"Покупайте рог дьявола за 2,99!", "Экскурсии в преисподнюю! Только у нас в Праге! Для детей младше семи лет – бесплатно!"… Прага нещадно опопсела. По её улицам носятся толпы туристов, будто это декорации для их фотографий, а не великий готический храм, где обитает дух далекого времени. Трудно в её центре найти место, лишенное притворства и вылизанности. Но улицы ещё помнят… Они могут рассказать много интересных историй и лишь ждут того, кто готов их слушать. И тогда город окажется ближе, чем казалось, роднее…
I
Мой отель был расположен через дорогу от кладбища. Я увидел его из окна автобуса по дороге из аэропорта. Между прутьев кладбищенских ворот, ослепленные рассветом, глядели тусклые глазки свечек под красными колпачками.
Пробудившись от отвратительного дневного сна, после которого настигает чувство промозглой пустоты, я посмотрел на часы – было пять вечера. На город уже опустились лиловые сумерки. Одевшись, я отправился на станцию метро «Малостранская». Это был единственный ориентир, который мне дали мои друзья, с которыми я должен был встретиться, помимо нескольких размытых фотографий одного из тысячи здешних пивных баров, в котором они, встретившись, засели.
Дорога поднималась под небольшим уклоном вверх и шла между трамвайными путями и кладбищем. Я решил зайти. Прогулялся по центральной дороге, все время ища глазами хоть одну живую душу, сделал пару фоток самых, на мой взгляд, красивых надгробий, после чего двинулся дальше и вскоре оказался у торгового центра, через который попал на станцию «Флора».
II
Мне потребовалась помощь нескольких русскоговорящих туристов, встреченных мною по пути, чтобы попасть в ту пивную, где сейчас сидели мои друзья. Я шел, лавируя между толпами туристов, лепечущих неразборчивыми звуками тысячи языков, поднялся по каменной дороге, уходящей вверх и заворачивающей во двор, где уже довольно кислые от времени стальные мужчины мочились прямо перед музеем Кафки, – и оказался перед дубовыми дверями «Швейки».
Мне пододвинули стул, и я сел. Стол ломился от жирной масляной еды: огромные зажаренные куски мяса, наваристые супы, чесночные гренки и вяленый сыр. Разговор не уходил дальше происходящей на столе циркуляции блюд. «Передайте соль», «Какую вкусную мне принесли рульку, за сорок крон всего». Но им действительно лучше не отвлекаться от насущного, потому что тогда начинаются разговоры о плохой власти и делах на «личном». В общем, циркуляция боли. Не знаю, от духоты ли душевной или физической, рождаемой исполинскими жаровнями и густым пивным чадом, но мне захотелось уйти.
Я встал из-за стола, а на вопросительные взгляды друзей ответил, что перелет выдался трудным, и мне нужно отоспаться, чтобы прийти в себя.
Распрощавшись со всеми, я вышел в прохладный пражский вечер.
III
Я родился неизлечимо больным, – думал я, шагая по мокрой брусчатке. – С самого рождения во мне выделяется желчь черных фатальных мыслей, которую я вынужден неустанно спускать, вытягивая себя утешительным выводом из трясины бессмысленности. Тяга, искреннее желание давно не умасливали мои поступки, отчего каждое движение отзывается болезненным скрипом. Я сплю, укутавшись своими фантазиями, но сквозь этот сон мне досадно от того, что вовне меня ничто не ждет, а лишь переливается бессмысленным калейдоскопом событий и переворачивается листами календаря.
Недалеко от той пивнушки был пологий спуск к чернеющей в ночи Влтаве, откуда тянуло сыростью и речным холодом. Я спустился туда, где вода уже омывала брусчатку, с каждой волной оживляя узор ее швов. По черной воде скользили длинношеие лебеди. Некоторые из них ходили по берегу, неуклюже переступая с лапки на лапку. Последний раз я был здесь незадолго до смерти отца, шесть лет назад. Воспоминания из этого города ценны для меня как память о последних моментах детства. Потому что прошлая жизнь после папиной смерти разбилась на мелкие осколки. Мне нужно было придумать нового себя, новую жизнь из ничего, чтобы двигаться дальше. Из прошлой жизни я взял лишь маленький мешочек с осколками воспоминаний. Один из них все эти годы временами возвращал меня в Прагу, по которой я гулял в своих светлых снах, после чего в слезах просыпался. Этот осколок и привел меня сюда спустя столько лет.
