ILLUSTRATED BY JON KLASSEN

BALZER + BRAY

An Imprint of Harper Collins Publishers

Text copyright © Sara Pennypacker, 2021

Artwork copyright © Jon Klassen, 2021

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency.

© Калошина Н., Канищева Е., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

Он бежал всегда. Уже почти год как его бегу не мешала проволочная сетка загородки, а мышцы всё ещё помнили её стальной холодок.

Но этим утром он бежал не как всегда. Этим утром лис бежал, потому что под упругой лесной подстилкой, под клочьями снега в глубокой сосновой тени, под каймой льдинок в каждой луже он чуял весну. Новая жизнь взбегала по веткам, по коре, по извилистым ходам внутри земли – и как ещё мог он откликнуться на этот бег жизни? Только бежать.

Внезапно он встал. Кролики.

Игла теперь всё время была голодна.

Прижимая нос к земле, Пакс отыскал нору, покинутую совсем недавно. В норе лежали два мёртвых крольчонка, один окоченел много дней назад, из второго жизнь ушла только этой ночью.

Опять мёртвые детёныши, третий раз за три дня. Сперва была мышиная норка и в ней – трупики целого выводка полёвок. Но, когда Пакс, выбрав самое свежее тельце, принёс его домой, Игла брезгливо сморщила морду и отвернулась.

Потом ему встретилось бурундучье гнездо, но от мёртвого бурундучонка Игла тоже отказалась. Так что этих крольчат Пакс даже не стал трогать. И, вдруг сильно устав, свернул прямо к Заброшенной Ферме. Они перебрались туда вместе с Иглой и Мелким после того, как Мелкий потерял ногу.

Игла не встречала его, но Пакс знал, что она рядом. По её следу он добежал до старого сарая. Пока его не было, под крыльцом появилась нора – новое логово. Вокруг входа была разбросана свежая земля вперемешку с песком. Пакс пополз внутрь, на запах.

Игла свернулась клубком в самой глубине, ярко-рыжая её шубка была в песке. Она сонно приоткрыла один глаз и, едва взглянув, опять опустила голову на лапы.

Пакс не понял. Утренний воздух уже прогрелся, грозой не пахло. Зато внутри логова запах был странный: такой знакомый, будто его собственный, но не его. И не Иглы – хотя идёт от неё…

Он ткнулся носом в её шею: понюхай воздух. Новое?

Да, новое. Мы.

Пакс опять не понял.

Игла перекатилась на спину и выпятила круглый живот. Щенки. Скоро. Потом опять свернулась на чистом песке. Пакс лёг и сторожил её дыхание, пока она не уснула.

Пятясь, он выполз из норы, издал короткий тяв.

А потом побежал. На этот раз лис бежал потому, что если бы не бежал, то взорвался бы.

Сидя на корточках, Питер провёл рукой по корявой половице: подлый горбик тянулся из конца в конец. Вола сказала: доски и так ровные, можно сразу шкурить; но он хотел, чтобы полы, когда она их увидит, были идеальными, а не «и так ровными».

Он ещё закрутил винт, так чтобы лезвие почти не выступало над подошвой и стружка была тонкая, как бумага. Можно, конечно, снимать и побольше древесины за один раз, но, когда проходишь слой за слоем, по чуть-чуть, поверхность получается гораздо чище.

Из всех работ, которым Питер научился, пока строил эту хижину, больше всего ему нравилось строгать. Рубанок – это не какая-нибудь отвёртка; это настоящий инструмент, в него надо вкладывать всю силу своего тела. Инструмент для мужчины, не для мальчика.

Питер поставил рубанок на конец доски и, налегая всем весом и упираясь правой рукой в рожок, левой повёл нож вперёд – вдоль волокон столетней жёлтой сосны, прежде хранившейся в соседском сарае. Из-под лезвия поползла ровная стружка, пахну́ло свежей древесиной. Хорошо, что дерево всегда как будто готово начать жить сначала, и хорошо, что…

Внезапно рубанок ткнулся в сучок. Ладонь соскочила с рожка и проехала по доске.

Питер с размаху сел. Чёрт, содрал кожу в кровь. Когда уже он научится? В дереве бывают гадские сучки, которых не видно, они прячутся под поверхностью, но они есть – он что, не знал? Держа руку перед собой и глядя, как кровь стекает по запястью, он вдруг вспомнил слышанную где-то фразу: по́том и кровью. Эта хижина залита уже вёдрами его пота. Ну и вот, один маленький кровавый росчерк тоже не повредит. Питер притиснул ладонь с содранной кожей к половице, и алая кровь язычком пламени начала расползаться по древесным волокнам. Пятно было похоже на лисий хвост.

Он отдёрнул руку, будто обжёгшись о воспоминание. В прошлом году, возвращаясь к тому месту, где он бросил Пакса – где он вынужден был бросить Пакса, своего ручного лиса, – он нарочно ножом порезал себе ногу и кровью нарисовал на ней лиса в прыжке. Получилась клятва на крови: я вернусь за тобой.

Питер прижал рану к груди. Какая предательская штука, память. На поверхности ничего не видно, всё внутри, но стоит зазеваться – и она вонзится остриём прямо тебе в сердце.

Он уже научился защищаться от этого острия, придумал один способ. Каждый раз, совершая вот эту самую ошибку – позволяя себе вспоминать Пакса, – он себя за это наказывает. И он начнёт прямо сейчас, не откладывая.

Питер закрыл глаза. Представил день, когда он нашёл на обочине мёртвую лису. Мысленно проделал всё, что делал тогда, шаг за шагом: поднял её, окоченелую, перепачканную в грязи, и пошёл искать, где похоронить; на краю леса под старой каменной стенкой заметил песчаную россыпь, носком ботинка стал ковырять песок – рыть ямку.

Как и всегда на этом месте, в груди уже всё сжалось, но он заставил себя вспоминать дальше. Вот дыра в песке, это вход в лисью нору. Стало больно дышать, но он продолжил вспоминать: в норе три остывших те́льца и одно пока ещё тёплое.

Он протягивает руку и достаёт крохотное живое существо – дрожащего лисёнка. Когда он сунул его за пазуху, маленький лис заполнил собой пустоту в груди, о которой Питер даже не подозревал. И дальше начинается само наказание: сейчас он будет вспоминать не то, что он тогда сделал, а что должен был сделать.

«Ещё чуть-чуть, и он умер бы вместе с остальными, – сказал тогда отец. – Надо было просто помочь ему умереть безболезненно. Вот это было бы правильно».

«Поздно, – яростно крикнул Питер, прижимая лисёнка к себе. – Он остаётся у меня!»

Отец буркнул что-то сердитое. Но Питеру показалось, что в его глазах – может быть, впервые – мелькнуло уважение.

Теперь-то он знает, что отец был прав. Просто прекратить страдания, избавить Пакса от той боли, которую он, Питер, причинит им обоим пять лет спустя, – вот что он должен был сделать.

И он довёл своё наказание до конца. Не стал наклоняться, забирать лисёнка. Вместо этого он мысленно шагнул к стене, расшатал верхний тяжёлый большой камень и скинул его на песок – туда, где вход в нору. И ушёл не оглядываясь.

