Бывший диктатор возвращается в страну, чтобы умереть на родине, и поселяется в небольшом домике у старой женщины. Но никто ему здесь не рад.
Кто-то любит ловить восход, кто-то – закат. Закат – это мое. Я ведь сама на закате, и это багровое умирающее солнце дает мне столько удивительных, но несбыточных надежд на вечную жизнь! Ведь завтра оно возродится, но с другой стороны моего дома, где мне его никогда не увидеть – там живут жильцы, и право заходить туда я отняла у себя, когда потеряла сына. Никому не дано переступать черту чужой жизни, даже если там все хорошо. А теперь, после всего, я совсем перестала выходить из дома, и сейчас пишу эти строки при свете тоненькой свечки, поскольку очень часто стали отключать свет. И происходит это только в моем жилище – всю нашу улочку с крошечными домами по-прежнему греют теплым светом ряды фонарей, и окна соседей словно веселые разноцветные гирлянды отражаются в темных стеклах моих окон, за которыми всегда лишь тишина двух живущих здесь людей. Нас давно двое – месяцы, может, даже год. Та ночь уже не сияет ярким огнем в нашей стариковской памяти, да и кажется, что и вспоминать-то особо нечего. Чушь какая-то, ерунда, мелкое происшествие, недостойное описания. Но рука сама потянулась к ручке, которой я обычно заполняю бланки да квитанции, дающие жизням пожилых людей хоть какой-то смысл. Именно сейчас мне почему-то кажется, что то, что я хочу описать, имеет более великий смысл, чем эти важные бумажки. К тому же, почтальоны мне давно их не приносят, за десятки метров обходя мой дом. Для них, как и многих других, он – ад. Для нас же с ним, двух скромных и малоподвижных стариков, этот дом является неким клубом для жарких бессловесных дискуссий, когда говорят только наши взгляды, и бесконечно пьется чай, чашка за чашкой, чашка за чашкой.
Да, на той, солнечной стороне живут жильцы, для которых всегда готовы три уютных комнаты с широкими кроватями и белыми полупрозрачными шторами. В них нет телевизоров, да и зачем им там быть, когда можно наслаждаться роскошным палисадником за окнами, в которых я столько лет растила всякую зеленую поросль с извилистыми ветвями, рисующие по утрам на шторах в лучах восходящего солнца причудливые картины. А в редкие дожди широкие листья этих растений дарят моим жильцам неспешную музыку капель, похожую на игру волшебных тамбуринов, успокаивая всех нас, живущих здесь.
Жильцов уж нет, и не будет никогда, а того единственного, кто остался, мой язык не поворачивается назвать жильцом. Трудно признаться, но, кажется, на склоне лет я обзавелась второй половинкой, и это уже до конца, поскольку он близок, и бояться тут нечего. Вдвоем уходить всегда легче, и даже если он уйдет раньше меня, я буду знать, что он тут, рядом, в моем палисаднике, как он того желал – быть похороненным у старого папоротника под его окном. И, все-таки, я надеюсь умереть с ним в один день, как это бывает в любовных романах. И эту надежду разбудил во мне он – ведь до этого я многие годы жила в кроткой печали, когда думала, что все самое лучшее осталось в моей далекой молодости.
Пока я пишу, огонек свечи играет на рубиновых стенках бокала – возможно, именно это вино сейчас развязывает мой язык. Лай собак умолк, мой старик затих и уже не храпит, и я могу спокойно разложить перед вами необычайную мозаику того, что люди называют Большим Ночным Кошмаром, обвиняя, конечно, во всем его. Кошмар действительно имел место быть, но позволю себе заметить, что людская неблагодарность не знает границ, и именно она стала причиной случившегося. К тому же, все кошмары начинаются сперва в наших головах, и только от нас зависит, вырвутся ли они наружу.