У меня оказалось несколько соленых кренделей, которые висели на деревянной подставке на столе в ресторане как закуска к пиву. Я выковырял кристаллики соли из кренделька, разломал его и протянул кусочек ближайшему лебедю. Он вытянул шею и выхватил его из моих рук. Помотав головой, чтобы протолкнуть еду, он быстро взглянул на меня и, развернувшись, пошел к воде.
Рядом тянулся Карлов мост. За изогнутыми шеями лебедей, в черноте Влтавы танцевали оранжевые блики чугунных пражских фонарей. От города по ту стороны реки, кажется, выстроенного из лунного камня, исходило бледно-желтое марево, растворявшееся в ночном небе. На душе стало тепло и отрадно. Тот неуютный зловонный мир, в котором я жил до этого, показался мне оставшимся позади, будто я смотрю на него через иллюминатор в самолете. Эти огни, мерцающие за рекой, обещали, что все эти люди, тревоги и мысли уйдут хотя бы на одну ночь. На эту ночь. Предвкушение длинной прогулки овладело мной.
IV
Я пересек Карлов мост с его бесконечными туристами, налегающими на каждый из его постаментов в надежде на красивый кадр, и пошел в самый центр этого древнего мира. Он был достаточно стар, чтобы стать романтичным, чтобы стать тем далеким краем, в котором я смог бы потерять себя.
Мне захотелось оказаться на Староместской площади с ее астрономическими часами на ратуше и отливающим малахитом Яном Гусом. Там я затеряюсь меж тесных улочек и темных переулков. Страх не найти дороги назад только разжигал мой азарт, добавляя этой авантюре нотку очаровательного отчаяния. К тому же я уповал на помощь случайных прохожих и близость станций метро, тесно расставленных по всему центру. Проходя мимо одной из них, я наткнулся на очень странный дом. Он сильно выделялся среди барочно-готического лоска его соседей. Между каждым его окном был зазор между плитами, поперечно пересеченный гипсовой планкой. Я достал телефон, чтобы запечатлеть сей памятник клинической архитектуры. Сделав пару фото, я зашел в «Галерею», чтобы посмотреть результат, и остался доволен усеянным крестами фасадом мелового цвета на фоне проржавевшей от фонарного света улицы. Затем я открыл фотографии, сделанные мной еще на кладбище. Ничего особенного я не обнаружил – лишь развалившиеся кресты, увитые плющом да могильные камни, покосившиеся от старости. Угрюмый покой под металлически серым небом. Только вот… Нет, это сущий пустяк, огрех съемки, как бы ни старалось мое воспаленное воображение… И все же на снимке, запечатлевшем сразу несколько могил, одно из надгробий было слегка затуманено. Небольшое пятно, высветляющее участок под густой темно-зеленой сенью дерева. Этот забавный огрех чем-то напоминал
(женщину в похоронном саване)
нечто, имеющее человеческие очертания. Забыв обо всем, я крутил телефон в руках, ища нужный ракурс, пытаясь «размылить» взгляд. Ничего, кроме боли в глазах, не добившись, я успокоил себя тем, что больше не смогу не увидеть в этом пятнышке злого кладбищенского духа, и продолжил прогулку, сворачивая в не знакомые мне переулки.
V
Я шел по улице, заворачивающей под небольшой дугой и как бы описывающей весь центральный район Праги. Она была несвойственно широкой для старого города и больше напоминала какой-нибудь проспект в захламленной машинами Москве. Вскоре по ходу движения перевелись все повороты, уводящие от этой улицы, исчезли арки, а расстояния между домами и вовсе пропали.
Во мне заронилось зернышко страха, пока еще совсем маленькое, но уже пустившее мои ноги в легкий бег. Скорость бега росла пропорционально росту этого зернышка, и скоро я уже мчался на всех скоростях по этому ночному ипподрому.
Я выдохся, прошаркал еще пару метров на одеревеневших ногах и остановился. Мне стало жутко, и я инстинктивным движением схватился за телефон как за единственный источник связи с внешним миром. Жаль только, что по тому же инстинкту не находится оператор, готовый обслужить мой звонок хоть за все мои сбережения. Связи не было. Я попытался найти хотя бы одну wi-fi-сеть, которая каким-то чудом могла бы добивать досюда от какого-нибудь бара, где под неоновыми вывесками обычно толпятся шайки курильщиков с масляными от выпивки взглядами. На что я надеюсь, если здесь не слышно даже намека на ночную жизнь Праги? Лишь пустые глазницы декоративных зданий. Да, декоративных… Они ведь абсолютно полые внутри, эти дома, в них нет никакого интерьера, будто это просто декорации к фильму, а зрителю совсем не положено заглядывать в окна. Но я заглянул.
