсь, что это послужит лишь прологом к будущим начинаниям.
С наилучшими пожеланиями, Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Верфель: Star of the unborn [6]
Завещание великого поэта и друга людей отражается от высокого неба утопии, и от этого становится еще долговечнее, яснее и сильнее. Исполненную мысли, фантазии, поэзии, сатиры и философии, эту великую книгу надо перечитывать снова и снова, и каждый раз находить в ней новые сокровища.
Описания зимнего сада принадлежат к самым грандиозным и most terrifying [7] сценам в мировой литературе.
Эрих Мария Ремарк.
Эти дни сентября. Они, словно стрела, пронзают сердце. Текучие, исполненные безымянного прощания, старых надежд и обещаний, золотые и тихие, лишенные сожалений. Для того чтобы яснее сохранить в памяти опыт юности во всей его яркости, и наступает этот мифический девятый месяц года: начало второй жизни, осознанной, но без пессимизма. Есть и вино, похожее на сентябрь — «Оппенгеймер» 1937 года, несколько бутылок которого мне когда-то посчастливилось ухватить. Теперь они у меня. Позвони мне, пожалуйста, когда будешь здесь, скажи, что останешься, — и мы с тобой выпьем одну бутылку этого сентябрьского вина.
Но не делай это слишком поздно — жизнь и вино не ждут, — октябрь тоже чудесный месяц, но он другой. За ним следуют голые факты и бесконечные дожди ноября.
Я знаю, это странно, но после того, как я увидел Жоан на экране, я не могу снова представить себе ее лицо. Отныне это всегда будет твое лицо. Теперь, когда я смотрю на сложенную фотографию, присланную тобой в письме, я верю, что она выглядела в точности, как ты. Это не обвинение в духовном убийстве; это история смерти и воскресения.
Отныне все будут представлять ее себе в бурях, громах, молниях и пейзажах твоего лица, и я, хочу я этого или нет, буду захвачен этим волшебным перевоплощением. Здравствуй и живи счастливо. Она умерла прекрасной смертью в твоих объятиях.
Дорогой Людвиг!
Ваше письмо удивило и обескуражило меня. Я получил его только вчера; оно было переслано мне вслед. Дата письма говорит о том, что оно шло очень долго; я надеюсь, что в промежутке Ваше сердце снова заработало лучше. Халкионические дни — желтая шелковая палатка, красный «Шарлахбергер» 1902 года — это, конечно, было давно, но ведь было! Это было и осталось, отлитое в бронзе прошлого, и точно также остались Ваши книги, Ваш труд, осталось то, чего Вы достигли, — и вот теперь пара брехливых деревенских собак смогла настолько вывести Вас из себя, что Вы на несколько месяцев лишились способности работать? Я телеграфом послал Вам слова Палленберга*, сказанные им после того, как ему показали пару особенно идиотских замечаний бестолковых критиков. Палленберг великодушно произнес: «Они настолько глупы, что я даже не могу их игнорировать».
Успех выковывается на наковальне зависти и злобы, и я много раз убеждался, что так оно и есть. Надо опираться на нечто иное, нежели жалкое равенство. Этого мало. Лично я никогда не хотел быть на той стороне, ибо я глух к ругани в мой адрес. Если на человека шипят, значит, он жив. Я всегда был глух к направленной на меня злобе; реагировать на нее — дать им достичь своей цели. На такое человеколюбие я не способен. По-моему, ругаться можно только с братьями — до тех пор, пока языки не отвалятся, но не более того. Злиться? Ну, нет! Если Вы не радуетесь нашему успеху, то мы сами вдвойне за него порадуемся! Где наш «Штейнбергер-Кабинет» двадцать первого года? Раскупорим его, вдохнем его аромат и возвеселимся тому, что он у нас есть (а не у этих пивных кретинов), порадуемся тому, что ругают нас, а не мы. Мы намного лучше их.
Я понимаю, что иногда приходится переживать падения, когда одновременно рвутся многие нити. По большей части, в таких случаях помогают пережить потерю десять человек, которые продолжают, невзирая ни на что, трудиться, а не один, проявляющий слезливое сочувствие. Иногда, правда, его проявляют и два, и три человека одновременно; тогда можно немного отступить. (У мужчин тоже бывает нечто вроде женских месячных). Возможно, такое произошло и с Вами. В конце концов, мы же не лесорубы. Но наша способность к восстановлению выше, чем у мясников. Эта способность в Вас всегда меня поражала. Мне даже в голову не приходит, что может быть по-другому. Да оно и не происходит по-другому. Природа решила, что Вам надо собрать все силы, мобилизовать все резервы. Вы не сделали этого в полном здравии, и природа прибегла к более сильному средству.
Сделали это местные хвастуны — пусть копченая колбаса застрянет у них в кишках. Но все это не имеет никакого значения. Не хотите ли Вы на пару недель приехать в Париж? Деревенская жизнь делает человека деревенщиной; в Париже человек всерьез воспринимает важное, то важное, о котором он в иных случаях просто забывает. Один день в Лувре, и статьи из «Нойе Цюрхер цайтунг» перестают казаться Вам истиной в последней инстанции. Повторю еще раз то, что говорю всегда: я ничего не хочу менять! Вы тоже! Жизнь наша была полна чудес; она была добра к нам, она обогатила нас. Взамен она требует одного: бесстрашия. В дикой природе страх пахнет экскрементами. Утешимся же от наших бед; если бы не они, мы давно стали бы закостенелыми музейными экспонатами. Но нас питает неистощимое мужество. У Вас оно было всегда. Вам знакомо старое изречение Рихтгофена: «Вперед и не трястись! Не поддавайтесь дуракам!»
Надеюсь весной пересечь океан, и уж тогда мы с Вами достанем старый коньяк из моего погреба. Что бы ни говорил Вам доктор, старый коньяк — это самое лучшее, что можно придумать для греческих сердец.
Наилучшие пожелания Вам и фрау Эльге.
Ваш старый Ремарк.
Непременно напишите, что теперь Вы чувствуете себя лучше!
Высокочтимая волшебница!
Всегда что-нибудь да должно прокиснуть! Тяжкие раздумья заставляют меня усмехнуться при воспоминании о твоем последнем звонке! Не уловила ли ты во мне черствость и бездушие из-за того, что я сказал о необходимости диктовать и о секретарше? Это несправедливо! Эллен Янссен ушла от меня со скандалом и великими претензиями — и мне пришлось для написания наиболее важных писем искать ей замену. И я ее нашел, женщину (59 лет), жену деревенского секретаря Аммана. Она живет в Локарно и имеет пятерых детей, а теперь приходит ко мне ежедневно на двадцать минут (дольше задерживаться она не может), чтобы печатать письма издательским прохвостам и адвокатам. Поэтому (как это ни стыдно) я вынужден спешить.
О, чудесная царапка! Уже во вторник я отбываю во Францию! Не знаю, где я смогу тебя настигнуть — если смогу! Позвони! Или застрели меня, вот тебе моя грудь.
Как у тебя дела с визой? Будь осторожна! С этой визой ты должна пройти пограничный контроль и в Нью-Йорке. В порту какой-нибудь ретивый иммиграционный инспектор, даже при действующей визе, может развернуть тебя.
Я тебя предупредил.
Скажи на милость, мстительная фурия, как я покажусь на глаза твоей матери, если ничего не смогу рассказать ей о тебе? Я должен твердо стоять на знакомой мне почве.
От волнения я выпил четыре бутылки водки. Дрожащими лапами я добавил туда слишком много глицерина, и она запахла бриолином. Четыре бутылки!
Да, кстати, где зеленая шаль? Она запала мне в душу.
Жалей и береги себя.
Антон, алкоголем подогретый.
Дорогой господин доктор Гуггенхайм!
В середине ноября я написал Вам письмо, которое, как выяснилось через несколько дней, оказалось излишним, и поэтому не было отправлено.
Между тем дело с Шерцем обернулось так, как я и предполагал. Согласно Вашему желанию я предоставил Вам полную свободу рук в переговорах и не вмешивался в них, хотя и не всегда считал верными способы, какими Вы их вели.
Вы пытались добром чего-то добиться от Шерца, однако этот подход медленно, но верно довел нас до роли нищих просителей, которым он в своем последнем письме высокомерно посоветовал проваливать ко всем чертям.
Тон Ваших писем относительно Шерца никогда мне не нравился; даже в последнем Вы льстиво подчеркиваете значимость его самого и его издательства и просите его о маленьких финансовых уступках. Само собой разумеется, что при таком самоуничижении и объявлении о готовности к уступкам, хотя сам Шерц о них даже не помышлял, ситуация и вовсе становится необратимой; дело выглядит так, словно мы — злостные нарушители договора, которых Шерц справедливо поставил на место.
Нам надо было с самого начала настаивать на наших правах и грозить ему судебным иском. Судебное разбирательство, без сомнения, было бы для Шерца большей неприятностью, чем для нас. Теперь же мы должны либо со стыдом отступить, либо выдвинуть иск, ибо тот обмен письмами, который между нами состоялся, не может иметь разумного продолжения. Сам иск чреват осложнениями, ибо Шерц из Ваших писем — не знаю, на законном ли основании, — сделал вывод о том, что мы хотим отступить от условий договора. Он поспешил подтвердить этот вывод и прислал мне назад рукопись. Мне тяжело заново просматривать все Ваши письма и ответы на них Шерца. Кроме того, это занятие было бы просто бесцельным, так как надо нанимать швейцарского адвоката, чтобы оценить, сколько мы уже потеряли.
В любом случае я прошу Вас пока не писать Шерцу, так как после моего к нему письма в высшей степени возможно изменение нашего образа действий. Кроме того, после этой переписки мне теперь надо знать, какими правовыми возможностями я обладаю.
Из чисто личных побуждений я бы очень хотел дать понять Шерцу, что это он много лет бегал за мной со своим договором, что с меня довольно обвинений в обмане и что я считаю самым простым и естественным выходом возбудить процесс в связи с ситуацией, интересующей бесчисленных писателей. Что же касается его «рекламации», равно как и условий, согласно которым приходится покупать кота в мешке, то я бы приветствовал открытое решение, позволяющее получить восторженные суждения других издателей об этой книге. Одновременно мне хотелось бы сообщить ему, что ему не нужно хранить мертвое молчание по поводу своей позиции, что, напротив, мои различные издатели, с которыми я поделился сутью дела и которым я предъявил некоторые письма Шерца (как и он поступил с моей книгой, показав ее своим знакомым), настоятельно просили меня предоставить им эти письма как орудие контрпропаганды в мою пользу. Именно последний пункт показывает мне, что мы должны были прежде всего подчеркнуть. Для Шерца это было бы тем более неприятно, потому что он выступил бы в роли пугала и нарушителя договора. К сожалению, и по вполне понятным причинам, Вы придерживались точки зрения, что всю эту историю не следовало предавать огласке из опасения повредить книге. Я в это нисколько не верю. Если хотите, мы можем подождать до ее выхода в Америке. Если реакция будет положительной, то это даст нам еще больше материала против Шерца.
Я понимаю, что все это может кончиться ничем. Но сейчас мною, помимо всего прочего, движет личная гордость — я не хочу ничем быть обязанным Шерцу, который боится за свои деньги. Прошу Вас, сообщите мне, в чем, на Ваш взгляд, заключается юридическая проблема, и, если правовое положение неопределенное, я все же, несмотря на это, выскажу Шерцу свое мнение.
Заботиться о книге в настоящий момент уже поздно, и, в противоположность Вам, я не сторонник того, чтобы заваливать Германию моими книгами. Я считаю правильным спокойно продолжать переговоры с другими издателями, а тем временем позаботиться о продаже прав на «Триумфальную арку». Если весной выйдет новое издание этой книги, то у нас будет достаточно времени для подготовки второго издания к осени. Трудность заключается лишь в том, что и у Шерца есть на это договор. Если мы оспорим договор на новую книгу, то не сможем продавать «Триумфальную арку» на стороне; к тому же он уже заявил, что готов взять на себя распространение книги. Все, что мы теперь можем, на мой взгляд, сделать, это пригрозить ему иском и публичным выходом из договора, чтобы принудить его наконец к уступкам. Этим была бы обеспечена продажа «Возлюби ближнего своего» и улучшение условий на «Триумфальную арку». Не сделав этого, мы упустили очень важные месяцы, и теперь наше положение хуже, чем в самом начале. С Вашей стороны тоже уже мало что можно сделать. Мне придется начать все дело сначала, но стоит ли это делать — совершенно иной вопрос.
Большое расстояние, отделяющее нас друг от друга, делает это предприятие весьма хлопотным, как и тот факт, что мы можем общаться только письмами. Я, например, чувствую, что Вы воспримете это письмо как указание, каковым оно не является. Это всего лишь мое мнение, но в письме оно выглядит более сурово, чем при встрече. Я никоим образом не хочу умалить Ваш труд, но то, что можно обговорить в личной беседе за пять минут, в письмах занимает несколько недель, и даже в этом случае решение часто оказывается недостаточным.
Еще раз хочу подытожить мои пожелания. Мне бы хотелось, если это окажется возможным, так продавать мои книги, чтобы я получал за них швейцарские франки. Мне не так интересно получать доллары. Есть альтернатива получать марки как промежуточную валюту и продавать их здесь, меняя на франки, но, как я вижу из газет, такой обмен чреват ежедневными финансовыми потерями. Кроме того, в отличие от Вас, я не придерживаюсь того мнения, что в моих интересах иметь дело с возможно большим числом издателей. Если мы находим хорошего издателя, то он с большим интересом будет работать со мной, потому что в этом случае он получит и мои следующие книги. Я вижу это на примере многих других издателей. Немцы не могут позволить себе такого разнообразия. Вы приводите в качестве обоснования конкуренцию, но она выполняет стимулирующую роль недолго. Далее я бы не хотел, чтобы мои книги появлялись на рынке все сразу. Подготовка новой книги занимает, по меньшей мере, два, а то и три года. Поэтому мне думается, что книги надо выпускать в продажу постепенно, малыми, так сказать, порциями, чтобы не было перенасыщения. Публика, которая каждые несколько месяцев видит мою новую книгу, держит меня за плодовитого писателя и не думает о том, что за этим стоит.
Это письмо вышло почти таким же длинным, как по обыкновению Ваши. Кстати, это единственный пункт, в котором я солидарен с Шерцем — Вы страстный любитель длинных писем.
Если будет возможность, пришлите мне письма Шерца, которые я отправлял Вам, их, действительно, можно использовать как орудие пропаганды в мою пользу.
Насколько я слышал, Вы еще не получили экземпляр «Галлея». Вместо него Вам пришлют первый экземпляр книги. Рукопись Вашему секретарю я еще не выслал. Надеюсь, что я раньше буду в Германии и привезу его с собой. Я все еще здесь и не имею ни малейшего желания туда ехать. Так как я не хотел бы, чтобы книга вышла раньше осени (появятся иностранные издания, а это обеспечит нам более прочные позиции), то времени у нас еще предостаточно.
Прошу Вас, вышлите мне копии договоров в Дешем. Что-то я никак не могу найти их у себя.
Слава богу, наконец-то этот образец эпистолярного жанра подходит к концу. Примите это письмо за то, чем оно в действительности и является — дружеским обменом мнениями. Я же знаю, что Вы всегда искренне отстаиваете мои интересы.
Мои наилучшие пожелания на Рождество и Новый год, до скорого свидания и сердечное спасибо за Вашу работу.
С горячим приветом, неизменно
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
P. S.
Недавно я получил из Франкфурта-на-Майне известие от студии «Константин-филм» о том, что в марте на экраны выйдет «Триумфальная арка» и некоторые люди хотят сделать ему рекламу с помощью книготорговцев, издателей и т. д. Они думают напечатать книгу в иллюстрированных немецких журналах, сопроводив публикацию кадрами из фильма, для чего, естественно, потребуется наше разрешение. Одно это сделало бы весьма желательным, чтобы книга к этому времени уже обрела своего издателя. Кроме того, есть люди, которые хотели бы поставить радиоспектакль по книге продолжительностью пятьдесят минут.
Со мной выразил желание поговорить некий доктор Ганс Опрехт. Насколько мне известно, Вы с ним знакомы. Я не хочу ничего предпринимать без Вас. Пожалуйста, если Вы сочтете меня чрезмерно осторожным, немедленно дайте мне об этом знать.
Глубокоуважаемые господа!
Я между тем отослал Вам часть корректуры и пришлю авиапочтой на этой неделе остальное.
В некоторых местах я сделал примечание, так как вспомнил о том, что доктор Гуггенхайм по Вашему совету сообщил мне: в обращении «шарфюрер» и т. п. не должно быть слова «господин», но потом вы уточнили: речь шла об обращении со стороны свободного человека, а заключенные должны обращаться именно «господин шарфюрер». Я полагаю, что правильно Вас понял, и прошу Вас удалить правку на стр. 31, 58, 62, 83, 104 и 111.
Еще я хотел бы попросить Вас проверить один факт на стр. 42. Там за несколько батонов хлеба и некоторое количество картофеля требуют три марки. Цена, так как дело происходит на черном рынке, должна быть высокой. Пожалуйста, поправьте цену, если она слишком высока или, наоборот, низка и черкните мне об этом пару строк, потому что тогда надо будет внести поправку в разговор между Лебенталем и номером 509.
Я обнаружил, что в присланной мне корректуре отсутствуют страницы 134–137. Прошу Вас прислать мне их.
Я еще раз хочу подчеркнуть, что книга будет называться «Der Funke Leben» [8], а не «Ein Funken Leben», как указано в корректуре. Я полагаю, что все главы будут начинаться с новой страницы, и очень прошу Вас сохранить все абзацы в главах в том виде, в каком они представлены в рукописи. Текст в книге очень насыщенный и трудный, поэтому абзацы необходимы, чтобы хоть немного его оживить. Я везде подчеркнул места, где абзацы были Вами отменены. Мне кажется, что Вы вполне могли бы сделать абзацы на одну строчку шире, так как даже я сам иногда их пропускаю при чтении.
Я буду Вам очень обязан, если Вы сообщите мне, когда книга будет издана, и был бы еще больше Вам обязан, если она выйдет не в августе, а позже, осенью. Дело в том, что в конце июля я собираюсь приехать в Европу и в Германию и с удовольствием организовал бы свой визит так, чтобы привести книгу в еще больший порядок. В бернской газете «Бунд» было опубликовано обсуждение, которое я посылаю Вам в приложении к письму.
С самым сердечным приветом,
Эрих Мария Ремарк.
Я был бы рад увидеть текст на суперобложке до выхода книги из печати, чтобы иметь возможность поделиться своими предложениями. Считаю важным подчеркнуть, что эта книга не столько обвинение, сколько свидетельство воли к жизни и триумфа духа.
Дорогая Эрна!
Я приеду в Европу в первой половине июля. Пароход прибудет в Роттердам, откуда я отправлюсь в Амстердам, и, поскольку это не очень далеко, я хотел бы навестить вас.
Пожалуйста, напиши, удобно ли мне будет остановиться у вас, или лучше забронировать номер в отеле. Это можно сделать в любом случае, но мне хотелось бы знать заранее.
Надолго задержаться я не могу, мне надо поскорее оказаться в Берлине. Откуда можно вылететь в Берлин — из Оснабрюка или Ганновера?
Я очень прошу тебя
Надеюсь, тебя уже выписали из больницы. Напиши, как дела у тебя и папы.
У меня изменился адрес:
Пятьдесят седьмая Ист-стрит, 320.
Мои наилучшие пожелания и привет отцу, тебе и твоему мужу*, и до скорого свидания.
Эрих.
Глубокоуважаемый господин Штуббендорф!
Я получил оба Ваши письма, из которых сделал вывод, что я неправильно Вас понял, и теперь мне ясно, что Бонье хочет поместить в издание критический разбор моих книг с короткими биографическими сведениями в качестве введения, а не статью, состоящую из нагромождения сплетен, вымыслов и фантазий, распространяемых обо мне в определенных германских кругах уже на протяжении двадцати лет.
Если мои издатели считают такое введение необходимым, это их дело: я со своей стороны не собираюсь ни вносить в него исправления, ни высказывать о нем свое мнение (это лучшее лекарство против язвы и стенокардии, которыми я и без того уже давно страдаю). Без сомнения, мои издатели понимают, что я не стану снабжать их данными, фотографиями и т. д. для этого введения (это будет очень тяжело для меня), и что даже при таком несовпадении наших взглядов считаю вполне целесообразным мое дальнейшее сотрудничество с издателями.
С наилучшими пожеланиями, преданный Вам
Эрих Мария Ремарк.
Уважаемые господа!
Я хотел бы обратиться к Вам по одному деликатному делу, которое вопреки моему желанию приняло довольно неприятный оборот, и, честно говоря, я просто не знаю, с чего начать.
Некоторое время назад господин Кнут Штуббендорф написал мне письмо, в котором сообщил, что перевел мою последнюю книгу и что Вы или литературный журнал, выходящий в Вашем издательстве, планируете опубликовать статью, посвященную выходу книги в свет. Господин Штуббендорф хотел получить от меня биографические данные и т. д. Я написал ему письмо, в котором изложил то, что счел целесообразным, кроме того, в дружелюбной форме сообщил ему, что мне было бы интереснее прочесть что-нибудь о моих книгах, а не обо мне самом.
Господин Штуббендорф на этом, однако, не успокоился и написал мне еще два письма, в которых задал мне несколько вопросов, касающихся моей личной жизни. Я был удивлен, потому что господин Штуббендорф лаконично и убедительно сообщил мне, что некоторые мои книги были написаны только ради денег, о чем я раньше не имел ни малейшего представления. Помимо этого, я понял, что, очевидно, он, кроме прочего, хочет использовать материал публикаций, которые непрерывно распространяются в Германии на протяжении последних двадцати лет. Я ответил господину Штуббендорфу прилагаемым письмом, на которое он ответил мне письмом, которое я тоже прилагаю.
Я не знаю, что задумали Вы или редактор литературного журнала, но я не думаю, что возможен еще какой-то ответ на последнее письмо господина Штуббендорфа.
Сегодня я отправляюсь в Европу. В середине июля мне можно будет писать по адресу: Порто-Ронко близ Асконы, Тичино, Швейцария. Я был бы рад услышать от Вас пару слов о том, что можно сделать в этой печальной ситуации. Я вступил в переписку с господином Штуббендорфом, так как полагал, что он представляет издательство. В противном случае я без обиняков отклонил бы всякие предложения подобного рода.
С наилучшими пожеланиями,
преданный Вам
Эрих Мария Ремарк.
Возлюбленный мой ангел!
Я наконец получил ответ на мой телефонный звонок и с ужасом узнал, что тебя упрятали в лазарет. Все это произошло от того, что я надолго дезертировал и перестал заботиться о тебе! Сейчас, когда я каждое воскресенье председательствую за столом у камина (о, эти окорока и душистые сады иезуитов!), мой спаниель мог бы потащить нас по снегу и льду Центрального парка в темный полночный час (хотя я периодически издаю невротический вой, я ни на минуту не забываю, что должен объяснить тебе суть психоанализа), а потом мы бы бодро вернулись и принялись пить великолепный коньяк.
Увы, мой ангел, для твоего покорного слуги, к которому незаметно подкрался диабет (с тех пор как я об этом узнал, я стал спекулировать на сахарной бирже), настало время воздержания, во всяком случае, на какое-то время, но ты меня перещеголяла и загремела в госпиталь! С нас вполне достаточно и одного больного! Дай мне только подлечить печень и приезжай. Теперь ты нужна нам всем больше, чем когда-либо при наших неврозах, параневрозах и бегстве в призрачный мир богоугодной шизофрении. К сожалению, ты не имеешь никакого права уставать, и мы должны твердо стоять на том, что ты нас не подведешь и не разочаруешь. Такое случилось бы впервые, и что в этом случае начнут вытворять свежевылеченные психопаты, можно сравнить разве что с неистовством пляски святого Витта и бредом истериков самого мрачного Средневековья. Вот, у меня уже что-то начало подергиваться под правым веком, в юго-восточном углу.
Похоже, что вернулась весна, на улице стоит по-настоящему теплая майская погода, и я припас для тебя пару бутылок Шамбертена тридцать седьмого года и Йозефсхофера сорок девятого. Эти вина великолепны, а так как мы с тобой пока не можем их пить, то они будут самым поэтичным (хотя и не удовлетворяющим) символом в мире: томление без насыщения, но зато с целью!
Радуйся! Салют! Привет! Любовь!
Твой Алоизиус де Сукре III, младший, урожденный фон Окорок.
P. S. Передай своей бродяге-дочери, чтобы она позвонила мне в первой половине дня!
P. P. S. Double Ave, Salute, Servus, Scotch and Magnum Love.
Сладкая моя!
За окном идет снег, и поэтому я посылаю тебе немного весны, мая, Порто-Ронко, Мошии и мира — торговец цветами обещал, что бутоны непременно, один за другим, распустятся, — чего я и сам себе время от времени желаю вместо мрачных ожиданий — сегодня сад, завтра пустыня, а послезавтра ночлежка.
Вчера здесь был астролог. Этот Сени (Шиллер «Смерть Валленштейна») объявил, что плохой период (середина октября до конца ноября — сядь, если стоишь: это плохой период для печени, желчного пузыря, легких, сердца и внутренностей) заканчивается, а потом будет становиться все легче и легче, пока в конце декабря не станет совсем легко. Так как мы должны встретиться именно в это время, то для нас обоих все переменится к лучшему. Будем надеяться, что улучшение будет скорым. Звезды с нами! Да и сами мы не промах! Салют! Мы снова будем бодры и сможем наслаждаться самой изысканной едой и напитками!
Я целыми днями работаю*. Ты пока успокойся и не думай о работе, которую приходится отложить. Я всегда так делаю, когда работаю. В этом смысле я король банальностей. Не надо рваться. Скажи себе: кто рано встает, тому… и т. д.
Представь, мои книги поглощают все — они всегда это делают, но им и этого мало, они так застят мне глаза, что я перестаю за деревьями различать лес. Опять избитая шутка!
Ангел, воспользуйся Рождеством, чтобы окончательно выздороветь. Будь нашим младенцем Христом, порази нас своим мелодичным и заразительным смехом.
Салют и поцелуй —
твой Дитрих Бернский и Порторонкский.
P. S. Эти цветы называются тигровыми лилиями. Они соединяют в себе лилейно-белую невинность и силу тигра. Этим они похожи на тебя. У тебя невинный вид, но древняя прыгучесть*.
С днем всех душ!
Дорогой Денвер!
Это всего лишь небольшое дополнение, но есть небольшая заминка на следующих страницах (где Гребер делает предложение). Этот кусок потерялся, и я его перепечатал, но для того чтобы сделать что-нибудь конструктивное, я посылаю первые страницы XVI главы, чтобы ты мог сказать своим ворчливым издателям, что источник худо-бедно, но неуклонно снова начал бить.
Я немного расширил пятую главу, которую заново просмотрю, и надеюсь, что отошлю ее приблизительно через неделю, а остаток книги — к концу ноября. Никаких заминок больше быть не может. Но, прошу тебя, не проявляй особого нетерпения.
Я не вернулся вовремя домой, и Бог за это наказал меня шестинедельным дождем.
Я пробуду здесь до января, чтобы проконтролировать в Германии последние детали и собрать материал и подробности для следующей книги.
Естественно, ты можешь, по своему желанию, показать книгу в книжных клубах, может быть, уже в декабре, но только всю целиком, а не частями. В противном случае она потеряет свой эффект (я уже опасался этого в случае с «Ladies Home Journal»).
Май-июнь пятьдесят четвертого года будет, вероятно, моим лучшим временем за последние двенадцать лет.
Почему бы нам не закончить наш перевод (последний, окончательный и бесповоротный) в Санкт-Морице? Спроси у своих издателей!
С любовью,
Эрик.
Уважаемые господа!
Это отчет о моих путевых расходах за 1951 год.
Эти расходы связаны с написанием книги «Искра жизни», тема которой — концентрационный лагерь в Германии. Я сам, находившийся с 1933 года за пределами Германии, мог в своей работе опираться только на источники. Я беседовал с сотнями людей, посетил бывшие концентрационные лагеря, лагеря беженцев и потратил определенную сумму на помощь людям в моих изысканиях. Берлинской журналистке Ф. фон Резничек я заплатил около трехсот пятидесяти долларов, руководителю отдела по связям с общественностью полицай-президиума Берлина около трехсот долларов. Книги, копии донесений и пр. обошлись мне приблизительно в триста пятьдесят долларов. Оплата секретарю, записывавшему устные сообщения и перепечатывавшему сообщения, содержащиеся в полицейских журналах или в донесениях полицейских комиссариатов, ежемесячно составляла около ста пятидесяти долларов, транспортные расходы секретаря около двухсот пятидесяти долларов, на еду и оплату гостиничных номеров — около шестисот долларов. Всего
Беседы с Резничек $ 350.00
Беседы в полицай-президиуме 300.00
Книги, копии и прочие материалы 350.00
Секретарь, оплата за 4 месяца 600.00
Расходы секретаря за 4 месяца 850.00
Автомобиль, бензин, страховка, налог 500.00
Итого $ 2950.00
(Автомобиль был мне необходим для того, чтобы ездить в отдаленные небольшие населенные пункты.)
Поездка из Нью-Йорка в Европу и обратно, включая железнодорожные билеты и чаевые, составила 1900.00.
Итого $ 4850.00
Прочие расходы на изыскания 300.00
Итого: $ 5150.00
Если Вы посчитаете мои расходы на отели и приглашения опрашиваемых лиц, полагая тридцать долларов в день, то это не полностью покроет расходы. Иногда мне приходилось приглашать на обед десять, двадцать человек, чтобы побудить их к откровенности; мне приходилось дарить подарки, тратиться на еду для их детей, чтобы получить нужные мне сведения.
Как Вам известно, эта книга подвергалась нападкам не только со стороны лиц, симпатизирующих нацизму и им подобных, но и подверглась критике со стороны тех, кто знал, что я не был в Германии, когда там хозяйничали нацисты. Отсюда необходимость тщательно выверять все части, все мельчайшие подробности. Мне приходилось буквально гоняться за людьми, чтобы получить у них дополнительную информацию после первой беседы, потому что в промежутке они успевали уехать на другой конец страны. Людям, которые знали, что я пишу книгу, мне приходилось платить за сведения, некоторые требовали пятьдесят процентов предполагаемой прибыли (за информацию, которой я вообще не мог воспользоваться).
Я израсходовал сумму намного больше той, которую вычли из моих налогов. Естественно, мне пришлось нанять секретаршу, которая ездила со мной по лагерям, перепечатывала материал, не существовавший в книжном виде. Потом я нашел другую секретаршу для первой печати рукописи, а потом для ее перепечатки и т. д.
Могу сказать, что мой труд был в данном случае тяжелее труда многих других писателей — мне требовалось написать историю, но такую историю, в которой каждая деталь была бы правдоподобной до истинности, я не мог полностью опираться на воображение, но лишь на добросовестные исследования. Надеюсь, что это поможет Вам в составлении налоговой декларации.
С дружеским приветом,
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой господин доктор Витч!
Посылаю первые шестнадцать глав новой книги*. Всего в ней двадцать семь глав, то есть триста двадцать страниц в напечатанном мною формате.
Я не считаю хорошей идеей посылать отдельные главы в «Квик»*. Это ослабит воздействие книги. Лучше отправить им книгу целиком. Вы получите ее в конце месяца; моя секретарша* ежедневно отпечатывает около одной главы; правда, у нее есть еще одна работа, и поэтому я не могу получить от нее больше. Все мои издатели со всех сторон давят на меня угрозами, чтобы скорее получить переводы, которые они хотят издать одновременно с Вами. Поэтому я посылаю Вам только одну копию, потому что это все, что у меня есть. Для меня было бы большим подспорьем, если бы Вы немного повременили и отправили в «Квик» гранки или поручили бы своему секретариату сделать для них еще одну копию. Если бы Вы одновременно сделали пару копий для меня, то это было бы большой помощью с Вашей стороны. Нанять секретаршу здесь очень трудно, особенно зимой, здесь просто никого нет, а мне нужен человек, который мог бы читать корректуру и разбирать мой почерк.
Это, конечно, мелкие проблемы, но они создают определенные неудобства.
Я считаю, что публикация в Вашей газете* (Вы получите до конца января всю рукопись для набора) не должна состояться слишком рано, либо незадолго до выхода книги, либо немного позже, но лучше всего, чтобы это произошло
Вас должно заинтересовать, что книга уже (в сыром переводе предыдущей рукописи) принята американским издательством «Клуб „Книги месяца“».
Скоро должен приехать Гуггенхайм. Может быть, стоит ему предложить книгу «Квику»? Не надо ли пока подождать? Вы, конечно, можете поступить, как Вам удобно, — я же приеду в Кельн позже, где-то в феврале.
С сердечным приветом,
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Прошу Вас выслать мне назад отосланные Вам главы. Они могут понадобиться мне здесь, и к тому же это позволит избежать путаницы.
Ваш Э. М. Р.
Уважаемые господа!
К сожалению, я только вчера получил Ваше второе послание и, к своему глубокому огорчению, обнаружил, что это всего лишь первая часть сценария.
Еще находясь в Монтекатини, я ожидал, что рукопись, которую я был должен Вам выслать, окажется слишком длинной, и поспешил поинтересоваться у Вас и господина Пабста*, сколько страниц должно быть в рукописи. К моему удивлению, и Вы, и господин Пабст ответили мне, что в рукописи должно быть около ста страниц, а не семьдесят, как предлагал Вам я.
Большой вопрос, стоит ли — как это постоянно происходит в Америке — для того, чтобы придать больше значимости фильму, делать его на полчаса, а то и на час длиннее. Как Вам известно, этот прием часто и с успехом используется в Америке — в фильме «Унесенные ветром» и других; однако, разумеется, что окончательное решение этого вопроса остается за Вами.
Я, также как и Вы, считаю правильным, чтобы до моего отъезда в Америку мы с Вами провели обстоятельное обсуждение. Однако в настоящий момент, на мой взгляд, подобное обсуждение окажется бесцельным, так как в нашем распоряжении нет даже сырого сценария, и поэтому я с нетерпением ожидаю Ваших следующих посланий.
В данный момент я нахожусь в весьма странном положении. Из рукописи у меня есть только то, что Вы прислали мне в виде сценария, и пара страниц из моей собственной рукописи, которые Вы прислали мне несколько недель назад. По Вашей просьбе я тогда отослал Вам отредактированную рукопись, и Вы пообещали мне как можно быстрее снять с нее копию и вернуть мне. Вы этого так и не сделали, если не считать присланного Вами пакета с небольшой частью рукописи. Поэтому я лишен возможности делать какие-то предложения, ибо у меня нет под рукой материала.
Был бы Вам очень признателен, если бы Вы выслали мне копию или оригинал в случае, если он Вам больше не нужен. Если Вас пугают расходы на перепечатку копий, то запишите их на мой счет. Мне представляется более чем странным, что я написал сценарий, а теперь, не имея его на руках, должен по памяти вносить исправления в Ваш сценарий!
Несколько недель назад я написал Вам письмо, в котором сообщил, что, отправив вторую рукопись, считаю выполненной обусловленную договором работу и поэтому просил Вас произвести причитающуюся мне выплату. Объем пока не определен, но я, несмотря на повторные запросы, так и не получил от Вас ответа на это письмо. Разрешение на выплаты сумм, согласно моему контракту, имеет временные ограничения, и я прошу Вас отдать необходимые распоряжения и одновременно сообщить мне об этом.
Как Вы знаете из моих писем, я не считаю, что этим исчерпывается мое участие в создании фильма, а напротив, полагаю, что дополнительные обсуждения и обмен мнениями по поводу сценария просто необходимы. Надеюсь вовремя получить остаток Вашего сценария, чтобы я мог спокойно его перечитать. Мне, как и Вам, хочется, чтобы фильм получился как можно лучше, и я сделаю для этого все, что в моих силах.
С горячим приветом,
преданный Вам
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой Константин!
Я очень рад, что Вы смогли воспользоваться фотографией. Учитывая необходимость спешки, на чем настаивает издатель, чтобы облегчить Вам поиск биографических сведений, я посылаю Вам некоторые сведения о себе, из которых Вы можете выбрать все, что Вам угодно, но лучше ничего.
Сейчас работаю над одной вещью*, впервые не романом — оказалось, что это занятие возбуждает сильнее.
Наилучшие пожелания от Вашего
Эриха Марии Ремарка.
Э. М. Р. родился 22.06.1898 года в Оснабрюке. Отец — профессиональный военный*, служил в военном флоте, а затем в стрелковых частях под командованием Виссмана, принимал участие в боевых действиях в Юго-Западной и Восточной Африке, а затем в организации колоний. Э. М. Р. был рядовым солдатом, призван в армию в 1916 году, в 1917 получил тяжелое ранение.
В 1919 году вернулся в школу. Основал Союз гимназистов и семинаристов — участников войны; как его представитель ездил в 1919 году в Берлин, где в министерстве культуры настоял на том, чтобы всех участников войны принимали на специальные курсы с упрощенными вступительными экзаменами вместо того, чтобы возвращать их в обычные школы и семинарии. В 1919 году работал учителем в одной забытой Богом деревне, но не выдержал, и в том же 1919 году отец устроил его на голландское торговое судно*. Ходил на нем несколько месяцев, потом вернулся и с одним товарищем организовал фирму по продаже надгробных памятников*. Затем стал театральным критиком, позже рекламщиком в Ганновере, где, как и все остальные, писал о резине и покрышках. Потом стал редактором в «Спорт в иллюстрациях».
В 1928 году написал роман «На Западном фронте без перемен», изданный в 1929 году. За несколько месяцев тираж превысил один миллион экземпляров, а книга была переведена на 32 языка. В 1931 году Э. М. Р. переехал в Порто-Ронко в Швейцарии, где купил дом. В 1933 году в Германии его книги были сожжены. После того как в 1939 году Э. М. Р. был лишен германского гражданства, он переехал в Америку, где жил в Калифорнии и Нью-Йорке. В Калифорнии как человеку, рожденному в Германии, ему было запрещено выходить из дома после восьми часов вечера и удаляться от дома дальше, чем на пять миль.
До этого написал следующие книги: «Возвращение», 1931 год; «Три товарища», 1936 год, «Возлюби ближнего своего», 1941 год. За время комендантского часа написал «Триумфальную арку», 1945 год, которая, так же как «Возлюби ближнего», не была опубликована на немецком языке, но, несмотря на это, снискала почти такую же популярность, как и его первый роман. Так как после поражения нацистов германское гражданство, отнятое ими, не было возвращено Э. М. Р., он в 1947 году стал гражданином США. Написанные позже книги: «Искра жизни», 1952 год; «Время жить и время умирать», 1954 год.
«На Западном фронте без перемен», запрещенная в Италии с 1929 по 1945 год, а в Германии с 1933 по 1945 год, теперь продается там свободно, но зато в 1947 году книга была запрещена в России, где до этого печаталась миллионными тиражами. Теперь книга запрещена только в России.
Р. живет в Европе и в Америке.
Дорогой доктор Витч!
Я рад, что наш разговор в Цюрихе принес-таки ожидаемые плоды, и высылаю Вам сегодня первые девяносто девять страниц новой книги.
Мне бы очень хотелось — думаю, так же как и Вам, — чтобы она вышла перед Рождеством текущего года, и поэтому высылаю ее Вам по частям, чтобы Вы могли начать работать с ней немедленно. Надеюсь переслать всю книгу до начала июля.
20 сентября в театре «Ренессанс» состоится постановка моей пьесы*, приуроченная к началу Берлинской недели, с участием Хайдемари Хатхейер.
К этому времени я рассчитываю быть в Берлине, где надеюсь увидеться с Вами.
Когда приблизительно Вы хотите переиздать «На Западном фронте без перемен»? И как?
Сердечный привет от преданного Вам
Эриха Марии Ремарка.
Большое спасибо за прекрасные книги!
Дорогой доктор Витч!
Отсылаю Вам следующие пять глав (VII–XI).
Изложить вкратце содержание книги* я не могу. Если бы мог, мне не потребовалось бы для этого около трехсот восьмидесяти страниц.
Книга заканчивается прекращением инфляции (23 декабря). Рассказчик покидает город, едет в Берлин, и этим завершается его затянувшаяся юность — ожиданием будущего.
Итак, эта книга почти без политики, почти без трагизма и почти без смертей — если не считать одной-двух.
Я хочу, чтобы вы прислали мне две или три из сделанных Вами копий. Или, может быть, пришлете гранки? У меня связи с двадцатью издателями, и мне, вообще говоря, нужны двадцать копий. Где я могу их сделать здесь, в Асконе?
Через неделю пришлю остальные главы.
Сердечный привет от Вашего
Эриха Марии Ремарка.
Между прочим, для текста на суперобложке можете использовать тот факт, что я сам действительно занимался продажей надгробных памятников* и играл на органе в психиатрической лечебнице*.
Дорогой доктор Витч!
Я отправляю Вам главы XXI–XXVII, то есть окончание «Черного обелиска».
Сегодня получил первые гранки XI главы, но, к сожалению, только в одном экземпляре, без копий. Пожалуйста, пришлите хотя бы еще одну копию, чтобы я мог оставить ее у себя вместе с корректурой и мне не приходилось бы каждый раз снова прочитывать всю книгу.
Надеюсь, что после первой правки гранок сможете прислать мне
В плане рекламы книги в тексте на суперобложке небезынтересным является тот факт, что во времена инфляции я действительно некоторое время работал в конторе по продаже надгробных памятников, а также был органистом в психиатрической лечебнице.
Прошу также побыстрее прислать мне готовые гранки — в сентябре мне придется работать над пьесой в Берлине*, и было бы неплохо, если бы до тех пор мы бы покончили с нашим делом.
С сердечным приветом
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
P. S. Я только что получил договор с «Ауфбау»* и отправляю Вам, кроме того, письмо господина Янки*, (в приложении) моему переводчику в Нью-Йорке. В этом письме господин Янка пытается получить старую рукопись без сокращений, так как он хочет опубликовать именно ее, не спрашивая об этом ни Вас, ни меня. Для меня согласие с предложением такого договора (из Восточной Германии) было бы нарушением правовых обязательств, так как обладателем прав на договор располагает Гуггенхайм в Америке. Теперь Вы понимаете, чего добивается господин Янка.
Скажите ему, что издание должно отражать последние правки автора, другие варианты не подлежат публикации, о чем извещаются в том числе и зарубежные издательства*.
Осторожнее с этими людьми!
Письмо его прошу мне вернуть!
Спокойно напишите Янке, что письмо Вам прислали из Америки.
Уважаемые господа!
Я той же почтой отправляю Вам колонки гранок «Черного обелиска» с первой по семьдесят девятую. Надо обратить внимание на следующее:
1)
2) Очень часто невозможно различить абзацы внутри абзацев, например, в диалогах, так как строки полностью совпадают с предыдущими. Я предлагаю в таких случаях в начале каждого абзаца делать отступы чуть больше, что позволит избежать путаницы, ибо при равных строках прямая речь и ответ переходят друг в друга, и читателю приходится возвращаться к началу, чтобы с этим разобраться. Там, где это необходимо, я вставил значки [или [→. В этих местах надо немного увеличить отступ. Вот так:
В четверг 23.08 я буду в пути, а 24.08 остановлюсь в «Ритце», в Париже, где пробуду до 10.09. После этого мне можно писать в отель «Штайнплац» в Берлине.
Пожалуйста, пришлите отпечатанные гранки именно туда.
С сердечным приветом, Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой доктор Витч!
Высылаю остаток корректуры «Черного обелиска».
Я полагаю, что Вы осведомлены об успехе моей пьесы*, выдержавшей уже тридцать спектаклей и удостоенной положительных отзывов критиков. Думаю, что этот успех принесет пользу и роману, особенно если мы не станем затягивать с его выпуском и в журналах появятся отзывы с фотографиями.
До воскресенья 30 сентября я останусь здесь для того, чтобы еще раз исправить рукопись* пьесы. Вы заинтересовались? Как издатели?
Сценические права* переданы на один год.
С сердечным приветом,
Ваш Эрих Мария Ремарк.
Дорогой доктор Витч!
Я получил первые экземпляры «Обелиска». К сожалению, моя радость от прекрасно сделанной книги была омрачена тем, что некто, окопавшийся в ваших рядах, посчитал необходимым в последнюю минуту внести изменения — и это после того, когда казалось, что все в полном порядке.
Как Вам известно, мы,
Вот лишь немногие примеры, которые бросились мне в глаза при беглом просмотре:
И такая история по всей книге. Вы не скажете мне, зачем это было сделано? И можете ли Вы сказать мне, зачем на странице триста шестьдесят семь абзац, важный для предыдущей сцены, был оторван от предыдущей фразы и перенесен в следующую строку, что сделало обе сцены совершенно бессмысленными, уничтожив их воздействие на читателя?
Я тщательно исправлял все неточности на каждой странице, так скажите на милость, зачем надо было потом все менять? Радость моя безнадежно испорчена, и я теперь буду очень внимательно следить за тем, чтобы этого больше не повторилось.
Не будет ли Ваша бухгалтерия любезна предоставить мне выписки о Ваших мне выплатах за 1951 и 1952 годы? (Выписки за 1953 и 1954 годы у меня есть.)
Кроме того, мне надо знать, сколько я получил от Вас к 1955 году, то есть суммарно за 1951, 1952 и 1955 годы.
Эти сведения мне нужны для составления налоговой декларации. Буду благодарен, если Вы вышлете мне эти сведения.
С сердечным приветом, Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Большое спасибо за присланные экземпляры.
Дорогой Ганс-Герд!
Я только что получил твое письмо и не стану дожидаться возвращения в Оснабрюк (как я поступил в прошлый раз), а отвечу тебе немедленно. Это странно, но я питаю к Оснабрюку любовь, граничащую с ненавистью, и всегда с неприязнью воспринимаю вести оттуда. Нет для меня ничего более чуждого, чем этот город. Уже много лет, правда, мне хочется один рз побывать там, но, добравшись до Европы, я еду через Париж или Милан к себе домой в Швейцарию, а время всегда летит так быстро, что я просто не успеваю повидать Оснабрюк. Этот город запечатлен в моем сердце так же, как и в твоем, — ведь мы оба родились и росли там. Для вас я «дитя мира», но здешние друзья называют меня «оснабрюкцем». Человек не должен ни от чего отрекаться, и, как ты видишь, во всех моих книгах невольным фоном является О.
Что ты сейчас делаешь? Я помню, что в последнюю войну ты был майором, — почему ты об этом не пишешь? И почему ты вообще ничего не пишешь? Из нас двоих ты всегда был более одаренным, и в 1919 году я был уверен, что ты станешь писателем. Никогда не поздно: примеры позднего созревания таланта ты и сам знаешь — К. Ф. Мейер, Конрад и т. д. Германии нужны новые зрелые таланты, а не слишком молодые. Вчера я сформулировал из трех слов мое жизненное кредо: независимость, терпимость и юмор (это не ограничение, это — основа), отсюда уже можно исходить. Делай то же самое.
С любовью
и наилучшими пожеланиями,
твой
Эрих.
Дорогой Феликс!
Пересылаю Вам письмо господина Артура относительно кинематографического кредита.
Мое мнение: сценарий, над которым я работал, был так сильно изменен — собственно, он оказался написанным заново вплоть до мелких деталей, — что я не могу требовать указания моего авторства, да и не хочу этого делать. Напротив, я бы лучше с полной ясностью заявил, что не являюсь его автором, а поскольку сценарий уже опубликован, то я бы хотел найти способ как-то это исправить.
Для того чтобы Вы хоть отчасти представили себе, насколько со мной не считались, как с автором, я приведу маленький пример. В моем варианте была одна строчка, ярко рисующая характер Польмана. Когда Гребер спрашивает его, не сомневался ли он когда-нибудь в существовании Бога, Польман отвечает: «Сомневался. Часто. Как бы я иначе мог верить?» [9] Это окно, позволяющее заглянуть в измученную душу. Человек, который писал последний вариант сценария, превратил эту фразу в банальное общее место: «Без сомнения нет оснований для веры» (что, само по себе, весьма сомнительно).
Я взял на себя смелость вернуть на место прежнюю строчку, ту, которую написал я. Через десять дней, прошедших после того, как истек срок действия договора, меня пригласили на студию, где заново снимали сцену в соответствии с новым вариантом. К тому времени сценарий был у меня в руках, и на нем (не спросив меня) напечатали: «Автор — Э. М. Ремарк». Какая наглость! Однако это должно показать Вам, что я не являюсь более автором этого сценария.
В конце фильма есть две сцены, сцены очень опасные, и мне кажется, что они опускают весь фильм на уровень дешевой слезливой мелодрамы. Первая сцена касается письма от Элизабет, которое читает Гребер. Голос Элизабет доносится до зрителя, как сигнал спутника из-за облаков, этот голос дышит сентиментальностью, она оповещает Гребера о том, что ждет ребенка, — эту сцену можно исправить: Эрнст держит письмо в руке и обсуждает его с другим солдатом — как я предлагал. Вторая сцена: на поле боя, словно призрак, возникает образ Элизабет, которая протягивает букет цветов умирающему Греберу. Тяга к такому ублюдочному хэппи-энду наполняет решающую сцену фильма таким дурным вкусом, что я уже предвижу разгромные статьи критиков и смех зрителей в зале — смех в том месте, где его ни в коем случае не должно быть.
Несмотря на то что я хотел изменить собственные строки, продюсеры фильма заявили о своих полных на него правах и строго-настрого приказали ничего не менять в сценарии. Они должны, однако, понять, что я, несмотря на мои дружеские чувства к Элу Даффу, Э. Мулю и Дугласу Серку, не хочу иметь никакого отношения к подобным сценам и должен со всей определенностью объявить: я не писал ничего подобного.
Поверьте, мне очень неприятно на этом настаивать — до этого мне казалось, что все шло хорошо и будет так же идти и дальше, и я сделал все, что было в моих силах для сохранения этого положения. Я очень сожалею, что вынужден согласиться с произведенными изменениями и сыграть роль, о которой я Вам рассказал, но отныне я не могу считаться автором сценария. Я уверен, что существует способ как-то это уладить, не испортив фильм, — но это надо уладить.
С наилучшими пожеланиями,
Эрик.
P. S. С сегодняшнего дня и до 25 ноября я буду находиться в Чикаго, а потом вернусь в Нью-Йорк. Может быть, еще удастся вернуть последним сценам первозданный вид, если Ф. Муль или Эл Дафф пустят в ход весь свой авторитет. Дорогой Ф., все это уже выходит за рамки одного только сценария. Прошу Вас, попытайтесь изменить хотя бы две заключительные сцены. Мне кажется, что сначала надо поговорить с Мулем — он первый помощник продюсера, но, впрочем, я предоставляю выбор на Ваше усмотрение. Наверное, будет легче изменить, для начала, всего две сцены. Конечно, самое лучшее — это прийти к какому-то удовлетворительному соглашению. (Возможно, заключить новый договор.) Вижу, как Вы смеетесь. Давайте же посмеемся вместе.
Привет Вам обоим,
Ваш
Э. М. Р.
Дорогой доктор Витч!
Примите мою сердечную благодарность за Ваше письмо и дружеские слова. Очень прошу Вас не высылать мне газетные вырезки. Я никогда не выписывал газет и надеюсь впредь придерживаться этого обычая. Самое плохое пусть обрушивается на меня без участия друзей.
Примите также благодарность за книги. Если Вы издадите что-то по египетскому искусству, то мне хотелось бы испросить экземпляр и для себя (если возможно, то на английском языке, чтобы моя жена* тоже могла ее прочесть), если такая просьба не покажется Вам чересчур нескромной.
Греческое дело* — вещь абсолютно типичная — такое в наше время происходит повсеместно, и мне кажется, что Общество защиты авторских прав проявило скорее некоторое благородство и отсутствие понимания иронии, заявив, что виновником является одно из его отделений.
Будьте так добры, получив более подробные сведения, перешлите их Гуггенхайму и попросите его действовать дальше самостоятельно. Вполне вероятно, что были украдены и другие книги, и он сможет это выяснить. Впрочем, эта мелочь едва ли достойна Вашего внимания. Если Вы черкнете об этом пару строк Гуггенхайму, как я Вас попросил, то я смогу спокойно вернуться к написанию новой книги*, которая очень неплохо продвигается.
Я не уверен, что буду здесь в сентябре, и будет очень жаль, если мы не увидимся, но надеюсь, все получится.
С наилучшими пожеланиями, Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой господин Пабст!
Посылаю Вам первые три главы романа. Сожалею, что он получился длиннее, чем я рассчитывал, но, когда делаешь работу, она начинает выбиваться из задуманных схем, и ты получаешь верный, зрелый, настоящий роман. Надеюсь, Вас это порадует. Для меня это означает, что работать придется больше, чем я думал. Через короткое время за этими главами последуют и другие. Мы решили 28 июня лететь в Порто-Ронко, а так как нам пришлют машину, то этим летом мы сможем* поехать в Гамбург, потому что мне и без того надо побывать в Северной Германии, чтобы повидаться с сестрой*.
Пожалуйста, простите за задержку с книгой, но Вы же понимаете, что не всегда человек волен распоряжаться своими фантазиями. Взамен Вы получите книгу, которая, как я надеюсь, станет моим главным сочинением.
С сердечным приветом, преданный Вам и Вашей жене
всегда Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Я здесь, в Порто-Ронко, завладел внушительными запасами «Шато Лафита», «От Бриона» и «Шво» для летних вечеров на озере. Приезжайте дегустировать!
В следующем письме я пришлю Вам мои предложения по заглавию, так как прежнее — «Падение в жизнь» — Вам не понравилось (признаюсь, мне оно тоже не очень нравится).
Дорогой доктор Витч!
Отвечаю Вам, вопреки моему прискорбному обыкновению не всегда это делать, сразу и без промедления, так как сама мысль видеть Вас в положении скулящего обиженного пуделя мне очень неприятна. (Едва ли оно нравится и Вам).
Я был страшно рад видеть Вас здесь, у себя, — так рад, что могу повторить свою глупость о том, что не может быть и речи о «неудаче», как раз напротив. Мне очень по душе (и это мое собственное предложение) лично передать рукопись «любимчикам» — к тому же мы получили огромное удовольствие от совместно выпитого здесь вина.
Это правда, что я удивлен заявлениями «любимчиков» — так же, как я был удивлен и более ранними заявлениями в Вашем журнале, которые всегда производили впечатление предпочтения, каковое Вы мне выказывали. Я всегда считал это дурной рекламой, и странно, что среди всех моих издателей такое приключилось у Вас. У автора возникает неуверенность, и само собой разумеется, что он, когда это повторяется, начинает думать: не будет ли он лучше чувствовать себя в другом месте. Так далеко я пока не заходил, но время от времени спрашивал Гуггенхайма, какие у этого могут быть причины. Он всегда меня успокаивал, однако, когда я показал ему последние отзывы, в которых новая моя книга была поставлена в один ряд с другими, ему это тоже не слишком понравилось, не считая того, что остальные книги не являются моими главными произведениями.
Поскольку такие отзывы (я когда-то был шефом рекламного отдела в «Континентале») я воспринимаю хуже, чем вообще их отсутствие, я попросил Гуггенхайма передать Вам, чтобы Вы впредь не упоминали моих книг, по крайней мере, в такой форме. Такого же мнения я придерживаюсь и сейчас.
Все прочее касательно того, что и как говорят о самом Гуггенхайме, лучше не воспринимать всерьез — естественно, никто на самом деле так не думает, и его потрепанные перья еще засверкают.
Что касается расчета побочных прав на аванс, то об этом мы уже кратко переговорили. Я против того, чтобы издательство начисляло себе пятьдесят процентов, но в нашем случае это оправданно, так как аванс достаточно большой (даже американская авторская гильдия против дележа пятьдесят на пятьдесят). В аванс нельзя включать часть автора, так как издательство также не включает в него свою долю.
Если Вы хотите отказаться от своей доли, то стоит подумать о том, чтобы включить побочные поступления целиком в аванс. (Вижу, как Вы усмехаетесь. Поверьте, я делаю то же самое.)
Мне приятно, что Вы собираетесь выпустить проспект. Правда, если распространять его осенью, то для книги это будет поздновато, но, насколько я понимаю, Вы хотите выпустить его раньше.
Впрочем, однако, мне стоит доверить все деловые переговоры Гуггенхайму. Он в этом вопросе будет заодно с Вами.
Очень надеюсь, что приеду в Кельн, правда, не знаю, когда.
С сердечным приветом, как всегда,
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой доктор Витч!
Только что я встретил в Асконе Вальтера Меринга. Вид у него растерянный и несчастный. Насколько я понял, он ждет контракта с Вами на свою последнюю книгу* и, естественно, аванса, а также оплаты перепечатки, которые Вы ему, как он мне сказал, обязались включить в условия контракта.
Он, бедный человек, очень неопытен в житейских делах, и я не знаю, насколько верно я передаю Вам то, что он мне сказал. Если все, что он сказал, — правда, то Вы поступили бы очень достойно и великодушно, если бы немного отклонились от традиционных процедур, учитывая его отказ от предложения другого издательства в пользу Вашего. Теперь он чувствует себя человеком, сидящим одновременно на двух стульях, и с Вашей стороны было бы достойно принять нужное решение.
Я обнаружил здесь длинное письмо, пришедшее от Вас в мое отсутствие. То, что Вы думаете о Гуггенхайме, не вполне соответствует действительности — напротив, он всегда был за то, чтобы я издавался у Вас. Именно он увел меня из «Деша» и направил к Вам.
Между тем я получил авторский экземпляр «Жизни взаймы»; суперобложку я считаю очень эффектной, понравилась мне и печать. Надеюсь, что теперь у Вас есть книга, удовлетворяющая Вас и как делового человека, но поживем — увидим. Надеюсь также приехать после работы в Кельн. Уеду я на следующей неделе. Потому что возле моего дома затеяли ремонт дороги, и всю следующую неделю здесь будут грохотать отбойные молотки. Поеду в «деревню», в Нью-Йорк, чтобы отдохнуть и прийти в себя.
Сердечный привет от Вашего
Эриха Марии Ремарка.
Дорогой доктор Витч!
С непривычной для меня быстротой возвращаю Вам фотографии. Можете использовать их, как Вам угодно, мне нравятся обе.
Относительно Меринга я думаю приблизительно то же самое, что и Вы. Эти нервные авторы никогда не воспринимают события в их реальном виде.
Меня очень заинтересовало то, что Вы пишете о молодых редакторах, ученых и т. д. Сильное неприятие прошлого мне в целом понятно — куда, собственно говоря, завело их наше и предыдущее поколения? При этом страдают и те, кто был против, но это ничего не меняет — совершенно ничего, хотя, возможно, это неприятие заходит слишком далеко в подсознательное нежелание быть пойманным в ловушку. Полностью очистить стол, убрать с него абсолютно все и тщательно проверять все, что на нем появляется, — такой подход кажется мне неплохим основанием и началом.
Критику в «Зюддойче цайтунг»* я нахожу разумной. Эта книга может вызвать отторжение, так как она выбивается из ряда написанных мною ранее произведений, и многие критики будут настроены против того, что действие разворачивается в отеле «Ритц» и дорогих ресторанах.
Отправляю Вам также две вырезки из «Книжного обозрения „Нью-Йорк таймс“»*, в котором из приблизительно пяти тысяч романов выбрано двадцать три. Один из них — «На Западном фронте без перемен», ставший в Германии объектом спецпропаганды и уже поэтому заслуживающий благодарности.
Меня радует, что Ваши отношения с Гуггенхаймом снова наладились. Меньше радует то, что Вы с таким упрямством хотите изменить уже заключенный договор. С легкой усмешкой вспоминаю я свой старый афоризм: никогда не сближайся с издателями, потому что эта дружба часто приводит к тому, что они начинают снижать авансы и пересматривать договоры в свою пользу.
Издатели охотно забывают, когда хотят включить побочные права в аванс, что они в качестве вознаграждения получают их львиную долю и что это является причиной сопротивления авторов, не желающих отдавать кровно заработанное издателю.
Я считаю, что доля издательства в побочных правах явно завышена, и вместе со мной так считает Писательская лига Америки, которая советует авторам — своим членам — не подписывать подобные кабальные договоры.
С тем, что Вы платите высокие авансы, решительно не согласен Гуггенхайм. Он сказал мне, что мог бы в другом издательстве найти и более высокие авансы.
Мы можем поступить просто — аннулировать договор, если задним числом он показался Вам невыгодным и затратным; я ни в коем случае не собираюсь настаивать на том, что Вам кажется невыгодным. С другой стороны, Вы, естественно, понимаете, что договоры должны составлять не я или Гуггенхайм, что я не могу и не хочу задним числом дезавуировать Гуггенхайма. Он мой деловой консультант, и Вам придется быть с ним в нормальных отношениях.
В том, что касается условий выплат, мы уже пошли Вам навстречу и, возможно, будем поступать так и в дальнейшем.
То, что в качестве одного из оснований для изменения договора приводят аргумент, что мне же «слава Богу, неизвестны доходы издательства», как веселое противоречие здравому смыслу позабавило меня от души. Куда мы зайдем, если будем продолжать в том же духе?
Думаю, что все дело в затянувшихся дождях в Кельне. Забудем пока об этом и будем ждать, что принесет нам год. Надеюсь, еще до августа побывать в Кельне.
С наилучшими пожеланиями, всегда преданный Вам
Эрих Мария Ремарк.
Моя секретарша отправила Вам выдержку из критической статьи в «Чикаго трибьюн»* на «Жизнь взаймы», и вы попросили уточнить дату и номер газеты. Мне эти данные неизвестны — «Харкор» прислал мне только вырезку, к тому же мне не совсем понятно, зачем Вам нужна дата. Когда перепечатывают слова критика, обычно обходятся без даты. Если же она Вам все же необходима, то напишите в «Harcourt, Brace & World», New York, 750, Third Avenue. Там точно знают дату и номер.
Дорогой дон Роберто!
Я заставил Вас бесконечно долго ждать моей рецензии на Вашу книгу — но она жгла мне пальцы, и я за это время написал целую дюжину рецензий. Всегда недоставало многого, да и сейчас немного недостает — но я понимаю, что обсуждения не должны затягиваться чрезмерно, дабы они имели эффект.
Несмотря на это, мне все время хочется что-то добавить, что-то исправить, и так могло бы продолжаться до бесконечности (именно поэтому я за тридцать лет едва ли написал пять рецензий, «беллетристика» и описание действий мне даются не в пример легче), потому что очень важно, чтобы Ваши издатели получили рецензию вовремя, а именно в этом и заключается цель, и я посылаю ее Вам с некоторой задержкой, не будучи полностью удовлетворенным написанным. Естественно, Ваши издатели имеют право публиковать рукопись целиком или частями в газетах и т. д., выпускать проспекты, включать в каталоги, а также, если Вы захотите, поместить критические отзывы либо в книгу, либо вынести их на суперобложку.
Примите мою сердечную благодарность за Вашу блистательную работу! Благодарю Вас также и за то, что Вы обратились ко мне! Скоро я напишу Вам и о том, что Вам еще пригодится. Наилучшие пожелания с надеждой на скорую встречу от верных Вам
Полетт и Эриха Ремарк.
Копию я отослал в издательство «Европа»!
Дорогая фрейлейн Вегнер!
К сожалению, книг обо мне или о моей жизни не существует в природе — если, конечно, не считать пары пасквилей из нацистских времен, каковые, впрочем, мне неизвестны и давно канули в небытие. Издатели часто обращаются ко мне с просьбой написать автобиографию, но я всегда им отказываю, ибо считаю, что мою никому не интересную личную жизнь не следует выставлять напоказ.
Точно также я никогда не высказываюсь о своих книгах; пусть они говорят сами за себя. После того как они написаны, я уже ничего не могу для них сделать. Однако я работаю над ними до тех пор, пока они не начинают выглядеть так, будто написаны сами собой. Я убираю все, о чем, как мне кажется, современный читатель уже знает — сто раз пережеванную психологию, переходы, описания и т. д., то есть то, что уже и без того хорошо известно, и пытаюсь быть ясным и кратким настолько, насколько это у меня получается. Мои книги, возможно, выглядят как репортажи — но на самом деле это не так. За текстом всегда стоит идея. Идея «На Западном фронте без перемен» такова: молодые люди, только начавшие жить, лицом к лицу внезапно сталкиваются со смертью и вынуждены приспосабливаться к этой действительности, и что из этого получается. Это по-настоящему человеческая идея, а не простое описание сцен войны.
Видите ли, в той книге я написал о себе больше, чем во всех остальных за многие годы. Надеюсь, Вы сможете этим воспользоваться.
Всего наилучшего,
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой доктор Витч!
Могу с большим удовольствием сказать Вам, что Вы доставили мне необычную и неожиданную радость, прислав прекраснейшие в мире розы. Я, как смею надеяться, принадлежу к людям, которые скорее склонны дарить, а не получать подарки — тем сильнее моя радость от того, что иногда случается и нечто противоположное моим привычкам, тем более когда подарки приходят от издателя, то ее просто невозможно скрыть, и она всегда бывает смешана с приятным волнением. Примите мою сердечную благодарность за исполинский букет, он оказался как нельзя кстати на открытии новой террасы, выходящей на озеро. Мало что может так хорошо гармонировать с ароматом таких темных роз, как рейнские, пфальцские, а также — особенно сейчас, когда расцвело так неожиданно наступившее лето, — мозельские вина. Я припас несколько бутылок для Вас и надеюсь, что Вы приедете на исходе лета. Терраса большая, просторная, на ней прохладно, а кроме того, очень приятно сидеть при полной луне.
Сердечный привет и еще раз огромное спасибо — и до скорого,
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой доктор Витч!
Объем книги составляет триста десять машинописных страниц.
Пока я продолжаю над ней работать*. Я понимаю, чувствую и переживаю Вашу тревогу — будет ли книга готова к сроку или нет.
Фактор неопределенности, естественно, всегда довлеет над автором. Есть книги, работая над которыми я ежедневно приходил в отчаяние, опаздывал со сдачей на два года, и за эти два года не добивался ничего, кроме инфаркта. Поэтому я, заботясь о своем здоровье, уже много лет стараюсь не назначать точных сроков окончания книг. С этой новой книгой я попал в положение быка, которого гонят с пастбища на Кирмес, и вот мы все оказались в интересном положении: Вы, исполненные благих намерений, а я в сильнейшем напряжении — успею или не успею. Десять дней назад из-за небольшого сердечного недомогания я был вынужден прервать работу на неделю — теперь я снова в строю, но по-прежнему не могу с уверенностью сказать, когда все будет готово.
Для того чтобы и Вы, и я смогли избежать ненужных треволнений, я предлагаю для этой книги сделать иной выбор. Для этого еще есть время, и я не хотел бы стать тем человеком, который все портит, задерживает работу типографии, срывает сроки и вгоняет себя и Вас в отчаяние.
Я доделаю книгу так скоро, как смогу. Если успею к сроку, тем лучше. Я в любом случае прошу Вас заранее позаботиться о возможной замене. Поверьте, только добросовестность заставляет меня делать Вам такое предложение, и я с великой благодарностью принимаю Ваше доброе ко мне отношение.
С наилучшими пожеланиями, Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Глубокоуважаемые господа!
Я охотно подтверждаю, что цитированное интервью содержит неверные сведения, которые, вероятно, попали туда по недоразумению. Естественно, я не был «изгнан» из Германии — Боннское правительство не стало «милостиво приглашать меня для подачи заявления о восстановлении германского гражданства», и я не воспринял это как «наглость, на которую я не счел нужным реагировать».
Собственно, не произошло ровным счетом ничего — ни со стороны Бонна, ни с моей стороны. Я был лишен гражданства гитлеровским правительством и в 1947 году стал американцем.
Впрочем, я почти каждый год бываю в Германии. В Германии выходят мои книги, и я принимаю посильное участие в делах новой Германии, в преодолении ее прошлого — в том, чтобы ничего не забыть, ничего не простить, но мужественно и основательно разбирать старые завалы, а также бороться с уцелевшими сторонниками прежнего режима под лозунгом: никогда снова!
С наилучшими пожеланиями, Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой Ганс!
Все твои жалобы я передал Курту Вольфу, который позавчера был у меня на обеде. Курт — духовный наставник и лучший друг Джовановича, так что это самый подходящий человек, к которому следует обратиться. Их издательства теперь объединились. Вероятно, Джованович в декабре приедет сюда. Тогда я с ним и поговорю. Письма не нужны. (Он приедет сюда повидаться с Вольфом.)
Лично я думаю, что ты сделал все что мог. То, что «Таймс» опубликовала твои письма — очень достойный жест со стороны газеты. У меня тоже жена, которая постоянно на меня нападает уже много лет (за то, что я двенадцать лет назад не соизволил поухаживать за ней на какой-то вечеринке) и сильно меня критикует (думаю, что в «Таймс», но возможно, что и в «Геральд трибьюн»). Я в ответ лишь пожимаю плечами, но не без зубовного скрежета. Такие события происходят все время, каждую минуту. У меня в запасе еще много таких примеров. Утешай себя тем, что полезна любая реклама — даже отрицательная. Почти всегда к делу примешивается зависть. Разве миссис Бойль не пишет на подобные темы? (Также и К. Вольф — это между нами — сказал, что она всем известная злюка.)
Я хорошенько возьму в оборот Джовановича. Но — knowing the American publishers for 30 years [10] — я не думаю, что сейчас, два месяца спустя, можно помочь продаже каким-нибудь простым объявлением и что Джованович тоже ничего не сделает. (Другие тоже не будут ничего делать.) То, что никто не упомянул о твоих достоинствах, глупо, но не имеет никакого значения для продаж. Первоклассным я считаю твое решение писать новую книгу. Это самый лучший ответ. Мне самому пришлось бороться двадцать пять лет, прежде чем мои издатели опубликовали первое объявление о моей новой книге.
Довольствуйся тем, что тебе удалось достичь. Одна дурная критика не должна затмить множество хороших отзывов. И тысяча четыреста экземпляров трудной первой книги — это, несомненно, большой успех для Джовановича.
Не грусти, художник, пиши! (Я понимаю, что сейчас ты в ярости — но воплоти ее в буквы!) Говоришь, легко сказать? Но что остается делать?
С наилучшими пожеланиями, твой
Эрих.
Мне нравится, что ты снова разозлился!
Дорогой доктор Витч!
Я снова вынужден подготовить декларацию о налоге на добавленную стоимость, а именно, за 1961 год.
Прошу Вас, поручите бухгалтерии выяснить размер суммы. Комиссия в десять процентов, которая идет Гуггенхайму, должна быть тоже включена, ее я вычту сам.
Я был бы Вам очень признателен, если бы Вы сделали это поскорее; я много задолжал во время работы, а финансовое ведомство требует представить декларацию до десятого декабря.
Частные переводы с моего счета на счет Гуггенхайма, естественно, должны считаться моими доходами.
Не могли бы Вы, кроме этого,
Гансу Хабе, улица Серодине, Каза Тульмонелла, Аскона
Курту Шойрену, район Форх, Цюрих,
Фридриху Люфту, Берлин (улицу я не помню, но это легко выяснить) выслать по экземпляру моей книги*.
Также Иоахиму Кайзеру из «Зюддойче цайтунг» и редактору отдела фельетонов той же газеты (я его знаю, но его имя выпало из моей памяти — старость, однако, дает о себе знать).
Вышлите и мне пару экземпляров, но в последнюю очередь.
Сердечный привет и поздравления с рождеством Вашему прекрасному издательству! Вы выситесь над остальными, как могучая башня! Здесь тихо и по-настоящему красиво — синее небо, солнце и обед на террасе.
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой доктор Витч!
1) Как я и предсказывал, Вы, естественно, не прислали Полетт из Берлина газетные вырезки, которые она хотела отправить своей матери*, показать, что ее зять и т. д., хотя и обещали это сделать, глядя на меня невинными голубыми издательскими глазами. Наверное, их просто случайно выбросили. Как прикажете мне теперь быть здесь, в Лос-Анджелесе? (Не хотите ли, заодно, прислать мне пару критических статей Г. Хабе?)
2) Также и обещанные экземпляры «Лиссабона» до сих пор не пришли, но это только полбеды. Дело в том, что оба эти упущения можно было поставить в ряд под вторым и третьим номером, потому что я наконец вспомнил и еще кое-что —
о книге (рецензии!) для Иоахима Кайзера из «Зюддойче цайтунг»,
(статьи!) господина Небауэра из мюнхенской «Абендцайтунг».
Не слишком ли медленно движется эта рекламная деятельность? То, что уже начало медленно катиться, надо, следуя Ницше, лишь немного подтолкнуть.
Хайнц Липман из Цюриха начинает профильное обсуждение моих книг на Северогерманском радио и на других радиостанциях.
Было бы неплохо печатать объявления и в биржевом листке, я так думаю, как старый рекламщик — это принесло бы мне огромную пользу! Вы уже один раз это сделали, и это было
Тысяча приветов из страны, где +8 градусов уже считают нестерпимым холодом,
от Вашего
Эриха Марии Ремарка.
Дорогой Ганс-Герд!
Большое спасибо за твои письма и прекрасную статью*, в которой содержится многое, о чем я не думал уже несколько десятилетий, и которая уже только поэтому доставила мне большую радость — не говоря уже о дружеских чувствах, громко звучащих в ней. Можешь мне поверить: все напоминает о нашей юности, — тоска и печаль о том, что она так скоро пролетела, о том волшебстве ожидания, которое позже было уже нечем заменить.
Странно, что так осторожничают оснабрюкские отцы города, хотя им не приходится делать что-то особенное. Министр-президент Ганновера и бургомистр Берлина так не поступали — они просто поздравили; и хотя я — как, вероятно, и ты — придаю мало значения годовщинам и юбилеям, понимаю, тем не менее, что за дружеское отношение надо благодарить. Как дела у тебя? Ты ведь на один или два года старше меня. Значит, ты уже пенсионер? Или в твоей профессии на пенсию уходят в семьдесят лет? Выход на пенсию означает, что отныне человек может делать только то, что доставляет ему настоящую радость. Пусть мы проведем так следующие двадцать пять лет жизни.
В любом случае дай мне знать, когда и где ты собираешься быть в Париже. Не знаю, смогу ли я приехать, но этого никогда не знаешь наверняка. Еще раз большое тебе спасибо, дорогой Ганс-Герд, я испытываю совершенно особые чувства всякий раз, когда получаю от тебя весточку.
Не напишешь ли адрес нашего Людвига Бете. Я уже много месяцев собираюсь написать ему ответ, но где-то потерял его письмо и адрес.
Привет и наилучшие пожелания от твоего старого
Эриха.
Дорогой доктор Витч!
Большое спасибо за Вашу телеграмму. Однако хочу задать Вам встречный вопрос. В большинстве немецких книжных изданий значок «Защищенный авторским правом текст Э. М. Р.» и т. д. печатается в самой книге (что защищает саму книгу), но не в Вашингтоне, в департаменте авторских прав, где он регистрируется и высылается по требованию.
Мне хотелось бы знать, как поступаете Вы — какой из двух вариантов выбираете или используете оба? В первом случае (если Вы ставите значок только на книгу) мы, то есть «Харкорт, Брейс и Уорлд», должны добавить американский копирайт и внести его вместе с вашим соответствующим номером. Не должны ли это делать Вы, то есть регистрировать копирайт в Вашингтоне и сохранять у себя, и тогда «Харкорт, Брейс и Уорлд», мое нью-йоркское издательство, не должно больше этим заниматься. В этом случае их американское издание уже оказывается защищенным подтвержденным Вами авторским правом.
Одно, собственно говоря, ничем не отличается от другого; мне просто надо знать, регистрируете ли Вы авторские права в Вашингтоне или просто ставите значок на выпущенных Вами книгах.
В случае, если Вы регистрируете авторские права в Вашингтоне, я бы попросил Вас выслать необходимые данные о книге — дату, копию свидетельства о регистрации и подтверждение.
Мне очень жаль, что приходится входить в такие обстоятельные подробности, но таковы требования закона.
Прошу Вас, напишите об этом сами или поручите это Вашему юридическому отделу. С 5 по 12 октября я буду находиться в отеле «Эксцельсиор» в Неаполе. Чтобы я наверняка получил письмо, направьте его в Неаполь, а копию в Порто-Ронко. В этом случае я его гарантированно не затеряю.
В Риме чудная погода, а в античном театре в античной Остии можно наблюдать заход солнца — это прекрасное и волнующее зрелище волшебной смены времени суток.
Сердечный привет и благодарность от Вашего
Эриха Марии Ремарка.
Дорогие Хайнц и Рут!
Больше месяца я нахожусь в разъездах и в постоянной спешке, отсюда мое долгое молчание. Здесь со мной приключился сердечный приступ, и я обозревал Неаполитанскую бухту из окна, лежа в кровати. К счастью, обошлось без инфаркта, и теперь я снова могу останавливаться на маленьких станциях. Поеду через Рим (отель «Амбашатори»), где у Полетт какие-то дела. Полагаю, что к десятому ноября мы уже будем в Порто-Ронко или в Цюрихе, где у нас обоих дела. После этого мы, слава богу, наконец останемся одни! Я никогда прежде не был в Неаполе, и то, что мне удалось побывать в Помпеях и Песто — большое счастье. Этот храм в Песто! Посреди цветущих полей, окаймленных олеандрами, стоит выстроенная на руинах траттория. Волшебство тысячелетий, объединенное с воображением — неумолимое и великое время.
Привет от Полетт и, как всегда, сердечные пожелания всего наилучшего.
Эрих.
Я вынужден отложить мое участие в Вашем чествовании на несколько месяцев. Но я с удовольствием заявляю, что с огромной радостью принимаю Ваше приглашение, как и приглашение тех господ, от чьего имени Вы ко мне обратились. Я выражаю Вам за это сердечную благодарность. Надеюсь, что до окончания весны я смогу приехать в Оснабрюк. Поверьте, что я всей душой стремлюсь после долгого отсутствия посетить мой родной город, и поэтому мы с женой охотно последуем Вашему приглашению.
С дружеским приветом и с наилучшими чувствами,
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой доктор Витч!
Наши письма снова пересеклись — и снова, в который уже раз, Ваше предложение оказалось более щедрым и более практичным, чем то, на которое я рассчитывал. Однако, поскольку Вы оставили выбор за мной и я могу выбрать из двух возможностей, то мне представляется, что проще всего оставить ситуацию такой, какая она есть в настоящий момент — когда вся сумма налогов уже и без того отправлена в финансовое ведомство. Уплата германских налогов выполнена полностью, а американские налоги, за вычетом этой суммы, оказываются намного меньше. Я пишу это на случай, если ко мне вдруг задним числом возникнут какие-то вопросы. В этом случае я сразу извещу Вас.
Поверьте, что Вашим пониманием и дружеским отношением Вы сняли камень с моего сердца, ибо, как я уже писал Вам, это, к сожалению, одно из проявлений болезни, которая повергает меня в состояние неустойчивого душевного равновесия*. Оно очень легко нарушается, и мне требуется долгое время, чтобы его восстановить. Однако эти колебания идут мне на пользу, и в последние полгода я обрел новые, неведомые мне до сих пор знания, которые я надеюсь использовать*. Об этом мы сможем поговорить во время нашей следующей встречи — о выборе темы и т. д., ибо с повторениями эмигрантской темы покончено «Ночью в Лиссабоне» (у меня невольно получилась трилогия: «Возлюби ближнего», «Триумфальная арка» и «Лиссабон»). Думаю, мне надо радикально сменить тематику, и я надеюсь написать что-то новое, более, так сказать, литературное. Именно это мне и хотелось бы обговорить с Вами, и если пророк не пойдет к горе, то мы сами приедем в сентябре в Кельн по пути в Оснабрюк, где отцы города уже выказывают свое тихое нетерпение, так как я до сих пор не получил их медаль. Еще раз спасибо за Вашу дружескую заботу! Не хотите ли получить на новое издание «Лиссабона» американскую критику? Многие статьи очень верны или просто хороши!
Сердечный привет от Вашего старого
Эриха Марии Ремарка.
Дорогой господин Фрик!
Да, я был знаком с Вашим отцом и покупал у него ковры. Я ничего о нем не слышал приблизительно с 1937 года. Он был солидный, красивый мужчина со светскими манерами, и я встречал его в Париже и в Цюрихе, но все встречи были мимолетными. Он тогда работал вместе с неким господином Глюком. В Париже был торговец коврами Жерсон, и в магазине этого Жерсона я иногда встречал и Вашего отца. Имени Жерсона я не помню, а фамилия эта во Франции распространена довольно широко. Он очень хорошо разбирался в старинных коврах, некоторые сохранились у меня до сих пор. Больше я не могу ничего Вам сообщить, ибо видел его только мельком, когда он привозил Жерсону ковры. Помню только, что он был прекрасным шахматистом.
То, что он просил Вашу мать не упоминать о его существовании, могло быть вызвано той неопределенностью, в которой ему приходилось жить. В первый раз я увидел его в 1931 году. В то время он владел магазином во Франкфурте, но он его продал или потерял. Я знаю только, что он был вечным странником. Не думаю, что у него водилось много денег или была уверенность в надежности дела. Сама мысль о жене и ребенке казалась для этого путешественника между Будапештом, Франкфуртом, Парижем и Бухарестом пугающей. (Он был довольно близко знаком с господином Тудичем из Бухареста и господином Шефером из Швейцарии, но их адреса у меня не сохранились.) За прошедшее время очень многое происходило в жизни этих несчастных, особенно в свете того, что в их характере или в их делах отнюдь не все было в порядке, но это, несомненно, явилось следствием ненормального времени, сумятицы и политических преследований. Думаю, все люди такого рода испытывали сильный страх смерти, и я бы не стал говорить о противоречиях, о которых Вы пишете. В спокойные времена очень легко быть принципиальным человеком; однако когда перед глазами годами маячит смерть, все выглядит по-другому. Я помню лишь, что Ваш отец был интересным собеседником и, как мне кажется, лет на пять-семь старше меня. Он был крупным, солидным мужчиной (сегодня ему перевалило бы за семьдесят, возможно, даже семьдесят пять).
Если Вы пришлете мне свою книгу, то я буду очень рад ее прочитать.
С сердечным приветом,
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой господин обер-бургомистр!
Теперь Вы и все другие господа, как я надеюсь, отдохнули от трудного путешествия туда и обратно. К сожалению, Вам не повезло с погодой, поэтому за время долгого путешествия Вы ничего или почти ничего не видели. Вы не представляете, как это меня огорчило. Еще утром, в день Вашего отъезда, мы питали надежду, но, как я позже услышал, уже на Готарде горы окутал густой туман, который так и не рассеялся до Вашего возвращения в наш родной город.
Мне хотелось бы именно в связи с этим еще раз сказать, какую радость доставил мне приезд — Ваш и господ из городского совета. Это было неожиданно — после нескольких десятилетий у меня было такое впечатление, что я уехал из Оснабрюка только вчера. На меня живо нахлынули воспоминания, и в разговорах выяснилось, что многое не забыто, но просто дремало, а потом проснулось. Это было прекрасное и удивительное чувство, и я хочу еще раз от всей души, от всего сердца поблагодарить Вас. Если этот приезд доставил Вам хотя бы малую толику той радости, которую испытал я, то я буду просто счастлив.
Еще раз большое спасибо и до свидания — надо надеяться — весной, в Оснабрюке.
С сердечным приветом, преданный Вам
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой Хайнц!
Существует немалая вероятность того, что нас могут упрекнуть так же, как и группу 47: будто они пишут одобрительные рецензии на книги друг друга — учитывая, что я в этом отношении непорочная Дева Мария и никогда в жизни не писал критических разборов. Эта вероятность во много раз бы возросла, если бы я — по такому торжественному случаю — пожелал бы получить главное произведение Липмана, посвященное более близкой мне теме, нежели Карлхен. Однако, возможно, ты и твои издатели (Граббе) смогут что-нибудь извлечь из такой фразы. Как, например:
Волнующая, современная городская сказка, полная юмора, иронии и глубокого смысла!
Эта книга дополняет произведения Белля, Андерша, и пусть так будет и ныне и присно и во веки веков.
Я не верю, что против тебя существует какой-то заговор молчания. Скорее, газеты припасают твою книгу в качестве материала для рождественских выпусков.
По этому поводу можно было бы еще много сказать — но лучше я сделаю это при встрече. У меня до сих пор не зажил указательный палец.
С сердечным приветом,
твой
Эрих.
Дорогой доктор Раминг!
Благодарю Вас за любезное письмо, которое меня очень успокоило и, мало того, подтвердило то, что я уже много лет советовал сестре и ее мужу* — а именно, сбросить напряжение, позволять себе отдых и время от времени предоставлять себе отпуск. Насколько я понял из Вашего письма, мои советы, по большей части, просто игнорировались. Я позвоню сестре в Оснабрюк и попытаюсь еще раз воззвать к ее совести, посоветую следить за собой и тем самым облегчить жизнь Вам, как ее врачу. Странное, однако, существо — человек! Он не отказывается от своих привычек даже тогда, когда знает и слышит от других, что они — привычки — могут причинить ему большой вред.
В мои планы входило и входит в ближайшие месяцы приехать в Оснабрюк, но я побаиваюсь этой поездки, потому что мое последнее — длительностью два часа — путешествие в Милан едва на закончилось новым инфарктом. К счастью, там мне оказали своевременную помощь, и после четырехнедельного пребывания в постели я смог вернуться домой. Похоже, что мы — я и моя сестра — страдаем одной болезнью (лечение — компламин, амфификс, перитрат, артероид, адефан), и я надеюсь, что мы с ней оба унаследовали крепкую природу нашего отца, который прожил восемьдесят три года.
Очень надеюсь, что в Оснабрюке я смогу встретиться с Вами и еще раз сказать Вам спасибо за письмо. Если Вам что-то от меня понадобится, то прошу Вас, без стеснения располагайте мной.
С наилучшими пожеланиями и приветом, Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой Роберт!
Ты доставил мне большую радость своим письмом от ноября 1964 года и фотографией нашего класса, сделанной в 1962 году. Я ответил бы на письмо раньше, но я был уверен, что смогу приехать в Оснабрюк и повидаться со всеми вами, устроив веселую встречу. К несчастью, я заболел уже в этом году в Милане, где у меня случился новый сердечный приступ, и я не мог предпринимать дальних поездок, так как приходится беречься. Рассматривая фотографию, я не перестаю удивляться: как странно, что все мы так мало изменились! Я сразу узнал всех и должен сказать, что школьные годы так явственно всплыли в моей памяти, словно они были только вчера. Как скоро проходит жизнь! Когда я собирался приехать в Оснабрюк на вручение мне памятной медали, обер-бургомистр* написал, что на церемонию вручения хотят прийти и некоторые мои одноклассники, и это страшно меня удивило, так как я подумал: они же должны быть в школе, сейчас же нет каникул! — и только потом до меня дошло: господи, да они все уже такие же старые, как ты, и, наверное, все уже пенсионеры! Как быстро все проходит! Последний раз мы виделись, когда жизнь только начиналась, и вот мы уже в отставке. Правда, меня эта участь миновала — у писателей нет пенсионного возраста. Но и у всех остальных — по-человечески и в духовном плане пенсионного возраста тоже нет. Однако чем старше становишься, тем ближе становится юность, и мне сейчас очень хочется снова оказаться среди вас. Передай, пожалуйста, привет от меня всем старым друзьям и скажи им: я сделаю все, что в моих силах, чтобы приехать весной! Сейчас для меня, увы, слишком холодно.
Мои наилучшие пожелания на предстоящий праздник и на Новый год всем вам от твоего старого товарища
Эриха.
Очень тороплюсь отправить это письмо. Все ошибки — следствие моего лихорадочного желания быть правильно понятым. Два года назад у меня было несколько небольших сердечных приступов, и мне совершенно не хотелось писать, и не только письма. Теперь же мне намного лучше.
От всего сердца желаю Вам всего, всего самого хорошего и передайте от меня привет Гордону!
Ваш старый поклонник,
Ремарк.
Дорогой Ганс-Герд!
Большое спасибо за твое письмо с газетными вырезками; насколько я вижу, ты работаешь во многих областях, а также выступаешь в роли театрального критика. Это напомнило мне о моих первых попытках на этом поприще; кажется, я писал в давно несуществующую газету «Оснабрюкер ландесцайтунг» и должен сказать, что то время — а это было в 1919 и 1920 годах — я вспоминаю с нежностью, хотя, естественно, тогда я был еще незрелым для настоящей критики. Помнится, я тогда едва избежал удара зонтиком от взбешенной учительницы пения, устроившей для своих учеников открытый литературный вечер*, который я, со свойственным мне тогда нахальством, посчитал чрезмерно напыщенным. Это была наша юность, и поэтому я этого не забываю.
Ты прав — с годами удары сыплются чаще, и кучка выживших тает все быстрее и быстрее. Мы, однако, не сидим на печи и не спешим сдаваться. Надо равняться на древних, когда возраст означал мудрость, но одновременно и способность к действию, чести и свершениям. Человек остается молодым до тех пор, пока не опускает руки, и слава богу, что у нас с тобой профессии, не знающие пенсионного возраста и не требующие ухода в отставку.
Я приехал в Рим, чтобы убежать от холодов. Недавно у нас был оползень, уничтоживший сад, гараж и автомобиль. Дом по счастью уцелел, но я, несмотря на это, уехал, потому что моей жене зимой очень одиноко в Порто-Ронко, да и мне бодрость римской жизни идет на пользу. Врач приходит каждые два дня. Я, к сожалению, до сих пор еще легко утомляюсь, но хожу на прогулки, а с балкона обозреваю вид на Пинчио и сад Боргезе. Ты же в это время мотаешься с востока на запад и обратно, и я желаю тебе, чтобы это было интересно. Думаю, что это и без того доставляет тебе удовольствие.
Как всегда, сердечный привет от твоего старого друга
Эриха.
Дорогой господин Фридрих!