Так и надо. Уходи. Не оглядывайся.

И не было бы всей этой боли.

Питер повторил всё то же самое ещё дважды. Он где-то читал, что только с третьего раза мозг способен перепрограммироваться.

И наказание работало. Он уже думал о Паксе гораздо реже. А не видел бы постоянно этого енота у Волы на веранде – мог бы, наверное, и по нескольку дней не вспоминать, что когда-то и у него был питомец.

Питер поднялся с пола и убрал рубанок. Кровь из раны уже не текла, но строгать он какое-то время не будет. Иначе получится лазейка для воспоминаний, она ему сейчас совсем не нужна.

Он откинул кусок брезента, прикрывавшего корыто в углу. В корыте была смесь из глины, золы и сухого мха. Питер плеснул воды и перемешал всё до тестообразного состояния. Потом лопаткой отложил часть теста в ведро, шагнул к северной стене и начал заделывать щели между брёвнами.

Работая, он время от времени позволял себе любоваться своей хижиной. Он решил, что будет её строить, ещё в сентябре – когда пришёл домой после первого школьного дня, разложил книги на кухонном столе и понял: нет, так не получится. Для одной Волы этот дом идеален, но для двух человек он явно мал. Они поговорили и сошлись на том, что ему тоже нужно место для себя, нужно личное пространство, и тогда Вола помогла ему спроектировать этот небольшой бревенчатый домик на одну комнату, где можно будет спать и делать уроки. Футов десять на двенадцать – встанут только кровать, комод, стол и стул. А больше ничего и не надо: чем проще, тем лучше.

Он сам валил эти деревья, сам отпиливал брёвна нужной длины и делал в них вырезы для крепления. Стропила, балки – всё рубил сам, обшивал крышу дранкой, смолил – тоже сам. А на прошлой неделе он отыскал на свалке три старых окна и дверь – денег, которые дед отправлял ему каждый месяц, как раз хватило, чтобы их выкупить. Завтра после школы он начнёт их врезать.

Соседи только помогали ему поднимать брёвна, когда он собирал стены, зато всё остальное он делал в одиночку. Вола, конечно, подсказывала, что за чем, но не вмешивалась, даже пальцем не пошевелила. Таков был уговор: он хотел построить всё своими руками, от начала до конца, – и она уважала его решение. Вот это в ней нравилось Питеру.

И тут же, не успел он о ней подумать, Вола появилась на дорожке. Она неловко одёргивала юбку – похоже, ещё не привыкла, что в библиотечные дни ей приходится одеваться по-человечески.

Она шагнула на шлакоблок, который он уложил перед дверью специально для неё – вообще-то она прекрасно управлялась со своим протезом, но с высокими ступеньками всё же не очень ладила, – и постучала в бревенчатую стену. И это тоже Питеру нравилось: она уважает его пространство.

Он быстро раскинул брезент, прикрыв незаконченный пол, и махнул ей рукой: можно.

– Как прошло?

Вола улыбнулась.

– Эта пигалица, Уильямс, чуть не доконала меня своими вопросами. Зато с марионетками у неё отлично получается: она их чувствует. Биа шлёт тебе привет. Говорит, заказала для тебя ту новую книгу о деревьях. Надо же, я-то была уверена, что на свете не осталось ни одной книжки о деревьях, которую бы ты не прочёл. А ещё знаешь что? Видела на доске объявлений: отдают щенков в хорошие руки. Помесь лабрадора и спаниеля. И я подумала…

У Питера перехватило дыхание. Он отвернулся.

– Нет. – Пакс, опять обожгло воспоминание. Он взялся за лопатку. – Мне надо работать.

– …я подумала, когда ты переберёшься сюда, может, компания тебе и не помешает.

– Нет! – Питер сам удивился резкости своего тона.

Вола не настаивала.

– Ладно, значит, пока рановато. Я понимаю.

Питер сомневался, что она понимает. Да он и сам себя не понимал. Знал только одно: стоит представить, что у него опять может появиться питомец, – сразу становится трудно дышать.

Вола примирительно улыбнулась.

Питер кивнул и шлёпнул лопатку глиняного теста между двумя брёвнами. Теперь ему хотелось только, чтобы она ушла. Потому что он должен наказать себя за это воспоминание – немедленно, пока оно не успело пустить корни. Он с силой вмазывал глину в щель.

Улыбка Волы погасла.

– Я вчера тебе говорила: не запечатывай щели наглухо, не надо.

Питер прикусил щёку и набросил на стену ещё лопатку смеси.

– Это от холода.

– Так ты перекроешь себе воздух и свет.

Остриём лопатки он запихивал замазку глубже в щель.

– Люди гибнут без света и воздуха, мальчик, – сказала Вола уже тише.

– Я знаю, – не оборачиваясь, ответил он. – От холода они тоже гибнут.

Пакс кружил по ферме.

На прошлой неделе было уже тепло, но сегодня ночью опять подморозило – воздух почти искрился. Полная луна тянула лиса к себе. Однако притяжение Иглы было сильнее.

Когда в сумерках она шла в своё логово под крыльцом, её живот покачивался. Пакс слышал, как она вертелась в глубине, пытаясь устроиться, потом рыла, потом опять вертелась. Когда она задышала часто-часто, будто от натуги, он хотел сунуться в нору, но она зарычала. Сюда нельзя. Будь близко.

Поэтому он ходил и ходил кругами – охранял сарай и круглую лужайку перед крыльцом, которая уже щетинилась свежей зеленью. За несколько часов к его территории не приближался ни один нарушитель. Только сейчас впервые долетели подозрительные звуки, но он их сразу узнал.

Это была странная неловкая припрыжка Мелкого – брата Иглы, который, потеряв прошлой весной заднюю ногу, научился передвигаться на трёх. Причём сделался отличным охотником – видимо, зрение и слух стали острее, возмещая утраченную быстроту. Вот и теперь он выкатился из кустов с жирной перепёлкой в зубах, которую уложил на песок перед сараем.

Из-под крыльца донеслось непонятное шорканье.

Уши Мелкого встали торчком, он тут же нырнул в нору – Пакс не успел его предупредить. Послышалось сердитое шипение, и в следующую секунду Мелкий, поскуливая, уже вылетел назад. Он отполз в сторону и залёг на безопасном расстоянии, между корнями старого дуба.

Пакс потрусил к дубу вслед за Мелким и опустился рядом. Мелкий обвил нос хвостом и закрыл глаза, но Пакс бдел, не отводил взгляда от тёмного отверстия под крыльцом. Он не собирался туда соваться, пока Игла сама не позовёт, – ему уже приходилось испытывать на своей шкуре остроту её зубов, – однако сегодня ночью им владело неодолимое желание её защищать.

Когда небо на востоке начало светлеть, приплыл запах крови.

Пакс взвился, подлетел к крыльцу.

В утреннем прохладном воздухе висело горячее влажное облачко. В облачке была кровь, но она была не от раны и не от смерти. Эта кровь была от жизни – пульсирующей, новой. Пакс не мог больше ждать.

И он ринулся внутрь.