Под томительно крутящимся значком обновления списка сетей появилась одна. Она была без пароля. Не знаю, откуда она тут взялась, но, Господь, благослови незапароленный вай-фай. Мой страх тут же показался мне детским испугом, даже стало как-то стыдно за себя. Я подключился в надежде зайти в какой-нибудь мессенджер и сообщить единственным знакомым мне в этом городе людям о том, что я потерялся. Возможно, даже найти на одном из
(это один дом, и он бесконечен)
домов адрес, чтобы по нему меня хотя бы сориентировали. Но сеть оказалось нерабочей. Во всех приложениях безнадежно повисли значки загрузки. Я несколько раз переподключился, но результат тот же. Однако я просто не видел причин не работать Интернету, потому что неполадки сразу дают о себе знать. Мне даже на полном серьезе стало казаться, что это не работают конкретные приложения. Тогда я открыл переводчик. Он работал исправно. Я зашел еще раз в настройки сети и только в этот раз удосужился прочитать название той, к которой подключился. «Otevřete galerii». Может, название картинной галереи поблизости? Я вбил эти слова в переводчик. Такая же неосознанная операция, как наматывание нитки на палку, если это единственные предметы в твоих руках.
Прочитав то, что выдал переводчик, я вдруг понял, насколько много у меня волос на голове – они все в этот момент зашевелились. Надпись гласила «Открой галерею». С каких это пор владельцы увеселительных заведений разговаривают со мной на «ты»? Впрочем, сразу понял, о какой конкретно фотографии из моей галереи говорит эта надпись. На моем лице нарисовалась безумная, абсолютно лишенная веселья улыбка. Она говорит о том снимке, по которому сейчас нагло и вычурно расплывалось белое пятно, которое уже закрыло собой надгробие позади и стало черноволосой девушкой в легком, развевающемся по ветру саване.
На этом замечательном кадре мой телефон выключился, не в силах больше противостоять ночному холоду. «Может, оно и к лучшему» – подумал я. – «Он давно перестал показывать хоть что-то приятное – один негатив». Я положил телефон в карман как после ухабистой дороги – сдерживая подступившую к горлу тошноту, – и побежал дальше.
VI
Впереди показалась арка. Конец этой готической магистрали, по которой я, кажется, уже обежал полгорода. Какой Церетели развернул ее здесь? Я вбежал в арку, уже подобно атлету, пересекшему финишную черту. И оказался, к своему счастью, на заурядном, даже типичном для Праги углу барочного дома, откуда в разные стороны расходились две дороги.
Но вскоре мной снова овладело смятение, когда я заметил, что ни одна из улиц и зданий не показались мне хоть чуточку знакомыми, хотя я вновь перешел на бег и промчался уже добрых полкилометра. Смятение сменилось отчаянием, когда я заметил еще кое-что, помимо незаметного исчезновения каких-либо признаков жизни вокруг, – улицы и здания возымели одно любопытное свойство: они стали мешаниной из типовых и ранее виденных мной элементов городского пейзажа, причем мешанина эта нарушала законы банальной логики. Улица могла разбиваться развилкой, один из концов которой упирался в тупик под сводами арки, которая оттого была похожа на каменный грот. В один момент передо мной возник прямо-таки венец архитектурного маразма. Барочное здание острым углом своего фасада делило одну улицу на две, за его окнами виднелись полки с каким-то старьем – это, видимо, антикварная лавка, – а из крыши уже нагло и гротескно торчала малахитовая, закопченная от времени крыша костела с позолоченным шпилем. Увиденное вновь заставило меня бежать. Впоследствии я уже не пытался отыскать ориентиры, придерживаться какой-либо логики при выборе пути. Потеряв остатки рассудительности, я панически натыкался на углы зданий, тупики и повороты, когда те уже появлялись перед самым моим носом. В голове звенело и гудело. В груди стучало и кололо. Я бегал по мокрому каменному лабиринту как крыса – по переплетению грязных труб, и в панике не сразу заметил, как откуда-то из-за домов стали доноситься звуки. Рокот и гул разъяренной толпы. В конце дома показался поворот. Я знал наверняка, что он меня выведет к людям, но я не спешил идти туда. В бардовом свете, вероятно, горящего на площади пламени, легшем на стену дома перед поворотом, плясали тени множества людей, слившихся в жуткое чудовище с тысячью голов, рук и ног. Я вдруг понял, что те, кто ждут меня за поворотом, не совсем из моей эпохи. Мне было трудно даже помыслить, что я каким-то образом перенесся в прошлое, в самый разгар Бархатной революции, но еще меньше мне верилось в то, что всего несколько часов назад беспечно празднующая вечер пятницы Прага превратилась в очаг революции. Я не хотел больше слушать эти выкрики и топот, я не хотел думать о том, что этот город накрыл меня пеленой своей тайны и пустил по пищеводу истории. Должно быть, муха, заживо переваривающаяся в мухоловке, испытывает то же самое. Я побежал прочь от этих мыслей, прочь от этого гнетущего рева толпы, гонящей паршивых коммунистов в мою сторону. В глаза ударил свет фар мчащейся на меня машины, и я успел лишь в самый последний момент отскочить обратно за дом. Допотопный «Мерседес», который в наше время может только украшать музейные коллекции, пронесся в считанных сантиметрах от меня, обдав будоражащим шквалом ветра. Я посмотрел ему вслед. На запасной покрышке, подвешенной к кузову, красовалась нацистская символика. «Интересно, – подумал я, – а что бы на это сказали местные власти?» А потом сам себе же и ответил: «Так это они и были».