Здесь у меня нет секретарши, которая могла бы перепечатать текст — поэтому великодушно простите, что письмо написано от руки, но я надеюсь, что мой почерк легко читается.
Удивительно, как может человек открывать в себе антипатии, о которых раньше даже и не подозревал, — например, антипатию к рассказам о самом себе! Я потратил больше двух недель на написание нескольких страниц, но не удовлетворен и этим. Верните мне всю эту писанину, если Вы думаете так же, как я, — и мы во время дружеской встречи в Риме, Порто-Ронко или в Париже, сидя за столом с бутылкой вина, проводим в последний путь этот неудачный эксперимент.
Здесь уже наступила весна! Сердечный привет от Вашего
Эриха Марии Ремарка.
Дорогой друг!
Из Вашего издательства до меня доходят слухи о том, что там собираются отмечать день Вашего рождения. «Уже шестьдесят!» — думаешь с удивлением, представляя себе Вашу неизбывную жизнерадостность, Ваш юношеский энтузиазм, Ваш юмор и Вашу неистощимую работоспособность, но одновременно и восклицаешь: «Всего шестьдесят!» — когда думаешь о Вашей тяжкой работе и о достижениях, о возрождении, в буквальном смысле, на разбомбленной почве, о построении на руинах во всем прежнем блеске нового, по сути, издательства.
Итак, уже шестьдесят! Полдень жизни! Торжественное и праздничное время! Летний сад! Но Вы наверняка воспринимаете эту беспощадную игру бытия с годами и числами отнюдь не торжественно, а скорее весело, и я позволю себе перейти ко второй, поэтической части моего обращения: «О полдень жизни! Вторая юность!» Я с большой радостью хотел бы сесть с Вами на берегу этого идиллического озера, чтобы выпить бокал-другой вина, которое я, по этому случаю, принесу из подвала. Этому вину больше лет, чем нам с Вами вместе взятым. В прозаическом процессе старения оно обретает мягкость, аромат, зрелость и гармонию. Давайте следовать его примеру!
Много превосходящий Вас годами
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой друг!
Если Вы уже думали о том, чтобы сдвинуть мой день рождения на несколько дней, то я пошел дальше и сдвинул его на несколько месяцев — то есть до Вашего шестидесятилетия, дня рождения моего астрологического товарища по несчастью, Рака. Не надо ничего выдумывать, не надо ничего исправлять! Пусть мне будет стыдно! Даже путешествие в Нью-Йорк* и последовавшее за этим явное, нерешительное оцепенение и ослабление ощущения бытия не могут служить мне извинением! Блистательно принял прекраснейший розовый букет в моей жизни; бесчисленные великолепные цветочки, за которыми до моего приезда ухаживала «Розочка»*. Они сохранились за много дней до моего возвращения, и в дополнение к ним — Ваше великолепное письмо! А я? До сего дня не ответил — презренная неблагодарная скотина! Простите меня! Поймите меня! Меня только сейчас начинает отпускать это странное оцепенение, и это первое письмо, которое я пишу. Тысяча благодарностей за то, что думаете обо мне! Я надеюсь, что свой день рождения Вы провели за обильным столом, уставленным великолепными блюдами и напитками, а не так, как я свой — на борту «Микеланджело», итальянского судна с неважной репутацией и скверной кухней, голодая за шампанским (слава богу, что хоть оно было!) и закусывая его черствым хлебом. Отвратительными были даже спагетти! Но зато Нью-Йорк был великолепен! Нам непременно надо когда-нибудь побывать там вместе! Потом был Порто-Ронко, любимый, но неожиданно безжизненный и сонный. Сейчас он снова начинает оживать в своем жемчужном волшебстве. Ваш старый коньяк 1811 года ждет Вас! Когда Вы приедете? Лето здесь было безрадостным, холодным и пасмурным, но август должен принести с собой тепло и синеву неба!
Тысяча приветов, всем спасибо и à bientôt [11]! Привет от Полетт и Вашего старого (шестьдесят восемь лет) друга
Ремарка.
Дорогой друг Кортнер!
Как еще было — как во времена нашего первого полудня жизни, когда над Европой повеяло пеплом, пала темная ночь, убийство стало законом и зажглись крематории — как это было, когда ближние стали чужими, а чужие близкими, когда годы одиночества обрушились на нас, как стая волков в заснеженном поле, и многие из нас впали в полное отчаяние, и никто не знал, как он выберется из всего этого, каким растерзанным он окажется и найдет ли в себе мужество и силы начать все сначала, начать в возрасте, когда другие уже уходят на покой.
Но в тот момент явились Вы и остановили оползень своими широкими плечами, оползень того, что по недоразумению продолжали называть немецким театром, превратившимся в поток грязи, кича и лжи. Вы встали на пути этого потока и начали, почти в одиночестве, строить театр заново, год за годом, до тех пор, пока он снова не заискрился, до того, как снова ожило сценическое слово, вернулось то, что казалось полностью утраченным в громе казенной меди предыдущих двенадцати лет: язык и театр во всем его блеске, театр — такой, каким мы знали его раньше, до того, как подул ветер смерти. Он стал еще красивее. Еще сильнее, еще мощнее — как все утраченное, но возрожденное.
За это Германия должна быть благодарна именно Вам! Всегда! Мы, Ваши друзья, благодарим Вас от всего сердца уже сегодня!
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Мой дорогой Ганс-Герд!
Большое спасибо за письмо, статью и за намек в отношении Людвига Бете. Я, естественно, забыл, что у него день рождения в один день со мной, так как вообще не помню о днях рождения, — но я очень рад, что узнал об этом и тотчас написал ему, тем более что, как ты говоришь, он находится сейчас в положении «пророка в своем отечестве», так как его сильно огорчают сограждане. Я сейчас нахожусь в Риме под присмотром очень хорошего врача, который, к сожалению, дает мне мало надежды на улучшение — несмотря на это, а может быть, именно благодаря этому мы с тем большим удовольствием* наслаждаемся волшебным ранним летом в Тринита-ди-Монти в номере с огромной террасой, откуда открывается вид на весь Рим. Днем по небу над Римом летают ласточки, а по ночам из парка Медичи доносятся соловьиные трели. Сюда мы короткими перебежками добрались на машине и собираемся таким же способом в начале июля вернуться домой. Странно, как меняются ценности у человека, который каждую минуту может лишиться жизни, — он обретает способность преодолеть грусть, находит в себе неописуемую свободу, в ореоле которой человек понимает, насколько часто люди делают свою жизнь невыносимо тяжелой из-за собственной слепоты — без всяких оснований, повинуясь лишь своему безумному эго, не способному освободиться от своих таких же безумных суждений.
Я не знал, что у тебя был сын, который погиб во время войны. Моя младшая сестра* — наверное, ты об этом не знаешь — была во время войны казнена по приговору народного суда, потому что в 1942 году не верила в германскую победу. Таким образом, мы с тобой оба испытали утраты, на фоне боли от которых суета, которой предаются наши известные современники, кажется еще более непонятной. Вечно вчерашние, зато никогда не умирают.
Мои надежды съездить в Оснабрюк потерпели решительное фиаско. Врач не рекомендует мне ехать. Но несмотря на это, я все же полностью не отказался от этой идеи. Хорошо было бы повидаться в конце лета.
Прими благодарность и приветы от своего
старого друга
Эриха.
Мой дорогой Ганс!
Мне вдруг пришли в голову твои слова, сказанные во время прощания, — о том, что к моему семидесятилетию что-нибудь придумают. Тогда виды на семидесятилетие скрадывались тенью шестьдесят седьмого года, но сейчас меня теснят пугающие воспоминания. Последнее
Помимо того, мы очень скучаем* по вам! Я работаю каждый день, не запоем, но планомерно. К сожалению, мне кажется (как обычно), что первый вариант лучше второго, над которым я сейчас как раз и работаю*. Это создает, как ты знаешь, необходимый конфликт, который, правда, трудно переживать. В Пинчио цветут мимозы, над Ватиканом висит узкий серп луны, терраса, плывущая над городом, полна синих теней, а мы готовимся к обеду со стейком по-флорентийски. Я купил маленький венецианский комод (коммодино), очень милое рококо, и никто из нас не знает, куда мы поставим его в нашем и без того заставленном мебелью доме. Вместе с другим комодом, этот, словно спутник, будет путешествовать по Италии. Ах, как было бы хорошо сесть сейчас рядом с тобой и выпить бутылочку «фраскати»!
Как продвигается твоя новая книга*? У меня — что неудивительно — есть твердое ощущение: это будет счастливая, добротная и источающая успех книга. У нее есть превосходная питательная почва. Ради этой книги ты отказался от другой. После жертвы творческие силы прибывают, жертва приносит счастье, придает тебе двойную силу настоящего и прошедшего и удваивает способность к гармонии.
Всем вам привет от Полетт, и особо тебе от старого друга
Эриха.
Дорогой доктор Невен дю Мон!
Большое спасибо за исчерпывающее и очень дружеское письмо. Мы все еще в Риме и рассчитываем остаться здесь до начала июля и только потом вернемся в Порто-Ронко, где общины Асконы, Ронко и Бриссаго хотят что-то устроить по случаю моего дня рождения* — это будет волнующее и безвредное мероприятие, избежать которого намного труднее, чем что-нибудь помпезное. Но мы, впрочем, готовы выдержать мое семидесятилетие с помощью бутылки доброго вина.
Меня радует, что вы хотите переиздать «На Западном фронте без перемен». Когда доктор Витч получил книгу, я был не очень доволен тем, что издательство слишком мало ею занималось. Деш, который тоже хотел взять книгу, имел совершенно другие планы, включавшие также «Возвращение», и он, без сомнения бы, это сделал, так как у него не было международных авторов, в то время как у Витча их было скорее слишком много, в связи с чем пострадали многие старые авторы.
То, что Вы хотите использовать для проспекта выдержки из моей с Витчем переписки*, меня немного настораживает. Я имею свое, возможно, несколько преувеличенное представление о личных высказываниях и тех, которые предназначены для публикации, и не очень хорошо себе представляю, как можно совместить первые со вторыми. При всем моем доверии к Вам, мне хотелось бы просмотреть письма, прежде чем они будут напечатаны.
То, что Вы хотите устроить ряд обсуждений, несомненно, хорошо. Немцев, учитывая двенадцать лет гитлеровских репрессий, Вы найдете мало, но, возможно, отыщете среди стариков, писавших до тридцать третьего года. Я сам никогда не собирал иностранцев, хотя, по большей части, они намного лучше немцев; поэтому мне нечего Вам прислать. Несколько книг, вероятно, есть у меня дома, но и их я не могу Вам отправить, потому что моя экономка не знает, где они находятся, а я тоже этого не знаю. Однако, может быть, что-нибудь найдется в собрании издательства.
Было бы очень хорошо, если бы в проспекте указали, что все мои книги были переведены более чем на двадцать языков («На Западном фронте без перемен» — на сорок пять). Все переводы имели успех и сделали меня самым известным немецким автором в мире. Не повредит после двенадцатилетней гитлеровской паузы еще раз напомнить о моих книгах.
Меня радует, что Вы столь мужественно взвалили себе на плечи тяжкое наследие доктора Витча и хотите продолжить его дело. Конечно, это нелегко — ибо мне иногда уже раньше казалось, что жизнерадостный и заразительный энтузиазм доктора Витча не всегда шел рука об руку с холодным деловым расчетом, а порой и перевешивал последний. Но именно это отличает великого издателя, но это не всегда легко для преемника. Будем надеяться, что самое тяжелое и трудное время позади и у Вас впереди, ко всему прочему, целый ряд успешных книг. Я постараюсь не подвести.
Пожалуйста, передайте мой привет Вашей супруге. С наилучшими пожеланиями и сердечным приветом
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
P. S. Я уверен, что Ваше рекламное бюро информирует книготорговцев и специальные издания выходят вовремя, чтобы книготорговцы могли принимать тиражи и иметь резервы на случай повышения спроса. Помнится, я был в Берлине, когда вышла моя последняя книга, и у меня взял телевизионное интервью Фридрих Люфт*. Я быстро сообщил об этом доктору Витчу — но мой телефон целый день надрывался от звонков, потому что торговцы исчерпали весь запас, но не могли получить дополнительные книги. Такого с нами не должно случиться ни в коем случае. (Видите, старый рекламщик из агентства шинного завода «Континенталь» снова проснулся во мне, невзирая на возраст.)
Еще раз наилучшие пожелания успешной работы Вам и издательству.
Ваш
Э. М. Р.
Дорогой доктор Невен дю Мон!
Вчера я получил материал к запланированному Вами проспекту и хочу сразу Вам на него ответить. Для меня большая загадка, почему господин Маркузе* вытаскивает на свет божий интервью двадцатилетней давности. Как писатель, он должен знать, насколько часто превратно понимают и неверно цитируют такие интервью. Я не могу себе представить, что я мог такое сказать — скорее все дело в том, что я, наверное, перестал быть немцем из-за того, что меня лишили гражданства или что-нибудь в этом роде. Я всегда говорил по-немецки и всегда писал по-немецки. Зачем же вытаскивать из нафталина интервью, видимо, плохо понятое журналистом? Это может разозлить. «Дойче зольдатенцайтунг» поймет и использует это по-своему, да и другие листки тоже от нее не отстанут.
Критику Фридриха Люфта относительно моей пьесы я забраковал*. Это одна из худших критических статей, и к тому же пьеса никогда не издавалась в виде отдельной книги. Я и сейчас над ней работаю, и она с тех пор сильно изменилась. То есть это критика пьесы, которой уже фактически не существует.
Статья Иоахима Кайзера*, наверняка, является в брошюре ключевой. Это умная, толковая статья, составленная из обсуждений «Жизни взаймы» (моей самой слабой книги) и дополнений к ним. Сравнение с Карлом Маем (морализирующим болтуном, которого я просто ненавижу) было для меня очень болезненным — без этого сравнения мне было бы легче (см. ниже с. 4). Однако самое удивительное, но отнюдь не самое радостное я нашел на с. 5–6, где обнаружил, что между «На Западном фронте без перемен» и «Ночью в Лиссабоне» я написал целую серию захватывающих, эффектных бестселлеров. Черт возьми! Если бы он писал просто «книги», так нет — «бестселлеры»?
Какой сомнительный подарок ко дню рождения! Должен ли я его принять? Думаю, что нет. Нельзя ли все это просто предать забвению и рассматривать лишь как неплохо задуманную Вами попытку, оставив ее в покое? Такой исход мне понравился бы больше всего. Мне очень жаль, что все это происходит так поздно, но Вы же сами хотели прислать мне этот материал раньше, и я очень рад, что Вы это сделали. Не считайте меня кисейной барышней, я прекрасно понимаю: Кайзер написал великолепную статью, но я твердо знаю, что только самые отпетые телята сами выбирают себе мясника.
Вы и сами, наверняка, хотя бы немного чувствуете, что все это очень смахивает на своего рода панегирик усопшему. Давайте оставим эту затею и будем радоваться жизни, которая для нас пока еще не закончилась.
Примите мою благодарность за Ваши усилия. Десятого мы* будем во Флоренции, а с пятнадцатого снова в Порто-Ронко, где пробудем все лето.
Наилучшие пожелания от Вашего
Эриха Марии Ремарка.
Глубокоуважаемый господин федеральный президент!
Вы прислали весьма дружественную телеграмму по случаю моего семидесятилетия, за что мне хотелось бы сердечно Вас поблагодарить. Человеческое понимание, которое Вы проявили ко мне и моему труду, очень глубоко меня тронуло особенно потому, что оно было выказано высшим руководителем страны, где я родился и где прошла моя юность и молодость. То, что позже произошло недоразумение, стало неизбежностью в то время ужасающих недоразумений и их не менее ужасных последствий — и то, что считалось личным позором, стало благодаря этому честью, пусть даже и трагической. Несмотря на то что я уже в течение многих лет не проживаю в Федеративной Республике, я принимаю живое участие в ее судьбе и становлении — ибо так же нелепо, как проклясть родную страну из-за ее кровавого прошлого, было бы ее забыть. Именно поэтому Ваши теплые слова произвели на меня особенно сильное впечатление и доставили мне большую радость, глубоко мною уважаемый господин федеральный президент. Хочу еще раз принести Вам за это мою сердечную благодарность.
Преданный Вам,
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой и глубокоуважаемый господин доктор Герц!
Изо всех поздравлений, полученных мною по случаю семидесятилетия, именно Ваше письмо доставило мне наибольшую радость. Как же хорошо, в мельчайших деталях и подробностях, Вы все помните! Даже то, как мы с Вами вместе чревоугодничали! Я тоже очень живо все это помню. Прошлой зимой я встретил в Риме Карла Цукмайера, и мы с любовью вспоминали Вас и весь вечер говорили о тех прекрасных временах, когда мы были вместе.
Еще я очень хорошо помню, как Вы советовали мне покинуть Германию* и переехать в Швейцарию. Какой это был добрый совет! Сколько раз я потом с благодарностью его вспоминал! В 1939 году я уехал в Америку, а пять лет спустя* стал гражданином США, которым до сих пор и являюсь.
С какой радостью я встретился бы с Вами! Но за последние годы я перенес несколько инфарктов и не могу приехать в Америку ни зимой, ни летом. Очень рассчитываю на весну. Тогда я с большой радостью сразу позвоню Вам.
Как хорошо и ясно Вы пишете! Намного лучше, чем я. Правда, я недавно тоже перенес небольшой инсульт. А Ваши воспоминания! Как удивительно они полны! Как хорошо было бы нам с Вами дружески поболтать. Надеюсь, что скоро это произойдет.
Тысяча сердечных приветов и наилучшие пожелания
от Вашего старого друга
Эриха Марии Ремарка.
Дорогой господин Сошка!
Да, это так; приблизительно в это же время сорок лет назад я принес рукопись* в издательство «Пропилеи», точнее, мой друг и родственник Улльштайна, Фриц Мейер, отдал ее Фрицу Россу*, который потом и сообщил мне, что рукопись принята. Кажется, будто все это было совсем недавно! Но сколько ужасных событий произошло с тех пор! Моя книга не смогла ничего остановить, хотя я очень надеялся, что она — пусть и в малой степени — поможет осознать ответственность перед развязыванием новой войны. Вероятно, не стоило рассчитывать на такое прямое воздействие, но что-то все-таки осталось, так как я видел отрывки из нее в школьных учебниках за границей (но не в Германии). Думаю, что эти отрывки можно найти в учебниках и теперь.
Я очень хорошо помню Ваше участие в издании книги. Как много надежд мы тогда питали! Совсем недавно я получил письмо из Америки, от доктора Герца* из Рочестера. Ему девяносто два года, а почерк у него, как у тридцатилетнего!
Когда я в следующий раз буду в Берлине, я непременно позвоню Вам, чтобы встретиться и снова погрузиться в воспоминания о старых временах.
Сердечный привет от Вашего старого друга
Эриха Марии Ремарка.
Уважаемые господа!
Сегодня, в последний день уходящего года, я получил от своих друзей из Оснабрюка известие о том, что в связи с двадцать пятой годовщиной гибели моей сестры, Эльфриды Шольц, Вы решили назвать ее именем одну из улиц Оснабрюка. Я глубоко тронут этим великодушным и благородным жестом и хочу выразить Вам за это мою сердечную благодарность.
С наилучшими пожеланиями,
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Мой дорогой Ганс!
Мы были несказанно рады возможности обменяться с тобой парой слов! У нас болит сердце от переживаний за тебя. Вся наша любовь принадлежит тебе — это хотелось мне сказать тебе после нашего телефонного разговора. Чувствуешь себя совершенно беспомощным в ситуации, которая поражает тебя, как молния, и это бессилие и есть то, что причиняет нам душевную боль. Если бы мы могли сделать хоть что-то, чтобы тебе помочь! Единственное наше утешение состоит в том, что ты не один в этой занесенной снегом Асконе, так как с тобой Личчи и мама. Хорошо и то, что, как говорит Личчи, ты пытаешься работать. Конечно, это очень трудно — но, несмотря на это, я надеюсь, что работа станет якорем, за который ты сможешь держаться — и это единственное, что есть у нас в наше бедственное время! Все эти слова, пока я их пишу, кажутся мне самому до крайности банальными и приводят в полное отчаяние, но это единственное, что я могу сказать. Именно для нас, для которых слово есть инструмент и предмет поклонения, именно его не хватает, когда оно больше всего нам нужно для выражения самого главного человеческого чувства — со-страдания, со-страдания к другу, и для единственного, что так хочется всем сердцем ему дать, — утешения.
Наши сердца с тобой, Ханс! И вся наша любовь! Может быть, она послужит тебе утешением! На это надеются твои друзья
Полетт и Эрих.
Дорогой Цук!
Каждый день я опасливо прислушиваюсь к звукам в отеле, боясь, что они смогут оказаться чересчур громкими для тебя. Если ты будешь жить в глубине, как я предполагаю, то ты не услышишь почти никаких звуков с улицы — там, правда, метрах в ста от отеля, находится спортивная площадка женской школы «Тринита-ди-Монти», где девочки играют в гандбол, и оттуда постоянно доносится щебет этих юных созданий. Мне это нисколько не мешает, я воспринимаю эти девичьи восклицания как беззаботный, мирный щебет. Надеюсь, что он не будет мешать и тебе. Впрочем, часов до пяти — самое позднее. В шесть этот шум утихает. К тому же доносятся эти звуки только при открытых окнах. Автомобили здесь практически не слышны. С тех пор как я узнал, что в Заас-Фее движение автомобилей запрещено, я очень обеспокоился за твой покой. Немного девичьего щебета, думаю, не слишком повредит твоей работе. Думаю, что ты, как и я, полюбишь черных дроздов (так здесь называют соловьев), которые живут в саду и по утрам заливаются трелями. Эти трели наверняка понравятся тебе больше, чем автомобильные гудки.
Я только что прочитал о ферме Иобс в зеленых горах*, и мое сочувствие смешивается с удивлением! Как ты смог защититься от Голливуда и восстановить свое право! Это мы должны подробно обсудить.
Твою комнату мы пока не видели. Еще рано — отель забит артистами и американцами. Чтобы тебя успокоить, мы сделаем, что сможем, хотя понятно, что перед Пасхой Рим переполнен. Здесь цветут рододендроны, камелии, мимозы и по улице можно ходить без пальто. Однако по вечерам еще прохладно. Во всяком случае, не стоит доверять апрелю. Полетт целыми днями греется на солнышке.
Мы ужасно за тебя рады. Мы оба работаем, и будет чудесно забывать об этом вечерами, да и не только!
Тысяча приветов от Полетт и верного тебе
Бони.
Дорогой доктор Кестен!
Прошу прощения за то, что так долго тянул с ответом. Мне надо было посоветоваться с моим агентом* относительно дела Рота, а агент, как и подобает немецкому агенту, живет в Лос-Анджелесе, да к тому же находился в отъезде. Когда я наконец его настиг, он, к несчастью, сообщил мне, что уже много лет опционы (мною не выкупленные) находятся на радио и на телевидении и должны быть исполнены до того, как я получу право распоряжаться ими по своему усмотрению. Все это может затянуться надолго, потому что я болен и, кроме того, испытываю инстинктивное отвращение к этим делам. Жаль! Пусть лучше мои воспоминания о Роте останутся связанными исключительно с совместными выпивками, но эти воспоминания лучше не предавать огласке в связи с этим великолепным человеком и прекрасным писателем. Вы и сами достаточно много знаете об этих эпизодах.
Дождливая зима в Риме сменилась дождливым летом в Асконе.
Сердечный привет Вам и Вашей жене, и до встречи на площади Испании!
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой дон Роберто!
Мы долго пробыли в Венеции, а по возвращении я обнаружил Вашу важную и содержательную книгу, которую с удовольствием бы обсудил с Вами, если бы только, как многие другие писатели, имел личное отношение к какой-нибудь немецкой газете. Как бы странно это ни звучало, но у меня никогда не было таких отношений, и поэтому на протяжении почти сорока лет я никогда не мог ничего обсуждать (было всего два исключения), так как меня на эти обсуждения не приглашали. Поэтому будет вполне достаточно сказать, что я с большим интересом прочитал книгу. Через диалоги и допросы наполовину нацистов и не-нацистов, скрытых попутчиков и равнодушных бездельников она проливает яркий свет на проблему, не говоря уже о прочих дознаниях и допросах. Я бы с удовольствием написал о том, должен ли издатель дать Вам за это орденскую ленту или поместить книгу в план издательства. Важно, чтобы волна сытого забвения, захлестнувшая сытую Германию, временами наталкивалась на волнолом.
Я слышал, что Вам исполнилось семьдесят лет, и поздравляю Вас с высоты моих семидесяти одного года. Судя по Вашим книгам, я не дал бы Вам больше сорока. По Вашей опытности, я дал бы Вам восемьдесят, а по личным качествам и духу — лет пятьдесят пять. Всего, в среднем, получается шестьдесят. Этот возраст Вы — я в этом уверен — сохраните еще лет тридцать. Ваша ясность, Ваша свежесть, Ваша справедливая объективность и гуманизм — это чистый кристалл, который, к счастью, остался незамутненным немецким туманом.
Мы надеемся, что Вы и в этом году приедете в Тессин, и очень этому радуемся.
Тысяча приветов Вам и Бенедикте* от Полетт и Вашего старого почитателя
Эриха Марии Ремарка.
Да, я хорошо помню моего старого друга Фрица Херстемайера и его гибель во время Первой мировой войны. Он погиб, когда я был в лазарете*. Помню я и Клостерштрассе, но особенно хорошо именно Фрица Херстемайера, который был тогда для нас, сопливых мальчишек, вождем и учителем.
Я очень надеюсь летом этого года побывать в Оснабрюке и по приезде непременно позвоню Вам.
Сердечный привет и наилучшие пожелания на Новый год, Вам, господин Торлокстен, и Вашей жене от Вашего
Эриха Марии Ремарка.
Дорогой Денвер!
Мне очень стыдно за то, что я до сих пор не ответил на твое осеннее письмо! Но я так долго ждал, потому что хотел написать о книге что-нибудь более определенное. Зима, к сожалению, была не лучшим для меня временем, и мне на некоторое время пришлось прервать работу. Собственно, и сейчас окончание книги высится передо мной, как стены неприступного замка, и я сейчас могу сказать о книге не больше, чем в прошлый раз. Возраст мешает мне писать с прежней быстротой, да и болезнь этому тоже не способствует — надеюсь, возраст и болезнь сказываются на быстроте, но не на качестве.
Мы планируем в мае или июне приехать в Нью-Йорк — это было бы хорошим поводом повидаться и поговорить, как в прежние времена.
Меня это очень радует, твой старый друг
Эрих.
Дорогой господин Лимбург!
Я должен извиниться перед Вами за то, что так долго не удосуживался поблагодарить Вас за Ваше глубокое и обширное исследование. Я болел несколько месяцев, но дело не только в этом: я испытывал известный страх перед изучением книги, где до мельчайших подробностей рассматривается мой труд. Вы наверняка меня поймете — мне казалось, будто я что-то потеряю, если доподлинно узнаю, до мелочей, как я работал, где были источники (часто для меня самого неизвестные), основания, причины и т. д. Я чувствовал себя многоножкой, которая не сможет ползти, если начать говорить ей, какой ножкой надо двигать в первую очередь. Это явилось, конечно, заблуждением. И сейчас, прочитав книгу, я понимаю, что мои страхи были абсурдны. С удовольствием могу сказать Вам, что никогда до сих пор я не сталкивался с такой глубокой и исчерпывающей оценкой моих произведений, за что выражаю Вам мою искреннюю благодарность. Ваша книга явилась в период потери мужества и подавленности и стала для меня великим утешением. Но какие практические выводы можно сделать из этой всеобъемлющей работы? Сейчас трудно будет найти для нее издателя — собственно, мое издательство («Кипенхойер и Витч») тоже в ужасе отпрянет от Вашей книги после того, как к моему семидесятилетию оно выпустило небольшую, совсем иного плана, нежели Ваша, книжку* и собирается выпустить следующую. Могу заранее сказать, что она будет представлять лишь ограниченный интерес. В настоящее время дела издательств идут неважно, издатели задавлены конкуренцией. Поэтому пока могу лишь еще раз выразить Вам свою благодарность и надежду на то, что Ваш превосходный труд еще найдет себе применение. Я бы хотел, если у Вас есть копия, сохранить Вашу книгу у себя.
С наилучшими пожеланиями,
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Дорогой господин Хоберг!
Своим письмом и картиной Зюстерштрассе, сделанной Ф. Т. Кохом, Вы доставили мне величайшую радость. Я получил репродукцию во время длительной болезни, и все недели, что мне пришлось провести в постели, она стояла на столике рядом с кроватью. Картина пробудила во мне великое множество воспоминаний, так как в доме Фогта* я влачил свое существование до тех пор, пока не начал в Вашем красивом доме писать вторую книгу. Как же это хорошо, что Вы смогли заново отстроить этот великолепный старый дом! Я очень хорошо помню чудесный сад, по которому носился мой ирландский терьер*! Помню я и учителя Хайни Зифкера*! Он был, правда, классным руководителем, а не учителем рисования! Вероятно, это сын Хайни Зифкера!
С удовольствием навещу Вас, если здоровье позволит мне приехать в Оснабрюк, и я уже заранее радуюсь возможности снова увидеть ваш старый дом и Зюстерштрассе. Я был в городе практически сразу после войны, походил по улицам*, но не нашел ничего знакомого. Все оказалось разрушено. Город изменился до неузнаваемости.
Еще раз примите, господин Хоберг, мою сердечную благодарность за такой памятный дар. Я помню Ф. Т. Коха очень живо*, так как когда-то и сам хотел стать художником, и в почтительном молчании всегда внимательно следил за тем, как он писал красками.
Сердечный привет и до встречи в старом Оснабрюке,
Ваш
Эрих Мария Ремарк.
Марта* принесла розы. Среди них две ярко-красные, с нежным ароматом. Аромат струится через открытые окна и смешивается с бесконечно мягким вечером. Когда я чувствую этот сладкий аромат темно-красных роз, я всегда вспоминаю о Фрице. Как мчится время. Эта весна, которую ты хотел пережить, Фриц*, давно уже созрела для золотого лета. Сквозь ясный воздух предчувствуется бабье лето, и деревья за моим окном кажутся почти медно-золотыми в вечернем свете. Все еще эта боль по тебе, Фриц, рана все еще кровоточит. Твои золотые мечтательные сказочные глаза до сих пор в моей памяти, и твой мягкий голос в пепле далекой урны, ах, такой далекой урны.
Фриц, единственный, кому я мог открывать свою тяжелую душу! Единственный, кто проникал вместе со мной в загадку моего бытия! Ты мертв. Было бы бесславно и бессмысленно оплакивать тебя. И все-таки в жизни должны быть и цель, и задача! Жизнь познать, преодолеть, чтобы жить, несмотря ни на что! Жизнь не стоит жизни — и все-таки.
Жизнь!
Летний вечер слишком томительно синий, вечерний ветер шумно играет на арфах огромных деревьев за моим окном. Я думаю о последних днях. Отболело-отзвучало.
Остается только воспоминание.
Я склоняю мою голову перед тобой, Лючия*! Ибо ты скрасила мои три вечера своей душевной добротой и самоотдачей. Звездная ночь укутывала эти три вечера, вечное волшебство брезжущей летней ночи. Вечные звуки Бетховена и чистая зрелая человечность Фрица были с нами. С вниманием к моему внезапному одиночеству и тоске по тебе ты приходила, как велели твои чувства.
О, как я презираю тех женщин, которые при каждом невеликом деянии их шаблонной души оглядываются по сторонам, дозволено ли им это или не видят ли этого другие! Они считают шаг навстречу серьезным поступком и требуют безграничной благодарности. Я презираю их чуть ли не больше, чем тех женщин, чья любовь всегда является страстью, или тех, которые верят, что какой-то волшебный час привязывает и влечет за собой права и обязанности на всю жизнь. Тех, которые после душевного созвучия в какой-то счастливый час уже предъявляют претензии, пусть еще не на обручение и брак, но хотя бы на обхождение с собой. И потом они во всех возможных ситуациях смотрят столь вопрошающе: «Ты еще помнишь? Что я тебе позволила? Что ты меня поцеловал? Теперь ты обязан меня любить; ведь ты держал меня за руку». Или это только мое воображение, или действительно люди настолько отсталы? Какой муж не обвинит жену в неверности, когда он увидит, что его жена, находясь наедине с другим мужчиной, целует его? Но не будет ли обвинение мужа ясным доказательством его эгоизма? Он хочет единолично владеть женщиной, не позволяя никому бросить на нее свой взгляд? И подобно бешеному петуху бросаться на того, кто, как ему показалось, позволил себе подобное? Я могу легко представить и понять, когда женщина, будучи с кем-то другим во взаимном душевно-духовном общении и подъеме, в самопознании и сопереживании, придает этому духовному созвучию еще и телесное выражение. Это вполне естественно, согласно законам гармонии и чувственного подъема. Это телесное выражение духовного сопереживания, будь то поцелуй или соприкосновение, необходимо для совершенного подъема и естественного разрешения. Если бы это было изменой, то тогда любое духовное взаимопонимание и сопереживание — тоже измена, тогда любой глубокий разговор, при котором двое понимают друг друга, дополняют и совпадают, — тоже измена. Потому женщина продолжает и дальше любить своего мужа, когда она в какой-то серебряный час в высоком подъеме и разрешении целует другого. Другой и она принадлежат друг другу на один час, но муж и она принадлежат друг другу всегда. Если я так люблю еще и другого человека и вижу в нем свое осуществление, то все-таки возможно на один час дать другому то же самое и быть тем же самым (почти, по крайней мере) для этого другого! Но если я для него значу больше и он мне дает больше, тогда мы принадлежим друг другу, тогда будет естественно и по праву, что другой от меня сразу же отказывается. Если же он этого не делает, то это может происходить только из-за эгоизма, а вовсе не из любви, как это считается, из любви к самому себе, а вовсе не ко мне. Человек живет своей жизнью только один раз, и он должен ее, насколько это возможно, возвышать и наполнять. И разве это не безобразие, регулировать ее бумажными законами и заключать ее добровольно в какие-то шаблоны.
Любовь — это же не долгосрочная, медленно горящая лампа! И поэтому она и не всегда кроваво-красный пожар, она может быть и мягким светом звезд. Я считаю любовь недостаточной и не соответствующей браку. Любовь — это душевно-духовное, высочайшее созвучие, разрешившееся в телесном. То, что необходимо для брака, я бы назвал скорее дружбой; или, может быть, любовной дружбой; если это выражение не слишком отталкивает.
Любовь — это упоение!
Не упоение чувств, но упоение (это слово в самом лучшем и высоком смысле) душ! Любовная дружба, основанная на внутренней самоотдаче, всегда одна и та же, нежная, доверяющая и доверительная совместная жизнь, из которой снова и снова, в зависимости от настроения и времени, расцветает любовь. И теперь я скажу то, что хотел доказать: женщина
Все естественное — это благо и право!
Эта точка зрения годится только для тех людей, которые честны по отношению к самим себе.
Можно также закутать свой эгоизм в пальтишко правды и естественности, чтобы проникнуть в запретные сады. Можно ли посредством собственной человечности ограничить другого, своего ближнего, в его эгоизме? — загадка, которую я сегодня вечером не могу разрешить.
И ты, Лючия, навела меня сегодня на эти раздумья: поскольку ты обручена с другим, и все же была для меня возлюбленной в течение трех душевных часов.
Возлюбленная! Да, я пишу так! Но иная возлюбленная, нежели полагают многие, называя это слово, ибо они подразумевают под возлюбленной только спутницу смятения чувств.
Лишь женщины ходить умеют столь тихим шагом. Зренье хуже к ночи.
И снова полнолунье на дворе: луна — как шар, старинна и желта.
Грустнейшее из слов на свете — «вечность».
«Ушли они, исчезли, словно тени…»
И за это я превозношу и прославляю тебя! За что другие тебя презирают (возможно), за это я прославляю тебя!
Потому что ты — человек и женщина! В благороднейшем и глубочайшем смысле. Не для того чтобы пережить мимолетное головокружение или, говоря плоским филистерским языком, чтобы обрести прекрасное воспоминание на старости лет (которое, согласно взглядам адептов этого учения, состоит из как можно большего числа приключений и поцелованных уст), нет, чтобы усилить волнение души и гармонично его разрешить, для этого мне позволено целовать твои уста и касаться твоей руки.
Если бы эти часы, которые мы пережили вместе, были бы только головокружением и опьянением плоти, то от них бы ничего не осталось: одно отвращение и взаимное презрение!
Да, презрение! Ибо мое ранее сформировавшееся воззрение не означает, что можно теперь ласкать, целовать и обладать столько, насколько позволяет страсть. Нет, но лишь как высочайшее выражение душевного и духовного напряжения, возвышения и дополнения имеет смысл и телесное сближение, и близость. Нужно всегда это различать.
О каком-то поцелуе или объятии не стоит даже говорить (скорее всего), но лишь о полной самоотдаче! Я хотел бы сказать: то, что является телесным выражением духовного подъема, никогда или едва ли могло бы случиться, если бы все находилось в гармонии. Для большинства людей не представляется возможным при достижении определенного понимания развиваться дальше свободно и возвышенно в душевном и духовном направлении. После того как их инстинкты и чувства, эти внешние подступы души, будут слегка затронуты, они не способны, вследствие неразвитости крыльев, взлететь душевно и духовно, чтобы воспарить в царстве истинной, чистой, подлинной любви. Вместо этого они остаются прозябать на земле, отдают и берут свои тела в пылкой похоти и воображают себе, естественно, так же как и звери (вот еще одно ключевое слово, с которым творится много пакостей), что они принадлежат друг другу, — и превозносят этот вид любви как единственный и высочайший. Самое скверное здесь то, что у них нет почитания подлинной любви. Это в их глазах ультрамодерн, сверхэстетика, твердолобость, мечтательность и т. п. Я не призываю к платонической любви! Но я хочу не только чувственной любви! Не только души! Но и не только тела! И как любая телесная деятельность есть лишь выражение духовной функции, также должна быть телесная любовь выражением любви духовной. Ни одно из этого не существует без другого; во всяком случае, не должно быть плотской любви без духовной.
Мои розы умирают. Свет лампы еще сказочно их золотит, но завтра они увянут и опадут. Вчера вечером я поставил их в теплую воду; теперь они отцвели и умирают.
Приходит осень. Вчера, когда Марта позвала меня с собой, моросил мелкий дождь. Каштаны стояли в по-осеннему бурой листве под серым небом. В первый раз я ощутил по отношению к Марте вовсе не то чистое бессознательное чувство, которое испытывал прежде. Что-то появилось иное. Я изучал это, задумывался и молчал. Откуда это пришло, я не знаю. Я бы хотел верить, что это всего лишь осень прокралась в кровь, хотя порой совсем другое что-то вспыхивает во мне, что приливает всю кровь к сердцу из-за моего непостоянства и из-за моей судьбы. Если бы в этом заключалось все дело… тогда надо людей моего типа расстреливать или вешать. И Мартель тоже чувствовала эту чуждость и молчала. Тоже. Когда я рассказал ей о влиянии времен года на меня, что я только весной и летом способен любить, тогда как осень рождает во мне чувство одиночества, а зима целиком посвящается работе, она спросила: «А другие?» — «Которые?» — «Так, осенью и зимой тебе хватает себя одного — но у меня, у меня же есть только ты!» Уголки ее губ подрагивали. Когда я, пытаясь отвлечь, поцеловал ее, я почувствовал ее дрожь. У меня было только одно желание: пусть все останется, как раньше! О, только бы не стать во второй раз по отношению к женщине предателем! Я вовлек Хедвиг* из ее с трудом обретенного покоя чувств в мою тревожную жизнь и заставил страдать. Не принесу ли я снова другой женщине после краткого упоения долгое разочарование? Мне становится иногда жутко от самого себя, от этих сил, которые разрывают меня и управляют мной из мрака. Насколько правдива моя шутка, когда я говорю, что могу любить только каждые два месяца? Я слишком устал, чтобы все время думать об этом. Я хочу, чтобы все было хорошо! Чтобы все оставалось по-прежнему! Бедная маленькая Марта!
Сегодня после полудня мы вместе с товарищем (это был Карл Рат*) играли на рояле и на скрипке в одном ресторане, в Вальдекер-Хоф. Единственная возможность. Мы оба увлеченно сошлись на Вагнере. Такая картина: мой товарищ с ногой в гипсе, красный шелковый платок обмотан вокруг ступни, чтобы не торчали пальцы, в белом костюме, прихрамывающий, рядом с ним я со скрипкой и нотами, с длинной сигарой во рту, в запрещенной шапке, поддерживаю его.
Сегодня вечером я был в комнате 77, где участвовал в оживленном разговоре о политике, (в высоком смысле) государственных формах, обществе, законах, религии, государстве и т. п. Взгляды никак не сходились, но было все-таки интересно и свежо услышать чужое мнение. Из-за непрерывного курения сигар у меня немного помутилось в голове, которую я хочу прояснить, немного поспав.
Моросит легкий дождь, воздух сер и промозгл. Мне хочется снова вернуться на два года назад в сказочную келью* Фрица, в его коричневую комнату. Какой родной и уютной была она всегда, золотисто-коричневый тон комнаты, мягко освещенный красноватым светом лампы, молодость, красота и веселье, а надо всем этим томительно-нежное ожидание грядущей разлуки. Когда остыло зимнее солнце под снежными облаками, громче завыли ночные снежные ветры, медленно закружились снежинки в сумерках зимней ночи, снег становился все плотнее и плотнее на нашем чердачном окошке, нашем окошке, пестром от сказок и грез, — потом оставался только свет от золотой лампы, — в углах угнездились сумерки, мы теснее прижались друг к другу, и наши души начали колыхаться. В печи пеклись яблоки, и их аромат тянулся нежно по комнате и окутывал медного Бетховена в его углу. Да, угол Бетховена. Картина Фрица «Соната весны», великолепная гравюра, загорелый танцор, посмертная маска, обрамленная вечнозеленой хвоей, и цветы, жертва, — это было сущностью уголка Бетховена. Но лучше всего было утром, когда солнце заглядывало в сказочное окошко и в пестрых камнях, ракушках и склянках вспыхивало зеленое, красное, голубое, перламутровое, золотое — целый бунт красок, стихотворение красок, преподнесенное хмурому Бетховену. И так оно проникает все дальше и дальше, разоблачая все новые чудеса света, окутывая Бетховена золотым сиянием, заставляя вспыхивать на стене все новые и новые сказочные картины. Да, наш уголок Бетховена.
На белой скатерти стола размечтались розы, настоящие розы, поблескивали винные бокалы, отбрасывая рубиново-красные тени, стоял замечательный чайный сервиз Фрица, на бело-коричневом пестром блюде, ах, на любимом блюде, лежали коричневые печенья и ждали, когда их с маслом и — о Фриц — с сиропом из сахарной свеклы съедят вместе с печеными яблоками. И ты сам, Фриц, в своем белом праздничном пиджаке и со своей благородной человечностью; ибо у тебя все подобрано друг к другу и все мгновенно может быть названо: твоя великолепная панама и твоя душевная любовь к Элизабет*, твой новый плащ и страстная любовь к Кэт*, твоя любовь к чаю и сигаретам и твое последнее смирение глубочайших волнений души, твоя прекрасная естественность и твоя потрясающая молитва к звездам каждой ночью. Каждый день ты был мучим кашлем и болью — и все же каждый твой вечер был глубок и царственен.
Да, Фриц, ты
Вчера вечером у меня был долгий разговор с товарищем, с <Людвигом> Ляйглем. То, что до сих пор неопределенно маячило передо мной, получило определенную форму. Именно форму мысли — призвать после войны молодежь Германии к борьбе против всего ветхого, гнилого и поверхностного в искусстве и жизни. Начать новую эпоху серьезной работы и прогресса в областях, которые до сих пор прозябали в застое, если не откатились назад. К мощному единодушному выступлению молодежи против всего дурного (в широком смысле). Это значит выйти за пределы частностей, бороться против затхлых оперетт, водевилей и т. п., выступать за хорошее, настоящее искусство, создавать такое искусство, находить новые пути, прокладывать пути для хорошего нового, замечать и уменьшать то огромное количество посредственного (стихи, романы и т. д.) с тем, чтобы лучшему расчищать новую дорогу. Штурмовать устаревшие методы воспитания, включая бойкотирование школ, бороться за лучшие условия жизни для народа, земельную реформу прежде всего, бороться против угрожающей милитаризации молодежи, против милитаризации в любой форме ее существования. Решительное выступление против закона, если он способствует злоупотреблениям и угнетению. В первую очередь стремиться к внутренней правде и серьезности во всех вещах, бороться против мелкого и низменного во всех его проявлениях.
Мы, молодежь, которая достигла зрелости в тяжелые времена, мы, которых смерть и беда сделали откровенными, мы, искавшие и нашедшие свою душу, выступаем против закона и искусства, стремящиеся снова приручить нас то ли детскими площадками и конфетками, то ли смирительными рубашками и дубинками! Мы требуем жизни и искусства, достойных нас! Если мы его не получим, мы разрушим старое и создадим сами форму, которая сможет нас вместить! Вперед, это того стоит! Вы, шарлатаны и торгаши, кто ради денег пренебрегает искусством, вы, ремесленники от искусства и бизнесмены от искусства, кто пытается заманить жалкую отечественную публику своими дешевыми или рафинированными эффектными поделками: вы уже слышите шаг возвращающейся на родину немецкой фронтовой молодежи? Вы чувствуете резкий ветер правды, который веет в ваши затхлые темные подвалы? Вы верите, вы, наставники, вы, законодатели, что встретите нас тем, что уже было раньше? Другие люди — другие деяния — другие законы. Мы не покоримся! Тысячи из нас сражались со смертью, должны были стать ее жертвой! Их жизни были сломаны ради нашей свободы, и они нам напоминают с мольбой о нашем долге, о нашей жизни, если от нас снова потребуют жертвы! Не обольщайтесь, будто немецкая молодежь будет гибнуть и страдать из патриотизма, за «кайзера и империю»! Выметите это из ваших сердец! Патриотизм проявляют только освобожденные от военной службы и наживающиеся на войне!
Патриотизм, которым вы наводняете газеты, — знак стадного чувства, но не знак свободного духа. Разве это подвиг, если я должен рисковать жизнью и отдавать жизнь за абсурдную идею, за глупость государственных мужей, чтобы уступить место человеку, чьи привычки и образ жизни мне давно уже не по душе? Не является ли эта война чудовищным извращением природы? Некое меньшинство диктует, приказывает большинству: «Теперь война! Вы должны отказаться от всех планов, вы должны стать жесточайшими и злобнейшими зверями, пусть пятая часть из вас погибнет!»
Надо ли полагать, что так должно случиться?
Разве можно говорить, будто это меньшинство и есть голос большинства? Безумие! Между теми и этими — пропасть.
Может быть, у этой войны есть одна хорошая сторона, это моя молитва: пусть она поможет немецкой молодежи определиться! Я думал именно об этом: найти средства и пути к своему признанию и сплочению. Наконец, распространение идей через убеждение, связь с теми, у кого есть интерес и влияние. Затем следовало бы прийти к созданию полевой газеты или чего-то подобного общественного, чтобы во время войны занимать внимание многих, привлечь союзников, которые после войны при достигнутом успехе продолжали бы сотрудничать, вообще иметь такой орган с максимально широким распространением, чтобы решающий призыв мог прозвучать повсюду. Для этого нужно иметь связи с (понимающими дело или уже работающими в этом направлении) деятелями искусств, критиками, режиссерами, теоретиками, экономистами, философами, политиками и т. д. Прежде всего необходимо, прежде чем прозвучит призыв, создать соответствующую организацию, выработать определенные ценности, чтобы не просто атаковать и разрушать, но одновременно еще и строить. Чтобы можно было сразу же ответить на упрек в разрушении доказательными делами!
Идея еще не так стара. Время и друзья дадут ей возможность созреть, развиться и оформиться. Сейчас или никогда самое время, чтобы завоевать и присоединить молодежь. Нужда, солдатчина, борьба объединяют и делают отзывчивыми. Глубже и совершенней! К силе и отваге молодежи прибывают знания и зрелость мужчин. С такой молодежью можно завоевать тысячу духовных стран. Время пришло! Дай нам направление и разум, природа!
Ничто не учит! Вчера вечером я был в трактире с несколькими солдатами, рядом с лазаретом. Там я встретил скрипача из театра в Карлсруэ*, с которым я иногда играл Вагнера. И вот мы некоторое время находились в маленькой комнате, где стоял рояль, и тут картина оживилась, пришла молодежь! Постепенно образовался кружок, в нашей комнате собрались около десяти девушек в возрасте семнадцати — двадцати двух лет и два «господина» в возрасте семнадцати лет. Мы были поглощены своей музыкой и не особенно обращали на них внимание. Но вскоре заметили, что перед нами находились вовсе не наши слушатели. А кто же? Объединение! Настоящее немецкое объединение! Перекличка, касса, все расположились за длинным столом празднично и по порядку. Президиум произнес некую вводную речь, которая скоро перешла в обсуждение, кто сколько и что подарил друг другу на дни рождения. Тем временем один из «господ» достал что-то вроде журнала — да, если точно определить этот предмет, приходится употребить это иностранное слово — и предложил его вместе с карандашом удивленным присутствующим «с целью подписки». Ко мне они не подошли! Наконец появился хозяин с хозяйкой во главе и «господ солдат» попросили покинуть помещение в связи с «закрытым заседанием объединения» (о Германия, и это, называется, молодежь). С переходом к «праздничной части» им было разрешено вернуться. Ко мне никто не обратился, поэтому я остался сидеть за роялем. Я слушал этот бред, обсуждаемый с самыми серьезными лицами: о подарках ко дню рождения, о театральных представлениях, которые хотелось разыграть (каждый по одному), — все так плоско и жалко. Наконец кто-то из молодых парней счел необходимым взять с рояля скрипку моего товарища, чтобы пощипать струны. Я сказал: «Молодой человек, я хочу обратить ваше внимание на то, что эта скрипка стоит триста марок». При этом я постарался сделать такое лицо, что девушки испугались и попросили: «Ах, перестань». Когда же должна была начаться «праздничная часть», я вышел и не заплакал горько, а сыграл партию в бильярд. Желание играть на рояле у меня прошло, кто-то другой забарабанил вальс лесного черта. После этого я все-таки снова вместе со скрипачом вернулся к Вагнеру и погрузился в его одухотворенный поток[13]. Мне нравится, когда молодежь собирается вместе, чтобы повеселиться, — но тогда их цели не должны ограничиваться тем, что надо платить тридцать пфг в месяц, чтобы потом иметь возможность выбрать подарок ко дню рождения за три с половиной марки. И это общество еще имело название «Клуб путешествий „Единство“»! Примечательно! Я слишком много времени посвятил описанию этой бессмыслицы, но, думаю, это не единичный случай.
Боже мой, когда я вспоминаю о наших чудесных вечерах на чердаке Фрица, где были и молодость, и красота, и зрелость, и мечта, и глубина! Благородство!
Эти горячие воспоминания потрясают меня так часто. О, эти вечера, в которые можно было полностью и счастливо погрузиться, освободившись от грязи, смерти и тоски! Фриц, единственный, мне часто казалось, что моя жизнь окончательно разобьется, потому что тебя больше нет со мной. С тех пор как ты умер, у меня не было ни одного спокойного часа, хотя я пытался часы пощады и милости довести до самой вершины — и все же грязь оставалась на моих подошвах и отвращала меня от золотого кубка. Ты был моей родиной, Фриц — и теперь меня гонит по морю прочь отсюда. Бесцельно = к тысяче целей.
Написал письмо Людв. Бете*. Положил на музыку его стихи «Ранним утром» и проиграл их ему в О. <Оснабрюке>. Сегодня вечером был у Марты. Меня скоро выпустят из лазарета снова на фронт. Зимними вечерами, освещенными лампами, я уже весьма порадовался театру, концертам и приятной работой. Теперь мне придется вместо этого стоять на холодном посту в окопах. Так или так! Это всего лишь прогулка! Ее совершаешь часто до тех пор, пока однажды уже не вернешься. Тогда какой-нибудь пастор пропоет над тобой стих псалтыри, и твои домашние наденут черные платья, немного слез, немного сожалений — и вечный, неустанный поток жизни шумно потечет дальше, как будто этого сердца, этой тоски никогда не существовало. Кого это касается.
Наконец наступил мир! Большой радости он тем не менее не вызывает. Кажется, что люди уже привыкли к войне. Она стала причиной смерти подобно любой другой болезни. Немного неприятней, чем туберкулез легких. Я тоже не испытывал настоящей радости — почему, сам не знаю. Я уже почти свыкся с мыслью, что надо опять отправляться на фронт. И теперь меня раздражало, что в этом больше нет необходимости. Теперь, кто знает, может быть, это скоро пройдет. Тогда я снова возрадуюсь мирным временам. И только заботы впереди: все уже по-другому, Фриц умер, ни к кому из людей у меня нет настоящей привязанности — все не удалось, отодвинулось, расстроилось, — так надо начинать жизнь, которую когда-то весело и счастливо оставил.
Одинокий и сломленный. Все серо и мрачно.
Вчера вечером я был в театре. Танцевальный вечер с Сильвией Герцог. Мне нравится смотреть на красивых женщин. И на танцующих тоже!
Война будет продолжаться или только начнется. Тоже хорошо! Со всем надо разобраться. С ранней смертью все равно приходится считаться. Иногда возникает все-таки надежда на деятельность и творчество. То и дело вспыхивают мечты о благородной человечности, славе и воспитании народа. И вновь мертвая тишина и снова ожидание конца. Опасность и ограничения делают это время не таким уж неприятным. Это нечто большее, чем нежелание работать над собой и для себя, поскольку ничто не имеет смысла. Скоро, рано или поздно, докатится этот шар, на который надеются как на спасителя, но перед которым еще больше и чаще испытывают страх. Это чувство парализует многие творческие силы.
Как раз получил новый дневник. Великолепный толстый том. Я перелистнул страницы и задумался, что еще должно произойти в мире, прежде чем я заполню последнюю. Быть может, я буду тогда свободным человеком, без какого-либо ярма, и окажусь занят только строительством храма моей мечты. Быть может, я стану знаменит и почитаем — но, быть может, меня загонит моя ищущая приключений душа в глубочайшие низины жизни. Быть может, тогда буду я носить на челе золотой венец заслуженного счастья — но, быть может, терновый венок страдания и муки. Быть может, я окажусь уважаемым человеком, окруженным понимающими меня людьми, среди которых я смогу чувствовать себя вольготно, получая от них вдохновение к радостному творчеству. Но, быть может, я буду стоять на серебристых фирновых высотах отрешенного одиночества и только время от времени склоняться в мыслях и мечтах к далекой от меня земле людей. Быть может, я поплыву в бурном водовороте жизни, который меня с шумом поглотит. Быть может, я все еще буду стоять в нерешительности на берегу, вдали от всего. Быть может, я так никогда и не доведу до конца эту новую книгу, не дойду до ее последней страницы, или кто-нибудь другой возьмет перо из моих рук, перевернет несколько пустых страниц и напишет твердой рукой на последнем листе: «Пропал без вести!» Утонул, потерялся, помешался, погиб! Все напрасно. Вычеркнут и выскоблен из книги жизни — мертв!
Начат 4 апреля 1935 года в Порто-Ронко
Ясно, ветреный весенний день. Глицинии у дома в цвету. Утром мы с Петер* гуляли по саду вместе с собаками. Самые простые вещи опять доставляют мне чистую радость — светлая, волнующаяся зелень лугов, кадмиевая желтизна примулы, одиночные красные побеги среди прочих крупных цветущих камелий, взлетающие уши молодых собак, которые то тут, то там мелькают в камышах, чистый, свежий воздух с озера, узкая, красивая голова Петер под голубым небом.
Самая чистая радость — но довольно ли этого? Были ли цели более значительными? Пусть даже без радости?
Хорошее, спокойное настроение весь день — как обычно после вечернего заката. Вчера днем видел супружескую пару Фриш. Обоим за пятьдесят. Трогательно видеть жену с непоколебимой верой в мужа — это заметно только по одному взгляду и по одному слову, но захватывает. Замкнутые, скромные, прочный маленький мир, собственно неудачники, но крепко привязанные друг к другу. Книги-переводы; муж пишет еще и романы.
Вечером пригласил обоих. Выпили. Немного. Но оба были после этого несколько навеселе. Музыка. При соль-мажорном концерте можно было по вниманию слушающей пожилой женщины увидеть, как она выглядела в молодости. Даже лицо стало моложе.
После этого бар «Монте Верита». Зубной врач, который выглядел как ветеринар. Из мелких служащих. Пытался выглядеть по-светски. Возможно, из-за своей жены. Красивое итальянское лицо, но с грацией коровы. Тут же маленький итальянский консул, знакомством с которым зубной врач гордится, но на которого он бросает ревнивые взгляды, когда тот танцует с его женой. Быть женатым — это значит всегда находиться в обороне. Обладать — значит терять. Человеком обладать нельзя. Разве что в фантазии. И тогда это только иллюзия. Желание обладать другим человеком — это кощунство.
Человека можно любить — это все. Но как это много!
20 января 1936. Понедельник. Серая, сырая погода, четыре градуса выше ноля. В среду вернулся из Парижа. Ощущения дома нет. Может быть, никогда.
Позавчера в полдень звездочет Ламби. Счастливый человек, ибо абсолютно односторонний. Ничего, кроме гороскопов и таблиц. Рассказал о самом сильном переживании своей молодости. Дома был праздник. Двумя домами дальше у соседей лежал мертвец. (Может быть, даже в доме рядом.) Траур. Ребенок не мог понять, как то и другое могут быть одновременно — так близки отчаяние и радость, — как может быть веселье, если у соседа горе. Чудовищная бесчувственность жизни.
Семья — защитное сооружение природы против безбрежной тьмы. Оболочка, отделяющая от проблем человечества. Убежище для посредственности. Человечество? Какое нам до него дело? Лишь бы это не касалось семьи. Горе в доме соседа? Но с нами же ничего не случилось. Война в Восточной Африке, голод в России, наводнение в Китае? Тени против вопроса вопросов: попросит ли наконец этот инженер руки Бетти и сдаст ли Пауль свой экзамен?
Вчера вечером Олли Вотье и эта русская, Барбара Дью, жена пианиста Никиша. Муж лежит уже несколько дней в постели, он уже год как страдает от очень странной болезни. Воспаление желез. Тридцать четыре года. Жена молода, весьма далека от него, с черными глазами, очень живая и импульсивная. Оба в нужде; получают с большим трудом деньги из Германии. На отель приходится занимать у одного, на домашние расходы у другого и т. д.
Среди моих граммофонных пластинок была одна от этой женщины. Цыганские песни, колыбельная. Было удивительно, когда пластинка кончилась, молодая женщина вдруг стала подпевать. Отражение, эхо. Живой человек как эхо.
Письмо от Анни* с рисунками. Девушка без орфографии.
На дворе цветут пальмы под дождем. Пятна снега на газоне. На Рождество шел такой снег, что рвались телеграфные и электрические провода. В саду обломился один из кипарисов. То же самое с ветвями камфарного дерева.
У сучек течка. Волнение у прочих пяти. Больше всех обращает на себя внимание Билли*. Он весь день приплясывает и скулит. Вчера вечером я с трудом спас Гиту от массового изнасилования. Томми открыла дверь в столовую и выпустила сучек. Охота на озере.
Три дня назад вечером Криста Винслоэ и Виктория Вольф. Художественный и буржуазный темпераменты рядом. Обе писательницы. С атмосферой и без.
Криста рассказывала о Флоренции. Подруга, замужем за владельцем отеля «Савой». У мужа была ранее связь с одной очень красивой русской. Год назад признание; брак снова восстановлен; муж объявил, что он порвал с русской. Новогодний вечер с гостями на вилле супружеской пары. Гости были уже там, веселились, отдыхали, муж должен был прийти позже. Позвонил ночью жене: он у русской, не может прийти, она умирает у него на руках. Жена целый год не подозревала, что он продолжает встречаться с русской. Утром муж приходит домой усталый, сломленный. Русская умерла. Он не знает, куда идти, кроме как к своей жене. Она указывает ему на дверь. Окончательно. Навсегда. Несмотря на то что любит его. Несмотря на то что соперница, которую она ненавидела, теперь мертва. А может быть, именно поэтому.
Утром нового года Криста отправилась на поиски гроба во Флоренции.
Из разговора с Ламби: странно, что так много кухарок сходит с ума.
Криста рассказывает. С какой-то американкой во Флоренции в баре. За соседним столом пожилая женщина с отрешенным взглядом. Вмешивается в их разговор. Говорит: «Люди не врут так много, как на Рождество». Это по сердцу Кристе. Она вдруг рассказывает историю. Американка, которая вышла замуж за молодого итальянца, покупает ему графский титул и начинает вести хозяйство в большом доме во Флоренции. Весь город в ожидании, когда муж поведет себя как обычно — начнет гулять, заведет любовниц и т. д. Ничего не происходит. Два года длится их счастливый брак. Однажды жена обедает в баре. Ее подзывают к телефону. Ей надо бежать в больницу. Ее муж мертв. Во время урока фехтования у учителя фехтования лопнула защита от шпаги при ударе в сердце. Мужчина умер практически мгновенно. С этого времени каждый полдень женщина сидит в баре на том же стуле, на котором сидела тогда, когда ее позвали к телефону. Безумие случая.
«Все с ней очень вежливы», — сказала Криста.
Четверг, 19. Будапешт. Парная, баня, портной, завтрак с Э.* на террасе. Глубокий сон. Вечером к Эдельсхайму, чай, потом к одному художнику, графу Баттиани, на коктейль. Маленькая комната, много картин, стиль вроде Бердслей-и-Ензор, Оскар Уайльд в Пеште. Художник высок, коричневый макияж, красная гвоздика, ботинки из дикой кожи, голубой. Подвел нас к картине «Отравительница» и объяснил, что он нарисовал ее кровью своего сердца. Выражения достаточно. В сумерках за окном каштан и цветущая бузина. В спальне кровать поставлена наискосок, на четырех стойках и чем-то вроде балдахина из красной материи. Туалетный столик. Два гребешка среди вещей. У обоих сломанные зубья. Вокруг в тесноте сгрудилось общество. Глупые вопросы, глупые ответы. Гита Альпар. На этот раз блондинка.
Потом ресторан «Голубь» с графиней Эдельсхайм и Э. На дощатых столах зелень и пиво. Хорошая пивная. Еще здесь Илли, самая юная из Эдельсхаймов, англичанка, тонкая, симпатичная и бледная, и Брунсвик. Э. пьяна. Мило. Забыл все адреса. Затем мы с Э. в баре «Тавиан», рандеву с Борнемиса. Бар оранжевый, красный, зеленый, синий. Ужасно. Великолепный ударник-негр. Через Беппо, который играл на губной гармонике, заняли денег. Знали его по Берлину. Затем «Плантаже», ресторан голубых. Красивая мулатка. Борнемиса объяснил, что это еврейка из Драйтроммельгассе. Потом «Попугай», пыльный, огромный сарай. Бар «Аризона». Внизу за столом первые настоящие голубые. Мисс Аризона с альбомом автографов. Мы с Борнемисом расписались как Арнольд и Стефан Цвейги. Потом пожалели. Расставшись с Э. встретили Риа. Привлекательная. Хочет быть не просто девушкой из бара. Любви. Назад в «Мулен Руж». Там Борнемиса произвел сентиментальную атаку на Э. Сначала женитьба. Потом дружба. Затем рандеву в каком-то отеле с маленькой датчанкой. Погода в Пеште меняется быстро. Е. независима. В пять часов вернулись в отель. Все еще те же буро-желтые розы в утреннем свете, дуновение Бога, влажное от дождя и свежее, забыли обо всем, что было до этого, тихий смех, разговоры весь день, чувство большой надежности друг с другом, и магическое сияние надо всем.
Пятница. Обед у графини Маргит Бетлен. Скучно. Умер Шандор Мараи*. Мягкое, полное лицо с меланхолическими темными глазами. По дороге домой немного поговорили о композиции одной из работ. Тон, атмосфера, мужеское и человеческое — это главное. А композиция — это скорее нечто эпизодическое. Верно не совсем, но что-то в этом есть.
Вечером у Эдельсхаймов с Э. Немного выпили, потом с матерью и ее тремя прекрасными дочерьми прошлись по улице на вечеринку у барона Франца Хатвани. Очень красивый дом. Прекрасные картины, мебель, красивые ковры. Хозяйка дома стройна, как у прерафаэлитов, белокура и, скорее всего, до симпатичности глупа. Он — маленький седовласый еврей с очень короткой шеей. Художник. Прекрасная терраса, обращенная на Дунай, с видом на огни города. Какое-то время поговорил с Сиа Ратней, дочерью Эллы Эдельсхайм. Юна, своевольна, благодаря воспитанию полностью лишена представления хотя бы о толике жизни, трогательно. Е. в окружении и осаде мужчин. Графиня Тахер, дерзко-красивая, блондинка, откуда-то из мрака. Потом сидел за печкой с Эллой Эдельсхайм и молодым махараджей из Капурталы в ателье Хатвани. Пили абрикосовое вино. Большая дружба с индийцем. Вино скоро кончилось. Элла распорядилась принести новое из ее дома. И его выпили. Пришел хозяин дома с ключом, открыл одну из картин и показал под ней нечто свинское, однако настоящего Курбе. Тоже нечто! Пришла Э., рассказала о попытке изнасилования в саду со стороны некоего поляка. Сказала, что еле спаслась. Что я должен был ее спасать. Показала мне этого петуха. Я предложил ему две рюмки вина. Не мог же я его, к сожалению, побить. Я бы этим мог только скомпрометировать Э. Петух что-то заподозрил и пить больше не стал. Только шампанское. Хорошо, тогда шампанское. Я уклонился. Вернулся к тонущему под развевающимися флагами махарадже, который, как стойкий солдат, пил все подряд. Мне весьма понравилось, как он напивался. Слуга уронил стакан с малиновым мороженым на платье Эллы Эдельсхайм. Она стойко вынесла это. Наконец появилась, как коршун, графиня Тахер, чтобы поздороваться с Эллой Э. Уже несколько часов, как индиец изменяет ей с Эллой Э. и со мной. Вряд ли уместно приветствие с кинжальной сердечностью. Тем временем снова возник поляк. Я опять бросился на него. Он увернулся, пил мало, был уже довольно пьян от абрикосового вина, но снова приставал к Э. Я сказал ему, будет лучше, если он пойдет домой. Оттер его подальше. Он еще пытался протянуть Э. руку. Для меня это уже слишком. Я отвел ее ногой, встав перед ним над диваном. Повторил еще раз: будет лучше, если он уйдет. Он ушел. Я и сам был довольно пьян. Увидел трех других детей Пешта с Э. Хозяин дома среди них. Отошел от нее, так как четверо — уже перебор. Когда-то надо уйти. Усталая, белокурая, бравая хозяйка дома. В машине Э. заявила мне, что не надо было так поступать с поляком. Некоторые так или иначе это заметили. Я вдруг взорвался. «Зачем тогда ты мне сказала, что я должен тебе помочь? Если женщина подобное говорит мужчине, с которым она в подобных отношениях, тем более уже выпившему, то должна соображать, что все может случиться!» Страшно разругались. Злость из-за того, что не смог как следует наказать поляка, злость на Э., злость на себя, на Бога и мир. Хотелось все крушить. Крушить все до основания! Любовь тоже. Все поломать. Доставил Э. в отель. Смотрел, как она идет к лифту. Видел ее откинутую голову. Ее взгляд. Знал, это последняя ночь, уже рассветные сумерки, расставание. Тупо стоял. Поехал к парижанке в «Грилль», остров маргариты. Там встретил махараджу. Там было еще больше народу. Не могу вспомнить точно. Какой-то Николаевич. Пил с индийцем. Большая дружба. Музыка над столом. Две или три девицы из бара. Милый управляющий, который все время удерживал нас от выпивки. Наконец в девять часов в «Палатино», завтрак. Чудесное солнце. Махараджа уже не выдержал, исчез. Зеленый газон, небо. Некоторое стеснение перед официантами. Такси. Злость на Николаевича. Высадил девиц, Николу, он стоял во фраке среди шума улицы, отель, комнату запер, чтобы Э. не могла войти, все еще злость, заснул.
Проснулся, потому что Э. была в комнате, попросила консьержку открыть комнату. Была уже с шести часов все время у моей двери. Уже в страхе позвонила Элле Э. Я не знал об этом. Сказал, пусть она уходит. Все еще зол. Она в слезы. Страшно заплакала. Я протрезвел. Молчал. Взял ее за руку. Не мог ничего сказать. Она громко плакала. Чувствовал, меня проклинала. Наконец поднялся. Спустился с ней вниз. Попытался объясниться. Она тоже. Она уже собралась. Комната пуста, не убрана. Где-то поели. Где, не помню. Искупались вечером еще раз. Снова поднялись. Собрали последние вещи. Поехали на вокзал. Она рассказала мне, что даже хозяин дома наверху при прощании, когда она забирала свой плащ, попытался ее поцеловать за гардиной. Седой Хатвани. Смеялась. Чудесно, что она уже не упрекает, она готова, пытается все забыть, забудет. Я, напротив, задница. Почему только в задниц так влюбляются. Польди* появился у поезда. Расставание. Расставание. Веющая, вздрагивающая, прощающаяся одинокая рука под старым небом, пустым, опустошенным вечером, веющая рука среди многих скользящих, пролетающих черных железных столбов.
Вечером ужинал с Тутчами* в «Геллерте». Цыган играл все песни для себя одного. Без Э. Фрау Тутч* захотела в «Паризьен Грилль». Хотела увидеть, что я натворил. Из-за меня. Бедные люди, они во всем хотят принять участие. Тоска по хорошему обществу. И всегда мимо. В «Грилле» большой прием. Фрау Тутч сияет. С гордостью оглядывается. Мне все равно. Выпил абрикосового вина. Появились скрипачи, играли великолепно. Медленно. Тепло. Девушки танцуют. И те вчерашние. Прекрасная картина. Еще абрикосового вина. Молодой управляющий: «Зачем вы так много пьете? Это же так дорого». Добрый малый. Наконец ухожу. Управляющий проводил до двери со словами: «Если вы придете завтра, мы принесем вам в отель бутылку нашей абрикосовки». Посмотрим. Кивнул. На мосту через Дунай Тутч посадил меня в такси. Поехал в «Мулен Руж». За соседним столом театральное общество. Подсел к ним. Потом остался с каким-то журналистом. И еще красивая, сияющая девушка, которой я послал бутылку, не ожидая ничего в ответ. Мы потом заходили в разные рестораны, становившиеся все меньше, только с одним пианистом. В одном из них мы нашли спящего великолепного ударника-негра из Тавиана. Он спал и, бесконечно устав, не сгибаясь, сидел за своим пивом. Потом проводил домой девушку. Она не хотела. Плакала. Тогда доставил ее к жениху, врачу. Думаю, что это был сумасшедший дом. Она плакала. Была расстроена. Не хотела брать деньги. Что-то с ней случилось. Что-то сломалось. Родители, или врач, или жизнь. Была такой сияющей в ресторане.
Вена. Позвонил Рут*. Она пришла к портному Книце. С начала 1933 года больше не видел. Нежные воспоминания. Нежное настоящее. Все осталось, только легкая тень лет, которая делает их еще слаще, тенистее, прекраснее. Пошли в бар «Гранд-отеля», пара мартини. Она была легка, воздушна, счастлива, и, как она меня уверяла, в первый раз раскована. «Это конец», — сказал я. «То, что ты здесь, — произнесла она, — сделает меня навсегда счастливой». «Это конец», — подумал я. Она ушла. Я поехал к Шенеру. Обедал в саду один. Цвели каштаны. Потом в отель. Поднялся, кто-то бросился мне навстречу, я сначала не понял кто, потом я узнал ее. Ханзи, дочь Т.* Она запыхалась, решила остаться, хотя собиралась вскоре ехать в Брно, если вечером я соглашусь с ней поужинать. Я согласился. Я никогда не могу отказать, черт возьми!
После полудня Рут. Радостная и милая. Нежное воспоминание.
Вечером ужинал с Ханзи в «Гранд-отеле», потом в разных барах, все мертво, с каким-то легким запахом плесени, усталый, скучающий, радостный, что наконец вернулся в отель. Один в комнате. Устал. Плохо выспался. Слишком много курил.
30 мая. С утра Рут. Разговор о том, действительно ли это конец. Нет, естественно, да. Расставание с кем-то — это всегда расставание с самим собой. Лодка, с горсткой огоньков воспоминаний, лодка, плывущая все дальше во мрак. Становится прохладней. Но было ли когда-либо тепло? Не было ли это потерей уже двадцать лет назад? И был ли я когда-нибудь богат?
Днем сборы. Новые костюмы и белье вперемешку со старым. Потом через силу позвонил Яне*. Она пришла. Внизу, в зале, Рут, Ульрих* и еще кто-то. Мельком увидел Адриенну Томас*. Понравилась мне больше, чем в первый раз. Прощание. Яна со мной на вокзал. Опоздание на три четверти часа. Прогулка вдоль поезда. Женщина, похожая на Беттину*, в окне поезда. Отдал Яне оставшиеся шиллинги. Отъезд. Вагон-ресторан. Официант посадил за мой стол девушку; рыжие волосы, очень бледная, зеленоватые глаза, удивительно прозрачная и полна привлекательности, сильно напомаженная нижняя губа, большой рот. Артистка. Ирмгард Келль. Едет в Лугано на полмесяца. Выпили вместе немного вина.
Солнечная погода. Усталость, не только в теле. Писал письма, немного. Пишу без охоты. Как письма, так и книги. Послеполуденный сон, потом поехал в деревню. Встретил Викторию Вольф. Посидел с ней перед «Вербано». Разглядывали публику. Поехал домой. Внезапная усталость. Помылся. После этого стало лучше. Кажется, немного простыл. Что-то я слишком устаю для своего возраста. Возраст. Я не знаю, чего я хочу. Цели? Боже мой, что это за цели, в которые надо верить! Если я не знаю, откуда, куда, зачем, — чем могут быть тогда все эти цели, если не блаженным самообманом? Даже героизм может наскучить.
О, какая кожа цвета персика — нежное счастье секунды. Глаза любимой — чужие глаза мира. Любовь — не что иное, как несколько пестрая смерть. Смертельная борьба начинается в момент рождения — прощание с первой близостью. Ах, мы уже так давно это знаем, что устали думать об этом. Голубые мотыльки пролетают над озером. Голубое падение в глубину, в которой сверкает молния, и тихий гром.
Любезной сердцу моему была ты,
Возлюбленной на час!
«Возлюбленная на час» — понимаешь, что это значит?
Не любимой, о нет, но возлюбленной — точно!
Выехал утром около одиннадцати. Комо, Лекко, Бергамо, Бресция, Венеция. Между Бресцией и Венецией тучи и гроза. Дорога от Местра к Венеции очень широкая, новая, красивая. Въезжаешь в Винету, которая выныривает из воды. Современные гигантские гаражи. Потом с багажом в гондолу, и в сумерках, при свете первых фонарей, под дальними вспышками зарниц позади нас, над морем, через Большой канал, хаос малых каналов, перспективы, великаны домов, мосты и мостики, внезапно выныривающие садики у площади Святого Марка, и отель «Даниэли». Красное, красивое здание, прекрасно выполненное в стиле палаццо. Комнаты, впрочем, старые, обстановка скромная. Вечером с Э. на площади Святого Марка — чудесные летящие обрывки облаков в ночном небе, светлые и торопливые над Дворцом дожей, который великолепен, — и таверна на площади. Много вина и омаров. Спокойное настроение после дерганного, вечно полного слишком запоздалого раскаяния настроения дня, когда перед обоими уже мерцал, пугая, вопрос о расставании. Ночью гудки кораблей. Крики и временами плеск воды.
Солнце. До полудня купались. Поспали. К вечеру поехали в Абазию. Сидели на пляже. Глазели на публику. Не стоит говорить, что у буржуазности нет нюансов. Нет ничего печальней, как видеть пары, над которыми нависает усталость обыденности. Покрытая пылью любовь; огород чувств. Вечер с огромным каменным блюдом горизонта, ветер из тысячелетий, мимолетный блеск чудовищного мгновения. Бытие — кто знает, что с ним делать? Ломовые лошади жизни, вечный сор природы — были ли нужны тысячелетия, чтобы все это нагромоздить? Стоило ли ради неизвестной цели потратить столько усилий? И не набегает ли просто, волна за волной, тысячелетие за тысячелетием на этот пляж, ни на шаг не обгоняя друг друга? Сколько лет этому миру? Тридцать восемь лет — как и мне.
Удивительная ночь и очень беспокойная. Мне снилось, что должен умереть кто-то, кто ее знает. Вечером звонил в Берлин. Странно, что служанке, которая хорошо знает Э., снился такой же сон.
На следующее утро* Э. рассказала, что ей было плохо. Охватил сильный страх, надо позвать слугу спустить чемоданы. Ждал наших друзей. Ходил купаться. В полдень мы уезжали. Управляющий широко улыбался. Мы тоже. И слуга в машине тоже. Был один из друзей. Весь путь до Лугано по автостраде ничего, кроме смеха над деталями этого вечера. «Если бы Энтинг* знал это, — сказала Э. — Он думает, мы провели в слезах наш последний вечер, а вместо этого напились, шум и гам».
Поели в Комо. «Метрополь». «Свиссотель». Очень хорошо. Печень. Смотрели на отдыхающих в узких штанах на подтяжках. Ходили, не стесняясь, молодые, с дамами, уводили их. Озеро вышло из берегов. Лодки примыкают прямо к площади. Маленький мальчик играет в кустах. В Лугано к Лидо. Купались. Затем на вокзал. Э. уехала. Уехала.
До Порто-Ронко один. По дороге въезд запрещен. Назад через Беллинцону. Порто-Ронко. Там Петер с Беттиной. Несколько прохладное приветствие. Собаки. Поиграл с Билли. Вокруг носились три молодые кошки. Посмотрел почту. Рано лег спать. Все несколько странно. Начал читать книгу Каца*. Одинокая жизнь.
Воскресенье. Дождь.
Понедельник. Дождь. Вечером один в «Монте-Верита». Ничего не происходит.
Дождь. Читал пьесы Оскара Уайльда. Отличные диалоги. Немного поработал*. Беспокойство. Думал об Э. Мне ее не хватает. Заметил, как я потерян. Ленив, нерешителен, небрежен, пассивен. Мне нужен рабочий кабинет. Но это, возможно, лишь отговорка. Придется принять снотворное.
Среда. Дождь. Солнце. Позвонил Э. Мне ее не хватает. Кажется, мне очень далеко. Странно, что политика приводит к тому, что невозможно увидеться, когда хочется. Э. ищет для меня животных. Предлагает мне какого-то тукана, — еще ворона, — и победителя имперского конкурса кота Дионисоса. Ворон ворует, тукана сожрут собаки, — и победитель имперского конкурса так одичает, что будет нападать на людей.
Ворон еще как-то интересен, — но у нас слишком мало столовых приборов.
Четверг. Солнце. Эдит, сестра Петер, прибыла с мужем в Локарно. В старом, добром, маленьком «Опеле», через Италию. После полудня Петер отвезла меня туда. Обедали в Вербано. Людей мало. Фройляйн Тухман. Декоративная еврейка. Но не хочет такой казаться. Вечером отослал Беттину спать, доставил Эдит и Шл*. Отношения в Берлине. Смешно, отвратительно и жутко. Новейшая шутка: людей прокатить по книжным полкам и потом избить до полусмерти. И женщин. К олимпиаде прекращена любая антисемитская пропаганда.
Работалось лучше*. Закончил сцену в баре. К вечеру появился Людвиг*. Так легко наблюдать. Поза, тщеславие, талант убывает. Весь вечер проболтал, вот так часто вместо работы.
Среда. Утром звонил Э. Устал. Купался. После полудня эмигрант, референдарий, тридцать четыре года, еврей, Игнац Хайн, говорил, как Э. Франк. Дал денег, приютил, билет в Милан. Весь вечер думал об этом. Печально. Порядочный человек, перед пустотой, быть может, потерян. Был рад, что мог поговорить. Без денег, но костюм в хорошем состоянии и туфли белоснежно натерты мелом. Проклятая банда за границей.
Вторник. Сияющая синева осеннего дня. Вода колышется, еще теплая. В полдень водолазы из Цюриха искали утопленника*. После полудня заглянул в книгу. Радио. «Травиата» из Милана. Военная сводка из Испании. Ночная музыка Бетховена. Полнолуние. Волшебно. Черный остров в синем сиянии. Утром бабочки. Лимонница и павлиний глаз. В Испании стреляют.
Файльхен* купил для меня греческий сосуд и русскую пивную кружку с видом Везувия. В Испании стреляют.
Утром позвонила Э. Но в Испании.
Письмо от Эрны*. Хочет приехать. Что-то серьезное. Ломал голову, что могло случиться. После полудня телеграфировал, что вечером позвоню. По телефону ничего не захотела сказать. Загадочно. Беспокоюсь, какие у нее трудности. Позвонил еще раз — пусть едут срочно, не откладывая на субботу. Хотел уточнить, в чем дело.
Установил новый выхлоп в машине. Вечером с Вальтером* в Лугано, забрать Эрну. Она приехала с мужем*. Все тревоги пустые. Им был нужен только мой счет в марках, чтобы строить дом. Хорошее общество. Из-за этого волнение. В двенадцать с Вальтером обратно. Он вел машину хорошо.
Работал. Все еще не завершил семнадцатую главу*. Телеграмма Клемента*. Написал Уин*. Эллен* с корректурой. В декабре начнется печать. Отправил в «Галлимар»* первые девять глав.
Весь день занят уборкой. Письма последних лет, рукописи. Порвал.
Уборка. Отослал рукописи. Вечером ужинал с Людвигом. Странно. Почувствовал контраст, как бывает редко. Почти никакого контакта. Литератор со всеми слабостями. Хороший рассказчик анекдотов. Оплетен тщеславием и честолюбием, как мертвое дерево плющом. Рассказал о встрече ПЕН-клуба в Буэнос-Айресе. Ну и шуты гороховые, видимо, там собрались. От ужаса выпил почти всю бутылку вишневки.
Уборка. Рвал письма. Все еще. Отличная погода.
Воскресенье. Получил почту, заплатил по счетам, снял деньги. Отличная погода. Синее небо, снег на горных вершинах, белый туман на другом берегу, чайки, гости с севера, легкий воздух. Цветут примулы, мать-и-мачеха, фиалки и зимний жасмин — розы еще цветут. На газоне играют собаки, Пат и Шпац, Дон Кихот и Санчо Панса. Сидел на солнце на верхнем балконе. Через час уже загорел. Сладкая жизнь контрастов. Май в декабре.
Купил словарь-разговорник. Вершина буржуазности. Но весьма хорошо при слабых знаниях и с такими пробелами.
Туман. Мягкий, легкий свет. Слабый дождь. Вечером тренировочная воздушная тревога в Асконе. Светомаскировка в Лаго-Маджоре.
В саду расцветают нарциссы, примулы, мать-и-мачеха, незабудки, первые тюльпаны и камелии и большое японское сливовое дерево. Перед самым домом мимоза.
Две недели в постели. Легкое воспаление легких. Осложнение затянувшегося гриппа. Медленное выздоровление. Температура. Долгая усталость.
Два месяца провел в Санкт-Морице. Вначале гулял, потом больше сидел в баре. Почти забытая карусель из коктейлей, вечеринок и болтовни. Леони Улам, Арпад Плеш, — Галиция и Венгрия в тирольских нарядах; Миша Улам — тихий, мягкий, скромный, владелец отеля «Париж» в Китцбюэле; Кейт Фрезер — обычно пьяный, уже с бредовыми идеями: убить себя или Бланкиту; Бланкита — блондинка, с темными раскосыми глазами, всегда до последнего остается в баре; Луис и Мари Бромфильд; Жорж Хокинс, Генри Бернстайн — с тяжелым, еврейским профилем, с сердечной болью при танцах и повадками старого бонвивана, хорошие повадки; Редди Ремонд, Хальгартен, Элеанор Бордман, Кей Фрэнсис, Дорис Хаултон — розовая, по-венски полная, с седоголовым сыном; Энн Чамей — милая, неопрятная, с отвратительно выглядящим мужем; Роза Уорвик — красивая, спокойная, лишь иногда швыряющая в баре бокалы; главное действующее лицо при битье бокалов — Квинсберри; Фокси, Рене Фоньялаз, Базиль; кегли в Стефании; Дэвид Крейг; Бунау-Варилла со сломанной ногой. Лотфаллах — седой, египетский и ревнивый к блондинкам; Тереза Паллавичини; Жорж Сименон, который пишет только шесть романов в год; режиссер Вилер; клуб «Шаттлекок». Немецкая команда по бобслею: Хахман, Фонхоф, Хильдебрандт; Элла Эдельсхайм с дочерью, Джерри Патай, прекрасная Хум-Хедевари, несколько располневшая; Айно Берго — очень красивая и глупая — с Гансом Потом. Грета Балль-Гольдман — блондинка, очень красивая, Гизела и Хеннинг Кригер. Трагическая миссис Картврайт. Чито Филомарино-Бителло. Марк Курбон и сцена бокса с аргентинцами. Пегги Грипенберг. Хеди*. Паула Штук. Лени Рифеншталь. Бетти, Ральф и Примроуз Харборд. Абед. Мари-Луиза Графенрид. Андре Дурст. Пеги Джойс. Ное — вечный соискатель. Майкл Фармер, Гарри Морган, Мартино, Макэвойсы, Серж и другие.
Уже почти забыл.
Утром у доктора Занолини*, по поводу разрешения на пребывание Петер. Днем лежал на солнце. Позже Хаусдорф*. Вдруг разыгрался прострел. Смоляная ванна. Пластырь. В десять часов вечера слушал коммунистическое радио из Германии. Удивительное мужество передавать это. Коротковолновый передатчик, возможно, установленный в машине. Хорошая слышимость, несмотря на помехи.
Выпил «Накенхаймер 20, Гундерлох». Сладкое, очень полное, букет мечты. Единственная бутылка, сохраненная для Цука. Но кто живет в эти времена, не задумываясь, как обычно.
Поздно вечером гроза.
У писателей задница должна быть в порядке. Прострел — это вовсе не стимул. Славу в большинстве случаев высиживают. В остатке счастье или головокружение — с некоторыми исключениями. О Ли Бо*!
Аромат глициний. Из садов Локарно на всех улицах аромат мимозы. С долин Испании запах крови по всей Европе. И по всему миру смердящий запах разложения тяжелых сердец. Проклятое столетие! В войну вмешались слишком многие в 1914–1918 — теперь слишком немногие и не те. Мир в мире, или, по крайней мере, в Европе, зависит от двух тщеславных клоунов*, которые становятся все наглее от того, что все меньше чувствуют сопротивление.
Тепло. Гроза. Купался. Днем Эмден* в бегстве от налогов. У Петер болит горло. Болят железки. Странно.
Тем не менее, солнце и жажда. Два дня, Люцерн, Цюрих. Встретил Кнопфа из «Метро-Голдвин»*. В Цюрихе вечером Гольдштейн. Потом у торговца коврами Видала. Пил турецкую ракию. Похожа на абсент. Смотрел семейные фильмы. Отвратительно. Потом Вюшерхов. Семья Алкалей, Гольдштейн. К счастью, Оттхен* и Эстер Пидоль, элегантная, в огромной шляпе. Напряженность между женщинами. Гольдштейн с поцелуем к баронессе. Психологически забавно. От безнадежности стал гадать по руке, вслепую. На это последовали признания. Все сходилось. Так бывает. Вечером звонок от П. На следующее утро терраса «Бор-о-Лак». Грейпфрутовый сок с шампанским. Перед этим «Мэрки, Бауман и Жакет»*, Кифер. Звонила Хелен Гессе. Гольдштейны. Постепенно собрались Гольдштейны, он с бриллиантовым кольцом, в светлом костюме, с дорогим галстуком, и она с вопросом ко мне: действительно ли я написал «На Западном фронте без перемен»? В это нельзя поверить при таких переменах в жизни, и не усомнилась, когда я ответил: «Нет, вовсе не я». Регент из Цюриха с женой, их приволокли Гольдштейны, Файльхен и Марианна*, и, слава богу, Хелен Гессе. Все обедали на террасе. Не мог ни от кого отделаться. После всего еще ужасная адвокатка, Вертхайм, прототип развязной полуобразованной еврейки самого дурного пошиба. Коллега Гольдштейнов. Все только странно, по крайней мере. Еще раз все перед поездом. Приятна только Хелен Гессе. Файльхен и Марианна милы.
Вальтер, наш элегантный шофер, в 2.06, после получения своих денег и аванса, удрал. Слава Богу. Оставил после себя множество долгов.
Вчера вечером у Нелли Паппенхайм. Потом с Петер в баре Нелли. Шпек, Мильмина*, Шюрх и кто-то еще. Нелли пьяна и влюблена в поэта де Баля. До пяти проговорили. Шюрх был хорош.
Тем временем. «Три товарища»*, хорошие рецензии в Англии и Америке. Оказалось, что в Швеции, Норвегии, Голландии, Дании напечатали неудачную, предпоследнюю, значительно более многословную версию, вследствие халатности и по недосмотру. Чертовски глупо!
Дождь. Солнце, дождь. Как-то раз пил до утра. Еще дважды не так долго. Мало работал. Слишком мало.