Игла вылизывала три тёмных гладких тельца, которые извивались и жались друг к дружке. Когда глаза привыкли, Пакс начал различать тонкие ножки, тянувшиеся из мехового клубка. Крохотные розовые лапки сжимались и разжимались, крохотные розовые носики тыкались во все стороны, крохотные розовые ушки трепетали от звуков новой жизни.

Игла мурлыкала. Наши. Хорошо.

Пакс лёг и обвился вокруг своей семьи. Три крохотных сердечка бились о его сердце. Хорошо. Наши.

– Я решил.

– Чего ты там решил? – буркнул дед, недовольно отрываясь от телевизора.

– Я забираю пепел.

Дед стрельнул глазами в сторону полки за железной печью. На полке стояла картонная коробка.

И четыре фотокарточки в рамках, они были на этой полке всегда, сколько Питер себя помнил. На первой – деду восемнадцать, он в военной форме, при полной экипировке, гордо стоит на крыльце дома, рядом прабабушка с прадедушкой, которых Питер никогда не видел. Вторая – свадебная: дед женится на бабушке, её Питер видел когда-то, но не запомнил. На третьей счастливые молодые родители склонились над младенцем, это отец Питера. И на последней – сам Питер: малыш с оттопыренными ушами и в костюмчике, по бокам мама и папа, дед чуть в стороне. Питеру всегда казалось, что эти четыре карточки стоят тут специально для того, чтобы он пытался вообразить невообразимое: в жизни его деда когда-то была семья.

Дед прищурился – видимо, взвешивал, у кого больше прав на коробку с прахом. Кому должно отойти то, что осталось от человека? Отцу погибшего? Или сыну? Питер распрямил плечи.

Дед развернулся к нему, откинулся в своём потёртом кресле, скрестив ноги в ботинках. Отключил звук – теперь ведущий телешоу нелепо размахивал руками в тишине.

– Ну и? Что ты собрался с ним делать?

– Высыпать на мамину могилу. Они должны быть рядом.

Питер смотрел деду прямо в глаза. Обычно он этого избегал – потому что невольно сжимался, видя в дедовых глазах своё отражение.

Но сейчас он выдержал и даже постарался добавить взгляду твёрдости – ради мамы. В последнее время он чувствовал себя странно виноватым перед ней: как будто она чего-то хочет от него, а он никак не поймёт, чего именно. Да, наверное, этого она и хочет: чтобы он привёз ей этот пепел.

Дед скривил губы, словно собираясь спорить. Потом покосился на подлокотник своего кресла, ногтем большого пальца отскрёб от обивки какую-то присохшую корочку. И Питер понял, что победил.

– Ладно, стало быть, так, – произнёс дед. – Когда едешь?

– Как только школа закончится. В этом году всех распускают пораньше, чтобы школьники, кто хочет, могли тоже записаться в Воины…

– Угу, слыхал я про этих уборщиков-чистильщиков. Воины Воды! Курам на смех. Будет всякий сброд шнырять по окрестностям, строить из себя солдат.

Питер так не думал. Они с Волой оба считали, что ровно это сейчас и нужно: направить всё, что есть у армии – систему подготовки, технику, людей, – на ликвидацию последствий войны. И школьников привлечь – тоже хорошая идея: пусть Юные Воины помогают взрослым очищать воду. Но он закусил губу. Сейчас главное – забрать эту коробку.

Тяжко вздохнув, дед поднялся и подошёл к полке. Но вместо того, чтобы взять коробку с прахом, он вытащил из-под неё коричневый конверт.

– Вот, пришло. Тянули-тянули резину, разродились наконец.

Питер разглядел на конверте армейскую эмблему.

– А. Так они установили… – он запнулся, сглотнул, – обстоятельства?

– Установили, установили… Хочешь знать?

Питер уже собирался кивнуть, но что-то в дедовом лице его остановило. Отец не пал смертью храбрых в бою, это они уж поняли. Иначе не было бы этих шести долгих месяцев загадочного молчания. Попал под миномётный обстрел противника, находясь в сотне миль от своей базы, – вот всё, что им тогда сообщили. Но из-за того, что окончательного заключения до сих пор не было, казалось даже, что всё это не совсем по-настоящему. И хорошо, думал Питер, пусть бы так и оставалось.

– Нет. Не хочу.

– Да? А не помешало бы. Зарубил бы себе на носу, что отец твой погиб по глупости. – Дед подошёл и со злостью сунул конверт прямо Питеру в лицо. – На, смотри. Авось хоть тебя это чему-нибудь научит.

Питер оттолкнул конверт.

– Мой отец погиб на войне. Всё.

Он уже сказал это всем в школе. Он уже даже привык это говорить. На войне люди гибли всегда. А подробности никому не нужны.

– Дело твоё, не хочешь – не читай. Но я тебе скажу кое-что, а ты мотай на ус: не заводи себе всяких там дружков-корешков!

– Я и не собираюсь.

– И не иди ни у кого на поводу, понял?

– Понял. – Питер шагнул к полке и взял коробку. Она была тяжелее, чем он думал, но всё равно лёгкая. Слишком лёгкая, чтобы вместить всё, что осталось от взрослого человека. Он сунул коробку под мышку и, прижимая её к себе, направился к двери.

– Мне пора обратно к Воле. Скоро стемнеет.

– Обожди.

Питер замер. Может, дед тоже хочет поехать – чтобы они вместе развеяли прах? Питер не против. С тех пор как он живёт у Волы, дед при каждой встрече смотрит на него так, будто вот-вот сплюнет. Может, в поездке у них получилось бы что-то исправить, узнать друг друга лучше. Если дед скажет, что поедет с ним, – хорошо, пускай.

Но дед сказал другое. Он подошёл и сунул что-то Питеру в рюкзак.

– И это забери.

Конверт, не глядя понял Питер. Ладно, можно потом его выбросить, неважно. Он нажал дверную ручку. Но дед ещё не договорил.

– Так что вот. Не поддавайся ни на чьи уловки. Будь всегда начеку.

– Да. – Питер толкнул дверь, и его обожгло морозным воздухом. – Я всегда начеку.

Пакс вспрыгнул на большой валун у тропинки перед сараем и разжал пасть. Добытая мышь упала на камень. После ночной охоты лис устал, солнце пригревало, но отдыхать сейчас было некогда.

Его семья выбралась на утреннюю прогулку.

В тёплые дни Игла начала выносить щенков на песчаный пятачок перед норой. Конечно, это совсем рядом, полпрыжка – и в укрытии. Но Пакс знал, как неслышно пикируют ястребы и как внезапно выскакивают койоты. А отсюда, с этого своего наблюдательного поста, он заметит любую опасность – хоть с поля, хоть с неба.

Этим утром все запахи, витающие в весеннем воздухе, были дружеские и рассказывали о том, как потихоньку, мало-помалу возвращается на Заброшенную Ферму жизнь: жимолость ползёт на крышу сарая, клевер пробивается из-под земли, тесня тропинку с обеих сторон, ласточки и бурундуки гнездятся в амбаре.