VII
Я просто не мог так быстро перемещаться по городу. Костелы, колонны, арки, развилки вертелись тошнотворным калейдоскопом в моем загнанном страхом сознании, пока не остановились, став Вацлавской площадью. Тут я окончательно понял, что город мертв. Магазины и рестораны не закрылись – их просто не было. Окна, еще недавно показывавшие уютные пятничные застолья, двери, заманчиво сверкавшие, – все теперь было заколочено
(за ними прячутся люди)
досками. Стоя на этом бескрайнем открытом просторе, больше всего на свете я хотел забиться в угол, укрыться в каком-нибудь
(они пожертвовали последним, кто заколачивал доски)
доме. Подошел бы даже тот, с распятиями на фасаде. Потому что это невыносимо – смотреть в те пустынные дали, что простираются до самого Святого Вацлава. Здесь будто пронесся смерч, промчались всадники Апокалипсиса: Чума, Война, Голод и… как же звали четвертого? В дали, что-то зашевелилось. Его звали Грех? Шевеление было там, где площадь венчается постаментом. Его звали Холера?
Нет, его звали Вацлав.
Его конь отбивал передним копытом по высоченному постаменту, и до меня доносился громогласный бронзовый звон. Исполинский всадник хлестнул поводьями. Лошадь встала на дыбы и соскочила с постамента. Пролетев несколько десятков метров, бронзовый гигант приземлился, и земля подо мной затряслась. Он несся прямо на меня с оглушительным металлическим лязганьем, жадно сжирая расстояние между нами. И каждый металлический волос на конской гриве колыхался на ветру, как шелк, каждая жилка тряслась, будто она из живой и мягкой плоти. Могучие конские ноги вселяли ужас, граничащий с восхищением перед настоящим чудом упругости благородного металла. Каждый шаг железных копыт сотрясал землю, словно по ней несся локомотив. Четвертый всадник Апокалипсиса устремил наконечник своего копья на меня – и на лице его показался кровожадный оскал. Я развернулся и пустился в свой последний забег. Он последний, потому что, если я и выживу, я никогда уже не побегу так быстро. Ни во спасение денег, ни во спасение жизни. Все дальнейшие забеги будут лишь пробежками, потому что сейчас я бегу во спасение своей души. Вбежав в переулок, я снова закрутился на тошнотворной карусели домов, переулков и тупиков. Выплюнула она меня, с кружащейся головой, в какой-то темной арке дома. В конце виднелась тяжелая дубовая дверь. Как я мог подумать, хоть на секунду предположить, что за ней кончается этот кошмар? Я и сам не могу ответить себе на этот вопрос, но мы вообще редко обращаемся к здравому смыслу, когда оказываемся отправленными в другую эпоху, а может, и в другое измерение. Но сейчас я был уверен не только в том, что мне необходимо подойти и потянуть за ручку двери, но и в том, что дверь непременно поддастся. Я потянул, она отперлась, и я вошел.