Кактусы в саду расцвели. Лимонная желтизна. Циннии. Мальвы. Гортензии. Уже наступает осень, брат. Был один раз у Диспекеров*, катался на лодке. Петер лучше. Прочитал «Пао», роман о неграх, венгерского автора. Хорошо. В Райнсберге читал Тухольского. Странно — Тухольский, который год назад покончил с собой. Прочитал «Мяч» Ирены Немировской. Пронизывающе хорошо, по-еврейски, немилосердно к себе. Из Цюриха привез переводы с китайского Клабунда. Великолепно. Блестяще переведено. Прочитал биографию Аль Капоне. Предшественник современных диктаторов. Только более человечный.
Молодая кошка уже запрыгивает на окно в кухне.
Впрочем, тем временем пришли паспорта из Панамы для нас с Петер.
Вступил в аквариумный клуб Разбора в Цюрихе.
Во вторник с Петер прибыли в Париж. Хорошая комната. Тихо. Читал Фалладу «Волк среди волков». Прогресс невелик. Керменди «Встреча». Слабо и многословно.
Смотрел кино «Дверь на сцену». Хепберн, Джинджер Роджерс. Играют очень хорошо. Хорошее окружение. Сюжет: Эдна Фербер. «Братья Маркс»: очень хорошие номера с варьете, остальное скверно. «Саратога»: Кларк Гейбл. Последний фильм Джина Харлоу. Удивительно: фильм с мертвецом. Все тут: походка, лицо, волосы — некоторые сцены уже играл дублер.
Еще обедал с Руди З.* и Тами*. Новоселье. Вчера сидел с доктором Бергером и его женой у Максима, потом в «Шахерезаде». Жена ужасна. Бросается каждому навстречу. В «Шахерезаде» работница в туалете расцеловала Петер. Русский кабак. Пили только воду.
Сегодня Бергер. Облучаться. Позавчера мне сжег лицо своей кварцевой лампой. Сделал укол против ишиаса. К вечеру в клинике у Беттины Х. Ее оперировали. Вырезали матку и яичники.
Ни радости, ни печали. Прошлое и настоящее пересекаются.
Я могу работать* только тогда, когда остаюсь один.
Получил первое немецкое издание «Трех товарищей»*. Весьма хорошо. Но еще с опечатками. Звонок Кнопфа*: подтверждение, что Клеменс выбил в Америке на пятьсот долларов больше.
К вечеру Хаусдорф. Ремонт радио, государственный секретарь Англии Эден ушел в отставку. Счастье для Италии. Возможно, теперь получит от Англии заем, после чего снова встанет в оппозицию по отношению к Англии. Политика Англии: несчастье Европы последних двадцати лет.
Вечером купание, мытье головы, чистка — после речей Гитлера, грязи времени и ожидания еще более мрачного будущего.
Затем бутылка вормского монастырского вина «Либфрау», 1934. Необходимость.
Ночь со всеми звездами — над мучениками, идиотами, дураками, фанатиками, ранеными и убитыми; над Испанией, Китаем; над полями сражений, концентрационными лагерями, расцветающими полями нарциссов, преступниками, преступлениями и XX столетием.
В 11 часов вечера начался захват Австрии. Самая ясная война — без крови, которая лилась уже давно.
В 12 речи, речи.
Никто не пошевелился, как и ожидалось.
В 12 вечера ужинал с Леной Франк. Потом бар Нелли. Один аптекарь, один профессор, одна девушка. Смотрел картины Рольфса*. Около 5 часов у аптекаря. Принесли ветвь магнолии с горы. В воскресенье с Петер и Беттиной поехали на прогулку.
В Вене уже появилась площадь Гитлера. Мир состоит из лакеев. Исключая рабочих и немногих других.
Магнолии из-за этого не будут цвести иначе.
Частная война некоего деклассированного. Чтобы в Браунау кто-то стал думать о нем иначе. Там, где ему однажды было отказано в почетном гражданстве.
Розхен* едет в Геную. Надо проголосовать. Утром на крейсере: адмирал Шеер то ли за, то ли против аншлюса Австрии. «Аншлюс» — очень подходящее слово для этого разбоя. Я не захотел, но тогда, вероятно, больше не получишь паспорта.
Почти самым отвратительным кажется во всех этих делах фарисейское передергивание — теперь они освободили Австрию; спасли; избавили. Пушки им нужны только потому, что они веселые. Так же как в Абиссинии — итальянцы только оборонялись, а японцы хотели помочь китайцам.
Черный кот так и не вернулся. Столько людей убивают ежедневно, так что этот черный, блестящий, прекрасный мех не блеснет больше на солнце — тень, которая ложится на всех нас.
Гроза на дворе. Резкие порывы северного ветра. Весеннее настроение. Светлый месяц. По-над горами, отчетливый. Как долго еще простоит этот дом?
Понемногу начал работать*. Тема кажется слишком тонкой. Ничто не помогает — натиску снаружи дóлжно противопоставить натиск изнутри. Один мир против другого. Но не слишком ли это поздно для меня? Многое упущено безвозвратно. Потеряно напряжение. В каше лени, пассивности и стоянии в сторонке.
Но ничто никогда не поздно. Даже для того, чтобы учить английский.
Но мне нужен еще чужой ветер. Может быть. Здешний сковывает. Я слишком мало нахожусь один. Слишком мало.
Кое-что написал*. Два вечера проболтал с Петер. Время проводил, как обычно. Бернстайн* Новогодняя ночь Базель Самоубийство.
Уже не знаю, как дальше. Еврейка.
В начале месяца Петер уехала в Париж. Отель «Крильон». Через несколько дней в американском госпитале. Хотела сделать небольшую операцию, перевязку. При этом нашли абсцесс на яичнике. Удалили. Осталась там. Тяжело. Рано хорошо заживает.
Клемент появился снова. Сознался в надувательстве. Затем попросил денег на дорогу в Лондон. Вряд ли с ним еще что-то стоит делать. В долгах, в бегах и ненадежен. Заключает договора, получает деньги и тратит их на себя.
Бинг*. Предложил сделать фильм о викингах. Идиотизм.
Прохладная погода. Небольшой дождь. Два раза обедал у Руди С. Марлен готовила. Суп из шампиньонов, рубленые котлеты, яйца всмятку, мясо с рисом по-сербски, клецки с абрикосами.
Три дня провел в Лозанне. Навестил Бриг* и Вольфа*. Снова повидал Ники, сына Томми. Слышал истории о нем и о собаке. Охота на кошек, охота на кур и необыкновенные достижения в прыжках. Ники показался несколько меланхоличным. Он одинок, возможно, поэтому.
Фильмы: «Набережная туманов». Хорошо. «Белоснежка», «Дисней», техническое чудо. Фильм Шевалье.
У Розенберга смотрел картины. Жерико, великолепен. Сумасшедшая, пара портретов и лошади. Один Сезанн. Много Ван Гога без особого впечатления. «
Полная, сладкая жизнь, с малой толикой страха, что это закончится.
Работать: как будто начинаешь; терять нечего, но словно обретаешь все. Не думать при этом, будто хочешь защитить репутацию. Начинать со всей наглостью, прямотой и безоглядностью молодости.
Вечер в «Белле Аврора» с Кольпе* и др. Зарницы. Там и тут. Шнайдер. Пасха. Скиапарелли. Читал «Великую дельту» О’Доннел. Роман о Миссисипи. Длинный, но хороший. Жизнь реки, но другая, отличная от Нила Людвига. Начал «Улисса» Джеймса Джойса.
Позавчера вечером у Петер. Рана на одном месте открылась, о чем предупреждали в госпитале. На Троицу, когда у нее был врач, он счел это просто месячными. Теперь почти затянулась. Не был там целую неделю. По причине, которая скорее уважительна, а может быть, и нет. Сцена. Обвинение в жестокости, безвкусице и многом другом. Она не может смотреть иначе. Исполнена мести, обиды и прочими чувствами. Гротескные и дикие идеи. Несмотря на все сочувствие, так не пойдет. Если я уступлю хоть в малейшем, жизнь моя, как бы это патетически ни звучало, пойдет на нет. Речь идет не просто о женских делах — о свободе решений, жизни и вместе с тем о работе. Так дальше не пойдет, если диктует слабый. Стереть. Засохнуть. Буржуазная мораль не может быть импульсом.
Вчера вечером встреча. Будже-Менцель. Матье-Нелли Ландри. Фильм «Том Сойер». Невзыскательный, симпатичный. Цветной. Еще не убедительно. Встретил Граупе. В баре пил «Пилзнер» с Марлен и Кольпе. Потом домой. Заснул. Быстро.
Воскресенье. В полдень «Фуке». Полуполитический разговор. Обругал Марлен. В размышлениях один. Посетил Петер. Как всегда, в конце. Попрощался. Вечером в квартире Руди. Раки. Отлично приготовленные Марлен. Фруктовый мусс. Вечер среди крыш и каминов. Размышлял о всякой всячине. Об Испании. Надо бы туда. Тихо. Марлен мила. Ставила пластинки, свои и другие, которые я очень люблю. Меня это не тронуло. Попрощался быстро в отеле, захватил Кольпе, сидел в «Пам-Паме»*, потом «Каприче Вьямоне». Сначала музыка, потом у стойки бара. Потом с двумя девицами Клош д’Ор. Чесночная колбаса. Одна была противна. Потом другую домой. Отель Анни*. Поприветствовал ее. Была привлекательна. Кольпе оставил с другой. Ушел. Лифта не было. Странное настроение: чужой в чужом отеле. Домой. Письмо Марлен на постели. Пошел к ней. Она ждала. Была мила. Однако снова ушел. Моя комната. Она пришла. Осталась. От меня разило шнапсом, чесноком и сигарами. Она принесла мне в полдень раков с укропом и рисом. Фруктовый мусс. Не заслужил этого. Остались в отеле. Собрали вещи. Около десяти выехали. Руди и Марлен в Лозанну. Тем же поездом. Рядом друг с другом. Утром в полседьмого расстались. Я дальше в Берено. В половине одиннадцатого там. Солнце. Кениг* на вокзале. Ехали вдоль озера. Розы, лилии на скалах. Порто-Ронко. Собаки. Купался. Поспал. Звонила Марлен. Вечер у Диспекеров. Назад. Беззвучная ночь. Огромный полумесяц над горами. Аромат жимолости. Чужбина; снова эта чужбина дома. Читал. Спал плохо.
Сегодня весь день в купальном халате. Жарко, душно. Читал газеты. Беспокойство. Думал обо всем возможном. Письма от Марлен. Позвонил. Послал цветы. Вино и абрикосовку для Руди. Маленькая, молодая, серая кошка. У старой течка, тигр ходит за ней. Был в саду. Розы еще цветут. Гортензии. Лилии. Перекати-поле. Страстоцвет. Настурции. Почти тропики. Беспокойство.
Играет граммофон. Фотографировал комнату. Странно, как будто я больше не вернусь сюда. Как будто все это в последний раз: это лето, этот дом, этот мир, это счастье, Европа, эта жизнь, может быть.
В ночном небе огромная и сияющая Венера. Может быть.
Во всяком счастье уже расставание.
Эти большие белые цветы с тяжелыми лепестками — магнолия грандфлора.
Холодно в Париже. Облака. Слабый дождь. Все чаще играю с мыслью вернуться. В Порто-Ронко. В тишину, в безысходные одинокие вечера, в которые я буду проклинать себя за то, что уезжал. Все будет тонко, ощутимо и буржуазно. Марлен упрекает меня в том, что я женился*. По праву и не по праву. Петер упрекает меня с диким пафосом из-за Марлен. Она не права. Я объяснил М., что женитьба — это лучше, чем иметь еще кого-нибудь в Америке* и в промежутках кого-нибудь еще. По праву и не по праву. Она заявила, что ждала меня; но человек не может оставаться один; особенно в такой ситуации, в которой она оказалась. Мы оба правы и не правы. Некоторая неразбериха. К тому же семья*. Дружная, понимающая, добрая — но тем не менее здесь, даже тогда, когда она не здесь. К тому же ребенок. Канат, с которым я все же никогда так близок не был, как с М. Это убивает полет, это делает меня пыльным и седым, даже когда нет трудностей. Это делает и М. другой. Даже тогда, когда мы одни. Все вещи звучат по-иному, все опустошается, что должно быть полным. И это не только потерянное время; это потерянное время как пыль в машине: оно разрушает хорошее время, показывает нас хуже, чем мы есть, замедляет реакцию. Даже щука смешна в бассейне с золотыми рыбками. Я совершаю поступки, которые глупы и противны; я знаю это, когда я их совершаю, и тем не менее совершаю. Я должен жить в другом отеле. Я не должен знать свою семью. Излишнее удобство притупляет. И фальшь, и усталость одновременно. Это прилипание порой вовсе не полет. Это слишком семейно. Одна пара спит здесь, другая здесь. Любовь не имеет ничего общего с семьей. Нельзя себе позволять часто быть одному. Это сразу воспринимается как афронт. Как отчуждение. Это злит. Это создает напряжение для другой стороны. Чувствительность, которая взрывается в другом месте. Я должен быть один. Это мне не понравится. Я стал слишком незначительным. Слишком ленивым. Слишком растолстел. Грустные, толстые клоуны производят то же впечатление, смеются ли они или пожимают плечами. Я должен вернуться. Как бы это ни было больно. В безысходное одиночество, которое пугает, разъедает и делает несчастным. Но лучше все это, чем следовать судьбе и преуспевать с нечистой совестью. Назад, во время до Н.З.ф.б.п. Жизнь — Боже мой, жизнь! Это вовсе не жрать, трахаться, впадать в уныние, болтаться и дремать! Это ничто в конце — и все! Но это ничто стоит понять и почувствовать совсем с другой стороны!
Прибыл сюда позавчера вечером. До этого суетливое время в Париже. Собирался с утра ехать в Порто-Ронко. Потом на «Ланчии» и «Паккарде» из Парижа в Лион. Поспал. Дальше на следующий день. Все веселятся. Пума* счастлива. У Руди небольшое столкновение с грузовиком. После ужина «Ланчия» встала. В зажигании лопнула спираль. Руди уже уехал в Канны. Пришлось остаться. Звонки и т. д. На следующий день выехали в Антиб. Встретили Руди перед Каннами. Пересели из-за ребенка. Дальше один.
Первый вечер в Эден-Рок. Разочарование. Жуан-ле-Пен, кабаре «Голливуд». Хорошее настроение. Поехал на «Ланчии». Вчера искупался. Солнце. Вечером у Максима, Жуан-ле-Пен. Встретил Бетти Харборд, Салли Банбури, Фредди Макэвоя.
Снова немного слишком семейной жизни. Немного сгорел на солнце. Вечером еще купался с Руди. Счастливое, немного зыбкое настроение.
Последний день с Петер в Париже. Тяжело. М. видела нас, входящих к Максиму. И после этого тяжело.
Посмотрим, что будет.
Вечером, во время купания, три больших серых французских военных корабля, уходящих в открытое море. Крабы на скалах. Актинии. Море, мать мира.
Старший нацист* оказался прежним знакомым — В. Форст, занимает у себя там некий пост, но ничего не знает.
Тем временем, третий день ничего не пил, не курил. Вынести можно, но скучно. Когда-нибудь снова откажусь от этого терпения.
Прохладное настроение. В один из дней на берегу ночью. Лицо неба. Спешу снова в гору. Ночь мечты. Но, впрочем, скорее концу навстречу. Много незаметных знаков. У меня, у нее. Чувствительность, насмешки, раздражительность. Хотелось бы знать, что это, скорее всего, самое лучшее и последнее. Но ничего не делать — не устранять эти мелочи, которые только омрачают, сейчас, когда большой свет еще горит, и знать, что они его не погасят. Но ничего не делать.
Семья, окружение — каждый привлекателен и мил — гасят его. Не бывает любви в семейном кругу. Странно знать все это и быть самоубийцей.
Вчера и позавчера красный месяц, мрачно тлеющий на горизонте, огромный и дымящийся. Порой море, скользящее по плечам, опаловое. Зыбкие облака в красном свете. Мрачный пылающий шар солнца над морем. Пума, присевшая, прекрасная, и ничего, кроме соблазна. И нечто в ней от ледника.
Письмо от Петер из Порто-Ронко. Кажется, устала. Бедная. Можно помочь. Надо выдержать.
Три часа хорошо спал. Глупости Пумы* сильно меня волнуют.
Сообщение дальше: во вторник утром Пума до обеда не появлялась. Потом взяла все деньги, «Сосьете женераль», Антиб. Пума нервничает. Купила пластинку «Легионер» — на его сердце вытатуировано* слово «никто». У Пумы побежали муршаки, так была потрясена, когда заиграла пластинка. Я нервничаю. Подумал. Мурашки из-за какой-то песни, а я смеюсь, и моя жизнь, возможно, разрушена. Потом домой. Я очень нервничаю. Сказал, что немного боюсь вести машину. Пума в моей комнате. Разговор. Потом спустились. После обеда решили спать поодиночке; один час. У меня сердцебиение. Пот. Я действительно сломлен. Вечером посетили Руди и Тами. Пума исчезла. С неохотой выехал, около половины восьмого. Гала в Монте-Карло. Лиза Картье, весьма целеустремленная, ясная и прекрасная. Лишний килограмм веса — проблема. Неплохо. С Петером обедал в спортивном клубе. Потом в казино. Нервничал. П. очень мила. Около часа назад. В половине третьего приехал. Комната Пумы закрыта. Утром утверждала: она уже спала. Я подумал: она была у Джо*. Немного поспал. Проснулся в шесть утра в среду. Наблюдал за комнатой Пумы. Смеялась надо мной. Нервный, но в хорошем настроении. Попробовал. Все еще закрыта. Играл в теннис. Потом к Руди. Пума уже ушла. Не заметил. Появилась только около двенадцати в таверне. Я был спокоен. Говорили о пустяках. Пума собралась уходить. Потом еще пара слов перед бунгало Джо. Вместе плавали. Пригрозил, что Пума несколько рискует. Потом пошутил, когда нес обед из нашей таверны. Пума немного сердита и нервозна. Поговорили. Потом еще. Затем с Пумой в Канны. Играл в теннис с Тами. Вдруг идея: буду обедать с Пумой, тайком приглашу Джо, буду благодарить Пуму, и все исправится. Говорил с другими. Пума пришла в бар. Очень красива. Все получилось. Обедали в «Голубом павильоне», в Каннах, по-русски, хорошо. Потом «Бастид», ресторан гомосексуалистов. Забавно. Хозяйка, тощая, напомаженная, в невозможных довоенных тонких костюмах, которые она все время меняла. Интересные типы. Атлет с двойным голосом: бас и сопрано. Хороший танцор в дамском костюме. Пума наэлектризована, влюблена, нервозна и т. д. После этого еще немного поговорили. Казалось правильным вести себя так. Есть только это.
Сегодня утром в первоклассном настроении. Вся нервозность прошла.
В шесть утра проснулся, вчера. Странная ситуация: пел и начал намеренно и ненамеренно плакать, очень медленно, перед зеркалом, одновременно с иронией и серьезностью, не актерская игра, скорее любопытство, хотел даже вжиться в слезы, в ожидание слез, и это произошло: некоторое спокойствие и сдержанность. Играл в теннис. Потом пришел Руди и рассказал, что Пума уже была у Джо, пакует чемоданы. Я пошел около двенадцати на пляж. Через полчаса появилась Пума, готовая к отъезду*, явно несколько смущенная, как она мне расскажет об отъезде. Я слушал вполуха, был очень оживлен и говорил только о новой работе*, моем великолепном настроении и как все вдруг оживает, и звучит, и молодость пробуждается снова с ее бурями и простором. Все этому соответствует и на это настраивает. Потому что я признаю: мы с Пумой были на неверном пути; и я, несомненно, должен был ее потерять, без этого приключения здесь, которое меня мобилизовало и в любом случае пошло на пользу. Я пробудился, и я бодрствую.
Я привез Пуму обратно в отель. В баре ее ждали два спутника Джо*. Оба немного смутились, увидев меня. Я был полностью раскован и отважен. Пришла Джо, тоже несколько смутилась. Я напомнил о том, что надо взять кусочки льда на корабль, чтобы напитки оставались холодными. Ушел. Пума крикнула мне вслед, что будет звонить.
Под вечер Файльхен и Марианна. Потом теннис с Руди и Тами, затем ужин в русском «Голубом павильоне» в Каннах, который кишел гомосексуалистами. Руди — ценный пример обжоры, который все время недоволен, если что-то не так. Обжоры без духа порой невыносимы. Затем пытался с Тами убедить его, что он должен работать.
Сегодня утром встал уже в пять. Непостижимо. Читал. С девяти до десяти играл в теннис. Купался. Слабый дождь. Медленно разворачивается к двенадцати часам синева дня.
Вчера около половины одиннадцатого пришла Пума; была дома, нашла мое письмо. Телефонные звонки. Услышали от Рези*, что в Германии сегодня призывают на службу рожденных в годы Первой мировой войны. Рези едет в Берлин повидать своего сына. Пума слышала, что во Франции будут призывать на военную службу не имеющих гражданства. Был озабочен, так как я нахожусь во Франции уже четыре месяца и должен был давно получить удостоверение личности. Сидели до полуночи у радио. Ультиматум истек. Одиннадцать погибших. Чешское правительство потребовало перемирия, затем переговоров. Вышли на улицу. Встретили Кольпе. Отправились в «Ле Жур». Потом к «Фуке». Сидели почти до двух. Пума весь вечер строила планы. Хотела отвезти меня в Порто-Ронко; всех нас отправить на корабле, чтобы попасть в американское посольство. Около двух в отеле. Неурядица в лифте. Бой спрашивает: «Четвертый?» Я отвечаю: «Шестой». Пума в тот же момент: «Пятый». Я несколько раздраженно: «Я только хотел проводить тебя до двери. Не будь такой пугливой». Она объяснила, что хотела увидеть Джо, которая перед этим встретила своего брата, выпила с ним и, пока Пума добиралась до отеля, зашла в ее комнату и там заснула. Я ушел. Чистил зубы, когда появилась Пума. Сказал ей, пусть идет спать. Она ответила, что у нее еще есть время. Джо спит в одежде, не надо ее будить. Меня несколько возмутили ее забота и в то же время коварство. Почувствовал себя, прав или не прав, отодвинутым на второе место. Но не из-за этого второго места, а потому, как она вела себя днем, словно все уже прошло, и именно наше проходит, черт возьми, тогда она должна уже решиться и не тянуть. Начал с американского консульства; сказал, пусть она не тратит свое время, — я сам пойду туда. Она обиделась. Меня злила ее нервозность, причина которой заключалась в том, что Джо уснула. Постарался ее успокоить. Недолго лежали рядом на диване в салоне, потом на постели. Пума была осторожна, чтобы не возникла неудобная ситуация; было видно, она хотела уйти. Собралась уходить — ей якобы нужно Руди и т. д. сообщить последние новости. Я сказал, мы можем позвонить. Она: «Нет, если они уже спят, не стоит их будить. Я пойду посмотрю».
Сегодня утром звонок. Хотят в без четверти три идти в американское посольство. Политическая ситуация только обостряется: плебисцит, что значит то же, что отделение, или война. Отношения между судетскими немцами и чехами прерваны. Уже восемнадцать убитых.
Это значит, надо решаться! Прочь от вялых болтунов! Самоопределение! Собраться с силами! Отбросить все лишнее. Хватит коварства, баб и амуров! Возьми себя в руки и займи свое место!
20-го после полудня Фишер, после Пума. Обедал с ней у «Фуке» на воздухе. Потом Пума привела Мерседес*, и мы смотрели фильм «Катя». Ничего особенного. С Руди, Тами, ребенком и Гриффитом. Несколько натянутое отношение с Руди, который чувствует себя отвергнутым. По праву. Но с другой стороны. Так не годится все же в данной ситуации. Пошел к Пуме. Болтали. Выпили. Абсент.
21-го в полдень завтракал с Пумой; жареная рыба и кофе, в моей комнате. Около двух поехали в Борис. Великолепный сентябрь. Два часа любезничали. Пума рассказывала, как она любит мужчин. Быстро, туман в глазах, не стесняясь, если он на нее кончает и т. д. Потом, что мужчины ей не нужны. Без них можно обходиться в постели. Только женщины — Джо. В этом все дело. Самое волнующее. Долгий разговор. Наконец перекусили у «Фуке», потом я отвез ее в «Скиапарелли». У дверей она сказала: «Давай больше никогда не будем говорить, что на самом деле думаем?» Достал монокль и очки, Леруа, потом с Фишером. Вечером с Пумой ходили в Лувр, просвещенное Средневековье, русский и греческий залы. Ника, в разном освещении. Черная со светлыми крыльями, потом белая на черном фоне и т. д. Потом обедали в баре «Ле-ту-Пари». Домой. Пума вдруг обнаружила, что я перетренировался. Влюбленный. После всей болтовни, вдруг. Я не мог. Бог знает, почему не мог. Спали, прижавшись друг к другу, Пума крепко меня обнимала. Утром опять влюбленность Пумы. Завтракали вместе. Днем Бимель из обозрения принес рукопись для Пумы. Потом Пума. Все еще. Оба охвачены желанием и сопротивлением. К Книзе, мерить костюм для Пумы. Потом ван Клиф, ювелир. Выбрали обручальное кольцо, которое Пума захотела от меня. Пили в кафе «Ритц», пришла Мерседес, увела Пуму. Вечером у Руди; позже с Пумой ужинали у «Фуке», взяли ноты в «Беф-сюр-ле-туа», домой. (Перед этим встретили Рут в отеле «Линкольн», попрощались, был раздражен.) Спал с Пумой. Ночью она спала, обняв меня, до самого утра. Сняла кольцо и браслет от Джо. В пятницу утром позавтракали.
Полдень. Вчера вечером с Пумой у «Фуке». Никчемный разговор. Пума рассказывала о Штернберге после того, как она ему позвонила. Потом Кольпе. Пума все сидела и сидела. Совсем отрешенно. Около двух домой. Я сказал, у меня такое впечатление, что ты хочешь спать одна. Она ответила уклончиво: «Ты опять все знаешь» — и т. д. Так что не ответила «нет». Я принес ей зубной порошок и прочее. Остался. Сказал, что это у нее так легко не пройдет. Она почти устала, без желаний. Лежала отдельно. Не в моих объятиях. Я позвал: «Иди ко мне». Она легла чуть поближе. Я: «Неудобно? Уснешь? Хорошо». Отодвинул ее. Она огрызнулась: «Надоели эти толчки и перетягивания». Я: «Иногда так приятно уснуть в объятиях». Она была раздражена. Я сказал несколько умиротворяющих слов. Мы заснули. Проснулись утром. Пума немного приблизилась ко мне. Но тем не менее все обезличено. Я пошел к Опелке и Куку, чтобы вернуть билеты.
Настоящий нежный ад. Я действительно поджариваюсь со всех сторон над обжигающим и мягким огнем. Надо уходить. Так не пойдет. Со страхом жду вечера. Это равнодушие ужасно. Надеюсь, что к концу недели вернется Джо, и я смогу исчезнуть. Руди хочет вернуться только в понедельник. Уж тогда-то я исчезну. Вчера еще казалось, что Пума собирается в Англию. Я с ней согласился. Тогда она сказала, что ей не хочется. Кажется, она сама не знает, чего хочет. Жаль, что я при этом остался с ней один на один. При этом я тот, кто здесь, всегда здесь и вовсе ничего не значит. Мне надо было исчезнуть уже неделю назад. Теперь придется выдержать еще пару дней и потом решить. Хочу в Женеву. Неприятное чувство, что Бриг бесконтрольно распоряжается моими деньгами*. Сегодня утром позвонил ей. Никто не ответил. Наверное, она в банке. Надеюсь, что с ней ничего не случилось. Или черт с ними, с деньгами. Если с этим хотя бы все в порядке, то мне больше не на что жаловаться. Работать. Работать. Порвать с Пумой! Прочь, прочь! В этом больше нет никакого смысла. Одно только: я основательно поплатился за прежние грехи.
Великолепный ясный день. Конец сентября. Работай, солдат, забудь все и работай!
Вчера около семи вечера к Бингу на коктейль. Пума и Руди присоединились позже. С Пумой поужинали в комнате. Огонь в камине. Читал. Пума очень мила, в клетчатой шерстяной блузе, серой юбке, плечи ее великолепны, лицо узкое и живое. Бодрая и, как часто бывало, немного враждебная. Сочинял депешу, злился из-за длинной статьи в «Лайфе» о Кэрол Ломбард, звонил Джо, при этом натирал Пуму мазью, потом она отвернулась и заснула. Я смотрел на это с весельем, во всяком случае, прилег рядом и спал, пока часа в четыре утра не раздался звонок от Эддингтона, агента Пумы в Беверли-Хиллз. Я снова заснул во время телефонного разговора, потом Пума принесла апельсины и виноград, съела, была нежна. Заснула до десяти и снова началась игра, мне не пришлось заботиться о горячей минеральной воде, утреннем халате и т. д. Лучший вид обслуживания — меня развлекало, как она это делает. Я изображал маленького мальчика, она очаровательна. Однако.
Солдат! Если ты в Порто-Ронко в одинокие вечера будешь столь сильно ее желать, подумай о следующем: счастье, что она уезжает. Так дальше не пойдет, вспомни о том, что в спокойные часы ты всегда так полагал. Она должна исчезнуть, и ты должен быть один! Делай с собой все, что хочешь, один! Прими ее как шип, который терзает тебя. Сложившаяся ситуация недостойна и неприятна. Стань ей чужим, стань собой, когда ты снова ее увидишь. Ты должен владеть собой и сам создавать свою жизнь: тогда в тебе появится противовес и все, что ты делаешь, будет естественным и правильным. Ты не можешь оставаться игрушкой кинозвезды. Это привилегия Руди и людей без работы. Тебе надо работать, создавать свой мир и радовать себя; это важно. Если тогда у тебя еще будет и Пума, это хорошо, но не надо жить так, будто все ради Пумы. Пума замечает это и начинает царапаться. Вспомни о притче Густава Сакса о волне и скале. Подумай о том, насколько лучше, заинтересованнее и честнее относилась к тебе Пума, когда здесь находились Джо и Фишер, а ты был занят и доволен. Тебе сорок, солдат. Начни свою жизнь! Ты уже довольно долго равнодушно и нерешительно жил жизнью Петер, не повторяй подобного снова, даже если ты неравнодушен. В тебе заключено многое, что ищет выхода, но ты должен спокойно жить с этим, посвятить этому время и долго это созерцать. Ты уже довольно долго играл роль помощника режиссера и видишь, что это не имеет смысла. Если ты жертвуешь чем-то своим, ты ничего не выигрываешь — только теряешь. Ты находишь это милым, но это ничего не стоит. Ты не мил, тебе надо работать. Будь как Пума — бросайся на все, хватай все, но не давай себя удерживать.
Вчера вечером у Руди пили женевер. Появилась Пума, тоже выпила. Говорили о ребенке, Тами, врачах и т. д. Вышли. Направились в кино. Драма о Шанхае, Пабста. Ничего особенного. Хороший оператор, Шюфтан*. Потом у «Фуке» с Кольпе. Хорошее, веселое настроение. Домой. Домой — это значит в отель. Пума взяла соду. Делала все очень грациозно. Достала паюсную икру, яблочный мусс, мясо. Показала свой живот, который выглядел, как у женщин Дюрера. Потом я массировал ей ноги под болтовню и смех, после чего она повернулась и уснула. Я достал пижаму, плед и т. д. и занял свое место, беззаботная Пума меня развеселила и раздосадовала. Спал плохо. В окно, открытое в салоне, дуло, к тому же я должен был защищаться от Пумы, которая теснила меня в постели. Утром Пума нежная, интимная, без секса. Уверяла: она любит меня и будет несчастна в Америке. Я сказал, что она найдет кого-нибудь, кто будет делать ей массаж, расчесывать, болтать с ней и спать возле нее. Вероятно, это правда, что для женщин нежность важнее, чем секс. Для Пумы точно. Может быть, это порыв к однополой любви; но если нежность — это больше, чем секс, в таком случае больше чувства друг к другу и отдачи. Мне кажется это нечто большим, когда я вижу, как доверчиво и доверительно ведет себя Пума — нагая, в моих объятиях, — утром флиртует, словно только в этом и есть секс. Если бы! Я сам в этом не уверен. Сказал ей, что раньше она была другой. Засмеялась, но согласилась с этим, — да, она была нерешительней, всегда готова порвать и сделать больно. Посмотрим. Разлука это покажет. Не чувствую себя несчастным. Для меня разлука тоже все прояснит.
Вчера вечером читал. Музыка. Поздно вечером написал первые слова романа с Равичем*. Сегодня утром гимнастика. Несмотря на неохоту. Телеграмма от Пумы*. В полдень написал первые строки Равича. Типичное настроение — слегка нервозное, расстроенное, угнетенное — уже сомнение по поводу обеих тем; потом над Равичем, следуя за вдохновением.
Новая тема: Мадрид. Одна из улиц, где на одной стороне — кафе, жизнь, лавки, прогулки, женщины, а на другой — окопы, смерть, война.
В четыре часа вечера у Эмдена обед на острове. Олли Вотье. Анна-Лиза Оппенхайм. Доктор Мелек. Эмден нервничает. Болезнь миллионеров. Страх перед обнищанием, война и т. д. Как Альберт Хан, который уже сошел с ума, потому что ему кажется, что он с его двумя-тремя миллионами скоро не сможет есть досыта; запрещает своей жене купаться, так как это слишком дорого. Эмден собирается продавать свои картины. Очень дорого. Двадцать тысяч фунтов. Я распил с ним одну бутылку от расстройства и по прочим причинам. Хорошее вино двадцать первого года. Больше он уже не захотел поставить. Клиническая картина. У него еще пятнадцать-двадцать миллионов, ему за шестьдесят, и только потому, что он потерял в Германии и в Данциге и, возможно, в Будапеште свои доходы, как и голову. К тому же швейцарец. Как будто ему нельзя жить от капитала. Позже еще одну бутылку выпил у себя.
Пять часов. Изжога. После обеда встретил Файльхена. Вечером Вотье, Вольф Шлебер, Ивонне. До половины двенадцатого. Хвастался, прислушивался, смеялся. Потом еще болтал с Файльхеном.
В воскресенье письмо от Пумы. Наконец. С Файльхеном целый день просидели и проговорили о Пуме, картинах, политике, Жанне, трудностях, паспортах, мире и т. п.
Сегодня днем отправил Файльхена в Беллицону. Купался. Поспал. На улице холодно, около нуля градусов. Волна холода в Европе. Фишер прислал «Корабль мертвецов» Травена. Рецензия Горнона на «Трех товарищей» из Палестины. Послал телеграмму Пуме. Я все еще ее очень люблю.
Дождь. Утром Карла Вителлеши* с переписанной рукописью*. Испортила мне настроение. Меня легко убедить, что я сочиняю дрянь. Спал после обеда. Потом снова писал. Позвонил Файльхен. Сегодня родился сын. Недоношен, семь месяцев. Хочет назвать его Вальтер Михаэль Мария. Что за имя! Послал об этом телеграмму Пуме. Позвонил Бинг. Ведет переговоры с Пари-Суар. Неохотно послал ему первые две главы.
Двойственное настроение. Возможно, я пишу слишком быстро. Эта глупая, ужасно накрашенная Карла!
Сын Файльхена умер в свой первый день рождения.
Письмо от Эрны. Состояние моего отца почти безнадежно. Тяжелейший атеросклероз. Семьдесят два года. И так тяжело работал всю жизнь.
Наконец снова ясный день. Лег в постель около четырех ночи, однако спал плохо. Утром концерт Бетховена, Шопена, Грига. Смотрел картины при ясном свете. Они сияли, особенно Сезанн и танцовщицы Дега. Очень устал. В час лег спать, снова плохо. Кофе, волшебный полуденный ландшафт, кошки на стене. Людвиг: читал Гете, начал работать. Снова одна из любовных сцен, от которой у меня волосы встают дыбом, но пошло вполне хорошо. Вечером позвонил Петер. Дружелюбен. Переговоры с Карлой Вителлеши. Все прошло не так уж плохо по сравнению с недавней встречей.
У меня желание поехать в Америку. Мне бы не хотелось появиться там с семьей. И в то же время неправильно так начинать все сначала. Лучше всего приехать одному, как искателю приключений. Сегодня почти не думал о Пуме. Возможно, благодаря совету Карлы В. не делать работу поспешно ради возможности путешествия. Вероятно потому, что работа требует чего-то большего. Я же думал летом о двух вещах: вернуть Пуму и самого себя. Чем больше я возвращаю себя самого и становлюсь более неуязвимым благодаря работе,
До шести утра сегодня у Олли Вотье. Выпивали. Не хотел вчера вечером оставаться один. Когда я был на кухне, на улице залаял Шпатц — и все прислушались, — в какой-то момент показалось, будто лаял Билли*. Его не хватает; по привычке осторожно вытягиваю ноги под столом, потому что он обычно лежал там — и вот его больше нет. По привычке оглядываюсь при выходе, мысленно желая дать ему кусочек хлеба.
Проспал до половины одиннадцатого. Похоронил Билли. Теперь он лежит под стеной Перголы под розами. Под деревьями было бы слишком темно и слишком далеко. Небо затянуто; прохладно; удивительно, как это все принимается близко к сердцу. Вчера я боялся открывать письмо от Эрны; подумал: вдруг мой отец тоже умер. Но, может быть, теперь он еще поживет.
Умер 28-го; в день, когда я собирался поехать на ту сторону на «Нормандии».
Раннее ясное небо перед восходом солнца; единственное облако в чудесных золотых и алых лучах, парящее, предвещает солнечный день.
В полдень эмигрант Май; с перевязанной ногой из концентрационного лагеря. Рассказывал о Париже и т. д. Сто франков.
После обеда работал. Нашел в журнале несколько очень милых снимков Пумы. Вечером звонил Олли В. Фрау Метц, около шестидесяти пяти лет, бойкая, веселая еврейка, у которой был здесь раньше очень красивый дом, покончила жизнь самоубийством. Бросилась в ущелье. Перед этим все привела в порядок: убрала комнату, упаковала чемоданы, заплатила по счетам. У нее был сын, нацист.
С восторгом прочитал «Сказание о Йосте Берлинге»*. Хотел бы тоже писать в таком духе.
Сильное чувство беспокойного счастья: Пума и моя работа. Впервые в жизни воспринимаю работу как нечто позитивное. Благодаря Пуме.
Беспокойство: это время. Война. Преходящее. Нетерпение, прийти к завершению, сделать что-то новое и увидеть Пуму.
Утром очень рано, около пяти часов, панорама Нью-Йорка, серая и массивная под ясным небом, неожиданная и ожидаемая, знакомая по многим фото, но великолепная, как будто друг на друга поставили ящики. Ущелья, тени, тысячекратные переплетения окон. Более темная и более светлая серость света. И затем, пылая поначалу, как мрачный лесной пожар, огромное в бурном багрянце солнце, встающее на горизонте, пронзающее своим светом ущелья небоскребов, сгущающееся постепенно в шар и затем медленно вздымающееся над серыми гигантскими ящиками, отражаясь тысячекратно с восточной стороны в их ослепленных окнах.
Великолепный ужас света над бетоном и цементом зданий.
Длинная линия пирса: множество небольших причалов для усталых кораблей. Паромы с клубящимся белым дымом, барокко моря, со своими фигурными надстройками. Маленькие неуклюжие буксиры, плотно прилегающие к мягким, усталым большим судам, тащущие их вперед, лишенные фантазии, надежные унтер-офицеры. Или маленькие усердные акулы, которые захватили парусник и увлекают его за собой. Или пыхтящий, коренастый, то юркий, то засыпающий маленький жизнелюб и смельчак, охраняющий колеблющуюся, прекрасную нерешительную даму.
Клемент меня разбудил. Подтолкнул вперед. Паспортный контроль. Несколько обеспокоен из-за паспорта. Все обошлось. Пума уверяла, что она об этом позаботится. Я собрался уже уходить, как появились журналисты. Каким-то образом отделался. Так или иначе, мы только через два часа после прибытия смогли сойти с корабля. Далее таможня. Макс и Грета Лион пришли к судну. Таможенные формальности были просты.
Отель «Вальдорф-Астория». Красив и, несмотря на формат небоскреба, интимен. Поучения Греты Лион. Забавно, что именно европейцы хотят кого-то просветить по поводу Америки, американцы никогда себе такого не позволяют. Не забавно, а само собой разумеется. Оставил Клемента в отеле, пошел с Леонами к Эмпайр-стейт-билдинг. Великолепный обзор. Гудзон и Ист-ривер, между ними город, со множеством башен, похожих на соборы. Автомобили внизу как игрушки. Но самое замечательное — это звучание города, подобно сдержанному шуму мотора гоночной машины.
Попрощавшись с Лионами, склонность которых к многословию показалась мне в Нью-Йорке особенно несдержанной, я поехал в отель. С Литтауэром из «Колльерс»* обедал в ресторане «Шамбор». Хорошая французская кухня. Литтауэр гордится своим французским. Похвалил его. Рассказал о книге. Ели рокфор с коньяком. Два арманьяка, три сигары в интересах дела. После обеда в редакцию «Колльерс», познакомился с сотрудниками.
В отель пришел Грюнберг. С ним спустились в симпатичный бар отеля. Кока-кола с ромом: тихая музыка по радио. Очень милые девушки.
Вечером позвонил Идо Хедин. Прочитал в газетах, что я здесь. Клемент пришел со своим другом Шамбруном. Мы пошли в «Парадиз» на представление: милые, ловкие, красивые девушки, публика как в маленьких городках. Вечерние световые рекламы. Позже бальный зал «Савой» в Гарлеме, огромное скопление негров, тысячи негров. Все же немного джунглей. Все цвета: от белого до черного. Волнующие девушки. Подтянутые зады негритянок. Удивительные лица. Яркие платья, бьющие по глазам красно-коричневые чулки на кофейных ногах, пестрые шелковые блузки. Я беззащитен перед неграми. Они другие.
Испарения тысяч. Огромные залы. Толчея. Взгляды, суета, сидящие в гардеробах. По лестницам поднимаются великолепные фигуры с изумительными ногами и лягушачьими лицами. Или звериными лицами, мягкие, чувственные, вызывающие.
Шамбрун высказал несколько умных мыслей: все американские писатели, которые уехали из Америки, стали писать хуже. Не хватало питательной почвы.
Позже в элегантном негритянском ресторане. Казино или что-то подобное. Смотрели отличное шоу. Великолепный певец и танцор в оранжевом шелковом фраке, выступая под аккомпанемент хора кельнеров на заднем плане. Двое юных чечеточников. Ревю с очень красивыми мулатками. Великолепные тела с этой матово-блестящей кожей, очень гладкой и слегка коричневатой. Одна из них за нашим столом. Потом еще скетч, который не стали бы показывать в Париже. Негр, который ругается с женщиной; надсмотрщик с плеткой принуждает одну девушку за другой к танцу живота и т. д. Он их не хочет, они его недостаточно возбуждают. То, что он не мастурбирует, — единственное, чего не хватает при этой игре. Наконец, одна, почти голая, исполняет с ним до бесстыдности бурный танец, который есть не что иное, как неприкрытый половой акт. При этом у него слетают с рук браслеты, девушка в финале склоняется перед ним; ее руки скользят по его члену, на том, что она его все же не достает, все кончается. Весьма реалистично и дико. После этого негр за роялем и негритянская мамочка, которая фланирует туда-сюда по сцене и поет перед столами.
Около четырех дома. Днем позвонила Пума. Была обижена, что я не позвонил ей сразу, была холодна и уязвлена тем, что я не сделал того, чего она хотела, отказал журналистам и т. п. Когда я вернулся в отель, меня ждало сообщение от Пумы: я должен ей немедленно позвонить. Я позвонил. Она была мила. Думала, что я улетел в Беверли-Хиллз. Клемент был прав:
Утром в Сан-Бернардино, шофер к поезду. Одновременно телеграмма от Пумы. Слишком поздно. Дождь. Шофер в Пасадене. Небольшой дождь, но ясно. Чемоданы быстро погружены. Ехали по растянувшемуся городу. Деревянные дома, бензоколонки, виллы.
Пума перед своим домом в желтом костюме. Красивая и смущенная. Показала мне дом; весьма комфортабельный и с бесконечной тщательностью подготовленный для меня. Даже слишком тщательно. Позавтракали. Днем немного поспали. После обеда голубые Твардовский и Кослек, актеры, которые помогали подготовить дом. Ушли около шести. На час в постель. Пуме нездоровится. Позже «Бичкомбер», гавайский ресторанчик, хороший коктейль с ромом, персиковым соком, ананасом и пр. Туземные блюда с палочками, утка, рис и стручки. Встретили Ланга* с туземной девушкой. Потом кафе «Ламазе». Очень хорошая капелла. Затем домой.
Пума подхватила от меня насморк. Ужасно. В полдень помыл голову у парикмахерши Пумы. После обеда спал с Пумой. Оба простужены. Вечером Пуме стало хуже.
Долгие разговоры о фильмах и т. д. Почти перебранка. Пума страшно разочарована, что я развил эмигрантскую тему*, а не Равича*. Находит книгу плохой. В то же время раздосадована, что я не взял с собой материалы для фильма. Ежедневно заглядывает в газеты, нет ли чего-нибудь о нас. Видимо, ждет этого. И надеется на мою помощь. На какую? Материалы для фильма? Откуда? Звонки от Джо и Тима* из Майами.
Несколько приятных дней с простуженной Пумой. С позавчерашнего дня тяжелейшая простуда. Спал один. Вчера был врач. Вечером Пуме стало лучше. После полудня Мерседес. Потом обед с Твардовским и Кослеком. Позже, когда я вошел в комнату Пумы, у нее в постели уже лежали блокнот для телеграмм, радио, книга и пр., собралась читать, писать. Я пошел спать один. Сегодня утром Пума заглянула на мгновение. Больше ничего.
Вчера рассказала, что после того, как мы были вместе, ей приснилась Бетт Дэвис. Не очень приятно. И прочее сегодня тоже. Солнечные ванны. Между тем, звонок Уорнера*, мы должны прийти на премьеру фильма «Нацистский шпион»*. Пума озаботилась тем, чтобы я выглядел прилично, не обгоревшим и пр. Тошнит меня от этого, хотя я понимаю ее беспокойство. Я же не выставочный экземпляр. Встретили Франков*, Массари, Томаса Манна. Потом в студии у Бетт Дэвис и Эдди Гулдинга. Милая картина: первый раз увидел киностудию. Пума нашла Бетт Дэвис маленькой. Ну да.
Потом ничего нового; у меня заболела голова, немного поспал. Вечер, казалось, начинался хорошо, мы пошли в «Бичкомбер», но там началась дискуссия — моя семья и мое самобичевание* были мне упреком, все эта неприятная возня, и теперь я сижу здесь и буду уже третий вечер спать один. Если так и дальше пойдет, придется уехать. Хотя Пума появилась еще раз, спросила, закрыл ли дверь внизу, уточнила, почему я пришел к ней, я заявил, что она вовсе не должна спать с таким нечистоплотным человеком, она попросила не вести себя так, и я вернулся в свою проклятую каморку, к которой был прикован, поскольку живу в ней и не знаю, куда мне податься.
Нью-Йорк, отель «Шерри Незеленд». Жарко. За окном Центральный парк, шум, тихо вздрагивающий город. Приехал вчера.
Последние дни в Беверли-Хиллз. Суетливо, типичное для Пумы поведение. Критика, недовольство и пр. Часто приходилось представлять себе, что действительно больше ничего не осталось, так исчезает все от мгновенного импульса. Зуб ребенка, упитанность ребенка, какая-то газетная статья — она на все мгновенно обращает внимание, и все остальное исчезает. Начинает казаться, что этого никогда и не было. Думаю, скоро все закончится.
Последние дни в Беверли-Хиллз. Клемент в своем репертуаре. Появился за пятнадцать минут до отъезда, счастливый, вместо того чтобы прийти за два часа. Невероятно.
9-го июня вечером выехали на Супер-Чиф. Ночная огромная страна, бесконечные степи и пустоши. Одиннадцатого в Чикаго. Полчаса в отеле. В поезде фотографы снимали Пуму. Потом ландшафт, уже европейский, деревья, луга, небольшие горы. В двенадцать часов дня в Нью-Йорке. Руди С., Джо Штернберг на вокзале. Фотографы вокруг Пумы. Отель. Ребенок, бледный, уже не такой пухлый, но пухлый.
С Руди С. и Снибели, адвокатом из Беверли-Хиллз, пошли узнавать по поводу таможенных пошлин.
Бурные дни в Нью-Йорке. Двенадцатого с утра на таможне оказалось все allright [14]. Потребовалось только заявление «Литтл, Браун»*, что налоги выплачены. Обедали в «Колони-клабе». Видели Рона Уорвика. Позже «Французские линии», виза во Францию, по улицам, полным жизни, бурной жизни, создающей такое впечатление, что никто сам по себе ничего не значит. Джо купил мне две соломенные шляпы. Вечером в театре. Пьеса о Филадельфии. Плохая пьеса, Хепберн, красивая, нервная, живая, но довольно скучная. После ужинали по желанию Пумы в «21», весьма знаменитом ресторане, но по-летнему пустующем. Затем в «Монте-Карло», элегантном ночном клубе. Встретили Капуртеха. Потом «Коттон-клаб». Очень хорошее негритянское шоу. Билл Робинсон, шестьдесят три года, бил чечетку (степ), безусловно, один из тех, кто кое-что умеет. Еще очень красивая акробатка, полукровка, а затем пестрая неразбериха поющих негров. Пума не в лучшем настроении, нервозна. Спал не у нее. Слишком узкие кровати.
На следующий день обедали с Литтауэром и Линдлеем*. Ресторан «Шамбор». Обсуждали дела Клемента и сожалели, что он не может взять деньги. Незадолго до этого звонок от Руди из таможни; потребовали отчет о налогах за последние три года. Встревожился. Во время обеда опять звонок Руди — получил бумаги за пятнадцать долларов чаевых. Облегчение. Потом Рубин из «Метро»*. Договор* с инициалами составлен, и надо его переписать на меня, вместо Климента, который опять захотел взять деньги. Какая-то американка заговорила со мной; преследовала до двери моей комнаты; хотела пережить «прекрасные минуты». Проводил ее вниз; сославшись на то, что у меня нет времени. Поздно вечером Пума захотела со мной на экспозицию. Я ужинал с Руди в отеле; поехали позже, попали к концу водной феерии, увидели заплыв Джонни Вайсмюллера, Элеоноры Холмс. Начался дождь, зарядил надолго. Гроза. Надо было переждать. Ни одного такси на улице. Скучные люди хотели показать нам свои комнаты, какие-то директоры и т. п. В каждой комнате находился одинокий скучающий человек и пил виски. Наконец появилась какая-то маленькая машина, которая нас подобрала, высадила под проливной дождь и юркнула прочь. Пересели в такси. Прекрасная езда под дождем через огромный город. В отеле с Руди пили «Том Коллинз», Пума была не в лучшем настроении.
Наутро собрал вещи, подписал документы, вдруг неприятное событие: к Пуме приходили два чиновника из налоговой комиссии Нью-Йорка, потребовали сначала сто двадцать тысяч долларов, потом двести сорок тысяч долларов за депозит в связи со спорным случаем с ее английским гонораром в 1936. Заявили, что чемоданы будут конфискованы и т. п. Большая неразбериха. Позвонили адвокату Джо Штернбергу и др. Руди спрятался, я остался в комнате. Потом снова зашел к ней. Застал заседание призраков. Пума попыталась позвонить секретарю-казначею Моргентау. Тем временем выяснилось, что ни вещи Пумы, ни ее саму, ставшую девятого числа американкой, задерживать нельзя. Решили задержать Руди С. Какой-то человек внизу хотел передать мне заказное письмо, незнакомый, — это мог быть иск или предварительное судебное заключение. Я не знал, что это, и отказался спуститься, но забеспокоился, что человек внизу будет поджидать меня, и опасался, могут ли меня из-за этого задержать.
Около двенадцати часов решили отправиться на корабль и там продолжить сражение. Доставили чемоданы, Джо отвез меня, другие поехали на такси. Я пошел в кабину Джо и закрылся. Почти в три часа, это было время отплытия, появился Джо и объявил, что все улажено. Пума передала капитану свои изумруды и заложила свое американское имущество. Я узнал, что Руди, который был на полтора часа задержан на причале и сфотографирован, наконец пропущен на корабль. Все радовались, что Пума спасла часть своих драгоценностей, заказали шампанское и икру, как вдруг появились двенадцать парней вместе с каким-то комиссаром, чтобы забрать Руди на берег. Пума с адвокатом взбунтовались, таможенники шли на штурм. Пума сражалась, вокруг тем временем аплодировали, смеялись и фотографировали. Пума продолжала наступать, была великолепна. Отплытие задержали на полтора часа. Наконец таможенники отступили вместе с изумрудами Пумы. Мы отчалили.
Исчезающий город. Тягачи, маленькие пароходы. Причал. Силуэты освещенных небоскребов, полных солнца и сияния. Ущелья домов. Статуя Свободы.
Вечером на борту я получил несколько ударов в спину, плевков и т. п. Джо* попытался самоутвердиться за мой счет. На следующий день слабость. Постепенно стало лучше. Все время спал один. Прибытие в Гавр девятнадцатого июня. Военные корабли в порту. Старый, перевернутый, затопленный «Париж». Джо поехал на своем автомобиле.
Руди настолько был озабочен проблемами с таможней, что опоздал на поезд. Мы видели, как он носился вверх-вниз по эскалатору, когда отъезжал поезд, так как эскалатор переключили. Прибытие в Париж. Пума одна отправилась в отель, ее встретил Тами, чтобы уберечь от репортеров. Я ехал с ребенком и гувернанткой*. По дороге луга, сельские дворы, аллеи — уже похоже на европейскую родину.
В отеле жалобы Пумы на все подряд. Через час приехал Руди. Кольпе, Монтель. Вечером все у «Фуке». Пуме захотелось козьего сыра. Его, естественно, не оказалось.
В полдень двадцатого июня Джо уехал. Руди мотался туда-сюда, Пума злилась на него. Ребенок и т. д. Вечером все в кино, потом снова к «Фуке». Появился козий сыр, но недостаточно хорош. Двадцать первое провели с Файльхеном, который явился утром. Я купил у него одного Сезанна, пейзаж, который мне не особенно понравился; зато пришлись по вкусу Домье «Дон Кихот», скачущий на серой лошади, и акварель Сезанна. Вечером в «Кребильоне», где Пуме все было не по вкусу, и она опять напала на меня. Двадцать второго большие волнения по поводу американских денег — так же как и за день до этого, надо их брать или нет, получать ли по аккредитивам или нет. Вечером в кино «Голубой ангел». Очень хорошо. Позже в «Максим». Всякие дела. Пума и Джо. Какой-то незнакомец подошел к столу, хотел пожать Пуме руку, так как у него день рождения. Ирония. Наконец, когда я предложил ему выпить со мной, он отказался, я сделал замечание, Пума решила, что у меня тоже день рождения, и сердилась, что я ей об этом не сказал. Запоздалая императрица. Меня раздражал и ее упреки, выпил пару бокалов коньяка, потом домой, Пума молча пошла в постель, я молча в свою комнату.
Позавчера выехали из Парижа на «Паккарде» и «Ланчии». До этого ничего интересного — почти нечего вспомнить. Кино, Форрестер, Кольпе и т. д.
Двадцать четвертого выехали. Проливной дождь. До Вьенна. Пообедали в ресторане «Пирамида». Знаменитое и очень хорошее место. Пили «Коандре», ронское вино 1937 и 1938 гг.; очень хорошее. Днем в «Эсю-де-Франс» пили очень хорошее «Пулли». Прекрасный аромат. Ночевали в отеле «дю Норд». Замечательные обои. Утром веселый отъезд. Открытая машина. В полдень в «Аиксе». По дороге сезанновские пейзажи. Как на моей картине. К вечеру настроение немного ухудшилось. Прибыли около СЕМИ вечера. По дороге «Ланчия» капризничала. Не могли отыскать причину. Карбюратор или распределитель зажигания. Потом поехала дальше. Забуксовала в Эстереле. Может быть, от жары. Умылись. Пума, отсутствующая, усталая, меланхоличная. Поспали. Ночью проснулся. Пума совсем другая.
Сегодня утром на пляже. Чарлз Банбери. Кеннеди*.
Сижу в роскошной комнате. Белые стены. Бело-красная мебель. Много цветов. Для Пумы. За окном Марс, огромный, красноватый, совсем близко к Земле. Гром орудий военных кораблей, которые вечером покидали порт. Зеленые и красные бортовые огни двух самолетов. По радио «Cavallera rusticana». Собака в комнате. Рядом купается Пума. Яркий свет. Мир. Месяц. Нежная иллюзия — хотелось, чтобы она длилась вечно. Лилии, гладиолусы, полумесяц, ночное синее небо, мерцающее море, темные деревья, остров света в комнате. Угроза вдалеке.
Вчера с самого утра суета со сборами. Обед с Ченалом и его рыжеволосой женой, чешкой, которая готова сбежать от него. Видели Штернберга с его Долли Моллингер. Около трех в отеле. В воскресенье Штернберг пришел с объявлением войны. Слышал об этом от кого-то из испанского посольства в Берлине. Пума очень встревожена. Ссора с Руди, который не придал сообщению внимания. Пума несколько успокоилась. Прощание с Барберами, Чарлзом, Салли Банбери, встретили Бойерсов, Норму Ширер, потом поднялись в мою комнату. У нас не было даже минуты на себя. В последний момент появился английский журналист, знакомый Пумы, Чарлз Грейвз. Мы отправились. Во дворе прощание Пумы с Котом*. Растерянный вид. Поехали на вокзал только после того, как я в первый раз накричал на эту копушу. Руди по дороге наехал на юношу; задел его, но все обошлось. Маленький, светлый, голый вокзал в Антибе. Голубой поезд. Пума поднялась. Руди обидел ее в последний момент, сказав при прощании, что она могла бы его больше уважать. Поезд тронулся* — прощальные взмахи, — и так закончилось лето.
Тревожные дни. Война в воздухе. Двадцато первого ночью говорили с Пумой о «Куин Мэри». Прибыла утром, то есть после полудня по нью-йоркскому времени. Неприятности на таможне, все обыскали; даже конфисковали страховой налоговый полис. Была расстроена. Уже слышала о войне. Двадцать второго утром позвонила еще раз. Очень встревожена, война и прочее. Собиралась перед отходом поезда позвонить снова. Не получилось; видимо, кабель поврежден. Осталась в Нью-Йорке. Наконец дозвонилась; очень встревожена; слышала, что Кеннеди уехал; старался ее успокоить; надеюсь, она уже по дороге к побережью.
Сегодня утром в газетах; во Франции первые призывники. Обсуждал с Руди. Утром поехали в Биарриц. Думал, не стоит ли в среду направиться в Нью-Йорк. Уехать отсюда было бы неплохо. Посмотрим. Как раз узнал, что подписан русско-германский пакт о ненападении.
Двадцать пятого августа мобилизация. Противоречивые известия. Решили поехать в направлении Парижа. Беттину и Фишера отослали. Беттина считала, что я останусь вместе с ними, потому что мы хотели работать вместе в Порто-Ронко. Заявил, что теперь уже поздно. Затем решил ехать в Париж. Вечером позвонил Петер. Сообщил, что я послал деньги и ей лучше остаться пока в Биаррице. Во всяком случае, она хотела, чтобы мы оставались вместе. Трудно быть непреклонным; Пума хочет того же, и это больше, чем все прочее.
Многие уезжают. Ченал доставил нам бидоны с бензином. Выехал двадцать шестого. Телеграфировал Пуме. Взял Кота в машину. Проехал Канны, в Эстереле машина начала чихать. Ползла в гору. Мы испробовали все возможное. В полдень добрались в де Люк. Обедали в сказочном сельском дворе. Платаны, каштаны, вино розé, — попросили осмотреть машину. Черный, лохматый механик, сделал вид, будто что-то нашел. Но нет. Через десять минут снова начала захлебываться. Довольно неприятно; наконец подняли капот с одной стороны и ехали так. С Руди проверили карбюратор. Заработал дальше с легким шипением и треском. Ясный день. Много мобилизованных. Военные грузовики. Вечером в Монтелимаре. Ужинали в «Реле д’Империор». Но во всей округе в отелях нет мест. И в Валенсе тоже. Позвонить весьма проблематично, и долго ждать. Были уже готовы ночевать на стульях или в автомобиле. Наконец Руди нашел комнату для Тами и Кота, а в другом доме для нас. Вязаные пуфы. Хозяйка, кажется, горбата. Обои с цветами. Кимоно. Показали туалеты. Исчезли. Еще долго говорили с Руди. Тами хочет изменить ему с каким-то русским. Он следит за ней. Встал, закурил — поймал комара. Утром захватил девушек, позавтракали в «Реле д’Империор», около девяти поехали дальше. Машина продолжала барахлить, но шла все же еще сто — сто десять километров. Жаркий день. Повсюду призывники с вещами. Много гужевого транспорта. Цветные солдаты. Вечер почти призрачный. Дичайшие известия. Призывают три новых класса. В свете фар темные колонны. Охваченные спешкой лошади в ночи. На перекрестье дорог перед Фонтенбло огромный белый крест; белое как мел сияние в свете прожекторов. Притихшие леса. Месяц почти полный над равниной, Маттиас Клаудиус. Теснятся мысли.
Въезд в Париж. Огни погашеные — защита от авианалетов. Елисейские Поля, арка невидимы. Отель. Звонок от Пумы; телеграфировали ей из Лиона. Была в хорошем настроении. Договорились отплывать ближайшим кораблем. Пошли к «Фуке», в главную квартиру, обедали. Монтель. Кольпе. Облегчение большого города. Оптимизм. Вечером примирение Тами и Руди. Перед этим поговорил с ней, сначала заехав не туда. Зашел в «Сфинкс». Роланд. Бутылка шампанского. Дома около половины пятого.
С Котом ездил к профессору Абрани. Сделали укол. Мыслитель с красивой головой. Большая квартира с давно не виданной атмосферой — книги, великолепная керамика, персидская, иранская, — и очень красивые коврики для молебна. Немного поболтали — два фаната ковров. В отель. Вечером легкий ужин с Котом, после того как поставили машину в гараж. Перед Триумфальной. Месяц, уже осенний, полный над Елисейскими Полями, немного красноватый в фиолетовых сумерках. Сильное, тихое чувство жизни. Сожаление, что я не взял с собой Петер, размышление и уверенность, что я не мог этого сделать, потому что не хочу потерять Пуму. Мысль, многое в себе сокрыть и многое высвободить. Все нерешительное посредством жертвы исключить. Не ради себя. Я все еще не хочу уезжать. Но Пума в смертельном страхе, она нуждается во мне. Я сидел на улице, уже темнело, я любил этот город и хотел остаться, но знал, что не сделаю этого. Вечером попытался послать телеграмму. Полицейская цензура. Предъявить в префектуру и только на французском языке. Обедал у «Фуке»; все отключено, даже световые рекламы. Странная картина. Официантов мало, все мобилизованы. Руди и Тами уехали раньше; я еще какое-то время сидел и болтал с Котом. Потом в отель. Серебряный месяц над черным городом.
29-го августа тяжелые известия. 30-го в полдень выехали из Парижа в Шербург. С тяжелым сердцем. «Куин Мэри» сошла на набережную. Большая и надежная. В эти дни почти не слушал радио. Без газет. Число пассажиров в три раза больше. Библиотека и прочие корабельные помещения превращены в спальни. Подобно бомбе — известие о вторжении в Польшу. Объявление войны Англии. Надежда, что не возникнет враждебности. Медленно ползущее начало войны. Тишина в салоне, где принимаются последние известия. Заикающийся король Англии. Сегодня утром прибытие. Со вчерашнего дня шли зигзагом из-за подводных лодок и в сопровождении военных судов. Известие о том, что пароход «Атения» торпедирован.
Люди от Джо Кастерс на причале приехали за чемоданами. Звонок Пуме. Типично, после волнений занята мелкими заботами. Где устроить ребенка, что с Тами и т. д. Разочарование. Позвонил еще раз. Хотел с ней поговорить о себе. Я был скован. Говорил о ее знакомых. Ее взволновало известие о том, что Руди без Тами не приехал бы. Не могла этого понять. И не хотела. Если бы он ее оставил, Тами ушла бы с русским, который добивался ее последние месяцы, предлагал ей выйти за него замуж и уехать с ним в Берлин.
Вечером меня охватил гнев по поводу такого приема. Когда Пума позвонила ночью, мы с ней серьезно разругались. Она плакала, утверждала, что я ее неверно понял. Утром еще один звонок. Так называемые оправдания. Почти не спал. Дрожащий город с башнями.
Все еще в поезде. Слышал вчера вечером о ливнях в Аризоне. Рельсы на десять километров под водой. Объезд. Предположительно на три часа дольше. Сегодня это значит уже двенадцать часов. Поезд еле тащится. Даже объездные пути сильно залиты водой. Много остановок. В Юме сидящие на корточках индейские женщины. Крупные удивительные лица. Каждое из них — не как в городе, в спешке сделанные по одному шаблону. Великолепные цвета — бронзовые лица, платья такой удивительной синевы, палевой красноты и цвета охры. Сидят на корточках, как будто навечно, а не просто на время присели.
Жара. Всюду лужи на дороге, потрескавшейся от солнца, сырая, песчаная почва. За Юмой руины скальной тюрьмы — живописно, кактусы, среди которых высокие кактусовые колонны. Индейцы, индейцы, с тяжелыми ногами. Жилища из глины — рядом печи, округлые. Кучи старых жестянок, сосудов, шаткие деревянные строения, окна с сетками от мух — жилье негров и индейцев.
Пустыня. Бесконечная. На горизонте горы. Красноватые, синие под ярким солнцем. Вдруг пальмы с толстыми стволами, олеандры, окружают дощатые сараи. Несколько хороших автомобилей. Машины лучше, чем дома.
Шесть часов, дымный закат солнца, красноватый и синий. Пальмы. Кажется, что пустыня за нашими спинами. Зеленые луга, выныривают деревья. Небольшой поселок. Мы останавливаемся и чего-то ждем. Такое чувство, что мы никогда не доедем. Как будто и здесь тоже начало войны. Юноши в синих комбинезонах окружают поезд. Один из них в желтых штанах, при этом в красной как киноварь шапке. Удивительно, как многообразно у них у всех чувство цвета. От самого простого до самого яркого.
Много думал. Много упреков к себе, со многим смирился, многое забыл. Не знаю, что будет. Нет ясности — даже в самом себе. И слишком много энергии.
С 1-го сентября больше не курю. И в это тревожное время.
Простое объяснение: причина тревоги — Пума, которая мне нужна и которую не люблю. Ее отношение ко мне более нестабильное, чем мое к ней, — это тревожит. Она более эгоцентрична и более эгоистична — это напрягает. Все это исчезает в тот момент, когда я действительно властвую над ней. Но кто хочет к этому стремиться? Это мне уже известно из прежнего опыта, так зачем хотеть еще? Я чувствую, что с ней все идет к концу. Я могу с самим собой, возможно, жить — Пума не может, даже с другим долго не может. Все это приведет ее к Руди С.
Последние дни еще можно терперь. Все терпимо, если я ее не воспринимаю слишком серьезно и нахожусь в хорошем настроении. Пума хочет, чтобы ее воспринимали очень серьезно и очень несерьезно. Позавчера и до этого я был на теннисе; Пума довольна. Вчера вечером Пума не в духе — ее раздражало мое хорошее настроение, и ей не понравилось объяснение, что мое состояние вызвано работой. Она читала газеты и заснула на софе, позже я ее перенес.
От Петер ничего. Снова дал ей телеграмму. Также Файльхену и Розхен. Удивительно — такое чувство, что все это больше не вернется.
Война затягивается; но становится темнее. Возможно, я заблуждаюсь, но надежды мало. Даладье и Чемберлен отклонили предложение Гитлера. Этого следовало ожидать.
Несколько дней подряд Пума на ночной работе. Приходила между часом и тремя домой. Начал снова писать книгу об эмигрантах*. Между тем, моя собственная эмигрантская судьба. Петер еще на Эллис-Айленде*; наши паспорта признаны недействительными Панамой; Петер свой забрала. Попытаюсь получить разрешение на пребывание на один-два месяца и еще что-нибудь предпринять. Только выяснил, что об этом уже стало известно одному из информационных агентств. Постарасюь добиться результата через Мехико.
Пума вчера вечером в первый раз ушла одна из студии обедать со своим партнером*. После этого рассказывала, как очарователен, великолепен и прочее этот Альфред. Там были эти голубые* и Клемент. Пума стояла еще какое-то время несколько нерешительно, когда уходили голубые, но Клемент остался, чтобы послушать пластинку Логтона с ролью Рембрандта. Пума исчезла, я был несколько безучастным и холодным. Наконец, ушел и Клемент, и мне показалось, что Пума еще блуждает вокруг дома, как призрак, и слушает.
Головная боль. Боль в области сердца. Все-таки страдаю от того, что все так уходит, все! Не то, что есть кто-то другой, так волнует меня, но то, что так уходит чувство. От него едва уже что-то осталось.
Вчера утром промелькнула Пума и исчезла в студии. Днем звонок от Клемента: адвокат Леви из Нью-Йорка, который занимается нашими иммиграционными делами, сообщил, что появились трудности с приездом Петер, поскольку в департаменте Вашингтона над этим поработала Пума. Считаю это невозможным, но Пуму я еще не видел. Вечером поделился этим с Этторни Вилл О’Коннором. Он сегодня улетает. Пума позвонила в десять вечера — должна еще работать. Обещала вскоре прийти. Но она уже в половине восьмого попросила принести ей тайно в студию платья и до половины пятого ночи не была дома. Я был несколько возмущен, огорчен и в то же время испытывал любопытство. Около четырех часов услышал ее машину, шаги под моим окном, как будто кто-то ее провожает, вновь шаги, и машина отъехала.
Жизнь идет дальше. Пума опять отсутствует дома. Всегда возвращается около одиннадцати. Был весь день раздражен, потому что Ст.* не позвонил. На следующий день успокоился. Сегодня снова раздражен, потому что он позвонил ей только утром, послал цветы, но вечером не позвонил. Развлекаюсь и отвлекаюсь. Работаю*. Сегодня она весь день была раздражена, спускалась к ребенку, вернулась, села, говорила о Ст., пыталась сорваться на мне, прошла вместе со мной к себе, сбросила фото Стюарта, наговорила глупостей, вышла из себя и легла спать. Меня это уже не трогает.
Петер вырвалась. Трения с адвокатами. Придется ехать в Мехико. Возможно, она получит месяц-два на пребывание. Говорил с ней по телефону вчера и сегодня. Вчера еще была подавлена, сегодня уже повеселей.
Пума еще в постели. Пытался что-то выяснить через Мехико*. Старался примириться. Избегал дружелюбно и открыто любой дискуссии. Сижу, болтаю, забочусь о ней и пропускаю мимо ушей ее попытки предложить себя. Вспоминается ее отвратительная болтовня с Цуком* по телефону, когда призналась, что, если так уж нужно, может сама себя удовлетворить в постели. Бравая сучка! Сокол Юсуфа*. Вчера купил пластинку. Концерт для скрипки и фортепьянный концерт ми-мажор Бетховена. Родина. Странное божественное чувство: попасть домой из чужого, будоражащего, порой постыдного приключения к себе самому, и таким образом к миру, к жизни, которая сияет и ждет. Все было правильно — болтовня, возбуждение, обманы, скука, халтура для кино, неудачи, — чтобы это увидеть, проглотить, познать. Но теперь довольно. Это еще не кончилось, но с этим надо кончать. Я все это выдержал, и жизнь снова передо мной с тысячью дверями, короткая и великолепная. К чему сидеть в супружеской келье, как вечно верный второй, когда всего столько в мире ждет тебя, чтобы произойти с тобой впервые. Сокол Юсуфа, расправь крылья и лети! Не трепыхайся больше!
Дни идут. Пуму пока можно терпеть. Вчера вместе с ней прошел первые восемь глав книги*. Кое-что изменил. Она была очень заинтересована. С четырех часов утра до двух часов ночи. После работы еще болтали. До четырех часов ночи. Она сказала, что я могу спать у нее. Я нашел отговорки. Позже сама пришла ко мне.
Спал хорошо. Весь день в порядке. Днем выходил послать цветы Зорине*. Видел белые и алые орхидеи, в первый раз после Парижа, где они ночью хранились в ванне; послал их Пуме, как маленькое, светлое воспоминание.
Позвонил ей, потому что у нас была договоренность с Вики Баум. Она захотела пойти со мной, хотя я вел себя, как будто она вовсе не хочет этого. Зашел за ней. Она созвонилась с Руди С. Узнала, что Тами беременна. Однако Свинти говорил, ей сделали перевязку яичников. Новые проблемы с разводом, женитьбой и т. д. Стала говорить об этом. Я отмалчивался.
Милый сельский дом. Вики Баум. Отцвела, но не отчаивается. Нечистокровный ирландский терьер с хорошим окрасом. Видел много вещей с Бали. Много новых. В. Баум рассказала мне о своих путешествиях, книгах и т. д. Появился ее лысый муж; выразительная пустота в лице музыканта; не совсем так, но все-таки. Сын, племянники и пр. Дом полон. Странно, давно такого не видел.
Вечером к Бэзилу и Уиде Рэтбоун. Вечеринка с Рубинштейном и Стоковским*. Много народу. Очень хорошо обустроенное место. Столовые подбиты золотыми материями,
К моему удивлению, у меня оказалось место хозяина дома. Рядом со мной Бет Дэвис и Пума. Кроме них, Кей Фрэнсис, Кендел Майлстоун, Бромфилд, Мамулян, с которым болтает Пума, Оливия де Хэвилленд, объект в разной степени нашего с Пумой интереса, Регги Гарденер, Бойерс, Стоковский, мягкий, старый мим, и Илона Мэсси, блондинка из Венгрии, которая сказала, что любит меня, еще не зная моего имени. Играл Рубинштейн, одержимо, хорошо — выглядел немного уставшим, напряженным, Чаплин сидел возле него на полу, рассказывал случаи из своего фильма «Диктатор». Позже Дороти де Фрассо, веселая, циничная, беззубая.
Около четырех Пума разделась, стала читать газеты, была довольно спокойна. Я устал, разболелась голова, ничего не хотелось, ни терпеть, ни спорить, поцеловал ей холодно руку и ушел. Чувствовал холодное дуновение за спиной — гнев, удивление и что-то еще. Может быть, ничего.
Во всяком случае, мне все меньше нравятся ее сцены. Может быть, она думает, что все уже позади благодаря цветам и тому, о чем мы говорили. Но для меня все это еще ничего не значит.
Вылет. Незаметный. Машущая Пума в освещении. Потом город. До горизонта ковер световых орнаментов. Тьма, шипящая в капканах пропеллеров. Мехикали. Освещенное летное поле. Мои документы. Телефонный звонок с американской границы. Я перешел. Показал визу в панамском паспорте. Назад. Красная линия горизонта. Мы взлетаем. Солнце встает над голубой равниной. Синие тени гор, как волны. Справа всплывает побережье Тихого океана. Завтрак в самолете. Часы перевел на два часа вперед. В полусне. Следующая остановка. Забыл название. Пограничный контроль. Добродушный чиновник сказал мне, что я в Мексике популярен. Два очень красивых индейских ребенка в белых грязных платьях. Девушка, идущая от станции по песчаной улице навстречу невидимому селению, — крепкая, неторопливая, как зверь, тревога природы, ловушка, плечи, покачивающийся зад, равнодушная надежность земли. Я смотрел ей вслед, думал о Пуме, освобожденный, и чувствовал: многое открывается, стоит только преодолеть толику тоски по родине. Индейские юноши в синих комбинезонах. Ясный солнечный воздух пустыни. Звон колокола — команда на борт. Второй — для пассажиров. Внизу — город. Серые глиняные дома, среди них квадратные, синие, розовые. Долгий полет над Сьеррой. Не видно ни человека. Горы. Колет в ушах и горле. Обед в картонках. Хорошо. Океан. Синий. Побережье. Мазатлан. Посадка. Двадцать минут отдыха. Смена пилотов. Дальше. Горы. Гвадалахара. Кожаные кресла, пестрые. Сигареты. Жаркое солнце. Короткие остановки. Увидел первый сосуд с текилой. Дальше. Полтора часа. Внизу широко раскинутая, серая, под ставшим вдруг серым небом глубина Мехико-Сити.
Петер в аэропорту. Тонкая, немного жалкая. Кармен Фигуэрас, подруга Долорес*, с незнакомкой тоже здесь. Хотела встретить меня. Увидела Петер. Решила, я в хороших руках. Я в этом не был уверен. Предъявил паспорт эмигранта. В отель «Ритц». Только одно название. Жалкий ящик. Две ужасные комнаты, но тем не менее. Телеграммы Пуме. Одна уже в пути. Две в аэропорту. Вечером она позвонила. Завтрак с Петер. Рассказывала о своих делах. Все жалобы и огорчения.
Вчера шатался везде. После обеда к знакомым Петер. С ними в «Буллфайт». Третий ряд. Пришли как раз вовремя, чтобы увидеть парад. Первый бык. Черный, растерянный. В его спину воткнуты несколько пестрых лент. Знаки владельцев быков. Матадоры Луис Карлос, по прозвищу Солдат, Гарца, лучший в Мексике, и третий, в ярко-красном. Кастро, голубой. Увидели восемь быков. Ярко-красные накидки с желтым подкладом. Бандерилльерос. Гарца ничего не показал. Был страшно освистан. Лучиано Контрерас, немного толст и неуклюж, очень хорош. Солдат показал первоклассный бой. Неподвижные вероники [15]. Убил быка классически; кровь полилась из пасти, и он рухнул на землю. Некоторые быки снова поднимались на ноги. Даже после удара в затылок. С последним быком Солдат и Контрерас обменялись верониками. На коленях гипнотизировали быка, повернулись к нему спиной, отползли от него, выполнили веронику, пропуская быка на волосок мимо себя. Поцеловались, показали театр, прошлись картинно по широкой арене, публика бушевала — вдруг бык оказался позади них, они галопом перескочили через барьер, снова вернулись, снова бык, и опять прочь от него. Солдату достался последний бык. Он упал, выполняя веронику, бык над ним. Солдат захромал и все же под аплодисменты взял шпагу, чтобы убить животное. Сделал несколько вероник вплотную к барьеру. Появились бандерилльерос. Последний бык принадлежал Контрерасу. Солдат получил за классно убитого быка хвост и оба уха — высшая награда.
Матадоры хорошие, смуглые, мужественные лица, элегантные. Красивые костюмы. Пикадоры — один, с центнер весом, Санчо Панса; лошади защищены, но все же одной разорвали заднюю ногу, поломали ребра и нанесли другие тяжелые внутренние повреждения. За нами сидели американцы.
Выпивали у знакомых Петер. Смотрели снимки Кэрри под блюз. В отель. Еще выпили. Обедали в отеле. Позже позвонил Пуме. Не было дома. Вернулась только около часа. Сказала, была с ребенком в кино.
Сегодня в полдень в Министерстве иностранных дел. Синьор Петета. Младший государственный секретарь. Отправил нас к своему секретарю в Министерстве внутренних дел. Небольшое здание; в него можно войти, обойдя по веранде. Сфотографировался в индейской лавке. Отложили секретаря. Придется снова идти к нему в четверг. Пили в баре текилу-коллинз. Хороша. Крепка. Перекусили слегка. Петер все еще как стекло, неестественно. Поспал. Писал. Вечером были в соборе. Нищие. Старая женщина с удивительными глазами.
Дополнение: Беверли-Хиллз. Один день у Фелиситас Резничек. Позже присоединилась Пума. Но ничего не говорила. Один день у Рут. Цветы в день рождения. Оба, впрочем, в один и тот же день. Бриг отправился на Гавайи. Отель «Ройал Гавайан». С удовольствием отправился бы вместе с ним. Но снова не удалось.
Вчера в пять часов вечера страховка и полиция. У Петер украли большое бриллиантовое кольцо и одну клипсу. Еще до моего возвращения. Позже пили чай в американском посольстве. Посол Дэниэльс. Толстая пожилая женщина. Приветливая, сидела в удобном кресле. Потом с Петер в баре. Произошла неизбежная ссора; ее рассказы об Эллис-Айленд всегда заканчивались одним: пока она страдала, я развлекался в Голливуде. Я пытался ей объяснить, что это не так. Что мы заключили брак, чтобы она могла получить финансовую и прочую поддержку, которую она вовсе не ценила. Серьезная ссора. Первый развод якобы не должен был произойти и т. д. Я сказал ей, что мы больше не будем жить вместе; но мы можем, тем не менее, оставаться друзьями. Черт знает, что творится в ее голове: она не хочет оставаться одна, боится этого, но я не считаю это причиной для совместной жизни. Она упрекнула, что с тех пор, как я здесь, я не сказал ей ни одного доброго слова. Это верно.
Я позвонил Пуме. Она была сердита, потому что я за день до этого не дал знать о себе. И что я с Дженни. Заявила мне, что я мягок и т. д. Так теряют женщин, если не могут решиться на развод и т. д. Она уйдет от меня к Орсону Уэллесу. И в том же духе. Холодно попрощались.
Типичная ситуация. Две женщины. Обе имеют претензии. Ссора с обеими. И, собственно, я ни к одной из них уже не стремлюсь. Даже к Пуме с ее характером Ксантиппы [16]. Падальщик сказала мне: «Ландграф, будь стоек!» Мне надо быть таким, но по отношению к ней. И работать.
Вчера в одиннадцать часов полиция у Петер. На этот раз начальство. С хозяином отеля. Потом у меня. Что я думаю по этому поводу? Ничего. Подозреваемый Цапперт, который живет здесь и время о времени встречался с Петер. В полдень на солнце в саду на крыше. Завтрак. Кофе, хлебцы, ливерная колбаса, сыр. В пять часов снова полиция. Взяли предоплату. Предположительно в счет затрат. При этом заверили, что готовы сделать для нас и в других делах все возможное.
Просмотрел дневники. Трюк Пумы: шесть месяцев бегать на сторону и возмущаться тем, что я живу в одном отеле с Петер.
Вечеринка. Коктейль в баре. Хороший бармен. Петер, Милдред, имена других мне неизвестны — некий Багги с женой, Джон и еще какие-то милые люди. Потом ужинали в «Маноло». Судя по всему, один из лучших мексиканских ресторанов. Ужасный сарай. Дурная музыка. Пусто. Дурная еда. После этого в «Патио». Ночной ресторан в патио старинного дома, очень красивого, с эркерами, углами, террасами, на которых можно сидеть. Все заполнено. Надо всем этим черное картонное небо с золотыми звездами. Оживленная атмосфера. Танцующий великан, юный, задумчивый, с детским лицом, на голову выше танцующих. Женщина в чем-то кричаще-красном, ниспадающем волнами; ее кавалер размахивает платком из такой же ткани. Много туристов. Мексиканцев. Хорошее шоу. Цыгане. Семья Штернов: Кармен Амайо или кто-то похожий. Андалузские цыгане. Считается лучшей танцовщицей Мексики. Великолепно. Танцевала с одним из гостей, который оказался тоже великолепным танцором, она его выбрала из публики; ему пришлось снять пиджак и танцевать в подтяжках, потом ему повязали шарф вокруг шеи, так несколько очень быстрых танцев. Ее трое братьев составляли капеллу. Гитаристы. Кроме того, сестра, которая танцует. Кармен танцевала с одним из братьев очень медленный танец с очень быстрой, дробной чечеткой — почти незримо, только тихий стук из-под развевающегося платья. При этом она медленно проплывала, с лицом, застывшим, подобно трагической маске, — эта сила земли, которую она попирает, — никогда такого не видел, такое почти трагическое, с такой необыкновенной серьезностью. Милдред рассказала, что семья зарабатывает много денег, поэтому построила на территории своего племени огромный дом с мебелью, сделанной под заказ, но жить продолжают в шатре; дом пустует. Поведала, как она в саду угощала цыган обедом, которые избегали солнца — боялись загореть, что весьма трудно сделать.
Очень хорошая певица. Пела «Кватро видас». Два усатых гитариста во фраках; жуткие говнюки. Симпатичная пара, исполнявшая танец с сомбреро. И Кармен.
Потом с Петером* (мужем Милдред) дальше. В американскую забегаловку. Одни мужчины. Капеллы. Становились вокруг, три, четыре, десять — у каждого стола своя. Вокруг одна из восьми мужчин. За каждую песню семьдесят пять сентаво. Пели и играли с великолепным ритмом. «Вереда тропикаль». Сифилитик-скрипач. Индейцы в серапе и рваных юбках. Юный чистильщик обуви, который, получив пятьдесят сентаво, поднимал монету и показывал ее всем, прежде чем побежать разменивать, чтобы все убедились: он не обманывает. Оборванные женщины проходят мимо. Петер рассказал, что раньше здесь дважды в неделю происходила стрельба или драка; за двадцать песо, данных охраннику, можно было урегулировать убийство. Поехали в «Леду». Бордель с танцем и баром. Хмурые лица. Танцующие, торгующие, маленькие индейцы в пончо. Проститутки. Петер подозвал одну. Пили в баре. Отличный ресторан; обыкновенный, не для туристов. Взяли проститутку с собой. Она даже была мила. Решили ехать в публичный дом. Подъезжали к некоторым. Почти все закрыты. Было уже шесть утра. Рассвет в авто. Хлопающий дверью шофер-индеец. Наконец нашли один. С патио, где цвели каллы. Нежное синее утро. Салон. Две пожилые американки, которым принадлежит публичный дом. Бандерша Ева Адамс. То еще имя. Портье. Очень милая девушка-индианка, которую непременно надо называть Ольгой. Коньяк. Радио. Обе американки в пестрых купальных халатах. Скорее всего, прежде были лесбиянками. На стенах три красивых ковра. Синих. В восемь утра домой. Ясное утро. Много выпили, но почти не опьянели.
В десять часов подъем. В одинадцать у секретаря Пететаса, Гризе. Передали ему фотографии; зачем — я не знаю — это Министерство внутренних дел? Вряд ли. Заполнили бумаги. Должны прийти снова во вторник. Домой. Позвонил Пуме. Она была холодна и настороженна. Заявила, что не будет мне писать или телеграфировать, пока я живу в том же отеле. В чем-то права. Пожаловалась на Штернберга, который о ней не заботится.
Вчера немного писал*. Впрочем, мало. Слушал испанские истории от Кати. Родилась в Венгрии; замужем за неким Поста, который живет в Англии; участвовала в гражданской войне в Испании. Там и познакомилась со своим мужем. Испанец. Рассказала об одном случае: самолеты франкистов сбрасывали продовольствие, просмотрели, что их войска отступили, там уже был народный фронт, сбросили кусок ветчины, которым убило человека в одной из частей. Когда об этом рассказываешь, всегда жадный вопрос: ветчины? Рассказала об Эбро; на обоих берегах враждебные части: ее муж — отличный гитарист, на другой стороне какой-то певец, ночью играли и пели вместе. Войска также по реке обменивались продовольствием. Однажды решил кто-то из народного фронта принять солнечную ванну; крикнул той стороне, чтобы не стреляли, ему ответили, что будут целиться в ногу. Он принял это за шутку, они же подстрелили его. Он за это ночью застрелил певца.
Рассказала о семье своего мужа. Отец во Франции; один сын погиб; другой сын в тюрьме; один в Мехико, был в концентрационном лагере во Франции; младший бежал из франкистской тюрьмы во Францию, искал отца, нашел в концентрационном лагере в Каркасонне; мать, старая, брошена в тюрьму из-за беглых сыновей. Все считали ее погибшей. Она вышла через месяцы, сразу же написала поваренную книгу: как без масла и жира тушить мясо. Научилась этому во время гражданской войны. Большой успех. Два тиража за три месяца. Обеспечила этими деньгами себе существование. Рассказала, как снова нашла своего мужа в концлагере. Искала его несколько дней, ночью с карманным фонариком в лазарете, светила в лица раненых, лежащих на земле, звала: «Хоза! Хоза!» В один из дней у ворот лазарета кто-то из выходящих упал перед ней. Ее муж. Без сознания. Не узнал ее. Тогда она его выкрала. Жили полтора года в Париже. Без прописки. И вдруг полицейский увидел ее мужа. (Не оформила брак, так как другой еще жив.) Спросил, кто это. Она: «испанский эмигрант». Она так рада, что полицейский пришел, теперь он сможет помочь ей, даст совет и т. д. Все время благодарила. Он в конфузе, не мог более вынюхивать. Направил ее в городскую управу. Оба пошли. Хоза был доставлен в испанский отдел с полицией. Там решили, что он протеже французского отдела и дали ему разрешение на двухнедельное пребывание, пока он не отбудет в Мексику. Он представил девицу Кати как свою жену. Назвал ее иначе — Фернандес. Теперь она в испанском отделе как мадам Хоза-Фернандес, проживающая у мадам Поста, то есть у себя самой. Дикая неразбериха. Полицейский во французском отделе отнесся к ней по-отечески: наказание в качестве трех месяцев тюрьмы за укрывательство испанского беглеца отменил, пожелал ей всего хорошего в Мексике. Она решилась поехать в Мексику, поскольку знала там некоего полковника Гийома. Он мог бы им помочь. Отъезд. Гавр. У нее не было разрешения на выезд, так как она получила таковое как фрау Поста от французской полиции, а не как Фернандес. Пароход ждал до вечера. Она напилась, пока ждала решения. Наконец ей позволили уехать. Эллис-Айленд. Хоза так часто менял свою дату рождения, что запутался. Они назвали полковника Гийома как поручителя. Произвело впечатление. Их следовало депортировать, так у них был только второй класс до Веракрус, но все места оказались заняты; виза истекала в этот день. Наконец, их пустили и поместили в первый класс. Попытка пароходной компании взять с них последние деньги. Прибыли в Веракрус. Отель. Крысы. Провели ночь на стульях, поджав ноги. Мехико. Полковник Гийом. Твердо убедились, что он обманщик. Но поблагодарили его за доверие, благодаря чему они прибыли и стали мексиканцами, считаясь мужем и женой. Зарабатывали хорошо. Рассказала об Эллис-Айленде, на котором жила карлица, задержанная в Нью-Йорке без документов. Ее должны были депортировать. Сопротивлялась, но при этом ни слова не говорила. Не говорила, откуда она. Поэтому не знали, куда ее следует депортировать. Получила десять месяцев тюрьмы. Должна была отсидеть в Эллис-Айленде. Потом ее, возможно, выпустят и отправят в Нью-Йорк. Время от времени ее навещал в тюрьме похожий на циркача человек; жестикулировали, как глухонемые. Не говорили.