Старая ферма оказалась хорошим домом. Широкая Долина, из которой они сюда перебрались, тоже была хороша. Но в долину пришли люди, больные войной, принесли огонь и разрушение. Эта Заброшенная Ферма и другие заброшенные фермы кругом – лучше: здесь нет людей. Совсем.

Пакс следил за детёнышами. Двигались они очень странно: натыкались друг на дружку, могли вдруг повалиться набок, а могли ни с того ни с сего подпрыгнуть на месте; но его к ним тянуло.

Он уже научился различать даже на расстоянии, кто из них кто.

Самый крупный, самец, переваливается, как медвежонок. Он храбро обходит дозором всю игровую площадку по кругу, потом так же храбро возвращается к матери.

Самый маленький, тоже самец, – осторожный и пугливый. От любого звука или промелька тени бросается под крыльцо.

А третья, самка, – сто́ит матери вынести её из логова, тут же убредает с песочной площадки на лужайку с молодой травой. Пушинка пушинкой, а идёт решительно – хвост кверху, уши нацелены вперёд.

Сейчас Пакс проследил, как она выбралась из-под братьев, приникших к сосцам Иглы. Поморгала на солнце, понюхала воздух во всех направлениях, словно выбирая, за каким запахом идти, и двинулась по тропинке.

Игла поднялась, ухватила дочь за шкирку и вернула на песочную площадку. Опять легла. И тут же – два серых комочка снова присосались к материнскому брюху, а третий, точнее третья, побрела обратно на тропинку.

Игла встала, откатив сыновей, и забрала дочь.

И в третий раз Пакс наблюдал за тем, как маленькая бродяжка выкарабкалась из меховой кучи и направилась по тропинке прочь от крыльца. На этот раз Игла не стала вставать. Она глянула на Пакса, и он понял.

Он спрыгнул со своего валуна, растянулся вдоль тропы и уже держал лапу наготове, чтобы подгрести к себе беглянку, когда она будет проходить мимо.

Два или три раза она останавливалась, изучала всё, что попадалось на пути – попались червяк, жёлудь и чьё-то оброненное пёрышко, – но спустя секунду поднимала нос от земли и неровными шажками продвигалась дальше по тропинке.

Дойдя до места, где поджидал Пакс, она остановилась, вскинула голову и мгновение смотрела на отца. Затем вскарабкалась по его передней лапе и нырнула в белый меховой воротник на груди.

Пакс перекатился на спину, чтобы она не упала, и тогда она опрокинулась прямо туда, где у него сердце, – словно отыскать это место было целью всей её жизни, – разметав четыре лапки и хвост во все стороны. И тут же уснула.

Пакс не двигался.

Такая серая пушинка на его груди, почти невесомая, но он лежал под ней распластанный, прижатый к земле, как будто его придавило тем большим валуном.

Он сделает для неё всё – всё, что ей будет нужно.

Увидев в окно, что Вола вышла из сарая и свернула на дорожку к хижине, Питер ещё раз оглядел пол. Сосновые доски, натёртые воском и трижды отполированные, сверкали.

Он распахнул дверь. Вечернее солнце ровным прямоугольником полилось на половицы, они зажглись густым медовым светом. От гордости Питеру стало тепло в груди.

Вола поднялась на шлакоблочную ступеньку и остановилась, держась рукой за косяк.

– Ну, наконец-то мне дозволено… – Когда она окинула взглядом завершённый пол, её глаза расширились. – О!

Вот и всё, что она сказала. Но это было такое «О!», которое дорогого стоит.

– Уже высохло. – Питер отступил в сторону. – Входи.

Она встала посреди хижины и начала медленно поворачиваться, рассматривая его работу. Как он и надеялся.

Потом опустилась на колени – что, даже с хорошим протезом, было ей трудновато, – поводила пальцами по стыкам и кивнула.

– Да. Ученик превзошёл учителя.

– То есть?..

– То есть ты всё-всё выверил, подрезал, подогнал торцы. Я бы, скорее всего, не заморачивалась, уложила бы доски да и готово… это просто пол. Но ты подбирал рисунок, я же вижу! И заглубил все гвозди, и заделал отверстия. Круто.

Питер отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Но, видимо, он отворачивался недостаточно быстро.

– Нет уж, такой работой можно и нужно гордиться. – Вола тоже улыбалась. – Это заслуженная гордость! У тебя будет отличный дом.

Улыбка Питера поблёкла.

– Это не мой дом.

Прежде чем ответить, Вола поднялась с пола, будто ей понадобилось стать выше.

– Этот дом – твой. Ты его построил. Ты думаешь, почему я доверила тебе всё полностью, ни разу даже не вмешалась?

Питер пожал плечами.

– Мне же надо всему учиться. И я сам просил, чтобы ты не помогала.

– Верно. Но ещё я хотела, чтобы ты узнал свой дом. Узнал его руками, спиной, сердцем. И теперь ты в нём, а он – в тебе.

– Нет… или неважно. Сейчас, пока я живу у тебя, я могу тут спать и заниматься, но этот дом не мой. Здесь твоя земля. И всё на ней тоже твоё.

– Ах да, земля. Я всё равно хотела с тобой об этом поговорить. Можно и сейчас, почему нет?

Она дошла до временной полки с инструментами, которую он подвесил к дальней стене, прислонилась к ней спиной.

– Питер, в твоей жизни было уже столько потерь. – Вола проговорила эти слова так, будто долго их репетировала. – Мне сейчас оформляют документы – дарственную на твоё имя на половину моего имущества. Я хочу, чтобы ты знал: где бы ты ни был, чем бы ни занимался, буду я жива или нет, это – твоё.

Питер сжался. Однажды зимой они с друзьями пошли играть на речку, катались там по льду, и его вынесло на самую середину, где лёд был тонкий. И дальше сразу тот ужасный миг: кругом вдруг чёрная ледяная вода и он запоздало понимает, что она вот-вот над ним сомкнётся. И точно так же сейчас: миг – и он уже охвачен паникой и страхом.

– Только имей в виду: тебе достанется та половина, которая ближе к дороге и к цивилизации. – Она с деланым огорчением покачала головой. – Не очень-то я изменилась за год, да?

– Не хочу ничего этого.

– Я думаю о будущем, Питер. Тебе скоро четырнадцать. Когда-нибудь ты уедешь. Наверное, поступишь в университет. Может, потом и не вернёшься сюда, но если вернёшься… – Вола обвела комнату рукой. – Сейчас это просто маленькая хижинка. Но к ней можно пристроить кухню, спальню – вот тут, будет с видом на персиковые деревья. И кстати: мне самой, как ты знаешь, не нужно электричество и не нужна никакая хитрая сантехника, но ты-то можешь всем этим пользоваться, я не собираюсь тебе запрещать.

– Я не хочу.

Она хмыкнула.

– Ну и пожалуйста, живи без электричества. Пока, во всяком случае. А там видно будет.

Питер отвернулся от неё.

– Нет. Я вообще ничего этого не хочу. И этого дома тоже.

Он услышал, как Вола сделала шаг в его сторону.

– В этой стране каждый второй отдал бы правую руку за то, что у нас с тобой есть, – сказала она. – Ведь мало где теперь чистая вода бьёт прямо из-под земли. И вряд ли в скором времени что-то изменится.