VIII
Какая дверь? Ее словно и не бывало. За мной осталась каменная узкая стена, а передо мной – темное, цвета спелой черники, небо, усыпанное звездами. Я подошел к парапету и тут же понял по открывшемуся мне виду макушек домов, что его назначение – защитить от падения с большой высоты. Я оказался на смотровой площадке под самой крышей ратуши с астрономическими часами, прямо над ними. Отсюда пройденные мной лабиринты показались детской лазалкой, в которой просто невозможно было запутаться. Все в этих улицах казалось геометрически выверенным и логичным. Я услышал странный шлепающий звук с другой стороны площадки. Переборов страх, я пошел на звук. Перед последним поворотом я прижался к стене и аккуратно высунул голову из-за угла. Свешиваясь почти всем телом за ограждение, нечто желтое и мохнатое энергично размахивало руками, в одной из которых был красный флаг с неизвестным мне гербом. Я остолбенел и, не в силах даже убраться обратно за угол, продолжил наблюдать. Желтым и мохнатым оказался человек в костюме петуха. Я бы и рад был выйти из-за угла, подойти к нему, чтобы хоть у нее на ломанном английском допроситься помощи, если бы не те странные, поистине невероятные обстоятельства, которые привели меня на верхушку этой башни. Кроме того, в движениях этой ростовой куклы не было задора и веселья. Она размахивала флагом так, будто то была схватившаяся огнем тряпка. Я перевел взгляд на костюм, и всякие положительные ассоциации с талисманами спортивных команд улетучились. Костюм был до безобразия растрепанным, искусственные перья скатались в грязные колтуны. Но главным было другое. На спине отчетливо виднелся отпечаток плиточных швов, будто кто-то с большой силой придавил это облачение к брусчатке. Или что-то. Скажем, сила притяжения. Кошмарный пазл сложился – кто бы ни сидел сейчас в этом костюме, его кровь не теплее могильной земли. Оно сняло петушиную голову как раз тогда, когда я заметил на ней следы запекшейся крови. Затылок напоминал мучную лепешку с большой брешью посередине. По краям раны торчали мелкие осколки черепа. Затем оно обернулось. Голова напоминала футбольный мяч, сдутый и вогнутый с одной стороны. Лицо было одной сплошной гематомой. Один глаз, весь красный и высохший, болтался на нерве на уровне щеки, другой частично вылез из глазницы и таращился так, будто существо это чем-то до ужаса шокировано. И мы могли бы запросто посоревноваться в выражении испуга, но оно меня заметило.
– Подходи ближе, я не кусаюсь. – После этого шелеста разлагающихся голосовых связок оно вдруг оскалило омытые кровью зубы и залилось диким, нечеловеческим смехом. Все так же смеясь, этот сильно побитый жизнью петух налег поясницей на ограждение и, перевесившись через него, полетел вниз. А кто-то еще говорит, что петухи не летают. Меня вдруг охватил сильнейший страх высоты. Голова закружилась, и я прижался к стене, но уже не мог не смотреть на размытые крыши внизу, которые, словно волны, то накатывали, норовя на меня обрушиться, то отступали. Наконец я, не в силах больше стоять на ногах, сполз на пол, и черная пелена бесчувствия застелила мой рассудок.
IX
Женщина, сидевшая напротив, встрепенулась от испуга, когда я, пробудившись, резко дернулся; но затем улыбнулась, мол: «С кем не бывает кошмаров, дружок?» Неужели все, что я видел, потерявшись в старом городе, мне только пригрезилось? Я беспрепятственно принял это на веру, и от души отлегло что-то вроде горы Килиманджаро. И все же… с женщиной, сидящей напротив, было что-то не так. В ней читалось какое-то несоответствие: ее лицо было сморщено от старости и походило на пакет с мукой, помятый руками ребенка, однако ноги под полами вызывающе короткого пальто были гладкими, худенькими, почти совсем девичьими. Никакие кремы или пластики при всех нынешних достижениях косметологии на такое неспособны. Я не замечал, как неотрывно пялюсь на эту женщину, пока она не посмотрела на меня добродушно, но вопросительно. Я нервно улыбнулся в ответ и отвел взгляд. Меня кинуло в жар, на лбу я почувствовал испарину. Это как с мигренью, когда пытаешься убедить себя в том, что она не началась, хотя слепое пятно уже мерзко мерцает, провоцируя тошноту. Вот и я сейчас пытался убедить себя в том, что все плохое уже позади. И все же мелкие гадостные обстоятельства не давали окончательно утвердиться в этой мысли.
На негнущихся ногах я вышел на своей станции. Желание оказаться в стенах отеля, населенного людьми, опуститься на мягкий диван на ресепшене, где всегда за стойкой стояли улыбчивые администраторы, было непреодолимым. Я ушел в эти грезы и даже забыл, мимо чего мне придется пройти перед тем, как увидеть двери отеля. От мысли о кладбище у меня перехватило дыхание, словно мимо, обдавая могильным холодом, промчался призрачных товарняк. Я взглянул на часы – было без пятнадцати двенадцать. Но ведь если я уснул, когда возвращался после тех неудавшихся посиделок с друзьями, то почему сейчас так поздно? Я шел из пивнушки, когда ночь только-только вступила в свои права, то есть где-то часов в семь-восемь. Я не мог прокататься в метро три с половиной часа, не уехав в депо. Всем моим гаданиям пришел конец, когда, поднявшись по лестнице на поверхность, я обнаружил интересную особенность конкретно этой станции метро: выход из нее вел прямо на центральную улицу старого викторианского кладбища.