Его привезли рано утром, машины совсем не было слышно, даже гравий перед моим домом не издал ни звука под ее колесами. Я поняла, что он здесь, только когда раздался звук захлопывающихся дверец машины. В ту же секунду она уехала, с громким ревом мотора, в котором мне послышалось облегчение. Снова наступила тишина, слишком длинная, тягучая тишина, и я вдруг засомневалась, что он действительно здесь. Этого мне точно не нужно было, ведь я так долго этого ждала! Мне пришлось покинуть кухню, где я готовила завтрак для дорогого гостя, и выйти туда, к утреннему солнцу, чего не делала очень давно до этого, и никогда не делаю теперь. Только один раз, и только ради него – я не хотела поверить, что они меня обманули. Ноги мои не так быстры, и прошло несколько минут, прежде чем я преодолела пару поворотов по коридору, вошла в прихожую и поднялась по узким ступенькам к входной двери. У двери я замерла, вдруг вспомнив, что забыла захватить солнцезащитные очки на такой случай. Но терять времени было нельзя, и я с силой толкнула дверь вперед.
Он сидел в самом конце песчаной дорожки, ведущей от двери дома к несуществующей теперь калитке – его все-таки занесли во двор, видимо, опасаясь людского гнева. У меня по его милости, как и у всех повсюду, нет ни калитки, ни забора, но от постороннего глаза дом хорошо защищают густые растения, о которых я говорила. Он сидел, опустив голову, в белой помятой шляпе, больше похожей на панаму, в бежевом костюме, в солнечном свете сверкали хромированные ободки колес его коляски и часы на его правом запястье. Только их ему и оставили из того богатства, что он имел – золотые часы его отца, которые знают даже в самом глубоком захолустье, ведь он с ними никогда не расстается. Солнце сегодня утром нестерпимо горячее, и, так быстро, как возможно при моем здоровье и возрасте, я поспешила к нему. Приблизившись, я опять замерла и не смела сказать ни слова около минуты – никогда еще в жизни я не видела его так близко. А он все сидел и ждал, поля шляпы закрывали его лицо, и мне была видна только его редкая седая бороденка. Там, на чужбине он оброс, костюм его был так же измят, как и шляпа, а потрепанные черные сандалии были надеты прямо на серые носки. Видимо, он совсем опустил руки, раз перестал следить за собой. Или те, кто призван был за ним ухаживать, брезговали прикоснуться к нему. Скорее всего, верно было последнее, поскольку и запах от него шел не самый приятный – его давно не мыли. Так и не сказав ничего, я обошла его и, взявшись за ручки коляски, покатила его к двери. Катить поначалу было нелегко, колеса пробуксовывали, натыкаясь на мелкие камни, но во мне словно возродились новые силы, и вторую половину дорожки я промчала его так, что песок на полметра взлетал вверх по бокам. Я очень долго его ждала. Наконец, мы остановились. У двери была единственная ступенька, в которую уперлась коляска, и, конечно же, мне было не под силу перевалить эту тяжесть даже через такое небольшое препятствие. Я снова молча стояла возле него, тяжело дыша и думая о том, как занести его в дом. Сделать надо было это быстро, ведь там внутри никто его не тронет, там он полностью будет под моим контролем. И тут я услышала знакомый хриплый голос из-под шляпы, прозвучавший очень тихо: «Она поможет. Попросите ее, пожалуйста». Она?! И я поняла, о ком он говорил. Я взглянула в ближайшее к двери окно, и там стояла она, Ольга. Хотя отражение солнца в стекле мешало разглядеть ее лицо, но очертания ее все еще привлекательного тела за шторами, в чем-то черном, были легко уловимы. Ольга, бывшая когда-то актрисой, тогда была моей единственной постоялицей до его появления, а теперь она неподвижно стояла там, в своей комнате, и смотрела на нас. Жила она у меня не так давно, и подружиться мы с ней не успели, но женщина она была тихая и приветливая. Я помахала ей рукой, призывая выйти на крыльцо. Через пару секунд ее фигура в окне исчезла, и вскоре мы, две немолодые дамы, с большими усилиями переваливали коляску с ценным для меня грузом через порог. У нас все получилось, я захлопнула дверь, и мы, обе с растрепанными волосами, сели на стулья у стены в прихожей, прямо напротив него. Сказав ту одну фразу перед дверью, он снова замолк, и сидел, по-прежнему закрыв лицо шляпой. Я чуть наклонилась вперед и спросила: «Вы голодны?». Он слегка качнул шляпой.