На улице дождь. Мокрый снег. Серое небо. Вчера телеграфировал Пуме — писал письма. Об Альфреде и здешней жизни. Не хотелось бы мне, чтобы падаль использовала ситуацию в свою пользу.
Вечером читал. Потом к Р.* Была мила, привлекательна и заботлива. Взял с собой пакет книг. Маленькая комната. Маленькая жизнь. Намного порядочнее иных. Ее никогда ничем не заменить. Но она здесь, и любит. Не мог ее оставить, даже стремясь к Пуме. Как будто я здесь никогда не был. Подумал вдруг, что у нее с кем-то есть связь*. Обняла меня. Ушел. Еще раз оглянулся, свет оказался выключен. Как будто не был.
Сегодня утром решил снять небольшой дом. Подозреваю, она так много говорила обо мне с парикмахершей*, какая я величина и т. д., что теперь настроена против меня. Я сделал ошибку, раскрыв свои карты. Мой первый план был верен: казаться привлекательным и равнодушным в отношении постели. Это было неправильно, но верно в одном: я мог бы равнодушно относиться к ней, чего она не хотела.
Солдат, в тысячный раз! Возьми себя в руки! Будь любезен и делай точно то, что ты хочешь! Не поддавайся никаким аргументам! Будь самим собой. Думай о том, как стать независимым. Думай о Кармен, которая, чтобы себя защитить от разбитого сердца, тут же привязывала к себе еще кого-нибудь. Думай о том, что эта стерва имела наглость тебе сказать: если кто-то боится потерять кого-то, то он уже потерял! Она настолько уверена в себе, что может позволять себе все, что хочет! Сделай так, чтобы она впервые потеряла свою уверенность! Сделай правильно! Без особого умысла! Отвыкни от нее. Не делай трюков. Отвыкни от нее неспешно и спокойно.
Только что нанял себе слугу. Японца. Первый шаг к самостоятельности.
Во второй половине дня осматривал дом. Потом появилась Пума. Я был беспристрастен. Говорили. Я рассказал о готовности части книги*. Она говорила о Спенсере Трейси. Я заметил, что уже видел его и т. д. Сказал, что я закончил, теперь в ее распоряжении. Она засмеялась. Я тоже. Я заявил, что вечером опять буду работать. Она сказала, что, возможно, зайдет позже. Я согласился. Она стала звонить. Позвонила Дюрану. Потом мы говорили о Равиче*. Я объяснял, что он уже проник в меня. Она слушала. Я говорил, что деловитость скоро должна умереть; разыгрывание; комбинация деловитости и романтики: Равич. Изображение негативного уже устарело, маленького человека, слабости. Она соглашалась. Казалось, что-то понимала. Имела в виду типы. Я соглашался.
Джо сказал мне вечером: «Смейся! Смейся над этим. Высмей ее. Только так!»
Вчера вечером Штернберг и две девицы. Пошли в мексиканский ресторан; мамба и тому подобное. Чувствовал себя несколько гадко. Потом стало лучше. Направились во «Флорентинский сад». Немого потанцевали. Было хорошо. В половине третьего по домам. Прострел в правом плече.
Считаю, вчера выдался тяжелый день*. Один в доме.
Сегодня утром хорошее самочувствие. В раздумьях. Все больше раздумий. Что только не пытается вытворить эта штучка.
Днем урок танцев. После полудня чуть больше беспокойства. Но намного лучше, чем вчера. Вышел на улицу. Увидел новую страну. Без эскорта. Пума хотела ради своего удобства сделать меня посмешищем. Лучше всего взять себя в руки и покончить со всей ерундой. Участвовал в этом кто-то еще или нет — всегда были неурядицы. И слишком мало действительно хороших дней. Джо, например. Лучше за ней не тянуться. Пусть Пума идет в свой курятник.
Пума вчера на вечеринке, на которой Бетти Дэвис хотела представить гавайскую танцовщицу. Позвонила мне перед этим; сообщила, что идет с Чаплином и Дюрантом к Казенсам и дает мне знать об этом на тот случай, если ее увидит Клемент, который обязательно мне об этом доложит. Я писал немного, рано лег спать; кое-что передумал.
Сегодня в полдень она мне позвонила в танцевальную студию. Хотела меня увидеть, прежде чем пойдет к Баллокам. Поехала со мной к портному, в машине позади меня. Я нашел это внезапное предложение несколько подозрительным. Во второй половине дня позвонила еще раз. Была прервана своим водителем. Посмотрим, что она имеет в оправдание. Скорее всего, ничего, лишь немного чувства вины. Или что-то на вечер.
Немцы в Лаоне. Святой Квентин. Кажется, не удержать.
Как нелепо учиться танцам в такие дни и писать: эти занятия годятся, чтобы поберечь нервы, даже по пустякам. Возможно, они еще пригодятся. Тогда все будет зависеть лишь от того, насколько они в порядке, а не от того, до чего их довели.
Гитлер в Париже — каково представление. Конец культуры.
Пара вечеров с Рамбо*. Наброски для Пумы*. В один из вечеров Людвиг с женой. Пятнадцатого мая выехал из Мосции. На нервах. Пума смеется. Черная шелковая пижама. Людвиг отдохнул, рассказывает истории. Один вечер. Ясные дни. Аромат леса. Жующая, пишущая Пума. Четвертушка луны. Известия: Фейхтвангер, возможно, схвачен в Париже гестаповцами. Маленькая гавань в Португалии, в которой в ожидании отплытия в Америку находятся Шевалье, Ротшильды и многие другие на парусном судне; беженцы в Испании делают попытку достичь Португалии; нищета и тишина, парящая, пожирающая жизнь, вечером кроны темных деревьев, за ними по-летнему нежные, розоватые полосы облаков и далеко бомбардировщики, птицы смерти. Темные боевые корабли с торчащими плавиками — неоновый флот, тлеющий, синий, красный; дыхание ночи — все на обозримом краю смерти.
Вчера вечером у Робинсонов. Стравинский, маленький, жеваный. Хедда Хоппер рассказывала о своем романе в Париже. Пума, которая хотела меня увести от этой журнальной кобры*, с большими серыми цветами на белом платье. Адриана, высокая рыжая девушка, которая нашла хорошей игру Пумы в роли проститутки в моем фильме. Сэм Зальц. Золотые рыбки на столе в больших коньячных бокалах. Штернберг со своей тягой к Пуме.
Ждали картины*. Наверное, их не могут выслать. Большая неразбериха. Никто ничего не знает. Видимо, никогда. Страховка ненадежна.
Пума начала работать. Пробы.
Солнце. Синий бассейн. Выборы в Мексике. Кто сейчас знает, что такое покой?
Ясные дни. Пума вечерами репетирует. Сна нет. Писателем быть лучше. О картинах ничего не слышно. Декларации о въезде. Зелень и синева в деревьях за окном спальни. Белый дом на склоне горы. Порой кажется, будто за окном прованский пейзаж Сезанна.
Что останется? Твои глаза, солдат, то короткое время, пока ты живешь, красота, желание быть собой.
Авторитет паузы — авторитет, найти из нее выход. Авторитет выхода никогда не достаточен и потому достаточен. Откройся — чем старше становишься, тем больше открываешься; тем больше проходишь насквозь; в молодости ты сжат, как кулак.
По радио играют европейские песни. Венские песни. Мягкие, как вешний луг. В прошлом? Море в Антибе? Озеро перед Порто-Ронко? Улицы Парижа? Солдат, ты их видел. Не жалуйся.
Послал вчера Пуме последнее персиковое вино. От нее ни слуху, ни духу. Слышал, что она просила доставить ей подушки и пр., чтобы спать на комплекте, потому что ей рано утром выходить. К вечеру Зальц. Говорили о картинах. Потом хорошо поработал.
Письмо от Карлы Вителлеши. Эмден умер. Что теперь осталось от всех его страхов! Меня касается; он так хотел жить красиво. И все у него для этого было, кроме бесстрашного сердца.
Надо иметь сильное сердце, чтобы жить без корней.
Письмо от Гризи. Три неразрешенные допечатки* в Мексике.
Пару дней назад позвонил Петер. Лонг-Айленд. Обрадовалась. Хочет писать пьесы.
Вчера утром на таможне*. Картины, ковры. Прибыли к вечеру. Зальц пришел с каким-то коллекционером картин кока-колы Стенли Балдуином. Мы распаковали. Стали развешивать. Я разложил ковры. Вдруг здесь возник кусочек Порто-Ронко. Тот Ван Гог, те Сезанны — ковры с драконами, Ушаки, Поляк, Гольбайн.
Вечером явился Зальц с какой-то француженкой. Развешивали дальше. Потом пошли к Киросу. Небольшой праздник. Потом с Фельдманом к Армстронгу, поужинали. Около четырех часов с Клементом домой. Удивительная синева.
Сегодня Зальц. Развешивали дальше. К вечеру Робинсоны и Джо Шт. пришли посмотреть картины. Зальц попрощался. Уезжал в Нью-Йорк. Позже Катер и Ви*.
Чувство родины от вещей.
Вчера с Гитой Альпар к Уорнерам. Милая вечеринка. Я впервые был один и стал осматриваться. Жан Фельдман. Салли Эйлерс. Красивые спины. После столь долгого времени нашел обстановку праздничной. Великолепно. Поболтал с Барбарой Хаттон о коврах. Посидел с Салли Эйлерс и слушал истории Чарли Чаплина. Она дала мне свой телефон. Точно так же и Барбара Х. Ухаживал за Элзи Мендл, которой около семидесяти или восьмидесяти. Нинон де Ланкло. Пил много водки, как и Элзи Мендл. Был доволен и пьян. Потом поехал к Киросу и в «Интернациональ». Там встретил Жан Фельдман. Она была симпатична. Кто-то был с ней. Встретил Клемента. Поехал домой.
Похмелье. Устал, но доволен. Нежная кожа Этель*. Болтовня. Позвонила Барбара Хаттон, позвала меня на ланч. Секретарша Энн* на коктейль — послезавтра. Я позвонил Салли Эйлерс.
Много всего происходит, но в то же время ничего. Чувство, будто Пума в Калифорнии, а я в Порто-Ронко.
Рут послала мне вчера дюжину роз. Трогательный теплый день. Пылающие облака. Тоска по родной Европе.
Берлин уже три дня бомбят, Лондон уже девятнадцать.
Пума позвонила вечером. Я сделал самое простое: говорил ей приятные слова — почему бы не делать так чаще. Но чаще они вовсе не хотят. Видел это на вечеринке. Осыпай ее комплиментами и делай все, что ты хочешь, — и ты очарователен. Скажи им, что они божественны и чудесны, не докучай им аргументами, скажи им, что они — манна небесная. Растопи их. Они лунные существа. Им нужен свет. Без света они темны. Собственного, света у них мало. Скажи им, что они мечты. Накидывай на них слова, как сеть. Улыбайся. Играй. Но, черт возьми, не веди себя серьезно. Не суетись. Действуй. Неужели я никогда этому не научусь?
Вчера вечером звонок Ви. Я должен прийти через двадцать минут. Зачем? Должен позвать к телефону Пуму. Отмененная вечеринка все-таки состоится. Встретил Бергнер и Чиннера перед бунгало. Катер прошел вперед. Обедали в «Кок & Булл». Поехали к Штернбергу. Милый вечер. Я выпил примерно две бутылки вина. Делал глупости. Шт. хотел подарить мне трость из-за моей ноги; легкое отравление никотином. Пума воспротивилась: к чему отдавать такую красивую трость. Через пару дней моя нога и так пройдет. В любом случае кусок дерьма. Активно жестикулировала. Домой. Доставили Бергнер. В бунгало ссора. Я обидел П., когда ответил на ее вопрос по поводу моего курения: «Сигареты хороши для отравления никотином». Мы пошли в аквариум. Перед этим я вновь ее задел по поводу отъезда Бергнер с другими людьми. Я: «Грэфенберг сказал мне об этом на следующий день». Она к телефону, звонит Бергнер; естественно, ответила, что ни о чем не знала. Ругались дальше. Снова упреки. Я: «В последний раз». Она: «Когда женщина хочет спать с мужчиной, а он пьян. Импотент». Я: «Надо оставаться мужчиной, когда приходится презерватив смазывать в желе и вести об этом разговор с той, что потом лежит в постели, как рыба». К дверям. Я держу одну, она другую. Я ее обозвал проституткой! Если сравнивать, то проститутки привыкли получать плату за то, что они дали. Она же хочет, напротив, спать с теми, о которых она бы могла сказать, что она хотела этого. Это так — если кто-то появился из сточной канавы в Оснабрюке, то он может только обливать дерьмом. Типичное плохое настроение. Ага! Дочь майора Дитриха вновь проявила себя. Обоюдное хлопанье дверями.
Сегодня позвонила Лисль Райш. Пума дала согласие на вечер; надо с ней поговорить, она сама должна меня спросить, пойду ли я. Нет.
Воскресенье. Ясно. Осенний ужин. Эти дни. Далеко и близко от Европы. Война — это уже что-то само собой разумеющееся. Ужасно.
Вчера звонил Опельс. Собирается сюда. Звонил Леонард Франк. Он с «Уорнерс». Небольшая работа. Не знает английского. Сказал, Шпанн теперь в английской армии.
Звонила Бергнер. Была немного пьяна и мила. Утверждала, что Пума ревнует меня к книге* и Петер. Находит забавным, что спит в комнате для меня в Палм-Спрингс*.
Вчера вечером Рут*. Несчастна, взволнована и слепо влюблена, а потому немного странна. Я наблюдал за ней и делал выводы. Отвез домой. Стелется ясный вечер. Новолуние.
Сегодня и вчера разговаривал с Р. Нашел основную идею Равича. Густав Зак. Мужчина с проблемами и бесхарактерная женщина, которые соприкасаются друг с другом. Оба ничем не связаны. Один выбрался из глубины; другая держится на плаву. Привлеченный этим — мужчина в расстройстве и сомнении. Он хочет, чтобы все оставались свободными, твердость остается в нем одном, но он так не считает, поскольку в этом противоречие между мыслью и чувством. И в результате терпит поражение. Интенсивность чувств он принимает за твердость, но это лишь интенсивность перемены.
Что говорил отец? Никогда не связывайся с артистками.
Известие из Берна: благодаря Занолини удостоверение личности продлено еще на год. Уже шаг.
Звонил Петер. Пытался заняться чтением, чтобы успокоиться. Позвонила Бергнер. Сказал об этом Пуме при трех свидетелях. Пума отрицает, будто я ей это говорил.
Маргот* позвонила вечером. Аннемари Шварценбах в санатории.
Вечером седьмого с Клементом в «Интернационале». Видел сцену с пощечиной между какой-то лесбиянкой из Потсдама и еще кем-то, видимо, из-за некой Махарани, которая восседала за столом. Услышал от фотографа Сесиль Девис: «Ужасно проснуться утром рядом с кем-то, лишенным юмора».
Восьмого сборы. Получил еще один синий костюм. Звонок от Пумы, после одного из ее замечаний я сказал, что порываю с ней, всего хорошего, она ответила тем же.
Вечером пришли Ви и Катер. Принесли письмо от Пумы. Она хотела таким образом попрощаться. Она на меня никогда не нападала, потому удивлена. Она всегда была полна только любви, заботы и страха, но теперь она полна любви и печали, потому что ей не удалось сделать меня счастливым. Она будет молиться Богу, чтобы он меня хранил. К этой несусветной глупости она прислала золотого Христофора — и я узнал, что в прошлом году его ей подарил Джо Кастерс.
В понедельник девятого выехал. Пумы не было на вокзале. Одиннадцатого в полдень в Чикаго. Дюжина устриц и дальше. Читал «Генриха IV» Генриха Манна. Двенадцатого в половине девятого в Нью-Йорке. Никто не встречал. Отель «Шерри Незерленд». До обеда Маргот Опель. Пошел в полдень отправлять в санаторий Аннемари Шварценбах, которая требовала морфий. Вечером Петер. Живет удобно в «Сейнт-Реджис», отличный вид, освещенные небоскребы. Профессор Франкл из Урании, Прага. Переговоры в баре «Плаца», как быть с неквотированной иммиграцией. Потом о Петер. С ней все то же самое. Когда я встретил перед отелем Эльзу Максвелл, она поморщилась. Сверхчувствительная. Увидели Грету Мосхайм с ее маленьким лысым Гулдом. В отеле около трех.
Сегодня утром некто выпрашивал деньги для Райфенберг, которая ругала меня за то, что я не предупредил ее о том, что послал ей деньги. Позже Маргот со своей собакой. К обеду Руди Зибер и Тами. Болтовня о Голливуде. Потом с Франклем в школу, директор, доктор Бон, держал речь, должен стать там ментором, передал чек на полторы тысячи долларов на школьные нужды. Говорил по телефону с Петер, она была обижена, что не взял с собой. Будет время, когда я от этих обиженных баб отделаюсь.
Ясная погода. Свежо. Позавчера вечером с Маргот Вуазин. В тумане под дождем на красном «Чао Джиме» через Центральный парк. Маргот хотела пойти со мной; я отказал. Странно, как четко секс дирижирует теми, с кем уже некогда был, — и насколько сам бываешь лишен выбора.
Вчера утром снимали отпечатки пальцев у иностранцев. Сотни людей: негры, филиппинцы, граждане, рабочие — почти нет добрых, одухотворенных лиц. Что бы ни говорили — добро не написано на лице. Мне пришлось дважды давать отпечатки. Видимо, тонкие, неясные линии. Как и мой характер.
Днем, наконец, попал к парикмахеру. Потом к Зальцу и с ним к Кнедлеру*. Хеншель показал два портрета мадам Сезанн, реку с прачками и мост, Ван Гога, мать и дитя, зеленое на желто-зеленом фоне, Мане, «Скачки в Лонгчамп», Гогена, один Греко — и пр.
Потом у Зальца сидели перед пейзажем Сезанна. Болтали.
Вечером с Петер в «21». Рассказывала об Эллис-Айленд, Суинти и т. д.
Равич* оперирует Маду, не узнавая ее. Она под простыней, он как негр-оператор в последний момент. Узнает ее во время операции по шраму, когда сдвигается простыня.
Легкая тревожность. Надо ли что-то послать Пуме к Рождеству и ко дню рождения? Цветы? Или ничего.
Позвонила Ви. Рассказала, что Пума была с Дюраном Превью. Набрал Брауну*, чтобы встретиться с Гарбо. Звонил Бергнер. Всех спрашивал по поводу Рождества. Все более полон решимости ничего не делать. Бергнер передала вопрос Пумы по поводу моего присутствия на Рождестве. Я объяснился, Руди С. встал на мою сторону. Бегнер собирается приехать в Нью-Йорк.
Дега сияет на стене.
Массаж, сон, мытье головы. На Пятой авеню. Люди, машины, окна. Купил трех маленьких плюшевых тигров. Передам Пуме через Розу* с письмом ко дню рождения.
Фейхтвангер рассказал: в лагере на трех тысяч человек четыре-пять уборных. С утра торг за лучшие места в очереди. Немцы все ближе и ближе. Мало надежды на бегство, так как бумаги в комендатуре. Ожидание поезда. Ночью, за день до прихода немцев, покончил с собой Хазенклевер, веронал. Утром поезд. Три дня стоя в поезде. Дизентерия. Многие делали в штаны. Их избивали. На остановках поезда выскакивали. Поезд трогался, натягивали брюки и догоняли. Если чужой вагон, безжалостно выталкивали. В Байонн. Прибыли, известие, что немцев ожидают на следующий день. Комендант дает свободу, без документов, объявляет отъезд поезда назад на следующий день. Треть бежит. Остальные опять в поезд. Ночью поезд уходит в туннель. Мимо немецкие моторизованные колонны. В Ним. Высокое плато. Концентрационный лагерь. Мало еды. Эмигранты ночью в Ниме все скупили. Жизнь в лагере: церковь, рестораторы устраивают на стволах деревьев кафе. Зазывают: «Отличные польские паспорта для господ от сорока до пятидесяти, восемь тысяч франков!», «Лучший шоколад!», «Настоящий венский кофе!» Одна часть лагеря вразнос торгует с другой. Побег при купании по реке. Машина американского консульства. В лагере, другом, часто днем немецкое гестапо. Допрос Фридриха Вольфа. Снова выпустили. Заставили его задрожать. В Марселе беженцы, немецкие офицеры вместе. Аресты должны быть согласованы с французской полицией, которая посоветовала всем социал-демократам не светиться в уличных кафе. Два месяца скрывался. Попытка побега на лодке с двадцатьюпятью людьми. Штампфер и Брайтшайт и старые социалисты с ними, не захотели сами тащить на лодку провиант на восемь дней, пришлось шкиперу, попался, лодку конфисковал итальянский контроль. Наконец к отелю «Терминус», через выход отеля к вокзалу с охраной из двух американцев (охраняют главный вход) поезд в Нарбонн, восьмичасовая остановка, посетили собор, дальше в Сербер, граница. Охрана, вышли, как американцы, через границу пешком к испанской пограничной охране. Представитель «Кемел». Объяснили, что белорусы дали взятку, разменяли восемьсот франков. Поезд в Барселону. Мадрид. Португальская виза, которая истекает каждые четыре недели, поезд в сторону границы. Американская журналистка, которая спросила фрау Ф., не является ли она женой известного Ф. Если да, то ее ожидают в Лиссабоне и т. д. Нет. Борьба какого-то швейцарца, чтобы она могла получить сидячее место. Обед на португальском вокзале. Центнер долой! Он через сутки на корабле, она через две недели. Он до Лиссабона под именем Ветчек.
Пьеса: ночное кафе. Начало: сцена между официантами, гардеробщицами, девушками в баре. На этом кончается. В то же время вокруг гости, ревность, выстрел, старик, пьяный, бармен и т. д.
Скетч: «21», стол, заказ ужина, голодные англичане, справа стол с американцами, толстыми пресвитерианцами. Во время заказа: Лоран так счастлив, жена спасена.
Марион Премингер с серьгами в виде короны, огромная корона на груди, милое общество, кладет серьги на стол, сует корону в пирожное («надоело держать!»), падает грудью на стол, украшение врезается в нее.
Дрейфус, автогонщик, летчик, отправляется на гонки во Флориде, коллапс Франции, — теперь ресторатор в таверне «Морган Ред-Коач», Нью-Джерси, столы у пылающих каминов, французское вино, мечты.
Венгр, сестра, двадцать один год, нанимает немецкий военный самолет, летит с ним ночью из Будапешта в Венецию, назад возвращается одна.
Луиза, чешка, мастер игры в гольф, бегство на автомобиле, золото в мешке для гольфа, акции и т. п. в чемодане, через Германию во Францию. Америка. Эллис-Айленд. Замуж за англичанина, Макинтош, открывает меховую лавку. Замуж выходит по расчету, первую неделю он импотент, потом резкая перемена — он должен вернуться в Англию, она через неделю, полная любви, следует за ним. Одна на грузовом корабле. Прибывает, длинноногая, по пустому пирсу бежит назад, кричит: «Петер, все замуровано!» Пушки, пушки, замуровано, как гроб, — одна с командой. Прибытие.
Днем в магазине игрушек. Эрих Гольдшмидт встречает Ротшильда, седой. Рассказывает среди плюшевых медведей, что в Сан-Доминго потерял тринадцать килограммов (был в концлагере). Так, к слову.
1-е января. В три часа дня с Зальцем и Сальмони у Уинтропа. Частное собрание. Комната, полная рисунков Энгра, два Домье, адвокаты и любители живописи. Рисунок Домье, женщина с младенцем. Акварель Мане, сцена скачек. Великолепная акварель Делакруа, тигр, львы и т. п. Дега, Ренуар, два рисунка Ван Гога, портрет и пейзаж с синим вагоном. Среди всего этого много слабых работ, американцы, современники, работы дочери. Отличный Хорус, бронзовый сокол. Две собаки. Бронзовый дракон. Несколько китайских бронзовых сосудов, довольно хороших. Еще два больших гонга, очень красивых. Зеленая патина, изящная форма, невероятное литье, тончайший орнамент. Невероятно, как это можно было вылить из бронзы. Дужка вверху в виде двух драконов, их крылья изящно распростерты над верней частью гонга, воздушные, как египетские крылья времен Тутанхамона. Великолепные бронзовые зеркала, рельефы морских водорослей, все из одного кургана, значительные и исполненные грации. В прихожей еще два огромных гонга.
Уинтроп, нарядный старик, с поседевшей эспаньолкой, с брюшком, в тихом воздухе античности и буржуазности квартиры коллекционера. Какой-то искусствовед, Уотерберри, со щетиной, тонкой шеей, тяжелым телом, в чем-то напоминающая динозавра. Очень страшна — осторожно осматривает бронзу.
Пешком по Пятой авеню. Ясный воздух, зеленое, широкое небо над небоскребами, новый месяц, первые, холодные огни улицы, аэроплан в ущелье между домами.
В кафе Пьер пили чай и болтали. На улице тем временем наступил теплый вечер.
Вечером ужинал здесь с Петер. Просматривали рукопись*.
2-го января немного поработал. Вечером с Зальцем и какой-то девушкой в «Пьере», в «Мартинике», где-то пили ром, Джордж Рафт, и потом в «Эль-Морокко», где сидела Марджори де Гир, пьяная, призналась мне в любви и со слезами на глазах попросила вдохновить ее.
3-го января с утра массажистка. Обед с Наташей Палей*. Послал Эльзи Мендль лилии, Наташе ветку орхидеи. Две китайские танцовщицы прибыли из Лоо*. Очень красивые; милые, умершие лица, тела застыли во вневременной грации.
Во второй половине дня Лили Шпорер. Была утром на допросе у господина из ФБР. Не понимала почему. Расстроена. Возможно, что ничего страшного, по чьему-то идиотскому доносу, который был направлен на ее друга. Она выпила коктейль, ушла утешенная и послала мне наверх розовые гвоздики.
Вечером с Петер ужинали в «21». Прогулялись по улицам. Сырой туман, мерцающие огни высоко над ним, пестрые купола «Уолдорф-Астории» подобно парящему воздушному шару над городским шумом. Небо над огромным городом пронизано желтым и серым.
Новая ностальгическая песня «Последний раз я вижу Париж».
Сегодня с Фейхтвангером и Петер обедал в «Шамборде». Беседа о литераторах. Как один доносил на другого в Париже. Нищета круговой поруки. Когда мы вышли, уже наступил вечер. Словно мы вышли из парижского ресторана зимой.
Звонил Бергнер. Был вне себя от последних выходок Пумы. Она в понедельник начинает сниматься в фильме. Режиссер Брюс Кэбот.
Возможно, начинается санаторная история*: машина Кая, потом кто-то выкрадывает истории болезни, приносит их на вечеринку, читает вслух, четверо безнадежных, настроение умирает, и теперь эти четверо…
Спал плохо, как всегда в последнее время. Электрический город. Все искрится, дверные ручки, руки гардеробщиков, кнопки лифтов. В полдень Бутц Элькан. Смешливый, ребячливый, к тому же по-берлински крупный. Черные, грозные брови. Позже Наташа Палей. Томик Ван Гога — Рильке. Хотела его услышать по-немецки.
Вечером у Яна Кляйнкампа в хранилище. Купил одного Вэй-верблюда и одну Хань-вазу. Выкопал среди вещей. Ископаемое, нагое, бесприютное. Шарм и величие прошедших эпох, вынутое из могил, в холодном свете электрических ламп. Кляйнкамп подарил мне еще одну танцовщицу. Я принес ее домой. Не танцовщица — музыкантша. Поставил ее к танцовщицам. Сел рядом. Внутренне устал. С тихой боязливостью ребенка, который потратил слишком много денег, а, собственно, должен экономить для трудных лет, которые предстоят. То и дело становишься снова мальчиком из Оснабрюка, который не понимает, как можно покупать то, что он и так здесь может найти.
Роза и гвоздика в одной стеклянной вазе. Много телефонных звонков. Когда несчастен, притягиваешь людей, как магнит. Но я только кажусь таковым. Издалека. Больше сам себе. Как жить иначе? Будь тверд со своим прошлым и сентиментален со своим будущим. Не наоборот. Не грустишь ли ты по той картине, которую сам себе нарисовал? Ее не было здесь никогда, и она здесь всегда. Модель уходит прочь, а отливка остается. Водопад времени. Капель часов. Печаль красоты. Они поддерживают желание, по крайней мере, они. Лаис, Фирна, Аспазия — могилы гетер. Аромат предания. Однажды сверкает молния здесь, даже тогда, когда слуга обладает хозяйкой, — на секунду она пробивается, молния богов, глубинное сияние зверя, этого чудовища, которое в первый раз
Синий час висит, как гроздь в наших ладонях.
Сумерки серым дождем нисходят с небес. С далеких пепельных лугов умерших и упавших звезд.
Ясный день. Светлое небо; небоскребы сверкают в лучах. Ветер свистит на Пятьдесят девятой улице.
Вчера вечером заехал за Наташей. Милое кошачье лицо, черное, короткое платье.
Руки, которые умеют, вовсе не маленькие. Поехали в венский ресторан «Габсбург». Встретили старую Сальверте, несокрушимую клячу, которая рассказала Наташе, к ее удовольствию, как я доставил ее в Мехико домой из патио и как она говорила и о том и об этом, чтобы меня отвлечь, — я якобы был вне себя. Небесное тщеславие. Наташа захотела в бар Греты. Уютно устроилась в своем углу и была спасена. Даже пила вино. Потом появился Хаузер с Дагмар Годовски. За вечер до этого она рассказывала о нем. Знает его уже десять лет — аферист. Вечер закрутился, запели. Запел тоненький ребенок, русский, вдруг вступила Наташа, русские, французские, венские песни исполняли без слов, переводили, переиначивали, молодежь, ветер сближения, рука в руке, соприкосновение плеч, оба, вспоминая, через долгие годы, оба, забывая, играя, тоненький ребенок, ива и дамасский клинок одновременно, отдаваясь, сдерживаясь, склоняясь, стесняясь — как давно нет уже этого. Взять это, отбросить годы, смеяться, мечтать, не верить в это, с болью склоненное большое, темное лицо матери-времени.
Долго спал. Звонок Наташи. Расстроилась, что не может прийти сегодня. Она больше не хочет видеть сад бара Греты. Я послал ей камелии, мать-и-мачеху, две нераспустившиеся розы. Я был как раз там, сад стоит на месте, и послал ей цветы как доказательство. Потом пошел со старой Сальверте на идиотскую вечеринку с коктейлем, Миссис Дрей, отель «Гайд-парк», очень хорошо, как-нибудь опишу. Много жалких баб. Ушел оттуда. Нашел телеграмму от Наташи: «Мой самый дорогой и благословенный волшебник. Я знаю, что ты обладаешь властью над словами, но очевидно, что и природа подчиняется тебе. Как это странно, но я верю и вижу, что наш прекрасный сад расцветает. Я буду жить со своими такими редкими, но важными воспоминаниями. Спасибо за то, что ты жив».
Я записал это, чтобы не потерять. Тонкая фигура, лицо с горящими глазами, свет, который не угасает, летучее сияние из неведомых пропастей и глубин, касающееся земли лишь изредка, как луч прожектора, встречающий ночью среди облаков одинокий аэроплан.
Ты так беззащитна — и это не позволяет мне взять тебя.
Гете: нет большой чести в том, чтобы меня обмануть, ибо обмануть меня легко (примерно так).
Вчера вечером еще один «Том Коллинз» в Монте-Карло. Наверное, надеялся встретить Наташу. Видел Хильду Вест. Потом в «Гретас». Инвальд раздобыл «Пеперл плауш нет». Болтовня. В два ночи домой. Статья в английском журнале: «Иллюстриус» против сорока штурмовиков. Прибыл своим ходом после семи с половиной часов боя в порт.
Сегодня утром небольшой снег. Рассеянный свет. Воспоминание о прошлом годе, когда снег лежал в Беверли-Хиллз.
Чудесные слова Беттины фон Арним: «Я спрашиваю себя, даст ли мне это решение умиротворение, позволит ли отважно преодолеть беды, поскольку мне казалось недостойным говорить о своих бедах, которые я уже однажды смогла преодолеть».
Один из сонетов Гете
становится потом, к сожалению, слабее из-за мысли (вместо чувства), которая далее следует.
Во второй половине дня Наташа. Дал ей надеть мои домашние тапочки. Она застала меня полуголого во время телефонного разговора. Поболтали. Она в ужасе, как мало для всего времени. Две недели. Боится, что все будет забыто, когда я уеду. Ушла в семь.
Ветер, мокрый снег, холодная погода. Долго спал. Длинные, стройные ноги, испуганное детское лицо, одеяло, глава перевода, сигареты и тепло другого человека. Что-то из того, что бывает упущено во время с восемнадцати до двадцати лет, когда на нас надели мундиры. Первое цветение, балкон с видом на сад, лес при луне, синяя цепь Деренских гор и Тойтенбургского леса, Вертер, вино, в котором золотом отражается лунный свет и множество мечтаний восемнадцатилетнего о любви, будущем, работе, жизни, которые вдруг обрываются в казарме и в реве унтер-офицерского рая* Химмельрайха.
Вчера вечером звонок Бриггса. Был в «Гретас». Напился с незнакомцем и супружеской парой. Слишком громко. Муж в этой паре был солдатом во Франции в Первую мировую войну — очень хотел повеселиться. Пара за соседним столом ждала два часа; молодой человек и девушка, около двадцати. Его проблема — милитаризированные организации евреев в Палестине. Мрачный, серьезный, собранный, хотел все высказать об этом.
С дамой из гардероба, безмерно глупой блондинкой из Польши, Инвальдом и Кассьером поужинали у Ройбена.
Сегодня утром проснулся от невралгии в глазу и в зубах. Таблетки. Почти не помогли. Только после полудня.
В «Юнайтед-артист». Смотрел фильм. «Так кончается наша ночь». Не плохо. Несколько затянуто и даже скучновато. Но, может быть, только для меня. Главные исполнители: Марш, Салливан, Фрэнсис Ди и Гленн Форд хороши. Сценарий, скорее всего, был труден для воплощения.
Ошибки, которые следует устранить: проститутку и вид из окна поезда с женой Штайнера убрать; охота на человека излишня, как и стрельба Лило в эсэсовцев.
Позвонила Наташа. Придет завтра. Вечером Петер на один час. Посмотрел папку с Сезанном, Дега, Тулуз-Лотреком. В папке с Сезанном, вероятно, моя акварель с горой Сант-Виктуар.
Вчера вечером Наташа. Ели, смеялись, дурачились. Филе морского языка с креветками. Мартини, кофе. Среди глупостей страстная серьезность маленького личика. Звонил Броуни*. Встретились в четверть десятого. Поехали к отцу Дивину. «Пэлас-Рум» или что-то вроде. Полно народу. Курить запрещено. Мирные воскресные негры. Хижина дяди Тома. Толстые мумии. Яркие краски: пылающе-красный шелк, дикие блестящие батики, провинциально пошитые. Лица, лица. Мы были на верхнем этаже. Внизу община. Выделена одна часть с длинными столами, за ними сотрудники и в центре отец Дивин, коренастый, невысокий, откормленный негр в тесном облегающем костюме. Бог-Отец и Иисус в одном лице. Говорил в жестяной микрофон. Плохо слышно. Сопровождалось выкриками собравшихся. Время от времени крутился на месте. Сел. Начался обед. Бог-Отец с большой скоростью раздал в обе стороны тарелки. Ели, в то время как один из братьев произносил речь, возле которого стоял плакат, восхваляющий его фирму по продаже земельных участков.
Мы пошли пить кофе, надеясь, что это негритянская булочная, но местом владела толстая хозяйка из Франкфурта. Сырные пироги. Хаузер одарил куском пирога какого-то старого негра — тот приблизился с протянутой рукой, — я дал мелочь, чтобы защитить Гарбо. Вернулись. Отъезд отца Дивина. Наплыв толпы. Удивительно доверительная, фамильярная атмосфера. Поехали в другое место. Мамаша Холм или Холмс. Отлично. Зал на втором этаже дома. Внизу сигаретная лавка. Вверху распорядитель с бантом. Стулья и скамейки. Почти все занято. Сцена, довольно широкая. На ней капелла, все сидят рядом, некоторые во всем белом, — в центре чудовищно толстая мамаша Холмс в белом фантастическом костюме, на голове что-то вроде докторского белого колпака, размахивает тамбурином. Еще двадцать-тридцать женщин вокруг сцены, ангелы в белых костюмах. В вязаных белых шапочках, некоторые из шелка. Собравшиеся пели в четком ритме религиозную песню. Рукоплескания, рояль, ударник. Появился крепкий негр и начал проповедь. Взволнованный, порой едва мог говорить, с частым «аллилуйя» в паузах, долго, иногда бессмысленно, часто повторяясь, подпрыгивая, вращаясь, перемещаясь туда-сюда, — время от времени возгласы, словно зачарованные, в трансе, пение на сцене и в зале. В заключение он проповедовал под аплодисменты, закончил почти в изнеможении, упав на колени. Два диких ангела пошли собирать деньги с тарелками, потом молитва — все встали на колени за стульями. Мы тоже склонились. Музыка. Песни. Все сильнее рукоплескания, барабанная дробь, тамбурин, рояль, все громче пение, крики, наверху — белые ангелы закружились, первые вздрагивания распростертых рук, — на сцене на коленях, в экстазе, оглашенная, пылающая, в окружении сестер и ангелов, которые пели, обращаясь к ней, рукоплескали, жестикулировали, как будто хлестали ее невидимыми плетками, — и вдруг обвал, вздрагивание, свитки на полу, — где-то набросили серое покрывало, на него еще одно и далее. Юная негритянская мадонна, взмокшая от пота, на коленях, вытягиваясь, толкаясь, — напротив нас в ряду стульев старое, полное лицо, луноликое, искаженное под белой шапочкой, словно булочница, покачивается туда и сюда, — элегантная в шляпе, вздрагивает, морщится, как от уксуса, — и старая, вечная мать на коленях, руки простерты вдаль — словно негритянский Эль Греко, удивительна в выражении, вся боль, вся просьба, все жалоба, вся доверие, — неподвижна, только поднята левая рука, глаза приоткрыты, голова вскинута, — падает вдруг, тотчас выпрямляется снова, могучая одержимость молитвы, — пока она не падает назад и ее не накрывают платком. Мощная, дикая мамаша Холмс с тамбурином, еще кружащийся негр, сестра в пенсне, записывающая адреса, рука с карандашом движется в такт с музыкой, рядом в белом кассир или кто-то в этом роде беснуется, чтобы довести кого-то до падения, в углу неподвижно на стуле во всем этом бесновании белая фигура на коленях; негритянские дети играющие в экстазе — совсем маленькие дети, куклы.
Позже с Гарбо и Хаузером в отель. С Броуни, Наташей у Джимми Даниэля. Слушали, как он поет. Бланш Данн*, прекрасная креолка.
Рождественские ели небоскребов, вечером зажженные под побледневшим, уходящим все выше, серым, седеющим небом.
Книга «Любовь к Нью-Йорку»*. «Искра жизни», Э. М. Р., среди миллионов световых лет тьмы, влекущая в Багдад двадцатого века. С воспоминаниями о Париже, вновь обретая Париж, ибо вечное и прекрасное всегда интернационально. Чудесный комод восемнадцатого века в современном доме с рассеянным светом. Друг другу подходит все, что велико и подлинно. Раскройте свое сердце! Жизнь — любовь к жизни, к малому, к счастью, — эмигрант, который все потерял и говорит: можно сидеть тихо — что это за счастье — именно во время, когда все рушится, бесчеловечное время. Кто же сохранит этот тихий свет, если не вы? Калейдоскоп из уличных сцен, голуби на площади, старые картины, забастовки, аэропланы, какая-то собака, хижины негров, Гретас, венские песни и танцующий конгу ко всему этому.
Предпочтительное название «Нью-йоркский дневник».
Здесь же «Воспоминания о войне», «Бабочки над Соммой», «Смертельная идиллия»*, «Месса летчиков»*, «Прожектора над Верденом».
Жизнь, вечно обновляющаяся, невинная, виноватая, что только не творит человек, чтобы ее разрушить!
Радио: последние известия о войне с рекламой мыла в паузах.
Первого апреля в полдень звонил Гарбо. Как раз занималась прической и т. п. Позвонил позже еще раз. Позвала меня в кино. Фильм Гамильтона. Ели попкорн. Она плакала, когда умер Нельсон. Прогуливались в сумерках. Она снова узнала всех собак. Доставила меня домой. Перевезла в другой отель. К Ратбонесам. С ними на концерт Рубинштейна. Шопен. Альбанес, де Фалья. Шопен не очень хорош. Играет его лучше с оркестром. К Чазенам на обед, потом в «Шахерезаду». Пригласил один француз, но не заплатил. Весьма типично.
Вчера позвонил Гарбо. Встретились у Ботанического сада. Сумерки. В гору, потом через долину. Дома, несколько печальные, в долине. Поехали домой. Заводили пластинки. Венгеров, Таубера. Пообедали у огня. Гамбургер и мороженое с горячим шоколадным соусом. Пластинки. Гладкая, мягкая кожа. В десять часов позвонила Пума. Не хочу ли я навестить ее. Я не могу. Гости. Кто? Наконец ответил, что Гарбо. Как бомба. Сказал ей, что я позвоню ей позже. Вернулся с некоторым удовольствием. Гарбо в саду. Темно. Звезды. Отвез ее домой. Ворота в сад. Дорога. Темный дом. Сидели на террасе. Горы. Месяц в облаках. Спустил к бассейну. Она отвезла меня назад. Медленно пошла обратно. Позвонил Пуме. Три часа проговорили. Она сказала, что у Гарбо сифилис и рак груди. Она грязная, хвастунья и т. п. Разряд ревности, злости, слез, признаний, что она для меня делала и как она меня любила. Я смеялся довольно много. Сказал, что готов принести ей опталидон. Она лежала в постели. Усталая и бодрая. Снова ожила. Пошла на кухню, сделала сэндвичи с курицей, шампанское. Для меня ей ничего не жалко. Сварила турецкий кофе. Была нежна. Я ушел в пять.
Сегодня в полдень она позвонила. Не зайду ли я в студию. Пришел. Все посмотрел. Обед в «Литтл-Хангери». Домой. Она меня проводила. Поцеловала.
Наташа прислала письмо.
Пришла Гарбо. Пили кофе. У нее с собой куча витаминов. Смеялась. Назвала врачей рэкетирами. Поцеловались. Отправились в путь. Дорога через кустарник, почти лес, шли в гору. Собаки — пара французских бульдогов; какой-то юноша на лошади ехал рядом с машиной. Сильный запах земли, растений, мяты. Цветущий кустарник, трогательный, с белыми метелками. Ясный закат солнца, безо всяких фокусов. Дом какого-то архитектора, воздвигнутый из дверных ручек и дерева. Понравился шведке. Назад едем в сумерках. Глаза во мраке автомашины. Белые зубы и загорелая кожа. Сияющее, мимолетное, неясное.
Вечером ужин с Паулем Циннером. Потом с ним к Бергнер. Там Сэм Берман, драматург, еврей, толстозадый, скучный собеседник. Потом площадь, газоны, деревья, звезды. Снова чувство жизни, как в тот вечер, когда я один ехал от Гарбо и кто-то исполнял по радио Чайковского, а затем сообщал последние известия о войне. Несмотря ни на что — именно поэтому, несмотря ни на что! Найти то, что останется! И пытаться потом это воссоздать.
В «Шахерезаду». Поел в одиночестве под музыку. Несмотря ни на что! Именно! История: некто, многое переживший и совершивший во Франции, Испании и Португалии, наконец, в безопасности, — и он, выдержавший самое страшное, разбивается о безразличие, веселую скуку и нетерпимую добродетельность, с которыми его слушают в этом мире.
Нашел известие: звонила Мерседес. Сегодня звонок повторился. Долгий разговор. Когда я уже хотел закончить, вопрос о Гарбо. Я ответил полностью безразлично. Она успокоилась. Я тут же перевел разговор, стал ей долго объяснять, как важно найти себя, те слова, которые останутся, и что это разрушение вызовет к жизни новую религиозность. Теперь она, скорее всего, перескажет наш разговор Пуме.
Фривольность с истиной — драгоценное преимущество серьезного человека.
В Пуме столько витальности, что она уже почти стала личностью.
Солнце. Газеты. Шок, почти каждый день. Мир превращается в руины.
К вечеру получил рецензии*, посланные неотвратимым Руди. «Таймс» и «Геральд» — вполне прилично. Невольная ошибка — не Штайнера, а Керна принять за главного героя. Чистая выдумка всегда кажется более правдоподобной. Керн жил в Порто-Ронко до меня — это отодвигало ясную картину вымысла. Одна из рецензий очень злая: от некой дамы*, которая, как сказал Клемент, пригласила меня два года назад на обед, и я, естественно, не откликнулся. Она, однако, посчитала, что я испортил ей историю о беженце, которую она однажды предлагала Пуме.
Звонила Хедда Хоппер. Говорил с Гиттой*. Бергнер. Позвонил Руди. Зальц.
Вчера люди с радио*. Вечером с Клементом просматривал глупые высказывания. Критика в «Нью-Йоркере»*. Плохая. Не находит действия и интересных людей. Второстепенные персонажи интереснее главных. Это верно. Я этого и хотел. Хотел представить Керна и Рут как заурядных людей. В этом, возможно, лежит ошибка сочинения. Должен был взять другие типы. Несомненно! В этом слабость. Учиться.
Сегодня днем смотрел экранизацию «Майор Барбара»*. Хорошо. После этого короткометражный фильм — восьмидесятипятилетний Шоу за письменным столом. Говорил. Произнес последние слова. Прощание. Бергнер плакала. Сказала, видит его определенно в последний раз. Крупный, хороший череп. Старые глаза. Жизнь высокого духа.
Вчера поехал в Сан-Диего*. Клемент, как обычно, не готов. Крах. Нефтяные вышки. Море. Самолетостроительные заводы. Шумный Сан-Диего, что совсем не созвучно его названию. Обсудил все с Хадли. Сегодня в девять утра на границе. Проверка документов. Через границу. В американское консульство. Пообедал, потом снова туда. Консул Мокма. Из предосторожности взял два экземпляра «Возлюби ближнего своего». Хорошо. В три часа все готово. Обратно, в полчетвертого на границе. Около пяти часов все в порядке. Еще один бокал, потом назад. Вечер. Усталая Петер. Клемент простужен. В половине десятого в Беверли-Хиллз. Ужинал с Петер. Все прошло быстро. Определен срок пребывания.
Вчера вечером нашел основную идею «Триумфальной арки». Похожа на полную отчаяния некую автобиографию последних лет — эмоционально.
Днем с Штернбергом — удивительно, как он раздувается от самодовольства. Во второй половине дня звонок от Гарбо. Спросила меня, как все прошло. Когда я ответил: «все отлично», она не очень обрадовалась. Вечером к Бергнер. Семьи Райш и Бауэр. Призрачная соната буржуазности. Потом еще один час с Циннером и Бергнер. Обратно в открытой машине.
Двадцать шестого с Бергнер у профессора Бауэра. Обследование. Вазомоторные расстройства. Необилиус, желчный пузырь, печень, сердце. Прекратить курить и пить.
Двадцать пятого вечером приходила Фрэнсис Кейн*. Мила, привлекательна, молодость, все прекрасно. Ясный, молодой вечер.
Вчера вечером у Рубинштейнов. Захватили Грира Гарсона. Болтали с его матерью. Привезли ей рыбку, последнюю из нашего аквариума и абрикосовый мармелад Розы. Приятный дом. Столы в саду. Освещенный газон. Французы, Пьер Лазарефф, шеф Пари Суар, который рассказал, что, когда пришли немцы, шеф отдела прессы Дитрих обнаружил на его столе книгу «Возлюби ближнего своего». Далио, актер, Бойеры, помятый Деваль и его загорелая жена Сильвия*, к моему удивлению, не поехала в Нью-Йорк. Залка Фиртель, Чаплин, который рассказывал о Полетт Годдар, пытаясь из комплекса интериоризации вывести философию превосходства. Заявил, что не имеет ничего против, если она будет получать в подарок камни от других мужчин*. Он не дарил ей драгоценностей. Залка рассказывала о Штайнрюке: он, будучи директором мюнхенского театра, приударил за некой юной статисткой или артисткой, которая потом подала на него в суд за то, будто он обещал ей роли, но не выполнил этого. Когда его призвали к ответу, он посмотрел на нее, покачал головой и сказал: «А для меня это было просто прекрасно». Малышка в слезы, от обвинения отказалась.
Я много пил коньяка и дымил сигарами. Реванш Бауэру. Потом Рубинштейн играл Шопена; русская певица пела; Данилова и другие из русского балета (Монте-Карло) танцевали; в простой одежде, в туфлях и без. Также Нелла Рубинштейн. Среди них Чаплин. Позже с Любич и Марион Брен к Армстронгу. Стейк. Под утро домой.
Сегодня днем Ви прислала две китайские чашки. С умыслом. Не позвонила; полагаю, хотела мне намекнуть на то, что пора ответить Пуме. Вероятно, кто-то в пятницу вечером рассказал ей об этом.
К Сильвии Фэрбенкс. Прощание. Ланч. Спокойное, открытое настроение. Фред Астер пришел с одним из мастифов. Сильвия в сером костюме с фиолетовыми обшлагами. Красивая, легкая, как перышко, отважная. Спал. Звонок от Гарбо. Устал, никого не хочется видеть. Бергнер и Циннер в гости. О рукописи*, где болван Глацер почти ничего не изменил.
Вчера во второй половине дня Кляйекамп с машиной, полно китайских вещей. Красивая бронза. Огромный колокол. На дворе перед домом все было заполнено зеленой бронзой, танцовщицами, вазами. Надо всем этим закат солнца с красными кучевыми облаками на бледно-синем небе; молодой месяц. Часть этой бронзы оставил здесь.
Вечером у Барбары Ревентлов. Скучная вечеринка. Долго сидели. Пили. Кэри Грант, Рональд Колман с женой. Безумный разговор об актерстве, ролях и т. д. Потом один в Эугене. Мдивани и русские. Почти поругался с одним из них. Но был слишком спокоен. Сидели долго. Под конец уже с персоналом; еще две негритянки. Карточные фокусы. Ясное утро. Одну негритянку, очень светлую, взял с собой; отвез назад. В машине перед рестораном «Бакьярд». Абсурд. Она все время жует резинку. Абсурд. Абсурд.
Сегодня голова. Вечером, как обычно, прошла. Надо прекратить. Рассматривал с Харрингом бронзу. Ясный день. Сумасшедшяя жизнь.
Вчера днем в отеле. Стригся. Сияющий сентябрь. Ветер. Фрэнсис* и ее партер показывал новые шаги. Хорошо. Надежда молодости. Вечером телефонные звонки. Наконец с Лупе*. Заезжал за ней. Красива в своей белой комнате, в своем вечернем аквамариновом платье с обнаженными плечами. Разрез сбоку — хорошо выточенные ноги. Великолепная грудь. Фигура как стальное перо. Хотел узнать, что за мех. Песец. Поехали к Бергнер, которая позвонила раньше. Почти до часу дня там. Смех. Истории Лупе. Почему она не может ходить в церковь. Семилетний мальчик, который ей во время молитвы корчил рожи; органист, который слишком хорошо выглядит. Как она в «Тижуане» напилась, подписала чек на три тысячи долларов, проиграла в рулетку — плакала на следующий день. От Джо Шенка получила в подарок полторы тысячи долларов и заревела еще больше, потому что теперь, не проиграй она, у нее было бы четыре с половиной долларов. Точно так же, когда Вайссмюллер, ее муж, дал ей совет, — у нее было бы шесть тысяч долларов, и она могла бы купить себе на это браслет, который она и получила позже. Подслушала, что о ней говорили женщины в «Литтл герлсрум», пробравшись в туалет. Когда остальные вошли и собрались сплетничать, осторожно пригнувшись и заглянув вниз, не видно ли чьих-то ног, — не увидели, решили, что никого нет, и начали обсуждать, — и тут вдруг появилась Лупе, готовая к схватке, и загнала их в угол. Красивый, дикий, хитрый, добродушный, ловкий ребенок. Вскакивала, между прочим, копировала Пуму и была неотразима. Позже с ней на обед в «Мокамбо». Вурмбранд сказал, что где-то сидит Пума. Я тут же пустился танцевать с Лупе румбу. Тем временем драка. Эррол Флинн подрался с журналистом Фидлером. Большой шум. Музыкой старались заглушить. Мы с Лупе танцевали; я заметил бледную Пуму. Она отошла. Я не мог пробиться к столам. Когда мы закончили танец, я вернулся под руку с Лупе к нашему столу, который стоял у выхода. Увидел, что Пума с Габеном, Фельдманом и Максом Хенкелем идет позади. В момент, когда она проходила мимо нашего стола, заиграл американский национальный гимн. Все поднялись, замерли. И я напротив Пумы с ухмылкой. Мы ничего не могли поделать. Она смотрела по сторонам, загнанная, музыка умолкла, и она ушла. Фельдманы позже вернулись. Пума со мной не поздоровалась. С Лупе в бар, где были ее знакомые; Купер, прежняя любовь, который с откинутой головой прошел мимо — почти копия Пумы — со своей женой; Тэйлор, который вертелся, чтобы бросить взгляд на Лупе и поздороваться так, чтобы его жена не заметила. И так далее. Рассказ Лупе о том, что Пума лет десять назад пыталась с ней заигрывать, из-за чего произошла ссора с Купером. История о том, как Пума пыталась соблазнить Купера. Лупе спряталась в шкаф в своей уборной, а Пума вошла голой под меховой шубой, но Купер не поддался, так как был влюблен в малышку. Ехидные замечания Лупе о груди Пумы. Позже малышку отвез домой — она несколько лет не спала с мужчиной, боялась и воплощала собой секс. В восемь утра под сияющим солнцем и теплом домой.
Днем землетрясение. Звонила Бергнер. Рассказала о событиях ночи. Возле «Мокамбо» портье подрался с каким-то гостем. Возмущенный владелец тут же его уволил. Лупе отвела владельца в сторону, прогулялась с ним туда-сюда. Увольнение надо отменить. Надо было удержать ее подальше от драки в «Мокамбо». Ясный, ветреный день. Телефонные звонки. Солдат — солдат.
Вчера вечером с Лупе. Поужинали в «Мокамбо». Смеялись. Как всегда истории. К ней. Остался у нее. Тонкая, боязливая и отважная, мальчикоподобная. Танцевала в своем каучуковом поясе. Газеты. Порножурналы, которая она все смотрит.
Сегодня вернулся в пять вечера. Говорил с Бергнер. Звонила Маурин*. Рассказала мне, что сделала это сегодня. Усталость. Сон. Сновидение. Призыв. Следуй ему, солдат, барабанный бой все ближе.
Вчера вечером звонил Наташе.
Скоро ли будет покой? После этого бегства, которое снова возвращает к Пуме? Этому самому-себе-доказательству, что еще можешь летать, возбуждать, убеждать, очаровывать? Глупое сердце! Не холод ли, несмотря ни на что, в тебе?
Не дай себе уйти с горизонта, мягкому, с флейтой одиночества, не дай себе.
Не трепещи, душа.
Теплый день. Вчера вечером с Лупе в Биаррице; прежде кафе «Ламаз», где два с половиной года назад я часто бывал с Пумой. С претензией на французскую кухню. Поужинали. Лупе около половины первого домой. Должна сегодня выйти в шесть утра. Не провожал.
Русские в тяжелом положении. Немцы в шестидесяти милях от Москвы. Чем дальше отодвигаешь, тем мрачнее становится на горизонте, что делает повседневную жизнь немного более торопливой — быстро ухватить, пока тьма все не поглотила.
Двадцать девятого отослал Ван Гога. Или это было тридцатого? Это было тридцатого. Не использовать на радио короткие волны. Предписание. Поздно вечером к Лупе. Ночь там. Вчера вечером с Лупе в кино. «Г. М. Пульхэм, эсквайр», Хеди Ламарр; слабо. Ночью снова к себе под холодным, свежим ветром. Полная луна, очень яркая, облака с серебряной каймой, черные пальмы, ясно, резко. Путь домой, анонимно.
Читал письма Гете.
Желания сегодня? Мало. Будет ли их всегда все меньше?
Сердце, стой.
Название для книги. «Spark of life». «Искра жизни».
Вчера вечером к Лупе. С ней потом к Бергнер. Фейхтвангер, Брехт, его жены, Гранах и кто-то еще. Лупе как райская птица среди них. Позже в «Кирос». Лупе молилась в двенадцать. За меня и за себя. Пума со своим Габеном. Потом до шести в «Мокамбо». Домой к Лупе.
Сегодня дождь. Слышал гром во сне. Гроза. Холодный воздух. Болтал с малышкой. Звонила Бергнер. Довольно глупо. Говорила что-то о долге и вине в политических событиях. Эмигрантские заботы. Брехт. Заявил, что Пума стала зрелой. Он звонил ей: почему я с Лупе, а она с Габеном. Мы же подходим друг другу. Все возможно, потому что Габен не заказал ей шампанское; только незадолго до двенадцати полбутылки, а у меня на столе была полная. Он не пьет вовсе. Что за мир!
Позвонила Гарбо. Одна. В печали.
Вчера разбирал вещи. Читал. Звонил по телефону. Потом к Рут М. Болтали. Комбинация: Люси Бертрам* — Пума. Обе одного типа. Обе меня довели. Та же самая потерянная картина, встающая еще раз из прошлого, из которой можно черпать силу и еще большее насилие.
Мысли: Адель Бертрам — гражданская школа на Хакенштрассе, Йоханнескирхе, Бернард Тобергт, первое свидание, добрый день, тетя — и прощай. Эрна Эдлер и поля, пустыня, за Оснабрюком. Юность.
Вчера обедал. В ожидании. Стремление работать. Поздно вечером к Лупе. До половины пятого играли в карты. Днем понял, что было не так в «Возлюби ближнего своего»: Штайнера не надо было делать главным героем. Причина: Керн, который появился в Порто-Ронко, повлиял на меня. Как в «Возвращении»: лично пережитое и кажущееся более сильным в описании слабее, чем вымышленное.
Вечером в субботу с Лупе в «Сатедэй-клаб». Кинопросмотр. Энн Уорнер, Джоан Фельдман, Норма Ширер, Хеди Ламарр, Сильвия Фэрбенкс и др. Хенрид с женой, слепо влюблен в Лупе. Пили «Клико» двадцать первого года — одно из редких удовольствий, которые скоро кончатся. Воскресенье дома. Мыл голову. Оба в паровой бане. Обедали у камина. Морской краб, баранина с чесноком. Огромная сигара. К Бергнер. Играли в карты. Бимбо* рассказала мне, что у Пумы с Габеном все налаживается. Спустились к станции. Свежий воздух. Множество звезд.
Сингапур пал. Легкий шум штурмовиков в голове. Позже на почте регистрация* как эмигранта. Ситуация Джекила-Хайда. С одной стороны — «вражеский иностранец»*, с другой стороны — «субъект регистрации».
Дождь. Первый после долгого времени. Ветер. Хлопают окна. Равич*, переписал рукопись до того места, где я был, когда получил нелепый список Бергнер*. Здесь застрял. Не знаю, что дальше.
Гордость женщины, поскольку ее так любят, перламутровый осколок, который бахвалится, будто он жемчуг, — он бы стал таковым, если бы не мешала устрица. Но и как жемчужина он ничего не стоит, потому что содержит в себе перламутровые осколки.
Священник, обманщик, который выманивает у женщины деньги, за то что он ей так блистательно описал огонь чистилища. (Кальдерон, Сервантес.) Тип для пьесы.
Любить — значит подвергать себя опасности.
Вчера во второй половине дня позвонила Пума. Собралась в «Ла-Квинту». Занесла по пути канареек. Села. Говорила. Пили водку. Я довольно много. Она постепенно разваливается. Лицо. Ждет своего Габена, который ей, вероятно, звонит каждый день. Но все еще не хочет верить в его любовь. Она опять собирается развестись. Сдаться. Всему научилась. Очень устала. Злобствовала между тем по поводу Лупе. В принципе не изменилась. Постарела. Сидела довольно долго. Наконец ушла — уже забыл, когда и как.
Странное чувство, призрачное. Не человек, которого когда-то любил, время, годы, которые прошли, которые не возвратить, часть жизни, которая прошла. Она постоянно беззвучно витает, но иногда слышишь или видишь ее, эту призрачную печаль.
Пил водку двадцать шестого, когда Пума была здесь. Лечит меня таким образом от простуды. Поздно вечером к Лупе. Вечером под солнцем обратно. К вечеру Грета Диспекер, которая привезла фотографии из Асконы. Цветные, синие, белые облака, заснеженные горы, пьяцца, колокольня, часы, которые показывают двадцать минут третьего. Ясный день. К тому же сегодня письмо от Марианны Файльхенфельдт из Цюриха. Тоска по дому — мы, отчужденные, на доброй чужбине, у нас опять тоска по родному дому — Швейцарии. Германия уже слишком далеко.
Стефан Цвейг и его жена покончили жизнь самоубийством в Рио-де-Жанейро.
Защита от воздушного налета чувств. Возвожу. Забвение, верность, работа — очень странная комбинация.
Вечером на той же вечеринке, что и вчера. Бэби Аризменди. Все равно, какое хобби себе вбираешь, — лишь бы что-то было. Главное — выстоять.
Позвонила Бергнер. Утверждает, что она отправила ко мне Пуму. Очень ей хочется всюду дирижировать. Пустая жизнь, если к этому стремиться.
Внизу под моим окном цветут мимозы. Теперь мой дом в Порто-Ронко должен в них утопать, уже и глицинии наливаются голубизной, как виноградные грозди.
Звонок Энн Уорнерс. Все подавлены. Известия о войне. Сингапур пал; Рангун близок к тому, Бирма в большой опасности; Ява, Суматра, Бали под серьезной угрозой. Конгресс обсуждал, может ли в подготовке молодежи иметь какое-то влияние танцовщица или актер Мелвин Дуглас. Весь день. Танцовщица отступила.
Таинственно и по-матерински наполняет снова землю темнота. Под полным южно-морским месяцем воюют японские конвои с голландскими и американскими военными кораблями. Известия еще лишены деталей. Но цветы расцветают.
Вечером снова смотрел «Золотую лихорадку» с Чаплином. Чистое, сказочное восхищение. Беспокойная ночь. Лупе нервничает, беспокойна. Чует, подобно зверю, может, это намерение уехать в Мексику. Решил меньше говорить, оставаться спокойным, стать лучше.
Ясное утро. Солнце. Читал письмо Стефана Цвейга. Слишком стар — ему было шестьдесят, — чтобы начать новую жизнь. Стал англичанином — денег достаточно, слава. Думаю, это были плохие известия о войне. Отчаялся, что больше никогда не вернется назад.
По дороге в отель меня уже не сопровождали обычные бабочки-траурницы, сидящие вдоль дорожки для верховой езды и вспархивающие, — вместо них ласточковые клопы, желтые и золотые, в погоне друг за другом.
Звонила Пума. Я перезвонил ей. Долгий разговор обо всем подряд. Говорил с ней хорошо, ничего злого. Следствие моих вчерашних решений.
Огромная, оранжевая, полная луна, одинокая лампа Бога, поднимается над красной световой рекламой, искусственной световой лентой города; древняя свидетельница Рима, Вавилона и Вифлеема, над Явой и Смоленском, над ледяным океаном со смертельными, черными рыбами подлодок, над безымянным, вечным безумием человека, для которого культура является лишь практическим руководством для разнообразного и все более страшного убийства. Наше сильнейшее, точнейшее изобретение есть оружие. Все остальное — побочный продукт. Всегда каким-либо образом используемый для того же. Ученые, исследователи, умнейшие головы, однажды пойманные петлей насилия, — ограблены, порабощены.
Умирает солдат*, перед ним фиалка — она становится значимой в этот вечер его жизни, заполняя невеликий горизонт его поверженного тела, последнее, что он видит, вдыхает, обоняет — сжимающийся мир перед ним — утешение в таком малом: в цвете, в форме, в листьях, и переход, в то время как он становится все больше и больше и заполняет собой все небо.
Вечером захватил Лупе в кино. Фильм с Логтоном и Диной Дурбин*. Очень милая. Лупе до трех утра читала «Трех товарищей». Возвращались под теплым солнцем. Траурницы, лисы и ласточковые клопы вдоль дорожки для верховой езды в Н. Родео.
Фрэнсис приехала, чтобы попрощаться. Едет в Ванкувер. Красивая, живые глаза, легкая, гибкая фигура. Прощаемся. Вечно прощаемся. Задумчивая боль — болезненные раздумья.
Э. Людвиг никогда не совершит самоубийство.
Вечером Рут М. Поболтали.
Странное чувство днем — как будто Пума зовет меня. Как это можно — сегодня возвращается ее Габен. Свежие фрезии на столе, все словно на подбор. Заменить — как это просто.
Золотая крона дерева за окном. Солнце уже ушло, но листва ловит последний блеск.
Странная тревога в последние дни. Вчера вечером Лупе. Проговорили до четырех. Мило, как она на кухне управляется с курицей. Она не хочет пользоваться ножом и вилкой — иначе ей это кажется званым ужином, — просто обдирает птицу пальцами. Ощипывает половину курицы. Увидела в кино французское пирожное — захотела такое же. Жалуется: почему в фильмах всегда так много едят, это пробуждает у нее аппетит, и диета насмарку.
Предписание генерал-лейтенанта Де Витта. Японские, итальянские, немецкие иностранные подданные — с пятницы комендантский час* с восьми вечера до шести утра. Находиться дома. Днем удаляться от дома не более чем на пять миль.
Как мал становится мир — прежде от горизонта до горизонта, но теперь без Германии, Австрии, Италии, Швейцарии (Европы), Мексики — только Америка; ездить только с разрешением и пять миль от Голливуда.
Вчера, когда мы могли посещать Штернберга или поехать в нижний город, несколько недель назад, когда мы могли еще поехать на побережье, — что были за времена!
Завтра — в концлагерь, вероятно, что это за времена, когда наш мир сжался до пяти миль!
Утром решительно распаковал старые подштанники, которым я придавал магическую силу. Думал удивить ими Пуму, вспоминая о других, которые я во Франции использовал против Джо Кастайрс. Сейчас о них как раз противоположное мнение.
Вчера вечером Эрих Г. Ротшильд рассказал мне о том, что он был в гостях в новом доме Габена. Пума находилась там же в хорошем настроении и попросила передать мне, что я должен устроить вечеринку и всех пригласить. Не знаю, думала ли она при этом о Габене — на нее это вполне походит. Не выйдет у нее. Такого безрассудная стерва от меня не получит.
Днем взял машину и поехал вдоль по Сансет. Остановился там, откуда было видно море.
Вчера вечером читал пьесу Лилиан Хеллман «Стража на Рейне». Недостаточно сильная, исключение — Битчиген*. Хороши клер Бут и другие. Кроме того, прочел «Королевство незнания» Милдред Крэм — симпатично, романтично, талантливо.
Не сочинял; не курил.
В обед Лонг* и Стикман. После обеда в школе у Шарлевиль. Получил карточки на сахар. Первые продуктовые каточки.
Коррегидор пал. Р. А. Ф. бомбит Штутгарт после Любека, Ростока и Гамбурга. Без сомнения сильное впечатление на Германию. Если англичане продержатся. Народ может стать правительством?
Японцы входят в Индию. Англия и Америка — до сих пор только поражения, несмотря на оптимизм. Американское вооружение с американским размахом. Почувствуется, несомненно, к осени. Все сильнее впечатление, что война в течение года может закончиться — возможно, уже в ноябре; если русские до этих пор где-нибудь удержат фронт.
Этот комендантский час делает все несколько менее реальным, как некое стеклянное ожидание: я читаю, передвигаюсь, не работаю, сплю — все как-то отсутствующе, без сопротивления, без возмущения, просто принимая факт того, что мы не живем в Германии потому, что мыслим демократически и оказываемся заперты в этой демократии, поскольку мы выходцы из Германии.
Лилиан Хеллман «Детский час». Я бы на такое простое не мог бы решиться. С постоянно лгущим ребенком в качестве движущего момента.
Читал в стеклянной клетке*. Уподобляюсь старухе, которая одержимо читает. Вассерман «Маски Эрвина Райнера». Позвонил Джейн и Нэнси. С Бриггом. Днем прокатился с Рут Мартон по прежнему маршруту — бульвар Сансет. Обгорело лицо. Ездил в Европейский фонд кино*. Лисль Франк передала пятьсот долларов для нуждающихся писателей.
Русские вернулись в Крым, но отступили под Харьковом.
Вчера вечером ужинал с Рюшем. Рассказал о своем бегстве. Швейцарец. Июнь 1940 года в Бордо. С Лизой Картье. Транзитная виза через Испанию. Отклонился от курса, чтобы увидеть Мадрид. Контроль в поезде его задержал. Лиза К. вызволила его благодаря своим связям. Он также помог американцу с подобной судьбой. Оба, американец и Р., отправлены обратно. Поезд с беженцами: четыре дня без сна. Почти без еды. Один раз, когда поезд стоял, не могли пройти в ресторан; вход закрыт, так как там обедала великая герцогиня Люксембурга, тоже беженка. День на португальской границе. Кричащие люди. Ждал в Лиссабоне Лизу. Пароход в Нью-Йорк. Мексиканский консул продал фальшивую транзитную визу через Мексику. Сотни. Люди на корабле. В «Вера Круз» не были отпущены на берег. Пришлось вернуться. Супружеская пара совершила самоубийство. Пароход должен был загрузить уголь в Норфолке. Был из-за жалоб и исков против капитана задержан, пока Америка не разрешила беженцам сойти на берег. Среди них Лиза К. Теперь в Нью-Йорке. Без визы.
Р. самым скверным казалось, что он в этой массе людей на границе, где все с деньгами, все одинаковы, все безразлично, мог утратить свою индивидуальность, потеряться в каком-то лагере, сдаться.
Сегодня Лонг. Цены. Звонок Катерс. Получила вечернее платье, заказанное Пумой у Ирены. Поблагодарила. Возможно, Пума отреагировала на письмо и поделилась. Микки Латте.
Спал плохо. С некоторых пор. Шум рано утром. Вывоз мусора. Чувствителен к звукам. Днем с Рут Мартон ездили к океану. Вернулись. Немного поработал. Иногда тошнит от комендантского часа. Нельзя даже посмотреть кино.
Вечер. Конец этой войны может привести к мощному взлету литературы. Политическая
Материал. Осецкий. Диктатор. (Трилогия.)
Материал. Мальта. Пьеса.
Уже сейчас набросать. Быть готовым к этому. Кто еще не сдался, не исписался, должен стремиться к этому. Даже как беженец. Кто был в стороне. Если он только достаточно прочувствовал и меньше всего болтал.
Вчера вечером c поклонниками Зориной-Анханг*. Потом с Клементом. Сегодня днем ланч у Энн Уорнер. Сидели у бассейна. Энн — серые глаза, почти без зрачков, нежная, полная наркотической привлекательности, возбужденная, забывчивая, отсутствующая, импульсивная. Прелестная Джоан Фельдман в костюме цвета мимозы, мягкая в прикосновениях. Джон Гюнтер, писатель, грубый, высокий. Эльза Максвелл, подурневшая, похудевшая и постаревшая (вспомнил вечер в Каннах на террасе ее небольшого дома, один из последних европейских вечеров). Михаил Штранге. Мать Дайан Бэрримор. Эльзи Мендль с маленькими собачонками. Стравинский, пивший со мной самый старый коньяк. Артур и Нелла Рубинштейн. Все полно сердечной абсолютной бессвязности, лета и мира, некий оазис посреди пушек и конца света. Ирен Селзник, несколько меланхолическая.
Прими это, прими это, солдат, эти вечера, которые могут быть последними.
В одинадцать часов утра к Дагмар Годовски. Северский, русский, специалист по летному делу, — кого только нет. Ланч в саду. Пили водку. Людвиг и его жена. Она обижена, потому что я ни разу не позвонил, потом воспоминания о былых временах. Он до конца оставался обиженным. Только в машине смягчился. Бабетта Деваль*. Я был до восьми часов весьма пьян. Шведка Эриксон пила со мной. Мягко опустилась на газон и мирно заснула. Ее муж улыбался, не нашел в этом ничего особенного. Вальтер Дюранти разговаривал с дочерью Бернардины Фриц. В конце прекрасная Бабетта предо мной. Сидела в машине, синяя, прозрачная ночь, и вдруг, склонясь, быстрые слова, запах сена от волос. Дорога домой. Дома мать Хартвиг приготовила баранину с фасолью. На десерт пудинг. Поболтал с обеими. Поссорился с Зориной. Вечера, когда алкоголь начинает тяжело давить на затылок.
Вчера вечером. Бабетта. Бездыханное сближение. Отшатнувшееся как молния тело. Потом с Зориной в белых мехах, в рубинах к Оскару Хомолке. Празднование дня рождения. Брехт, Фейхтвангер. Собрались до комендантского часа. Верфель и его жена*. Жена, дикая блондинка, грубая, пьющая. Она уже свела в могилу Малера. Была с Гропиусом и Кокошкой, которые, кажется, избежали ее влияния. Верфелю не удалось. Мы напивались. Она высвистывала Верфеля, как собаку, кичилась этим; он откликался. Это меня обозлило, под парами водки я высказал ей свое мнение. Я наплевал на комендантский час. В какое-то время, поздно, я обнаружил себя с Гетценами* и Гомолкой. Домой. В ночном воздухе надо мной пары водки. Машину занесло на улице, понял, что не в порядке. Занесло даже за белую линию. Почти столкнулся с другой машиной, переднее крыло поцарапало покрышку. Проехал какой-то отрезок. Остановился. Кто-то ехал за мной следом. Дал ему свой номер. Сегодня утром появился Норманн Маннинг, владелец машины, с которой столкнулся. Пришел уже из полиции. Я обещал все уладить. Дал ему бутылку шампанского, коньяк и автобиографию для его дочери. Надеялся этим все решить. Еще не хватало — в комендантский час. Без водительских прав. Пьяный. Однако. Решил, больше не повторится. Истинно, не повторится! Лучше такси. Постепенно пришел в себя за день. Утром звонок. Назвалась Пумой. Позже позвонил уже пьяный сам, сказать ей, пусть прекратит это. Она ответила, что это была не она. Возможно. Может быть Бабетта, которой я вчера вечером, страдая, не позвонил. И теперь надо уже кончать с пьянством. Легкий прострел.
Звонил Циннер; спрашивал о дне рождения Бергнерса. Позвонила Зорина. Отказалась. Потом Бабетта с двумя ирландскими сеттерами. Один тут же сделал на полу кучу. Хорошие звери. И с ней хорошо.
Утром прочитал: Оснабрюк превращен в руины пятьюдесятьютысячами зажигательных бомб и двухтонными бомбами. Эрна и Эльфрида* там. Ничего не поделать. Думал о многом. Насколько больше должен был сделать для них и моего отца. Город, собор, зеленая церковь Катарины, стены, мельница, школы.
Полевые цветы и письмо с акварелью ее террасы от Эльги Людвиг. Ностальгия. К тому же ее стихи.
Вчера вечером приходили Катерс и Вис.
Иди дальше, сердце.
Иди дальше, солдат. Несмотря ни на что.
Вчера вечером Рут Альбу. Тонкая, красивая; когда опускает голову, милое лицо; когда она откидывает ее, прислушиваясь, вдруг становится жестче, старше, мудрее, как будто тысяча лет опыта, страданий и репрессий проходят сквозь нее, — невинность и страстность. Тридцатитрехлетнее дитя человеческое и ее испанско-еврейская прапрапрабабушка. Приехала жена человека по имени Моргенрот, с которым она жила. Хочет вернуть мужа. Муж кажется мягким. «И если это еще случится…»
Напомнила мне*, что я с ней сделал десять лет назад. Сделал и забыл об этом. Дурные дела. Не думаешь об этом, потому что не любил. Мне это аукнулось со стороны Пумы.
Легкая нервозность. Бабетта отвлекает меня от работы*. Как ей намекнуть на это? Осень. Перемены. Одиночество.
Битва за Сталинград. Молитва за осенний дождь, за снег. Первые павшие на Кавказе.
Все еще нет изменений. Только оборона. Бомбили Дюссельдорф. Наступление Роммеля в Египте провалилось.
Вчера после обеда Бабетта. Потом с Гарбо и Хаузером к Бэби Г. Р.* смотреть картины. Вечером холодно и серо, через серую мрачную зелень высоких деревьев один пошел домой. Около восьми Дагмар* с Гарольдом Юнгом, ассистентом вице-президента Уоллесом, Чарлз Марш, Вашингтон, друг Уоллеса, Ойген Лайонс, издатель журнала «Меркьюри» и какой-то русский пианист. Хотели меня увидеть. Пригласили меня в «Плэйерс» на ужин. В первый раз за многие месяцы в ресторане с людьми, вечером. Говорили о том, что я мог бы сделать в Вашингтоне. Марч разъяснял, как они представляют себе новый порядок: основанный на Христе, Конфуции, Будде. Вице-президент придерживается того же мнения. В «Плэйерсе» появился Северский. Молодой, огромный человек с добродушием великана, сухим юмором, поведал, что можно что-то познать в жизни только тогда, когда познакомишься с женщиной и недели через три проснешься где-то, не в силах вспомнить о своем бизнесе, офисе и т. д.
Цветная, пестрая картина. Мошенники, гомики, певички. Дагмар ревновала, когда появлялись другие девушки. Всюду удивленные лица, где я гордо появлялся, с одной стороны, как бы законно, без ведома и разрешения полиции, однако под протекторатом Юнга, с другой стороны, как сбежавший с уроков школьник. Я устал уже к трем или четырем. Около пяти домой. Обедал с Фрэнсис Кейн. Она выглядит усталой и несколько увядшей, подобно красивому цветку под палящим солнцем. После обеда позвонила Бабетта, которая не смогла вчера меня застать.
Драфтборд* спрашивал, могу ли я поехать в Нью-Йорк, — да, пожалуй. Парикмахер; костолом; Лонг; Гильберт с ортопедической растяжкой. После обеда Бабетта.
Вчера вечером работал*. Такое чувство, будто кость проглотил.
Милитаристские, милосердные, патриотические женщины. Маленькие актерки, как капитаны; глупые, как пробки, домохозяйки с важными лицами; приказы и т. д. Сотни различных мундиров. Мужчины вместо того, чтобы быть на фронте, моют посуду в фартуках в солдатских казармах, полные горячих патриотических чувств. Ярмарка тщеславия. Наша Пума среди них. Фрустрация находит себе выход: ВААК* и ВЕЙВЗ* — женские организации в армии и на флоте с полными воинскими званиями. Наконец, штатский Джонс стоит навытяжку перед своей женой, лейтенантом Джонс, которую он постоянно унижал.
Тихо веет осенний ветер по улицам, принося воспоминания о сборе винограда и зрелых ореховых деревьях.
Читаю рассказы Хемингуэя. Настоящий мастер.
Жизнь становится приятнее и все короче.
Вчера военный комитет и старый федеративный республиканский банк, дела почти сделаны. Жара. После обеда получил последнее разрешение в отделе полиции — могу ехать на вокзал и дальше к калифорнийской границе. Позже Бабетта. Несколько недель не спал с ней — не знаю, что она думает.
Днем катался на машине. Каньон Бенедикт. Голые горы; вдруг с высоты вид на Сан-Фернандо-Вэлли. Очень странный город, который напоминает о Швейцарии, Австрии. Проехал мимо бунгало в Беверли-Хиллз, Хилтс-авеню, 1050*, мимо тополей, которые с желто-бурой листвой стояли под шелковой синевой жаркого осеннего неба; мимо пустого проданного дома, дверь в который была открыта, и виднелась белая лестница. Думал о красном клубке собачьей жизни* без имен, о многих днях и ночах в ступоре и в блуждании в самом себе. Пума звонила днем, я не стал с ней разговаривать. Думал о годах жизни, снова промелькнувших мимо. Не так давно я должен был в воскресенье надевать в церковь шерстяные носки, они кусались, и уже так бесконечно давно мои собаки в последний раз лаяли в Порто-Ронко! Бледно смотрится будущее, лишь прошлое кажется жизнью — чем оно дальше, тем ярче и недостижимее становится. Ностальгия летит, как цапля. Будущее — черно-белое кино без желаний. Ностальгия, беловато-желтая, — это все, что остается. Мы — шелковичные черви, которым в коконе не суждено стать бабочками! Мы только ткем. Где-то далеко остается мягкий кокон прошлого, которое никогда не станет нашим, наше только «я», только это единственное «я», и каждое отлично от другого, даже если остается все тем же.
Видел в отделении полиции огромный цветной календарь. Какой-то ландшафт каньона с водопадом. Надпись: «Вечная красота!» Подпись: «Кладбище, крематорий». В центре великолепный ландшафт. Издание похоронного бюро и церковного погребального предприятия. Издают вполне невинно ежегодно такой календарь, чтобы вывешивать и испытывать от него радость.
День прекращения огня. Взят Оран. Бои в Касабланке. Дарлан взят в плен. Приказ Дарлана: прекратить сопротивление. Приказ Петена: продолжать борьбу. Приказ Гитлера французским колониальным войскам: продолжать борьбу. Немцы и итальянцы вошли в неоккупированную Францию. Подкрепление вылетело в Бизерт из Сардинии и Сицилии.
Несколько дней назад слушал речь Гитлера. Говорил о том, что он не отступит.
Вчера на всякий случай послал Долорес* цветы. К вечеру Наташа. Позже с Зальцем в кафе «Рояль», еврейская кухня. Рубленая печень, селедка, кошерная утка. Потом у него купил рисунок Дега. Танцовщица, уголь и немного пастель. В «Уи-паризьен». Ночной клуб с баром; милая мюраль* фон Ламотт, парижские улицы в стиле Утрилло. Луис Бромфилд. Джордж Хоукинс. Энн*… Ламотт, как апаш в свитере, белый платок вокруг шеи. Габриэль*. Публика. Лайори Холман, певица, низкий голос, широкие жесты, с Улцерном, на которого она жаловалась.
Благодаря Наташе узнаю многое о здешних французах. Все довольно драматично. Сент-Экзюпери, который мучился от того, что же делать, но не верил в де Голля. Для ветеранов эмиграции немного ребячливо. Напоминает Пуму с ее Габеном. Французская борьба — французская болтовня. Что случилось с ними и Францией? Война проиграна с наименьшими потерями. Это честь Франции? Об этом нечего говорить; надо что-то делать. Эти эмигранты одного года. Речь идет обо всем мире, а не о Франции. Но они видят только свое.
Сегодня ланч с Линдлеем и Сенери в университетском клубе. Говорили о рассказах* и о романе*. Звонила Наташа. Была растеряна. Собиралась в церковь поставить свечку. Больше нет свечей для жертвы; Бог не милосерден. Он скорее всего целеустремлен.
Время брать себя в руки. Единственный путь все это выдержать — работать. Твердо и собранно, без потерь. И потом начать. Для того что сейчас происходит, есть другие.
Молодые розы от Райнер. Возвещая лепестками все природное — сосуды с пыльцой и форма расцвета. Призывают: «Возьми меня». Никто не может этого сделать. Большая часовая стрелка Господа, который ничего не продает. Пухлые воскресные газеты. Целые книги. Воскресные полудни с ними на диване. След родины. Родина — это расслабление. Вечером с Петер в «21». Немного больше доверия. Бемельманс на другом берегу. Покинул свое общество и пришел к некому Марку. Рассказывал. В пьяном состоянии как-то в тридцать седьмом или тридцать восьмом в Мюнхене обругал компанию нацистов и их фюрера. Еще один человек сидел вместе с ним, ему незнакомый. Оба схвачены. Б., как американец, был отпущен, — неизвестный в концлагерь. Оба в тюрьме; Б. вспоминает большие ладони незнакомца, просунутые через решетку: «Я хочу еще есть». Он отдал ему свой чечевичный суп — это было последнее, что он о нем знает.
Русские прорвались под Сталинградом: пятнадцать тысяч немцев убито; тринадцать тысяч взято в плен. Если это правда, то это поворотный пункт. До этого как будто немцы не попадали в плен. Англичане перед Эль-Агейла; американцы перед Тунисом и Бизерте. Не решаешься в это верить. Но то, что они уже не могут как следует обороняться в Африке — значит, что они точно знают о грядущих наступлениях.
Вчера отнес первые двести страниц* Коллерсу. Цветы — белые, маленькие орхидеи — для Эстреллы. Вечером с Петер ужинал в «21». Позже звонил Наташе. Заехал за ней. В «Морокко». Болтали. Старая игра. Она не хочет верить в истории о реинкарнации. В Египте, раб и белая женщина, в России в 1812 торопливая встреча в Москве, французский офицер, молодая русская, которая потом увядает в огромном дворце с каким-то бородатым великаном, вспоминая иногда о том французе, который печально и одиноко умер под Березиной. «А теперь? Теперь наконец вместе?» Нет, только наполовину. Одна половина жизни. Полностью она осуществится в следующей реинкарнации. Мы, дети, будем расти по соседству. Мы будем играть в саду, где не сможем видеть друг друга, только слышать, так как забор слишком высокий. Я буду несколько лет перепрыгивать с ящика, на который я буду вставать, чтобы заглядывать через забор. Ты будешь разочарован, когда позже увидишь меня на улице, потому что тебе казалось, что я намного выше. Мы поженимся в семнадцать и двадцать четыре. Доживем до восьмидесяти и будем все еще любить друг друга.
Вечером ужинал с Петер в «Брюсселе». Владелец из Асконы. Великолепная копия Сезанна, пейзаж в Эстаке, в баре. Сразу домой. Петер рассказала историю блондина, еврея из Парижа. Его семья в Варшаве. Он выдавал себя с фальшивыми документами за арийца, француза. Нацисты ушли. Откликнулся на призыв сталелитейных заводов Мангейма, которые искали рабочих для Варшавы. Был принят. Работал несколько месяцев. Завел знакомства среди нацистов. Однажды ему удалось вместе с ними побывать в гетто. Так несколько раз. Месяцы. Наконец на одной из улиц. Какой-то дом. Странный дом — ему захотелось заглянуть внутрь. Сделал это. Увидел в квартире своих родителей уведомление: еврей Х, еврейки Y, Z — расстреляны по распоряжению такого-то… Произошло несколько дней назад. Работал дальше. Через восемь месяцев отпуск. В пломбированном вагоне через Германию. Париж. Бежал в неоккупированную Францию. Марсель. Пришел в американское консульство. С ним были фотографии преступлений в Варшаве. Его не приняли, не поверив. Он остался в Марселе. Пытался через Испанию сообщить о себе, чтобы бороться.
Молодой Эттингер здесь. Мать из Парижа отправил в Варшаву. Не хотел оставлять ее квартиру в Париже. Возможно, он был выдан какой-то старшей арийской возлюбленной Эттингера, которая приехала в Марсель посетить его, спала в его комнате, все перерыла, обнаружила, что он собирается жениться, угрожала ему. Когда он получил визу, состоялся семейный совет. Решение: он должен ехать, постараться, чтобы его невеста и семья могли последовать за ним. Рассказывал о евреях, которые торговали на черном рынке на руинах Варшавы, в Марселе.
Вчера заехал за Наташей. Обедали в «Шерри Незерленд». Сидели в комнате. Возникнет ли снова в этом городе нежно, пьяняще, незнакомо любовь, в котором по ночам из подземных катакомб поднимается дым, в котором убивают театральных критиков на Пятой авеню, в котором едва ли возможно выйти в сумерках на прогулку, возникнет ли она снова, когда уже умерла, похоронена, раздавлена под обломками? Возникнет ли она, когда мы, наконец, спали вместе в эти нежные часы два дня назад? Как чудесно, что это, чего так часто не хватает, может стать для человека всем, изменить образ мыслей, заставить чувствовать кожей.
Дома. На улице очень холодно. Вчера вечером звонок Джун Блейк. Симпатичная девушка-лифтерша. Около двенадцати. Поднялся. Кто-то послал ей коньяк. Болтали до трех. Потом не знал, как пройти так поздно мимо портье в гостинице. Остался. До полудня.
После обеда Наташа, немного загорелая, блаженная, на один час. Звонок Р. Зибер. Пума будет вечером с дочерью на радио. Бравый массовик-затейник перед ярмарочной лавкой. Передача: когда-то в гитлеровской Германии. Я теперь слушал по радио все передачи о войне. Тошнит от них. Как только что-то произойдет, это тут же передают мимы в радиобудке. Точно так же как в Голливуде мимы и продюсеры, которые это — еще теплое — перерабатывают под флагом патриотизма в бизнес. Как только где-то падет город, на его имени, еще полном крови и проклятия, ставят свой знак копирайта, чтобы конкуренты его у них не перехватили. Чтобы не убили.
Отвратительное замечание Клэр Бут об Уоллесе, «глобально» мысля, проявил чувства. Дерьмо эгоизма брызжет сквозь тонкое покрывало общей аварийной ситуации. — Ленд-лиз*, авиабазы, будущие авиалинии: в Англии строят слишком много истребителей, в Америке, напротив, бомбардировщиков, которые легко после войны можно будет переделать в транспортные самолеты. Ответная реакция Англии: английские авиабазы, которые сейчас используются Америкой, после войны больше не будут предоставляться Америке. Америка: больше не будет поставок по ленд-лизу. Милая склока, в то время как они почти не участвуют в войне, а русские тем временем сражаются и внимательно слушают. Какая еще будет война после войны! Какая жадность, жажда власти, жажда денег. И война, и возможная победа подвержены риску, уже есть препятствия, — звучат предупреждения в Англии и Америке об опасности русского наступления и победы.