X
Мне предстояло встретится лицом к лицу с моим страхом. Он сидит где-то настолько глубоко, что, когда что-либо его бередит, он приводит в дрожь все мое существо, которое буквально стоит на этом страхе, как на фундаменте. Все это время я бежал от этого страха, выбегая из одной двери в другую, но больше не осталось дверей, кроме одной – в другом конце кладбища. И я сразу понял, чтó, а точнее, кто меня ждет на этой дороге. Она, видимо, очень уж хочет повторной фотосессии, раз не поленилась перенести выход из метро на место своего последнего пристанища.
Ну, и как повелось в этот злополучный вечер, и здесь меня встретили с порога. Я благодарил Господа за то, что он избавил меня от этого карикатурного сюжета, по которому я должен был бы идти по кладбищу, томясь ожиданием кошмара и внимая той зловещей тишине, в которой притаился ужас, – тогда, я уверен, я сошел бы с ума и мое сердце разорвалось еще раньше, чем что-то бы произошло. Нет-нет, судьба отнеслась ко мне очень даже снисходительно, дав оправдаться сразу всем моим самым страшным опасениям. Она стояла посреди центральной дороги, в метрах двадцати от меня, возле указательного столба со стрелками. Она как с фотографии сошла, хотя почему это «как»? На вид ей было не больше тридцати. Похоронный саван легко колыхался на ночном ветру. Ее вьющиеся волосы, подвязанные черной лентой, невесомо покачивались, словно черная, не видевшая света трава на морском дне. Через ее фигуру смутно проглядывала брусчатка центральной дороги. Я двинулся в ее сторону, чувствуя почти непреодолимую слабость в ногах. А, наконец, подойдя, от какой-то отчаянной дерзости я посмотрел ей в глаза. К черту все: страх, предубеждения. Когда последний свет гаснет в пучине, становится как-то спокойнее. Когда завален выход назад, дорога вперед не кажется уже такой безумной. И сейчас последний искусственный свет за моей спиной рассеялся, когда выход из метро позади меня ушел под землю. Тьма обволокла все вокруг.
Я хотел уже было заговорить с ней, но с моих уст не сорвалось ни звука. Я не мог, словно бы это было глупо заученным действием, которое вдруг перестало получаться. И тогда заговорила она:
– Не бойся, я не причиню тебе вреда. Я не злой дух.
Почему я понимаю ее? На каком языке она говорит? Я не мог ответить ни на один из этих вопросов. Это была не речь, какой я привык ее слышать и воспринимать, а скорее поток настроений, облачающийся в слова лишь в моей голове, игра света и тени, как летним днем, когда солнце спрячется за облаком, подует прохладный бриз и тень падает на твою улыбку, погружая в задумчивость.
– Почему я тебя понимаю?
– Чтобы понимать друг друга, нам не нужен язык – тем более что мой уже давно истлел. Но когда языка больше нет, остается Слово. Бог даровал его нам, чтобы сплотить, но, сплотившись, мы возжелали вознестись до Него, и тогда Он наказал нас, наделив разными языками. С тех пор слова только разобщают нас, делая глухими друг к другу.
– Зачем меня привели сюда?
– Тебя никто не приводил – ты сам пришел. Ты никогда не задумывался, почему после смерти отца тебя так сильно тянуло именно сюда, в Прагу? Почему своим друзьям, когда все выбирали место для отдыха, ты посоветовал дождливую Прагу? Почему тебя посещает чувство, будто все пути пересекаются именно здесь?
– Откуда ты столько знаешь о моей жизни?
– Между всеми родственниками, живыми и мертвыми, установлена неосязаемая связь. Если живой человек может о ней только догадываться, когда его кожи касается легкий ветерок, пробирающий до мурашек, хотя все окна были закрыты, то для отошедшего в иной мир его родственника эта связь означает единственную возможность быть рядом.
– Мы – родственники?