– Мне всё равно.

– Послушай. Твои родители рады были бы знать, что у тебя есть дом, где ты всегда будешь в безопасности. Дом, который ты любишь.

Страх нарастал. У этого страха не было имени, но он катился, набирал силу.

– Я ничего здесь не люблю.

– Но это неправда, – тихо сказала Вола. – Я видела тебя в лесу, в саду. Ты любишь эту землю. Я видела, как…

– Нет!

– …как ты работаешь с деревом. И как ты строил эту хижину. Я не слепая. Это была любовь.

– Нет. Нет! Я не люблю. Ни землю, ни лес, ни… – Он в отчаянии огляделся, и из каждого угла на него предательски смотрело всё то, что он делал собственными руками, от начала до конца, скользя по этому тонкому льду. Он схватил топорик и метнул в пол. Лезвие вонзилось в мерцающую идеально подогнанную половицу, из-под него отскочила щепка. – Ни всё вот это вот!

– Что случилось, ребёнок? Я что-то не так сказала? – Вола протянула к нему руки, но его безымянный страх вдруг обрёл имя.

Питер отшатнулся.

– Ты мне не мать!

Вола отдёрнула руки и обхватила себя за плечи.

– Я это знаю. Знаю. Я только хотела…

– Мне вообще никто не нужен, – сказал Питер, пытаясь смягчить резкость своих слов. Но удар уже был нанесён.

Вола смотрела на него так, будто жалела его, а не себя. Видеть это было невыносимо, поэтому Питер отвернулся.

Вот так. Уходи, не оглядывайся.

Он слышал, как она вздохнула. Как выдернула топорик из раздробленной доски. И как потом положила его на полку – наверняка строго параллельно остальным инструментам, он тоже научился от неё класть всегда так. Слышал, как она дошла до порога, ступила на шлакоблок, закрыла за собой дверь.

И ни разу не оглянулся.

Но, когда звуки перестали доноситься, он подбежал к окну.

Вола удалялась по дорожке, она уходила от него, и спина у неё была очень прямая.

Питер согнулся пополам. Боль в груди была такая, что, кажется, он мог бы сейчас умереть.

Возвращаясь домой, Пакс петлял и иногда замедлял шаг – вдыхал запахи и звуки тёплой весенней ночи. Но на подходе к Заброшенной Ферме желание поскорее увидеть щенков стало нестерпимым, и последний участок леса под светлеющим небом он проскакал резвой рысью.

Когда впереди показалась крыша сарая, Пакс остановился. Вчера Игла расширила логово для подрастающего потомства, и сейчас свежий песок искрился на траве, как иней. В полях кругом всё было мирно, тихо. Но Пакс всё же прижался к земле и стал осматриваться.

Во время прогулок малыши теперь осмеливались отходить чуточку дальше от норы. А вечером Игла хочет отвести их к водохранилищу, им пора учиться лакать. Пакс тоже пойдёт: нужны оба родителя, чтобы на первой семейной вылазке щенки не расползлись кто куда.

Тут Пакс уловил какое-то движение перед крыльцом. Шерсть у него на загривке встала дыбом, но потом он увидел: нет, это не крадущийся охотник – всего лишь невесомый меховой шарик катится, мелко подскакивая, в сторону лужайки. Кто-то из детёнышей выбрался из логова.

А Игла не заметила, иначе бы пресекла.

Кто-то! Ясно кто – крохотная лиска. Она единственная из троих могла ослушаться матери.

Ещё секунду Пакс наблюдал. Она прижала нос к земле и, следуя за запахом, направилась к задней части сарая. Оттуда она медленно, по шажочку, двинулась к разлапистому дереву ирги, потом свернула в разросшийся малинник, в самую его гущу.

Ровно этот же путь проделал Пакс несколько часов назад, отправляясь на охоту. Дочь шла по его следу.

Он позвал её.

Малышка мяукнула в ответ, закружилась на месте. И начала продвигаться к нему радостными кособокими прыжочками.

Пакс поспешил ей навстречу. Он накажет её за непослушание, потом отнесёт обратно в логово. Но, когда он уже подбегал к лужайке, откуда-то сверху неслышно скользнули мускулистые крылья. Растопыренные когти проре́зали утренний полумрак над крохотным щенком.

Пакс прыгнул. Он вцепился в густо оперённую голень, когда рогатая сова уже взлетала с серым комочком в когтях.

Сова клюнула Пакса в нос, но лис не разжал клыков.

Мощные крылья били, волокли его по земле. Пакс, изогнувшись, подкинул задние лапы, с силой проскрёб когтями совиное брюхо, но хищник крепко держал добычу.

Тогда Пакс вгрызся глубже, полая кость под его зубами хрустнула. Он ещё сильнее сцепил челюсти, резко дёрнул вбок. Сова вскрикнула и раскрыла когти.

Серый комочек выпал, сова, хлопая крыльями, улетела.

Пакс подскочил, со всех сторон осмотрел дочь. Кроме двойных проколов от когтей на плечах – никаких повреждений, но её трясло.

Он зализал её раны, обвился вокруг неё, позволил втиснуться в свой белый густой воротник, но она дрожала от страха, а её сердечко часто-часто колотилось.

Сердце Пакса тоже билось часто и сильно, только его страх был другой.

Не забывай: смотреть надо во все стороны, наверх тоже. Опасность сверху бывает беззвучной.

Но советы – недостаточно надёжная защита для неё. А надёжной защиты нет и никогда не будет.

– Так мы тренируемся или нет?

Питер виновато вскочил.

– Да, прости. – Ну вот, опять. У Волы он никогда не скучает по телевизору, но, оказываясь у Бена в гостиной, всякий раз будто отключается. Сидит с разинутым ртом и таращится в экран, пока Бен не хлопнет его по плечу и не напомнит, зачем они вообще-то здесь.

Он взял свою перчатку и поспешил на улицу, за Беном.

А пятилетняя Астрид, Бенова сестра, – за ними. Как всегда. Эхо – так Питер её про себя называл. Не только потому, что она постоянно повторяла всё, что делал или говорил её брат, и вообще была ужасно на него похожа – те же соломенные волосы, и веснушки, и решительный вид. Но ещё она была какая-то немножко рассеянная: будто она на самом деле не тут, а неизвестно где. И будто ей вся вот эта жизнь без разницы – кроме, конечно, Бена, которого она обожала.

Бен усадил её на ступеньку крыльца и положил рядом кулёк с семечками подсолнечника.

– Посторожи. И сиди тут, вниз не спускайся. Мы будем очень сильно бросать, поняла?

– Очень сильно бросать, поняла, – отозвалась она.

Питер стянул с себя свитер. Неделю назад весна наконец-то взялась за дело, и теперь погода установилась уже вполне бейсбольная. Подъездная дорожка была каменистая – то что надо, как раз для отработки низких мячей. Они посылали друг другу мячи над самой землёй – и чаще всего ловили, даже жутко кручёные. Питеру нравилось играть с человеком, который, как и он сам, влюблён в бейсбол и умеет следить за мячом так же сосредоточенно. Иногда, если какой-нибудь особенно сложный мяч взять всё же не удавалось, они начинали друг друга подкалывать: «Бен-с – и готово!» или «Ай, чуток недопитерил!» – и это тоже было классно: за год все их шуточки стали привычной частью игры.