Вчера вечером читал. Сборник Хемингуэя «Человек на войне». Немного снобистская идея и установка; писатель, который однажды побывал на войне и теперь говорит как знаток о танках, калибрах орудий и т. д. — представляя из себя то ли Клаузевица, то ли военного корреспондента для военного еженедельника. Читал «Семь столпов мудрости» Лоуренса, что превосходит всего воинственно надутого Хемингуэя.
Мечты: о драматических действиях. Кто-то объяснял мне, что каждое действующее лицо должно быть носителем какой-то идеи, которые потом должны сталкиваться друг с другом, друг друга прояснять или разрушать. Это показалось мне слишком простым. Таким простым, что я уточнил у других: не слышали ли они подобное — тогда каждый бы мог писать книги.
Этот Хе-мен-вздор — Хемингуэй — показывает границы, которых я не видел прежде. Которые теперь постепенно проясняются. И в частой жизни: охотник, спортсмен и т. п. Иначе у какого-нибудь Рембо — он никогда не писал новелл о своей жизни. Слишком много путешествий — это подозрительно. Ослабляет.
Ручей — много лет не видел уже ни одного. Ни одного родника. Никакой осени. Красного цвета.
Вечером учебная воздушная тревога. Серые громады домов в лунном свете, в потоке весенней ночи. Невидимые самолеты угрожают. Мир и покой учебной воздушной тревоги. Все движение остановлено. Мягкий свет сине-серой ночи. Тренировка смерти. Тишина.
Теплый день. Ранняя весна. Прогулялся по Пятой авеню и Мэдисон. После обеда Наташа. День рождения Р. Зибер. Позвонил ему. Ничего не послал. Странно для меня. Размышлял о себе.
Еще дома. Вечером читал. Сегодня Наташа. Размышлял о деньгах. Столько, сколько я трачу, я не смогу никогда заработать, если учитывать потребности Петер. Налоги слишком велики. Думал, война скоро закончится. Но кажется, что она затянется, по крайней мере, до конца 1944; если не дольше на Тихом океане.
Два часа ночи. Подо мной какая-то вечеринка. Американцы. Орут — и поют. Народ, который, веселясь, поет хором. Иногда часами. Громко. Не знают ничего другого.
Это самое простое. Тотчас гонит меня прочь. В этот момент они ревут над прерией.
Вчера поздно вечером у Людвига. Фердинанд Циннер с женой, Унру с женой. Унру читал главу из своего романа. Фантастично и визионерски, по-немецки. Страстно хотел признания. Кажется, что дела его идут очень плохо. Тяжелые времена, концентрационный лагерь, бегство во Францию. Никто не помог ему здесь, потому что он не еврей. Пошел с ними вместе в «Морокко». Позвонил Реве. Она пришла. Все ко мне. Пела. Людвиг заснул, поскольку не мог больше говорить. «Ройбенс». Доставил всех по домам. Далеко вверх по Гудзону. Перед этим высадил Реву*. Она упала, повредила колено. Вызвал врача. Доставил ее в пентхаус. Мужчина в купальном халате выскочил, извинился, исчез. Потом с Унру. Один обратно. Серая река с кораблями. Утро.
В воскресенье вечером к Верфелям. Райнхардты, Хюбш, Гинзбург, Кларисс Ротшильд, Джерей, Дарвас и др. Выпил снова бутылку, на этот раз с остальными, коньяк. Позже с Райнхардтами, Хюбшем, у которого был день рождения, Клариссой к Кабаху. Несколько пьян. Не помнил о том, как отвез домой Реву. Один в «Ройбенс». Там поужинал с Артуром Лессером и его женой. Потом шофер такси Эйб. Пришлось ему представиться агентом ФБР. Наконец он отвез меня к какой-то даме в черном бархате по имени Би. Престарелая мадам. Позвонила. Я уже почти спал. Приехала девушка Тони, наполовину креолка, которую я принял за еврейку. Тем временем Би заварила кофе. Я лежал мирно и дремал. Обе дамы, каждая на своей постели, сидели друг напротив друга, пили кофе и обсуждали мировые события с точки зрения женщин и секса. Би была весьма элегична, ее мечта — заведение с зеркалами, мебелью, хорошими клиентами, солидное, буржуазное и шикарное. Сквозь дыры в занавесках и жалюзи пробивалось сияющее утро.
Вчера вечером с Петер в «21». Хенрид, сияющий, успех. Франц Лэнг, Мильтон Берл. Сквозь холодный, пронзительный ветер домой.
Вчера в душный полдень в Центральном парке. Спал, проснулся с воспалением глазного нерва. С пяти до поздней ночи таблетки, порошки от доктора Брандта, из которых двух должно было хватить от всего; принял шесть и анацин — не помогло. Постепенно я становился все бледнее и бледнее, с посиневшими губами и посиневшими ногтями. Ночью позвонила Наташа. Она начинает понемногу сходить с ума от того, какой я потухший, ленивый, считая всех и ее доступными, не прилагаю никаких усилий и т. д. Ей хочется русской драмы. Я сказал ей, что будет лучше, если мы прекратим разговор — иначе все приведет к повторению и агонии. Если она этого хочет, хорошо. У меня другие намерения; я хотел бы пережить это время с наименьшими усилиями, чтобы сберечь нервы для грядущих лет. Моя пустая жизнь кажется мне лучше, чем ее наполненная социальная, которая может сделать меня бесплодным. Кое-чему научившись от Лупе, повторил: лучше закончить, чем ходить вокруг да около.
Сегодня днем осторожно открыл глаза. Вроде бы стало лучше. Зальц пришел с каким-то ранним Сезанном; время и место гравюры, которая висит в Мюнхене. Очень ясная, точная, крепкая, сильная и абсолютно модернистская: затем пошли Дерен, Матисс.
Послал «Песни висельника» Харринга и нового американского поэта, Джорджа Смидли Смита. Вроде Лорки, цветистый, живой, немного напоминающий Бенна, у которого я читал стихи и нелепую апологию* своего отношения к национал-социализму. Нелепые и боязливые. Хрустальный цветок сердца.
Вечером с Клементом к Романовым. Свиная отбивная с яблоками. Вальтер и Лизль Райш, Премингер — по-прежнему сердечные. Корда заказал несколько великолепных сигар. Орсон Уэллс с Ритой Хейворт, своей новой женой, — Орсон весьма пьян и громогласен. Чаплин и его новая жена, Уна О’Нил, очень влюблен, почти до судорог, переживал, стоило девушке отпустить его руку. Ей восемнадцать, ему пятьдесят четыре. Пылкие, счастливые.
Жалкое существование Отто Клемента. Я пытался быть милым. Он сам виноват со своим подхалимством, ложью, ленью и т. д. Никакого проку. Эти звезды вокруг, эти попытки панибратства, эта навязчивость людям, которые едва его замечают.
Неаполь горит. В первый раз бомбили Венецию. Ганновер бомбят. Русские под Смоленском. Союзники в пятнадцати милях от Неаполя. Муссолини где-то в Южной Германии. Не хочется видеть это; кажется, что так все быстрее пройдет.
Ведение войны союзниками: только наверняка, потому часто упускается возможность.
Вечером ужинал с Эрихом, Бине Гольдшмидт-Ротшильдом и Дорис Штайн. Позже в «Пикфейр». Доклад капитана Винклера: четыре года концлагеря. Спокойно и, видимо, правда. Хедда Хоппер потребовала показать свои шрамы. Продемонстрировал любопытным в ванной комнате. Затем продавались книги, пили пунш и пиво.
Отвратительно происходящее в Германии. А также то, что человек, над которым чудовищно издевались, читает доклад в Голливуде на чем-то вроде вечеринки.
Сегодня вечером с Райнер в ее доме. Сидели на террасе. Тот дом, в который я часто провожал Гарбо. Воздух. Вид.
Вечером Харринга. Принес стихи Бенна. Болтали.
Письмо от Наташи. Упрекает, что редко отвечаю.
Ничего нет от Сандры*.
В шесть часов вечера в «Свайенти» на коктейле. Ужин с Эльзи Мендль. Последняя бутылка коньяка от Чарлза*. Принес им бутылку водки. Обратно на машине, которая наконец оказалась свободной. Перед отелем милая Джун Винсент и Билли Гольдшмидт-Ротшильд. Взял обоих в «Мокамбо». На прощание выпили шампанского. Встретил Хеди Ламарр и Джона Лодера. Долго сидели и болтали. Билли Г. Р. доставил меня домой. Перед отелем две девушки и мужчина. Ждали такси. Я предложил подвести их. Мужчина не был знаком с девушками. Одна из них простужена, замерзла. Собирались в турецкую баню. Предлагали мне тоже пойти с ними. Есть такое ночью. Ла Синега. Было действительно открыто. Голубой швейцарец-массажист из Роршаха. Девушки потащили меня тоже в парную. Пошел. Пар. Вдвоем делали массаж. Я читал швейцарские газеты. Отвез их домой. Последняя позвала меня к себе, пить с ней коньяк. Я оплатил массаж — хотела взять реванш. Пошел. Она захотела. Я дал ей последние двадцать долларов и отказался. Пусть поймет, что не все должно преследовать цель, но и не очень этому доверяет. Она спросила, не останусь ли я, если она не возьмет эти деньги. Как это ее задело. Остался в итоге. Около восьми часов в отель. Роза собирает мои вещи. Чемоданы готовы. Вечером ужинал с Луизой Райнер. Перед этим в последний раз у Верфелей. Он все еще в постели.
На следующее утро упаковал остальное. В двенадцать часов с Клементом на вокзал. Чиф. С Эрихом Г. Ротшильдом. Играл в поезде в джин-рамми. Выиграл тридцать восемь долларов. Он с жутким насморком. Ландшафт, золотой, красный. Осень, грусть, лес, родина, чужбина. В спешке пара минут пересадка в Чикаго. Утром одиннадцатого около одиннадцати часов в Нью-Йорке. Петер у поезда. Кейпхарт в апартаментах. Симпатично, но спальня выходит на школьный двор. Только сейчас заметил.
Вечером Наташа. Неохотно. Посидели. Поужинали. Почти без мыслей. Несколько удивленно и отчужденно. Вечером была Сандра. Хотела прийти ночью. Солгал, что мне нужно поужинать с налоговым экспертом. Поздно ночью позвонила. Она слышала, что я приехал на день раньше и ужинал с Пат Майлес. Не пришла. Позвонила вчера днем. Пришла вечером. После обеда Наташа. (Как все дальше пойдет, Бог знает!) С Сандрой ужинал здесь. Голая под покрывалом из викуньи. Распивали бутылку виски до шести утра. Она все еще спит, четыре часа пополудни. Забавный эпизод: я не мог днем выйти из спальни. Прилип к дверной краске. Хотел, чтобы меня освободили.
Третьего вечером ужинал у Джоржа Куэваса. В театр. Мэри Мартин. Дерьмо. Но распродано, как и все на Бродвее. Война. Позже в «Вальдорф». Милая танцовщица Милада.
Четвертого вечером Наташа. Нет, Сандра. Немного печальна. Доставил ее в полночь домой. Еще раз позвонил. Чувствовал, она ждет. Вовсе нет, все, как обычно, была смущена, что не смогла сказать пару нужных слов, о чем сообщила по телефону.
Вчера вечером Наташа. Неудобство. Лежала на софе, довольная, бледная, тонкая и внимательная. Перед этим посетил Сандру; очень мила, среди чемоданов и беспорядка. Собирает вещи.
Усталость. Отравление никотином или чем-то еще. Хочется покоя. Вечером у Зальца. Пастель Мадам Шарпантье. Купил.
Русские взяли Киев.
Мимолетные дни. Почти каждый день Наташа. Вечера, вечера. Пару раз Ноэл Кауард. Один вечер с Миллисент Херст. Гарбо в вечернем платье — прекрасна. Один вечер у Нейлы* с Клифтоном Уэббом, Глория Суонсон, Граци Мур. Закончили поздно. Ройбенс заявила: ее муж хочет, чтобы она завела себе любовника, при прощании назвала мне его имя. Она слишком толста.
На Рождество от Наташи амулет, носить ежедневно. Ей — пару браслетов. Для Петер радиограммофон. Какая-то вечеринка. Наташа в вечернем платье, черный верх, как жакет, золотая юбка. Позже с ней еще раз туда.
Флу в Нью-Йорке. Затонул линкор Шарнхорст. В Святки бомбили Берлин.
Приехала Пума. Видел ее в «Морокко» в черном, в большой шляпе со своим Габеном, наконец в мундире. Хорошая сцена для скандала.
Читал Конрада Фердинанда Майера. Распаковал книги. И наконец чемоданы. Тоскую по Порто-Ронко. Верфель болен, новый сердечный приступ. Дагмар выздоровела после пневмонии.
Вечер с Наташей. Немного сдержанности. Больше. Остров, оглушенный прибоями, над которым тихо стоит небо, забыв о времени.
Картины. Один Сезанн у Зальца. Ковры из Китая, суньский фарфор. Мир (баланс), который сохранился только в искусстве. Один Коро с серебристым небом больше, чем когда-то прежде: ностальгия, бегство, печаль, замок и надежда. Не бежать прочь, но и не плыть по течению, оставаться внимательным, смотреть, но не понимать. Вдвойне любить то, что противится. Если рушатся лавины, бессмысленно рушиться вмести с ними или пытаться их удержать. Оставаться крепким, чтобы потом помогать в раскопках, изуродованное, обгоревшее лицо жизни — что? Изображать? Помочь исцелить? Ничего, кроме как очищать от обломков и крови.
Луга. Идеи. Солдат, который снова хочет стать человеком.
Сила воображения. Купание в крови, которую не видишь. Шутки в газетах по поводу погибших — только потому, что они относятся к другим нациям, одно и то же по всему миру. Звезды кино, которые гордо показывают, как память, револьверы, отобранные у почитателей мертвых японцев. Сплетники-колумнисты с радостью пишут, что привлеченные кинозвезды обещали им доставить черепа японцев. Родители пяти утонувших на том же корабле детей — Салливан, который продает права Голливуду. Кинодивы, которые украшают бомбы лозунгами. Радиокомментаторы, начинающие со слов: «Русский медведь…»
Ночь без звука. Холодно и высоко.
Ясные дни. Пахнет весной. Редко покидал отель. Вечером почти всегда Наташа. Немного прогулок. Легкая головная боль. Костолом Арли. Маргот Опель вернулась из Майами и концлагеря. Фриц поседел. Еще там, в еврейском лагере. Пума в Нью-Йорке. Готова идти на фронт — фронтовые шоу. Звонила несколько раз. Нет желания с ней говорить. Все фальшиво. Премьера Верфеля «Якобовски и полковник». Иногда тошнотворное настроение. Успех. Луиза Райнер вернулась из Италии.
Жизнь в себе. Ожидать. Читать. Работать.
Русские на румынской границе. Союзники после усиленной бомбардировки все еще сражаются за Монте-Кассино. Днем и ночью авиационные налеты на Германию. Сомнительно, что откроют второй фронт в этом году. Сталин — единственный, кто признал режим Бадольо в Италии. Загадка, почему.
Девушки с обложек журналов, мальчики с обложек, одичание девочек-подростков, послевоенные планировщики, которые едва ли знают, является ли Мюнхен портовым городом, журналисты, которые хотят делать мировую историю, убийство Лонергана*, сделавшее юстицию фарсом, налоговые формуляры к 15.03, которые даже иной эксперт не в силах понять, алчность, болтовня, отголоски разрушения мира. Вынырнувшие из героизма, жертвенности, гибели — вечная коррупция, политиканство, эгоизм, нетерпимость, глупость, вечное, неистребимое.
Грэфенберг вернул пятьсот долларов. Тюльпаны. Ночью дождь, вокруг фонарей. Музыка. Книги.
Словесный потоп. Столетие невоплощенных идей. Столетие мыслей, подобных зеленым яблокам, сорванных недозрелыми, украденных, распятых. Предательство слов. Мысли, самые лучшие, распяты на кресте самых дешевых слов.
Демократия слова, насильственно превращенная в демагогию. Все надо доказать. Все надо окрасить. О тайна, о восковая почва молчания.
Русские взяли Минск. Двести километров до Восточной Пруссии.
Почти все время дома. Медленно работаю* дальше. Читаю. Жара. Грозы. Прохлада. Жара. Наташа несколько дней за городом. Вчера вернулась. Жара. Вечером здесь. Обеспокоена, что я следую за правительственно-стратегической службой*. Вчера звонили Пирсоны. Хотят сейчас, чтобы я приехал к ним на три месяца. Увижу его сегодня.
Один вечер с Би Коул. Гнездо бандерши. У всех бандерш хватает здравого смысла. Один вечер у Бенацки. Должен был заплатить тридцать восемь тысяч франков за свой дом в Швейцарии. Почти невероятно — прощай Порто-Ронко.
Четвертого июля несколько часов в музее «Метрополитен». Египет. Картины. Вермеер. Несколько подлинников Рембрандта. Два вечера у Петер.
Тревожная неделя. Покушение на Гитлера. Четверг. Полковник фон Штауффенберг с офицерами. Неудачное. Предположительно, заговор армейских офицеров. Германия закрыта. Гиммлер — верховный шеф «домашнего фронта». Кровавая баня. Согласно немецкому радио, застрелен генерал-полковник Людвиг Бек. Остальные казнены. Слухи о пытках, волнениях в СС и армии, казнях генералов и т. д. Чувствуется напряжение, вызванное последними известиями, с которым, несмотря на все усилия, приходится постоянно жить.
Русские под Люблином и Брест-Литовском. Взята Пиза. Каен, наконец, во Франции.
Наташа уехала в пятницу в Саутгемптон с миллионером Роджерсом. Вернулись Зальцы. Работаю над своей книгой*.
Можно учиться у ковров, картин, произведений искусства, музыки, художников: самое важное — это авторитет (от знания к воплощению), ясность, пропорция.
Литтауэр вернулся из Англии, солдатчина. Вчера днем Фрэнсис Кейн. Милая, стремительная, остроумная, в то же время несколько не хватает образования — весьма не редкое сочетание. Вечером у Петер. Зальц, который ходит в баню, чтобы изучать людей. «Сегодня говорил со Стеттиниусом*», — с гордостью сообщает он. В голом виде все кажется проще.
Предвыборная суета. Безо всякого стыда. Скорая смерть Рузвельта — любимый аргумент республиканцев.
Ничто не меняется. Этот класс, который уже приговорен к закату, буржуазный, консервативный, реакционный, не видит грозных знаков. Сотни статей о послевоенной Германии. Ни одной о послевоенной Америке. Война только отодвинула противоречия между трудом и капиталом — она идет с 1918 года.
С Аланом Марпле из «Колльерса» обсудил новую книгу*. Солдат, который возвращается домой. Один вечер у Петер. Начала новую картину. Два вечера с Наташей. Позавчера с ней. Она уехала. Попрощались. Я к Зальцу. До семи пили коньяк. Пришел неожиданно.
Наташа позвонила вчера днем. Потом я к вечеру позвонил ей. Как обычно, ей противно. Я с ней не согласен. Я не могу допустить, чтобы ей было «противно», или, по крайней мере, давать ей для этого повод. «Противно», потому что я время от времени пью (меньше, чем раньше), что я сплю после обеда, что я недостаточно работаю, предположительно стал слишком толстым (не толще, чем два года назад) и т. д. Слишком много жалуется.
Послал ей сегодня цветы и кость для таксы. Это так и есть, но она должна все время на меня ворчать. Когда-то я этого уже достаточно наслушался. Скверно, если я стану обращать на это внимание, хитрить, увертываться и т. д. И так я уже достаточно изменился. Если я и дальше буду к этому стремиться, то уж точно не потому, что кто-то вечно брюзжит.
Лупе прошлой ночью покончила с собой.
Вероятно, из-за несчастной любви и беременности от какого-то французского актера. Ей было тридцать четыре года. Фотографии в газетах. Вечером Дагмар сообщила мне об этом по телефону. Поехал к Бергнер.
Нечего сказать. Она была так полна жизни.
Печально.
Ночью из Голливуда позвонила Рут Мартон.
В газетах описывали спальню Лупе, постель, голубую пижаму. Один из полицейских: «Она выглядела такой маленькой в этой огромной кровати, что мы подумали сначала, будто это рыжеволосая кукла».
Последние слова, произнесенные Лупе Эстель Тэйлор, которая была у нее до половины четвертого ночи и просила проводить до машины, потому что боялась выходить одна ночью: «Я не знаю, чего ты боишься. Я совершенно спокойна, зная, что единственное, чего мне стоит бояться, это жизнь».
Рейнский фронт прорван. Дармштадт, Ашаффенбург взяты. Союзники под Франкфуртом. Возможно, уже под Вюрцбургом.
Снова скандал с Наташей. В воскресенье, когда она пришла. Откуда она это выкопала. Я якобы сказал вечером по телефону, что война может продлиться до осени. Да, сказал — из пессимистической осторожности, надеясь совсем на другое. Она из этого решила, что я был и остаюсь немцем, который вечно повторяет, как хорошо немцы сражаются. Типичная заносчивость и высокомерие. Радио тем временем: бомбы, Оснабрюк еще горит. Я действительно редко об этом говорил, но я иногда думаю о моей семье в Оснабрюке. Она: «Я уже несколько месяцев назад говорила то же самое». Я: «Черт возьми». Я повторил это снова, потому что услышал об этом по радио. Она устраивает цирк из-за своего больного щенка, ревет, а я даже не имею права. Она извиняется за моего отца, потому что он моя родня, пусть он немец, но ведь немцы столько всего натворили и т. д. Отвратительно. Надо быть осторожнее по телефону, «я не хочу повторять» — этого было бы достаточно. Настоящая, наглая атака, бог знает, по какой причине. При этом, как всегда, будто я сам не помню, что говорил, несу бессмыслицу и т. п. Совершенная ясность, ясность ума — это возможно, стоит только захотеть. Тошнит от этого.
Подтверждаю: «Да, я такой». Понимаю, к чему она ведет. Хочет все разрушить. Она вспоминает только плохое. Ничего другого. Копит обиды. Она никогда не намеревалась жить со мной. Она: «Мы слишком разные. Мы способны только на увлечение» и прочая чепуха.
Глупо в сотый раз упрекать меня за то, что я немец. Бессмысленно объяснять этой козе, что тебе и так хватает забот по борьбе со своими комплексами.
Пусть идет к своим педерастам.
Берлин в окружении. Битвы под землей (туннели подземки), на земле и над землей. Штеттин пал. Регенсбург. Освобождены лагеря военнопленных и концентрационные лагеря. Страшные снимки*. Тысячи умерших от голода. Бухенвальд, Бельзен, Эрла. Люди заперты и заживо сожжены, брошены умирать. Народ поэтов и мыслителей, каким он некогда был, — теперь народ мучителей, убийц. Комендант лагеря Бельзен, Кремер*: «Только около тысячи умирали ежемесячно».
Утром звонил Зальц. Сдача Германии. Радио. Дождь бумаг из государственных зданий. В полдень: еще не официально. Россия еще не согласна.
Ясный, свежий день. В смятении; скорее в снятии напряжения, чем в нагнетании.
Работал*. Медленно. Несколько дней без жары. Сегодня дождь, прохлада. Прохлада в отношениях и с Наташей. Почти как всегда перед днем рождения. Забастовка СМИ.
Умер Бруно Франк. Сердце. Хотел вчера к Стюарту. Тоже сердце.
Текущие дни. Признания. Без страсти нельзя сделать ничего важного. Найти ее снова. Не любовь. Страсть.
Читал книгу Аннемари*. Обнаружил ее большой талант. Должен был ей об этом сказать, когда она еще была жива.
Телеграмма от Файльхен. Получила посылки с продуктами.
Петер подарила мне книгу Йерке о коврах. Наташа — нож для писем из яшмы.
Н.З.Ф.Б.П. для военнопленных* опубликован. «Фишер» пытался хитрить.
Уже в июле: атомная бомба. Япония прекратила войну. Американцы высадились в Японии. Мир.
Вчера: попытка самоубийства Того.
День перемирия: гудящие машины. Шум детских пищалок. Вспоминаю идиотский карнавал. Возможно и такое: люди, стоящие на коленях вдоль дороги, в сквере у банка, в церквях.
Отменено рационирование керосина и т. п. Потсдамская конференция и т. п. Германия оккупирована. Мало известий. Противоречия.
Книга сдана*. Начинаю с «Колльерсом».
Новая книга*.
Неурядицы с налогами. Требуют налоги от 1929. Может оказаться очень много. Целый вечер просидел с налоговым агентом Мильтоном Капланом. Еврейский Новый год через два дня у родителей его жены. Вряд ли поможет.
Прохладное лето. Часто дождь. Жаркий сентябрь.
Умер Верфель. Сердечный приступ.
Письмо из Швейцарии. Марианна Файльхенфельдт. Дом, Йозеф* и Роза еще там. И одна собака по кличке Шпац.
Пустота и усталость после долгого напряжения войны.
Несколько недель с Наташей, счастлива, без выходок. Простая жизнь. Чаще всего здесь, иногда на вечеринках, где она внезапно кажется очень далекой; элегантная, гибкая, очень красивая.
21-го вышла из печати*. Смешанная критика.
Письма от Файльхен, Розы. Дом стоит, сад, кажется, в порядке, все очень заросло. Проблемы с деньгами. Налоги и т. д. Несколько лет в Европе ничего не платили. Попытался продать акции в Цюрихе. Невозможно — деньги немцев заблокированы на этот раз Объединенными нациями, которые ищут деньги нацистов. Как часто уже мои деньги оказываются заблокированными! Сообщение из гаража в Париже: машина еще там, нацисты ее не захватили. Но надо заплатить за шесть лет стоянки в гараже, трудности с таможенными лицензиями и т. д.
Уплатил шетьдесят тысяч долларов налогов за 1945 — лишь предварительная выплата. Не важно, сколько зарабатываешь — остается мало. За исключением биржевых спекулянтов, которые платят двадцать пять процентов.
Зима перемежается теплыми деньками. Сегодня почти май. Несколько недель подряд головные боли. Дважды в неделю врач с тремя шприцами и короткие волны*. Много интервью*, подготовленные книжным месячным клубом. Радарный контакт с Луной. Двести тридцать восемь тысяч миль за две с половиной секунды. Всюду стачки; в данный момент упаковщики мяса и стальная индустрия. Акции растут. Слухи об инфляции.
Сегодня в иммиграционном департаменте с Петер, Максом и Гретой Лион в качестве свидетелей. Заполнили бумаги. Много отказов и долгого ожидания. Милый человек, Сидни Фишер, который нас принял. Позже эксперт, который заявил, что он ценит мою книгу: «Год рождения 1902» (которую написал Глезер). Я не стал отказываться.
Ничего не писал все эти месяцы. Много времени провожу у адвокатов. Налоги, контракты и т. д.
Часто с Наташей.
Письма от Файльхен. Первые известия из Германии. Несколько дней назад от моей сестры Эрны. Живет недалеко от Лейпцига, одна. Муж в плену*. Мой отец, кажется, еще жив. Она видела его в 1944. Его жена, душевнобольная, тогда как раз совершила самоубийство. В 1943 моя сестра Эльфрида* из-за антигосударственного высказывания арестована, приговорена Народным судом, в декабре того же года казнена.
Вчера вечером супруги Зуссман. Рассказывали о концентрационных лагерях в Голландии и Бельзене. Ожидал деталей для книги*. Не услышал ничего, чего бы я ни знал. Были в обменном лагере Бельзене, не в политическом.
Один вечер с Наташей. Еще один с Циннером и Хомолкой, который в воскресенье уехал в Лондон на «Куин Мэри» (впервые в белой униформе вместо серой военного времени). Перед этим вечер с ним. Говорили о его разводе. Резко высказался против финансового регулирования.
Первый вариант книги* почти готов.
Письма от отца. Получил деньги и посылки. Он отправил одну из них моей сестре*, оценив в фунт (лишь столько разрешено) в русскую зону. Слава Богу. Во всяком случае, у него теперь есть деньги, еда, табак, даже трубка (от американца Т. Клейна, через которого он получил деньги и посылки). Другие посылки отсюда и через Швейцарию тоже получены.
Ссора с Наташей. Моя вина. Обедал несколько дней назад с Дэвидом Льюисом. Пошли к нему за рукописью. Угостил хорошим виски. Я крепко выпил. Был зверски пьян. Еще больше опьянел на улице. Пошел с ним и Чарли Эйнфелдом на вечеринку к Шакене. Без приглашения. Был точно сильно пьян. Вспоминаю с трудом. Тельма Фой и другие. Наташа. Говорила, это я еще помню, с Бойером, с которым у нее когда-то была связь. Французская. Разозлила меня. Отошел от нее в другую сторону. Остался, хотя видел, что она уходит. Все равно ничего бы уже не подействовало. Она была, я думаю, взбешена. Позвонил ей на следующий день. Она: «Можешь гордиться собой. Надеюсь, Тельма Фой получит тебя. Не звони мне больше». И повесила трубку.
Ее мнение относительно Тельмы не совсем верно. Вовсе не по мне преследовать ее. То, что я напился, это уже скверно. Этого не должно было произойти. Но произошло. Что делать? Пока ничего не сделал. Так лучше. Мой гороскоп показывает плохой период между десятым и двадцать пятым ноября. В то время у меня была ссора с Петер, потому что я не пригласил ее после театра, и она осталась одна. Я не мог сделать этого, потому что был приглашен один; никто не знал, что я могу прийти с Петер. Так я хотел сделать ей приятное — а получилось наоборот. Ссора с Наташей и менее серьезная с обиженной Альмой Верфель. Достаточно.
Не знаю, как быть с Наташей. Она утверждала, что наши отношения катятся вниз. (Я работаю.) И мне всегда казалось, что она все время ждет катастрофы. Незадолго до этого между нами состоялся неприятный спор, в котором я был скорее прав. Странная любовь: она ищет и ищет недостатки. Пора рвать. Я не верю, что наши отношения можно изменить. Она на это надеется. Ненавидит свою привязанность. Всегда была настроена против меня. Дело не только в последнем инциденте. Подобное происходит уже давно. Внутреннее напряжение. Чувствует, что мы слишком разные. Я вовсе не социальное существо. Я что-то другое, что всегда прорывается, снова и снова. Некоторый снобизм по отношению к женщине, которую я люблю. Хотел бы, чтобы она была особенной. Каждый раз, когда я работаю, со мной случается что-нибудь подобное. Странно, так сказано в моем гороскопе. Не могу совместить и то, и другое. Жаль.
Не вижу вариантов. Не могу обещать, что этого больше не повторится, я же не школьник. И не могу оттягивать наш разрыв. Если я буду их насильно удерживать, ничего хорошего не получится. Это будет еще одним камнем в мой огород со стороны Н.* Маловероятно, что все можно исправить. Это указано и в моем гороскопе — в такие моменты человек должен исключить себя из жизни.
Жаль. Очень многое теряет свое значение, если исключить одно. Наши отношения были прекрасны. Они дарили тепло и легкость.
Должен принять это. Быть может, лучше, если мы несколько дней не будем видеться. Быть может.
А быть может, это уже не имеет значения.
Первый вариант второй книги* готов. В июне умерла сестра Петер, Эдит. Наташа два месяца была в Европе. Мой отец поправился на девятнадцать фунтов, собирается в Швейцарию. Я сам бывал пьян чаще, чем мне хотелось бы, но работал. Каждая книга около пятисот-шестисот рукописных страниц.
В начале июля прошло новое слушание по делу о получении гражданства*. Вопросы по поводу нацизма, коммунизма, принадлежности к ним, не нарушал ли комендантский час, почему живу раздельно с Петер и по поводу Марлен. В свои сорок девять лет я должен отвечать на подобные вопросы.
Надеюсь, Петер в какой-то мере довольна.
Жаркие дни. Влажно, душно. Плохо сплю. Хочется в Европу.
Наташа провела почти неделю в Фэрфилде.
Едва закончил рукопись*, как всплыли налоговые дела сорок пятого года. Никакого покоя.
Вечер с Тойбергами. Уже несколько месяцев часто встречаюсь с ними. Впервые после войны пил в Нью-Йорке пильзенское пиво. Не такое вкусное, как ожидал. Типично, так, видимо, со всем. Ничто не может быть таким, как прежде. Не только мы, но и оно изменилось.
Два вечера с Наташей. Свободно, легко, без напряжения.
Читал Гете. «Сладкая жизнь — радостная привычка существования и деятельности». (Эгмонт.) Теплые дни. После полудня встреча с Флориссантом Шиндлером, карликом с окладистой бородой, из Женевы, время продавать золото*. В гостях.
Делал уборку, как всегда после завершения рукописи. Хочется в Порто-Ронко. Но чем заняться вечерами? Такими многими.
Здесь никогда не испытывал уверенности. В Европе было немного лучше, только немного. Все время ожидали нацистов, но порой страх отступал. Здесь никогда нет уверенности. Все время что-то случается. Налоги, что-то еще. К тому же нет возможности достойно зарабатывать. Для Петер, для себя, для моего отца, для Эрны, для дома в Швейцарии — большая часть денег потрачена. Не важно, сколько заработал, налоги так высоки, что ничего не остается. Приходится откладывать. Я это делаю с сорокового года. И остается все меньше.
«Сладкая жизнь — радостная».
Только что приходила Марлен, чтобы попрощаться. Трогательная. Эти прощания нечто большее, чем прежде; каждый раз тяжелее, ибо теперь это еще и прощание с красотой и молодостью. С каждым годом теряется все больше. Навсегда. Медленный закат. Приходишь постепенно в тот возраст, когда нечто прекрасное в тебе стареет, и тогда в испуге спрашиваешь себя: ты готов выдержать это, когда все вокруг начинает умирать? Так ушли многие: тиран из Лаго*, Лупе и другие. Ты готов к этому? Все будет голо и безутешно. Мало нового появится, а то, что придет, уже не будет таким, как прежде. Надо держаться вместе, пока это возможно.
Клемент здесь. Переговоры о его делах. Даже по отношению к нему стал мягче.
Наташа снова меньше доверяет мне. Она права. Хотел бы, чтобы это было не так.
Не работал. Слишком много адвокатов. Мой отец все еще в Германии*. Выездную визу, кажется, придется ждать долго.
Ясный ноябрьский день. Молчание, раздумье, мягкая безутешность.
Итальянские выборы. Коммунисты — 30 %; правительственные партии — 48 %. Вышел фильм «Т. А.»*. Жуткая критика. Несколько раз встречались с Бергман и Бойером. Цирк с обоими, критика Бойера.
Пытаюсь наладит контакты с Европой и т. д.
Вечера с Н. Хорошо. Некоторая паника перед дорогой.
Книгу* начал с начала, еще раз. Видимо, лучше работать в Европе. Ближе.
Двенадцатого отбыл на «Америке». Петер подвезла меня. Марга* тоже здесь. Бутылка «Мартеля» от Карла Инвальда; сигары от д’Амата и мисс Валуа; от Наташи сирень, которая продержалась во время всего путешествия. Очень теплый день. Кивки. Замкнутость. Фронт воды. Море. Люсьен Бойер на борту. Восемнадцатого — Коб, который я проспал; девятнадцатого — Саутгемптон; побережье Англии; затем побережье Франции. Лоцманское судно. Яснейшее небо. Гавр. Скалы. Разрушенные здания. Через полтора часа поезд. Ландшафт после долгого полудня. Золото. Цветущие яблони. Свет. Пастбища. Склоны. Старые деревни. Коровы. Лошади в вечернем свете. Камни. Оазисы. Блочные дома. Разрушенные фабрики. Руки вечера. Ужин в вагоне-ресторане с новым хлебом, с первыми вишнями. Вокзал Сен-Лазар. Пандемониум. Зальц очень помог. Чемоданы и пр. Такси. По улицам. Укромные местечки, бистро. Другие огни. Другие пространства. Отель. С Зальцами к «Фуке». Прохладный майский вечер. Пили розовое вино в «Плаза Атене». Слышал, что «Элизабет» прибыла ночью. Позвонил. Застал Наташу. Переехали к ней. Там попрощались с Антонио, Денизой Бурде и Ш. Бестегю. Поужинали. Выпили бутылку вина. Довольно пьян; но говорил с Наташей, что гораздо тяжелее. Позже один в «Шахерезаде». Там никого. Прежние официанты мертвы. Еще в одном кафе. Потом кое-как добрался домой.
На следующий день после обеда к Наташе. Она распаковывала вещи. Легкий час. Потом на улицу. Покупали вещи. Вечером с ней ужинали у Вефура. Пусто. Почти одни. Поздно при луне гуляли по колоннаде Пале-Рояль. Огромное сооружение. Небо. Деревья. Шум. Луна. Поехали в отель. Каштаны почти ломились в окна. Вместе. По улицам, кривым, гулким, назад.
М. Бестегю устроил скандал Наташе, потому что я здесь. Идиот. Ее друзья уже всех проинформировали в первый же вечер.
Вчера вечером пил с Зальцем. Невероятно: проститутки, парни, бар, столы, стулья по всему залу. Рынок для плоти и идиотизма. С Наташей ужинали у Луиса. Чешская кухня. Отвез ее домой. Устал.
Двадцать восьмого в полдень с Наташей у «Фуке». Вечером, если не ошибаюсь, к Беркли. Немного поссорились. Она хотела еще час подождать, потом спустить вниз собаку и лечь спать. Я же хотел сразу, но не сказал ей об этом. Когда щенок наконец был внизу, я уже не стал подниматься. Ребячество, но почему бы иногда не позволить себе это.
На следующее утро пригласил Наташу. Поели вместе. Где-то что-то купили. Около шести пришла графиня Ноаллес. Я пошел к Триумфальной арке вдоль Елисейских Полей. Наблюдал жизнь города. Пестро, живо. Подвыпившая свадебная компания, идущая со стороны арки. Целующиеся люди. Наконец повернул назад. Ноаллес еще там, хотела меня увидеть. Краснолицая персона. Мы с Наташей в «Рампено». Пообедали. Бутылка «Мерсо». Проводил ее домой. Прощание. К «Георгу V». Мои чемоданы. Пустой отель. Безразличный портье. Гладкое отбытие. Такси. Вокзал. Надеюсь оказаться в одиночестве в спальном вагоне. Надежды рухнули из-за винодела из Эльзаса, с которым я до двух часов говорил о винах; он обещал присылать подарки; был так вежлив, что оставил мне положенное ему полотенце.
В воскресенье, тридцатого, в десять утра Цюрих. Файльхен и Марианна на платформе. К их дому на Фрайштрассе, 116. По-швейцарски, туалет между двумя лестницами, но полно книг, светло и приятно, есть сад. Двое мальчиков, одного из них зовут Вальтер, мой крестник, девять лет. Файльхены все те же. Из Лондона приехала Грета Ринг. У Файльхен болезнь сосудов; осторожна. Смотрел ее картины; мало; один Ван Гог, много рисунков, среди них два Брейгеля.
На следующий день рассказывал. После обеда дирижировал чемоданами, цветами, подарками для детей. Гулял по Вокзальной улице. Как показалось, более стабильная жизнь, нежели в Париже. Показалось, потому что никто нигде не избежит всеобщего разрушения. В парке пил кофе. Сияющий день, озеро, синева, воздух. Вечером выпил весьма легкого вина, но много.
Утром собрался. С Марианной на вокзал, в час двадцать выехал. В поезде встретил Луиджи Педрацини. В Беллинцоне дождь. Цветущие розы. Озеро Лаго-Маджоре под дождем. Дождь, дождь, вполне привычный. Сквозь дождь мой дом. Мой отец*. Немощный, ноги, но в остальном свежая роза.
Все осталось прежним. Зубная паста, письма, карандаши, бумага на том же месте. Как Рип ван Винкль; сон спящей красавицы. Просыпаешься — десяти лет как не бывало. Странное ощущение. Трогательно и призрачно. Как все это может промелькнуть, быть так далеко, что между немым бытием вещей может исчезнуть целый кусок жизни, будто его не существовало вовсе. Натиск событий, который сводит воедино, а все, что между, игнорирует. Гулял. Книги, вещи, костюмы, воспоминания просыпаются. Болезненно, трогательно, призрачно. С Йозефом по саду. Старик* с нами. Дождь, дождь. После ужина на кухне со стариком и Йозефом выпили бутылку коньяка.
Второе, среда, прекрасное утро. Кофе на террасе. Старик, который рано зашел в мою комнату. Как призрак ходит вокруг. Вижу трудности. Он хочет общения, людей. Третьего установили радиоаппарат. Старые пластинки лежат рядом. То же призрачное чувство. Снова дождь. Старик в слабом похмелье. Нервозность. Что с ним делать? Смотрит каждый час на часы. Наверное, он ожидал общения, жизни, поездки на машине и т. п.
Вечером некий Майер из Оснабрюка. Хотел пройти к старику. Странно, как люди, несмотря на тяжелую судьбу, мало меняются. Скука, историк искусств, торговец произведениями искусства.
Вчера утром междугородний разговор с Наташей. Вечером написал ей. Сегодня ветренней, ясный день. В саду. Пытался получить деньги в банке. Сижу теперь на террасе, время к вечеру. На противоположном берегу море света. Разделены солнце и синие тени.
После двадцать седьмого возвращался из Рима. Выехал одиннадцатого (думаю, десятого, в воскресенье) из Милана, оттуда в спальном вагоне в Рим. Наташа. Плохое настроение. Колебания. Фулько. Посетили Ватикан, Сикстинскую капеллу, музей терм, бани Диоклетиана, виллу Боргезе. Везде с Н. Наконец, когда ей захотелось в Палермо, решила ехать вместо воскресенья уже в пятницу, хотя сама настаивала на десяти днях в Палермо. Последние дни все хорошо. Я отвез ее в аэропорт. Собирался сам вечером в спальном вагоне в Милан; пошел к Дороти ди Фрассо; выпил, был вынужден отложить отъезд. То же самое в воскресенье. Вечером ужин, я, осел, порвал билет на глазах у Нэнси Оакс во время ужина с Бемельманами на террасе отеля «Хасслер». Остался и в воскресенье. Поехал назад в понедельник. Много пил в последние дни. Встретил Дороти ди Фрассо, Михаэля Вашински (показал два фильма), Мерл Оберон, ее мужа, Орсона Уоллеса, Бемельманов и др., в последний день Наташиного итальянца Раймондо ди Ланца*.
Опять пил два вечера. Злился и стыдился. Боялся, что кто-то расскажет об этом Н. и ее реакции. Был очень расстроен. Нельзя мне так пить. Не хватает контроля и силы воли.
Приехали Зальц с Мариной. Со вчерашнего вечера здесь. Видел Файльхен. Теперь надо работать*.
Прекрасные, ясные осенние дни. Великолепные ночи с множеством звезд. В один из вечеров Эдгар Купфер, пять лет в Дахау. Рассказывал: заключенные между собой враждуют; добрый надсмотрщик часто из-за своего халатного отношения к использованию своей рабочей силы бывал наказан. Реакция после просмотра фильма ужасов: ты веришь происходящему, но это не стоит пятидесяти пфеннигов за вход. Союзники в Германии: жены нацистов спят с ними, и тех освобождают. Делишки с нацистами. Если заключенные концлагеря выступают как свидетели, с ними часто обращаются очень плохо.
Вчера вечером на ужине Анита Эйнзидель, Олли Вотье, Эллен*, Анита Даниэльс. С Эллен в таверну. С нами Труди Фойрер. Позже с Эллен ко мне. Звезды. Желтая утренняя заря, очень ясная, латунная. Солнце. Чувство, что скоро придется уехать.
Письмо от Н.
Вечером у Марианны Тутч. У нее доктор Шарренбройх из Дюссельдорфа, двадцать лет в Румынии, с красивой блондинкой, румынкой. Бежал. Рассказывал об аресте, доносах, он якобы обергруппенфюрер, русские, потом (как бывший коммунист из Германии) отпущен, передан румынской полиции, сразу стал симулировать идиота, девять месяцев санаторий, ежедневно бутылка сливовицы и две вина, выдержал это, дважды безуспешно бежал, отправлен обратно, как-то все-таки выбрался. Тезис: всегда бежать, саботировать, никогда не являться добровольно, надеяться на выяснение, сразу скрываться. Пока комиссии (русские) составляют транспортировку и т. д., у них не хватает времени, чтобы искать пару беглецов; морально тяжелее, нежели топтаться в большой куче, зато высоки шансы успешного побега. Один русский солдат сопровождал транспорт из двадцати пяти человек, когда один сбежал, схватил первого попавшего под руку, румынского железнодорожного начальника (в красной фуражке), и, несмотря на протест, затолкал его к остальным. После одной из облав, когда у беглецов сдали нервы и они сдались, их снова разогнали, так как задание было выполнено, с ними никто больше не хотел иметь дела — кому нужны хлопоты? Бюрократия террора. Страх бюрократов перед всем, кроме планомерного труда. На вокзале двадцать пять человек бежали через платформу в пустой русский санитарный поезд в Вену. Когда румыны захотели их вернуть, русские выдать отказались, так как те находились на русской территории. С оружием разогнали румын; бежавшие прибыли в Вену и Германию.
Девиз: бежать и защищаться вне пределов досягаемости. В такое время люди — нули, никому до них нет дела, каждый хочет доказать невиновность; делай это извне; внутри ни у кого нет времени и желания выслушивать тебя.
Девятого ноября с Литтауэром и Шамбором ели тушеную говядину с овощами и устрицы. Вечером с Наташей копченого осетра, ветчину, сыр, вино. Около одинадцати часов в постели, комната вдруг начала вращаться; плохо; рвало; позвонили Брандту; не приехал; лучше не стало, продолжало тошнить при пустом желудке, Н. домой. На следующее утро Брандт; решил, что отравился рыбой; утром выпил немного воды; вырвало. Брандт советовал чай и сухари позже. Почувствовал себя сносно. Пришла Клэр*. Я поел сухарей против воли; какое-то время после — спазмы, рвота; Брандт позвонил, приехал, сделал укол.
На следующее утро: вовсе не отравление рыбой — болезнь Миньера, водянка лабиринта внутреннего уха, возможно кровотечение. Нарушение баланса. Два профессора. Обследовали. Не знают причины. Односторонний Миньер; серьезные причины, кажется, отсутствуют: тромбоз, опухоль и т. д. Уже три недели почти все время в постели. Брандт каждый день. Уколы и т. д. Все еще головокружение.
Посетители: Петер, Марлен, Торберги и др., трижды Наташа. Не слишком часто. Отвращение к больным. Признает это.
Снег. Вчера вечером один. Читал детективный роман. Голова все еще не в порядке. Следствия приступа болезни Миньера с девятого по десятое ноября. К вечеру на час зашла Наташа.
Не работал уже несколько месяцев. Глупости в голове два месяца; перед этим путешествие по Европе.
Размышлял о новогодней речи одного из самых важных людей последних четырех лет. Труман: «Больше, чем стать президентом, я хотел бы, чтобы на земле наступил мир». Страшная наивность; переоценка эго; опасность амбиционной глупости. Можно было бы переиначить: «Я бы хотел скорее обладать Гогеном или получить Нобелевскую премию». Какое ужасное сравнение! Четыре года президент, человек из Миссури, который до сих пор мало что совершил, многое упустил и много чего не знал — и на тебе мир во всем мире. Можно только надеяться, что он не продумал свою речь. Поверил, что это глубокое жертвенное слово, а не надменный идиотизм, который уже давно проявляется.
Китайская пословица: наслаждайся своим временем, его больше, чем ты думаешь.
1948. Не больше.
В субботу читал. Вчера провел здесь весь день. Сегодня утром в половину одиннадцатого принес уже второго Берарда — выбрать одного из двух для или вместе с Наташей. Вздор! Это не поможет! Скорее навредит! В последний раз, когда я подарил рисунок, она даже не поблагодарила. И я не удивился бы, если бы такой осел, как я, послал ей не одну, а обе акварели. Капля мазохизма. До обеда ожидал звонка. Естественно, не позвонила.
Потом в Центральном парке. Прогулялся. Великолепная прохладная солнечная погода. Желтые почки на кустах. Воздух как холодное «Мозельское». Думал о Н. Раздраженно и сам с собой дискутировал. Что же со мной происходит? Я довольно ясно понимаю, в чем дело: ведь этот эгоистичный человек (как она жестко ходит, почти топая, что совсем не соответствует ее облику; но я тут же пытаюсь извиниться: может быть, эта особенность у нее из-за проблем со спиной), привыкнув к окружающим, не любит оставаться один; он не может забыть, что он вначале был влюблен, как я; он, считаю я, имеет ко мне меньше серьезного интереса, чем к своим друзьям.
Как часто сыпятся неприятности с ясного неба! Как мало она заботилась обо мне, когда я болел! Пришла, как я помню, два раза за четыре недели. Объяснила тем, что к ней каждый вечер приходила Джоан! Как будто она не могла ничего с этим сделать или приходить ко мне раньше. Обижается при каждой возможности, но сама способна обидеть — ведь это же другие.
Влюбленный говорит себе: днем я буду разумным, рассудительным, но ночью! Ночью стираются все ограничения.
Сегодня после обеда, во сне, которого не было, внезапный жар в сердце, паника. Как будто все прошло, невозвратимо. Подобное происходило в сумеречном свете в Вествуде, во время разрыва с Марлен. Навсегда, как часто говоришь, думаешь и никогда по-настоящему не ощущаешь.
Если бы это произошло со мной во время разговора по телефону — мой Бог!
Теперь, в восемь часов вечера, естественно, не позвонила.
По дороге домой встретил Джоан, девушку Наташи, с собакой Джека, золотисто-бурый спаниель. Сказала мне: Н. сейчас у парикмахера в Вальдорфе. Могла позвонить из аптеки или от парикмахера.
Естественно, не пришла! Уже нет, так что я могу вычеркнуть еще два дня. Великодушия у нее в подобных ситуациях ноль. Только то, что задевает
Вечером тоже не позвонила. Если бы я принимал участие в этом обезьяньем театре, то сейчас было бы самое время завязать. Вместо этого мог бы полдюжины раз сходить к зубному.
Почему моя жизнь должна быть под наблюдением, критикой и оценкой мисс Уилсон? Дорогой мальчик и т. д.
Сегодня утром дуновение смысла. Становишься тем, каким тебя воспринимают. Этот птенец, чью жизнь я не критикую, не задумываясь, подвергает мою жизнь критике.
Обдумал ее поведение за последние годы (да, годы!): эти насмешки, нетолерантность (хотя себя считает толерантной), чувство превосходства (с напускной благопристойностью), незаинтересованность во мне и, как само собой разумеющееся, принижение моей работы (и попытки к этому).
Если ты артист, то не должен иметь связи с публичными людьми и заводить только временные, несерьезные связи, при которых не теряешь себя. Н. хочет быть пограничным случаем — часть ее поступков доказывает это, Кокто* и т. п. Но также это доказывают ее широко распространившиеся знакомства и важность, с которой она их принимает, даже рассматривает как долг. И кем были ее мужья? Некий гонщик-модельер*, гомосексуальный друг*, которого она увела от Н. Кауарда. Разрушив их отношения, она продолжала общаться с бедным Ноэлем. Чего мог добиться Джек без помощи Кауарда? По словам Наташи, в отместку Джек вел себя по отношению к Кауарду так ужасно, что ей пришлось вмешаться.
Что сказала однажды Мэгги ван Зуйлен? Н. испорчена гомосексуалистами; у нее посредственный вкус.
Сам того не желая, подстраиваешь свою жизнь под это вечно недовольное, брюзжащее, критикующее существо — и если поднять глаза и спросить:
Нет ничего труднее, чем избавиться от нуля. У нуля преимущества ничегонепонимания, слепого эгоизма и ограниченности, отсутствия логики, мелочности и космического идиотизма.
Прочитал несколько старых стихов в альманахе Курта Вольфа. Штадлер, Тракль, Верфель. Вдруг понял, чего так давно не хватало с тех пор, как работа стала ремеслом: энтузиазма, радости от поэтического видения, мышления и чувствования. Того, чего в Америке было еще меньше, и того, что было давно потеряно.
Я должен попытаться писать стихи. Несмотря на ремесленное шутовство, в которое погружаюсь.
Наташа, Бог знает, отвлекаясь от ее внешности, давала мне в последние годы мало вдохновения и конструктивного восторга. Все те письма, которые я выжимал из себя! Слишком многие! Она ими засыпана, не может этого выносить! Многие женщины не терпят этого. Марлен тоже.
Ничего от Н. Одна из возможных причин: моя последняя телеграмма не дошла до нее, так как в своей телеграмме из Венеции она не сообщила своего адреса.
Поскольку она находит Венецию неотразимой, она может остаться там подольше, не торопиться в Виллу д’Эсте — посмотрим.
Вчера вечером просмотрел свой дневник с самого начала. Это меня несколько освободило.
Если у меня есть разум, то я или покончу с этим без особого шума, или попытаюсь прийти к «уравнительной теории» (обманчивый выход, никто не может ограничить любовь тем, что
Или я использую то, что сейчас происходит, чтобы в будущем избегать любой ее жалобы (выдранные перья — плохое начало и еще большая бессмыслица). Это происходило в Нью-Йорке. Никаких удушающих ситуаций, как в этом году. (Браво! Браво!) Падаль действительно месяцами удерживала от работы. Когда я болел, она была строптива и не интересовалась мною. Отвратительный год, надо признать.
Хорошо.
Обменять это на весь мир недостаточно. Мои домашние ненавидели стерву, как и все, что у меня есть, — ревность, да, но что она дала мне взамен? Ничего, кроме, как время от времени, немного…
Постой! Не занимайся самоедством! Жизнь после пятидесяти все еще продолжается! Не было бы лучше не иметь ничего от этой стервы? Моя работа не закончена, мои контракты потеряны* — и нет ничего взамен.
Мне надо стать спокойнее. Спокойно смотреть, как она снова будет высказывать свои претензии, вместо того чтобы настаивать на том, и т. п.
Итак, дальше! Единственное! Прочь! Все время я возвращаюсь к этому!
Вчера к вечеру следы работы*. Вечером к ужину пришел Файльхен. Давился, чесался. С ним еще час в деревне. Пару минут с Бригиттой Хорни. По дороге домой встретил Рене Подбельски. Дал ему бутылку старого «Вюрцбургер Штайн». С ним и с Фальхеном поговорил о моих трудностях. Проклятая глупость! Если бы я мог держать свой язык за зубами! Это же ничего не даст. Просто я не уверен в том, что поступаю правильно. Грета М. Х.* так не считает.
Сегодня спокойно проснулся. Так показалось, но потом мельница снова завертелась. Фокус — мадам* сегодня в Париже, и Бог знает.
Сегодня свежо. Горы над Ронко уже окрашены по-осеннему. Ветер несколько дней, на этот раз уже зимний. Хочется тишины. Но не тишины Файльхенов. Вчера вечером на площади Асконы царило типичное послесезонное настроение. Толстые, некрасивые, неряшливые люди. Пустота.
Работать, работать, работать! Считать это важным! Весь день напролет! Единственное убежище! Заставлять себя!
Вчера вечером с Эллен к Изоле. Встретил ее у дома. С ней были пара Бетузи-Доди и красивая румынка Анни. Проводил Бетузи-Доди до их дома. Они там, потому что Курт Фолькхардт на неделю в отъезде.
Эллен рассказала, как ночью в Дюссельдорфе собрали на скотобойне евреев для пересылки; наверху забивали скот; внизу находились евреи и ждали с трех до шести утра, а штурмовики заставляли их петь народные песни. О том времени, когда евреи должны были носить звезду Давида; в военное время женщины прикрывали ее сумками; пришел приказ: они должны носить ее открыто; одна из подруг в один из дней тихо говорит по телефону: это так далеко, я сегодня должна уехать, — и позже: два близнеца восьмидесяти лет, которых надо взять с собой. Эта подруга была раньше замужем за неевреем, который с ней развелся; однажды в поезде с ним заговорил обер-лейтенант, штурмовик: «Вы господин Х?» — «Да». — «Я должен вам передать, что ваша жена жива; в Х (русский город) в качестве моей секретарши; почти все остальные были расстреляны; некоторые из них выглядели лучше и могли работать, в том числе ваша жена». Объяснил, что она пишет письма с выражением соболезнования родственникам тех, кто погиб в России. Когда бывший муж спросил, что он может для нее сделать, есть ли у нее пожелания, тот ответил: «Да, флакон французских духов. Пожалуйста, ни слова о том, что ваша жена у меня. Тогда я и сам пропал».
Эллен: факт, что само собой разумеющимся кажется убийство евреев, как комаров, волков, кроликов.
Необыкновенное звездное небо. Юпитер. Млечный Путь. Осенние звезды. Две упавшие звезды; одна, мне кажется, из созвездия Стрельца.
Сегодня утром пришла телеграмма от Н. «Надеюсь, путешествие было приятным; колени не болят; поцелуй от меня отца. С любовью».
Скрепя сердце, но все-таки.
Ясный, прекрасный день. Осенний свет. Белый осенний туман над озером, поднимающийся к солнцу.
Днем с Эллен по дороге. Высадил в деревне у Мелека, сидели с ней на площади. Солнце, озеро, теплый свет, черные лодки в бликах воды. Шпис, прежний хозяин таверны и его толстая жена; довольные посетители отеля «Фрибург» по дороге во Фрибург делают здесь остановку. После обеда дождь, гроза. Перебои со светом. Напомнило мне последний вечер в Риме. Принял горячую серную ванну. Радуга за окном. Ее вместе с падающими звездами из Стрельца принял как знак. Как всегда думал о Н. Ни одной секунды не могу не думать о ней*. Действительно, ни одной. Жду ее. Думал: это было бы лучше, чем выдумывать профессора из Цюриха, как причину для того, чтобы не звонить в воскресенье, или просто вообще ничего не делать, чтобы потом в двенадцать телеграфировать на корабль, что я ее не мог застать. Но я этого не сделал, чтобы отплатить ей за укол с «компаньоном», что было моей неудачей. Во всяком случае, не важно, ревность или недоверие в некоторых обстоятельствах позволительны. Кстати, неприятно, что она не поверила моей истории с зубами и до сих пор не верит. Хорошо, я остаюсь при своем, довольно. Все-таки надо будет объяснить. Врач из Локарно нахалтурил и приказал не разговаривать, пока не закончит.
Приступ невралгии. Котенок поймал летучую мышь. Снова читаю «Любовь Жанны Ней» Эренбурга.
Хочу написать* историю мужчины. Эмигранта, который пытается вернуть свою жену из Германии, любовь, лагерь, смерть, Лиссабон, иностранный легион.
Вчера вечером просматривал рукопись*. Сегодня снова. (Спокойно! Спокойно!) Утром письмо от Эллен; несколько фотографий с площади. Желания. Мысли. Действительно ли.
Днем у Зальца. Несколько картин. Обратно пешком. Тепло; облака. Думал о Н. Чего же она все-таки хочет. Глупость. Хочу того же. Быть независимым и держаться так долго, как только можно, чтобы потом…
Хорошо, не предвосхищай события. Работай. Думай как можно меньше. Думай лучше во время
Вчера днем в Метрополитен-музее. Смотрел ковры. Птичий ковер показался все же старым. Потом на выставку Ван Гога. Много посетителей: школьники, белые, черные, юные, важничающие живописцы, друг другу жестами знатоков объясняющие детали; огромная корова в красных чулках и черных туфлях — бледный художник интерпретировал, пытаясь обнять ее.
Альтернативное кафе «Сайдволк». Чувство, что Ван Гог что-то теряет; вероятно, именно на выставках. По отдельности его картины выигрывают. Не рисовальщик, это правда. Взрыв напряжения.
Пешком через ноябрьский Центральный парк. Вдали в пожухлой траве на пологом пригорке носится пудель.
Вечером Наташа. Поужинали. Красивая. Милая. Немного поговорили. Идиотизм с моей стороны. Как будто я был бы более счастлив, если бы держал ее в иллюзии изменений, по ту сторону времени, в романтическом мареве, в промежутках лет и желаний, в балансе над водой времени, но она ведет себя так, будто у нас всегда начало.
Обнаружили, что мы уже почти десять лет знакомы. А кажется, будто два-три года. Она: «Наши отношения — это мирные». Я: «at peace* — это смирение»: Она: «Я имела в виду другое».
Я сказал ей предыдущим вечером, что она не особенно нежна и не является таковой. Не дай себя снова поймать! Работай!
Вчера днем у Зальца. Со дня на день ожидается отпрыск. Пешком обратно. Солнце, мягкий воздух.
Вечером Наташа. Более оживленная. Захотела узнать, люблю ли я ее. Да. Сидели после ужина. Я уже думал, опасность миновала. Вдруг: «Я хочу…» Я: «Ты еще не восстановилась». Она упорствовала: «Нет, я в порядке. Я хочу…» Я смущен. (Действительно?) Что-то вроде: «Зачем?» Уже отвык и т. д. Она: «Ты не хочешь?..» Я: «Не знаю, я не думал об этом, я на это больше не настроен». Она: «Значит, не хочешь». Я: «К чему эти проблемы? У наc было достаточно проблем за эти годы, когда я хотел тебя, что тебя раздражало, чем же это лучше сейчас?» Она: «Но я сейчас здорова». Я: «Я был вполне здоров все это время. Любовь — это не все» (и еще какой-то вздор). Она: «Ты не хочешь вообще?» Я: «Не знаю, я об этом не думал, это все уже было так давно». Она: «Мы спали с тобой, когда ты уже вернулся». Я: «Да, но этого не должно произойти и скоро пройдет, это было несколько недель назад». Она: «Это значит, теперь я свободна?» Я не стал отвечать, что она была свободна уже летом. Сказал: «Я сам сбит с толку, не знаю, что происходит». Она: «Ха-ха! Девятое ноября можно отметить в календаре. Ты, Эрих Ремарк, не хотел тогда…» Я был шокирован и разъярен. Я видел ее неприятную, злую улыбку. Но сдержался. Я сказал что-то вроде: «Так давно, уже годы прошли, ты не хотела, я не думаю об этом». Она снова: «Итак, я свободна!» И т. д. Сидели еще какое-то время. Говорили о пустяках. Она: «Хорошо, Пуп (собаке), пошли домой». Что еще… Беглый поцелуй со словами: «Бог с тобой».
Потом я злился на себя. Сам напросился на этот неприятный разговор. Мог этого избежать. Но не сумел. Показался себе тряпкой. Хорошо, что она пришла сразу, как только смогла, после операции, но до этого она имела достаточно времени. Безвольной она вовсе не была, но если таковой и являлась, то могла бы быть более понятливой.
Теперь все равно. После всех ссор летом и этой встречи здесь она должна понять: я не хочу ее больше. Когда-то чаша терпения должна переполниться.
Улыбка, злая, смущенная — такая, словно она думала, будто я играю и она получит меня снова. Не знаю. Во всяком случае, я не хочу возвращаться к тому же. Как часто у меня были с ней короткие терпимые времена, но снова начинался театр.
Рассказала о вечеринке после пьесы Джека, на которой была вечером. Сидела с Кауардом, он был так великолепен. Эльза Максвелл сказала: «Знаете, вы уже не единственный Ноэль в жизни Наташи». Он сразу обернулся со словами: «Я хорошо знаю Ноэля Барбера (парижского приятеля) и считаю, что люди, которые говорят об этом…» — быстро сделал какой-то жест в сторону Эльзы и замолчал.
Уже тогда я был очень разозлен. Зачем она мне об этом рассказывает?
Работай, солдат! Ты уже слишком сильно увяз в этом барахле — и вот снова попал впросак! Перешагни и иди дальше!
Вчера после обеда Дорис*. Изменить судьбу. Вечером пришла Тилли Лош. Поужинали в «Вуазане». Потом сюда. Красивое лицо. Говорила о замужестве, возрасте, одиночестве. Долгие одинокие вечера. Я: «Долгие вечера вдвоем могут быть еще невыносимее». Красивое лицо. Красивые глаза. Позже Торберг. Отвезли Тилли домой. Зашли в «Шампанья». Карл Инвальд заявил, что пьет уже двадцатый коньяк и уволил трех официанток (пьяниц). Он болен. Невроз сердца. Сидели до закрытия. Видел Алкию Бейкер с ее пассией, ухоженным шведским графом. Когда она уходила, я ее поприветствовал; сказал, что она очень хорошо выглядит; наблюдал, как она все время взволнованно разговаривала; спросил, счастлива ли она. Так-так, мы об этом еще поговорим.
Торберг отвез меня в отель. Мы почти ничего не пили. Он считает, что мне надо работать. Все остальное не важно. Нашел разрыв с Наташей верным решением. Если она за это поплатилась и все закончилось, то больше об этом не стоит думать.
Я лег спать уставший. Сегодня был очень раздражен неожиданно для себя. По поводу безвкусицы этой жабы. Истрия с Максвеллом-Кауардом. Рассказала мне не без умысла. Какая грубость: «Ты хочешь трахаться?» (Прекрасно, если тогда был бы я…)
Немного поговорил с Дорис об этом. Ее реакция была неожиданной. Она сказала: «Это выглядит как история из книжки». Для ее реалистического рассудка все это имеет другие оттенки. Вопросы о женитьбе, содержании, отношениях, когда один не заботится о другом и даже не имеет на это права и т. д. Только факты. Отношения не имеют значения. Надо поподробнее поговорить с ней на эту тему. Интересно. Взгляды, с которыми иначе нет возможности познакомиться. Сам не придумаешь. Только если расскажут.
Не работал. Хотел. Устал. Без причин. Главное, что я слишком много сплю. Снова вижу сны. Часто в полусне, на границе, скользя, почти бодрствуя и в то же время во сне.
Холодно. Сияющая ясность. Размышления. Любовник Беттины* явился с букетом гвоздик и объяснениями. Она продолжала его ругать, объяснила почему, и спала с ним. Соль земли.
Работал* мало; но первые восемь глав на время отложил. Начал девятого. Читал газеты, журналы. Делал все по привычке, чтобы отлынивать от работы.
Поздно вечером кое-что из писем Гете. Иной мир. В Америке приходится больше прилагать усилий, чтобы иметь основу, нежели в Европе. За то, что там само собой разумеется, тут приходится бороться.
Хочу написать пьесу. Очень ясное утро сегодня, позже облака. Радио, ВКХР, играют пятый фортепианный концерт Бетховена. Перед этим перелистал несколько фунтов газет.
Разочарование в политике.
Национализм в любой форме (будь то американец или добрый немец) — это фашизм. Есть только один исходный пункт: человек.
Будущее коммунизма: по сравнению с просчетами западных демократий, правительств, капитала и т. д. имеет огромные преимущества; надо делать все для этого, в то время как они работают против. Единственные, кто до сих пор успешно мешают мировой революции: Сталин и Политбюро. Делают все, чтобы доказать: коммунизм в их представлении хуже, чем все остальное.
Демократии, которые так «находчивы»: Англия, признающая красный Китай, чтобы спасти торговлю, Гонконг и т. п., — не видят, что это не помогает. Одной почти религиозной идее следует противопоставить другую великую идею (интеграцию, права человека). Никакой политической разумности. Никаких Трумэнов, Ачесонов*. Никаких попыток раздобыть деньги для американского большого капитала.
Вчера Наташа не позвонила. Не стоило ожидать, учитывая ее настроение. Я позвонил ей после обеда. Она оказалась занята, разбирала письма. Прочитал в газетах, что был день святого Валентина. Послал ей цветы, сирень, фотографии такс, отдельное письмо ее собаке, с легким (не такое уж легкое) чувством вины*. Бог любит великодушных сумасшедших больше, чем совершенных мужланов. Ответа не получил. Естественно. Ее чувство юмора (которое, как она утверждает, у нее есть, я же сомневаюсь) не столь совершенно. Кроме того, что за наглость — молчать две недели, надо за это ответить.
Когда я сказал, что удивлен ее словам «Ты испортил мне вечер», реакцией на мой поступок после долгого молчания, она заявила, что у меня нет чувства юмора, это якобы была «подсказка, переброшенный мост» — попытка помириться. Ничего такого не было прежде. Только несдержанный гнев.
Как при одном нажатии вдруг открывается замок, так вдруг все выясняется при упоминании о чувстве вины. Все возникает из смущения. Обвинения, обиды, все прочее: эгоцентричность до уродливости. При этом она верит, что более гуманна, дружелюбна, чем остальные.
Когда я остановлюсь? Лучшая модель поведения: уступать, уступать или блефовать до конца, тогда она придет и на следующий же день отомстит за то, что вынуждена была прийти.
Если бы моя книга* была закончена! Она мешает и мешает ей. Я хотел бы как можно меньше помех.
Только все больше увязаешь в этом. Больше расстройства с тех пор, как я ее увидел. Делаю все больше глупостей.
Вчера днем звонок Н. Я сказал ей, что могу вечером зайти за ней. У меня нет желания готовить. Послал ей после этого распустившиеся цветы плодовых деревьев. Все, чтобы пробудить чувство непринужденности. (Глупец!) Взял ее с собой. Павильон. Она заявила, что в четыре часа у нее была глубокая депрессия. Вынужденный разговор. О космических коллизиях. Эйнштейн, теории, философствование, работа, эссенциализм. Мало к этому добавила. Была очень оживлена за столом с Кордой и Нино Ло Савьо. Потом поехали к ней. Натянутые разговоры. Когда я заметил, что мне бы не хотелось мешать ей, если она хочет быть с кем-то, она заявила: «Нет, нет, ты должен жить своей жизнью». Страх перед ответственностью. Перед этим сказала, что может сама нести свое одиночество и знает, что и я смогу это выдержать. Опять все то же самое. Прогнать. Как-то, когда я сказал, что доверяю ей и, если у нее будет что сообщить мне, она это сделает. Она спросила: «Ты думаешь, что я влюблена?» Я: «Я ничего не думаю». Позже, когда заявил, будто она сделала так, чтобы я снова начал испытывать чувства, причем более глубоко, чем когда-либо мог подумать, она заметила: «Если бы не я, то была бы другая». Из ее слов следовало, будто она не хотела считать себя причастной к моему развитию. Я решил, что все кроется в случайности. Как могла бы обернуться жизнь человека, если бы он лет тридцать назад не выпил бы где-нибудь бокал пива, — этот вопрос остается и останется нерешенным. Если бы кто-то тем не менее захотел пройти по тому же кругу или по совершенно другому — то могло бы сложиться и так, что она оказалась бы для меня слишком плохой, а мне без нее было бы намного лучше и т. д. С этим она тоже не могла согласиться.
Я ушел. Хотел позвонить ей. Я позвонил. У нее поднялась температура. Вытирает пот с лица. Может быть. Странно, что не очень хочется в это верить.
Она позвонила сегодня днем. Я послал ей фиолетовые гладиолусы. Она позвонила — впервые, насколько я ее помню, чтобы поблагодарить.
С Беттиной вокруг бассейна. Солнце. Все почки вдруг вздулись. Зелено-желтый аромат. Домой. Сон. Проснулся со страхом в сердце: этого не может, не может, не может быть — одиночество без нее, кто же тогда будет со мной. Поднялся, мировое одиночество, вышел, выпил кофе, успокоился.
Она позвонила вечером. Не буду ли я свободен завтра вечером. Нет. Пауза. Она хочет завтра вечером встретиться с Ники или с Антонио; я скорее останусь дома. Я: «Должен ли тебя накормить?» — «Нет, нет, нет. Я вовсе не голодна». Позвонит завтра.
Я сижу, естественно, здесь, так ли это? Или к ней должен прийти врач*? Как я ненавижу ее: «Нет, нет, нет». Хорошо, не будь на подхвате! Вспомни о Пуме! Тогда все время ты был к ее услугам, и это ни к чему не привело.
Когда она говорила что-то подобное: помогать людям и т. д. Поговорка: муж, который спешит перевязать палец соседу, довольный своим поступком, не замечает, что рядом с ним жена истекает кровью. Чтобы не было такого.
Вчера вечером не работал. Читал. В постели. Безутешность не-позволения-себе-выйти-из-дома. Понимание: если фокус удаляется, не остается ничего другого, как его регулировать. Это значит, что нужно установить по-новому. Никто этого не хочет. Но сама мысль о том, что предстоит еще шесть месяцев с Н., невыносима. Невыносима и за последние годы мысль, что больше ничего не поможет; желание разрушать присуще ей, что она и сделала. Собирает черные камни. Но не белые. Полностью признать безнадежность — надежда и желания сильны как никогда.
Сегодня после обеда в «Эпплтоне». Шустер и Раппорт. Хотят изменить контракт в свою пользу.
Вчера утром письмо от моего отца. Болен, грипп, ослаб. В последние недели неприятное предчувствие. Дал телеграмму, послал деньги, написал ему и Креенбюлю, владельцу отеля*. Н. позвонила. Рассказал ей об этом, мои заботы. Хотела позвонить сегодня вечером. Позже с нарастающим беспокойством позвонил Файльхенам, застал Марианну. Она как раз получила письмо от отца Файльхена, который говорил, что у моего отца был сильный грипп и рецидив, но кажется, никакой серьезной опасности. Когда во время нашей беседы пришли Валет и Майд, Марианна сказала, что ей придется прервать разговор. Я заметил, что они могут зайти и попозже. На что получил ответ, что она должна встретить Файльхена. Как будто несколько минут что-то значат. Как мало твои заботы касаются других людей. (Это не касается Марианны, просто внезапная догадка.)
Вечером в половине восьмого вдруг мысль: «Хорошо бы, если бы Н. не позвонила». Почти молитвенная просьба, чтобы она этого не сделала. Она и не позвонила. В восемь тридцать Патрисия Хельберг; белая шапочка, блондинка, шведка. Рассказывала о своем муже, с которым она несколько дней назад разошлась. О своей единственной измене, как при этом старалась отделаться от мужа, выводя его из себя. Он, к ее удивлению, несколько дней не замечал этого, потом уехал, не оставив ей денег, чтобы наказать, — так у нее появилось время, а он был горд тем, что наказал ее. Я тем временем позвонил Беттине и рассказал о поведении Наташи. Почувствовал вдруг, что этого уже довольно.
Это чувство все усиливалось. Н. знала, что я очень беспокоился за отца, не из-за письма Фальхена; пообещать позвонить и не сделать этого — довольно некрасиво, ничего общего с любовью. Похожее произошло в пятницу, когда я был у Эпплтона и столкнулся с непониманием с ее стороны.
Все это продолжается. Понимаю, что это была причина для разрыва. Другая женщина принимала бы участие в происходящем — здесь же полная человеческая индифферентность, которая еще хуже, чем обещание, которое дважды не выполнили.
Она позвонила, спросила, как дела. Я: «Ты обещала позвонить». Она: «У меня было много дел. Но я думала о тебе». Я: «Ты уже достаточно показала, насколько не заинтересована в наших отношениях». По моему мнению, это необязательность, когда дважды обещаешь позвонить, но не делаешь этого, зная, какие у человека трудности. Вдвойне неприятно, что это исходит от нее. Любовь или нет, но если у человека неприятности, то поступать таким образом…
Я сказал: «Ты показала мне все свое безразличие. Это называется „хамство“. Ты могла бы обладать лучшими качествами. Благослави тебя Бог», — и повесил трубку. Возбужденный, но не расстроенный.
В час пополудни у Бергена. Обследовал меня. Рентгеновский снимок. Считает, что спинальный артрит — причина моей невралгии. Сердце и давление в порядке. Сердце имеет поперечный наклон. Желудок давит на него сбоку. Вздутие, он набухает, переполненный газами. Предложил мне курс лечения с каким-то радарным аппаратом; полагаю, очищенные короткие волны. Побеседовали. Домой. Поспал. Встал. Не покидается чувство грусти, но я поступил правильно. Как будто освободился от злокачественного нароста.
Если фундамент под тобой рушится, не старайся удержаться на нем; всему свойственно падать, увлекая за собой даже самое прекрасное и самое дорогое.
Вчера вечером Беттина. Выпил с ней бутылку «Цельтингер Риммельрайх», тончайший отборный сорт, Прюм, 1943, закусили креветками, филе миньон с бернским соусом, свежей спаржей. Кофе без кофеина. Хорошая еда и чувства.
Спать лег с таблетками, несколько раз просыпался, встал в восемь, послал за почтой, ничего нет. В одиннацать в паспортный отдел, заказал новый паспорт. Страх, что возникнут проблемы, гоню от себя. На телефонной стойке спросил, не было ли звонка; не было. После сна вдруг цветы; пять дюжин тюльпанов, розовых и желтых. Письмо от Н. Написать легче, чем лично просить прощения. Поставлю его на место.
Дорогой! Я знаю, что обстоятельства против меня, и я не прошу прощения. Мы никогда уже не сможем быть вместе. Но ты должен знать, потому что это самое важное. Я всегда была преданна и привязана к тебе несмотря на то, что ты думаешь об этом. У нас назрел кризис, который каждый из нас должен преодолеть самостоятельно. Я на перепутье. Мне нужно побыть одной и поразмышлять, на некоторое время побыть наедине с самой собой. Если ты не захочешь увидеть меня перед отъездом, я подчинюсь твоему решению, но не приму этого, словно это неизбежность (минуя последнее предложение и дальше). Под этим я подразумеваю наши поступки (читаю так). У меня есть пригласительный на «Вечеринку с коктейлями»* сегодня вечером, вдруг ты захочешь пойти. Но это не так важно. Держись. Благослови тебя Бог. Н.
Слово «любовь» отсутствует. Преданность и привязанность — типичное прощальное письмо, в котором стремятся избежать прямого разрыва. Даже слово «неизбежность», которое может иметь другое значение, она тут же интерпретирует как «поступки», что звучит по-идиотски. Все довольно ясно: у нее другой, с большой степенью вероятности, ее врач. «Перед отъездом» — можно подумать, поскольку ее отъезд был бы семнадцатого, что она не едет — тогда эта интрижка почти наверняка с ее врачом. Осторожное письмо, без обещаний. Можем еще раз увидеться, и все. Хочет расстаться с некоторым эфемерным чувством вины, но все остальное опустить.
Дюжину тюльпанов для Клэр. Остальное предложить Беттине.
Из прежних дневниковых записей: человек становится тем, с чем он мирится.
Вчера звонил, читал, думал, подбирался к работе*, пытался, пока ничего. Но желание есть. Оно шепчет. Оно шепчет более чем о работе; желания взмывают, как юные голуби. Надо попытаться превратить их из дневных сновидений в простую реальность (пусть даже не столь великую, как сновидения). Я был до сих пор всего лишь жигало. Приходит время получить профессию.
Письмо от Линдли: «Харкорт»*. Незадача: не хотят гарантировать аванс за вторую книгу*.
Пополудни у Бергена. Лечение. В шесть Марианна Файльхенфельдт. Считает, что мне не следует искать в письме Н. тайный смысл. Если слово «любовь» в нем отсутствует, то оно там и не спрятано; просто его там нет.
Читал книгу Сореля*. Хорошее изображение нацистского террора. Мы придем снова; мы начеку; все будет замечено, запечатлено, и как только союзники уйдут, мы отомстим. С этим в унисон сегодняшнее сообщение в газете о том, что члены комитета по денацификации не находят себе работу; их считают предателями, к тому же в Штутгарте среди чиновников шестьдесят процентов — нацисты.
Ночью почти не спал. Жарко, вспотел, ворочался во сне. В полудреме думал о Н. Глупая мысль: если бы я ответил ей на это письмо, то показал бы, насколько она была не способна любить.
Если бы это принесло какую-то пользу! Как будто носорогу от цветов, воскресных писем и рисунков была бы какая-то радость! Да еще из Рима! Когда на все письма приходили одни отговорки. Пока я не уехал.
Она должна высунуть своего врача изо рта, и пусть он рос бы из ушей!
На горизонте Гавр. Немного спокойнее. Скоро Париж! Вечера в Порто-Ронко я еще переживу. С помощью работы, если пойдет. Иначе прочь оттуда. Но куда? Не стоит бояться. Есть еще куда.
Мне показалось этой ночью, как будто Н. что-то чувствует. Возможно, не хватало отдаления! Сидит со своим врачом и обсуждает себя и нас или себя и его. Сказала однажды: он пользуется авторитетом. У меня эти слова засели в голове. Так же, как она ему как-то сказала, что он еврей. Для нее это было непозволительно, ведь он просто врач.
Как бы весь этот мусор вытрясти из головы. Читал на ночь мистические рассказы. Нечто! Когда же вместо этого я буду наконец работать.
Бумажные цветы, золотая мишура! Я уже думаю о новом годе, когда я увижу Н. Чудовищная слабость! Порви с этим, порви! Это продолжается, но никогда не вернутся прежние чувства, никогда, никогда. И здесь тоже. Переходный период разрушает остаток.
Супруги Фат рассказали, что они этой ночью тоже не спали. Беды и раздумья, кажется, стали привычными. Не только для меня из-за Н.
Утром рано Гавр. Поезд. Через туманную Нормандию. Наблюдал за Жаком и Женевьев Фат. Вполне естественные, вежливые, дружелюбные, открытые, безо всяких ограничений, но этим же и ограниченные. Кони с кобылами, коровы, тополя, оазисы, Сена.
Кто-то из Ланкастера на вокзале. Положение Жака Фата обязывает к тому, чтобы его встречали. Все модели, девушки, несколько мужчин, многие с цветами. Он приветствовал всех уже из окна. Безо всяких размышлений. Я уже несколько смутился, посколько позади меня скопились в ожидании люди. Он не смутился. В шотландской куртке, в круглой черной шляпе, он приветствовал всех, радостно улыбаясь.
В отель. Один к «Фуке». Поел. Посидел. Подумал. Немного о Марлен, с которой я чаще всего ссорился здесь, но больше о Наташе. Поспал. Шпанн заехал за мной на своем старом «Росинанте». Посидел у него. Шампанское. Шварцшильд, очень худой, немного простодушный, больной (после попытки самоубийства и тяжелой болезни).
Ел улиток. Улитки, почки, сыр бри, Тресс ву Буа — старуха, которую привела сиделка с молодым человеком, отдыхала, ела — бодро подкармливала другую с костылем; спокойный силач наслаждался в неком роде ступора — каков народ за едой.
Потом на террасе в «Александре», напротив «Фуке». Наконец до полуночи добрался домой, после того как купил для Эллен большой факон духов «Ферме» (после того как я днем и вечером многократно неспешно прогуливался мимо этой лавки).
Пишу все это в светлой тени красных пионов, которые благоухают, и я думаю, что жизнь без большой любви пуста. Знаю, что надо ее заполнить работой, без нее я буду жалким болваном.
Билеты на послезавтра, слава богу, уже здесь. С багажом тоже все, кажется, в порядке. Почта была от моего отца, Беттины, Марги и Кироса*. Это помогло. Многие живут так. И довольствуются меньшим. Милый мир, он был прекрасен и жесток. Я сам себя потерял и должен снова себя найти.
Вчера весь день (впервые) один. Гроза, дождь, пополудни и вечером стол в дверях большой комнаты. Читал, копался, раскладывал карты, думал — о том же.
Но не особо несчастен. Скорее все, что точит, возвращает, вопрошает, ожидает, надеется — стимул, который делает жизнь немного более подвижной, живой. Так что стремящаяся, изголодавшаяся любовь еще излучает жизнь. Если бы во мне этого больше не было: безразличие — лучше уж так, где жизнь еще движется.
Вечером несколько провозился. Долгий вечер, один. Но он проходил, и я знал: это был мой первый. Второй, возможно, будет лучше.
В первый раз с давних пор спал без таблеток. Ничем не хуже, чем с ними.
Все надо упорядочить. Читал старый дневник тридцать пятого, тридцать седьмого годов. Я был лучше; лучше наблюдал. Верно. Это было время скуки и расслабленности. Так казалось. Но это было не так. Было намного лучше.
Вчера, Петер и Пауль, праздник, никаких известий. Жаркий день, выше тридцати. Вечером Рене Подбельский. О его пьесе. Немного о Н. Так мало возможностей здесь. Лучше порвать и начать сначала. Об оседлости чувств. Лень, нежелание начинать.
Позже Анита*. Сидели здесь. Жареная свинина, фаршированные томаты, салаты, лапша; с Йоханнисбергером — сыр, редька и пиво. Хорошо. Пламя свечи. Полнолуние. Новости, которые переводила Анита, звучали тревожно. Музыка по желанию Рене: Гита Альпар и подобные.
Сегодня жаркий день. С понедельника в Нью-Йорке лихорадит биржу: падение, рост. Известия, газеты. Точно одно: мои бумаги не проданы, все у господина Нельсона*. Известия еще хуже: Северная Корея (коммунисты) атакует. Американская помощь, до сих пор авиация, кажется, без особого успеха. Летают не дальше тридцати восьми градусов северной широты, граница между Северной и Южной Кореей.
Русский ответ, типичный: Южная Корея (которую за четыре дня почти разгромили) начала первой.
Макартур был в Корее. Америка уже в речах, перелетах и т. п., провоцирует, что война должна длиться до победы. Речь Трумэна и прочих. Вместо того чтобы молчать и действовать, как это делают другие. Большое искушение войти в историю.
Письма от Шаретт Прескотт. Ланс. Питтер*, добрались хорошо* (может быть, лучше бы теперь здесь остались!), Торберги, Мариетта специально. «Пусть бабий народ не пытается стать выше на голову».
Вчера в полдень лежал на солнце. Треск дрели*; выстрелы. Кошачьи вопли, праздничное настроение дома. Это мне не мешает. Скорее купающиеся, собаки.
Вечером Карен Хорни*. О Н. как о типе. О склонности к мести, гордыне и т. п. Не могут простить себе своей любви. Атакуют. Волна и скалы. Карен: если они замечают, что они завладели кем-то, то теряют интерес. Если же он ускользает, они вцепляются в него. Также они подавляют, не останавливаются до тех пор, пока это не может продолжаться подобным образом. Разрушители. Типична месть за что-то, случившееся раньше. Свои чувства пытаются вытеснить посредством стремления к власти, превосходству.
Она попросил дать определение любви. Чего я от нее хочу? Поразмыслив, ответил: быть вне себя самого. Быть-вне-себя. Не только в себе. Опасность. Другой человек, который не может дать того, что связано с разумом, рассудком. Быть-вне-себя.
Дальше — иллюзия перед одиночеством разделенного, непознаваемого хаоса.
Сегодня телеграмма от Дианы Вриланд: во сне умер Теренс Филипп* Фрайтаг.
Причина, вероятно, волнения, связанные с Тони*. Учеба. Тревоги. Каждый раз, когда умирает хороший знакомый, с ним умирает частица тебя. Мы не умираем, потому что становимся старше, — мы умираем, потому что другие умирают и остается пустота.
Сообщили о телеграмме: надеялся, что от Наташи. Эгоизм.
И снова мысли: почему не от нее? Почему от Дианы Ф.? Диана отправила сообщение в «Амбассадор»? И кто-то оттуда мне? Откуда у нее мой адрес?
Хватит. Вчера весь день уборка, чтение записей и т. д. Карен Хорни. Обо мне. Она считает, что я изменился. Находит, дисциплина, в том числе с выпивкой, пойдет на пользу. И еще работа,
Теренс: тень. Вспомнил, однако, что у него мой первый том Гамсуна и Бена (обоих нет на книжном рынке). Мне стыдно, но мне они были бы нужны. Такой способ мыслить, шаблон. Теренсу уже все равно, но мне они были бы нужны, сапоги Кеммериха на «Западном фронте…»
Стендаль: только сила воображения может совладать сама с собой.
Стендаль: одно из следствий закона кристаллообразования то, что женщине никогда не следует признаваться в измене любовнику, если она хочет еще что-то значить для него. Так велика радость идеализирования образа, который создаешь о любимом существе, что вплоть до этого судьбоносного признания — вместо того, чтобы умереть, — цепляешься за все.
Что нас приковывает к жизни и страданию.
Во Франции известен анекдот о фрейлен фон Соммей, которую средь бела дня застал любовник, но она все категорически отрицала. Когда он ее упрекнул, она ответила: «Я вижу, ты меня больше не любишь. Ты веришь больше тому, что видишь, а не моим словам (о любви)».
Желание: быть
Вчера большие сомнения по поводу работы*. Недостаточно материала; недостаточно хорошо написано.
В полдень Пьяцца. Файльхен. Пополудни уехал обратно. Дома один. Снова сомнения о работе. Раздумия о себе. Прочитал кусок из книги Карен Хорни*. Наконец, мудрое решение: в семь часов лег спать, чтобы встать в восемь, что и сделал после многочисленных сновидений сегодня утром. Слышал дождь, видел молнии, был во многих местах во сне.
15.08
После долгого сна на солнце. Вымыл голову. Расстроен. Поработал, но, кажется, не хорошо. Все еще не оставляют сильные сомнения. Опять думаю о Н.; тихая почва, глубокая, должно пройти. Просто нужно время. Часто появляется чувство жалости по поводу того, что не можешь закончить хорошие мысли и приходится видеть, как они бесполезно цветут и вянут. Надо об этом еще продумать и поговорить о Н. с Карен. Тут таится какой-то невроз: жертвенный рак; оценка пройденного пути; некто, кто воспринимает только радостное, если бы он мог передать это умение другим, пожертвововать; человек без собственных желаний, который легко подпадает под чужие чувства (возможно, от этого переживает), поскольку его собственные желания кажутся для него не особенно важными. Нежелание говорить «нет»; мягко не соглашаться. Вместо того чтобы отклонить, принять ход вещей и потом страдать или делать из этого страдание. Очень важно это в себе обнаружить и преодолеть. Отчуждение от себя. Назад, постепенно, сознательно, одного желания мало.