– Я мама твоей прапрабабушки. Можешь считать это семейной встречей. – Она улыбнулась. – Это особенная ночь для тебя. Волей случая ты оказался на стыке двух миров и, перейдя рубеж, оказался в мире минувшего времени. Ничто не уходит бесследно. Эти места тысячелетиями, словно батареи, накапливали в себе энергию, которой в один момент стало настолько много, что, высвободившись, она сформировала эту реальность. Реальность древних безымянных богов, которым до сих пор поклоняются старейшие культы в отдаленных уголках Земли. Реальность, в которой картины минувших дней, их красоты и мерзости, радости и ужасы, смешавшись в диковинный коллаж, нашли свое воплощение. Что-то наподобие пыльного чердака, на котором по коробкам покоятся отслужившие свое предметы из твоей прошлой жизни. Только этот чердак хранит прошлую жизнь целого города. Большой такой чердак, надо сказать.
Сейчас мой смертельный страх показался мне абсолютно немыслимым и неуместным. На душе, невзирая на непроглядный мрак вокруг и кладбищенскую сырость, было светло и тепло.
– Мне немного непривычно общаться с человеком, который старше меня на…
– Сто сорок два года. Я родилась ранней весной одиннадцатого марта тысяча восемьсот пятьдесят девятого года.
– Ты выглядишь так молодо… Что… что с тобой стало?..
Ее нежное лицо помрачнело, а сама она вся потускнела, почти слившись с угрюмыми надгробьями за ней.
– Это случилось пятого апреля тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Мы с мужем жили за чертой города, в маленьком двухэтажном деревянном домике с видом на широкую и быструю Влтаву. Он работал в городе извозчиком, так что у нас возле дома была пристройка для коляски и лошадей. Жили без изыска, во многом себе отказывали, но жили, как мне тогда казалось, в любви, а при ней и за гроши в доме тепло, и очаг греет. Этого тепла хватало и на нашу пятилетнюю дочь, твою прапрабабушку, Женеву. Как вспомню ее глаза, ее очаровательные серые глазки…
По ее щеке скатилась одна хрустальная слезинка. Неутолимая печаль и горечь, протянутые через столетие.
– В них и было дело. Малышка родилась на свет с голубыми глазами, украшавшими ее с младенчества ясный и глубокий взгляд. Этим очень гордился Мартин, мой муж и ее отец, имевший тот же цвет глаз. Он открыто и рьяно превозносил эту особенность над всеми остальными, какими была наделена Женева, наша особенная и одаренная Женева. Он очень беспокоился о своем происхождении, считая себя, голубоглазого, человеком высокой породы и знатного происхождения.
Но с возрастом ее глаза стали понемногу блекнуть и к пяти годам были уже пепельно-серыми, с едва различимой бирюзовой каймой. Все знали, что у детей в раннем возрасте такое часто случается, поводов для волнения не было, но… я сразу поняла, что Мартину это не нравится. Я видела, как он вскипает, когда кто-то из людей обращал внимание на красоту глаз маленькой Женевы. Он все больше стал пропадать в городе, все реже бывал дома, а когда приходил, было уже за полночь. Он раздраженно отмахивался занятостью на работе, но от него сильно разило выпивкой. В этот год зима затянулась, апрель выдался холодным и дождливым. И вот, в один из таких холодных апрельских дней, уже глубокой ночью, Мартин пришел чуть более пьяным, чуть более разгоряченным, чем обычно.
Ее губы задрожали, а голос надломился от горечи. Ей стало невмочь говорить, но и я не мог вымолвить ни слова. Мы молчали, и это молчание казалось вечностью. А затем лицо ее приняло бесстрастное выражение, но увидел в нем чувство, изъеденное страданием до бесстрастия.
– Он выколол нашей дочери глаза, пока она спала. Она даже не сумела разглядеть лицо того, кто ослепил ее, лицо родного отца, перед тем, как навсегда погрузиться во мрак. Когда я вбежала в детскую, услышав ее истошный крик, весь пол уже был залит кровью. Увидев меня, он двинулся в мою сторону. Его руки блестели кровью нашей дочери, нашей бедной Женевы. Его ноздри раздувались, как у разъяренного быка, грудь неистово вздымалась, а глаза горели ненавистью. Он пытался говорить ласково и заискивающе: «Где мои глаза у нашей милой дочурки? Почему они сменились ЧУЖИМИ глазами? Сколько в тебе, паршивая ты потаскуха, побывало мужчин?!» Последнее, что я помню, были поводья, сдавливающие мою шею, скрип собственных зубов и вкус крови во рту.
Ее голос стал тише и каким-то… прозрачным, будто шелест листвы на веранде давно опустевшего дома.