Он был очень голоден. Не помыв руки, и не снимая шляпы, он ловко орудовал вилкой и ножом, забрасывая в рот кусочки колбасы с жареной картошкой. Сегодня я решила порадовать жильцов нехитрой едой – такую раньше обычно готовили студенты в своих общежитиях на скорую руку, очень жирно, чтобы до вечера чувство голода не подступало. Все знают, что он тоже очень давно был бедным студентом, и я надеялась, эта картошка с колбасой растопит его сердце, и он раскроется. Мне нужно многое узнать от него. Мы с Ольгой сидели по обе стороны стола, он же сидел во главе, шляпа смешно дергалась над его лбом, когда он тщательно и громко жевал. Совсем поседел. Мне показалось, что даже его глаза поседели, а ведь когда-то огненная смоль его зрачков прожигала любого, на кого он посмотрит, насквозь. Я наблюдала за ним и даже немного сожалела его такому быстрому и некрасивому увяданию – но что есть, то есть. И Ольге, и мне кусок в горло не шел. Несмотря на его убогий вид, память о его былом всесилии не отпускала нас, и мы с ней чувствовали себя неловко. Но без страха. Страх ушел – медленно, день за днем, месяц за месяцем, каждый, кто живет в этой бедной стране, потихоньку расставался с остатками страха, все больше понимая, что наш Секретарь уже не вернется. Пока страх совсем не исчез. А теперь он, слабый, грязный, дурно пахнущий, сидел перед нами, двумя старыми женщинами, и жевал своими зубными протезами вредную, полную холестерина пищу. И, судя по румянцам на его щеках, он был очень доволен этим. Собрав остатки на тарелке кусочком хлеба, он отправил его в рот, и, продолжая жевать, откинулся на спинку своей инвалидной коляски. Часто моргая, он посмотрел сквозь нас и спросил: «Где моя комната?». Я привстала, но он остановил меня жестом руки, и я застыла так в полусогнутом положении – он еще не разучился приказывать. «Скажите где, я сам доеду. Спасибо», – тон его голоса стал вдруг очень мягок, удивив нас с Ольгой. Мы с ней переглянулись. «Выедете налево, и по коридору последняя дверь на южной стороне», – сказала я и снова села. Он поехал, мастерски крутя руками ободки колес. Как только он выехал, мы с Ольгой принялись есть почти остывшую картошку. «Он странный», – проговорила она спустя минуту. «Да», – ответила я еще спустя минуту. И она тут же спросила, не переставая есть: «Вы его отравите? Или газ в комнату пустите?». От неожиданности вопроса я просто пожала плечами. «Оставьте его мне, – тихо проговорила она. – Я должна это сделать». Она смотрела на меня в упор, а я по-прежнему не знала, что ответить.
Почему он захотел вернуться? Что за блажь? Что творится в его седой голове? Как только он объявил о возвращении несколько месяцев назад, меня не отпускали эти мучавшие не только меня вопросы. Сейчас-то я знаю, но тогда ни у кого даже догадок не было. Только в отличие от других я не возмущалась, не выходила на манифестации, не писала петиции против – я хотела, чтобы он вернулся. Но я совсем не верила в искренность его желания умереть на родине. И никто не верил – ведь он так боялся смерти, и казнил за любой намек причинить ему даже не боль, а просто неудобства. Но постепенно все утихло, люди смирились, да и дел своих у всех теперь полно – свобода нелегкое бремя. О нем забыли, и вот теперь он у меня, а радость от свершившегося мне трудно было скрыть. Как и Ольге, что меня несколько огорчило.
«Что же такого он ей сделал?» – спрашивала я себя, натирая очередную тарелку до блеска. Что-то очень серьезное. Серьезнее, чем у меня – это вряд ли возможно, но было что-то, изменившее ее жизнь бесповоротно и к худшему. Стоило только взглянуть в ее навсегда застывшие глаза, словно у мертвеца, и становилось жутко от той черноты, которая накопилась в ее душе. Впрочем, со всеми нашими жизнями произошло то же самое. И тут раздался звонок в дверь – я совсем забыла, что в тот день должны были заезжать еще постояльцы, молодая пара, заказавшая комнату очень давно. Кажется, это было тогда же, когда мне сказали о моем главном госте.