Это было бы путем отступления от Н. Не прочь, напротив, к себе. Ко «мне», что с ней не имеет ничего общего.
Вечером дома. Но к десяти уже усталость. Привыкаешь к желанию быть одному, но еще не совсем готов к этому. Лег спать со снотворным. Кошки в комнате. Юная, упругая, летящая жизнь через кресла, столы, подоконники — иногда в опасной близости от хрупких старинных вещей.
Отвага. Взять себя в руки.
Желания не должны стать притязаниями. Иначе невроз. Исследовать. Разрешать. «Болезнь к смерти», — отречение от себя (Кьеркегор).
Меня это касается: я всегда хотел быть больше или казаться больше, чем я есть. Всегда.
Важный день. В разговоре с Розхен, кажется, нашел один источник моего невроза. Один из них мне известный, но, видимо, неправильно мной истолкованный. Две проблемы: казаться больше, чем я есть, более того, хотеть казаться больше, почти «болезненная зависимость от любви» и вместе с тем повышенная чувствительность, актерство, страсть к реноме, быть светским человеком, кавалером, ловеласом — и в то же время чувство, что я шарлатан, нескромен и хвастлив, боязнь однажды быть признанным никчемным писателем: причины этого кроются в моем детстве.
Первые три года после смерти Тео, моего брата, мать говорила, что я был очень изнеженным ребенком, но потом на меня не было времени. Отсюда первое — жизненная неприспособленность, одиночество, отверженность и т. д.; и второе — чувство, что я не любим. Поэтому я испытываю желание быть другим, не тем, кем я являюсь, чтобы стать любимым. Состояние «нелюбимости» связывалось с одиночеством, страхом перед миром, хаосом, безутешностью, бессмысленностью; так возникло чрезмерное преувеличение значимости любви, которая вовсе не является тем, в чем растворяется остальное, и с потерей которой связаны страх мира, хаос, бессмыслица. Оттуда такая зависимость, очередные попытки вернуть потерянное, мазохизм, извинения за другого, потеря себя и из-за этого потеря другого.
Эти страхи с возрастом усиливались: я некрасив, мои сестры лучше, красивее. Я запомнил слова тети Греты: «Быть может, он еще выправится». Еще я сохранил в памяти событие из детства о том, как, прочитав рассказ Кристофа фон Шмидта*, пришел к матери с просьбой, чтобы мне дали имя Харрас, как у верного ординарца ротмистра, которые с двумя пистолями в руках и ножом в зубах запрыгнул в комнату, спасая своего господина.
Дни, когда я проклинал родителей; мечты, что они обнищают, и тогда я богатым вернусь из дальних стран и докажу, что чего-то добился и могу их спасти. Подобные мысли вызывали во мне удовлетворение.
Не то чтобы я
Отсутствие нежности в детстве повлияло на мою дальнейшую жизнь: желать, но не уметь добиваться, из-за этого страдать, быть несчастным; желать делать хорошее; проходить мимо нищих, ничего не подав от стеснения, потом бежать вслед за ними, сделать это все же, стесняясь. Бросать подарки ко дню рождения, рождественские игрушки вместо того, чтобы вручить их с дружескими словами; нежные слова легче написать, чем произнести и т. д.
В книге Карен Хорни есть многое, что касается Н.: невротическая гордость. К этому относится то, что она видит меня в невыгодном свете, чтобы оправдать свое поведения. Если бы она меня видела иначе, то была бы другой, чего ее гордость, ее идеализированная самость (невротик) не может признавать. «Ты вызываешь у меня чувство вины» — вот пример. Она настаивает на том, что я «бонвиван, ловелас, другой». Она должна быть совершенной и правильной, иначе ее искусственно созданная самость потерпит крах.
Моя страсть к критике — часть моего невроза. Антипатия к людям. Сарказм, неприятие.
Поиск невроза у Н. Он у нее есть, но почему я должен это расхлебывать. Но и это понятно. Я достаточно близок к ней, отсюда и интерес. Желание срочно послать ей книгу Карен.
Схожесть с «Безымянным»* в моем комплексе (Густав Зак). Схожесть каждой любовной связи, которая, отягощенная трудностями, продолжается (Нана.)
Надо разобраться, отчего происходит мое сопротивление работе. Возможно, та же причина. Недостаток веры в нее.
Грезы, возведение воздушных замков — мой большой грех, что типично для отчужденных от самих себя.
Стремление к жертве: больше и больше отдавать, даже когда замечаешь, что это не только напрасно, но и неискренне; цветы, письма, рисунки вместо того, чтобы ждать, — из глубокой неуверенности в том, любим ли ты, что держит в большом напряжении.
Невроз: таким образом, одновременно упрекаешь других в мнимой неправоте, некоторой бестактности, чтобы так представить жертву еще более весомой.
Нерешительность в выводах как следствие неуверенности.
Снобизм. Стремление к знаменитым личностям: украшать себя их окружением, чтобы, поскольку их узнают, доказывать себе и миру, что ты тоже любим.
Моя привязанность к именам, хотя я знаю, что это неумно, но добиваться этого, несмотря ни на что: опять же, вечная попытка доказать, что ты любим. Отречение от своего «я», которое не воспринимают всерьез, кажется, будто не воспринимают.
Алкоголь, вранье об автогонках*, военные истории*, бухвальдовские штучки* — это все фальшиво.
Важный, очень важный день!
Вчера вечером Карен Хорни. Старая крестьянская граппа, которая ее сначала испугала, потом заинтересовала. Ее бутылку «Форстер Унгехойер» 1935 года, которую принесла Бригитта*, выпили вместе и остаток старого коньяка.
Поговорили. Она была обрадована, согласилась с моими изысканиями. Предостерегла от рецедивов, депрессий и т. п. Надо только работать, причем много, дать знанию практическое действенное применение. Поддержала мое желание спокойно ждать, что будет, дать знанию воплотиться, не ускоряя процесс, шаг за шагом идти дальше, не сдаваться, но и не слишком торопиться. Все придет и постепенно повлияет на положение вещей.
Облегчение. Многие мои слабости и мне непонятные дурные качества, как снобизм, кичливость и т. д., получили свое объяснение, стали понятны. Не прощены! Но прояснены, и потому я готов с ними бороться.
Пока мы слушали музыку, возникло радостное желание передать (Н.) другому. Почему? Все еще не совсем понятно. (Кошка прогулялась по моей тетради и принялась умываться.) Тоже из-за комплекса неполноценности?
Я сказал Карен, что должен учиться воспринимать действительность более активно, а не только с посторонними мыслями. Она со мной сердечно согласилась.
Легкая музыка, цыгане. Карен, восторженная, сидела на лестнице.
Трио Эрцбишоф. Уже к ночи отвез Карен и вернулся обратно. Никаких таверн, хотя мы пили, и после вина в голове поднялась волна.
Снова мысли заняты Н. Это понятно, но уже с другим подходом к произошедшему; как мой невроз вместе с ее (гордыней, независимостью и т. д.) может привести только к моей катастрофе. Спираль, изогнутая вниз. Самоуничижение, ослабление и т. д. Карен это подтвердила.
Я должен перестать вращаться вокруг самого себя. Открыть окна, двери, впустить мир. Тогда он меня когда-нибудь понесет. Чувство, что его всегда мне не хватало. Я вращался вокруг «отчужденного себя». Естественная самость воспринималась бы в соединении с миром и жизнью совершенно естественно. Вместо этого я держал себя в западне изолированной «Больной любви»* (Ганс Егер), сам себя запер и таким образом только усилил свою зависимость, поскольку ничего не осталось, когда отношения разрушились. Стеклянный колпак любви; нет, не любви, а того, что под ее именем скрывало эту зависимость.
В течение дня никакой депрессии. Но все-таки нервозность. Взялся за карты. Желание, чтобы Н. что-нибудь предложила, а я бы ответил отказом, чтобы прервалась эта связь. Если бы она приехала сюда. Тотчас, бессмысленно. Я снова стал бы расстраиваться, будто я все испортил. Мы могли бы по-человечески поговорить о ее отношениях. Именно то, что могло бы перейти в дружбу.
Слабость не проходит только потому, что ты выяснил ее причину.
Открой себя для жизни! Попытайся оживить онемевшие, невостребованные органы! Поначалу это больно, как гимнастика. И хочется поскорее это прекратить. Брось, пожалуй, как-нибудь, но поймай снова.
Принять интерес к миру. Обратить внимание на то, что написала Грета Миллер-Хауэнфельс: как я должен ценить то многое, чем одарил меня Господь.
Написал ей сегодня, чтобы приехала на несколько дней.
Письмо от Торбергов; собираются весной в Европу. Внезапное чувство: зачем я, собственно, еду в Нью-Йорк? Марлен, Торберг уехали — мысль о Европе становится все сильнее. Оскар*, Цук, Торберг — можно ездить, Нью-Йорк ограничить до двух месяцев или и того меньше.
Если не начнется война. Вечная угроза.
Надо иметь больше друзей. Как Наташа. У нее они всюду. Кем была бы она без них? Потеряна. Для себя самого всегда можно иметь достаточно времени. Мне же всегда все это казалось только потерей времени или времяпрепровождением — время, которое я провожу не с женщиной, которую я люблю. Я был всегда для них доступен; они вводили ограничения. Так быть не должно!
Вечером огонь в камине. Молодая кошка, будто Павлова, прыгающая и танцующая среди ночных мотыльков. Зыбкое настроение: нетерпение, сомнение в работе, экспансивные желания, Наташа, за и против, досада на зависимость, нежные путы. Без сомнения, меня беспокоит то, что она в Европе.
Понимаю, что до тех пор, пока у нее этот «невроз гордыни» («Почему ты не решаешься любить меня» и «Нет того, кто был бы достаточно хорош для меня»), нет другого выхода, кроме как уйти. Все письма прошлого года, которые она писала, когда мы расставались, были скорее желанием унизить меня.
Позже: Карин Штильке, Детте Оппенгеймер (молодая, красивая, неуправляемая, кажется, слишком большие ноги и туфли, однако не без очарования). Далека от мысли: быть может, появятся вдруг лицо или жест, которые вытеснят Н. Временами холодное, колючее лицо Наташи, устало-колючее, потом вдруг озаряется улыбкой и сиянием глаз, но и глаза нечасто бывают такими.
Вспоминаю, как в году 1936-м или 1937-м хотел трепетать, требовал этого, чтобы задевало, склонялся под бурей, думал, что не смогу больше так. Вскоре это пришло. Тринадцать лет я трепетал. И не вижу теперь конца.
Утешительная и ужасная мысль: любимые женщины со временем стареют. Алчность (отвергнутой) любви. Обнаружить морщины, усталость, серый налет на коже с тайным ожиданием когда-нибудь обрести освобождение, когда возраст сделает то, на что не способны никакие желания и воля; наконец разлюбить любимое лицо.
Для Н. типично, она мне об этом часто говорила: другие мужчины были загнаны, затравлены, она могла бы им отдаться (Сент-Экзюпери). Я был не первый. Отсюда легкая продолжительная ненависть, ее комплекс гордыни: начало наших отношений приводить как причину всего остального; ненависть, с которой она заявляла, что хотела признавать во мне только вульгарность, появившуюся тогда и т. д.
«Что меня особенно впечатляло за все эти месяцы охоты, это именно стоическое мужество дичи: она всегда боролась до последнего, никакое восприятие боли не омрачало ее жизненную отвагу, ничто ее не могло сломить, кроме самой смерти» (Книга об охоте в Африке, Вивиан фон Ваттервигль).
В природе всякая вещь, которая уступает, просто незаконна.
«Самоуничтожающийся тип» — в какой-то степени обо мне. Поступать с другим несправедливо, чтобы, страдая от несправедливости, снова к нему вернуться, — поведение жервенного Рака, мученичество через привлечение обид, спекулирование ситуациями, так что они, в том числе любовные, становятся бесполезными драматизациями. Возвращаются к сексуальным приключениям и т. д.
Что за комбинация! Н. и я. Я не мог придумать ничего лучше, все было прежде таким же: Марлен, Петер. Всегда во второй половине отношений, когда они должны бы стать слабее, я же держался за них, привязывался, не хотел упускать.
Дождь, дождь. Настроение лучше, чем вчера. Намерения. Желания. Воля. Работал в шляпе, спасаясь от сквозняка и холода. Разговоры с Розхен, которая мне сочувствует. Читал книгу Карен.
Вчера вечером дома. Работал на террасе. Молодой месяц висел целый час, пока не скрылся за горами на западе. Не скрылся, шел, плыл, парил — пока огромные часы мира не привлекли его к возвращению на один день за горы.
Хорошее, свободное настроение. Уравновешен, сдвиг маятника в эту сторону. Юпитер над домом. Чувствую, что давление Наташи ослабело.
Сон: перед каким-то отъездом. То ли на пароходе, то ли где-то, где было много лестниц. Много людей, столовая, которая скорее похожа на жилую комнату; каждый раз перестановка для приема пищи. Люди, среди них и женщины. Мой багаж (по крайней мере, два чемодана) стоял справа от меня. Один чемодан открыт, в нем огромные коробки с конфетами и печеньем. Вдруг оказался с Георгом Шлее. Предложил ему угоститься. Взобрался с ним на небольшой помост или ступень, чтобы из лежавшего высоко чемодана выбрать бомбоньерку. Он сказал, что подобного никогда не видел. Я: «Хорошо, выбери себе что-нибудь». Потом за столом он взял себе целый кусок франкфуртского венка, который лежал среди других. Сказал, что это самый лучший, отнял у него половину и сказал, что он вместо этого может взять что-то другое.
Что-то изменилось: мои чемоданы украдены. Перед этим еще меняющиеся сцены: машины, такси, поездки и т. п. Я: Невозможно, был ведь еще здесь, когда я взял Георгу Шлее кусок сыра и съел (он лежал у него на тарелке, казался немного сухим, я взял кусок, не зная еще, что это был сыр, съел). Потом искал какую-то женщину, которая танцевала, был ясновидящим (несколько), она тоже сидела раньше за столом, хотел у нее что-то спросить, мне мешал какой-то крепкий мужчина с друзьями, пробрался, прошелся (без раздражения) через и по чьим-то ногам, мужчина заставил меня объясниться, я сказал спокойно, что он мешает мне, я хочу о чем-то спросить эту женщину (вспоминаю, что я уже сейчас знаю, что я был
Потом я искал чемоданы,
Моя излишняя услужливость по отношению к пролетариям, идиотам, незнакомцам, людям типа Гарольда* — не помню имен, — социальным неудачникам — уничижение перед чинами, фамильярность (Алекс Хоенлое).
Отказ от любого участия в «проиходящем в мире» — внутренне и внешне. Внешняя причина: я недостаточно знаю (что верно); знаю не больше и скорее меньше, чем другие; прежние глупые (не глупые: Бухвальд*, Ж. К.*, Лт.*) события повторяются снова и легко могут быть использованы против меня.
Не умею танцевать. Косность, неуверенность, это-я-не-могу (не хочу!) сделать, боязнь показаться смешным, потеря достоинства, отсюда стеснительность в обществе, которая маскируется наглостью, осебенно перед женщинами. Идея Н. о бонвиване (то же и у нее: «Другие были загнаны» — в этом ее тип находил легкое удовлетворение).
Мое чувство (гордость), будто моя (вечная) любовь растет и будет расти, никогда не пройдет, надо контролировать. Что ты, великий любящий, со всей своей преданностью дал своей семье? Твоя сестра* умерла; ее можно было спасти; ты не хотел взять на себя долг прокормить всех в Швейцарии. Ты стеснялся своей семьи. Ты произвел своего отца в капитаны; ты пытался завысить социальный статус своей семьи. И ты не особенно заботишься о ней. Ты хочешь ее скрыть. Твой отец был благодарен за то немногое, что ты давал. Ты никогда не намеревался действительно помогать. Вспомни о речах по поводу благотворительности. Что ты, собственно, сделал? С оправданием, что нельзя каждому, — тебя это скорее угнетало.
Карен: Если необходимость в определенных вещах (посредством самореализации) становится меньше, то и желания ослабевают (и наоборот).
Все то, что происходило за последние десять лет — вечеринки, социальные обязательства, — я могу уже видеть, как без этого.
Мысль: из-за отрицания, отсутствия интереса. Типично, что мне никогда не хотелось идти в театр, в кино, на концерт и т. п. Нью-Йорк полон этим. Никогда не хотел идти один. Вообще не хотел ходить. Участие в культурной жизни (раньше насмехался над этим).
Важно для себя самого как пища.
Хельма В.* Счастливые номера для Рака: 2. Символ роста, качества, добра и зла, позит. и негат., радость и
Предостерегла меня против несчастных случаев. Плохое число: 7.
Где-то через полчаса. Чуть не свалился на лестнице с террасы. Сандалета запуталась в обшлаге штанины.
Отношение к Эллен*. Типичная злопамятность. Имеет ли преимущества понимающий?
Один пополудни. Утром вымыл голову, солнце, ванна, символически заключил: очищение. Почти до конца дочитал книгу Карен. Синий августовский день. Августовские желания, мысли и надежды.
Расширение. Участие в мировом театре, в происходящем. Жизнь. Быть открытым, более открытым, стать ситом и зеркалом. Стать многостороннее: призма, которая блестит со всех сторон. Ловля мира: не только привязываться (из-за любовных композиций) к американскому плену, веять во все стороны, видеть, воспринимать со всех сторон, стать круглым. Европа крепче; балансировать с Америкой. Возможно, снова расцвет, возвращение молодости; открытие после столь долгого отсутствия. Фактически и символически.
В одном из моих никогда не написанных писем Наташе: пришло время идти домой, к себе самому. Я был долго в дальних краях. Это было правильнее, чем я тогда полагал.
Вчера вечером Карен. Она считает, что сновидения с украшениями и чемоданами символизируют мои опасения, как бы не потерять начатое развитие; ей кажется, что я часто об этом говорю; так может продолжаться еще долго не только на интеллектуальном (что не может иметь длительного действия), но и на эмоциональном уровне. Так показалось нам обоим: сновидения — это доказательство тому, что эмоциональное действие начинает сказываться. Карен спокойно и с любопытством подшучивала: что теперь со мной будет дальше. Все пойдет быстро. Многое должно уже было произойти; многое я уже должен был понять; в этом многом заключена жизненная сила, способность радоваться (я не совсем здесь согласился) была уже всегда, и всегда приходила на помощь.
Отвез ее домой. Все небо в звездах. Подбежал щенок Негрито, который каждый вечер ожидал ее на лестнице. Мой дом, который мне ближе, чем прежде. Внутреннее тепло.
Прочитал, что умер Кальтнекер, двадцать три года.
Большое, страстное желание: найти себя для себя. Словно для отшлифованного камня, которые здесь лежат в свете случайных рассеянных лучей, ищешь прямого сильного луча солнца: и камень, и солнце здесь, но они не могут встретиться.
Старые песни из граммофона — в них заключены десять лет твоей жизни, но когда же сгорело твое сердце? Только это считается — перед Богом и перед тобой.
Человек, склонившийся над своим прошлым.
Гори, сердце, навстречу миру! Переступи через личные любовные зависимости. Часто было прежде: я не мог любить открыто, обращенный к другому, потому стеснительность, в результате зависимость, с самого начала не было ясности. Может быть, разве что только с Петер, потому что в первый год комплекс гордыни еще не был задет. Какое-то время с Наташей, пока обе не стали главенствовать, проявили главенство в момент, когда позволили себе свободу (первая неверность Петер, кинорежиссер, имя не могу сейчас вспомнить, и неверность Наташи — Жюль). Таким образом, тщеславно-мстительная часть была вспугнута, отброшена назад, самоуничтожающая часть получила облегчение, все больше и больше — у Наташи еще некоторое время цветения, но потом немилосердный обвал.
Должен разобраться, почему «oversex» (преувеличение секса). Все и всегда воспринимать через призму секса; каждую женщину; сужение всех отношений еще до их начала. То, что Наташа называла «approach» (сближение). Точно. Найти, несомненно это связано с «not lovable» (быть нелюбимым), с комплексом гордыни. Вывернуть, потом это воплотить — больше ни на что другое я не способен.
Моя склонность к критике. Без права на это. По поводу хорошо выглядящих мужчин, успешных людей — как будто это несправедливо ко мне. Критика с претензией на объективность. Предвзятость без всякого основания: только потому, что кто-то знаком с кем-то другим, о нем хочет говорить, спрашивает, знают ли его. Тотчас же против. Исследовать! Ясная реакция комплекса гордыни.
Круглый стол в большой комнате, который стоял косо, теперь стоит как надо. Это же преследовало меня в Нью-Йорке — можно поставить на него что-то самое красивое, но оно будет сползать.
Не заблуждайся в своей новой (желаемой) самостоятельности. Вспомни: ты был* несколько месяцев в Нью-Йорке; даже с Наташей считал себя неуязвимым, и через два дня в Голливуде ты был укрощен с той стороны, с которой ты и не предполагал. Депрессия снова тебя настигла.
Работал* мало. Видимо, слишком много солнца. Иногда мешает, вызывает нервозность. Вечером Карен Х. с супружеской парой, историк искусства из Гамбурга. По дороге с юга, Аскона, свобода, Цюрих, Швейцария — впервые за годы в поездке. По пути во Флоренцию, Рим. Прогулялся с ними до дома Карен, обратно один.
Постоянное давление. Всегда было что-то, что сжимало, мешало, уничтожало. Откровенная радость, честные чувства или даже открытая, естественная радость, естественное чувство, естественные реакции — у меня их никогда не было или появлялись уже задним числом, позже, в рефлексии. Всегда примешивалось что-то, что их искажало. Я должен был себя подталкивать, чтобы быть импульсивным, естественным. Тогда было всегда что-то, что меня сдерживало, петля в солнечном сплетении, смущение, сопротивление.
Сон: крыса в комнате; я пришел с кем-то, с какой-то женщиной, увидел крысу, она спряталась под платье этой женщины, потом за балюстрадой, я испугался ее, но не очень, потом я хотел обратить внимание на то, что ее надо выгнать.
Утро жизни! Сладкая сила! Она приходит, когда руки открыты, совсем открыты — не так, как в детстве, уже намного позже, второе утро, без наследственной предрасположности к тревожности, свободное, открытое освобожденному сердцу.
Как дятлы, стучат на улице рабочие, которые строят стену, чтобы спасти от обвала камней. Туман над озером. Солнце!
Вчера опять немного поработал*. «Дальше» — это главное, не важно, как оно получится. Прежде всего «дальше». Даже когда книга уже сдана, «дальше». Хорошо помню, как я чувствовал себя раньше после сдачи книги, что только теперь я стал писать свободно и сам стал лучше. Раньше вместо того, чтобы использовать время, я стал его терять и долгое время ничего не делал, так что потом снова должен был начинать с самого начала. Правда, не всегда новый материал появлялся у меня сразу, но мог бы тем не менее писать что-то небольшое, рассказы, собирая осколки и т. д., работать дальше.
Вечером к ужину пришла Хельма Винк. Курица, лисички, салат из огурцов и клубника. Тихий покой растущего месяца; из тумана все более ясная ночь. Урок пасьянса. Потом таверна. Вода и аппенцеллер. Золотистая блондинка из Цюриха, Файльхены, Шпек, Доротея Оппенгеймер, Марианна Тутч и др. На стульях в баре орнаменты Эллен Гессе, Греты Диспекер, Эрики Брунауэр. Расслабление.
Немного поработал. С сомнениями, но дальше. Пополудни к вечеру некий Рене Зондереггер по поручению Хайцмана из издательства «Миха»*. Бородатый гражданин Швейцарии, который в общих чертах сообщил, что Хайцман почти разорился; поставил на книжный рынок (книжное товарищество) около 7800 книг, другие 20 000 продал издательству «Алфа» в Берне (владелец которого отсидел двадцать лет в тюрьме за убийство, вышел пять лет назад, основал издательство. Предположительно гомосексуалист. Связан через «Миха» и некоего богатого сыроторговца). «Альфа» в Берне продала издательству «Альфа» в Германии, которое погорело. «Альфа» в Берне неплатежеспособно. Из 20 000 еще 15 000 находятся в Гамбурге, на которые Хайцман не имеет прав собственности. Цены на них будут снижены; они и без того уже дважды или трижды снижались. Итог: рынок разрушен, 5000 франков ждут меня, когда должно было быть раз в десять больше.
Слушать! То, что очень редко делаю. Сделал это вчера. Сколько надо слушать! Как человек в короткое время себя раскрывает.
Отвез бородатого человека после того, как он часами рассказывал о себе, в Локарно. Потом сидел в баре «Нелли» с Еленой Портман, блондинкой с площади Шпек. И в таверне. Снова не проявил никаких усилий. Слушал разговор. Результат: интересы, ожидания, желания. Безо всяких усилий. Слушать! Не устраивать самому шоу!
Месяц в облаках, полный, вечером. Сильный запах срубленного камфорного лавра и кипарисовых дров в гараже. Месяц опустился на обратном пути, но в облаках; все равно свет повсюду, ткущийся, парящий, пронизанный тенями.
Нездоровое чувство самоуверенности в работе, которое прежде было более умеренным. Под влиянием фальшивых отношений с Н. в последние годы. В ожидании хорошей критики. Что она поймет и т. д. До того доходило, что сам рассказывал о похвалах и т. д. (Ее сразу же замкнутое лицо, каждый раз! Не могла этого выносить!) Одного этого было достаточно, чтобы вычеркнуть ее! Принимал ее всерьез! Старался! Старался соответствовать ее узкому горизонту, состоявшему из отрицания, желания доминировать, гордыни и в то же время однобоких представлений! Вечера, когда хотелось понравиться. Пытался говорить на так называемом «own language» («ее языке») с этой некомпетентной, заносчивой, нетерпимой особой! Этой особой, которая только тогда чувствовала себя хорошо, когда (чаще всего скучающая и пресыщенная) унижала человека в своих письмах.
Мое первое впечатление оказалось верным. Обворожительная, по-русски эльфоподобная, но и ребячливая, но поэтически никак не развитая, та, кого в сумерках приятно чуствовать рядом, но нет ничего настоящего, что можно было принять всерьез. Годилась, по-моему, на роль романтического лесного тумана, но не воздуха, необходимого для дыхания. Мшистая почва для волшебного павильона, но не достаточно надежная для того, чтобы построить на нем дом своей жизни.
Назад, к представлениям десятилетней давности! Если возможно, без каких-либо последствий.
Там, где некогда стоял павильон, потом возводился дом, который рухнул. Там уже не воздвигнешь нового павильона.
Странно, что остается желание — в то время как вокруг одна мшистая болотистая почва, — настаивать опять на этом: там, где надо убрать обломки, после которых не останется ничего, кроме зыбкой почвы, настаивать (снова) на возведении этого павильона, где он как минимум будет казаться не на своем месте. (Деревья вырублены, скалы взорваны, почва укатана.) Почему? Без анализа: потому что хочется верить в иллюзию, будто можно повернуть время назад. Все исправить. Повернуть колесо вспять. Немного вечности получить в залог. Но все это отговорки романтической смертельной зависимости.
Невротики: гламурные парни наряду с настоящими артистами.
В анализе: надо быть прокурором для себя самого; не только адвокатом — десяток адвокатов и без того налицо, в самом неврозе.
Идея: от Адели Бертрам, Эрны Эдлер (самой известной девушки в ее школе) к Лотте Пройс* (самая известная актриса в Оснабрюке), Петер (красивая женщина в обществе Ганновера, когда я был торговым служ.*), Марлен и Наташе — всегда к тому были только внешние, показные мотивы, привлекающие меня.
К. Хорни: кичл. преслед. Тип, требующий «иммунитета» к тому, что он делает, — или «представление» Н., что я назвал «королевы вне морали».
Мое избегание серьезной работы, углубления, настоящей учебы, не обращаю внимания на детали, отсутствие точности, поверхностность.
Это символично для внутреннего состояния, которого я не позволял себе без паники или банкротства. Вследствие этого часто чувствую себя мошенником, которого скоро должны схватить за руку.
Вчера солнечно; мыл голову; «Сага о Йесте Берлинге»*. Рассеянность, Н., карты, туда и сюда, наконец немного работы. Вечером Карен. Остатки семги. Рассказал ей свой сон: я приговорен к смертной казни, суета, люди, среди них Геббельс, я был скорее раздосадован, нежели испуган, сказал: «Давайте же», это был яд, я знал, что я невиновен, но хотел исполнения приговора, но до этого так и не дошло, я проснулся.
Говорили о стихах, ранних набросках, «Кай» («Северный полюс»)* — все время о близости смерти, смерть как психоз, смерть как фон; также при принятии многих решений, всегда исходя из этого. Она объяснила: сила и слабость. Суверенитет и слишком слабый интерес к жизни. Я: «При нехватке пожеланий счастья зеркальная интенсивность: смерть, преходящее, сильное, длительное чувство этого, и поэтому интенсификация чувства жизни, которое, как таковое, личное, не столь сильно». Рассказал о проходящем чувстве моих юных лет: противостоять хаотической, чуждой, вечно необъяснимой жизни путем бунта собственного чувства жизни, не признавать ее как мастера, не разочаровываться, хотя знать, что она победит, потому что несет в себе смерть, но ощущать, что, пока ты не поддаешься, остаешься еще непобежденным, — быть может, стертым, но не согнутым ею. «Я такой же непостижимый, как и ты». Спуск во все более ледяные глубины одиночества, потеря даже самого имени, идентичности, но спускаться все дальше; никакой возможности остановиться, но только спуск до конца, беспочвенно, бессмысленно, с гордостью — не отступать.
Образ пути: все постепенно оставлять позади, пока не дойдешь до обрыва, тогда решительный шаг, туда, поворот, мистический, поскольку ты на него решился, — затем путь назад, где находишь потерянное, но обладаешь этим уже иначе, более временно, — как кто-то, кто был без них, знает, что можно было без них обходиться.
Здоровое чувство разъедается текущим вплотную рядом с тобой неврозом, идущим тем же путем: мне никто не поможет. Я все-таки пробьюсь.
Связка узлов: посредством смерти, вокруг смерти. Сила крепнет из временного, слабость тоже усиливается.
Так: Сredo quia absurdum [17] — в бесконечное, безграничное, причастное жизни, верное и во временное, причастное любви: слабость и глупость, поскольку здесь проявляется пресловутая романтика. Типично у Н.: всегда искать только извинений, оставаться, потому что считается: если мы все равно скоро должны будем умереть, зачем тогда принимать всерьез глупые основания? Слабость, которая себя обманывает с большим основанием, нежелание видеть, что правилами борьбы должно быть (к сожалению) не великое человеческое, если так хочется, затаившее дыхание, прекрасное, порывистое, дикое — это обретается только по правилам жизни, не по правилам смерти. Смерть дает разве что понятное совместное пребывание, но не вменяет в долг: всегда оставаться вместе, бледное признание этого, почему нет? И не стоящие того горизонты, тишина, взгляд за этот предел против всего этого: сожри или умри, потому что ты или я, мы вместе на короткое время. Кто хочет жить, тот должен согласиться с собой преходящим, — кто хочет сохранить иллюзию вечности (до смерти одного из нас) и направить ее против преходящего, должен отказаться от горячего дыхания.
Может быть, не совсем. Я никогда не хотел этого. Я хотел сохранить иллюзию и горячее дыхание.
Тихий день. Легкая депрессия. Помутнение роста. Чтобы прояснить, необходимо помутнение. Помутнение — это разрешение. Старого, закоренелого.
Был погружен в работу*; глава не совсем ясна. Пополудни Эллен. В пиратских брюках. Очень красивая. Что-то по поводу анализа.
С наступлением ночи мой секретарь, скорее дурной и склонный к злопыхательству и секретным схемам. Как по-идиотски: написал это еще вчера. Позже: не работает по настроению, в конце концов, написал несколько важных писем. Шум на кухне: одна из бутылок Розы взорвалась, сломала плетеную бутылку вина; пахло винным погребом.
Одно из табу: говорить слишком много о других людях. Не иметь сознания, что другие люди хотят соблюдать тишину. Они все говорят и хотят (тишины).
Хмурая погода. Настроение получше. Настроение согласно Хорни. Обновлять себя самого. Никаких забот. Сновидения становятся лучше; забыл какие, но они были лучше; без потерь. Напротив, приятные и подходящие. Новое начало. Не пить; не болтать.
Звонок от Бруннера. Итак, как обычно, как третье в программе: ничего не предугадывать.
Не так уж много: болтать, пить, предугадывать. В сомнительных случаях: совсем ничего не делать — ждать.
Звонил Файльхен. Цитировал Ларошфуко: «Отсутствие умаляет малые и усиливает большие страсти», — так же ветер задувает свечу, но раздувает огонь. (Как сразу при этом вспыхивает надежда!)
Вчера днем у Кубика, магазин здоровья. Купил, что, согласно Гайлорду Хаузеру, должно быть полезно. Пшеничные пресные булочки, дрожжи, витамины, сироп мелассы и т. п. от мадам Петрофф, эрзац для Клары*. Медленно, основательно, уверенно. Купание. Стрижка волос. Вечером с Петер в «Павильоне». Сцена. Я был невежлив, не представлял людей, которые на момент останавливались у стола. Безумие. Дали, который коротко сказал «Добрый день», ей и мне потряс руки и ушел. Она мне до этого говорила, что она уже с ним дважды встречалась — итак, безумие. Номер два: Лулу*, прежняя подруга Марины* по танцам, которую я не узнал, забыл ее имя, спросил, она что-то пробомотала, хочет пригласить нас на шампанское с ее (незнакомым) мужем; также подала ей и мне руку. Так что знала, кто такая Петер. Я отказался от шампанского с мужем — тут мадам взорвалась. Слишком вздорно: ее постоянные комплексы, как будто я ее скрываю, не хочу никому представлять. Спросил ее, зачем я ее тогда пригласил в такое заведение как «Павильон»? Чтобы ее от кого-то прятать? Как обычно: мученица из «Пьера»*, не изменилась. Сказал ей, что у меня ужасные манеры, и если это ей не нравится, то ей не надо со мной выходить. Она решила, что я ее не хочу больше видеть. Глупое существо. Убежала от меня на улицу. В пятьдесят два года случается со мной такое.
Торберг, письмо с вырезками о книге Хемингуэя*. Сообщат мне, если определятся с поездкой. До сих пор были не самой хорошей компанией — я отказался раньше ехать с ними в Голландию. Нужны деньги на билеты. Также противно, как все остальное. Обиделись. На мой звонок даже не подошел к телефону. Я ждал письма. Еще одна попытка дать мне знак; возможно, даже легкий стыд: нет денег, нет больше и дружбы.
Кажется, наступает время для чего-то подобного. Тест, чтобы доказать, что за последние шесть месяцев как будто что-то выиграл. Надо спокойно, без раздражения и размышлений отбрасывать все, что вызывает подобные претензии.
Видел ландыши в цветочной лавке. Сопротивлялся искушению послать их Наташе.
Слушал вчера отрывки из «Карнавала» Шумана. Вспомнил свою Хакенштр.*, рояль; ноты; Шуберт; Бетховен; Шуман — зов юности, издалека, то, о чем я мечтал в шестнадцать-двадцать лет, отброшенный оттуда, от этих чувств, каштаны в саду напротив, вечера, сирень, сентиментальность. Путь назад. По крайней мере, один шаг навстречу прошлому.
Сегодня в музее «Метрополитен». Посмотрел шесть картин*: Ван Гог, два Сезанна, три Дега. Ковры. Хотелось отвлечься от дурного вкуса Петер, Торберга и моей на это реакции. Немного помогло. Благодарение дню сему.
Вчера весь день провел в движении. Еще неожиданности. Вечером у Капланов. Осмотрел изменения в доме. Телевизор; бои. Покой добродушной буржуазной семьи.
Световые соты небоскребов, со стороны Ист-ривер. Хрупкие, если бомбы.
Наступление Китая на Корею продолжается. Макартур против ограничения ООН. Китайская комиссия в ООН. Политическая ошибка: не признавать Китай и держаться Чиянга. Примерно то же, как если бы признать группу царских офицеров представителями России.
Хатха-йога: духовное влияние может изменять физическое состояние, и наоборот. Приведи себя в телесную расслабленность: духовная тут же последует, молчи о том, о чем не хочешь слышать, — и они тоже замолчат. Не буди их. Многое можно утопить в разговорах и рассуждениях; это проникает как пыль в легкие. Но надо всегда идти вперед.
Вчера днем в галерее Кенда. Через сумрачный город назад. Все еще не в себе. Пытался заснуть. Гонка за друзьями. Обнаружил, что их осталось мало. Что за год со многими возникли проблемы: Эллен, меньше с Анитой, добавим Купфера, Петер, Торберга. Теренс* умер. Мало кто остался, и не столь важные. Говорил по телефону с Беттиной, Маргот, Рут Мартон. С кем провести вечер? Эхо старой паники. Нашел Карен.
Поздно к вечеру Наташа послала раннего Сера (от Делиуса, Колл. Фенсен). Надеюсь, он подлинный. С ландышами, которые были заказаны и дошли. И письмо, о котором я так давно думал. Она позвонила. Не застала меня. Я перезвонил ей. Поблагодарил. Разговор: я раньше всегда проводил с ней ее день рождения, потому что ее муж почти всегда бывал в отъезде. Было бы очень необычно увидеть ее снова после всего. Она: «Вы мне говорили, что стали мудрее». Я: «Для этого было время». Она с энтузиазмом согласилась. Может ли она позвонить? «Да».
Вечером с Карен в «Павильоне». Намеренно. Все еще путь через Пятьдесят пятую улицу*. Карен сказала, что я должен считать себя более серьезным. Искать помехи, которые мне этого не позволяют. Самоуважение. Не позволять себе унижать себя, также как и своего друга. Находить причины, почему я поступил так. Держаться подальше от идиотов. Зачем? В чем смысл? Исследовать. Тогда что-то получится.
Пили «Невшатель». Вино притупляет меня. Не делает ум острее. Встретил Дороти ди Фрассо, Бемельманов, Розенблаттов, Долли Донохью. Проводил Карен домой пешком. Ясный, ясный вечер. Обратно. Естественно, по Пятьдесят пятой улице. Снотворное. Блаженство, иногда. Господь, дай мне чуть больше покоя.
Карен: пустая жизнь. Я: «Будь мне примером». Зачем в ночных клубах, на вечеринках растрачивать свою жизнь, старательно при этом избегать работы, себя, многого другого.
Лучший выход: если так случилось, что-то из этого вынести. Книга: о человеке, который бежит (спасается) от самого себя.
То же самое: Наташа. Историю использовать как сюжет для книги о любви* (как планировалось в Европе).
Трудности: рефлексия, почти никакого действия.
Рассказы. Идеи к фильму. Все теперь стараться делать плодотворным, где тяжесть книги давит несколько меньше.
Эттли, премьер-министр Англии, здесь на переговорах с Трумэном. Почти уже по-диктаторски. Слишком много мощи для одного человека. Даже в Америке. Прежде всего здесь. Вопли сенаторов и т. д. Чудовищны в своем невежестве. Надо использовать бомбы. Надо бомбить Москву! Ничего не ведающие крикуны. И они правят.
Тихое решение: не связываться с Н. без нужды. Уйти с дороги. К чему? Шесть месяцев без нее пошли мне, кажется, на пользу; многие люди, она среди них, это заметили. Зачем снова делать ставку на проигранную игру? Работай. Живи. Будь больше для самого себя. Какими глупыми кажутся все решения, аргументы и рассуждения в записанном виде!
Не сочувствуй сверх меры себе самому!
Вчера пополудни с Беттиной в музее Метрополитен. Попал в иракский отдел. Горшки, керамика необыкновенной красоты. Обломки дворцов. Большое удобство расположения помещений с рельефами, птицеголовыми людьми, жрецами, крылатыми царями. Дальше к греческой керамике. Прекрасные древнегреческие сосуды, лекифы. Танцовщицы, маленькие, парящие, волшебство. Терракотовые статуэтки из Танагры и т. п. Потом еще впечатления, быстро мимо ковров, некоторые миниатюры, бронза, будды.
Сон. Как всегда. Приходится с ним считаться.
Вечером у Карен. Поужинали (не помню точно, было ли это телячье жаркое или свинина — никогда не умел их различать), выводили собаку в саду Иезуитов.
Карен: подходить к проблеме более масштабно. Проблема вовсе не в Н. Это то, что было воплощено в ней; стояло за ней. Я начинаю действительно любить, когда уже исчезает опасность или я ее не ощущаю. Здесь должно быть что-то, чего я боюсь, сродни боязни утонуть. Что-то, что выбивает почву у меня из-под ног. Это вовсе не мазохизм. Только такое слово. Решили, в Центральном парке гуляя с собакой: это страх потери, страх смерти, этакое «не-должно-случиться», «моя жизнь закончена без нее» — это страх «cовершенного любовника» потерпеть неудачу. Так как это невроз, но принудительный, потому что этого нельзя себе позволить, нельзя, потому что на этом основанное «искусственное „я“» может рухнуть, если вдруг одна из планок будет вырвана. «Великий любящий», который считает себя единственным. Пример: когда он пытается ограничить другого, нарисовать вокруг него свой горизонт (как с Марлен — рассматривать ее аферы как побочные малые дуги внутри одной большой дуги — со мной). Отсюда шок, когда я узнал, что Наташа влюблена в своего В.*, по крайней мере, так же, как и в меня.
Отсюда постоянное (во всяком случае, кажущееся таким) желание начинать снова, чтобы стать единственным, кто выжил.
Карен: задетая гордыня великого любовника, который любит вплоть до смертельной зависимости; если он теряет, если с ним плохо обходятся, его гордыня переходит в страх и т. п.
Отсюда: это только часть. Рассмотреть, спросить, откуда это? Далее: боязнь жить без другого, ограничение, как город, окруженный стеной, с одними воротами — стены надо снести, открыть. Карен: мое отношение к другим людям должно иметь значение. Я объяснил ей, что это прежде выражалось не прямо: мания, страх за другого, любимого. Мировые события, люди — все было безразлично по сравнению с вопросом «Почему она до сих пор не позвонила?».
Важно постепенно это изменить. С всевозрастающей самореализацией придет интерес к окружающему. Когда зеркало становится чище, яснеет и отражение.
Сражение: зацикленность на Н. выстроена как защита. Вместо того чтобы понапрасну его штурмовать, атаковывать фланги, нужно добровольно изолировать ее, снести «комплекс великого любовника» — тогда этот пункт сам по себе отойдет на задний план.
Внезапно, рассматривая освещенные небоскребы, из которых один дымил, как восточный погребальный костер, Карен сказала: «
Ужас «великого любовника»: быть выставленным за дверь. Попытка для другого оборудовать несколько комнат, но дом номинально держать, чтобы, ради бога, не быть вышвырнутым. Разрушается мир, и ты сам.
Перед этим у Карен: печаль в сжатой форме, конденсация, все быстрее, время печали, 10 дней 12 часов 5 минут. Нет больше у меня времени; слишком часто уже такое происходило.
Нужно, чтобы присутствовала естественная самость, готовая прийти на помощь: продержись еще совсем немного, и ты будешь свободен — внимай дождю, внимай свободному дыханию время от времени, замечай золотое и голубое за серым.
Домой, поздно, в половине первого. Мимо этой Пятьдесят пятой. Не мог ее миновать. В окнах темно. Как будто что-то и зачем-то подавало знак.
Но надо иметь терпение. Карен довольна. Это проходит не за пару дней. Терпение. Работать над собой. Терпение. Рекомендовала «Красное и черное» Стендаля. Терпение; «глаз направлен на этикетку».
Карен (в Центральном парке): «Ты все еще ищешь подтверждений. Также от других людей. Подтверждение, что ты достоин любви». Верно. Часто стараюсь понравиться болванам. Сюда же относится желание, никогда не ссориться с кем-либо. Невозможность работать, если находишься с кем-нибудь в ссоре (Розхен, Петер и т. д.) Нуждаюсь в подтверждении. Отсюда: когда не ощущаю себя любимым, вновь испытываю детские страхи. Потерпел неудачу. Неудача. Ничего хорошего. Все потеряно. Не любим. Страх смерти. «Все силы приложить», чтобы спасти прежнее. Обстоятельства, уничижения. Долгие годы все еще в ожидании этого. Но только новой любовью можно заместить это и разрешить (так казалось), так как только новое подтверждение замещает прежнее.
Человек живет только подтверждениями. Потому также только для нее — все остальное остается в тумане.
29-го пополудни послал ландыши Наташе. Письмо о носорогах, вне стада — мольба, вопросы, печаль. Она позвонила. Нам надо встретиться лично, поговорить не по телефону. На следующий день. Отвратительный разговор. Она послала телеграмму к моему дню рождения; ответ был таким холодным. (Правда.) Потом она заметила, что я слишком вредный, но бываю приветливым с другими. Когда сказал о докторе, она ответила с улыбкой, что это был вовсе не доктор, а кто-то другой.
Заявил, что не понимаю, как она может считать, что я ее оставил и т. п., когда у нее уже был кто-то другой. Она: «Это интересно». Я: «От этого тошнит». Она: «Я люблю тебя — не значит влюблена». Что-то про чудесную дружбу. Потом опять: «Мы никогда не подходили друг другу». Она никогда мне не доверяла. Я: «Если появляется кто-то другой, тогда ничего не поделаешь. Одна любовь убивает другую. Если кто-то другой, так? Да. Так же, как у нас?» Она с улыбкой: «Каждая любовь разная — более спокойная, понятная, ясная. Мы теперь на распутье — но он всегда останется в моей жизни, как отец, как брат».
Я использую эту возможность, чтобы порвать. Позвонил ей. Она: «Вы видите недоразумения. Я думала, навсегда». Когда я ее переспросил (в ее комнате): «Навсегда?» Она: «Я больше не хочу употреблять это слово». Как решающий довод: мы не были привязаны друг к другу, но у нас было много приятных моментов.
В телефонном разговоре она была несколько высокомерна: «Я должна принять ванну — хорошо, мы еще встретимся у Мюллеров».
У одного сердце разрывается на части, другой собирается принять ванну.
Вечером с Кестлером, его женой и Агнес Кникербокер. Китайское вино. Очень напился. По праву. Мало что помню. Только что мы были в «Эль Морокко», а потом я в клубе. Спал.
Вчера позвонил днем. Упрекнул ее в том, что она сказала. Бессердечность. Согласился с ней, что мы не подходим друг другу. Она повесила трубку.
Пополудни (все также вешает трубку) послал ей цветы и повторил ее фразу о «приятных моментах», как итог всех десяти лет. Прогулялся. Вдали туман. Дышал. Разглядывал людей. Вернулся. Вдруг стало невыносимо, что я для нее теперь плачущий ребенок, который сидит и ждет, когда мама вернется. (Она говорила, что у нее ко мне материнское чувство.) Идиотская ситуация. Позвонил. Цветы как раз получила. Сказал ей: «Ты сделала это. Я свободен. Как лавина. Кажется, ты мне говорила так о себе». Как гора упала с плеч. Она: «Ты видишь, хорошо, что мы поговорили». — «Абсолютно. Чудесно. Словно уйти с вымершей улицы. Закончилась эта прогулка, и вдруг весь мир перед тобой снова; затхлый воздух сменился ароматом плодородия, люди, жизнь снова подходит ближе». Она: «Да, это чудесное чувство — освободиться от любви, отбросить прочь ужасный последний вечер. Теперь я вижу тебя прежним». Я: «Мы всегда были по большей части действительно влюблены в наши фантазии. Мы возвели высокий пьедестал, но с той же любовью, что в „Портрете Дориана Грея“: кто-то рисует его со всей фантазией, но только одна личность может меняться, личность того, кто изображен…»
Что-то прервало нас, собака и т. п. Она: «Я могу тебе перезвонить?» — «Конечно, я дома». Она не перезвонила.
Чувствую себя лучше. Другая роль была слишком нелепа. Я осел. Кестлер: «Что до рода Астра, которые умирают от любви, у Гейне было сказано с иронией: астра — значит „осел“».
Вчера вечером Маргот Опель. Поужинали. Пиво. Смеялись. Потом со снотворным в постель. Сегодня утром тяжесть в груди, но есть надежда, что вчера что-то было истинным. Иначе почему мне все это пришло в голову?
Кэрол Райтер* вчера поздно вечером.
Вчера вечером у Карен. Принес ей шарф, который подарила мне Бригитта*. Бутылка «Дайдесхаймер Кизельберг», 1947 года. С собакой по слякоти. Деревья стоят мокрые, капают талым снегом, небо серое, красное и палевое, освещенное световыми рекламами. Желание чувствовать его глубоко, не со стороны.
Изменение пути, подальше от переживаний, которые в начале эмоциональных отношений с женщинами будут истолкованы как авторитет, превосходство, независимость; раздражает; они атакуют. Когда-то (в большинстве случаев) наступает кризис (чаще всего, когда начинают интересоваться кем-нибудь еще или делают такой вид, или пытаются, чтобы добиться реакции, — и моя реакция вовсе не та, которой они ожидают (при неверном понимании авторитета): «прекрасно, уходи, делай что хочешь», или: «ступай к черту», — но, напротив, страх ее потерять. Я сразу же пытаюсь удержать ее, становлюсь еще заинтересованней, оживленней, пишу письма, посылаю стихи и демаскирую себя (если это можно так назвать, чтобы меня поняли.) Они вдруг видят, что это была слабость переживания, что я зависим, не имею авторитета, и тут начинается поход мщения.
Теперь: никакого раскаяния. Я ее потеряю в любом случае, раньше или позже. Ни одна из них не была верна и постоянна с другим.
Но все это так. Поэтому по совету Греты Миллер: «Не делай шагов навстречу». Когда Петер в первый раз почувствовала авторитет (с Марлен, когда я ушел безо всяких разговоров), все ее выходки закончились, все, что она до этого устраивала.
Обезьяний театр, который я устраиваю при каждой беседе, с последующими большими проблемами — вместо того чтобы просто сказать «нет». Я же говорю: нет, обезьяний театр будет тогда, если я что-нибудь упущу.
Нерешительность из-за неуверенности.
Вчера днем с Гарриет Пилпел* Шамбор. Она пришла, моя адвокат*, чтобы взять две брошюры по астрологии за 25 центов. Стрелец. Она вдруг не может больше видеть своего мужа; раздражена. Думал раньше: счастливая, у нее хороший муж и любовник. Сатурн.
Снег. Жесткий днем, мягкий вечером. У Зальца, поздно. Между этим Феликс Гуггенхайм*, 226 Курфюрстендамм, Общество немецкой книги. О моих немецких изданиях; жулик Хайтцман, 40 000 продал*. 5000 франков заплатил.
Карло Леви «Христос остановился в Эболи». Хорошо. Учиться: просто, без притворного эстетицизма.
«От чего человек падает, тем он и поднимется» (индийская пословица).
Также: Бог + желания = Человек. Человек — желания = Бог.
Недоразумение с Петер: забыли выплатить деньги — сразу же мученичество, как будто она умирает с голода; доля, которая причитается ей, не засчитана. Отказ от налогов; счастье, если пройдет, но надо заплатить 7500, несмотря ни на что. К тому же нужна предоплата. Досада: «Путнэм»*; «Медитерраненнес»*. Досада и страх, связанные с работой.
Работать со счетами. Пытаться соблюдать баланс, золотая середина.
Сегодня портрет Н. (не очень хорош) в приложении к «Трибьюн». Рисунок со мной можно увидеть здесь же. Жуткая чепуха о «На Западом фронте без перемен», написанная некой Виргинией Петерсон в литературном приложении в том же номере. Озабоченность тем, что те же персонажи (которых как-то встречал у Райнера) из «Триумфальной арки», опять появятся в новой книге*.
Здесь образовалась некая клика. Частично из маленьких изгнанников, которые как-то пробились, частично из других, которые критикуют и получают для этого книги, потому что они изображают из себя специалистов по немецкой литературе и часть изданий верит им. В Германии им не доверили бы даже разносить пиво.
8-го с Полетт* в «Павильоне». Это был очень тяжелый вечер. Много пил. С Брюсом Каботом. Кассини, Алекс Хоенлое и его новая жена. Клуб. Потерял Полетт.
Вчера днем гулял с ней. Красивое серое платье на фоне зеленого парка, молодая, пообедали в «Стэхоупе», вернулись. Пополудни с Тилли* у Кнедлеров, на выставке Кристиана Берарда, я даже несколько надеялся встретить там Н., но был доволен, когда ее там не оказалось.
Вечером у Тельмы Фой. Тео Росси. Позже Зельцники; Дженнифер*, цветущая и прекрасная; Джоан Беннет; Анита Колби. Я снова слишком много выпил. Еще в «Морокко». С Брюсом к золотому К. К.
Довольно об этом. Это может выбить из колеи.
Фотография от Полетт.
11-го Гарриет Пилпел. Похмелье. Вечером у Жюля Стайна, вечеринка для Алекса Хоенлое и фрау Патрисии (мясо в остром соусе с красным перцем). Симпатичный офис. Полно хорошей старинной мебели; красивейшая кожа, темная. Старая, ухоженная. Но, кажется, почти нет окон; вспотел, как лесная обезьяна. Атмосфера подводной лодки. Чико Дункан, Кай Чакено, Тельма Фой. Стареющая, но красивая; надо сойти, лодка становится все более меланхоличной. Позже Лили Палмер. Заработавшаяся, но здесь.
В субботу неурядица с Полетт: то она хочет прийти, то нет — как девочка. Встретились на улице, пошли в «Шамбор», было светло, улицы, Версаль. Люсьен Бойер постарела, стала толще, излишне жестикулировала, но проглядывала прежняя красота. Сидели с ней; пили, к сожалению, коньяк, который нас завел в «Морокко». Там Ли Мортинер. С ним. Поздно домой. Полетт возмутилась — она утверждала, что я ее хлопнул по заду. Я забыл шляпу в машине. Спросил шофера; тот сказал, надо платить, он должен ехать. Уехал. Полетт в слезах. Драма. Потеря. Домой. На следующее утро не мог найти шляпу. Позвонил. Полетт еще спит. Послал ей книги. (Из предосторожности, улучшенная самость.)
Позвонил на следующий день. Увиделся с ней вечером, был трезв. Она была удивлена, что я не пил. Самое простое действие. С двумя психоаналитиками Кальманом и Карен на стадион Янки. Бейсбол. Вечер. Свет. 68 000 человек. Чтобы болеть, тошнить и глазеть. К Кальманам. Невыносимость милой буржуазности.
Позвонила Марлен. Разнесла Полетт. Я сказал, что она очерняет все то, что мне особенно нравится. Она сдалась.
Сегодня гулял. Хотел встретить Н. Встретил ее там, где совсем не ожидал. На Пятьдесят пятой улице. Выглядела постаревшей, помятой, морщинистой, безжизненной, красота прочь, мешки под глазами. Странная меланхолия. Что такое с ней? Никогда больше. Прошло. Солнечное лето.
Вплоть до 8-го июня ежедневно сидел над переводом со Стернами*. Все вещи упаковал, переехал на 320 Е. 57*. Вечером Полетт, поздно, во всех возможных вуалях. Делали «Московского мула», «Пиммс» и т. п.
Душные дни. Одолел 7-го вечером книгу*. Один из отвратительных вечеров с Петер. Последний, еще более отвратительный, с ней же. По поводу налогов на ее доходы от книг* (около 4500 долларов) я объяснил, что она должна их сама заплатить. Само собой разумеется. Даже для нее. Сразу же недоверие, будто я ее обделяю. На следующее утро она позвонила: будет лучше, если она не придет к пароходу, она будет выяснять, сколько ей требуется заплатить налогов и т. д. Я рассердился. Она должна не заниматься чепухой, а прийти. Не пришла. Тоже хорошо. Вечная ревность. Вечное недоверие. Жадность. Единственный человек, с которым я всегда был великодушен. Невротический мученик — из-за ее неумения жить я вечная основа и выход.
Марга. Хорошая помощь. Последний день телефонные звонки. Ланч с Эммет Т. Хьюгом (журнал «Лайф», Рокфеллер, 9). За одну-две статьи о Германии* смехотворный гонорар. Отсрочен.
Карл Инвальд доставил меня к пароходу. С Маргот. Говорил по телефону с Марлен. Тилли.
Телеграмма от мисс Фиала, бюро путешествий. Потом еще от Наташи. Полетт.
Лисль Франк и ее муж, Лео Миттлер, на борту. Чарлз Хеншель с женой. Позже Ганс Билинг, Эрика Бауэр. Самая красивая — Вероника Комптон. Тай-тай Мадсен.
Слабый шторм. Телефонный разговор с Полетт. Быстро идущие дни. В первый вечер пьян, с музыкой.
Еще одно письмо перед отъездом: от Джипси*. У нее теперь другой, швейцарец. Порадовался.
На палубе с Вероникой перед прибытием. Ясный день. Много зелени. Мачты. Вечером около восьми часов здесь. Сходни. Хорошо. Жирный египтянин владелец-повар-актер. Позже Джипси. Накрашенная. К сожалению, без швейцарца. Тяжело. Устал.
16-го в полдень Джипси в фиолетовой юбке — слегка смущена. Она вечером до этого послала цветы. Увидела, что некоторые уже завяли; рядом букет красных гладиолусов от отеля. Она их ощупала, сломала стебель. Обедали у «Фуке».
Вечером Бригитта Хорни. То же, что и с Д. Смущенно стояла, прежде чем уйти.
В воскресенье днем в «Шантильи» с ван Зуйленсами, Элеонорой Корлек, Коко Шанель. «Пикадилли». Хорошо. Невралгия после этого. Джипси, которую кто-то хотел привести на коктейль. Я этого не мог сделать. Объяснил: невралгия. Вечером у Коко Шанель. Квартира над ателье. Магги ф. Ц. и какой-то теннисист. Красивые, видимо, египетские маски. Бронзовые олени.
Вчера: днем с Вероникой Комптон у «Фуке», похожа на косулю (так выглядела, русско-восточно). Непринужденно, потому что нечего было преодолевать, скрывать и т. д. Еще перед кафе.
Вечером «У Жоржа», с Карен и Бригиттой. Позже собор Парижской Богоматери, освещенный, на крышах высвечивая сидящие фигуры. Катались. Площадь Согласия, Круглый мост, Триумфальная арка, все освещено, вода бьет фонтаном на свету, стеклянные деревья — колышутся, световые фонтаны. Перед одним из кафе возле собора.
Сегдня в полдень попытался в оранжерею, святую капеллу. Все закрыто. «У Фуко» обедал с Карен и Бригиттой. Карен с игрушкой, квакающей уткой. Расставание.
Последнюю ночь звонил Полетт. Стерва провела уик-энд в Ферфельде*. Предположил, потому что она должна летом играть в театре у Джека Уилсона. Была там, чтобы понаблюдать за Н.; вероятно. Точно.
Шерц возмущен книгой*. Хотел отстраниться. Он, я, все мои книги подвергаются цензуре. Дал рукопись (Шерц) Мумпицу. Реакция: старая тетя. Обе Хорни. Карен: почему так деструктивно. Бригитта: следует отклонить, если не…
Реакция в Германии. Никогда нельзя немцам напоминать. Убийцы, которые обидчивы. Задевает.
Полетт в Лондоне. Звонит. Письма. Париж. Телефон. Письма. Приедет в среду.
Тем временем все еще нет баланса. Пару раз напился. Мерцающее зеленым цветом маленькое окно рано утром возле камина Панкальди. Перевод книги Карен. Невралгия. Перемена погоды. Терпение с самим собой и с жизнью. Кто умеет ждать, к тому это само придет. Расстроен реакцией на книгу. Расстроен, но не изменился.
Полетт прибыла 8-го или 9-го в бурю, дождь и наводнение. Беллицона, поезда не ходят, мост у Биаски сломан, автострада под водой; ожидание, в результате назад; дорога на Локарно размыта; осталась у Бруно Камарезе; связь с Полетт, которая одна осталась в дороге. Наконец, безрезультатно назад, через залитый водой Тессинский мост. Звонок: Полетт все-таки добралась, прибыла около восьми вечера. С собой чемодан с украшениями (колье), парфюмерией и корзинка с большой бутылкой шампанского, единственная, кто преодолел этот путь на почтовых машинах, пробираясь почти по пояс в воде с дорожными рабочими мимо рабочих столовых, километрами по залитым водой рельсам, все-таки добралась.
Водка, икра. Сияние. Никакой простуды.
Хорни. Шерц боится за книгу. Хорни прочитали ее. Отклонили. Неприятное прощание — не поэтому. Из-за Полетт. Напрасные ожидания. Мать — и вдруг дочь. И к тому же чужая, по реакциям.
Полетт чувствует себя прекрасно. Две ночи пьянства. После одной недавно приступ синдрома Меньера (слуховое головокружение). Сегодня, к счастью, кажется, прошел. Обратился к Хольцапфелю из Берлина, теперь из Лондона; он сделал уколы.
Много времени впустую. Шерц отписал сегодня. Ни один издатель, книготорговец и т. п. не хочет эту книгу.
Тем временем Полетт слоняется по дому, плавает, смеется, валяется, понятно, веселится, целеустремленно и как будто без комплексов. Действует благотворно. Многое ставит на место. В том числе бессознательное. Прекрасна, носится, как умная семнадцатилетняя.
К. Экман («Легасьон де Суесия», Мадрид) массажист скульпторов произвел со мной болезненные манипуляции, спасая от невралгии. Придумал инструмент, который разрушает заизвестковавшиеся ткани, размалывает. Швед со сладострастной женой из Боливии.
Хорошие, с легким чувством вины (по поводу работы и т. п.) дни с Полетт.
Полетт уехала 7-го в Барселону, заниматься фильмом*. Сегодня звонила. Добрые, счастливые недели. Тепло, живо, близко. Как мало пишешь, когда чувствуешь, что ты радостен.
Издательство «Шерц» утверждает, что выходит из договора из-за рекламаций.
Наводил порядок. Немого покорпел над новой книгой*. Не чувствую пустоты, напротив, Европа стала немного ближе. Дела с «Шерцем» или «Шпигелем» — журналом, который судит обо мне по старым материалам, пытается меня очернять (и потом все-таки публиковать, что им захочется) — занимают меня больше, чем они того стоят.
Письма от Полетт. Поэтические и изобретательные. Телефонные разговоры. Весы: уже понятно, что если бы пришлось принимать решение между ней и Н., они бы склонились в ее сторону, это не без сожаления, но однозначно.
Впрочем, как некто, кто многое скрывает и прикидывается мертвым, и ожидает, что скоро будет найден со скандалом, или ему придется самому объявиться снова, опять-таки со скандалом. Если определить через психоанализ.
Ясная погода. Холодно, но до сих пор солнечно. Никакого желания ехать в Германию. Не только из-за статей в «Шпигеле» с глупыми верблюдами — вообще. Необходимость увидеться с отцом и получить деньги у Деша*, пока он этим временем не разорился, как многие.
Снова прекрасные дни. Все время дома. Посадил цветы у крыльца. Кое-что просмотрел и отметил в книге*. Придется, видимо, начать заново. Просто править, все время натыкаешься на баррикады, тогда время потеряно зря. Может быть, при новом начале придет еще что-нибудь важное в голову.
Звонок от Пилпела. «Эпплтон»* тоже собирается выйти из договора. Видимо, недостаточно предварительных заказов. Все одинаковы. «Шерц», «Эпплтон».
Полетт звонила из Барселоны. Письма. Отвлекла меня от этих дел со «Шпигелем». Решил не ехать в Германию до следующего лета. Сначала закончу книгу. Новую.
Размышлял о том, когда мои комплексы стали усиливаться. После «На Западном фронте без перемен». Страх. Головокружения. В то же время прошлое, которое выныривает снова. Так же, как сейчас. Всегда. Оно должно просто разрешиться. Как часто страх перед чем-то еще более плохим, как будто именно тогда оно случится. Работа — единственное, но вдруг снова забота: как можно добиться того, чтобы достаточно зарабатывать для Петер, для себя, для дома. Так же как и кино, книга находится в новом кризисе из-за телевидения.
В книге Биберта* отступление из Восточной Пруссии в 1945 году. Материал.
Счастье не имеет множественного числа (Х. Хаузер).
Мы затратили столько усилий, чтобы прожить мимо жизни, — надо теперь постараться ухватить ее и очистить от шелухи, как ядро ореха. (Так начать новую книгу.)
Но кто может требовать, чтобы что-то или кто-то действительно (и полностью) был подобен, соответствовал своей фантазии? Не довольно ли того, чтобы кто-то мог где-то расстелить ее парчовую ткань? И почти безразлично — на столе из розового дерева или просто из еловых досок? Если это всего лишь стол, поверхность, опора, чтобы поймать свет и вдвойне, многократно отразить его? Мы порой так мало спрашиваем, но так много хотим знать.
Если паруса подняты, достаточно любого ветра. (Так начать другую книгу.) Война шла уже второй год и т. д. Все еще государственные мужи, дающие автографы и бомбы кинозвезд. Биржа начинает расти. Ночные клубы… и на фронтах… К. Ц. ревут эти… Сочувствие было дешевым и пошлым, как старое пиво.
Я знал все. Я знал, что был готов. К любому ветру. И я видел опасность. Это было бы брошено слишком высоко, в слишком разреженный воздух — это не могло бы оставаться среди остального: известий с фронта, смерти, уничтожения, Варшавы —
Начать: мне было сказано, что я должен вооружиться, — Европа получила бы шок…
Этого не случилось. Я видел Гавр, но я видел это в 1917-м по-другому. Я видел тогда меньше разрушений, чем в 1918-м. Я шел по Парижу — я стоял — все изменилось, поскольку изменился я.
Потом я вернулся — дома ничего не изменилось, меня звало из некой невиновности, которая не являлась таковой, но теперь таковой казалась.
Некто, кто слышит по берлинскому (московскому) радио вальс Штрауса, думает о своем родственнике, который там сидит в тюрьме (или будет убит — он ждет известия).
Некто, кто живет один; настраивает свое радио так, что какая-то другая станция вмешивается в паузах в это вещание, звучит как бы издалека — как будто рядом с ним живут люди, которые тоже слушают радио. Обман собственного одиночества.
У смерти и агонии нет национальности. Возможно (как мотив), боль не имеет (не знает) национальности (смерть — тоже).
Большая любовь не знает юмора. Поэтому чувствуешь себя всегда потерянным.
Никакая любовь не знает юмора. Она никогда не будет смеяться сама над собой. Это бы ее упразднило. Превратило в ничто.
27-го утром в Цюрих. Обедал с Файльхеном. Устрицы, после долгих месяцев. Как все, чего долго не пробовал: ново, неожиданно. Отель полон спекулянтов. Много балканских лиц. Деньги, оружие, бог знает что. Швейцария кажется здесь островом.
Так: роман об этом. Подоплека: швейцарское мещанство, отель, бар в маленьком городишке, спекулянты. Бурле — поставщик оружия, богатый человек, швейцарец, в Европе: добрый отец, буржуазный, бравый. Его жена: «Ах, Боттичелли, я его вообще не люблю». Коллекционер: «Теперь у нас весь Моне». Что же касается того… этот (без всякой связи) Израиль мог позволить себе выиграть войну, потому что он продал такое плохое (остатки, брак) вооружение Египту, что арабский легион и т. п. ничего не мог сделать против лучше вооруженных евреев.
Пополудни гулял; лавки. Вечером в семье Файльхенфельдта. Даже икра. Наверное, Швамбергер рассказал, как я отзывался об их жадности. Картины. Милый Ренуар, рисунок купальщицы, прекрасный пейзаж Сезанна.
На следующий день Деш, без галстука, длинная грива волос, в дезинтерийного цвета мавританско-французской шинели с цельнокроенным капюшоном. Видел много таких в городе. Кажется шиком для экзистенциалистов и продвинутых интеллектуалов. Позволил мне, не без охоты, заплатить за обед. Вечером в семье Файльхенфельдта; вернулись с выставки Дега в Берне, скоро стали зевать. Позже Деш. (Перед этим еще Вернер Классен, мелкий издатель, по поводу глупого договора, который составил мой адвокат Гаутчи, — был вполне разумен.)
Следующий день. Файльхенфельдт. Собственноручно приготовленная гусиная печень, позже вечером — Клаус Хардт и жена издателя «Шпигеля» Аугштайна. Еще один другой день. Потом к Файльхенам. Посидел. Пришли его и ее знакомые. Они как обычно: он должен уйти. Я ушел на час раньше. Прохаживался по платформе. Они появились снова вместе. Предположительно, как часто бывает, недоразумение. Файльхен. Те должны были зайти только на минутку. Следует заметить: что-то учинят, потом безобидное «почему?» Другие просто слишком чувствительны! Как женщины защищают свои владения!
Вернулся. Письма. Телеграммы. Линдли хочет взять вторую книгу*, от которой хотел отказаться Шустер из «Эпплтона». Свиньи эти издатели! «Эпплтон». Боится, книга не вернет задаток, — сразу же готовится разорвать контракт. Я якобы в мае предоставил слишком поздно. Это их в декабре осенило.
Работал дальше. Запнулся, продолжил. Не ожидаю многого от этой книги — только то, что она поможет (несколько) через год, когда будет, надеюсь, время, чтобы найти что-то новое.
Если приходится из-за налогов и т. п. каждый год писать по книге, чтобы что-то заработать на содержание Петер, то это скверное дело. Придется заняться чем-то другим.
По телефону говорил с Полетт. Хорошо, что она есть. Все больше и больше. Есть что-то, что приносит радость. Иначе действительно ничего бы не было. Н., Петер — нет. И друзья. Вряд ли. Каждый за себя.
Она пусть не совсем, но как-то поддерживает спокойное время. С конца декабря не был в деревне. Не выходил из дома. Без депрессии. Хорошо. Становлюсь независимым, если так все и дальше пойдет. Независимым от ожидания.
Погода помогает. Фен, но все еще хорошо. У кухонного окна первые распустившиеся ветки мимозы.
Дюрер: «Искусство правдиво прячется в природе, кто может его вырвать из нее, тот будет им владеть».
Вчера по телефону говорил с Полетт. Время, когда исчезает разделенность. Время к некоторой перемене. Я уже семь месяцев здесь. В работе над книгой* еще не видно конца. Трудности начинаются теперь. Всю любовную историю разделить на временные отрезки, продвигающееся вперед знакомство, сомнения — и в то же время удерживать. Держать в единстве. Давать объем. Целостность. Контрасты по необходимости сводить воедино. Потребность побега, которая, несмотря на понимание, может все разрушить. Легче жить, обходясь без всего, чем найти что-то и это потерять.
Вчера вечером кварцевая лампа. Стояла всю зиму без дела. Сразу же сгорел. Должен всегда все сразу иметь и делать. Сегодня небесное утро, становится холоднее. Писал на террасе. С Анитой Айнзидель в Аскону. Перед Бателло с ней, Розенбаумом и Линсоном. О поэзии, Хайдеггере, Гегеле, отрыв слова от реальности; декорация для себя; зеркало, которое отражается в зеркалах; эхо, которое себя умножает, но где осталось то, что его порождает? Если есть образы, можно привести их в соотношение друг с другом. Фехтование зеркал.
Мужество — это нехватка фантазии.
Обратно с Анитой. Холодное мглистое солнце. Купался. Разгоряченное лицо. В ванне продумал две очень хорошие статьи*: обращение к Германии о всеобщей вине начать с дискриминации евреев и убийства заложников немцами, о понятии послушания и приказа, которые позволили возникнуть национал-социализму, терпеть его и возвеличить, хотя всеобщая вина — введение и использование концентрационных лагерей и т. п. Объяснение извинений генералов и военных преступников. Непризнание всеобщей вины — наша ошибка. Тяжесть на сердце. Немецкий невроз: вместо того чтобы защищать, признать; работать, чтобы этого больше не произошло. Мир: если это могло случиться в Германии, никакая страна от этого не застрахована. Мы слишком близки, чтобы стать лицемерами; французская революция; суд Линча; инквизиция; концентрационные лагеря во всем мире; Перрон, Франко.
Демократия, религия, никакой политики! Политика не может выступить против коммунистической религии (с огромной фанатической силой любой религии). Попытки политики: союзы с Франко, Германия, больше вреда, чем пользы. Идея становится слабым объектом. Генералы
Лучше держать демократию в чистоте, чем совершать с ней сомнительные предприятия.
Полетт: послала почтовые конверты и бумагу. Донкихотство.
Много критики* в листке «Эпплтона». Выбрана, естественно, хорошая.
Работал* дальше. Надо иметь диктофон. Для долгих приемов ванн, чтобы диктовать.
Работал дальше*. Хорошо, если так пойдет. Надеюсь получить готовую основную часть второй рукописи. Еще нет определенного отношения к книге.
После швейцарского издателя «Шерца» теперь немецкий издатель «Деш» испугался последней книги*. «Гуггенхайм» заключил с «Кипенхойером». Посмотрим, получится ли.
Сад. Растения. Побеги. Полетт занималась этим. Первые камелии. Японская слива цветет. Мимозы распускаются. Полетт посадила сто нарциссов.
В Германии были казнены 9800 человек за то, что они слушали чужое радио.
Ганс Хабе («Эхо недели»): «Те, кто имели несчастье не принимать участие ни в одном преступлении» (для перспектив Германии).
Около 75 % руководителей отделов министерства иностранных дел — бывшие нацисты.
Получил паспорт. Комоды тоже. Почти каждый вечер с П. Готовлю. Не настолько плохо. Многое стало проще. Пришел в порядок. Без неврозов. Или с легкими. Меньше обращаю внимания. Чувство вины, которое уходит. Хорошо, с П.*
Прибыл 10 июля. Ринни ван дер Вельде на набережной. Через Роттердам, Гаагу в Амстердам. Как исключение, хорошая погода все это время. Вечером ван дер Вельды (Роза, Ринни) и Боумистеры (Джан, Джопи) — «Пять овец», старый ресторан XVII века, который ловко и хорошо содержит некий голубой, торговец произведениями искусства (Николас Кроезе). Несколько тетрально сначала: всюду шнапсы Бокма; красивые предметы из меди, латуни, олова, столы, дерево, скатерти, стекло; великолепный шатобриан (бифштекс из вырезки) с куриной печенкой. Другой вечер в саду «Де Пеи Ба» (голландском) с очень хорошим скрипачом, много шампанского. Позже с В. д. В. без П. в «Де Крингель», большом баре с цыганами, художниками и т. п., что-то вроде вокзального зала, — нелепое воспоминание. В. д. В. несколько с выражением лунатической лошади, женщина среднего возраста (среди них П.).
С П. в Рейксмюзеум. Рембрандт, ван Гальс, Вермеер, де Хох — парады, шоу, переживание, специально на выставке три столетия искусства потрета, где в одном зале висит почти полдюжины Рембрандтов (больше!), необыкновенно очаровательных, мужчина с сифилитическим носом, мать с открытым чепцом, автопортрет (поздний), небольшая картина с юной девушкой.
Лидо, у воды, без раздумий с П., которые решили, что обнаружили мои голландские (Оснабрюк) корни.
Ланч в одном из парков (интернациональный культурный центр), еще один в отеле, свежие морские языки, один вечер с обеими супружескими парами (без Полетт, которая мудро спала) в Хоог Вурштен, небольшом замке с цветными фонтанами, спящим лесом, потом еще дома у В. д. В — и вчера в «Бали», ресторан, с огромной тарелкой риса, где я побил рекорд по его поеданию. Все еще жара, настоящее, близкое к жизни.
Сны. Один очень странный — о войне остального мира с Россией; сражаются машины, почти без людей, молча, позади них, скрючившись, почти в воде оставшиеся люди (свободные), которых потом хватают и уничтожают без особой жестокости, и потому все непонятно и кажется самой судьбой.
Врач П.: Надо жить эластично — иначе можно сломаться.
Кто нуждается в ценных бумагах как в базисе, тот сегодня потерян.
Материалистичный образ жизни. Имущество делает неподъемным.
10-го после двенадцати из Амстердама, после ланча с Ринни В. д. В. и П. Машина, водитель голландский студент, мастер в десятиборье, с интеллигентностью спортсмена. Вся дорога — равнина. Мелкий дождь. Граница у Бентхайма. Немецкие чиновники в зеленых мундирах. Один из них, который смотрел мой паспорт: «Я никогда не думал, что могу вас встретить». Еще раз попросил мой паспорт, чтобы показать своему коллеге, который не верил, что это я. Дальше. Эмсланд. Серое небо. Люди на велосипедах, на полях. Не особо приветливые. Студент: «Что вы почувствовали, когда через двадцать лет..?» То, что идет дождь.
Через Оснабрюк. Церковь Святой Катарины без башни. Руины. Хакенштр., 3* уже не увидел. Бирштрассе. Гроссештрассе. Почти все новое, низкие дома. Йоханнескирхе почти разрушена. Зюстерштрассе разрушена. Тюрьма тоже. Дом Фогта*. Дом Хоберг* и сад менее. Все видел только проездом. Ибург. Замок. Бад Ротенфельде. Видел, подъезжая, моего отца на балконе красивого дома. Мою сестру, ее мужа*, их четырнадцатилетнего сына Клауса*. Вечером туман на лугу за окном. На следующий день видел небольшую фабрику. Через лес, тепло, солнце, запах липы. Вечером в пивной. Толстая остроглазая хозяйка с парой типичных замечаний. Много вина. Бекенкамп, заведующий культурой; позже домой. Луна, луга, туман, Клаудиус.
Мой отец, кажется, в хорошем состоянии. Сестра мила, иногда несколько поникшая, хотела мне напомнить, что ей уже пятьдесят два года. Понравился ее четырнадцатилетний.
12-го пополудни с Вальтером Р.* поехали в Ганновер. Была возможность улететь самолетом пораньше. Вежливые люди. Летели один час. Земля внизу, спелая пшеница, леса, луга, деревни. Потом Берлин — пустоты среди блоков домов. Пустые блоки. Места, где прежде были дома. Ф. Резничек в аэропорту. П. получила телеграмму слишком поздно. Отель «Штайнплац».
Вечером поезка по городу. Курфюрстендамм. Обедал в «Мэзон де Франс». Нельзя получить немецкого вина. Гулял. С П. еще раз в уличном кафе. Как в рассказах Э. Т. А. Гофмана и Э. Уоллеса. Словно под водой. Абсолютно чуждые существа. Зомби, но настороженные, вынюхивающие. Никакого контакта. Что-то чужое, что разыгрывается на чужой сцене. Все словно в каком-то сне; каждое обращение, даже с персоналом отеля, как будто это не реально, все не то: не тот тон, люди не те, как будто все это сейчас изменится или исчезнет. Никакого ощущения человечности, тепла, подлинности — все отдельно, как на сцене, и едва ли хорошей. Неоновый свет; тени на улицах, руины; немецкий взгляд; хорькоподобность многих людей; искусственность, невозможность проникнуть в это. Подобие масок; глаза как у моллюсков; внимающая пустота; непроницаемая пустота; зомби. Разбомбленные души, движущиеся по команде. Косые лица. Шопот. Молчание. Мало громкого. Вежливость, но как по команде. Непропорциональные люди; лица; взгляды. Вдруг начинаешь верить, что знал уже всегда: они по команде могут делать все, что угодно; что вместо душ у многих зеркала, которые отражают того, кто, согласно закону, на них смотрит. Почти никаких улыбок.
Город без иллюзий. Голая жизнь. Функции. Давление опасности. Взгляд в небо, когда в нем гудит самолет. Как будто снова он несет бомбы.
Позавчера вечером с Фел. Р.*, Хайнцем Тилем, завотделом прессы управления полиции Ричардом Кацем. Ресторан «Мозеллана». П. в первый раз ела медвежий окорок. (В обед с ней сидели в уличном кафе; персидская (русская) икра, раковые хвосты с укропом и рисом, с очень нежным «Окфенер Бокштайн» 1949-го — чувство воздушности, счастливые. За соседним столом семья (или нет), муж без галстука, стриженный наголо, тощая жена. Два юноши, видимо, восемнадцати и двадцати лет, подвижные, жестикулирующие, присматривающиеся, все считают деньги, пачками, обменивают, за пивом, юноши вдруг исчезают, потом появляются снова, высматривают через перегородку. Мы заметили их снова стоящих у вокзала Цоо с другими — спекулянты, обменивающие западные и восточные марки и т. п. Прогулялись к бюро «Панамерикэн», заказали авиабилеты.
С Фел., Тилем в «Золотой подкове». Три лошади, гости, женщины, могут оседлать, пиво. Потом еще пивной с джазом, где подростки скакали под импровизированный оркестр. Затем еще бар в отеле; П. отправилась спать, я сидел с Тилем, еще люди, среди них Алекса фон Перенски;
Вчера с П. поздно пообедали в баре за углом гостиницы. Одни в комнате с фальшивым Дельфтом. Счастье. В отель. Поздно вечером заказали ужин. В полусне. Парящее-действительное-недействительное.
Берлин: бомбили зоопарк. Слоны сгорели; последний, качая головой, еще стоял. Крокодилы сгорели, как черные гильзы, кверху лапами. Обезьяны, львы, тигры сбежали. Охота на них. Обезьян нашли в антикварной лавке, бросались фарфором, играли.
Птицы. Через пожары в Груневальде, руины, тишину (без автомобилей и т. п.) потянулись в город перелетные птицы. Селились в руинах (над мертвыми снова началась жизнь, чирикая и напевая вместе с зеленью, корнями и ростками); теперь можно найти лазоревку, зяблика, много соловьев в городе (прежде всех воробьи, которые, вероятно, хитрые, раньше поспешили исчезнуть).
Месяц красный и низкий над руинами. Садовые участки. Слышится соловей.
Вчера днем Тиль; о своих историях с гестапо. В русском плену уговорил одного товарища (для которого он многое сделал) объявить себя больным под его именем — так он спасся. Объяснение: иначе оба были бы сосланы, а так только один.
Вчера днем Зюдвесткорсо, 43. Лотта Пройс. Широкая улица; полно цветов; балконы в цветах; запах липы. Комната довольно затхлая. Лотта слишком толстая, плохо пахнущая, неприятный запах изо рта. Поцеловала меня. Должен был затаить дыхание. У них в доме нет горячей воды. Тем не менее. Сидел на балконе. Волнение. Несколько мучительная попытка объяснить ей, что уже ничего не осталось; что это был эпизод юношеской жизни; что обстоятельства вынуждают ее увидеть в этом нечто большее. Она: Сольвейг у Пер Гюнта. Секретарша Клемента, Хильда Финкельберг, которая жила у нее десять недель, полагала, что мы должны пожениться, но она в это не верила, вряд ли это получится, она не может подходить для этого.
Ужасная перспектива эти разговоры стареющих женщин — усердие, детали, призрачное отмывание скелета.
О книге, которую она написала обо мне*: я должен дать ей конец; мои стихи, которые она хочет опубликовать, мои письма. Конфуз. Твердое убеждение, что она была бы самой подходящей для меня.
Ушел. Такси. Доехал вместе с ней до вокзала Цоо. Закрытое пальто, сине-зеленый бархат, сзади схвачен красными кольцами; шляпа с вуалью; толстое лицо; безнадежно сияющее; трагикомическая смехотворность; все фальшиво и трогательно до тошноты.
Вечером у доктора Йох. Штурма из полицейского управления Берлина. Чудовищная скука. Новый дом, сад, охраняемый полицией. Мелкобуржуазная семья, жена с лошадиным задом, дочь со щеками хомяка, хозяин дома с игривым берлинским покровительством. Его мнение о похищении доктора Линзе* русскими: такие случаи находят преувеличенное отражение в прессе и т. п.; на войне тоже умирают люди, гораздо чаще. (Я не спросил, что бы об этом подумала фрау Линзе.) В то же время, когда Тиль пролил несколько капель пива на ковер, вся семья с тряпками взволнованно бросилась вытирать. Штурм показал мне реликвии из своей поездки в США. Вырезки из газет и пр. Важно себя показать. Поехали на берег реки Хафель, немного выпивки и болтовни и, наконец, смех, чтобы забыть о безутешном впечатлении.
Статья: зоопарк, собаки, обезьяны, куры — воспоминания о ночах разрушения.
Вчера Игель, из «Мали & Игель». Хотела, вероятно, денег; дал ей немного. То же самое с Катрин Венерт (жена докторра Энгельгардта), не хватает зубов, вспоминали прежние времена, знает лучшие рестораны, заявила, что не переносит жирное из-за пережитого голода (долгого). С П. и Фел. фон Р. в «Саравине». Официант Мартиус, киноактер, приветствовал меня, я напомнил ему о Шпайере, когда он (Мартиус) экранизировал книгу Шпайера*. (Я тогда несколько свел с ума Шарлотту*.) Он играл официанта в фильме.
Фел: «Заключенные в тюрьме могли во время воздушных налетов договариваться друг с другом; ставили директору что-то вроде ультиматума — он выпускал их. Половина из них спасалась». (Говорили, что бессмысленно их убивать, — тогда его за это придется убить.)
Муж и жена, которые были в разных концлагерях, ничего не знали друг о друге, скитались в поисках квартиры в Берлине (после войны); не могли найти друг друга, потом она нашла его у его родителей в Гюстрове. Он искал эсэсовца, который пытал его жену, — тот был уже на службе в советской зоне. Жена рассказывала о пытках (он даже пытал ее сына у нее на глазах — сын потом умер), муж решает найти убийцу. Переходит границу, делает это. Возвращается. Жена говорит: «Не надо больше крови». Он снова занимается убийством — надо их всех уничтожить. Жена: «Можно ли после всех этих убийств?..» Он: «Там растет трава. Вчера он ее вытоптал. Дерево срублено — растет новое. Мы должны убивать друг друга, мы унаследовали эту привилегию от животных, поэтому человек более жесток, чем сам это может вынести. Будем мы в сомнении, тупо, безучастно жить — тогда лучше убивать. Но можно еще что-то делать. Помогать. Объяснять. Возвращаться. Для пошлого счастья мы уже больше не созданы. Идти на Берлин, ближе к восточному сектору, работать против тирании».
Моя сестра: в госпитале Святой Марии тяжелые больные лежали всегда в подвале; лучше защищены при воздушных налетах. Потом была атака. Сорок человек сгорели в находящейся рядом школе.
Горничная: родственники и сегодня приносят цветы к руинам, под которыми лежат их родные.
Последние десять дней в подвале, воды нет; ночью мужчины приносили воду из пруда для воздушной защиты — вода с газом, серой, сажей, — процеживали через полотенца, кипятили на спиртовых горелках или пили так.
Затмение солнца сквозь дым, пыль и т. п.
Еще сегодня: пыль от развалин, материала и т. д.
Вначале полкило мяса на одного в неделю, потом вполовину меньше. Больше для детей и тех, кто на тяжелой работе. Тотальная мобилизация на работу при тотальной войне около 1943 года.
Наконец, штурмовики.
Моя сестра: люди, которые приходили в бункер, прыгали на других у дверей. Бункер: два ряда скамеек, между ними проход, чуть выше роста человека.
Налеты на Берлин почти всегда ночью. Прожектора, чтобы откапывать мертвых, засыпанных. «Копать дальше!» Специальные команды для этого.
18-го с П. в «Толстом Генрихе» ели сосиски. Назад шли через город пешком.
19-го вечером у Штеклера. Тиль и Фел. Р. расспрашивали о деталях. Ламетта — ленты из фольги на деревьях, сброшенные с самолетов, чтобы вызывать радиопомехи. Позже у Рези. Телефоны на столах, пневмопочта, фонтаны. В первый раз ресторан полон.
Воскресенье с П. (+) Около шести вечера ужинали у Штеклера. На такси через город. Будапештская улица. Берег Лютцофа; Тиргартенштрассе полностью разрушена; от сада Тиргартена ничего не осталось, только то тут, то там высокое дерево. Вагнер, одинокий, бронзовый, застывший, сидит на Тиргартенштрассе; Шарлоттенбургское шоссе, словно по древесному питомнику едем, а не по лесу; Колонна победы перемещена. Все это под мрачным, облачным, сквозящим небом, на западе серо-золотой закат, армагеддон. Русский памятник в честь погибших. От его ступеней, мимо молодых деревьев, повсюду разбросаны в тусклом белом свете руин; мрачные обрубки на горизонте; белые высокие руины, как на картине Утрилло; справа почти не разрушенные колонны победы из прошлого; слева поврежденные Бранденбургские ворота с красным флагом Советов; прямо впереди на горизонте радиобашня, последняя, возможно, когда-то связь зашнурованного города. Грозовые облака, полные угрозы; позади памятника погибшим дикий солнечный закат — известковый свет на высоких руинах.
К Бранденбургским воротам. Мокрые от дождя улицы, пустота (швейцарское представительство).
Едем обратно. Вышли на Зексишештрассе, 61*. Осмотрелись. Не так много разрушено. Виттельбахерштрассе, 5*. Дом рядом снесен. Крыша вверху разрушена. Насмотрелись. К отелю «Маджестик»*. Разрушен. Только часть осталась, где были мои комнаты. Остаток сада. Садовый вход к моим апартаментам теперь вход в некую «Ред Милл». Что-то усталое, вроде кафе, на стенах рисунки из 1920-х, черные, с позолотой, лесбиянки, кавалеры в накидках и фраках, садистки в высоких сапогах с хлыстами — но внутри затхлость клуба для игры в бридж, от 10 до 12 персон, играют в карты, буржуазно, с безысходностью стареющих провожатых воскресного времени. Вот что-то такое, где были мои апартаменты.
Обратно пешком с П. Было неплохо увидеть это еще раз. Этим завершается некий цикл.
Сегодня с П. гулял по улицам. Покупали вещи, заходили в аптеку и т. п. Беззаботность, сияющая. В аэропорт. Она летела в Париж. Забыл, она хотела попробовать тартар с пивом.
У Лотты Пройс. Несколько мучительный час. Она больше не пыталась поцеловать меня. Хорошо бы уже никогда больше не встречаться.
Немецкая народная мудрость: кто все еще не умер, сам виноват, бомб упало больше чем достаточно.
Когда при денежной реформе каждый начинал с так называемыми двадцатью марками на голову — им название «грушевые гроши».