Но потом один зверски закрученный мяч отскочил вбок и, отрикошетив от угла дома, улетел в кусты. Бен побежал за мячом и, возвращаясь, крикнул:

– Вествиль офигеет летом от такой игры, скажи?

Питер снял перчатку-ловушку и сделал вид, будто подтягивает на ней шнуровку.

– Я не играю этим летом.

– В смысле?.. Я не понял.

Питер подобрал свой мяч и вложил в перчатку. Всё равно после того, что он сейчас скажет, тренировки уже не будет. Но вчера вечером он решил окончательно.

– У Воинов Воды новый набор. Я записываюсь.

Бен рассмеялся.

– Да ладно, у нас тут всё нормально с водой! Воины к нам не приедут. Давай надевай перчатку, играем дальше! – Он побежал обратно на свою позицию.

– Нет. Послушай. Я знаю, что они сюда не приедут. Я сам к ним еду. В эту субботу.

Бен обернулся. Встал, уперев кулак в бок.

– В субботу. И куда?

– Туда, где я жил раньше.

Он понял это вчера вечером, когда узнал, что Воины Воды собираются работать в окрестностях его города. Зачем ему Волин дом, если у него есть свой? Он запишется, пройдёт вместе с Воинами сколько-то вниз по реке, а потом свернёт – там до его дома будет уже рукой подать.

– Миль сто отсюда?

– Триста.

– И Вола тебя отпускает?

Питер пожал плечами.

– Отпустит. Скажу ей вечером.

Бен отвернулся и принялся набрасывать мяч на крышу гаража.

Питер понимал. Бейсбол, с его подачами и приёмами, – это был их общий язык, на нём они запросто могли договориться о следующем броске, могли вообще говорить о чём угодно, даже о самых трудных вещах, – при этом не произнося ни слова и не отрывая глаз от мяча. Сейчас Бен говорил ему: Угу. Теперь мне надо побыть наедине с тем, что я услышал.

Внезапно Питер понял, что он так не хочет. Бен был с ним рядом с самого первого дня, с той минуты, когда Питер, весь напряжённый, вошёл в школу, новичок среди чужих. Одинокий новичок среди чужих – этим летом он расстался с Паксом.

– Ты тоже можешь поехать, – не раздумывая, сказал он. – Будем спать с тобой в одной палатке. Говорят, они там учат работать на экскаваторе и много чему ещё. Грести на каноэ, брать пробы воды…

– Я не могу.

– Да с чего ты взял, что не можешь? Тебе же уже есть двенадцать. Надо только разрешение от родителей, и…

– Нет. Я сам не могу. – Бен кивнул на крыльцо, где его сестра вытряхивала семечки из кулька себе на голову. – Из-за её операции, – договорил он одними губами.

Астрид спрыгнула со ступеньки и подбежала к ним, будто поняла, что о ней говорят. Бен отбросил мяч, притянул к себе сестрёнку и начал вытаскивать семечки из её волос.

Питер отступил на шаг.

– А-а… Думаешь, она может…

– Нет. – Бен сильнее прижал сестру к себе. – Всё у неё будет отлично. Просто без меня она там может забояться.

– Я там могу забояться, – повторила Астрид. Но она улыбалась – Питер это видел. А боялся сам Бен, а не она.

И тут Питера поразила одна мысль, от которой он даже вздрогнул. Он – свободен! Да, он потерял всех, кого любил в жизни, – маму, отца, своего лиса. Но теперь, когда он потерял всех и всё, больше ему уже нечего терять.

А ему всего тринадцать. А жизнь уже не причинит ему боль.

Питеру захотелось предостеречь друга.

– Ты поосторожнее, – сказал он.

Бен поднял голову.

– В смысле?..

Питер заметил, как Бен придерживает волосы Астрид у корней, чтобы ей было не больно, когда он вытягивает семечки. Да, пожалуй, Бену уже поздно осторожничать.

Зато ему – не поздно.

– Ты прав, нету смысла. – Он опустил ниже козырёк бейсболки и побежал к своему велосипеду. – Пока! – крикнул он, вскакивая в седло и ускоряясь на подъездной дорожке.

– Эй, – позвал Бен. – Подожди! Может, я и смогу поехать, если успею вовремя вернуться…

– Да ладно. Мне и без компании нормально.

Вот так. Уходи, не оглядывайся.

На обратном пути он жал на педали и думал о том, что чуть не пересёк сегодня опасную черту. Вот уж друг ему совершенно не нужен в этой поездке. Или даже так: друг ему совершенно не нужен, точка.

На столе лежала газета с картой на развороте.

– Воины Воды сейчас стоят здесь, – говорила Вола. – Это водохранилище. От твоего бывшего дома – миль пятьдесят вверх по реке.

Питер кивал, но молчал. Хотя он и сказал Бену, что Вола отпустит, хотя он сам наговорил ей вчера обидных слов, он удивился, когда, выслушав его, она не стала спорить. И весь день была сдержанна и заботлива. Единственное, что она сказала: «Это далеко. Но я понимаю».

Сейчас она вела пальцем вдоль маршрута на карте.

– Они будут идти вниз по течению. Скоро закончат свою работу на водохранилище – думаю, где-то через неделю – и двинутся дальше на юг.

Её палец остановился там, где река разливалась широко, – у бывшей верёвочной фабрики. Это было то место, где прошлой весной Питер снова нашёл Пакса. Брошенного им Пакса. И там же отпустил его навсегда. И там же отец помогал устанавливать взрывчатку, от которой взлетела на воздух и погибла река, а тому маленькому лису оторвало заднюю ногу. Место, где он в последний раз видел своего отца. И своего Пакса.

Ему будет нелегко там находиться, но зато целый месяц он будет сам себе хозяин. А потом вернётся в свой старый дом. И там наконец он почувствует себя в безопасности и во всём разберётся. И отнесёт отцовский пепел на могилу – сделает то, чего мама от него ждёт.

– Вся эта территория сейчас заражена, – говорила Вола. – Но ты ведь сумеешь соорудить солнечный дистиллятор. И знаешь, когда в воду надо капать йод…

Ещё бы он не знал: безопасность водопользования – теперь обязательный предмет во всех школах страны. Да и сами Воины Воды прекрасно во всём этом разбираются. Но он понимал, что Вола говорит всё это для собственного спокойствия, и не прерывал.

– Даже в самой глухой глухомани – не думай, что воду можно пить просто так. Загрязнители могли попасть в водоносный слой. Если ты видишь пруд и вода в нём кристально чистая – это тоже предупреждающий знак.

– Знаю. Она чистая, потому что в ней нет никакой живности.

– Вот именно. Пишут, что в этом году ни один из видов, живущих на всей этой территории, – она обвела карту рукой, – не вывел потомства. Из-за отравленной воды детёныши просто не выживают.