Я открыла дверь, теперь уже надев солнцезащитные очки. Солнце все еще светило, и очень ярко, а на пороге стояли двое разноцветно одетых, совсем юных существ, сверкающих лучезарными улыбками. Девушка обладала роскошными рыжими кудрями, а шея парня была усыпана изящными татуировками. Почти как у моего сына. Они начали щебетать о прощении за опоздание, но я сразу их остановила – такие молодые люди не должны извиняться перед какой-то старухой. С собой из багажа у них был только старинный коричневый саквояж, не вязавшийся с их обликом. Провожая их в комнату, я узнала, что они, несмотря на столь малый возраст, новоиспеченные муж и жена, и собираются провести здесь первые дни медового месяца, наслаждаясь каждым мгновением новой жизни. Как я радовалась тогда их счастью! Они сияли и благоухали, и так, прощебетав весь путь по коридору, вошли в свою комнату. А, закрыв дверь, они тут же замолкли. Из довольно неприличного любопытства я постояла и послушала, но за тонкой дверью не раздавалось ни звука, словно они там мгновенно впали в спячку. Странные ребята – подумала я тогда. Как позже оказалось, к несчастью, я была права.
Что же так тянет всех в наш городок? Точнее, тянуло – сейчас уже с уверенностью об этом можно сказать, как о прошлом. Дело в пруде, у которого мы находимся – ведь он так сказочно красив! С пологими зелеными холмами по берегам, с нависшими над ним ивами, с огромными столетними дубами, ставшими широким частоколом вокруг, и всегда прохладным ветром, этот черный пруд выглядит истинным раем, и манил сюда знатоков достопримечательностей со всей страны. Теперь с этим покончено, конечно же, надолго, и нескоро можно будет вернуть былые тучные времена, когда приезжающие приносили основательный доход нашему населению. Это случится только тогда, когда я и тот, кто со мной, уйдем в мир иной. И этот миг совсем близок.
К ужину я приготовила цесарку – кухонные хлопоты остались единственным счастьем для меня, потому я изобретаю всяческие невообразимые блюда на радость гостям. К сожалению, в тот вечер я истратила последнее вино на цесарку, именно в нем она приобретает божественный вкус, и пришлось позвонить моему хромому соседу, который приторговывал нелегально напитками. Был он весьма говорлив, но добр. Он принес целую коробку чилийского красного вина, лицо его было потным, видно, что он сильно торопился. И почему-то он был в элегантном костюме и галстуке, несмотря на жару. Как только я начала расплачиваться с ним, он вдруг спросил: «Цесарку готовите? Замечательный запах!». И стало понятно, что без него за столом не обойтись. Человеком он казался безобидным, и я пригласила его в дом, предупредив о том, какой необычный гость находится в доме. «Знаю!», – отмахнулся он и без робости прошел, прихрамывая, в дом мимо меня.
Не было в этом мире ни одной живой души, кто бы любил Секретаря, и поэтому я заблаговременно убрала все острые предметы из кухни, которая, как вы поняли, одновременно служила столовой. Оставила только те почти безобидные ножики при блюдах, чтобы разрезать кусочки еды, и один большой нож для самой цесарки, за которым я следила острым оком.
Цесарка получилась отменной, похвалюсь я вам. Мы, шестеро милых людей, сидели при свечах за кругом стола, и только вилки и ножи стучали о тарелки. Все скромно молчали, будто такие ужины были обычным делом. От моего важного гостя уже не пахло так сильно, возможно, запах цесарки перебивал, любо он сам каким-то образом сумел помыться. Все были одеты по-вечернему, празднично, даже Ольга сменила свое вечное черное платье на почти такое же, но ярко-красное. Я же с утра итак носила достаточно торжественное платье в предвкушении этого ужина, только сняла фартук. Конечно, хотелось бы остаться за этим столом с ним наедине, но не все бывает идеально. А дорогой гость был все в том же давно не чищенном бежевом костюме и белой шляпе на голове, полы которой создавали зловещие тени от свеч в половину его лица.