Позавчера Ландсхофф и др. Витч* пополудни, вечером Цандер с женой, Деш, Мундт с женщинами; ужинали на площади перед «Кружкой», потом подошел Хайнц, с Цандером и его женой оставались дольше. Они стали графологами. Первая жена, Эдда, умерла в 1945 году от рака. Я так часто наблюдал, что для безропотного буржуазного поведения мертвые — это уже что-то больше неизменяющееся, подспудное и непроявляющееся, которое, собственно, снова заставляет стремиться к тому, что потеряно, но только без изменения.
Вчера обедал с Цандером. Есть что-то напыщенное в этой безропотной, но не желающей признать себя таковой жизни.
В половине пятого Деш. В открытой машине по Мюнхену, потом Нимфенбург, где находится издательство. Там Пливье, Кестнер, Х. В. Рихтер, Кадес, Кирс и др. Просидели пару часов. Замечательно, какая реакция у них была на дозу свежего воздуха, — все чересчур серьезны и в то же время несколько безнадежны или разочарованы.
Вечером с Беатой ф. Моло и Сибиллой Шмитц; лесбиянки, скучные с первого же часа, буржуазные-небуржуазные. Хорошо поужинали в «Вальтершпиле». Раки, оленина. Пили «Шамбертин-Музиньи» 1937 года, большая бутылка. Потом Курт фон Моло. Еще «У Хайнца»*. Берлинские истории. Анекдоты. Снова в заключение: нечто законченное, уже не развивающееся, обозрение жизни, которая так и дальше должна продолжаться, но в которой уже заглох внутренний мотор; крылья еще трепещут, гонят ветер, но полета уже не получается. Удовлетворенная, напряженная, наполненная внешним, но внутри страх, со стремлением удержать неудержимое, тихая смерть души, покорность, которая была в начале всего.
Деш, Эмиль Людвиг из издателей, перелетная птица, поверхностный и гармоничный, с понятием дела и легким идеализмом; быть может, еще Сибилла Шм., которая несколько более подвижна, что, впрочем, у актеров означает иное, нежели просто актерство; оба не отягощены чем-то внутренним.
Управляющие чиновники души.
В этих писателях — еще желание, может быть еще разгореться. Но разового огня на пару часов недостаточно. Всегда есть надежда.
Ночь. Звонил П. Единственно настоящее, что я за многие дни услышал.
Дождь. Попытка работать* захлебнулась. Начинается простуда. Наброски к пьесам. Одна, «Энох Арден»*, трагикомедия. Позавчера вечером Санид*, Мели*, Лео Кок*, Олли Вотье. П. нездорова. Слишком много зеленых, незрелых орехов. Полная луна. Хорошая жизнь. Необъяснимая лень. Желания. Письмо от Петер; бурсит.
Роман «Нью-йоркский романс»*. Высоко, в пентхаусе, снятом его другом, в странном городе, человек, только что прибывший из Европы, наполненный воспоминаниями, Д. П.*, взятое в займы время, мечты, кошмары, страхи, девушки. В аптеке — три месяца, пока он не находит работу (Д. П. — представительство помогает ему) в Висконсине, (чего можно было ожидать после концлагеря?)
Возм. как пьеса.
Стихи в «Нью-Йоркере» из моей кельи. Обо всем.
Стать покорителем, писцом, летописцем Нью-Йорк-сити. Так же как Бальзак для Парижа (Растиньяк* на Пер-Лашез).
Точно так же: истории многих, которые хотели завоевать этот город; им удалось, евреи, которые сюда бросаются, как на мясо (после Европы); семья, которая не позволяет себе ни минуты покоя, пускается во все тяжкие; один здесь, в преступном мире, другой крестится, но снова выходит, чтобы обрести положение.
Один из вечеров с Пумой. Угостила меня ужином; сама ела картошку с маслом. Торчала перед телевизором, разглядывая своих Юл.* и дочь*. Все фальшиво, преувеличенно; больше никаких отношений. Полуобустроенная квартира — слишком мало света в жилой комнате; отвратительно белесые и бежевые полы, стены, мебель; множество зеркал; все безотносительно, голливудская элегантность — опустившаяся, вылезающая из швов, неподлинная личность в прекрасной оболочке, — смесь подлинного с фактическим, невыносимо, когда хватает интеллигентности, чтобы различать это. Все еще на этом печать Й. фон Штернберга.
Один из вечеров с семьей Зальц — ужин, кино, рассуждения. Ничего особенного. Он: «Окруженный самим собой, видит себя в самых странных зеркалах, все делают его крупнее и важнее. Те, кого я прежде считал знающими, — возможно, вовсе не таковы».
Случай с Клеопатрой. Она вернула мне мою монету в магазине, который я ей рекомендовал, хотела полагаться только на себя.
А я? Снова и снова это чувство, ощущать свою жизнь со стороны, не полностью. Полузакрытой, никогда или очень редко открытой. Но только при полной открытости миру возможна полная самоотдача. Отсюда исходит сияние; отсюда исходит тепло — только это остается в воспоминании.
То, что мы живем прошлым, — такая жизнь, это вечно обрушивающееся на скалы настоящее, оно только тогда станет жизнью, когда секундой позже застынет как прошлое, и мертвое, застывшее будет дирижировать нашим настоящим; как мертвые предки еще живут во внуках — у нас есть только секунда для выбора под обрушивающимся водопадом, который внезапно перед нами возникает из грядущего ничто, с радугой, грохотом, ветром и молниями, — и снова позади нас застывает, словно пейзаж со Спящей Красавицей.
Но оттуда незаметно берет он силы, боль, воспоминания, которые нас мучают, как будто они и есть настоящее, — более того, настоящее — это секунда, прошлое — это вечность. Это, может быть, действительно небо и ад — бесконечное воспоминание о быстрых решениях в игре, которую настоящее требует постоянно, выигрыши и проигрыши, которые не являются таковыми, поскольку они в прошлом. Воспоминание — небо-ад. Без этого сладкое счастье животных, которые учатся, чьи воспоминания это
Отстраниться от этого, использовать, но не отягощать себя этим. У богов нет прошлого и никаких воспоминий, кроме тех, что у животных, — практично, без сожалений и жалоб.
С П. позавчера. На шампуре Зальца поджарили курицу. Удачно. П. здесь. Синий свет озоновых ламп, приглушенный, освещает магическую пещеру высоко над Манхэттеном. Вечерняя заря за окнами. Ковры, которые были расстелены 26-го. Мягкие, огромные львиные шкуры от стены до стены. Старые ковры, которые казались грязными, отправлены в ссылку, вплоть до Польши. (Сегодня два вытащил осторожно; маленькие.) Легкое волнение, когда можешь сделать что-то осязаемое, — в отличие от облачности твоей работы.
Вчера 20 градусов. Гулял с П. Солнце, прохлада, витрины Второй и Третьей авеню. Филистерские вещи приподняты благодаря любви к приключениям.
Сильнее желание закончить дневники — писать литературу. Время как фон, но отнюдь не гобелен. Должен был сделать это в «Искре жизни»: прежде всего и преимущественно люди;
Два двенадцатилетних цикла завершены. Время наполнять третий пьесами, литературой, стихами.
Хороший конец недели. В субботу днем с П. Йога Витальдас. Расслабление; некоторые упражнения. Покой. С П. на прогулке. Медальон с Клеопатрой, искал для него оправу. В какой-то лавке купил для П. кольцо и браслет из щетины слона. Бифштексы. Телевизор. Прерывистая и бесконечная ночь, часто просыпался. Вселенское чувство; самость; глубина; страсть; расширение; склониться, включить в себя другого, как плод свое зерно. Холодильник среди ночи. Блуждания.
Днем ресторан с морскими блюдами за углом. Гулял. С газетами, эклером, обратно. Кофе. Можно сказать, первый за долгое время. Почувствовал его.
От Бригитты принес книгу «Дзэн в английской литературе и восточной классике», автор Р. Х. Блис (Токио, издательство «Хокусайдо пресс», 1942); содержательно, весьма побудительно. Как будто снова включился в круг, вернувшись к переживаниям юности, к возбуждению, к чувствам двадцатых годов. Так и дóлжно. Без ощущения, будто все, что было между этим, потеряно. Почувствовал близость. Волшебный, тихий, полный вечер. П. прекрасна и сама жизнь; белый свитер, панталоны.
Долго читал один. Простор, тишина — близко к исполнению. Хорошая книга. Лучшая за последнее время. Все время отклик от П. Никакого эха; ветер, который приносит его назад обогащенным.
Как бы искренне вы ни любили Бога, не следует ожидать, что эта любовь будет взаимна. Спиноза.
Вчера сдал первые сто страниц рукописи*. Вернулся, начал с восьмой главы. Почти два года (или больше) напрасной работы. Использовал и сдал только то, что годилось с самого начала.
Мрачные размышления: потерял хватку? Все, что я сделал за все эти годы, рыхло, затянуто. Слабо.
Таким образом, посмотреть «Flotsam»* (Линдлей вчера говорил об эпизодах, о которых я сам забыл). Лучше, нежели я думал. Это только усиливает депрессию. Потерял хватку — типичное средневековое явление.
П. вечером. Черный свитер, черные шорты. Глаза карие, как луна. Интенсивная красота жизненности. Сидящая перед телевизором — вдруг понял скульптуру.
Дальше, как всадник через Боденское озеро*, с книгой*. Желание начать новую. Читаю беседы Гете с Эккерманом, пьесы, немного Платона, Эдшмида.
Надо отбросить то, что кажется сомнительным. Этому не научишься в достаточной мере. И в книгах, и в жизни.
Звонки П. Еще одна неделя. Монотонность писательской жизни. Буржуазность сочинителя романов. Драматургам (короткие тексты), кажется, легче.
Газеты. Я становлюсь старше? Разумнее. Нетерпеливее? Иногда больше не в силах это выносить. Бесперспективность рассудка. Победа, не только глупости, — реакции, эгоизма и примитивнейшей формы, повсюду под маской прогресса, истины, человечности. Лицемерие! Лицемерие!
Наконец с задержкой сдал восьмую главу*. Сегодня, надеюсь, девятую. Непредставимо. Сомнение в таланте. И не исчез ли он вообще. Потом опять ничего. Сильное желание делать новое.
Ежедневно разговоры по телефону с П. Вчера закончила фильм «Иезавель»*. Я же тем временем почти ничего не достиг. На той же главе уже несколько месяцев.
При покупке ботинок хозяин лавки, Нортман, показал мне свой татурованный в Освенциме номер. Был в Терезиенштадте. В Освенциме в семейном лагере. На одной стороне улицы женщины, на другой мужчины. Супружеские пары. Запрещалось переходить друг к другу. Могли только кивать. Н. был врачом, лечившим от вшей. Имел право переходить, когда осматривал головы на наличие насекомых. Сказал, что он долго не верил, пока был в Освенциме, в газовые камеры, которые находились в одном из других лагерей Освенцима.
Потом увели его жену и ребенка. Сожгли в камере. Он уехал в Америку. Женился на женщине, которая тоже была в каком-то лагере. Элегантная лавка, мужское белье, костюмы и т. п.
Сирень полностью расцвела в коринфской вазе. Купил ноты: Брамс, Шуберт, Шопен, Шуман, Штраус — вдруг вспомнил снова рояль на Хакенштр., 3. Круг замкнулся. Для эмигрантов подпитка из своей памяти — это единственное, что дает рост вверх, — все остальное позволяет только расти вширь. Отсюда вдруг чувство нового сада, силового поля благодаря клавиру и связь через это с мыслями, мечтами, желаниями, надеждами молодости.
Программа на будущее.
1953: роман, две или три пьесы, наброски, возможно, что-то уже готово (1. «Мститель»*. 2. «Энох Арден»*; 3. «Венеция»*).
Потом пьесы, лет на пятнадцать. Между ними несколько романов. Песни, музыка, камерная музыка, тексты для оперы и музыки. (Романы в некоторой степени сатирические, юмористические.)
Где-то с 70-х начать большие романы, поэзию. Две книги «Письма моему сыну» и «Эссенция всей долгой жизни» (короткая книга).
Посмотрим, что из этого выйдет.
Вчера говорил по телефону утром и вечером с П. Стриг волосы; к возвращению П. девятая глава* (за исключением двух первых страниц) послана Линдли*.
Идея: роман* (нью-йоркская история), Нортман (из концлагеря) в Нью-Йорке. Снял на лето пентхаус, пытается найти себя. Закончить и начать. Воспоминания и начало. Возможное название «Подводное течение».
24 июля на «Нью Амстердам» отчалили в полдень. Чувство почти как у Гете в Италии. Путешествие начинается: под утро я выкрал сам себя — и прочь.
На борту Капланы. У П. для них бутылка шампанского. В добрый путь. Дирк Фох с женой. В Роттердаме ван де Вельде не появился; взяли такси до Амстердама. У отеля «Амстель» встретили ван де Вельде, который поспешил за нами из Роттердама. Большие комнаты, угловые, вид на «Амстель». Вечером с в. д. В. и Боувмеестерами в «Пяти овцах». На следующий день на вставке Ван Гога в музее Стеделейк. Прекрасные картины, много рисунков. Учился: ясно, монументально, просто — прими предмет (дзэн) великим, и он будет великим. (Но не надувай его.)
Вечером с В. д. В. в Амерсфорт. Ресторан де Витте. Отличная оленья спинка; хорошее красное вино. В. д. В. доставил меня на вокзал в Амерсфорте где-то в без четверти девять. В 12.13 уже в Оснабрюке. Вальтер у поезда. Вокзал. Полчаса до Ротенфельде. Мой отец там. Подарил ему часы со всеми техническими возможностями. Пообедали. Отсутствуя, присутствовал.
На следующий день в Оснабрюк. Янплац, дом, где я родился*. Тополя вдоль Паппельграбен*, сады, собор, ризница, где я прислуживал на мессе, семинария*, которая теперь разрушена, — много мрачных мыслей. Купил колбасу для П. Назад, Ибург. Вечером дома. Играл на рояле. У Вальтера рояль «Блютнер»; очень красивый звук. На следующий день с Питером и Вальтером посетил директора* лечебницы. Сияющий зеленый газон под солеварней, цветы. Около половины шестого отъезд. Лицо моего отца. Вдруг дрогнуло: быть может, в последний раз. Вышли за дверь. Потом ждали внизу, когда он появится в окне. Это длилось какое-то время. Он подкрепился рюмкой шнапса.
Назад. Небольшие знаки внимания, к удивлению, со стороны таможенников. Разглядывал ландшафт. Все так внезапно сливается в одну картину; словно вовсе не был где-то очень далеко, но сюда никогда уже больше не вернешься.
Через полчаса Амерсфорт*. В. д. В. на перроне. У де Витте. П. ждала там; она приехала из Амстердама. Отличный морской язык — под завесой дождя назад в Амстердам.
На следующий день обедали в отеле «Амстель» с В. д. В. (несколько дней до этого там же с П.). Просторные, светлые, прохладные комнаты из другого времени. Вечером П. устроила вечеринку в «Бали» — были В. д. В., Боумистеры, Фохи и Карола Шу — с большим успехом. Блюдо риса со всеми возможными к нему добавками. 6-го вылетели, в десять с половиной утра, часом позже во Франкфурте. Остановка. Голубые бассейны с фонтанами. В два часа в Милане. Полет через Альпы; вначале облака, потом горы — белая Монте-Роза, сияющая на солнце. Затем Лаго-Маджоре, волшебно, Локарно, большой бассейн, берег, тепло, солнце, слева Луганское озеро, прекрасное и южное. На такси в Порто-Ронко; около пяти. Роза встретила, держится*. Вечер дома.
На следующий день голубая погода; вечер с Гр. Диспекер и Блюмхен в «Изоле», где они отказались есть филе, найдя его слишком жестким. Дай Бог, чтобы им больше ничего более жесткого на зуб не попадалось. Следующий вечер с Олли и Эллен Вотье и другими на вечеринке с коктейлями у Зульцеров. Рассказы о садах и садовниках, потом к Локанда Свиццера, второй этаж, большой фейерверк в Асконе, праздник озера, многочисленные фонари, скопление лодок, все освещено, небо, вечер, чудо. Воскресенье с Олли и Эллен, Катериной Калт и Сенчио Висконти, впервые здесь (при этом новый муж Эллен). Потом в «Жиардино», Бриссаго, новый ресторан, который заманивает к себе блинами, фламбированными персиками и т. п. В понедельник вечером дома. Пролетающие дни — еще не работал*. Один день в Локарно. П. купила мне ботинки, шланги для сада и т. п. Один день с Файльхеном. Вчера коктейли у Швайтцера. Золовка Аниты и ее муж, Эрнст Бирляйн из Мюнхена, потом в «Каса» Людвиг с новым владельцем, антикваром Верне, с наполовину парализованным лицом, его жена Жермен, художница, богема, грязная, опустившаяся. Несколько напоминающая Лулу Лазар, при этом племянник из Америки.
Удивительно странное дело с воспомианиями о первом муже Людвиге. Около двух ночи домой.
Похудел на шесть фунтов. Благодаря диете.
Все еще не работал. Кажется, так и дальше. Никогда не бросаться сразу. Работа — да, но никогда не заниматься халтурой.
Озеро сияет, дымчатое на солнце. Поливали сад, новый садовник на виду, найден по случаю, дирижирует с бойкой уверенностью.
Немного поработал*. Сильный дождь. Приспособился дома; внизу. Вверху каменщики, маляры. Все еще не закончено. П. получила новую машину, «Ягуар», спортивный, в воскресенье. Деш в издательстве «Мир в книге»*, «Триумфальная арка» вышла в сокращении без моего ведома. Отношения прерваны. (Ждал, пока деньги за это пересекли границу.) От Шерца (издателя, который расторг договор на «Искру жизни» из страха перед немецкой реакцией на нее) поступил запрос на новую книгу с обоснованием, что другие издатели покупают книгу, не читая ее, что вредит авторам, а
Закончил наконец книгу*. Решил не ехать вместе с П. в Париж, Лондон — останусь здесь, все закончу.
Сегодня звонок от Марианны Файльхенфельдт. Вчера умер Файльхен. Кровоизлияние в мозг. Она была в Париже. Ф. вечером вдруг упал; сын доставил его в клинику, где он ночью умер.
Получил от П. рисунок (классицист) Пикассо. Рождественский подарок. Клее «Розовая ведьма»; для ее комнаты. Марло «Голос тишины»*. Хорошие репродукции; слишком много фрагментов, которые соблазнительно искажают картину целого. (Мы живем в век фрагментов и набросков.) Книга с фотографиями из немого кино.
Днем у Шпека. Тихая сиеста напротив корабля. Господин Румпель из радио «Монтесенери». Просмотрел первые десять страниц*, на десятой запнулся. Сегодня снова вернулся. Сомневаюсь, все ли сделал правильно. Желание идти дальше, слишком переполнен другими вещами. Хватит о мрачных временах. Хватит?
Размышлял о своих комплексах. Решил, что один из них, более сильный, связан с книгой «На Западном фронте без перемен» и ее успехом.
И все-таки там скрыто нечто. Из этого что-то вышло. С первой книгой, и сразу аутсайдер. Надо это проверить, найти и нейтрализовать.
Есть еще и другие из ранних. От 1918-го. Но они более безобидны. Более понятны.
Вчера вечером отлынивал. Читал. Сегодня опять. Такая концентрация, что голова болит. Часто. Всегда считал, что я менее концентрируюсь, когда могу выходить на прогулку, беседовать, читать и сразу за этим начинать снова. Выяснил, что эмоциональная концентрация уже при чтении газет такова, что ощущается физически, — дыхание, сердцебиение, повышение давления — даже при самых простых вещах. Наверное, я все же не так уж равнодушен. Напротив. Только пытаюсь быть таковым. Вечная попытка подавить в себе. И тут этот невроз — радость, глубокая открытость воспринимались мной как запрещенные, почти как преступление. Увлеченность как слабость. Почти не способен к ней. Внезапное чувство страха, отсечь это, чтобы не потерять себя. Желание этого все сильнее и сильнее.
Причина того, почему так долго пил. Неспособность в трезвом состоянии встречаться с людьми, выносить их — часто даже и себя самого. Выпивка расслабляла, смягчала, умаляла, увеличивала, посылала к чертям, извлекала на свет то, что пряталось в тисках психоза, возникала атмосфера иного бытия, отнюдь не намного лучшего, наоборот, фальшивого, но свободного от многого.
Зависть, недоброжелательность, которые при определенном отсутствии амбиций никак не годятся. Чувствовать себя вечно перед вызовом. Успех других понимать не только как вызов — это было бы нормально, — но как доказательство собственной несостоятельности. Все это под слоями понимания, признания других — и в отношении некоторых честное восхищение.
Глубочайшее чувство в воспоминании: несколько раз, когда я с Фрицем Херстемайером* ходил рисовать дуб в выставочном центре Гартлага*, пшеничное поле, перламутровое вечером, — возможно, потому что был совсем свободен и не напряжен. Оттуда снова начать. Найти там это, увеличить, перенести (сюда).
Иначе вовсе не жил.
П. позвонила. Тепло, хорошо.
Звонил Лени Бирчер, Олли Вотье. Хотел с ними пообедать; передумал. Десятая глава.
Йога. Удовлетворение, поскольку в ней не достигнутое, а ставшее признается единственно важным. Откручивает шею комплексу амбиции. Другим тоже.
Теперь в пятьдесят пять должен делать только то, что меня интересует, глубоко занимает. Как тот, кто что-то пишет для себя. Невозможно для любого писателя. Он не
Вчера вечером позвонила П.; получила мои письма, была ими успокоена, нечаянно и слегка посмеялась. Прежняя ирония. Слова советчика: «Звони или телеграфируй; никогда не пиши писем!»
Ужасная привычка смешивать немецкий с английским. Факт: не нахожу для английских выражений подходящего немецкого слова. Вчера в рукописи*: не мог для «wistful»* найти немецкое слово. Пришлось заменить.
У Шпека. У него есть аквариум. Думаю, не купить ли и мне такой; предложение от П. к Рождеству.
Наследие при жизни автора; Роберт Музиль. Хорошие короткие пьесы — «Липучка для мух» и др.
Застрял на второй главе* — как для Линдлея, так и для фрау Амман*. Время прекратить уныние — улучшения часто становятся ухудшениями.
Телеграмма от Линдли. Кажется, принято в «Книги месяца».
Вчера днем в деревне Пьяцца. Зохачевер*, который теперь зовется Орабуэна, написал три тысячи страниц, подготовил их — иначе, чем прежде, — поэтически. Швед Тиль, который переводит Упанишады, показал мне кольцо, которое было печатью Ницше; его отец получил его от Элизабет Ферстер-Ницше. Кольцо с гербом. Бахман рассказывал, что Тиль от своего отца, коллекционера произведений искусства, унаследовал двести работ живописца Андерса Цорна*. Кошмар!
Звонок П. Искрящаяся и безмолвно вопрошающая. Приеду ли я. Странно, что я всю жизнь должен был защищаться и
Вечером легкие сомнения в работе — нервозность деталей. Неожиданно обнаружил, что кое-что исправлено неправильно. Нервозность в солнечном сплетении — страницы с сотнями исправлений, вечно исправлять снова, и не в лучшую сторону, и, собственно, надо было это переписать по-новому. И потом пришлось бы это снова до бесконечности править.
Послал первую главу Линдлею в Стокгольм*, в Амстердам*.
Желание писать по-другому. Поделить себя: драматическое разделять на куски, романы делать более эпическими. Стиль Торнтона Уайлдера в романах — обобщенный, описательный, меньше сценографии, чем обзора, сам рассказчик ощущается сильнее, не невидим, как до сих пор, — и то, что нельзя было для этого использовать, оставить для сценических пьес. То, что в романах (моих) действует как сенсационализм, получает силу на сцене.
Экспериментировать! Пьесы, которые разыгрываются с публикой; сцена не на одной стороне, а в центре зала; игра во все стороны — также и со зрителями. Не участвующие в действии актеры сидят вокруг, в то время как другие играют, они общаются с публикой — вмешиваются неожиданно, высмеивают играющих, критикуют их, вскаивают, хватают, пытаются то же самое сделать лучше — вроде «Ради Бога, сейчас он начнет свои сентиментальные тирады; это может длиться вечно. Эй, Х! Послушай!» — и вскакивает на сцену. Советует ему или отталкивает его в сторону, играет сам (например, перед женщиной) дальше, в своем характере (сначала женщина озадачена, но тут же переключается на него).
Опять-таки монологи, актер, который напрямую обращается к публике: «Кто из вас поел, попил, некоторые переспали со своими женами, некоторые уже успели кому-то навредить, но кто из вас умрет раньше? Кто-то же должен быть. Попробуем угадать? Вот этот там? Но кто-то уж точно; у нас здесь отличное собрание атеросклерозов, грудных жаб, всех видов рака. Пока мы здесь сидим, смерть кишит в ваших соках, — даже в здоровых, — никто не живет от капитала. Один день откомпостирован, прошел мимо — никто не сможет его вернуть — ни одного мгновения, — ни всей кровью, никакими заклинаниями, никакими слезами, — ничего не останется, даже эта секунда уже пролетела. Но что тогда вообще остается? Будущее еще не наступило, прошлое уже прошло, настоящее, если вы хорошо подумаете, — это уже прошлое. Что остается? И почему мы так волнуемся? Не является ли все игрой теней в зеркале, но само зеркало остается неподвижным? Давайте начнем — то, что мы вам покажем, будет не больше, но и не меньше жизни, нежели ваша».
Или: две сцены, на которых играют вместе, друг против друга, вовнутрь.
Пьеса о реинкарнации.
Бурлески, комедии, оперетты с современным текстом, сатира.
Оживить натурализм, прервать, прикончить. Снова заставить людей думать, говорить, как клерков бакалейной лавки. Так, как Кристофер Фрай*, слишком наигранно и лирично, — этого нельзя долго вынести, но чтобы
Вчера вечером с кофе, сладостями, пирожными и т. п. преодолел кризис, завершил главу и, несмотря на раздумья, дошел до шестнадцатой и дальше. Был во второй половине дня у Шпека, чтобы сделать укол, встретил Зохачевера-Орабуэну, посидел с ним и его подругой фон Воль до семи у Педрони, болтали после долгого времени — в результате кофе, все эти сладости вместо ужина, и, слава богу, не застрял на главе. Сразу сегодня отослал ее Линдли.
Днем при хорошей погоде был в деревне, на солнце. У Педрони опять купил шоколад и вернулся.
Читал «Сутру помоста шестого патриарха» Хуэй-нэна и продолжаю читать.
«Дхьяна для начинающих» и кое-что Блашера: «Мистика Иисуса из Назарета».
Попытка сделать уступку моим комплексом страха. Подозрение, будто я шарлатан; даже сознательно. Это актерское, лукообразное, когда под одной снятой кожурой оказывается еще другая, под которой нет ничего, кроме другой кожуры, — или когда вечно за каждым раздеванием и разоблачением снова кто-то подглядывает из-за плеча с иронией, с пониманием, что и это не подлинное.
Амбиции. Несмотря на рябячливое великодушие, постоянный испуг перед каждым успехом кого-то другого. Попытка тотчас же его умалить, сколько не из зависти, а из-за невротического комплекса «неучастия» в этом, страха «разоблачения», что я этого не достиг.
К тому же эта маска, которая «не может переживать полностью», лишь уклонение, смущение по отношению к жизни, удивление, только постфактум устанавливать обладание чем-либо (любовью), но всегда только не прямо, поэтому, когда другой хочет тебя покинуть, только тогда чувство вспыхивает снова (часть из этого, впрочем, кажется нормальным, обусловленным уходом и преследованием) и приносит муки.
Слабость в возможности молчать. Не могу молчать. Это, странным образом, я наблюдал у моего отца. Кое-что другое тоже.
Боль в желудке, внезапный испуг из-за самых глупых вещей во время чтения газет, почты, в самых безобидных случаях. Частично из-за «На Западном фронте без перемен» и внезапной публичности. Вопрос: можно ли это оправдать, выдержать, поддержать. Или тот период до 1918 года — долгие, бесконечные высокопарные речи о временах Христофа фон Шмидта, когда я хотел, чтобы меня называли Хаска или Ганске, и говорил об этом моей матери, хотел быть верным слугой рыцаря, который с двумя мечами прыгает в окно и спасает своего господина. И другое время в Ганновере: изменение имени*, постоянное желание быть лучше. Потом, 1932 год, когда я сидел здесь в ссылке из-за дела с валютой* и боялся, что не выберусь отсюда. Но этот страх был, вероятно, только потому так силен, что до этого я уже пережил подобное.
Как это преодолеть? Смотреть на это яснее, безжалостнее? Насколько это поможет? Дзэн, буддизм, психоанализ? Вопрос. Но хочу это делать. Иначе все в результате будет фальшивкой; во всяком случае, личная жизнь. Работу эту никогда не затрагивает непосредственно. Поэтому работа. Но работа со скрытым подозрением на фальшь? И если бы работа на самом деле ничего не стоила — почему нет? Что с этим поделать? Из-за чего страх? Самоубийство, потому что ты не гений?
Утешение Востока: все совершенно одинаково — работа, не работа; познай или почувствуй себя, иди вперед, реализуй себя (в духе Сезанна) — все остальное не важно, его просто нет.
Сообщение от Кипенхойера* о предложенных изменениях в «T.t.L.»*; хотят возвысить Вермахт; некоего коммуниста (ясно понимающего) превратить в социал-демократа; убрать последнюю третью главу и т. п. Откуда-то учительский тон: их же не было при этом, но это происходило все же иначе (и совсем не так уж плохо).
Телефонный разговор с П. Была очень напряжена — не получила для своей телевизионной серии* разрешения у «Парамаунт». Там этим могут воспользоваться, обвинить в нарушении договора. Говорила с адвокатами. Вчера ночью звонок из Калифорнии: все в порядке.
Несколько размытые дни. Не хватает П. Кроме того, полу-осознанные, неопределенные дни после завершения работы. Много спал. Теперь довольно; но все полусуществование; не хватает П.
В саду камелии, много примул, высадил еще тридцать; японское вишневое дерево в цвету; нарциссы; тяжелый аромат белых гиацинтов.
С молчаливым отвращением подготовил немецкое издание* для Кипенхойера. Отослал. Прочитал в «Тайм» от 12 апреля, что судья Фриц Айкхофф оправдал двадцать нацистских полицейских в Дортмунде. Они обвинялись в том, что в варшавском гетто за один день расстреляли сто десять евреев, поскольку их капитан им сказал, что не стоит тратить газ, если можно просто пристрелить. Судья и шестеро присяжных заявили, что обвиняемые действовали по приказу и вследствие надостаточного, формального, воспитания не понимали, что совершают преступление.
Отвратительно. При этом прокуроры бодры, обвиняют, запрещают и т. д. <Вольфган> Кеппен*, написавший книгу, в которой присутствует ирония по поводу отношений в Бонне, обязан заверить, что она предназначена только для внутреннего использования, не будет переводиться или продаваться за рубежом.
В воскресенье доставил П. в Мальпенсу. Сплошной дождь. На обратном пути перед автострадой в Галларате полетела коробка передач. В тот момент, когда я остановился, посыпались запчасти. Могла возникнуть опасная ситуация, когда я с П. быстро ехал по шоссе.
Сегодня утром звонок от Вальтера Рудольфа. Умер отец. Простуда, эмболия. Собирался его навестить 12-го в его восемьдесят восьмой день рождения. Теперь его похоронят 12-го.
Печально. Почему не поехал раньше. По крайней мере, написал ему, что приеду. Так он хотя бы мог заранее порадоваться.
Странно, как будто удалена какая-то моя часть. Мыслей мало. Мрак. Печаль. Сожаление.
10-го выехал. 11-го в середине дня в Оснабрюке. Вальтер у поезда. В Ротенфельде. Во второй половине дня на кладбище. Церковь, подвал. Гроб еще открыт. Цветы, венки вокруг. Восковое лицо отца. Легкая улыбка, далекая, исчезающая. Руки, полные, как у молодого человека. Моя сестра. Хорошо, что не было непогоды, они быстро меняются во время грозы.
Это было утром, в среду, умер 9-го в восемь утра. В День духов без пальто под дождем по пути в церковь, потом простудился в холодной церкви — к вечеру температура 39. Постель, врач, пенициллин, сказали не опасно — во вторник опять 37. Ничего не ел, во второй пловине дня уже встал (никогда не любил лежать в постели), ходил по комнате, выглядывал в окно — хотел убедиться, все ли еще там.
В среду рано утром ему дали немного овощного сока, через какое-то время его вырвало, тогда позже моя сестра, прежде чем уйти, хотела дать ему немного коньяка с яйцом. Принесла — он хотел сам это сделать. Она сказала, что теперь он может сам за собой поухаживать, повязала ему салфетку под подбородком, повернулась спиной, бросила ложкой лед в бокал с коньяком, обернулась, чтобы подать ему, увидела его глаза, странно сузившиеся, уходящие куда-то далеко, закричала: «Отец!» Девушка, которая стояла рядом, тоже закричала, потрясла его за руку — он уже не отвечал, вздохнул два раза, и все кончилось.
Врач не знал, что сказать. Эмболия.
Пришли сестры, обмыли его, постригли ногти, цирюльник побрил его, постриг волосы. Сестры были рядом, так как цирюльник боялся.
В воскресенье рано, 12-го, в его день рождения. Пришли родственники: Алоиз Р. из Леверкузена, Йозеф Р., доктор Рейдт с женой, Пола (Рединг), Хордель с мужем, тетя Эльза Шталькнехт.
В восемь утра месса в церкви. Пастор Клекер. В девять часов похороны перед кладбищенской церковью. Речь пастора, добрая, сердечная. Много венков, цветов, много людей для такого маленького местечка.
Солнечный, великолепный день. Лето в зените. Кладбище на склоне, на одной стороне лес, на другой ржаное поле. Мужчины в цилиндрах несли гроб. Фотографы и один кинооператор снимали, когда я с Эрной пошли к могиле.
Назад. Странные здания. Завтрак. В полдень обед с родственниками в отдельной комнате отеля. (Почтовый отель, в котором я пил с ним однажды.)
После этого снова к могиле. Строгий запах туи, цветов и смерти. Лето. Полное, теплое лето. Потом в его комнате. Смотрели на его вещи, чистые, собранные, он никогда никому не хотел доставлять хлопот. Комната пуста. Пуста, ясна, пуста — ничего от него не осталось. Смотрели на картины, его мелочи. У него не было ни одной моей книги — я никогда не думал о том, чтобы подарить ему какую-нибудь из них. Хотел привезти ему последнюю к его дню рождения. Слишком поздно. Почему я не поехал раньше, чтобы его увидеть? Мог это сделать. Почему я столького не сделал?
К вечеру родственники разошлись, кроме Алоиза. На следующий день встал рано. К могиле. После обеда Юпп забрал Алоиза. Я один. Вошел в комнату. Снова пустота, но под вечер словно дуновение, как будто что-то вернулось.
Когда мы собрались в Оснабрюк, стала приближаться гроза. Когда мы уже сидели в машине, она разразилась. Струи дождя хлестали по машине. Бушевала гроза. Я чувствовал, что она шла от него. Он стоял, маячил на горизонте. Не хотел, чтобы я уезжал. Не хотел оставаться один. Я чувствовал это всюду.
Чувствовал это и в Оснабрюке. Шел по улице. Луна снова на небе. Шел по Хакенштрассе*, Зюстерштрассе*. Что-то закончилось. Навсегда.
Чувствовал, что что-то от моего отца перешло в меня. Другие тоже это замечали.
На следующий день решил читать служебник. Что-то должно произойти. Ему может понадобиться помощь. Тибет. «Книга мертвых». Думал о многом. Телеграфировал Вальтеру, чтобы он читал молитвы. Если это было его верой, пусть он знает, что его вера требуется в утешение.
Почувствовал себя лучше. Но все же что-то изменилось навсегда.
Париж. С П. до 23-го. 20-го Зальц. Три вечера без особой причины вместе с ним. Вульгарен. Невыносим, доброжелателен, но абсолютно вульгарен, во всем. Почему я с ним? Один раз видел Шпанна. В последний день (22-го) ланч с Миллисент Херст.
П. наняла автомобиль. Была весела, возбуждена, прекрасна, оживлена. 23-го в четыре часа вылетела из Орли. В шесть часов в Милане. Машина стояла там, готовая. (В Галларате при отъезде П. потеряла коробку передач.) Домой.
Самое дождливое лето за годы. Работал над книгой*; еще сто страниц. Предложение через Торберга написать сценарий* о последних десяти днях Гитлера. «Космополь фильм», Вена, Нойбаугассе, 10, Карл Соколл. Приехал туда. Потом еще раз. Наконец подписал. Через Бернардино в Брегенц (пиво, после полудня, сад в Вадуце, с австрийскими шраммелями, для П.). Ля минорный концерт с Фридрихом Вурером, Фолькмаром Андреасом в Брегенце. Отель «Вайссер Кройц». На следующий день Мюнхен, Байришер Хоф. Г. В. Пабст*. Соколл. Вечером с П. у Вальтершпиля. Пили великолепный барак; заказали двенадцать бутылок. Для П. двенадцать бутылок малинового шнапса. Были в шварцвальдском ресторане. С П. в «Донисле» с сосисками и пивом, где она заметила, что можно напиться и пивом, и последний вечер в «Хофбройхаусе».
Один вечер с Ингрид Бергман и Роберто Росселлини. Р. рассказывал сицилийские истории. Не подходили друг другу; возможно, уже знали об этом; но трое детей и публичность. Как герцог Виндзорский — развод невозможен.
Неделей позже в Зальцбурге, пятница 13-го. Отель «Штайн» на Зальцахе. Вечером билеты на «Дон Жуана» в «Фельзенрайтшуле». Пели, Сьепи, Шварцкопф, Бергер и др., великолепно, волшебная музыка, дирижировал Фуртвенглер, — сценография статичная, Райтшуле (школа верховой езды) и т. д. «Дон Жуан» не подходит для открытой сцены.
Отлично поужинали в «Золотом олене», раковые хвосты, зальцбургские клецки для П. Встретили знакомых, среди них Циннер. С ним еще на час в какой-то бар. В постель в четыре.
П. на следующий день проехала четыреста километров. Обедали в Инсбруке на свежем воздухе; в шесть часов в Санкт-Морице; большие апартаменты, предназначенные для богатых греков; вечером отличный стейк. Филе «Воронофф», каждый пил свое вино. На следующий день выехали под проливным дождем, солнце появилось над Комерзее, зеленая вода озера, смешанная с черной, видели процессию Вознесение девы Марии, средневековую, трогательную, в красно-черной парче. Мадонна с четырьмя золотыми ангелами, молитвы, причитания, машины ждут проезда, мы проскользнули дальше, в каждой деревне маршировали по пятеро в ряду на узкой улице, отовсюду прибывали машины, это было для П. большим напряжением, но она отлично вела машину. От моего предложения вести машину отказались еще за день до этого. К левостороннему движению я не привык.
Приехали сюда под дождем. Следующий день отличный, еще один, потом пасмурный, и сегодня, в воскресенье, так и хлещет с неба. Но в Нью-Йорке тридцать.
Ждал книгу Масманно* от Соколла, пора начинать. Не знаю, правильно ли это, но попытаюсь. Надо использовать больше возможностей для работы; не только романы. Желание делать больше — пьесы тоже.
Позавчера в деревне. Встретил Герберта Рида, Курта Вольфа. Немного бренди под
Дождь, дождь! Принес для П. странное растение с розовыми лепестками и букет темно-красных гладиолусов.
Фильм* для «Космополя» вчера вчерне был готов. Впереди много работы. Но прежде всего немного покоя. Надеюсь наряду с этим продолжить работу над другими вещами.
Тем временем П. вернулась после недели отсутствия. Теперь здесь. Все время дождь. Заботы из-за денег — расчетный центр, трудности с получением денег из Вены*, Нью-Йорк, слишком хитрый контракт, чтобы рассчитать налоги, действует против меня, так как задаток за книгу не дошел, видимо, бухгалтерия просто его вычтет, — так что «Харкорт»* получит не только свои пятьдесят процентов, но и какую-то мою часть.
Прочие мелочи. В один из вечеров Дирк Флох (и Стан). В остальное время работал над фильмом о Гитлере. Время от времени солнце, пару раз искупался.
Ужасные политические события: Америка и Англия помалкивают, Аденауэр в Германии, создается армия, при этом игнорируется тот факт, что нацисты снова свирепствуют и сам Аденауэр крайне непредсказуем.
Вина вытеснена, не признана Германией, поэтому никаких улучшений, изменений — «не до того». А потому упреки каждому, кто не хочет обо всем забыть, (1933–1945) в братской ненависти и т. д. «Нельзя же все время копаться в старом хламе» — немцы настолько великодушны в том, чтобы забыть свои злодеяния и возмущаться, если другие не хотят этого. Особенно тогда, когда повсюду появляются известные лица. Государственный секретарь ведомства федерального канцлера* — комментатор законов о евреях. Первый руководитель гестапо, Дильс, получает пенсию от федерального правительства (650 марок в месяц). Все это ничего не значит. Германия должна включиться в борьбу с коммунизмом — паника капитализма.
Трудно выносить. Франция, которая ясно все видит, всюду объявляется нарушителем спокойствия, в том числе Аденауэром, осуждается и обвиняется.
В начале октября в Цюрих на машине с П. Через Готтард, вдоль озер под дождем. Отель «Дольдер». Переговоры с Соколлем о фильме. 5 октября в Монтекатини — Милан, Парма, Болонья. П. за рулем всю дорогу, около 8–9 часов. Здесь оставались до 7 ноября. Водолечение, грязи, массаж, профессор Санте Пизано — симпатия к писателям, не записывал нас на свои консультации; чрезвычайная редкость, обычно это бы стоило вдвое дороже.
В первую неделю много работы; кинематографисты, Соколл, Пабст, Кунце были здесь, затем рукопись, еще раз переработанная. Только в последнюю неделю больше времени, поехали с П. во Флоренцию. Не хватает; никогда не хватит. Волшебная погода, почти все время. Музеи, церкви, город во второй половине дня и освещенный огнями вечером. Лукка. Пиза.
7-го назад, вдоль побережья, сквозь дождь и туман, пока у Лаго-Маджоре погода не прояснилась и месяц не повис над водой. Ехали с П., сменяя друг друга.
С тех пор здесь прекраснейшая октябрьская погода. Сад пестрый, заброшенный; дом, как прежде, распаковываем, устраиваем, есть желание работать. После работы над фильмом настоящая работа кажется отдыхом.
Уже шум в немецком газетном лесу по поводу фильма. Как посмели я, голливудский завсегдатай ночных клубов, и Соколл, предатель, который во время войны сделал все для того, чтобы Вена не была разрушена, заниматься этим — можно подумать, что каждому предателю позволено заниматься темой Гитлера. Но нет, это святое достояние народа.
Фон Нойрат* выпущен из тюрьмы; военному преступнику подарили возможность отсидеть лишь полсрока. В своем родном гнезде встречен колоколами, цветами и речами. Телеграммы от Аденауэра и Хойса, федерального президента, который говорил о «мученичестве» Нойрата.
П. едет сегодня вечером из Палланцы в Париж. Оттуда в ночь с 13-го на 14-е в Нью-Йорк. Цветное телевидение: «Женщины» Клэр Люс.
В январе: немного поработал над книгой*. Пару дней назал приступ болезни Меньера; легкий, но повторился дважды. Рониколь и Шпек сделал уколы.
Большой биржевой бум уже несколько недель. Досада, что его пропустил (как всегда). Досада, что Нельсон, брокер, по всей вероятности, все еще держит мои деньги вместо того, чтобы их вкладывать.
С фильмом*, впрочем, тоже досада. Сценарий* слаб, плох, без надобности драматизирован, фальшивая психология.
Вечером посещение еще двух антикваров: Флорентин, виа де Фосси, 31. Те шесть стульев еще там, светло-голубые. Два больших зеркала, золотое и синее, но несколько подозрительные. Два других у палаццо Лабиа, очень красивые, слишком дорогие, два с половиной миллиона лир. Одно повреждено. Ничего такого, что бы я действительно хотел приобрести. У Орсатти — туалетные зеркала, не такие красивые как те, что дома. Слава богу, что это снова оживает. Во время Великой депрессии весь предыдущий, 1964-й, год все было мертво. К чему, был вопрос. На короткое время? Первое большое соприкосновение со смертью — с собственной смертью.
Сидел на пьяцца Синьора. К собору, к баптистерию. Оба закрыты днем. Даже у Бога должен быть обеденный перерыв. Вечером у Сабатини. Ночью приснился Билли*; он был лохматый, почти мокрый, я знал, что он уже четверть века как мертв, но он был здесь, робкий. Я погладил его, он был жив, но проявлял страх, меня почти не узнавал, как будто его только что вынули из воды (Стикс), я с нетерпением ждал, чтобы принесли для него что-нибудь поесть, чтобы дать ему, чтобы он остался и не исчез. Манил его, называя именем, которым его никогда не называл при жизни. Проснулся очень возбужденный, гораздо сильнее, чем после обычного сна, как будто я что-то узнал, нечто глубже самого бытия, нечто отличное от бытия, от моего прежнего знания о нем — о настоящей подземной жизни, бессловесной, подвальной, печальной, без иллюзий поверхности, которая лишь отражение чего-то неизвестного, не больше (но и не меньше).
Теплый осенний день. Солнце, много синевы, темное золото гор с синими тенями. Смиренная тишина тишины. Последние розы. Хурма, как огромное апельсиновое дерево, полно плодов и листьев. Кошки на освещенном солнцем граните. Апельсиновое дерево перед кухней ломится от желтых и зеленых плодов. Сбитая с толку азалия в цвету. Все полно благодарности. Еще одно последнее — никак не могу вспомнить название — ни одного цветка с него еще не упало на террасу. Это самое известное из всех существующих. Атеросклероз. Для книги*: как сначала его пугает так много потерять из запасов своей памяти, как он пытается это повернуть в позитивную сторону, когда забвение имен ведет к безымянному, вспоминает, становится глубже, нежели прежде. Как он не может вспомнить имена музыкантов, которых слушает: Бетховена, Шопена, Дебюсси, Равеля, — и тогда он их отметает: весь этот набор имен как нечто не важное, поскольку он все еще слышит. Пока он еще может слышать и чувствовать.
Призрачная тень в помещении — позади него, все время, которая повторяет в увеличенном виде все его движения, безымянная. Страх иногда у него за плечами, страх оглянуться, и темный шум прибоя, иногда все сильнее, и только с
В полдень в Ронко. В саду почтового ресторана. Потом по Хоенштрассе на маленьком автомобиле, мимо поселка тевтонов — богатые, своенравные дома людей, которые тоже выиграли последнюю войну, — через лес, петляя вниз, в Лозону, Аскону, Порто-Ронко.
Фен. Почти полная луна. Ясная ночь. Подумал: как долго еще. Звонок от Эрны: в полдень отвезла Вальтера в больницу.
Полетт сегодня в полдень в Милан, аэропорт Галларте. В Нью-Йорк. Звонок Эрнста фон Лейдена: в отпуске после съемок Ниханса. Хочет завтра приехать.
Полная луна. Разные мысли. Должен начать работу над пьесой, Берлин в 1945-м, история в больнице. Начать.
Письмо от обер-бургомистра Оснабрюка*. Собираются 30 октября приехать сюда с медалью Мезера*. Семь человек. Писал им, что я не могу приехать в Оснабрюк. Думал, они мне вышлют медаль. Теперь они приедут — путешествие, вероятно, их воодушевляет.
Вчера утром делегация из Оснабрюка; обер-бургомистр Кельх, директор Фосскюлер, пятеро сенаторов и советников, фотограф, человек с радио, репортер, Ганс-Герд Рабе* как репортер — одиннадцать человек, члены городского совета в полосатых брюках и маренговых пиджаках. Короткие речи, вручение медали Мезера, соответствующего документа и старой карты города Оснабрюк. Трогательно и скучно. Что можно делать с одиннадцатью, с которыми мне не о чем говорить. Угостил их гусиной печенкой, лососем и шампанским. Они ушли в час дня. За день до этого они проехали пятнадцать городов, через густой туман, ничего так и не увидев. Я был после встречи очень уставшим. Меня повергал в ужас грядущий вечер. Я их всех пригласил на ужин у Фельдпауша; наверху в специальной гостиной. Фельдпауш все хорошо устроил; свечи, серебро, под конец торт с названиями моих книг и герб Оснабрюка из марципана — последнее ошарашило, так же как и то, что ленты на меню были черно-белыми, цвета города Оснабрюк. Случайно хозяйственник Фельдпауша оказался родом из Оснабрюка, который знал об этом. Я этого не знал. Бургомистр взял марципановый герб с собой. Я был очень рад, когда все это кончилось, — усталый и заскучавший. И был тронут, что эти одиннадцать так далеко ехали, а в этот день в Тесине им даже не повезло с погодой.
Сегодня все еще усталость. День Всех Святых. С Розой отыскивал в саду место для сирени. Огромная, бездыханная тишина, которая всегда бывает в день поминовения усопших.
Вальтер Рудольф умер 7 ноября. Эрна позвонила мне вечером. Эмфизема легких. Всю ночь раздумывал, должен ли я ехать в Ротенфельде или нет. Решил не делать этого. С Эрной говорил каждый день по телефону. Сегодня снова. Ее пасынок Клаус приехал со своей нареченной. Так что кто-то есть с ней. При этом она еще себе сломала руку. Похороны в пятницу.
Дорога в Ротенфельде слишком дальняя и тяжелая. Уже холодно и очень хлопотно — с риском самому получить приступ, не умея дать ничего больше, кроме малой толики тепла. Ненавижу себя за это.
Читаю «Герцога» Сола Беллоу. Хорошо. Там же: Г. В. Ф. Гегель понимал сущность человеческой жизни, производной от истории. История, память — это то, что делает нас людьми и наше знание о смерти: «с человеком приходит смерть». От знания о смерти происходит наше желание продолжить нашу жизнь за счет других. И это путь борьбы за власть.
Эрна звонила чаще. Перенесла небольшую операцию на глаза. Целый день с перевязанными глазами. Вспоминал, как было с Гретой Диспекер, которая внезапно, среди ночи, перестала видеть одним глазом. И сегодня еще не видит. Но весело живет. Где-то неделю назад упал с вазой с цветами, споткнувшись о бронзовую вазу, которая служила подпоркой для двери на террасу. Порезал правый указательный палец. Пришлось зашивать. От этого мой почерк изменился. Каким беспомощным становишься вдруг от подобного. Счастье, исходя из притчи о раках в кипящем котле, это вопрос меры — мог и руку сломать.
Появилось чувство, что одиночество мне на пользу. В то же время чувство упущенной, растраченной жизни, при таких шансах так мало сделано — как раз именно из-за шансов. Сживаться с ними, но не жить. Работать не так, как следовало бы. Растрачивать себя в пьянстве, нерешительности, лени. Со спокойным выводом, со спокойным желанием использовать время, которое еще осталось, — с легким сожалением, что не использовал его раньше для пьес. Для действительно хороших, больших романов я слишком глуп и необразован. В пьесах это легче преодолеть — для этого требуется не так много, поскольку в них главное действие.
Полетт (к теме изгнанников): сегодня уже нет вопроса «где мы находимся?», но есть «кто мы такие?». Все путы разорваны — вихрь горизонтов, аспектов, новых бесконечностей. Никто, кроме отдельных невежд, не спрашивает больше, где мы, если у него есть стол и дом. В хаосе все есть хаос, даже все знакомое, которое превращается в чужое, но спрашивают: кто мы есть, посколько это единственное, что остается, даже если этого не признавать и не давать этому имени. Что останется от нас как единственное — и наиболее чужое из всего.
Все еще легкое давление в груди, иногда. Небольшие трудности с П. Ей здесь тяжело — что ей еще здесь делать? Одна, я разговариваю мало, знакомых у нее почти нет, все тихо, кто еще говорит здесь по-английски, читать все время она не может. 25-го она собирается поехать в Париж. Возможно, там будет заниматься синхронизацией фильма*. Что я должен делать? Путешествовать я еще не могу. Медицина делает меня глупым. Бедная П. В ней столько веселости и столько естественной легкости! Но все это здесь как свинец для нее. И я не могу бросить все и уехать вместе с ней. Куда? Зима была слишком длинной для нее. Мы собирались в Каир, но так и не поехали. И правильно сделали. В Милане уже со мной случился приступ.
Рецензия на «Грека Зорбу» в «М. Д.» — это киноверсия одного из фальшивых мифов, которые утверждают, что только безответственные авантюристы знают, как надо жить. Верно: надо рассмотреть все подобные истины! (Как делал Б. Шоу.) Этого хватит на две жизни от и до!
Вчера с Липманами за вином. С нами молодой немец, уклоняющийся от воинской службы.
Читаю дальше дневник Беренсона. Нахожу все больше и больше сходства — как в поверхностном, так и в привычках. Рак! Со всеми своими shortcomings*!
Звонил П. Жизнь и все ответы. Вчера с Петер, так как я ей обещал. Жалобы, как всегда.
В саду. Камелии начинают цвести. Первые лимонницы. Цветущая молодая дафния. Большая старая отмерла год назад. Теперь цветет молодая. Как просто!
Состояние сейчас: похоже на войну, когда находишься в таком положении, которое опаснее, чем в мирное время, но не так опасно, как на самом фронте. Может ударить — чаще, чем в мирное время, но не так, как под ураганным огнем. Можно жить с этим и быть почти довольным. Как у Рюккерта: «Он шел в сирийскую страну…»*
Вот так происходит с сердечниками.
Две книги: книга о больном от первого лица*; книга Роберта и Целестины Уоллис «Компания за столом».
И весь мир со всей его справедливостью и несправедливостью, с его массовыми убийствами, его неискупленными (что это вообще значит) и искупленными преступлениями, с его непостижимой красотой и его непостижимой чуждостью сужается вдруг в одну-единственную смерть.
И все, что остается в конце, это чья-то рука, которая удеживает от смерти. Если у него есть такая, если найдется, если он знает такую — или и это уже больше ничего не значит, и он чувствует, что он один (и даже это: один в тысячу раз больше, чем все «одиночества», известные ему) запущен в безвоздушную рушащуюся бесконечность, подобно людям на воздушном шаре в пьесе Гран-Гиньоля с незабываемым началом: «Бум! Что это было? Это как раз взорвалась земля».
Без слов! Без хрупких тонких поручней слов.
Книгу возможно начать* иначе: предвесеннее предвечерье на террасе, первый тонкий месяц, первые камелии, горы напротив еще в снежной пыли — тишина, осторожность в груди, чувство, что лучше тише дышать, чтобы ничего не разбить, — и другое: переживешь ли эту ночь. Только одно предчувствие, но ночь становится великой, неконтролируемой, платком, которым можно задушить и исцелить. Каждое утро выныривает, должно выныривать, как Афродита из пенного, окрашенного вином моря, ветер в волосах, горизонт позади, средиземноморское, антибское утро. И каждый вечер последний, с серпом луны, широким, высоким небом, прозрачной зеленью, белым туманом, которого нет.
Из наследия Ремарка, так же как из других источников, известно около двух-трех тысяч персон и организаций, с которыми он вел переписку: возлюбленные, друзья и подруги, знакомые, издатели и издательства, включая литературоведов, поклонников и государственных деятелей. Хотя в наследии Ремарка сохранилось около трех тысяч писем
Число отдельных корреспонденций весьма различно и колеблется от единичных писем и ответов на них до пакетов в несколько сот страниц (включая телеграммы, поздравительные открытки и т. п.); общее количество писем, написанных Ремарком, неизвестно, но могло насчитывать десятки тысяч. По причине сильной разбросанности корреспонденций и большого числа адресатов до сих пор остается известной только часть этих многочисленных переписок. Также усложняет составление представительного собрания корреспонденций то, что некоторые важные и весьма значительные по объему письма не доступны для обозрения или публикации: это прежде всего касается переписки с Марлен Дитрих (около трехсот писем; коллекция Марлен Дитрих, Берлин), с Полетт Годдар (около пятисот писем; наследие Полетт Годдар, Нью-Йоркский университет) и с агентом Феликсом Гуггенхаймом (количество неизвестно, предположительно несколько сотен корреспонденций; наследие Феликса Гуггенхайма, Ким Гуггенхайм, Лос-Анджелес). Местонахождение наследия первой жены Ремарка Ильзы Замбона известно, но доступ к нему, к сожалению, до сих пор невозможен. Он затруднен вследствие неприемлемой ценовой политики владельца наследия и отчуждения уполномоченного аукционного дома. Другие корреспонденции не доступны на основании защиты личных прав. Поэтому, как следует из дневников Ремарка, из сотен писем, адресованных Наташе Палей, дошло до общественности благодаря аукциону всего одно, которое находится в предложенной здесь подборке.
Дальнейшие корреспонденции являются по различным причинам определенно потерянными: переписка с концерном «Улльштайн» до 1933 года и содержащиеся в ней до десятка тысяч откликов на книгу «На Западном фронте без перемен» была сожжена со всем архивом Улльштайна во время Второй мировой войны. Архив издательства Курта Деша попал после ликвидации издательства в руки некого антиквара, после чего теряются все его следы. Он считается потерянным. Потеряны предположительно также не столь обширные корреспонденции, среди которых переписка с Маргот фон Опель. К этому надо добавить, что Ремарк сам время от времени уничтожал материалы (письма и рукописи, например, дневниковые записи от 15 и 17.12.1936).
При этих условиях предложенная выборка известных и доступных корреспонденций может считаться лишь отчасти представительной. Однако это избранное является попыткой дать представление о различных видах корреспонденций, о манере и стиле переписки Ремарка. Критерием отбора писем было прежде всего значение этих писем в жизни автора, важность личности адресата в его биографии, важность этих писем для всего творчества автора или для его отдельных текстов.
Довольно большое число писем из полностью сохранившейся переписки Ремарка с издательством «Кипенхойер и Витч» призвано под этим углом зрения дать представление об отношениях автора с избранным им издательством и показать работу «Эпплтон-Сенчури» (Нью-Йорк) и «Гилдендал» (Копенгаген и Осло). Пока не была обнаружена корреспонденция с издательствами «Ван Холкема и Варендорф» (Амстердам), «Мондадори» (Милан), «Галлимар» и «Плон»* (оба в Париже), а также «Литтл, Браун» (Бостон). С названными издательствами Ремарк состоял в личном контакте, им он посылал всякий раз параллельно чистовые рукописи (машинописные) своих романов для перевода. Переписка с «Кипенхойер и Витч» может быть таким образом характерной для письменного общения Ремарка с предпочитаемыми им издательствами.
Далее при отборе казалось важным представить раннюю переписку Ремарка, особенно из военного времени, его деятельность как учителя и письма двадцатых годов, так как других биографических документов, относящихся к этому времени, нет, и предоставленные выборки, как и выдержки из дневников, дают возможность увидеть развитие личности Ремарка.
Следует заметить, что письма Ремарка, как и его открыто опубликованные высказывания, например, в интервью, отличаются большой степенью привязанности к адресату, и эту изложенную информацию о собственной душевной расположенности следует уточнять в связи с его биографией и его трудами. В особенно ярких случаях предпринимаются попытки указать на них в комментариях.
Тексты соответствуют данным рукописям. Графическое представление текстов сохранено; очевидные описки и ошибки в рукописях и машинописи, как и опечатки, при публикации исправляются по умолчанию.
Вставленные в текст рисунки являются факсимильными копиями из оригинала.
Заглавие письма (штамп на бланке отправителя) содержит полное имя адресата и его адрес; место отправки письма, дату (в случае необходимости данные почтового штемпеля) с днем недели или предполагаемым временем и местом отправки письма. В [скобках] стоят данные о виде послания, как телеграмма или открытка, и в нужном случае штамп использованной для письма бумаги.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, Оснабрюк, папка Миддендорф, ГМ 002.
Письма школьным товарищам из учительского семинара и фронтовым друзьям являются первыми сохранившимися письменными свидетельствами Ремарка и относятся ко времени после его ранения на Западном фронте 31 июля 1917 года и до смерти Фрица Херстемайера 6 марта 1918 года. Данное письмо было написано через день после ранения осколком гранаты в левую ногу, правую руку и шею.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, Оснабрюк, папка Миддендорф, ГМ 004.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, Оснабрюк, папка Миддендорф, ГМ 005.
Лица, упомянутые Ремарком в этом письме о посещении Оснабрюка в связи с похоронами его матери 13 сентября 1917 года, по большей части не идентифицированы.
Оригинал и формуляр; архив Эриха Марии Ремарка, Оснабрюк, папка Миддендорф, ГМ 006.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, Оснабрюк, папка Миддендорф, ГМ 007.
Оригинал утерян; копия и формуляр: государственный архив Оснабрюка, собрание Рабе (реп. А23, том 17).
Людвиг Бете прежде всего писатель и поэт из Оснабрюка; Ремарк узнал о нем благодаря его брату, с которым он дружил в детстве. Упомянутый сборник стихов назывался «Одиночество поля. Стихотворения из Нижней Саксонии». Веймар, 1917 (см. также дневниковую запись от 4 октября 1918). Обсуждалось это стихотворение:
Оригинал и формуляр: собрание Ремарка, R-C 3А.5/001.
Актриса Лотта Пройс после окончания войны выступала в городском театре Оснабрюка (см. также дневниковую запись от 26.08.1950).
Оригинал утерян; копия и формуляр: «Карл Фридрих Шмидт». «Карл Хенкель, в зеркале своего окружения. Статьи, письма, стихотворения, собранные в его память». Лейпциг: Кольхаммер, 1931. С. 67–68.
Как произошло знакомство молодого Ремарка с немецким поэтом Карлом Хенкелем, доподлинно неизвестно, в связи с отсутствием документов. Интерес к работам Хенкеля связан предположительно с чтениями в «Кружке мечтаний» вокруг Фрица Херстемайера. Здесь обсуждался сборник «Музыка мира. Новые стихотворения». (Мюнхен, 1918), в котором напечатаны упомянутые Ремарком стихи.
Оригинал и формуляр: Земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка.
Упомянутая
Оригинал утерян; копия и формуляр: государственный архив Оснабрюка, собрание Рабе (реп. А23, том 17).
Получательница этого письма также не идентифицирована, хотя Гансу-Герду Рабе, который включил это письмо в свое биографическое собрание, она должна была быть известна, так как он вымарал из личных соображений ее имя во всех копиях писем. Это письмо красноречиво свидетельствует о склонности Ремарка к авантюризму непосредственно в послевоенное время. Ходьба по Оснабрюку с Железным крестом I степени и лейтенантским нарукавным знаком стало даже предметом дискуссии вокруг романа «На Западном фронте без перемен» десятилетие спустя в Оснабрюкских записках, посвященных Ремарку. Вручение Ж. К. I подтверждено свидетельством, тогда как звание лейтенанта было выдумкой Ремарка, как и упомянутая в этом письме его принадлежность к спартаковскому движению.
Оригинал утерян; копия и формуляр: «Карл Фридрих Шмидт». «Карл Хенкель в зеркале своего окружения. Статьи, письма, стихотворения, собранные в его память». Лейпциг: Кольхаммер, 1931. С. 69.
Оригинал и формуляр: государственный архив Оснабрюка, персональные акты учителя Эриха Ремарка (реп. 430, дец. 497, акт 20/43а, № 1351а).
После того как Ремарк с 1 августа 1919 года по 31 марта 1920 года оставил без больших проблем место замещающего учителя по найму в Лингене (Эмсланде), 4 мая 1920 он стал замещать заболевшего учителя Отто Ниберга в Клайн-Берсене в Хюммлинге, одном из самых бедных районов Пруссии. Прежде всего из-за своего стиля преподавания, а также из-за вопросов с жалованьем Ремарк вступил в оживленный, поначалу приватный, но затем уже занимающий школьную администрацию спор с католическим деканом Брандом. Эта корреспонденция как выдержка из персональных актов учителя Эриха Ремарка, которая произведена после окончания представительства в Клайн-Берсене 31 июля 1920 года, дает дополнительное документальное свидетельство этих расхождений, которые, по всей вероятности, стали одной из причин ухода Ремарка из преподавательской деятельности.
Оригинал и формуляр: государственный архив Оснабрюка, персональные акты учителя Эриха Ремарка (реп. 430, дец. 407, акт 20/43а, № 1351а).
См. комментарий к письму Дешану Бранду, 28.08.1920.
Оригинал утерян; копия и формуляр: государственный архив Оснабрюка, собрание Рабе (реп. А23, том 17, 133ф.).
См. комментарий к письму Дешану Бранду, 28.08.1920.
Оригинал и формуляр: государственный архив Оснабрюка, персональные акты учителя Эриха Ремарка (реп. 430, дец. 407, акт 20/43а, № 1351а).
См. комментарий к письму Дешану Бранду, 28.08.1920
Оригинал и формуляр: собрание Цвейга, «Рид лайбрэри», Фридония, Нью-Йорк (США).
Публикация оригинала: «Я и другие стихотворения».
Письмо Стефану Цвейгу считается важнейшим документом в биографии Ремарка. Оно документирует сомнения двадцатитрехлетнего Ремарка в его преподавательской деятельности. Хотя Ремарк и здесь преувеличивает в некоторых пунктах (
Оригинал и формуляр: государственный архив Оснабрюка, персональные акты учителя Эриха Ремарка (реп. 430, дец. 407, акт. 20/43а, № 1351а).
После последнего замещения места учителя в Нане под Оснабрюком с августа по ноябрь 1920 года Ремарк больше не занимал места учителя, но пытался продержаться за счет случайной работы в Оснабрюке. С февраля 1921 года он работал на континентальных заводах. 29 апреля 1922 года он окончательно перебрался в Ганновер. Упомянутые в письме зарубежные путешествия не документированы.
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал 17/87).
После завершения преподавательской деятельности в ноябре 1920 года и предположительно до переезда в Ганновер в конце апреля 1922 года Ремарк работал в мастерских братьев Фогт по производству надгробных памятников на Зюстерштрассе в Оснабрюке, что через три десятилетия стало основой для его романа «Черный обелиск». Письмо Карлу Фогту является единственным сохранившимся свидетельством знакомства Ремарка с семьей Фогтов, за исключением фотографии одного черного обелиска, которая находится в наследии автора.
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал 9391; ЕР 002). Печать: Эрих Мария Ремарк. Ежегодник, 1992. С. 82
В Новый год 1923 на берлинском балу прессы произошла беседа между Куртом Дерри и представителем заводов резины «Континенталь» Хольтцхойером. Курт Дерри основал в 1894 году первый немецкий спортивный журнал «Спорт в иллюстрациях», который позже был куплен издательством «Шерль» в концерне «Хугенберг». Дерри считался одним из ведущих спортивных журналистов Веймарской республики. Разговор шел о журналистских амбициях дочери Дерри, Эдит, и Хольтцхойер предложил сотрудничество в рекламном журнале дома «Континенталь» «Эхо Континенталя», где Хольтцхойер был ответственным редактором до июня 1923 года.
Уже19 января 1924 года Эдит Дерри получила первое предложение от Ремарка, сменившего Хольтцхойера на этом посту, написать статью для «Эхо Континенталь». Последующее за этим сотрудничество Ремарка с Эдит Дерри было для них обоюдно плодотворным: статьи Эдит Дерри (прежде всего на спортивные темы) стали появляться регулярно в «Эхе», а Ремарк в ответ получил возможность публиковать свои рассказы («Силуэты Ян-це-цяна» и «Гонка Вандервельде», см. том IV) в журнале «Спорт в иллюстрациях».
Во время первой встречи Ремарка с Эдит Дерри 9 октября 1924 года он попросил ее похлопотать о месте для него в Берлине. Уже в октябре Ремарк появляется у Курта Дерри в Берлине для собеседования и в результате получает с января 1925 года место редактора в журнале «Спорт в иллюстрациях». После переезда Ремарка в Берлин стали более тесными до этого чисто дружеские отношения между Ремарком и Эдит Дерри, пока она в начале марта 1925 года на несколько месяцев не уезжает на Капри. Там она через свою мать знакомится с англичанином Лесли Розевиром, за которого она после некоторых колебаний выходит замуж 12 сентября 1925 года. Ремарк женится месяцем позже, 14 октября 1925 года на Ильзе Ютте Замбона. Только в конце 1928 года по инициативе Эдит Дерри-Розевир их встречи возобновляются и возникает короткая переписка с Ремарком. После публикации романа «На Западном фронте без перемен» он уходит из журнала «Спорт в иллюстрациях» и таким образом расстается с Куртом Дерри, а затем постепенно прекращается и связь с Эдит.
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал 93, 91; ЕР 008). Печать: Эрих Мария Ремарк. «Ежегодник», 1992. С. 89.
См. комментарий к письму Эдит Дерри, 29.02.1924.
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал 93, 91; ЕР 010). Печать: Эрих Мария Ремарк. «Ежегодник», 1992. С. 91.
См. комментарий к письму Эдит Дерри, 29.02.1924.
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал 93, 91; ЕР 011). Печать: Эрих Мария Ремарк. «Ежегодник», 1992. С. 92–93.
См. комментарий к письму Эдит Дерри, 29.02.1924.
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал 93, 91; ЕР 011). Печать: Эрих Мария Ремарк. «Ежегодник», 1992. С. 95–96.
См. комментарий к письму Эдит Дерри, 29.02.1924
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал 93, 91; ЕР 011). Печать: Эрих Мария Ремарк. «Ежегодник», 1992. С. 97–98.
См. комментарий к письму Эдит Дерри, 29.02.1924.
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал 93, 91; ЕР 011). Печать: Эрих Мария Ремарк. «Ежегодник», 1992. С. 101–102.
См. комментарий к письму Эдит Дерри, 29.02.1924.
Оригинал и формуляр: Фонд Фордемберге-Гильдеварта, Гамбург.
Художник Фордемберге-Гильдеварт был Ремарку известен, предположительно, уже в Оснабрюке, где в период «Траумбуден» Ремарк находился в тесной дружбе с его кузеном Фридрихом (Фриделем) Фордемберге. Ремарк поддержал амбиции основанной Фордемберге-Гильдевартом и Гансом Ничке группы К, написав предисловие к каталогу их первой выставки в Ганновере. Выходя за рамки личных контактов, это письмо выразительно документирует изменение характера журнала «Спорт в иллюстрациях», который в 1926–1927 годах под руководством Конрада Элерта поначалу короткое время был амбициозным литературно-художественным журналом, но затем постепенно стал сдавать свои позиции. Разочарование Ремарка этими переменами здесь заметны, так же как и его уверенность в необходимости после начала публикации «На Западном фронте без перемен» в газете «Фоссише цайтунг» в тот же день покинуть редакцию журнала «Спорт в иллюстрациях». Ремарк тем не менее будет окончательно уволен только 15 ноября.
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал 93, 91; ЕР 011). Печать: Эрих Мария Ремарк. «Ежегодник», 1992. С. 103–104.
См. комментарий к письму Эдит Дерри, 29.02.1924.
Оригинал и формуляр: городская и земская библиотека Дортмунда.
Макс Крелль — редактор в издательстве «Пропилеи» концерна «Улльштайн» — был ответственным за выпуск романа «На Западном фронте без перемен». Письмо документирует еще до выхода книги 29 января 1929 года принятые меры по ее продвижению на рынке, в том числе и за рубежом. В то же время в письме есть указание на начало работы над книгой «Возвращение».
Оригинал и формуляр: городская и земская библиотека Дортмунда.
Письмо, которое было написано только через шесть дней после публикации «На Западном фронте без перемен», подтверждает, с одной стороны, как быстро Ремарк исчез из поля зрения общественности и вместе с женой Ильзе Юттой Замбона оказался в таком излюбленном денежными мешками месте, как Давос; с другой стороны, это письмо показывает осторожность и деловитость Ремарка в отношениях с издательствами.
Оригинал и формуляр: государственный архив Оснабрюка, собрание Рабе (реп. А23, том 17, 209).
Письмо Гансу-Герду Рабе, бывшему ученику евангелического учительского семинара в Оснабрюке, с которым Ремарк как представитель католических претендентов на учительскую должность отстоял права вернувшихся с войны «учеников» в Ганновере и Берлине, касается позитивной критики Рабе на книгу «На Западном фронте без перемен», которая за подписью «Поэт» вышла 7 февраля 1929 года в «Оснабрюкер цайтунг». О продолжении этого знакомства также после Второй мировой войны смотри следующую корреспонденцию.
Оригинал и формуляр: собрание Ремарка Р-С 6F.II/007а. Публикация: Воинствующий пацифист. Тексты и интервью 1929–1966. Изд. и вступление Томаса Ф. Шнайдера. Кёльн: Кипенхойер и Витч, 1994 (KiWi 340). С. 148–149.
Письмо является реакцией на диффамацию, распространенную в «Стэндарт» от 13 апреля 1929 года. Ремарк, собственно, прочитывается в обратном порядке как «Крамер» (Cramer), что было различными газетами истолковано как «Kramer» и некоторое время до июля 1929 года играло важную роль в дискуссии вокруг книги «На Западном фронте без перемен» и ее автора. То, что Ремарк был вынужден объясняться со своим английским издателем, говорит об эффективности этого измышления. Это письмо в то же время, как и следующее к французскому издателю романа «Библиотеке Сток», — пример использования стиля в письмах Ремарка, которые предназначены для общественности и публикации.
Оригинал утерян; публикация (отрывок) и формуляр: «Библиотека Сток». «На Западном фронте без перемен» (рекламная брошюра). Париж: «Библиотека Сток», 1929. С. 2. Обратный перевод с французского Томаса Ф. Шнайдера.
Оригинал утерян; публикация: «Лайф энд леттерс». Лондон. III (1929). С. 404–408. Отрывок в «Volkswille», 09.11.1929. Обратный перевод с английского Томаса Ф. Шнайдера.
Еще до английского издания «На Западном фронте без перемен» в марте 1929 года английское издательство Ремарка «Путнэм санс» послало предварительный экземпляр книги знаменитому британскому командиру Первой мировой войны — генералу сэру Яну Гамильтону, который откликнулся следующим письмом от 2 апреля 1929 года, без этого письма нельзя понять ответ Ремарка.
Дорогой Хантингтон!
Большое спасибо за предварительный экземпляр «На Западном фронте без перемен». Я очень рад, что Вы нашли такого достойного переводчика, который оказался способным перехватить бомбу Ремарка и перебросить ее через канал. Нам здесь как раз нужен такой толчок, чтобы проснуться.
Речь идет о том поколении, которое было разрушено войной: мы, кто сражался, «потеряны, как дети, и опытны, как старики, мы грубы и печальны и поверхностны — я считаю, что мы потеряны», или короче: «война нас навсегда разрушила».
Это ключевое слово дневника, в форме которого представлены разоблачения: это неизменно отчеканено в первой полдюжине строк и возвращается затем снова и снова, пока в заключение не замирает последний аккорд.
Было такое время, когда я отчаянно отвергал умозаключения Ремарка. Теперь я должен с грустью признать, что в них в большой мере заключена истина. Сортиры, крысы, вши; вонь, кровь, трупы; сцены чудовищного ужаса, когда товарищи окружают своего умирающего молодого товарища, одним глазом следя за его борьбой со смертью, другим же взирая на его новые английские сапоги; стратегия, лишенная фантазии; чувство, что вожди бестолковы и глупы; увядание мысли и воодушевления под гнетом войны на истощение; все это длится слишком долго — так долго, что действительно целых полмиллиона душ, которые еще живут на нашем острове, говоря страшными словами Ремарка, уже потеряны. Иначе почему, позвольте мне спросить, среди тех, кто когда-то был цветом нашей молодости, сегодня так чрезвычайно много отверженцев общества?
Несмотря ни на что, этот немец заходит слишком далеко. Так же как Пасха нечто большее, чем кекс с изюмом, так и патриотизм больше, чем бобы и сало. Даже на последней и самой проклятой из всех войн — войне «На Западном фронте» — там была не только чрезвычайная сила, ведущая к потерянным надеждам, смутное воодушевление, смутное, но реальное — умереть за некую цель? Разве не было истинного патриотизма, который Ремарк рассматривает так же, как гусей, расстрелянных его героем в офицерской кают-компании? И наконец, разве не победили те, кто пережил все и выстоял даже в битве при Пашендейле — и затем нашел мужество преодолеть самих себя и сделать мир лучшим местом для себя и остальных, включая своих бывших друзей?
Ремарк кажется мне писателем, который способен на все. Он говорит некоторые невероятно грубые вещи, но порой высказывает, словно случайно, удивительно верные вещи, которые прежде не были озвучены. Таков, например, его ответ на вопрос тех, кто со своими бестактными вопросами вгрызались в его сердце в поисках его самых искренних чувств по поводу событий на Западном фронте: «Я понимаю, он не знает, что о подобном не следует рассказывать. Я бы очень хотел оказать ему любезность, но это представляет для меня опасность — если я обращу пережитое в слова, боюсь, что оно после этого станет слишком огромным, таким, что с ним уже невозможно будет справиться».
«На Западном фронте без перемен» — это мастерское произведение реализма, но отнюдь не совершенная книга о войне; ибо война, так же как и жизнь, содержит в себе нечто большее, нежели реализм.
Ваш преданный
Глава издательства «Путнэм», Хантингтон, передал ответ Гамильтона с письмом от 19 апреля Ремарку. Редакция «Лайф энд леттерс» сопроводила этот обмен письмами следующими замечаниями:
Для историков 1929–1930 годы главным образом значительны тем, что мысли людей впервые были направлены против войны. Может показаться странным, что подобный эмоциональный поворот созревал так долго, но это факт — люди могут вынести воспоминания только тех страшных событий, которые уже несколько ушли в прошлое, и преодолено естественное отвращение от умаления военных успехов, поскольку траур еще свеж. Симптомы этих перемен в воззрениях проявляются повсюду. Одним из них является внезапное и неожиданное оживление интереса к актуальности войны во всей Европе. Книги, которые еще год назад не надеялся продать ни один издатель ни в этой стране, ни в какой-либо другой, теперь сметаются с прилавков сотнями тысяч экземпляров. В это внесла свой вклад и Англия — вспомните замечательную книгу «Оттенки войны» Эдмунда Бландена. Но и роман «На Западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка из всех прочих оставил наиболее глубокое впечатление.
Ян Гамильтон (1853–1947) — профессиональный военный. После вступления в ряды армии в 1872 году и вплоть до Первой мировой войны принимал активное участие во всех военных действиях Британской империи. Как военачальник Средиземноморского командования и Генеральный инспектор морских сил в 1915 году получил звание генерала, в марте 1915 года Гамильтон стал главнокомандующим, что явилось пиком его военной карьеры: попытка Антанты путем высадки на турецком полуострове Галлиполи овладеть Босфором закончилась катастрофой. Гамильтон, которого официально не обвинили в провале этой операции, в октябре 1915 года был отстранен от должности. До своего выхода на пенсию в 1920 году он служил в лондонском Тауэре. Будучи уже на пенсии, он оставался активен. Одновременно он был президентом Британской лиги Шотландии, а в 1932 году стал лордом-ректором университета Эдинбурга.
Оригинал и формуляр: собрание Цвейга, «Рид лайбрэри», Фридония, Нью-Йорк (США).
Это ответ на письмо Цвейга, которое не обнаружено. Оно было ответом на письмо Ремарка от июня 1921 года, где Ремарк делился своими сомнениями.
Оригинал утерян; публикация и формуляр: «Почему я написал „На Западном фронте без перемен“». «Дейли геральд». 18.06.1929. Обратный перевод с английского Томаса Ф. Шнайдера.
Еще одно предназначенное для общественности письмо Ремарка о предполагаемом замысле романа «На Западном фронте без перемен».
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, Оснабрюк, досье Шютткен, 009.
Письмо капеллана из Бекума Ремарку потеряно, но Шютткен уже до него в июне 1929 года выступил с несколькими весьма критическими, право-консервативными читательскими письмами о романе «На Западном фронте без перемен» в газетах «Кельнише фольксцайтунг» и «Бергише вахт», которые, особенно в «Кельнише фольксцайтунг», в разделе писем читателей вызвали оживленную дискуссию. Ответ Ремарка является единственным сохранившимся свидетельством того, что автор отвечал лично и собственноручно даже на частные и на оскорбительные послания. Кажется сомнительным, что это письмо является откликом на предположительно тысячи писем читателей в «Фоссише цайтунг» по поводу предварительной публикации «На Западном фронте без перемен».
Оригинал и формуляр: городская и земская библиотека Дортмунда, отдел рукописей № 19527.
Письмо Эгону Вертхаймеру документирует весьма последовательную позицию Ремарка не высказываться письменно, и за исключением некоторых интервью, публично по поводу «На Западном фронте без перемен». Уже в письме Гансу-Герду Рабе от 12 февраля 1929 года Ремарк отклонил подобное предложение.
Оригинал утерян; публикация: «Лайф энд леттерс». Лондон. III (1929). С. 401–402. Обратный перевод с английского Томаса Ф. Шнайдера.
В письме в «Путнэм», которое было опубликовано в связи с перепиской с Яном Гамильтоном в «Лайф энд леттерс», Ремарк ссылается на опубликованное в лондонском «Обзервере» интервью с неким господином Моисси, который утверждал, что знаком с Ремарком. С успехом книги «На Западном фронте без перемен» выросло число выступающих в печати лиц, уверяющих, будто знали лично Ремарка (и или в некоторых случаях даже «Крамера») или принимали участие в передаче текста романа в издательство «Улльштайн». В этом письме и в некоторых интервью Ремарк безуспешно пытался защититься от подобных самозванцев и их откровений.
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал, 4h/86; BN 008).
Знакомство с Бригиттой (Генрих) Нойнер, в то время еще незамужней, состоялось, предположительно, в начале 1929 года в Берлине — сохранившаяся переписка начинается письмом, написанном в марте 1929. Хотя до сих пор считалось, что эта дружба не исключала интимных отношений, эти данные остаются до конца невыясненными. Во всяком случае, Бригитта Нойнер, особенно в финансовых и деловых отношениях, была лицом, которому Ремарк почти безоговорочно доверял. Это следует, например, из того факта, что он из Парижа поручил ей и ее мужу Луису Вольфу в сентябре 1938 года доставить почти все свои деньги и золотые запасы из Порто-Ронко в Цюрих и там открыть на них счет (см. дневники от 30.09.1938). Также и в Голливуде Ремарк снова неоднократно встречался с Бригиттой Нойнер. Сохранившиеся письма из 1929–1930 годов между постоянно путешествующим Ремарком и Бригиттой Нойнер являются примером их тесной переписки, однако эти письма имеют иную стилистику, нежели письма к Рут Альбу или Марлен Дитрих.
Письмо от 22 октября 1929 года было написано во время совместного путешествия Ремарка с Георгом Миддендорфом через Кобленц и бывшие поля сражений под Верденом в Париж (об этом в наследии Ремарка сохранились почтовые открытки). Впечатления от этой поездки предположительно отразились в его рассказах «Безмолвие вокруг Вердена», «Карл Брегер во Флери» и «Жена Йозефа».
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал, 4j/86; BN 010).
См. комментарии к письму Бригитте Нойнер, 22.10.1929.
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал, 4m/86; BN 013).
См. комментарии к письму Бригитте Нойнер, 22.10.1929.
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал, 4p/86; BN 016).
См. комментарии к письму Бригитте Нойнер, 22.10.1929.
Оригинал утерян; копия и формуляр: государственный архив Оснабрюка, собрание Рабе (реп А23, том 18, 227). Публикация: Эдгар Шретер. Оснабрюк: каким он был. Дюссельдорф: Дросте, 1982. С. 64.
С июля по сентябрь 1930 года Ремарк снимал комнату в доме семьи Хоберг на Зюстершрассе в Оснабрюке, чтобы без помех закончить работу над романом «Возвращение». Это, должно быть, последнее продолжительное пребывание Ремарка в родном городе.
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал, 4u/86; BN 021).
См. комментарии к письму Бригитте Нойнер, 22.10.1929.
Оригинал и формуляр: государственный архив Оснабрюка, собрание Рабе (реп. А23, том 18, 270).
Оригинал и формуляр: земское объединение Оснабрюка, депозит архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-оригинал, 4w/86; BN 023)
См. комментарии к письму Бригитте Нойнер, 22.10.1929.
Оригинал и формуляр: собрание сочинений Ремарка, R-C 3A.2/011.
Ремарк познакомился с еврейской танцовщицей и актрисой Рут Альбу в 1929 году на вечере у адвоката Макса Лиона, но только после ее развода с Генрихом Шницлером между ними начались бурные и направившие дальнейший жизненный путь Ремарка отношения, продолжавшиеся до 1932 года. Рут Альбу убедила Ремарка потратить деньги, полученные за «На Западном фронте без перемен» и «Возвращение» на покупку произведений искусства и в 1931 году виллы «Каза Монте Табор» в Порто-Ронко (Тессин в Швейцарии). Рут Альбу учила Ремарка правилам поведения в тех общественных кругах, куда совершенно неожиданно благодаря своему писательскому успеху попал молодой провинциал из Оснабрюка. Даже после того, как их отношения вследствие очевидной неспособности Ремарка в тот период к длительным отношениям распались, он продолжал поддерживать контакты с Рут Альбу, о чем говорят многочисленные записи в его дневнике (см. «Дневники»).
Оригинал и формуляр: Немецкий литературный архив, Национальный музей Шиллера, Марбах на Неккаре.
Письмо известного уже в то время писателя и биографа Эмиля Людвига Ремарку в настоящее время считается утраченным.
Оригинал и формуляр: собрание сочинений Ремарка, R-C. 3A.2/002.
См. комментарии к письму Рут Альбу от апреля 1931 года.
Оригинал и формуляр: собрание сочинений Ремарка, R-C 3A.2/020
См. комментарии к письму Рут Альбу от апреля 1931 года.
Оригинал и формуляр: собрание сочинений Ремарка, R-C 3A.2/14.
См. комментарий к письму Рут Альбу от апреля 1931 года.
Оригинал и формуляр: наследие Эмиля Людвига/Гордон Людвиг, Лозанна, Швейцария.
С апреля 1932 года начались регулярные встречи Эмиля Людвига и Ремарка, живших в Тессине. Это знакомство, как позволяют утверждать дневники Ремарка (см. «Дневники»), отличалось как взаимной симпатией, так и отчасти антипатией. Благодаря приглашениям Эмиля Людвига Ремарк познакомился со многими жившими в Швейцарии или эмигрировавшими туда деятелями искусств — Томасом Манном, Эрнстом Толлером, Эльзой Ласкер-Шюлер. После смерти Людвига в 1948 году Ремарк продолжал поддерживать связь с его вдовой Эльгой Людвиг и сыном Гордоном.
Предлагаемое читателю письмо является ответом Ремарка на приглашение к Людвигам в ночь с 26 на 27 ноября 1932 года. Поведение Ремарка Людвиг прокомментировал в своем дневнике: «Задержался слишком долго и вынудил меня выпить чересчур много вина. Теперь трезвею. Такое можно повторять очень редко».
Оригинал и формуляр: Немецкий литературный архив/Национальный музей Шиллера, Марбах на Неккаре.
См. комментарии к письму Эльге Людвиг, предположительно 29.11.1932.
Эмиль Людвиг просил Ремарка предоставить ему право перепечатки отрывка из «На Западном фронте без перемен» в антологии, которая, вероятно, так и не была создана. Поскольку после захвата власти национал-социалистами и «ариезации» издательства «Улльштайн» все права на немецкоязычную версию романа остались у издательства, Ремарк, как автор, не имел права предоставить Людвигу такого права.
Оригинал и формуляр: Немецкий литературный архив/Национальный музей Шиллера, Марбах на Неккаре.
Ремарк и Карл Цукмайер познакомились предположительно в 1927 году в Берлине, когда Цукмайер писал для журнала «Спорт в иллюстрациях», который тогда считался одним из лучших литературных и художественных изданий. Знакомство это продолжилось в изгнании. Оба писателя жили в США, а после Второй мировой войны поселились в Швейцарии (ср. письмо Карлу Цукмайеру от 28.03.1969).
Оригинал и формуляр: архив семьи Файльхенфельдт, Цюрих.
Ремарк познакомился с торговцем картинами Вальтером Файльхенфельдтом в 1931–1932 году в Берлине у торговца картинами Кассирера. Файльхенфельдт стал одним из близких друзей Ремарка в Швейцарии и оставался им весь период изгнания, сначала в качестве сотрудника Кассирера в Амстердаме, а затем и самостоятельного торговца картинами в Цюрихе. У Файльхенфельдта Ремарк в основном покупал картины французских импрессионистов.
Оригинал и формуляр: архив издательства Карла Бонье (AB 021), Стокгольм (Швеция).
Ремарк одновременно отсылал рукописи своих романов в основные, по его мнению, издательства Европы и Америки, в том числе и в ведущее шведское издательство «Бонье». Ремарк при этом много работал над переводами своих романов на английский язык, внося в них многочисленные изменения, хотя и не во все параллельно изданные варианты переводов. В случае «Трех товарищей» правка Ремарка, о которой он пишет в данном письме, запоздала. В дневниковой записи от 11 июня 1937 года он замечает: «Оказалось, что в Швеции, Норвегии, Голландии, Дании напечатали неудачную, предпоследнюю, значительно более многословную, версию вследствие халатности и по недосмотру. Чертовски глупо!» (см. «Дневники»).
Оригинал и формуляр: архив семьи Файльхенфельдт, Цюрих.
Марианна Файльхенфельдт, супруга Вальтера Файльхенфельдта, была известна во время Веймарской республики и в тридцатые годы под своей девичьей фамилией Бреслауэр как значительный фотограф. Ремарк, как явствует из письма, был посредником в публикации фотографий Марианны Файльхенфельдт. Время и дата публикации неизвестны.
Оригинал: предположительно собрание Марлен Дитрих, Берлин.