– Он все продумал. В моем убийстве и увечьях Женевы обвинили нашего соседа-сапожника, у которого Мартин взял шило для своего гнусного дела. Он подставил этого добродушного старика, души не чаявшего в нашей Женеве, и обрек его на позор и неволю до конца жизни. Случай был не то чтобы вопиющий для того времени, так что стараниями Мартина, всячески намекавшего следствию на зависть нашего соседа, вдовца, не познавшего радость отцовства, дело быстро закрыли. Женеву отдали в детский дом, меня похоронили на деревенском кладбище поблизости. Через какое-то время Мартин собрал все свои вещи и уехал прочь из Европы в Новый Свет. Видимо, стены дома ему о чем-то напоминали. Всю жизнь он прожил в Сан-Франциско. Отучился, открыл свою адвокатскую контору, у которой не было отбоя от клиентов. Конечно, ведь Мартин лучше всех знал, как оставить на свободе человека, совершившего преступление. Он накопил денег на счастливую безоблачную старость. Умер глубоким стариком на своей вилле, на итальянском острове Капри. С ним случился апоплексический удар, когда он был с проституткой.
Дальнейший путь твоей прапрабабушки ты, я уверена, сам знаешь.
Выставки картин Женевы Новак, великой чешско-русской художницы двадцатого столетия, до сих пор собирают огромные очереди у мировых галерей. Я и сам старался посещать почти каждую выставку. Наша семья, конечно же, работает со многими искусствоведами над сохранением наследия нашей гениальной предшественницы. Будучи праправнуком, я не без гордости читал целые работы, посвященные феномену ее творчества. Моя прапрабабушка не ударилась в модный и востребованный тогда импрессионизм, потому что ей нечем было смотреть, чтобы перенимать. На холст он переносила образы из кромешной темноты, в которой она была пожизненно заключена. После пяти лет ее глаза больше не видели солнца, но весь свет, который она могла почувствовать своей душой, она воплощала на картинах, которые всегда были тронуты хрупким лучом детской надежды. Я всегда знал, что моя великая прапрабабушка была слепой, но даже не задумывался почему.
– Уже потом Женева позаботилась о том, чтобы мой прах перезахоронили. Хотела сделать менее бесславной хотя бы мою загробную жизнь. Так я тут и оказалась. Женева безмятежно умерла во сне в глубокой старости. Испуская последний дух, она так и не узнала, почему ее родной отец отправил ее в детский дом, и кто на самом деле лишил ее зрения.
Заря на небосклоне только занималась, прорезаясь через густую пелену облаков и наполняя ночной холодный мир первым и самым нежным светом. Мы стояли в тени размашистого клена, и через листья свет просачивался тоненькими струйками. В местах, куда они падали, образ духа в саване таял.
– Нам пора прощаться. Мы снова на стыке двух миров, и через несколько мгновений ты снова окажешься в своем, где все безудержно рвется вперед за ускользающим мигом настоящего, чтобы однажды, выбившись из сил, отстать и навсегда кануть в прошлое.
У меня было много вопросов, меня переполняли чувства, но и слова в этот миг потеряли всякий смысл.
Я подошел ближе и обнял ее. На одно мгновение я почувствовал легкое колыхание савана и тепло. Живое человеческое тепло. А затем все исчезло.
Синицы перелетали с ветки на ветку, прерывая тишину легким щелканьем. На печальные могильные плиты, обнявшиеся навечно с диким плющом, падал серый, еще не отпрявший ото сна свет. Я медленно пошел по центральной дороге в сторону выхода, но, подумав, развернулся. Подошел к одному из обточенных временем надгробий, чуть нагнулся и прочитал обвалившиеся, частично стертые буквы:
«Мария Новак
1859 – 1886»
XI
Под одним из мостов над Влтавой есть небольшой островок с усыпанными листвой дорожками и спусками к воде, возле которых кружат длинношеие лебеди и утки. Я пришел туда, когда солнце уже весело играло на воде и пышно переливалась позолотой на небосклоне, наполняя просыпающийся мир пастельными тонами. На лужайках хрустальными слезинками лежала роса. Воздух был остр и свеж; пахло рекой, прелой листвой и чем-то еще, отчего, будто планеты, сошедшиеся в ряд, встают перед глазами все первые впечатления жизни и тогда осколки детства, разбросанные в памяти, собираются в прекрасную мозаику.
Я спустился к воде. Белые, цвета утреннего снега, лебеди скользили по безмятежной глади, то подплывая, то отплывая от песчаного берега; между ними, словно ржавые буксиры – возле величавых парусников, – мельтешились утки. Одно дерево склонилось над водой, будто любуясь своим последним и самым ярким одеянием. С него, опаленные осенним пожаром, в воду падали листья.