В растерзанном тельце цесарки, водруженной посреди стола, торчал тот самый нож, о котором я совершенно забыла. Я протянула руку, чтобы вытащить его и спрятать в шкафу, но сосед умоляюще воскликнул: «Хозяюшка, прошу у вас еще добавки! Удивительно вкусно!». Его тарелка была еще наполовину полна, но просьбу надо было исполнить по традициям гостеприимства, которые я безукоризненно соблюдаю. Однако, сосед любезным голосом сообщил, что он сам отрежет кусочек, чтобы не утруждать меня, срезал себе боковину цесарки, а нож положил рядом со своей тарелкой. Тогда мне надо было уже начать волноваться, но улыбка соседа была настолько добродушной и искренней, что я успокоилась. Он просто хочет есть – подумала я.
Еще минут пять продолжалось молчание, прерываемое звоном посуды, пока мальчик из семейной пары не бросил фразу, казалось, не имевшую к происходящему отношение: «Жизнь коротка». В очень скором времени уместность этой фразы подтвердилась, но все, кроме знатного гостя, посмотрели на него с удивлением. Сосед, однако, вскоре возразил, что жизнь бесконечна, если учитывать жизнь за пределами жизни. Внезапно засмеялась Ольга, сказав о том, что большей глупости она не слышала. Сразу завязался спор, в меру вежливый, без оскорблений. На каждый твердый аргумент находился другой, не менее убедительный. Спор был более философским, чем бытейским, но я заметила, что все крепко сжимали в руках столовые ножи, хотя их концы закруглены, а вместо лезвия зубцы, и вряд ли нанесешь ими большой вред. Только руки соседа были пусты, ведь рядом с ним лежал большой нож от цесарки.
«Вы все хотите меня убить?», – словно гром раздался голос Секретаря. Из-под мятой шляпы было видно лишь сверканье его глаз. Все замолкли. «Я ведь никому ничего плохого не сделал?!» – произнес он затем с недоумением чистого ребенка. И услышал в ответ безудержный хохот со всех сторон стола, даже я слегка улыбнулась. Хохот закончился не менее внезапно, чем начался, и наступила нестерпимая тишина, такая, что был слышен только треск свечей.
Долго это не продлилось – у каждого накопилось столько горечи и ненависти, что на голову дорогого гостя посыпалось несметное количество обвинений в страшных преступлениях. Все кричали, перебивая друг друга, проливая слезы, размахивая ножами, огни свечей ходили ходуном, чуть ли не задуваемые океаном страстей вокруг. Я смотрела на них со страхом от того, что они могут задеть моего желанного гостя, и я не исполню задуманное. А я должна была, я обещала себе это очень давно, когда он еще был всемогущ. Прогремело несколько первых громыханий предстоящей ночной грозы, и все замерли на миг. И в этой паузе Секретарь, не поднимая головы, тихо отчеканил: «Теперь слушайте меня». Гости непроизвольно сели и посмотрели на него теми же взглядами, как все мы смотрели на него во времена его безграничной власти. Секретарь неторопливо продолжил: «Каждый из вас будет жалеть, если вместо вас меня убьет кто-то другой. И тогда вы или ваши близкие, друзья, любимые не будете отомщены. Это несправедливо. Это более несправедливо, чем все те преступления, в которых вы меня обвиняете. Да, я искалечил твое тело. Да, я уничтожил вашего отца – вы же не муж и жена, а сестра и брат?». Мы дружно посмотрели на юную пару, щеки которых покраснели. Юноша крикнул: «Это неважно! Из-за тебя наше детство прошло в тяготах и нищете!». Секретарь продолжил: «А тебя я изнасиловал, это правда». Ольга дернулась к нему с ножом, но сосед придержал ее рукой, и она снова села, рыдая. Я ошарашенно наблюдала за той холодностью, с которой перед лицом смерти говорил мой самый важный постоялец. Он же снова начал отпечатывать с расстановкой слова в наших ушах: «Вы все достойны меня убить. Но сделать это придется кому-то одному, к несчастью для всех остальных. Поэтому я предлагаю простое решение. Киньте жребий». «Что?», – воскликнули все хором, привстав, включая меня. «Вас четверо, – невозмутимо