Формуляр и публикация: Мария Рива Моя мать Марлен. Мюнхен, 1992. С. 571–572.
Предлагаемое читателю письмо является единственным опубликованным и доступным из более чем трехсот писем и открыток, отправленных Ремарком Марлен Дитрих. Эта корреспонденция в настоящее время хранится в собрании Марлен Дитрих в Берлине. Переписку с Марлен Дитрих во время их отношений Ремарк вел в двух ипостасях — с одной стороны, он писал, как романтический любовник Равич, а с другой стороны, как восторженный подросток Альфред. Письма от лица последнего Ремарк писал готическим письмом, с орфографическими и синтаксическими ошибками. Этими двумя вымышленными «персонажами» Ремарк пользовался в зависимости от состояния отношений. Именем Альфред он подписывался, когда хотел воззвать к материнскому инстинкту Дитрих и смягчить назревший конфликт, в иных случаях он подписывал письма как Равич. Равичем звали героя романа «Гэм», в дальнейшем Равич послужил прототипом для героя романа «Триумфальная арка».
Оригинал: библиотека Лилли, Блумингтон/Индиана (США). Напечатано по источнику: Эрих Мария Ремарк. Ежегодник, 1991. С. 69–70. Перевод с английского Томаса Ф. Шнайдера.
Европейский кинофонд, основанный в Лос-Анджелесе Лизль Франк и агентом Паулем Конером, анонимно поддерживал материально оставшихся без средств к существованию изгнанных из Германии писателей и деятелей искусств, а также помогал им с трудоустройством в Голливуде. После вступления Соединенных Штатов во Вторую мировую войну в декабре 1941 года такая поддержка была уже невозможна. Предлагаемое читателю письмо документально подтверждает попытку восстановить финансирование Фонда с помощью состоятельных и известных интеллектуалов. Помимо письма к Эптону Синклеру сохранилось подобное письмо к Бенджамину Хюбшу, и поэтому следует предположить, что копии данного письма были направлены многим интеллектуалам с левой политической ориентацией (см. также запись в дневнике от 14.05.1942).
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, Оснабрюк. Перевод с английского Томаса Ф. Шнайдера.
Ремарк познакомился с манекенщицей и актрисой Наташей Палей, дочерью русского великого князя Павла Александровича, брата императора Александра III, на новогоднем вечере 1940 года в Нью-Йорке. Начавшаяся в 1941 году связь с Наташей Палей продолжалась почти десять лет, вплоть до 1950 года. Это были очень важные отношения в жизни Ремарка. Из сотен написанных им ей писем сохранилось в публикациях лишь предлагаемое читателям письмо (отношениям с Наташей Палей посвящено множество записей в дневниках Ремарка).
Оригинал и формуляр: собрание Альмы Малер-Верфель (MW 012), библиотека Ван Пелта, Филадельфия/Пенсильвания (США).
Ремарк познакомился с супружеской четой Альмой Малер-Верфель и Францем Верфелем 12 августа 1942 года на одном из званых вечеров в Лос-Анджелесе (см. запись в дневнике от 13.08.1942). После этой встречи началась тесная дружба Ремарка с Верфелем и Малер — в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке.
Оригинал и формуляр: собрание Альмы Малер-Верфель (MW 023), библиотека Ван Пелта, Филадельфия/Пенсильвания (США).
См. комментарии к письму Альме Малер-Верфель от лета/осени 1942 года.
Оригинал и формуляр: собрание Альмы Малер-Верфель (MW 022), библиотека Ван Пелта, Филадельфия/Пенсильвания (США).
См. комментарии к письму Альме Малер-Верфель от лета/осени 1942.
Оригинал и формуляр: собрание Альмы Малер-Верфель (MW 015), библиотека Ван Пелта, Филадельфия/Пенсильвания (США).
См. комментарии к письму Альме Малер-Верфель, лето/осень 1942.
Оригинал и формуляр: собрание Альмы Малер-Верфель (MW 020), библиотека Ван Пелта, Филадельфия/Пенсильвания (США).
См. комментарии к письму Альме Малер-Верфель, лето/осень 1942 года.
Оригинал и формуляр: собрание Альмы Малер-Верфель (MW 005), библиотека Ван Пелта, Филадельфия/Пенсильвания (США)
См. комментарии к письму Альме Валер-Верфель, лето/осень 1942 года.
Оригинал и формуляр: собрание Альмы Малер-Верфель (MW 019), библиотека Ван Пелта, Филадельфия/пенсильвания (США)
См. комментарий к письму Альме Малер-Верфель от лета/осени 1942 года.
Оригинал и формуляр: библиотека Конгресса, архив Бенджамина Хюбша, Вашингтон (США).
Франц Верфель умер 26 августа 1945 года в Беверли-Хиллз; роман «Звезда нерожденных» был опубликован посмертно в 1946 году в переводе Густава Арльта в издательстве «Вайкинг-пресс», возглавлял которое Бенджамин Хюбш. Неизвестно, использовали ли этот текст Ремарка для рекламы книги Верфеля.
Оригинал утрачен; публикация по книге: Ингрид Бергман, Алан Берджесс. Моя история, Нью-Йорк, 1981. С. 224. Перевод с английского Томаса Ф. Шнайдера.
Оригинал утрачен; публикация по книге: Ингрид Бергман, Алан Берджесс. Моя история, Нью-Йорк, 1981. С. 224. Перевод с английского Томаса Ф. Шнайдера.
Ингрид Бергман играла роль Жоан Маду в экранизации романа Ремарка «Триумфальная арка» (режиссер Льюис Майлстоун) и находилась в переписке с Ремарком с июля 1946 года. После окончания съемок, 25 сентября 1946 года, она отправила Ремарку письмо, к которому была приклеена ее фотография в роли Жоан Маду. Предлагаемое читателю письмо — это ответ Ремарка на письмо Ингрид Бергман. Вероятно, Ремарк видел фильм на предпросмотре, ибо премьера «Триумфальной арки» состоялась лишь 16 февраля 1948 года.
Оригинал и формуляр: Немецкий литературный архив/Национальный музей Шиллера, Марбах на Неккаре.
Ремарк поддерживал Эмиля Людвига, вернувшегося сразу после войны в Швейцарию, продуктовыми посылками из Америки. Предлагаемое читателю письмо является ответом Ремарка на несохранившееся письмо Людвига, который, видимо, жаловался на отрицательный отзыв критики на его книгу «Die moralische Eroberung Deutchlands» (1945). Людвиг получил послание друга 4 января 1947 года, о чем сделал запись в своем дневнике: «Вечером получил очаровательное письмо Ремарка».
Оригинал и формуляр: наследие Бригитты Хорни, Академия искусств, Берлин (BH 001). Публикация: Бригитта Хорни. Так или иначе, но это жизнь. Берн; Мюнхен; Вена: Шерц, 1992. С. 187–188.
С актрисой Бригиттой Хорни Ремарк познакомился в 1948 году, а с ее матерью — психоаналитиком Карен Хорни — в 1949-м. Во всяком случае, знакомство с Карен Хорни в связи с психотерапией, начавшейся с июля 1950 года, можно считать одним из важнейших отношений в жизни Ремарка (см. записи в дневниках за 1950 год).
Эллен Янссен, секретарь Ремарка, уволилась вскоре после короткого романа с писателем. На ее место Ремарк взял Ольгу Амман.
Оригинал и формуляр: собрание сочинений Ремарка, R-C 3A.8/005.
После катастрофы с публикацией романа «Триумфальная арка» в обанкротившемся швейцарском издательстве «Миха» (см. запись в дневнике от 26.08.1950). Ремарк с декабря 1950 года начал работать со всеми издателями в немецкоязычных странах при посредничестве агента Феликса Гуггенхайма. Это сотрудничество, продолжавшееся вплоть до смерти Ремарка, не всегда было безоблачным, ибо Гуггенхайм придерживался иных принципов маркетинга, нежели Ремарк. Тем не менее обычно Ремарк следовал предложениям Гуггенхайма, поскольку последний честно стремился соблюдать финансовые интересы Ремарка. Это отчетливо видно по переписке Ремарка с издательством «Кипенхойер и Витч», в которой писатель Ремарк и агент Гуггенхайм обращались к издателю с разными требованиями, но с одной целью — улучшить финансовый результат. В представленных ниже письмах Ремарка Йозефу Каспару Витчу видно, что тактика Ремарка являлась дополнением к более деловым и бескомпромиссным письмам Феликса Гуггенхайма.
Предлагаемое вниманию читателей письмо является одним из немногих доступных писем, являющихся частью обширной переписки между Ремарком и Гуггенхаймом, которая демонстрирует их тесное сотрудничество и различие во взглядах.
После пятилетних переговоров в начале июля 1951 года со швейцарским издательством «Шерц» был заключен договор о правах на новый роман «Искра жизни», а также на остаток тиража «Триумфальной арки», изданной издательством «Миха». После того как «Шерц» получило от Ремарка в середине июля 1951 года рукопись романа о концентрационном лагере и узнало о его содержании, издательство отказалось от публикации книги на том основании, что это послужит причиной бойкота в Германии как этой книги, так и других книг, изданных «Шерцем». После того как договор был расторгнут, остался открытым вопрос о том, должен ли Ремарк вернуть издательству уже полученный аванс. На отказ Ремарка возвращать аванс издательство пригрозило судебным иском в связи с недостаточной информированностью издательства о тематике романа по вине автора. Ремарк отклонил полюбовное соглашение, на чем настаивал Гуггенхайм, так как считал, что ожидавшееся на процессе открытое обсуждение отказа издательства публиковать книгу позволит ему не только в профессиональном, но и в политическом смысле потребовать от издателей возмещения ущерба.
В данном письме Ремарк обыгрывает политику Гуггенхайма, которая была неприменима в Федеративной республике, и заключалась в том, чтобы попытаться опубликовать написанные в изгнании романы Ремарка в как можно большем числе издательств, чтобы создать конкуренцию. Противоположная позиция Ремарка очень отчетливо изложена в данном письме. Гуггенхайм, в конце концов, согласился на компромисс — сначала опубликовать «Искру жизни» в новом издательстве «Кипенхойер и Витч», а «Три товарища» и «Возлюби ближнего своего» в издательстве Курта Деша.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, Оснабрюк, отдел «Кипенхойер и Витч» (Kiwi 002).
Представленная здесь переписка с издательством «Кипенхойер и Витч», которое печатало романы Ремарка, начиная с 1952 года, а затем с издателями Йозефом Каспаром Витчем и Райнхольдом Невеном дю Мон наглядно иллюстрирует отношения Ремарка с его издателями. Ремарк как автор очень отчетливо представлял, как должны были выглядеть его книги и как их следовало рекламировать. Он настаивал на ясном членении текста в предложениях и на тщательной печати. Как уже упоминалось в комментарии к письму Феликсу Гуггенхайму от 15.12.1951, к этим письмам Ремарка следовало бы прилагать письма Гуггенхайма, которые мы не поместили здесь из-за недостатка места. Всего за период с 1951 года до самой смерти Ремарка им было отправлено издательству более двухсот пятидесяти писем, а также еще триста писем составляют переписку с издателями Гуггенхайма; из этого огромного количества нами были отобраны те письма, которые наиболее наглядно отражают отношения автора с издательствами и демонстрируют характер Ремарка.
В данном письме речь идет о публикации романа «Искра жизни», первого романа Ремарка, вышедшего в издательстве «Кипенхойер и Витч».
Оригинал и формуляр: архив семьи Рудольф, Диссен (K. R. 006).
10 июля Ремарк приехал в Оснабрюк, откуда направился в Бад-Ротенфельде, где пробыл до 12 июля. Это был его первый приезд в родной город с 1932 года. С отцом Ремарк встретился еще в 1948 году, в Порто-Ронко. Желание Ремарка побыть в Оснабрюке инкогнито было с пониманием воспринято его родственниками (см. запись в дневнике от 14.07.1952).
Оригинал и формуляр: архив издательства Карла Бонье (AB 045a), Стокгольм (Швеция).
Штуббендорф, переводчик романа «Искра жизни» на шведский язык, обратился в упомянутом, но не сохранившемся письме к Ремарку с просьбой предоставить свои биографические данные. 14 июня Штуббендорф ответил на данное письмо посланием, в котором, процитировав нападки национал-социалистов на роман «На Западном фронте без перемен», спрашивал, действительно ли фамилия писателя Крамер, и ссылался на иные диффамационные заявления. Своим письмом издательству «Бонье» от 27 июня 1952 года Ремарк поставил на место Штуббендорфа, который 1 июля 1952 года направил Ремарку письмо с извинениями. Издательство отдельно извинилось за поведение своего переводчика в письме от 2 июля 1952 года.
В последующем Штуббендорф перевел на шведский язык роман «Время жить и время умирать». Все же Ремарк не был злопамятным. Однако этот эпизод отчетливо показал, что даже двадцать лет спустя Ремарк остался очень чувствительным к нападкам на роман «На Западном фронте без перемен». Возможно, с этим было связано упорное нежелание Ремарка публиковать свои биографические данные.
Оригинал и формуляр: архив издательства Карла Бонье (AB 045, Стокгольм (Швеция).
См. комментарии к письму Штуббендорфу от 11.06.1952.
Оригинал и формуляр: архив Бригитты Хорни, академия искусств, Берлин (BN 002). Публикация: Бригитта Хорни. Так или иначе, но это жизнь. Берн; Мюнхен; Вена: Шерц, 1992. С. 202–204.
См. комментарий к письму Бригитте Хорни от 03.11.1950.
Оригинал и формуляр: архив Бригитты Хорни. Академия искусств, Берлин (BN 004), Публикация: Бригитта Хорни. Так или иначе, но это жизнь. Берн; Мюнхен; Вена: Шерц, 1992. С. 204.
См. комментарий к письму Бригитте Хорни от 03.11.1950.
Оригинал и формуляр: Денвер Линдли-мл., Китти Хок, Северная Каролина (США) (DL 005). Перевод с английского Томаса Ф. Шнайдера.
С Денвером Линдли — после того как он перевел на английский язык (1939) роман «Возлюби ближнего своего» — Ремарка связывали длительная, углубившаяся с годами дружба и тесное сотрудничество. Когда Линдли ушел из издательства «Литтл, Браун» в издательство «Эпплтон-Сенчури», а оттуда в «Харкорт, Брейс», Ремарк всюду следовал за ним. Линдли всегда совмещал работу издательского редактора с работой агента, причем всегда старался добиваться для Ремарка выгодных контрактов, зная о том, что писатель Ремарк в сороковые и пятидесятые годы был стеснен в средствах. Во время переводов романов «Время жить и время умирать» и «Черный обелиск» Ремарк и Линдли работали вместе, обсуждая даже содержание текста.
Данное письмо посвящено обсуждению перевода на английский язык романа «Время жить и время умирать».
Оригинал и формуляр: собрание сочинений Ремарка R-C 6E 2/0123. Перевод с английского Томаса Ф. Шнайдера.
Нью-йоркская юридическая контора Гринбаума, Вольфа и Эрнста с окончания войны вплоть до смерти Ремарка оказывала ему консультативную помощь в отношениях с издательствами и налоговыми органами. С сотрудницей конторы Гарриет Пилпел Ремарка связывала дружба.
Письмо дает представление о налоговых проблемах Ремарка в США: перечисление путевых расходов во время подготовки материала для романа «Искра жизни» было составлено с единственной целью — минимизировать налоги. В 1951 году — если верить дневниковым записям — Ремарк не был ни в Германии, ни в концентрационных лагерях, а с Фелиситас фон Резничек он познакомился только во время своего первого послевоенного приезда в Берлин в июле 1952 года — уже после публикации романа.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, Оснабрюк; собрание издательства «Кипенхойер и Витч» (KIWI 013).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: собрание сочинений Ремарка, R-C 6E.19/010.
Речь в письме идет о написании Ремарком сценария к фильму «Последний акт», снятый на студии
Оригинал и формуляр: Ландшафтный союз Оснабрюка; место хранения — архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L
Письмо Константину, принцу Баварскому, находится в тесной связи с его интервью с Ремарком, которое было опубликовано сначала в иллюстрированном журнале «Das Schönste», Мюнхен, а затем в отдельном томе «Великие имена. Встречи с выдающимися немцами нашего времени» (Мюнхен, 1956).
Приложенная к письму краткая автобиография является единственным документом такого рода, составленным самим Ремарком.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; собрание издательства «Кипенхойер и Витч» (KIWI 043).
См. комментарии к письму в издательство от 05.06.1952.
После «изменений», сделанных издательством в тексте «Время жить и время умирать» (см. запись в дневнике Ремарка и послесловие Тильмана Вестфалена к изданию), отношения между Ремарком и его издателем Витчем стали довольно прохладными; агент Ремарка Гуггенхайм начал даже искать новое издательство. Упомянутые в письме переговоры в Цюрихе и значительные финансовые уступки издательства помогли исправить дело, и Ремарк продолжил сотрудничество с ним.
Новый роман «Черный обелиск» вышел в свет в октябре 1956 года.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 046).
См. комментарии к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 0053/053a).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952 и от 01.07.1956.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 055).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 061).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка, отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 064).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: Государственный архив Оснабрюка, собрание Рабе (Rep A23. Bd.18, 281).
Это письмо другу юности Гансу-Герду Рабе говорит о двойственном отношении Ремарка к официальному Оснабрюку в пятидесятые годы. Замечание Ремарка о том, что он в течение многих лет очень хотел посетить Оснабрюк, надо рассматривать, учитывая тот факт, что Ремарк, будучи в Оснабрюке и Бад-Ротенфельде в 1952–1954 годах, всячески избегал встреч со своими прежними знакомыми и друзьями. Тем не менее на протяжении всех последующих лет Ремарк и Рабе активно переписывались, и Рабе не терял надежды, что Ремарк, в конце концов, не таясь, приедет в Оснабрюк.
Оригинал и формуляр: фонд «Немецкая кинематека», собрание Пауля Конера. Перевод с английского Томаса Ф. Шнайдера.
Предположительно после завершения работы над романом «Черный обелиск» Ремарк написал в 1956–1957 годах сценарий для запланированной экранизации романа «Время жить и время умирать» на киностудии «Юниверсал пикчерс» режиссера Дугласа Серка. Сценарий, представленный Ремарком в нескольких редакциях, был, в конце концов, переработан Орином Дженнингсом. С 28 сентября по 25 октября Ремарк в Берлине принимал участие в создании фильма — с одной стороны, продолжая работать над корректурой сценария, а с другой — снимаясь в роли учителя Польмана.
В этом письме, адресованном Феликсу Гуггенхайму, высказано раздражение в связи с изменениями сценария (сцена с Ремарком в роли учителя Польмана появилась, в конечном итоге, по желанию самого Ремарка), которое привело к тому, что из списка авторов сценария имя Ремарка было вычеркнуто, и единоличным автором остался Орин Дженнингс.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 070).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: Краеведческое общество Оснабрюка. Место хранения: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (I. Original 36/88). Приложение: машинописный текст, «Тайная жизнь», глава I.
Ремарк откликнулся на просьбу издателя иллюстрированного журнала «Кристалл» Иоахима Пьера Пабста, который в надежде спасти гибнущее издание хотел напечатать в нем что-нибудь «из Ремарка». В качестве проверенного средства Ремарк предложил напечатать укороченный вариант сценария так и не снятого фильма «The Other Love» (1947). Так появился роман, названный «Тайная жизнь», напечатанный в «Кристалле» в 1959 году, вышедший затем в издательстве Витча под названием «Жизнь взаймы» в 1961 году.
Оригинал и формуляр: Архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 079).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 083).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 085).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: наследие Роберта М. В. Кемпнера. Публикация: Томас Шнайдер: Роберт М. В. Кемпнер, библиография. Университет Оснабрюка, 1987. С. 289–292.
Письмо Роберту М. В. Кемпнеру является сопроводительным — к рецензии на книгу «Об Эйхмане и пособниках».
Оригинал и формуляр: Ирена Вегнер, Йена.
В 1962 году Ирена Вегнер подготовила в университете Йены (ГДР) диссертацию по теме: «Проблематика потерянного поколения и ее эпическое представление в романах Эриха Марии Ремарка», которую она защитила в 1965 году. Эта первая в немецком литературоведении диссертация, посвященная исключительно творчеству Ремарка.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 092).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 099); источник: Кристиан Витч (ред). Joseph Caspar Witsch. Briefe 1948–1967, Köln: Kiepenheuer
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал утрачен. Источник текста: «Ответ Ремарка», Ruhr-Nachrichten, 10.11.1962.
Это письмо является, по сути, скорым ответом на беседу, которую Ремарк имел с чешским журналистом Франтишеком Гольдшейдером в Порто-Ронко. Это интервью было опубликовано 20 октября 1962 года в пражском журнале «Литерарны новины» под заголовком «Za Remarquem v Porto Roncu». В этой статье Ремарк был представлен как человек, предупреждающий об возрождении «нацистского духа» в Германии, о милитаризме, который снова «на марше» в Германии. Эти заведомо неверные цитаты, распространенные агентством «Ассошиэйтед пресс» также и в Западной Европе, побудили Ремарка и Гейнца Липмана к опровержению, которое, подписанное инициалами Г. Л., появилось под заголовком «Чех» 25 октября 1962 года в газете «Вельт». Ремарк был там процитирован следующим образом:
«Во время кинофестиваля в Локарно я побеседовал с одним чехом, который просил меня дать ему автограф. Он сказал мне, что был узником концентрационного лагеря, и только поэтому я его принял. Наш разговор продолжался около четверти часа, и я не имел ни малейшего понятия о том, что это было интервью.
Я в принципе вообще не даю интервью, в особенности журналистам с востока, потому что всегда существует опасность искажения ими моих высказываний. Я не имею ничего против того, что чешский журналист использовал наш разговор как сюжет для интервью, но огорчает, что он услышал только то, что хотел услышать, а еще больше огорчает, что „Ассошиэйтед пресс“ распространило это интервью, не удосужившись получить на это мое согласие.
Естественно, я особо подчеркнул, что не верю, будто фашизм в Федеративной Республике сможет снова захватить власть, но, действительно, сказал, что старый нацистский дух представляет для нас опасность.
В беседе я, естественно, не говорил, что милитаризм в Федеративной Республике находится „на марше“, я говорил, что милитаристские мероприятия и объединения, ратующие за возрождение милитаризма, должны быть взяты под строгий государственный контроль. Чешский журналист при этом выбросил из интервью (которое я не считал таковым) несколько важных пунктов. Речь шла о понятии свободы, которое на востоке имеет иное значение, чем у нас.
Я сказал, что не могу жить без терпимости, самостоятельности личности и нашего типа свободы, которая для меня так же естественна, как рождение».
Письмо в «Рурский вестник» является еще одним возражением, за которым последовало одно из самых важных политических интервью Ремарка, опубликованное Гейнцем Липманом в «Вельт ам зоннтаг» 30 ноября 1962 года.
Оригинал и формуляр: наследие Ганса Заля.
Ремарк познакомился с политическим эмигрантом, писателем Гансом Залем в Нью-Йорке в сороковые годы. Письмо сохранилось в плохом состоянии — в виде нечеткой фотокопии английского перевода книги Заля «Меньшинство и большинство. Роман одной эпохи» («Die Wenige und die Vielen. Roman einer Zeit»), который в 1962 году вышел в английском переводе под названием «The Few and the Many» в издательстве «Харкорт, Брейс» в Нью-Йорке. Руководство издательства, в котором публиковал свои книги и Ремарк, приняло Уильям Джовановича. Относительно миссис Бойль см. запись в дневнике от 22 апреля 1941 года и комментарий к ней.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 115).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 123).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: государственный архив города Оснабрюк, собрание Рабе (Rep. A23, Bd. 18, 297).
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 143).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: Краеведческое общество Оснабрюка; хранилище архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-Original 38d/88).
Ремарк познакомился с Рут и Хайнцем Липманом (который тоже был уроженцем Оснабрюка) предположительно в пятидесятые годы в Цюрихе. В 1959 году Липманы переехали в Тессин. Началась тесная дружба, в результате которой Липман написал несколько статей о Ремарке и опубликовал с ним важное интервью в газете «Вельт ам Зоннтаг» 30 октября 1962 года.
Оригинал: утрачен; источник (выдержка): «Osnabrü-ker Tageblatt», 16.04.1964; еще одна перепечатка: «Osnabrüker Stadtanzeiger», 16.04.1964.
По инициативе Ганса-Герда Рабе и, возможно, вследствие удивления Ремарка, выраженного в письме к Рабе от 30 июня 1963 года (см. письмо) по поводу приготовлений властей города Оснабрюк к пышному чествованию, бургомистр и совет города 17 декабря 1963 года решили ограничиться неофициальной церемонией, на которой планировалось вручить Ремарку высшую награду города — медаль Мезера. Первоначально предполагалось, что медаль будет вручена Ремарку 2 января 1964 года в Оснабрюке. Однако вплоть до этой даты реакции писателя не последовало. Только после этого письма было получено согласие писателя присутствовать на вручении. Ремарк пообещал приехать в Оснабрюк, но не смог этого сделать (см. письмо обер-бургомистру Вилли Кельху от 08.11.1964).
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 163).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
Оригинал и формуляр: Краеведческое общество Оснабрюка, хранилище архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-Original 21/87).
Общение Ремарка и писателя Ганса Фрика началось в октябре 1964 года после получения Ремарком недошедшего до наших дней письма Фрика. Фрик в то время занимался поисками материалов о своем пропавшем и неизвестном ему отце, умершем в Будапеште в 1949 году, но успел сообщить, что был знаком с Ремарком. Фрик последовал совету Ремарка и послал ему свой первый роман «Брайничи, или Другая вина», на который Ремарк в 1965 году написал в «Шпигеле» рецензию («Напролом сквозь войну и мир»).
Оригинал утрачен. Копия хранится в архиве Оснабрюка.
С 30 октября по 1 ноября 1964 года в Порто-Ронко находилась официальная делегация города Оснабрюк в составе одиннадцати человек, прибывшая в Порто-Ронко для вручения Ремарку медали Мезера (см. письмо в город Оснабрюк до 16.04.1964). Данное письмо является выражением благодарности Ремарка. О ходе визита и о его оценке Ремарком см. запись в дневнике от 1 ноября 1964 года (см. «Дневники»).
Оригинал и формуляр: Краеведческое общество Оснабрюка, хранилище архива Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка (L-Original 38b/88).
См. комментарий к письму Рут и Хайнцу Липман от 21.10.1963.
Хайнц Липман, который в изгнании публиковал прежде всего политические романы и статьи, начал после войны издавать предназначенные для широкой публики книги и статьи (например, «Распутин: святой или дьявол», 1957). Материал, который в этом письме по просьбе Липмана комментирует Ремарк, — это роман «Karlchen oder Die Tücken», вышедший в издательстве Ровольта в Гамбурге и удостоенный разгромной рецензии Кристы Ротцолль в «Зюддойче цайтунг» от 31 октября 1964 года.
В этой социальной сатире молодой человек, выписанный из психиатрической лечебницы, внезапно осознает, что хочет творить добро в слишком злом мире, и добровольно возвращается в лечебницу. Как и предполагал Ремарк, положительная рецензия появилась лишь в январе 1965 года. В комментарии Ремарка содержится намек на работу Кристиана Дитриха Граббе «Шутка, сатира, ирония и глубинное значение» (1822).
Оригинал и формуляр: доктор Петер Раминг, Бад-Ротенфельде.
Оригинал и формуляр: государственный архив Оснабрюка, собрание Рабе (Rep. A23, Bd. 18, 321).
Роберт Лерман был соучеником Ремарка по католической учительской школе. В своем упомянутом в этом письме послании, так же как и во всех письмах Ганса-Герда Рабе, звучит стремление старых оснабрюкских знакомых Ремарка пригласить знаменитого писателя в родной город. В противоположность нежеланию Ремарка встречаться с официальными властями города в Оснабрюке, в письмах последних лет жизни явственно проступает ностальгия по Оснабрюку, желание увидеть родной город, и звучат связанные с ним воспоминания юности. Высказываемые Ремарком почти во всех письмах планы посетить Оснабрюк так и не были осуществлены из-за болезни.
Оригинал и формуляр: Земельная библиотека, Берн (Швейцария).
После смерти Эмиля Людвига в 1948 году Ремарк продолжал поддерживать контакты с его вдовой Эльгой и сыном Гордоном. Данное письмо является убедительным доказательством того, что и после окончания Второй мировой войны Ремарк не прекратил поддерживать нуждающихся друзей, знакомых и даже незнакомых людей.
Оригинал и формуляр: государственный архив Оснабрюка, собрание Рабе (Rep A23, Bd. 18, 322).
См. комментарий к письму Роберту Лерману от 18.12.1965.
Оригинал и формуляр: Городская и земельная библиотека Дортмунда, отдел рукописей, номер 19006
Это сопроводительное письмо к «Интервью с самим собой» — «Большая и малая ирония моей жизни», — которое было опубликовано в «Вельт» (Гамбург) 31 марта 1966 года.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 123).
См. комментарий к письму в издательство от 05.06.1952.
После публикации романа «Ночь в Лиссабоне» в 1963 году в переписке между Ремарком и издателями — Витчем и его преемником Райнхольдом Невеном дю Мон — появляется все более личный оттенок.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 183).
См. комментарий к письму Йозефу Каспару Витчу от июля 1966 года.
Оригинал: утрачен. Источник: Клаус Ландзиттель (ред.). Кортнер в анекдотах. Мюнхен, 1967. С. 195–196.
За исключением этого письма, написанного к 75-летию Кортнера, нет никаких документов, подтверждающих знакомство Ремарка с выдающимся театральным деятелем, несмотря на то, что в изгнании оба жили в Лос-Анджелесе.
Оригинал и формуляр: государственный архив Оснабрюка, собрание Рабе (Rep A23, Bd. 18, 341).
См. комментарий к письму Роберту Лерману от 18.12.1965.
Оригинал и формуляр: собрание Ганса Хабе, библиотека Бостонского университета, Бостон, Массачусетс (США).
Предположительно Ремарк познакомился с Гансом Хабе (Жаном Бекеши) и его женой Личчи после их возвращения из эмиграции (из США) в Швейцарию в 1953 году. Впоследствии это знакомство переросло в крепкую дружбу; Хабе писал для Ремарка различные интервью, рецензии и биографические статьи.
…
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 537).
К семидесятилетию Ремарка издательства Деша и «Кипенхойер и Витч» планировали как немецкие издатели книг Ремарка вместе выпустить брошюру, которая, наряду с хвалебными отзывами, должна была содержать материалы рекламного характера, приуроченные к юбилею. Данное письмо, как и следующее от 27 мая 1968 года, посвящено обсуждению брошюры, впоследствии напечатанной ко дню рождения писателя.
Оригинал и формуляр: архив Эриха Марии Ремарка, университет Оснабрюка; отдел «Кипенхойер и Витч» (KiWi 539).
См. комментарий к письму Райнхольду Невену дю Мону от 02.05.1968.
«Возможно, Ремарк улыбается, видя, как он, один из самых успешных писателей и любовников нашего столетия, выставляется здесь защитником от „несправедливостей“. Именно присутствие в нем демонических черт и есть свойство, позволяющее ему быть добрым и дружелюбным. Ему не надо отвечать враждой на вражду. Как часто испытываешь стеснение, разговаривая с людьми, выбравшими эмиграцию, не согласными с состоянием литературы в Западной Германии; с людьми, которым всюду мерещится фашизм, ограниченность, левый радикализм, преступные клики, диктатура и бог знает что еще, хотя на самом деле всего лишь немного поменялся литературный вкус. С Ремарком, наоборот, можно позволить себе неосторожность. Успех сделал его великодушным. Тот, у кого есть золото, не нуждается в весах для его взвешивания, взвешивания каждого слова, каждой реакции, каждого движения. Того, кто великодушен, сердечно благодарят и справа и слева. За великодушие он нравится всем. Непонятно, почему так плохо понимают его только твердолобые врачи, настаивающие на запрете алкоголя».
Еще один
Оригинал и формуляр: собрание сочинений Ремарка, R-C 3A.7/001.
Оригинал и формуляр: архив издательства «Улльштайн», Берлин.
Доктор Эмиль Герц был руководителем издательства «Пропилеи», издавшего «На Западном фронте без перемен» (см. также письмо Максу Креллю от 04.02.1929 и Сирилу Сошке от 02.09.1968).
Оригинал и формуляр: наследие Сирила Сошки, Берлин.
Сирил Сошка, руководитель производственного отдела издательства «Улльштайн» в 1928–1929 годах, очень энергично выступал за то, чтобы принять рукопись «На Западном фронте без перемен». Письмо Ремарку было написано в контексте подготовки к изданию многотомной антологии по случаю столетия издательства «Улльштайн». Антология начала выходить в свет только в 1977 году.
Оригинал и формуляр: город Оснобрюк.
Оригинал и формуляр: собрание Ганса Хабе, библиотека Бостонского университета, Массачусетс (США).
См. комментарий к письму Гансу Хабе от 29.02.1968.
Поводом к написанию письма явилось трагическое происшествие с дочерью Хабе Мариной Элизабет. Марина Хабе была похищена в Голливуде, а несколько дней спустя, в начале января 1969 года, была найдена убитой. Как писала Личчи Хабе в 1985 году в послесловии к новому изданию автобиографии Ганса Хабе «Я держусь», семья Хабе получила письма с соболезнованиями не только от Ремарка и Полетт Годдар, но также от многочисленных друзей со всего мира.
Оригинал и формуляр: Немецкий литературный архив/Национальный музей Шиллера, Марбах на Неккаре.
См. комментарий к письму Карлу Цукмайеру от 1934 года.
Оригинал утрачен. Копия: городская библиотека Мюнхена, собрание рукописей.
Запрос писателя, публициста и эссеиста Германа Кестена к Ремарку относительно его знакомства с Йозефом Ротом последовал в связи с запланированным Кестеном изданием избранных писем Йозефа Рота, которое вышло в 1970 году. Возможно, в утраченном письме Кестен просил Ремарка об интервью о Роте на радио или на телевидении, эта просьба подтверждается косвенно извинениями Ремарка и ссылками на договорные обязательства. В архиве Ремарка после его смерти было найдено только одно письмо Рота без даты, адресованное Ремарку, — воспоминание об одной разгульной ночи.
Оригинал и формуляр: наследие Роберта М. В. Кемпнера. Источник: Тильман Вестфален (ред.): «Адвокат человечества. Присуждение степени почетного доктора Роберту М. В. Кемпнеру». Оснабрюк: университет Оснабрюка, 1987. С. 64.
Письмо является ответом на пересылку Кемпнером актуальной публикации «Третий рейх под перекрестным допросом» (Мюнхен, 1969), в которой Кемпнер объединил протоколы своих допросов в Нюрнберге. Незадолго до этого Ремарк рецензировал книгу Кемпнера «Об Эйхмане и пособниках», но статья не была опубликована (см. письмо Роберту М. В. Кемпнеру от 05.01.1962).
Оригинал и формуляр: наследники Альфреда Торлокстена, Оснабрюк.
См. комментарий к письму Роберту Лерману от 18.12.1965.
Письмо от Торлокстена утрачено. Поэтому неясно, какие отношения связывали Торлокстена и Ремарка в Оснабрюке до 1921 года. Возможно, контакты были обусловлены тем обстоятельством, что семья Ремарков снимала в какое-то время квартиру в доме Торлокстенов во время своих многочисленных переездов в начале двадцатого столетия. Что касается Фрица Херстемайера, то см. записи в дневнике за 1918 год.
Оригинал и формуляр: Денвер Линдли-мл., Китти Хок, Северная Каролина (США) (DL. 011). Перевод с английского Томаса Ф. Шнайдера.
См. комментарий к письму Денверу Линдли от 02.11.1953.
Письмо посвящено работе Ремарка над неоконченным романом «Земля обетованная».
Оригинал и формуляр: Кристиан Лимбург, Париж (Франция).
Ставший впоследствии писателем, студент-германист Кристиан Лимбург прислал Ремарку свою магистерскую диссертацию, написанную в университете Бордо. Данное письмо является ответом на обращение Лимбурга. Работа Лимбурга не была опубликована.
Оригинал и формуляр: государственный архив Оснабрюка, собрание Рабе (Rep A23, Bd. 18, 403). Выдержки: «Нойе Оснабрюкер цайтунг» от 10.10.1970.
Присланная Хобергом в письме Ремарку репродукция картины Ф. Т. Коха, известного оснабрюкского художника, изображающая Зюстерштрассе, была 4–5 октября 1994 года продана на распродаже наследия Ремарка и Полетт Годдар на их вилле в Порто-Ронко и в настоящее время находится в архиве Эриха Марии Ремарка в Оснабрюке. Семья Хобергов (Хайнц Георг Хоберг является племянником Марии Хоберг) сдавала Ремарку комнату в своем доме на Зюстерштрассе летом 1930 года. В этой комнате Ремарк писал «Возвращение» (см. письмо Марии Хоберг от 05.08.1930). Последнее из сохранившихся писем Ремарка, связано с началом его писательской карьеры в Оснабрюке.
Находящиеся в наследии автора дневники Эриха Марии Ремарка охватывают период времени от 15 августа до 25 октября 1918 года, от 4 апреля 1935 года до 11 января 1955 года и от 4 октября 1964 года до 7 марта 1965 года. Вместе это двадцать пять сброшюрованных тетрадей в восьмую долю листа объемом от пятидесяти до ста тридцати страниц. Поскольку эти тетради подписаны, маловероятно, что существуют другие дневники — в том числе за двадцатые годы. Только дневник 1918 года заканчивается указанием на все еще заполняемый второй том, который, однако, утерян.
Представленные в этой книге записи охватывают около десяти процентов известных текстов, что могло бы составить полностью около трех тысяч печатных листов. Все избранные записи публикуются без сокращений, дабы показать отчасти значительные тематические вариации внутри одной записи. Главный критерий выбора заключался в том, чтобы опубликовать различные записи как с точки зрения тематики, так и слога и стиля. Ремарк прибегал к дневнику, прежде всего в периоды личных кризисных ситуаций, обычно касающихся его любовных связей, как к своему собеседнику, как помощнику в рефлексии. Это особенно бросается в глаза в его почти ежедневных записях в конце тридцатых — начале сороковых годов, которые составляют почти треть всех его дневников и посвящены в значительной части отношениям с Марлен Дитрих. Далее в центре ежедневных и подробных записей в конце сороковых годов и особенно в пятидесятых кризис его отношений с Наташей Палей и последующая за этим терапия у Карен Хорни. При составлении выборки эти центральные и наиболее объемные темы дневников были приняты во внимание в первую очередь. Напротив, записи с 1952 по 1955 год были представлены только выборочно и суммарно часто включают в себя временные промежутки до нескольких недель.
Следующим тематическим критерием для выбора записей была их значимость для биографии и трудов, исторические комментарии, важные вехи биографии, такие, как вторая женитьба на Ильзе Ютте Замбона, начало отношений с Полетт Годдар, получение гражданства в США и т. д., а также даты возникновения отдельных работ и реакция автора на публикации и рецензии.
На персоны, которые не были идентифицированы или не названы (например,
Текст представлен по дневникам Ремарка в наследии автора (собрание Ремарка, R-C 4A.I — 4A.25). Графическое исполнение текста (абзацы, пробелы) сохранены.
Дополнения в <скобках> — необходимая для понимания информация в упоминании дат и географических названий.
1918
Первый дневник, который вел Ремарк в лазарете в Дуизбурге с 15 августа по 25 октября, ознаменован двумя интенсивно его занимающими темами: во-первых, это смерть Фридриха
Дневник начинается словами: «Я хочу стараться писать только правду!»
15.08.1918
18.08.1918
20.08.1918
10.09.1918
04.10.1918
1935–1955
04.04.1935
20.01.1936
19.05.1936
22.05.1936
26.05.1936
30.05.1936
12.06.1936
25.06.1936
08.07.1936
16.07.1936
07.08.1936
01.09.1936
03.11.1936
04.11.1936
19.11.1936
18.03.1937
07.04.1936
11.06.1937
29.06.1937
11.12.1937
Между 31 июля и 11 декабря 1937 года не было никаких дневниковых записей. На этот промежуток времени выпадает начало отношений с Марлен Дитрих с начала сентября в Венеции.
21.02.1938
14.03.1938
09.04.1938
26.04.1938
21.05.1938
12.06.1938
21.06.1938
09.07.1938
20.07.1938
04.08.1938
1.09.1938
4.09.1938
14.09.1938
23.09.1938
30.09.1938
01.11.1938
09.12.1938
21.01.1939
22.01.1939
29.01.1939
11.02.1939
23.03.1939
27.03.1939
30.03.1939
07.04.1939
22.06.1939
26.07.1939
16.08.1939
27.10.1939
06.11.1939
22.12.1939
21.01.1940
05.02.1940
04.03.1940
07.03.1940
15.03.1940
06.04.1940
03.05.1940
11.07.1940
24.08.1940
13.09.1940
26.09.1940
03.11.1940
День окончательного разрыва с Марлен Дитрих.
10.11.1940
03.12.1940
18.12.1940
23.12.1940
04.01.1941
16.01.1941
10.02.1941
22.04.1941
30.04.1941
09.05.1941
27.07.1941
21.09.1941
05.10.1941
06.01.1942
16.02.1942
21.02.1942
05.03.1942
24.03.1942
07.05.1942
14.05.1942
04.08.1942
13.08.1942
19.08.1942
13.09.1942
19.09.1942
09.10.1942
…
…
20.10.1942
11.11.1942
12.12.1942
15.02.1943
22.03.1943
06.07.1943
24.09.1943
25.09.1943
13.10.1943
28.12.1943
19.03.1944
06.07.1944
23.07.1944
23.10.1944
17.11.1944
28.04.1945
02.07.1945
12.09.1945
25.01.1946
11.06.1946
29.07.1946
25.11.1946
21.07.1947
29.07.1947
21.11.1947
22.04.1948
22.05.1948
04.06.1948
31.07.1948
10.09.1948
01.12.1948
21.02.1949
22.02.1949
08.08.1949
21.08.1949
31.08.1949
22.10.1949
08.11.1949
11.12.1949
08.01.1950
15.01.1950
15.02.1950
16.04.1950
21.04.1950
25.04.1950
26.04.1950
03.05.1950
27.05.1950
30.06.1950
13.07.1950
01.08.1950
14.08.1950
15.08.1950
16.08.1950
20.08.1950
21.08.1950
22.08.1950
25.08.1950
26.08.1950
03.09.1950
23.11.1950
06.12.1950
18.12.1950
30.12.1950
29.01.1951
01.02.1951
15.04.1951
11.05.1951
19.06.1951
04.08.1951
09.12.1951
14.12.1951
19.12.1951
31.12.1951
21.01.1952
09.02.1952
18.02.1952
22.03.1952
26.05.1952
14.07.1952
16.07.1952
17.07.1952
18.07.1952
21.07.1952
25.07.1952
06.09.1952
29.10.1952
09.12.1952
03.03.1953
15.04.1953
23.05.1953
24.05.1953
12.08.1953
05.10.1953
09.12.1953
10.01.1954
13.01.1954
15.01.1954
16.01.1954
27.03.1954
11.04.1954
25.06.1954
21.08.1954
22.09.1954
10.11.1954
11.01.1955
Последние записи в дневниках 1935–1955 годов.
1964–1965
Дневник начинается с записи в Венеции от 4 октября 1964 года и продолжается Ремарком с большими перерывами до последней опубликованной здесь записи от 7 марта 1965 года. Эти записи характеризуются прежде всего психологическими пассажами и путевыми впечатлениями.
11.10.1964
18.10.1964
20.10.1964
01.11.1964
20.02.1965
07.03.1965
Эта краткая биография является попыткой представить все до сих пор известные из жизни автора события. При этом главными считаются данные о его работах (возникновение и публикация) и их экранизации, отношения с друзьями, знакомыми и в исключительных случаях контакты. Выбор фактов зависел от количества предоставленных для этого временного промежутка источников. Для двадцатых и ранних тридцатых годов, так же как и для поздних пятидесятых и шестидесятых, эти источники, в связи с отсутствием дневниковых записей, малоизвестны. В качестве источников использованы дневники (1918, 1935–1955, 1964–1965), доступная корреспонденция (не хватает переписки с Марлен Дитрих, Ильзой Юттой Замбона, Полетт Годдар и Наташей Палей), официальные документы, в некоторых случаях опубликованные и неопубликованные свидетельства современников и результаты исследовательской литературы.
1867
Рождение отца, Петера Франца Ремарка, сына Алоиза и Адельхайд Ремарк, урожд. Боймер, в Кайзерсверте.
1871
Рождение матери, Анны Марии Шталькнехт, дочери Готфрида и Элизабет Шталькнехт, урожд. Пеппингхаус, в Катернберге.
1895
Женитьба Петера Франца Ремарка, по профессии переплетчика (позже директора фабрики и фабричного мастера), и Анны Марии Шталькнехт в Айкеле.
1896
Рождение брата, Теодора Артура Ремарка, в Оснабрюке.
1898
Квартира семьи Ремарк на Янштрассе, 15, в Оснабрюке.
Рождение Эриха Пауля Ремарка в 20.15 в провинциальном родильном доме в Оснабрюке.
1899
Квартира семьи Ремарк на Янштрассе, 21, в Оснабрюке.
1900
Рождение сестры, Эрны Ремарк.
1901
Квартира семьи Ремарк на Мерзерштрассе, 30, в Оснабрюке.
Рождение Ильзы Ютты Замбона, дочери Генриха Эмиля Замбона и Антонии Замбона, урожд. Вергес, в Хильдесхайме.
Смерть брата, Теодора Артура Ремарка.
1902
Квартира семьи Ремарк на Шинкельштрассе, 2, в Оснабрюке.
1903
Рождение сестры, Эльфриды Ремарк.
Квартира семьи Ремарк на Херрентайхштрассе, 16, в Оснабрюке.
1904
Народная (приходская) школа в Оснабрюке (до 1908).
Квартира семьи Ремарк на Гертруденштрассе, 17, в Оснабрюке.
1905
Рождение Полетт Годдар, собственно Марион Годдар Леви, дочь Джозефа Рассела Леви и Альты Мае Годдар Леви.
Квартира семьи Ремарк на Клостерштрассе, 7, в Оснабрюке.
1907
Регистрация отца во Франкфурте-на-Майне (до 23 января).
Квартира семьи Ремарк на Янштрассе, 29, в Оснабрюке.
1908
Народная школа (школа Святого Иоанна) в Оснабрюке (до 1912).
1910
Квартира семьи Ремарк на Янштрассе, 23, в Оснабрюке.
1911
Дружба с Вилли Нимайером, Эмилем и Людвигом Бете.
1912
Католическая подготовительная школа (трехгодичная подготовка к католическому учительскому семинару, готовящему преподавателей для народных (восьмиклассных школ) в Оснабрюке (до 1915).
1913
Квартира семьи Ремарк на Янштрассе, 29, в Оснабрюке.
1914
Квартира семьи Ремарк на Луизенштрассе, 28, в Оснабрюке.
1915
Тесная дружба с Фрицем Херстемайером и Фридрихом Фордемберге, Эрикой Хаазе, Рудольфом Коттманом, Фрицем Эрпенбеком, Бернхардом Ноббе, Гансом Бальхаузеном, Паулиной Шпенкер в «Кружке мечтаний», Либихштрассе, 31, Оснабрюк.
Уроки игры на фортепьяно.
Католический королевский учительский семинар в Оснабрюке (до 1919).
1916
Публикация «О радостях и горестях молодежной команды» (первая публикация) в «Друге отечества» (Оснабрюк).
Призыв в армию. Рекрут запаса в резервном батальоне 78-го пехотного полка, 1-й рекрутский сбор.
Обучение в казарме Каприви в Оснабрюке и в Целле.
1917
Свидетельство о годности для годовой добровольной службы.
Направление в 1-ю роту, 1-й резервный батальон, 78-го пехотного полка.
Отправка на Западный фронт во 2-ю роту полевого рекрутского депо 2-й гвардейской резервной дивизии в Хам-Ленглете.
Между Торхаутом и Хоутхульстом, саперная часть Бете, 2-я рота, 15-й резервный пехотный полк.
Ранение осколком гранаты в левую ногу, правую руку и выстрелом в шею.
В полевом лазарете 309 в Гайте-Сант-Йозеф и в Торхауте.
Перевод в госпиталь Святого Винсента в Дуизбурге, там служба в канцелярии.
Смерть матери Анны Марии Ремарк в госпитале Девы Марии в Оснабрюке (причина смерти — рак прямой кишки).
В Оснабрюке на похоронах матери.
Работа над романом о войне.
Регистрация отца в Дортмунде (до 18 марта 1918).
1918
Конец отношений с Эрикой Хазе.
Смерть Фридриха Херстемайера, на похоронах в Бремене.
Публикация «Я и ты» (2-я публикация) в «Ди Шенхайт» (Дрезден).
Квартира семьи Ремарк на Хакенштрассе, 3, в Оснабрюке.
Тесные отношения, позже неразделенная любовь, с Люсиль Дитрихс.
Несколько дней отпуска в Оснабрюке.
Выписка из лазарета в Дуизбурге, перевод в Оснабрюк в 1-й резервный батальон 78-го пехотного полка.
Контакт с писателем Карлом Хенкелем.
Награждение Железным крестом в Дуизбурге, подтверждение Советом рабочих и солдатских депутатов Оснабрюка.
1919
Продолжение обучения в католической учительской семинарии. Является представителем учеников католической семинарии и защищает их интересы вместе с Гансом-Гердом Рабе в Ганновере и Берлине.
Увольнение из армии, отказ от ордена и нагрудного знака.
Вторая женитьба отца Петера Франца Ремарка на Марии Анне Хенрике Бальманн (род. 26 февраля 1872 в Клоппенбурге).
Организация «Праздника роз» в честь завершения учебы в учительской семинарии в писбергерском общественном доме, Оснабрюк-Эверсбург.
Экзамен на звание народного учителя.
Работа учителем в Лоне под Лингеном (до 31 марта 1920).
1920
«Приют Грез. Художественный роман». Дрезден. Издательство «Ферлаг ди шенхайт».
Многочисленные публикации в «Ферлаг ди шенхайт» и газетах Оснабрюка.
Учитель в Клайн-Берсене/Хюммлинге (до 31 июля).
Учитель в Нане под Оснабрюком (до 20 ноября).
Подтверждение работы учителем.
Непостоянная работа в Оснабрюке в качестве торгового служащего, бухгалтера, продавца надгробных памятников в фирме Фогта, учителя фортепьяно, органиста.
1921
Тесные отношения с актрисой Идой-Лоттой (Лолотт) Пройс.
Театральный критик в «Оснабрюкер тагеблатт» и «Оснабрюкер ландесцайтунг».
Первые работы для журнала «Эхо Континенталь» шинных заводов «Континенталь».
Первое известное свидетельство о перемене написания имени Remark на Remarque (в письме в «Эхо Континенталь», подписанное Erich Maria Remarque).
Письмо с сомнениями по поводу своего литературного будущего к Стефану Цвейгу.
Многочисленные публикации (около трехсот) в более чем сорока журналах и газетах, в том числе в «Югенд», «Ганновершер куриер», «Берлинер лебен», «Дер юнггезелле».
1922
Переезд в Ганновер. Рекламные тексты и работа редактором в журнале «Эхо Континенталь» шинных заводов «Континенталь». Съемная квартира у фрау Фульбе.
Отказ от дальнейшей работы учителем.
1923
Работа над романом «Гэм».
Ответственный «за общее содержание» в «Эхо Континенталь».
1924
Работа над романом «Гэм».
Публикация эссе «О смешивании драгоценных шнапсов» в «Штертебекере» (Ганновер).
Предисловие к каталогу выставки конструктивисткой ганноверской «Группы К» (Ганс Ницшке, Фридрих Фордемберге-Гильдеварт).
Первая встреча с Эдит Дерри, дочерью основателя «Спорт в иллюстрациях» Курта Дерри в Ганновере, которая в дальнейшем порекомендует Ремарка в Берлин.
1925
Квартира в Берлине-Шарлоттенбурге, Кайзердамм, 114, у Хартунга.
Редактор в журнале «Спорт в иллюстрациях. Журнал для хорошего общества» (издательство «Шерль» в концерне «Хугенберг») в Берлине.
Многочисленные публикации в изданиях концерна «Хугенберг», в том числе в «Ди вохе, Шерлс мэгазин», «Берлинер локал-анцайгер».
Переезд в квартиру на Гогенцоллерндамм, 183, Берлин.
Первая женитьба на Ильзе Ютте Замбона (Петер), разведенная Винкельхоф.
1926
«Покупка» титула барон фон Бухвальд предположительно за пятьсот имперских марок посредством усыновления обедневшим дворянином Хуго фон Бухвальдом.
1927
Вместе с Ильзой Юттой Замбона выход из католической церкви.
Работа над книгой «На Западном фронте без перемен».
Начало предварительной публикации «Станции на горизонте» как романа с продолжением в журнале «Спорт в иллюстрациях» (до 17 февраля 1928).
1928
Отклонение романа «На Западном фронте без перемен» издательством «С. Фишер».
Договор с издательским концерном «Улльштайн» на издание «На Западном фронте без перемен».
Ответственный за «редакционное содержание» в журнале «Спорт в иллюстрациях».
Предварительная публикация «На Западном фронте без перемен» в «Фоссише цайтунг» (до 9 декабря).
Досрочное увольнение из журнала «Спорт в иллюстрациях».
1929
Книжное издание «На Западном фронте без перемен». Берлин, издательство «Пропилеи».
Тесные отношения с Бригиттой Нойнер (до 1931).
В Давосе (до апреля), знакомство с Рудольфом Герцогом и Казимиром Эдшмидом.
Появление предполагаемой фамилии «Крамер» в националистической прессе.
Интервью с Карлом Фоглером.
Интервью с Штефаном Напирски.
Интервью с Акселем Эггебрехтом.
Встреча с Гарри Графом Кесслером.
Интервью с Сирусом Бруксом.
Поездка с Георгом Миддендорфом из Оснабрюка через Кобленц в Париж.
Интервью с Вильгельмом Шерпом.
Первое пребывание в Оснабрюке в доме Хоберг. Работа над романом «Возвращение».
В Берлине.
1930
Начало тесных отношений с Рут Альбу (до 1932). По совету Рут Альбу покупка произведений искусства и картин, начало знакомства и дружеских отношений с торговцем произведениями искусств Вальтером Файльхенфельдтом и его женой Марианной Файльхенфельдт-Бреслауэр.
Первая встреча с Марлен Дитрих в отеле «Эден» в Берлине.
Автомобильная катастрофа на гоночной автостраде в Берлине.
Первый развод с Ильзой Юттой Замбона.
В Аросе и Давосе (до марта) с Ильзой Юттой Замбона и Фелиситас фон Резничек.
Первая публикация рассказа «Враг» в «Колльерсе» (Спрингфилд, Огайо).
Премьера экранизации «На Западном фронте без перемен» в Лос-Анджелесе; режиссер Льюис Майлстоун.
В Херингсдорфе/Балтика.
Тираж «На Западном фронте без перемен» достигает одного миллиона экземпляров.
Первая публикация «Молчания вокруг Вердена» в «Колльерсе».
Второе пребывание в Оснабрюке в доме семьи Хоберг (до сентября), работа над «Возвращением», встреча с Рут Альбу.
Ремарк просматривает экранизацию «На Западном фронте без перемен» на специально для него устроенном просмотре в Мюнстере.
Первая публикация «Карла Брегера во Флери» в «Колльерсе».
В Париже на встрече по поводу договора.
Интервью с Фредериком Лефевром.
В Моцартовском зале в Берлине в присутствии Ремарка происходит предварительный просмотр фильма «На Западном фронте без перемен» для ведущих редакторов и сотрудников издательства «Пропилеи».
В Оснабрюке, работа над «Возвращением».
Интервью с Фрицем Дессином.
Немецкая премьера фильма «На Западном фронте без перемен» в Берлине, массовые выступление против, организованные национал-социалистами под руководством Йозефа Геббельса.
Предварительная публикация «Возвращения» в «Фоссише цайтунг» (до 29 января 1931).
Запрет фильма «На Западном фронте без перемен» главным экспертным бюро кинопроката Берлина.
Знакомство с Максом Адальбертом и Куртом Герроном, поездка вместе с ними в Женеву.
1931
Выдвижение на Нобелевскую премию мира варшавским профессором права Сигизмундом Цибиховски и Н. М. Батлером.
Участие с письменным заявлением против запрета фильма «На Западном фронте без перемен» в берлинской протестной акции Немецкой лиги прав человека «Ремарк и действительность».
В Каннах.
В Антибе.
В Монте-Карло на автомобильном Гран-при Монако.
Книжное издание «Возвращения». Берлин, издательство «Пропилеи».
В Гейдельберге с Рут Альбу.
В Нордвейк-ан-Зее.
В Ротенбург-об-дер-Таубере.
По совету Рут Альбу покупка виллы «Каза Монте Табор» в Порто-Ронко у Лаго-Маджоре (Тесин, Швейцария).
Первая публикация «Жены Йозефа» в «Колльерсе».
Первая публикация «Истории любви Аннеты» в «Колльерсе».
Первая публикация «Странной судьбы Иоганна Бартока» в «Колльерсе».
1932
Работа над «Пат» (заготовка для «Трех товарищей»).
Изъятие с банковского счета двадцати тысяч имперских марок по подозрению в изменении постоянного места жительства (Нидерланды) и нарушения валютных операций.
Начало знакомства с Эмилем и Эльгой Людвиг (частые встречи в последующие годы в Порто-Ронко), знакомство с Якобом и Мартой Вассерман и многими другими проживающими в Тесине деятелями искусств и прочими персонами.
Постоянное место жительства в Порто-Ронко вместе с Ильзой Юттой Замбона.
Окружным судом Берлина-Митте из-за нарушения валютных операций назначены денежный штраф в сумме тридцати тысяч имперских марок или шестьдесят дней тюремного заключения. Выплатил денежный штраф на указанную сумму.
В Риме.
В Берлине, отель «Майестик», Бранденбургишештрассе (до конца января 1933). До этих пор квартиры в Берлине на Зексишештрассе, 63, и Виттельбахерштрассе, 5.
Начало многолетнего сотрудничества с литературным агентом Отто Клементом.
1933
Завершение работы над «Пат» (заготовки для «Трех товарищей»).
«Захват власти» национал-социалистами: предположительно, бегство из Берлина на автомобиле в Порто-Ронко.
Знакомство с Эрнстом Толлером.
Ремарк предоставляет кров эмигрантам из Германии в Порто-Ронко (среди прочих Ганс Зохачевер).
Знакомство с Бруно Франком.
Еврейский журналист Феликс Мануэль Мендельсон погибает на территории «Каза Монте Табор», предположительно вследствие покушения национал-социалистов.
Публичное сожжение книг Ремарка в Берлине: «Против литературного предательства солдат Первой мировой войны, ради воспитания народа в духе обороноспособности!»
Изъятие книги «На Западном фронте без перемен» немецкой тайной полицией.
Изъятие книги «Возвращение» немецкой тайной полицией.
1934
В Порто-Ронко.
Первая публикация «В пути» в «Колльерсе».
Работа над романом «Три товарища».
1935
Кернер, государственный секретарь имперского министра Германа Геринга, посещает Ремарка в Порто-Ронко и настаивает на возвращении Ремарка в Германию; Ремарк отклоняет это требование.
Знакомство с Аннемарией Шварценбах (до 1937).
В Париже, участие в конгрессе писателей-эмигрантов (21–25 июня).
В Порто-Ронко.
В Санкт-Морице.
Знакомство с Эльзой Ласкер-Шюлер.
В Париже (до января 1936).
1936
Тесные отношения с Маргот фон Опель (Э.).
В Санкт-Морице (до 1 марта).
В Порто-Ронко; знакомство с Людвигом Бауэром; встреча с Фрицем Ландсхофом из эмигрантского издательства «Керидо», Амстердам.
Проигранный процесс против Немецкого реального кредитного общества в окружном суде Шарлоттенбурга.
С Маргот фон Опель в Будапеште (до 22 мая), интервью с Иштваном Хертеленди.
Возвращение в Вену, встреча там с Рут Альбу.
С Маргот фон Опель поездка в Венецию, у озера Гарда, Аббацция/Опатия, Истрия и Лаурана/Ловран, Истрия (до 24 июня).
Встреча с Людвигом Ренном в Порто-Ронко.
Знакомство с Карлой Вителлеши (до сентября), впоследствии секретарша Ремарка.
Завершение работы над «Тремя товарищами».
Выход романа «Три товарища». Копенгаген, «Гилдендал».
1937
Тесные отношения с Хеди Ламарр в Сант-Якобе.
Предварительная публикация «Трех товарищей» в «Гуд хаускипинг» (до 30 мая).
Премьера экранизации «Возвращения»; режиссер Джеймс Вейл.
Получение паспорта республики Панама Ремарком и Ильзой Юттой Замбона (выданы 9 июня консульством в Афинах).
В Венеции; начало тесных отношений с Марлин Дитрих, знакомство с Йозефом фон Штернбергом.
С Томасом Манном у Эмиля Людвига в Тесине.
В Париже (до декабря).
В Вене.
1938
Немецкое издание «Трех товарищей». Амстердам, «Керидо».
Вторая женитьба на Ильзе Ютте Замбона в Санкт-Морице.
Начало работы над романом «Возлюби ближнего своего».
С Фрицем фон Унру и другими эмигрантами у Эмиля Людвига.
В Париже (до июня).
Премьера экранизации «Трех товарищей»; режиссер Фрэнк Борзеги.
В Антибе с Марлен Дитрих и ее «семьей» (Рудольф Зибер, Мария Зибер, Тамара Матул); встречи с Рут Альбу.
Лишение гражданства в Третьем рейхе.
Лишение гражданства Ильзы Ютты Замбона в Третьем рейхе.
В Порто-Ронко (до февраля 1939), встречи с Эмилем Людвигом.
Начало работы над романом «Триумфальная арка».
1939
Смерть любимого терьера Билли.
Закончена чистовая рукопись романа «Возлюби ближнего своего».
Прибытие в Нью-Йорк. Далее поездом через Чикаго в Лос-Анджелес (там до июня).
Предположительно, написан доклад к «Всемирному конгрессу писателей» в американском центре международного ПЕН-клуба в Нью-Йорке для секции «Как может культура выжить в эмиграции?»
Прибытие в Нью-Йорк.
В Париже (до 25 июля).
Последний раз в Порто-Ронко перед эмиграцией в США.
Предварительная публикация «Возлюби ближнего своего» в «Колльерсе» (до 23 сентября).
В Антибе с Марлен Дитрих и ее «семьей» (до конца августа).
Прибытие в Париж, дальнейшее путешествие на «Куин Мэри» в Нью-Йорк.
Прибытие в Нью-Йорк. Далее поездом через Чикаго (с 8-го по 9-е).
Прибытие в Лос-Анджелес, Беверли-Хиллз, отель «Беверли-Хиллз».
В Лос-Анджелесе тесные отношения с Марлен Дитрих; тесная дружба с Йозефом фон Штернбергом, Марией Катер Дитрих-Зибер, Руди Зибер, Элизабет Бергнер и Паулем Циннером, Дагмар Годовски, Эльзи Мендль; знакомство с Гриром Гарсоном, Орсоном Уэллсом, Игорем Стравинским, Артуром Рубинштейном, Лионом Фейхтвангером, Эмилем Людвигом, Томасом Манном, Бертольтом Брехтом, Кэри Грантом и Бригиттой Нойнер-Вольф, а также с другими многочисленными персонами, прежде всего из киноиндустрии и с немецкими эмигрантами.
Работа над романом «Триумфальная арка».
Начало дружбы с Рут Мартон.
Прибытие Ильзы Ютты Замбона в Нью-Йорк, интернирование на Эллис-Айленд.
1940
Первая встреча с балериной Верой Зориной (Бригитта Хартвиг).
С Ильзой Юттой Замбона в Мехико-Сити по поводу продления визы и разрешения на пребывание в США (до 3 апреля).
В Беверли-Хиллз, отель «Беверли-Хиллз»; работа над проектом фильма.
Переезд в дом на Хилтс-авеню, 1050, Вествуд, Калифорния.
Первая встреча с Полетт Годдар.
Первая встреча с Гретой Гарбо.
Начало работы над экранизацией «По ту сторону».
Окончание тесных отношений с Марлен Дитрих.
Удостоверение личности швейцарским федеральным ведомством.
Отъезд из Лос-Анджелеса.
В Нью-Йорке, отель «Шерри Незерленд».
Первая встреча с Наташей Палей.
1941
Начало тесных отношений с Наташей Палей.
середина января
Тесные отношения с Бланш Данн.
Премьера экранизации романа «Возлюби ближнего своего»; режиссер Джон Кромвелл.
Отъезд из Нью-Йорка через Чикаго.
Прибытие в Лос-Анджелес.
Книжное издание «Возлюби ближнего своего». Бостон, «Литтл, Браун».
Начало тесных отношений с Гретой Гарбо (до 25 мая).
Знакомство с Хеддой Хоппер.
Радиопередача (интервью или беседа) на католическом радио.
В Сан-Диего и Сан-Исидро, Тихуана, Мехико по поводу продления визы.
Работа над «Триумфальной аркой».
Тесные отношения с Фрэнсис Кейн (до октября).
Тесные отношения с Сильвией Фэрбенкс.
Работа над сценарием для кинопроекта Элизабет Бергнер и Пауля Циннера (разработка диалогов).
Первая встреча с Лупе Велес.
Тесные отношения с Морин О’Салливан, Ирен Селзник, Клэр Люс, Айно Берго.
Тесные отношения с Лупе Велес; почти ежедневное посещение боксерских поединков.
Немецкое книжное издание романа «Возлюби ближнего своего» в эмигрантском издательстве «Берман-Фишер», Стокгольм.
Прошение о полном гражданстве в городское управление Лос-Анджелеса.
В Палм-Спрингс.
1942
Переезд в отель «Беверли Уилшир», Беверли-Хиллз.
Выставка с экспозицией произведений искусства из собрания Ремарка в Музее искусств Лос-Анджелеса.
Конец отношений с Лупе Велес.
Введение комендантского часа: запрещение на выход по ночам, удаляться далее пяти миль от своего дома или отеля.
Попытка дальнейшей работы над «Триумфальной аркой».
Сотрудничество с Европейским кинофондом, организацией для поддержки нуждающимся эмигрантам в США.
Тесные отношения с Верой Зориной (до 8 июля).
Тесные отношения с Бабеттой Деваль (до октября).
Первая встреча и начало дружбы с Францем Верфелем и Альмой Малер-Верфель.
Результат призывной комиссии: группа 3А как состоящего в браке.
Знакомство с Луизой Райнер.
Связь с штабом вице-президента США Генри Уоллесом по поводу возможной антифашисткой деятельности.
Отъезд в Лос-Анджелес.
Прибытие в Нью-Йорк, отель «Шерри Незерленд».
В Нью-Йорке дружба и знакомство с Сэмом Зальцем (торговец произведениями искусства, почти ежедневные встречи), Фридрихом и Мариеттой Торбергами, Теренсом Филиппом и Тони Холлингсвортом, Элизабет Бергнер, Эльзи Мендль, Эльзой Максвелл, доктором Эрнстом Грэфенбергом, Карлом Цукмайером, Рудольфом Зибером, Гретой Гарбо, Фрицем фон Унру, Дороти Томпсон, Глорией Суонсон и другими персонами театра, регулярные встречи с Ильзой Юттой Замбона.
Тесные отношения с Долорес Дель Рио (до 26 ноября).
Возобновление тесных отношений с Наташей Палей (замужем за театральным режиссером Джеком Уилсоном).
Возобновление спорадических тесных отношений с Бланш Данн.
В Вашингтоне новая встреча с вице-президентом Уоллесом и его штабом.
1943
После многомесячного перерыва возобновление работы над романом «Триумфальная арка».
Кризис отношений с Наташей Палей (до ноября).
Переезд в отель «Амбассадор», Нью-Йорк.
Начало тесных отношений с Сандрой Рамбо (до 10 ноября).
Прибытие в Лос-Анджелес, отель «Беверли Уилшир».
Отъезд из Лос-Анджелеса, окончательный переезд в Нью-Йорк.
Прибытие в отель «Амбассадор», Нью-Йорк.
Открытие художественной выставки из собрания Ремарка в галерее Кнедлера, Нью-Йорк (до 13 ноября).
Первая встреча с Эммерихом и Верой Кальман.
Эльфрида Ремарк, в замуж. Шольц, обезглавлена в Берлине-Плетцензее; 30 октября приговорена Народным судом за «подрыв оборонной мощи» к смертной казни.
1944
Работа над романом «Триумфальная арка».
Попытка секретной службы привлечь Ремарка к активной пропагандисткой работе в Европе.
Закончена первая рукопись романа «Триумфальная арка».
С Наташей Палей в Фэрфилде, Коннектикут.
Начало работы над «Практической воспитательной работой в Германии после войны», памятная записка для секретной службы о возможности и методах политического воспитания немцев после разгрома фашизма.
1945
Начало работы над романом «Время жить и время умирать», дальнейшая работа над романом «Триумфальная арка».
Возобновление тесных отношений с Сандрой Рамбе.
Завершение работы над версией предварительной публикации романа «Триумфальная арка», начало книжной версии.
Предварительная публикация романа «Триумфальная арка» в «Колльерсе» (до 20 октября).
Интервью с Робертом ван Гельдером.
Самоубийство мачехи Марии Анны Хенрики.
Ремарк в Ашендорфе под Бад-Ротенфельде.
Первое книжное издание «Триумфальной арки». Нью-Йорк, «Эпплтон-Сенчури».
1946
Интервью с Мэри Браготти и Труди Макколлог о ситуации в Германии после окончания Второй мировой войны.
Присяжный опрос о налогах нью-йоркским правовым ведомством.
Интервью с Элайс Диксон Бонд.
Немецкое книжное издание «Триумфальной арки». Цюрих, издательство «Миха».
Известие о казни сестры Эльфриды Ремарк.
Начало работы над романом «Искра жизни».
Начало сотрудничества в финансовых и издательских делах с Гарриет Пилпел фон Гринбаум, «Вольф и Эрнст».
Знакомство с Сальвадором Дали, Оскаром Хомолкой, Германом Брохом.
1947
Премьера фильма «Другая любовь» (экранизация по рассказу «По ту сторону»; режиссер Андре де Тот).
Закончены первые рукописные варианты романов «Время жить и время умирать» и «Искра жизни».
Получение гражданства США вместе с Ильзой Юттой Замбона.
Кризис в отношениях с Наташей Палей (до января 1948).
1948
Начало работы над новой концепцией романа «Искра жизни».
Премьера экранизации романа «Триумфальная арка»; режиссер Льюис Майлстоун.
Возвращение в Европу после девяти лет эмиграции в США, отплытие из Нью-Йорка.
Прибытие в Гавр, дальнейшее путешествие в Париж, отель «Георг V», где он встречается с Наташей Палей.
Отъезд из Парижа через Базель и Цюрих (1 июня) в Порто-Ронко (2.6.), там встреча с отцом Петером Францем Ремарком, встреча с Эмилем Людвигом.
В Тесине последующие контакты с Робертом Нойманном, Ричардом Кацем, Эдгаром Купфером и Лео Коком (бывшие узники концлагерей), Гансом и Лисси Хабе, Лолой Хамм.
Отъезд в Рим (до 26 июля), встреча с Наташей Палей.
Тесные отношения с Эллен Янссен.
Первая встреча с Бригиттой Хорни.
Отъезд в Париж, отель «Ланкастер» (до 15 октября).
Прибытие в Нью-Йорк, отель «Амбассадор».
Тяжелое заболевание болезнью Меньера (до середины декабря).
1949
Кризис в отношениях с Наташей Палей (до апреля/мая); встречи с Марлен Дитрих.
Работа над романом «Искра жизни».
Судебное разбирательство в Лос-Анджелесе против «Энтерпрайз продакшн» (фирмы, выпустившей фильм «Триумфальная арка») по поводу недоплаты частичного платежа в сумме десяти тысяч долларов.
Отъезд из Нью-Йорка.
Прибытие в Париж, отель «Ланкастер» (до 27 мая); встречи с Вальтером и Марианной Файльхенфельдт и Наташей Палей.
Далее через Цюрих в Порто-Ронко.
Ильзе Ютте Замбона прибывает в Порто-Ронко.
Поездка через Милан в Рим, отель «Эксцельсиор» (до 19 июля); встреча с Наташей Палей, возобновление кризиса в отношениях.
Знакомство с Гретой Миллер-Хауэнфельс.
Первая встреча с Карен Хорни.
Возобновление тесных отношений с Эллен Янссен (до конца сентября), которая впоследствии становится секретаршей Ремарка.
Первая идея «Ночи в Лиссабоне».
Работа над романом «Искра жизни».
В Цюрихе с Эллен Янссен (до 21 сентября); встреча с Петером Францем Ремарком.
Отъезд в Париж, отель «Ланкастер».
Отъезд с Ильзе Юттой Замбона из Гавра.
Прибытие в Нью-Йорк, отель «Амбассадор».
Спорадические тесные отношения с Дорис Рэй.
1950
Спорадические тесные отношения с Глорией Кнапп.
Конец почти десятилетних тесных отношений с Наташей Палей.
Работа над романом «Искра жизни».
Отъезд из Нью-Йорка.
Прибытие в Париж, отель «Ланкастер», дальше (29 мая) через Базель в Порто-Ронко (31 мая).
Возобновление тесных отношений с Эллен Янссен (до начала июня); отношения с Урсулой Хоэнлоэ.
В Базеле и Мюльхаузе; встречи с Петером Францем Ремарком.
Тесная дружба с Карен и Бригиттой Хорни.
Начало терапевтических сеансов у Карен Хорни, дальнейшие коммуникационные сеансы до отъезда Карен Хорни 6 сентября; одновременно сильное влияние ясновидящей Хельмы Винк.
Первые наброски к роману «Земля обетованная».
Сочинение стихотворений.
Начало самоанализа на основе психоанализа Карен Хорни («важный, важный день»).
Встреча с Леонардом Франком.
Ольга Амман приходит на смену Эллен Янссен в качестве секретарши.
Работа над романом «Искра жизни».
Отъезд в Париж.
В Нью-Йорке, отель «Амбассадор».
Продолжение терапии у Карен Хорни.
Начало сотрудничества с агентом Феликсом Гуггенхаймом.
Знакомство с Артуром Кестлером.
1951
Тесные отношения с Мэри Джейн Шоур.
Первое посещение квартиры в Нью-Йорке: Манхэттен, Пятьдесят седьмая Ист-стрит, 320.
Тесные отношения с Джипси Маркофф (до июля).
Продолжение работы над романом «Искра жизни».
Встреча с Сомой Моргенштерн.
Встреча с Полетт Годдар.
Начало тесных отношений с Полетт Годдар.
Работа над переводом «Искры жизни» на английский язык.
Переезд из отеля «Амбассадор» (после почти восьми лет) в квартиру на Манхэттене: Пятьдесят седьмая Ист-стрит, 320, 15-й этаж.
Отъезд из Нью-Йорка.
В Париже, отель «Амбассадор».
Дальше через Базель в Порто-Ронко.
Полетт Годдар приезжает в Порто-Ронко.
Интервью для «Шпигеля».
Работа над романом «Время жить и время умирать».
В Цюрихе (до 30 декабря).
1952
Первая книжная публикация «Искры жизни». Нью-Йорк, «Эпплтон-Сенчури»
Новый приступ болезни Меньера.
Отъезд в Париж.
Прибытие в Нью-Йорк.
Ремарк и Хосе Феррер отказались от плана переделать «Искру жизни» в пьесу для театра.
Отъезд из Нью-Йорка с Полетт Годдар.
Немецкое книжное издание «Искры жизни». Кельн, «Кипенхойер и Витч».
Прибытие в Роттердам, далее в Амстердам, отель «Пеи Ба», встреча с издателем ван дер Вельде.
Далее в Оснабрюк, посещение отца Петера Франца Ремарка и сестры Эрны, в замуж. Рудольф, в Ротенфельде.
Далее через Ганновер в Берлин, отель «Штайплац».
Встреча с Лоттой Пройс.
Далее в Мюнхен, встреча с Куртом Дешем, Теодором Пливьером, Эрихом Кестнером и Гансом-Гельмутом Кирстом (24 июля).
Отъезд из Мюнхена через Цюрих в Порто-Ронко.
Работа над «Возвращением Эноха Дж. Джонса».
В Венеции, отель «Даниэли» (до 26 сентября), там встреча с Ф. Т. Чокором и Казимиром Эдшмидом.
Отъезд в Париж.
Прибытие в Нью-Йорк.
Диагностирование заболевания печени.
Работа над романами «Время жить и время умирать» и «Земля обетованная».
Смерть Карен Хорни.
Начало работы над романом «Черный обелиск».
1953
Под влиянием Полетт Годдар серьезный интерес к восточной философии, прежде всего к дзэн-буддизму.
Встреча с Норманом Мейлером.
Повторное заболевание болезнью Меньера.
Работа над романом «Время жить и время умирать».
19 апреля
Первая после двадцати лет встреча с Эрнстом Глезером.
Работа над романом «Последняя остановка», «Возвращением Эноха Дж. Джонса», «Баркаролой» (набросок венецианской комедии).
Смерть Йозефа Крамера, который с 30-х годов был садовником в Порто-Ронко.
Отъезд из Нью-Йорка с Полетт Годдар.
Прибытие в Роттердам, далее в Амстердам, отель «Амстель», встреча с издателем ван дер Вельде.
Дальнейшее путешествие без Полетт Годдар через Амерсфорт в Оснабрюк, посещение отца Петера Франца Ремарка, сестры Эрны и ее мужа Вальтера Рудольфа в Бад-Ротенфельде, прогулка по Оснабрюку.
Обратный путь через Амерсфорт в Амстердам.
Полет с Полетт Годдар в Милан, далее в Порто-Ронко.
Завершение работы над романом «Время жить и время умирать».
Смерть Вальтера Файльхенфельдта.
1954
Встреча с Хосе Орабуэна (ранее Ганс Зохачевер).
В Санкт-Морице, отель «Пэлас», с Полетт Годдар.
Прибытие в Порто-Ронко.
Автомобильная авария.
Изменения к роману «Время жить и время умирать», предложенные издательством «Кипенхойер и Витч».
Первое книжное издание романа «Время жить и время умирать». Нью-Йорк, «Харкорт, Брейс».
Начало работы над романом «Черный обелиск».
Смерть отца Петера Франца Ремарка.
Прибытие в Оснабрюк, далее путь в Бад-Ротенфельде; встреча с сестрой Эрной и ее мужем Вальтером Рудольфом и кузенами Алоизом и Йозефом Ремарками.
Похороны отца; короткое посещение Оснабрюка, обратный путь в Париж.
Возвращение в Порто-Ронко.
Начало работы над «Последним актом» (сценарий по Майклу А. Масманно «Десять дней до смерти»).
Поездка через Брегенц в Мюнхен, отель «Байришер-Хоф»; встреча с Г. В. Пабстом и Карлом Соколлем, Ингрид Бергман и Роберто Росселлини.
Дальнейший путь в Зальцбург, отель «Штайе»; посещение фестиваля.
Возвращение через Инсбрук и Санкт-Мориц в Порто-Ронко.
Первое немецкое издание романа «Время жить и время умирать». Кельн, «Кипенхойер и Витч».
Закончен первый вариант рукописи «Последний акт».
В Цюрихе; встреча с Карлом Соколлем.
Поездка с Полетт Годдар на лечение в термы Монтекатини и Флоренцию; работа над вторым вариантом рукописи «Последний акт».
Возвращение в Порто-Ронко.
Работа над романом «Черный обелиск».
В Санкт-Морице, отель «Пэлас».
1955
Работа над романом «Черный обелиск», новый приступ болезни Меньера.
Пребывание в Вене на съемках «Последнего акта» до конца января (проект сценария Ремарка, режиссер Георг Вильгельм Пабст).
В Париже (до 9 апреля).
Премьера «Последнего акта» в Кельне, 15 апреля — в Вене.
По рекомендации Ричарда Каца контакт с Робертом М. В. Кемпнером по поводу юридического представительства.
Встреча с Робертом М. В. Кемпнером в Бриссаго.
Поездка в Мюнхен через Цюрих.
В Берлине, обратный путь через Франкфурт-на-Майне (9 ноября) и Париж в Порто-Ронко (13 ноября).
1956
В Санкт-Морице, интервью с Константином Принцем фон Байерном.
Публикация «Будь на чеку!», политическая статья Ремарка в «Дейли экспресс» (Лондон) и в журнале «Предотвращение Третьей мировой войны».
В Берлине на завершающей репетиции премьеры «Последней остановки» (до начала октября).
Интервью на радио «Свободный Берлин».
«Последняя остановка». Пьеса, премьера в театре «Ренессанс» по случаю Берлинской фестивальной недели.
Первая публикация книги «Черный обелиск. История запоздалой юности». Роман. Кельн, «Кипенхойер и Витч».
В Париже.
Прибытие в Нью-Йорк.
1957
Второй развод с Ильзой Юттой Замбона в Хуаресе, Мехико, в отсутствие Ремарка.
В Лос-Анджелесе. Работа над сценарием по роману «Время жить и время умирать» (до середины июля).
Возвращение самолетом через Канзас-Сити в Нью-Йорк.
Пребывание в Берлине (до 25 октября) на съемках фильма «Время жить и время умирать» (сценарий Ремарка, режиссер Дуглас Серк; Ремарк исполняет роль учителя Польмана).
«Глаз — это сильный совратитель» — политическая статья о фильме «Время жить и время умирать».
В Чикаго (до 25 ноября).
1958
В Нью-Йорке.
Женитьба на Полетт Годдар в Бренфорде, Коннектикут.
Премьера экранизации романа «Время жить и время умирать».
Возвращение в Порто-Ронко.
В Венеции.
1959
Прибытие в Нью-Йорк.
Предварительная публикация романа «Небо не знает фаворитов» под названием «Жизнь взаймы. История одной любви» в «Кристалле» (Гамбург) (до декабря).
Совместная с Йозефом Вольфом переработка диалога для фильма «На берегу» (немецкая версия экранизации Стенли Крамера по одноименному роману Невила Шюта). Завершение 20 ноября 1959.
В Порто-Ронко.
В Нью-Йорке.
1960
Первое издание романа «Жизнь взаймы» в Москве, «Издательство иностранной литературы».
В Риме.
В Париже.
Через Париж в Рим.
1961
Совместная работа над фильмом «Нюрнбергский процесс» (режиссер Стэнли Крамер).
Предварительная публикация романа «Ночь в Лиссабоне». В «Вельт ам зоннтаг» (до 14 мая).
Предварительная публикация романа «Небо не знает фаворитов» («Жизнь взаймы») в «Гуд хаускипинг» (до марта).
Первое книжное издание «Жизни взаймы». Кельн, «Кипенхойер и Витч».
1962
Дружба с Хайнцем и Рут Липман.
Рецензия Роберта М. В. Кемпнера на «Об Эйхмане и пособниках» (не опубликована).
Интервью с Франтишеком Гольдшайдером в Порто-Ронко.
Политическое интервью с Хайнцем Липманом в «Цюрихер Вохе» (перепечатка в «Вельт ам Зоннтаг»).
Первое книжное издание романа «Ночь в Лиссабоне». Кельн, «Кипенхойер и Витч».
Интервью с Домиником Оклересом о немецко-французском примирении.
1963
Работа над романом «Земля обетованная».
В Берлине. Радио-интервью на «РИАС-Берлин» и «Свободный Берлин».
Телевизионное интервью с Фридрихом Люфтом (первая передача 3 февраля в «Свободном Берлине» — «Профиль»).
В Мюнхене (до 4 февраля).
В Париже (до 20 апреля).
Поездка в Лондон (до 4 мая), возвращение в Париж.
Поездка в Рим, затем Неаполь, отель «Эксцельсиор» (до октября), там сердечный приступ.
Решение Совета города Оснабрюка о награждении медалью Мезера.
1964
Серьезная депрессия.
Поездка с Полетт Годдар в Венецию, отель «Даниэли».
Продолжение путешествия во Флоренцию.
Возвращение через Милан в Порто-Ронко.
Работа над «Последней остановкой».
Вручение медали Мезера делегацией Совета города Оснабрюка в Порто-Ронко.
Смерть Вальтера Рудольфа, мужа Эрны Ремарк.
Переработка «Последней остановки».
1965
Поездка с Полетт Годдар в Милан; сердечный приступ, ишемия, тромбоз; нахождение в клинике до 7 февраля.
Сильный камнепад опустошает сад в «Каза Монте Табор»; Ремарк и Полетт Годдар находятся в это время в Порто-Ронко.
Публикация «По фронту через войну и мир. О Гансе Фрике: Брейнитцер, или Другая вина» в «Шпигеле».
В Неаполе, отель «Эксцельсиор» (до 29 октября).
В Риме, отель «Флора» (до марта 1966).
1966
«Большие и мелкие насмешки в моей жизни. Интервью с самим собой» для «Вельт ам зоннтаг».
Из Генуи на «Рафаэлло» в Нью-Йорк (там до июня); последнее пребывание Ремарка в Нью-Йорке.
1967
Большой крест за заслуги перед Федеративной Республикой Германия.
В Риме, отель «Де ла Вилле» (до 5 июля).
В Порто-Ронко в присутствии Роберта М. В. Кемпнера вручение Большого креста за заслуги перед Федеративной Республикой Германия немецким послом в Швейцарии.
Сердечный приступ.
В Венеции.
Повторный сердечный приступ, трехнедельное нахождение в клинике в Локарно.
Во Флоренции (до 8 декабря), затем поездка в Рим.
1968
Работа над романом «Земля обетованная».
Вступительное слово к «Лучшее у Ричарда Каца»; последняя прижизненная публикация.
В Риме, отель «Де ла Вилле» (до июня/июля).
Интервью с Аннелиз Фридман.
70-летний юбилей: член-корреспондент Немецкой академии языка и литературы в Дармштадте; почетное гражданство общины Ронко и Асконы.
По решению Совета города Оснабрюк одну из улиц назовут именем сестры Ремарка — Эльфриды Шольц.
В Риме, отель «Де ла Вилле» (до 4 мая).
1969
Работа над романом «Земля обетованная».
Пребывание в Венеции.
1970
Работа над романом «Земля обетованная».
Нахождение в клинике в Цюрихе; посещение семьей Файльхенфельдт.
Кончина в клинике Святой Агнессы в Локарно (причина смерти — аневризма аорты).
Посмертные события
1971
Первое книжное издание романа «Тени в раю». Из наследия, опубликовано Полетт Годдар. Мюнхен, «Дремер-Кнаур».
Первый показ «Ночи в Лиссабоне» (телевизионный фильм по роману «Ночь в Лиссабоне»; режиссер Збынек Бриних).
Учреждено «Кольцо Эриха Марии Ремарка» по решению Совета города Оснабрюк.
1973
Пьеса «Полный круг» (переработка «Последней остановки» Петером Стоуном) в театре АНТА, Нью-Йорк.
1975
Кончина Ильзы Ютты Замбона в Монте-Карло.
1977
Полетт Годдар передает рукописное наследие и библиотеку Ремарка в Университет Нью-Йорка; учреждение стипендии в Школе искусств Тиш.
Премьера экранизации романа «Жизнь взаймы»; режиссер Сидни Поллак.
1978
Кончина сестры Эрны Ремарк в Бад-Ротенфельде.
1979
Аукцион «Сотбис», на котором тридцать импрессионистских полотен из собрания Ремарка были проданы за три миллиона сто тысяч долларов.
Премьера второй экранизации романа «На Западном фронте без перемен»; режиссер Реджи Делберт Манн.
1985
Первый показ телевизионного фильма по роману «Триумфальная арка»; режиссер Варрис Хусейн.
1988
Премьера «Возвращения Эноха Дж. Джонса» в любительском театре Оснабрюка «Пробебюне».
1989
Открытие архива Эриха Марии Ремарка по договору между городом и университетом Оснабрюка.
1990
Полетт Годдар умирает в «Каза Монте Табор» в Порто-Ронко; единственный наследник — Университет Нью-Йорка.
1991
Премьера постановки «Улицы колодцев» в любительском театре Оснабрюка «Пробебюне».
Первое вручение премии мира имени Эриха Марии Ремарка в городе Оснабрюк.
1995
Аукцион рукописи «На Западном фронте без перемен» на «Сотбис» в Лондоне, приобретение на торгах учреждением сберегательных касс Нижней Саксонии для архива Эриха Марии Ремарка в городе Оснабрюк.
1996
Основание Института Ремарка для поощрения научных контактов между Европой и США в Университете Нью-Йорка.
Открытие Центра Ремарка (экспозиция и архив) в Оснабрюке.
«На Западном фронте без перемен» (
Чувство собственного достоинства (
2 Как тетива, как сталь курка,
Любовь охотника крепка! —
Независимая социал-демократическая партия Германии.
Дорогая
Звезда нерожденного
Наиболее устрашающим
Искра жизни
Э. М. Ремарк. «Время жить и время умирать». Перевод Н. Н. Федоровой.
Зная американских издателей в течение тридцати лет
До скорого свидания
Поцелуй смерти
Пфе́нниг — разменная монета достоинством 1/100 марки.
В порядке (
Название этому приему дал образ Вероники, держащей в руках плащаницу, на которой отпечатался лик Христа. Он является базовым в бое с капоте, а также самым популярным при «встрече» быка. Тореро, держа капоте обеими руками, вызывает на себя быка, выставляет вперед капоте и отводит назад противоположную ногу. Таким образом, он заставляет быка атаковать. По окончании выдвигается та нога, которая была сзади, — тореро оказывается в позиции для очередной вероники. —
Жена Сократа, известная своим тяжелым характером. Ее имя стало нарицательным для сварливых и дурных жен.
Верую, ибо абсурдно (