Питер опять позволил себе представить Пакса – значит, сегодня вечером он должен будет трижды пройти своё наказание. Ладно, он привык. Теперь это уже не так больно, как было в начале.

– Может, Пакс и живёт там до сих пор. Но он не детёныш. Ему сейчас шесть лет.

– Мальчик, я беспокоюсь не за твоего лиса. А за тебя. Детёныши всех видов – это значит, и человеческие тоже. Вот что надо помнить.

– Я помню. Я буду осторожен. – Он встал и сложил газету.

– Да, и ещё. Здесь, если тебе что-то надо, ты это получишь, можешь на это рассчитывать. Там – неизвестно. Наполняй свою чашу всегда, когда возможно.

Когда луна поднялась высоко, Пакс с Иглой повели щенков к водохранилищу.

Шли долго. Два маленьких лиса упорно останавливались и изучали всё новое, что встречалось, а встречалось им много чего: интересно пахнущий кожаный ботинок; хрусткие стручки молочая – если их разодрать, из них выплывают лёгкие звёздочки; скунсова капуста, у которой вкус ещё противнее запаха; и везде, везде их ждали поразительные открытия.

Тот, что помельче, полез за жуком в заросли кошачьего шиповника. Пока Пакс с Иглой выпутывали его из клубка лиан и колючек, тот, что покрупнее, углядел ковылявшего мимо скунса и покатился за ним – Пакс, заметив, взвился в прыжке, еле успел выхватить глупыша из опасной зоны.

Одна только дочь не доставляла родителям никаких хлопот. Она не отлучалась от Пакса, а если отлучалась, то лишь затем, чтобы понюхать или попробовать то, что он сам ей велел понюхать или попробовать. Быстро справившись с заданием, она ныряла обратно под колыхание белого воротника на его груди и так и шла меж его передних лап, отчего он то и дело оступался и их продвижение вперёд ещё сильнее замедлялось. А всякий раз, когда он пытался носом вытолкнуть её из-под себя – иди рядом, – она испуганно вскидывала на него мордочку и тут же сама начинала оступаться.

Мир всегда полон – он полон удовольствий и опасностей. Пакс понимал, что они с Иглой должны научить своих щенков всему, что им понадобится в жизни. Да, смотри на меня, соглашался он с дочерью. Но смотри и кругом.

Он показал ей бледно-зелёную бабочку размером с лискину голову – бабочка трепетала крылышками на белой и тонкой, как бумага, берёзовой коре. Показал низинку, где столько ежевики, что когда лиска придёт сюда летом полакомиться, то выпачкает всю шубку. И старый сад, где она, может быть, захочет подремать на солнышке тёплой осенью, а кругом яблоки будут падать в траву. Смотри, всюду щедрость и изобилие.

Наконец они дошли до ограды водохранилища. Здесь Пакс подобрался, насторожился. Сетчатый забор напоминал проволочные стенки его бывшей загородки, но дело было не в этом. Сейчас его больше беспокоило само водохранилище.

Его громадность озадачивала: вдоль него можно было бежать и бежать и видеть одну только воду. И Пакс никогда прежде не встречал водоёма, у которого не было бы того берега. А по этому берегу тянулись бы то непонятные длинные строения, то стена – вода гулко шлёпала о бетон, будто сердилась.

Но самое странное, что здесь ничем не пахло. За год, проведённый на свободе, Пакс узнал, что вода всегда пахнет жизнью, которую она обтекает. Водостоки пахнут небом и листвой, которая в них напа́дала. Реки – мхом и серебристой форелью. Родники – корнями. Но эта вода не обтекала никакую жизнь: ни медленную рыбу в глубине, ни суетливого краба на мелководье, ни сидящего в иле моллюска. Только стебли мёртвого прибрежного тростника.

Пакс подождал Иглу с сыновьями, потом они все по очереди пробрались под проволочной сеткой – с того края, где угол был немного отогнут. И начали спускаться к воде.

Игла вдруг тревожно зарычала. Пакс лёг, прижался к земле и велел остальным сделать то же.

Он крался и смотрел, пока не увидел.

Вдалеке, между бетонной стеной и длинным строением, на берегу светились какие-то огни. Ждите. Я проверю.

Маленькая лиска заскулила, когда он уходил, но он снова приказал ей ждать и молчать, и она свернулась колечком рядом с матерью.

Пакс двинулся по дуге, держась с подветренной стороны. Скоро до него доплыл запах древесного дыма и донеслись человеческие голоса.

В отличие от Иглы, Пакс не боялся людей. Он жил с мальчиком, он любил этого мальчика, он хорошо знал, как живут люди, – раньше их привычки были и его привычками. Он подполз ближе и стал наблюдать сквозь кусты.

Люди сидели у костра. Среди них были женщины и даже дети, но все они были одеты как больные войной – Пакс помнил эту одежду по прошлому году. Подъехал большой грузовик, его Пакс тоже узнал: он был глухо-оливкового цвета и вонял маслом и палёным металлом.

Тихо выбравшись из кустов, Пакс вернулся туда, где его ждала семья.

Пришли люди, больные войной. Больше ничего объяснять не понадобилось, остальное Пакс и его подруга знали и так: там, где появляются больные войной, земля может без предупреждения взлететь на воздух, а воздух – расколоться и посыпаться с неба. Лисы могут потерять ногу. Лисы могут потерять жизнь.

Теперь им опасно оставаться на Заброшенной Ферме.

Игла обернулась взглянуть на щенков. Мы должны увести их отсюда.

Пакс тоже это понимал. Игла не может оставить детей – значит, искать новый дом для всех них пойдёт он. Но не сегодня. Сегодня мы учим их лакать.

Выбрав безопасное место, где спуск был пологий, а вода тихая, Игла и Пакс съехали по гравию и показали, как надо лакать языком.

Щенки поскакали вниз, к родителям. Они по очереди потрогали лапками воду и испугались её неожиданной текучести. Потом осмелели, стали запрыгивать в неё и выпрыгивать обратно, толкаться, плескаться у кромки.

Игла с Паксом отошли в сторону и наблюдали. Игла насторожённо поглядывала на дальнюю часть берега, где были люди. Пакс смотрел на щенков.

Они уже заметно изменились. Их серые шубки с каждым днём рыжели, на кончиках хвостов и на щеках появлялись новые белые пятнышки. Ноги потемнели и удлинились. Да и сил у малышей явно прибавилось – играя, они легко друг дружку опрокидывали.

Наконец щенки успокоились и стали учиться лакать.

После долгого пути их мучила жажда, они радовались, что у них получается, – и лакали, и лакали, и лакали.

– Он не приедет.

– Приедет, – ответила Вола, спокойно раскатывая тесто для печенья.

– Ни разу ещё не приезжал.

– Значит, сегодня будет первый раз. Его единственный внук завтра уезжает на целый месяц. Порежь мне вон ту морковку! И давай-ка накрывай на стол. На троих.

Питер переложил морковь на разделочную доску.

– С чего ты так уверена, что он примет твоё приглашение?

Вола присыпала раскатанное тесто мукой.

– А я его и не приглашала! Просто проинформировала, что ужин в шесть тридцать.