продолжал Секретарь. – Точнее трое – брат и сестра сойдут за одного. По этой причине монета не подходит. Возьмите три спички, одну сломайте, кто вытащит короткую, тот меня и убьет. Это единственное решение, и другого не дано». А мой гость тем временем откатился на коляске от стола, подъехал к буфету и вытащил из ящика коробок спичек – откуда он только мог знать, что спички были именно там? Он снова подъехал к столу и положил коробок на стол. Все мы неотрывно, завороженно смотрели на спичечный коробок, пока сосед не взял его. Он вытащил три спички, кончик одной откусил зубами, выплюнул его и протянул эти спички мне. «Зачем?» – удивилась я. «Вы здесь не участвуете, поэтому будем тянуть спички из вашей руки, – с улыбкой ответил сосед. – Поможете?». Я кивнула и взяла спички, хотя имела ко всему происходящему самое непосредственное отношение и должна была быть среди тянущих жребий. Я спрятала спички в кулак так, чтобы головки торчали ровно. Не делала этого со полузабытых времен детских игр, но теперь другие игры, смертельные, и, к моему стыду, вдруг возникло ощущение какого-то азарта. Сосед сразу же потянул спичку, она оказалась обычной. Он со злостью запустил спичкой в Секретаря, тот даже не шелохнулся. Затем пришел черед брата и сестры. Мальчик тоже вытянул нормальную спичку, и все повернули голову к Ольге. Она усмехнулась, а глаза ее, наконец, оживились, загоревшись огнем злобы. Она взяла большой нож со стола. «Дайте мне! – взмолился сосед. – Женщина не должна убивать!». Я видела, как мой главный постоялец медленно отъезжал от стола. Не намерен ли он сбежать? – мелькнуло у меня тогда в голове. «Я сам это сделаю!», – закричал юный брат и вытащил саквояж из-под стула. Там у него оказался обрез, в который он судорожно принялся засовывать патроны. А дальнейшее, что и назвали Большим Ночным Кошмаром, я помню очень неотчетливо. Они начали вырывать друг у друга орудия убийства, раздался выстрел, кто-то упал, а я в пороховом дыму подбежала к Секретарю и стала выкатывать его из кухни. Один из ножей пролетел прямо над головой, но мы успели докатиться до чулана в конце коридора. Коляска не вмещалась внутрь чулана, и тогда я стащила моего дорогого постояльца с кресла и запихала его в чулан. Сама же села рядом, закрыв дверь. Я дрожала от страха. Раздался еще выстрел, шум и крики усилились. Неожиданно ладонь Секретаря оказалась на моих волосах, он гладил меня, приговаривая: «Все будет хорошо. Все будет хорошо». Через пару минут все затихло, но я уже этого не слышала – я заснула на плече у гостя, чувствуя спасительное тепло его тела.
Мой старик снова захрапел. Впрочем, храпит он негромко, потому не мешает моим размышлениям. На тумбочке поблескивают его знаменитые золотые часы. Заиграли те самые тамбурины капель на листьях папоротника за дальней стеной – даже здесь их слышно. Пошел ночной дождь, как тогда. В ту ночь на кухне были обнаружены четыре окровавленных трупа – они друг друга перерезали и перестреляли, а у девочки, той, которая сестра, не было полголовы от выстрела в упор. Их трупы обнаружены, а вот мой сын – нет. Старик во сне повернулся от меня к стене. Что ж, мне так легче рассказывать. Двадцать лет назад мой сын с друзьями пошел на какую-то ненужную демонстрацию, из-а сущей ерунды, его там схватили, и больше я его не видела. Несколько лет я его искала, но потом устала, хоть и стыдно это признать. Сейчас ему было бы тридцать семь. Нет, я до сих пор верю, что он вернется, но разум давно мне сказал, что сына больше нет, и никогда его не вернуть. Возможно, старик знает, где он, но не признается ни за что. Да и ладно. Жизнь коротка. Сейчас допью остатки вина, задую свечу и лягу рядом с моим некогда дорогим гостем, а теперь просто моим стариком. Сколько нам осталось? Дни? Месяцы? Одно я знаю точно – солнца мне больше не увидеть – нам осталось только угасать, не в силах изменить всего того, что мы совершили.