Ещё хуже, подумал Питер, а вслух сказал:

– Он не любит, когда ему указывают, что делать.

Вола пожала плечами и принялась вырезать стаканом кружочки.

– Ну, может, он и сердится, что ты решил жить здесь, а не у него. Но всё равно, ты же его единственный внук, его семья – так? А завтра ты уезжаешь. Значит, он приедет.

Питер тоже на это надеялся – иначе получится, что она зря хлопотала целый день. В печи запекалась утка, начинённая орехами и зелёным луком. Вчера Вола выкопала в огороде последнюю картошку и собрала первый горошек. С утра пораньше она погнала Питера к ручью – за кресс-салатом, а когда он вернулся, она уже сажала в печь пирог с персиками.

Сейчас пирог отдыхал на подоконнике. Его благоухание дразнило Питера весь день: даже когда он наверху, на крыше своей хижины, прибивал последние дранки, персиковый аромат плыл над дорожкой, струился – и чуть ли не манил его тонкими пальцами, как рисуют в мультиках.

Интересно, подумал он, а Вола помнит, что, когда он пришёл к ней год назад, голодный и со сломанной ногой, она накормила его персиками? Он умял тогда целую банку. А вечером в тот же день она ему рассказала, как в детстве выбиралась тайком ночью в сад, укладывала горку персиков себе на живот и ела их при луне.

Прошлым летом, когда созрели персики, он тоже в полночь выскользнул в сад. Луны не было, зато горели светлячки, видимо-невидимо, и он ел и ел спелые персики и был уже весь липкий от сока.

В ту ночь, впервые после расставания с Паксом, он дал волю слезам – всё равно их не видно, когда ночь и всё лицо в соке. В дом он вернулся на цыпочках. Вола не спала. Кажется, она поняла, что он плакал. Но ни о чём не спросила.

Теперь этот персиковый аромат его убивал: слишком много говорил он о доме, который Питер собирался покинуть. И о хозяйке дома, которую он обидел за то, что она предложила ему остаться навсегда. И он отвернулся от пирога.

– Не приедет, – сказал он снова. – Придётся самим ехать к нему завтра утром, чтобы он подписал разрешение.

– Приедет. – Вола задвинула противень в печь и плотно закрыла дверцу, будто обозначила: всё, конец дискуссии.

И она оказалась права. Спустя всего пятнадцать минут Питер услышал, как к дому подкатил старенький дедов шевроле и, чихнув и скрипнув, встал рядом с Волиным грузовичком. Питер подскочил к окну – убедиться. Потом окинул взглядом комнату.

В камине горел огонь, все масляные лампы тоже горели, отчего полировка мебели будто светилась золотом. Пол свеженатёрт воском, стол вычищен до блеска и уставлен Волиным праздничным фарфором, в жёлтом кувшине на каминной полке – целая охапка нарциссов. За окном в сумерках голубеют холмы.

Он открыл дверь и, стоя на пороге, наблюдал, как дед картинно распрямляет спину, будто сидел за рулём скрючившись. А потом начинает озираться. Питер с невольной гордостью представил, каково видеть всё это впервые. Вот бело-розовое цветение сада, вот зелёные аккуратные грядки на фоне красноватой земли. И дальше, за крепким сараем, – его собственная новая хижина.

Пока дед шёл по каменной дорожке к дому, Питер разглядел, что волосы у него аккуратно зачёсаны назад, а лицо розовое и гладкое – значит, заезжал после работы домой, чтобы принять душ и побриться.

– Ты приехал, – сказал Питер, хотя говорить это было глупо. – Я рад.

– Ненадолго, мне засиживаться недосуг, – проворчал дед. – Некоторые, знаешь ли, по утрам привыкли вставать на работу.

Он остановился на гранитной плите-ступеньке и заглянул в дверь с таким же удивлением, с каким смотрел и сам Питер, стоя перед этим порогом впервые год назад, – как будто ожидал, что внутри всё окажется в точности как снаружи, грубовато и примитивно.

– Входите-входите! – крикнула Вола из кухни. – Вы голодны, надеюсь?

Вот в этом Питер не сомневался. Войдя после работы домой, дед всегда в первую же минуту вскрывал пакет с чипсами и пиво, а уже потом подогревал себе какие-нибудь консервы на ужин. А у Волы в доме витали сегодня ресторанные ароматы.

Она сразу поставила на стол горячее и наложила им на тарелки столько, что подлива чуть не стекала с краёв. Пока дед ел, хозяйка вела светскую беседу – о погоде, о том, какие хорошие у Питера оценки в школе и как он организовал с друзьями бейсбольную команду. Дед кивал и жевал.

Вола разложила добавку – ещё по полной порции всего – и сказала:

– Стало быть, завтра.

Питер отодвинул вилку.

– Я его отвезу, – продолжала она. – Ваш внук заставил меня купить этот грузовик, вот как раз и пригодится. До водохранилища в Ландсбурге доедем, а дальше уж Питер будет двигаться вместе со своим взводом.

– Взводы у них, надо же! Тоже мне, воины. – Дед пренебрежительно отмахнулся. – Будто у них есть право так себя называть!

– А почему нет? – мягко спросила Вола.

– Я служил. Мой отец служил. Отец этого мальчика тоже служил. Настоящие воины – это… – Он потряс в воздухе сжатыми кулаками.

– Вола тоже служила, – сказал Питер.

Дед покосился вниз, на её ногу.

– Ну… – Он слегка сбавил тон. – Значит, поймёт, про что я. Воины – это… Это сила. А не какая-нибудь там кучка уборщиков-чистильщиков.

– А я думаю по-другому. – Вола проговорила это спокойным голосом. Ни вызова, ни осуждения в адрес того, кто видит всё иначе – не так, как она.

Питер в ней это ценил. Когда можно смотреть на одно и то же по-разному и не враждовать, это снимает напряжение. Однако в животе у него всё напружинилось, как не было уже год.

Вола взяла кувшин с сидром, наполнила бокалы, но не поставила кувшин на стол, а держала в руках.

– Это подарок, – сказала она, и Питер расслабился: кажется, они сворачивают с опасной темы. – Работа одного здешнего мастера. Я поделилась с ним дровами – у него все вышли, – а он дал мне этот кувшин. Это наша местная глина.

Дед Питера одобрительно крякнул.

– И вот я думаю, – продолжала Вола, – сколько лет ему понадобилось, чтобы научиться гончарному делу? И сколько часов ушло на создание этого кувшина? И сколько раз им пользовались, чтобы наполнить чаши?

Дед наклонился над своей тарелкой, Питер тоже взял вилку. Но Вола ещё не закончила.

– А теперь представьте: я швыряю этот кувшин о стену. Мне, конечно, придётся приложить силу, это да. Но разбить и сломать может каждый. Та сила, которую я уважаю, – в создании нового. – Она поставила кувшин на стол. Повернулась к Питеру и подняла свой бокал. – А ещё больше я уважаю тех, кто берётся возрождать старое.

Дед Питера перестал жевать. Помолчав, он нехотя кивнул.

– Кстати, – добавила Вола очень миролюбиво, – Питер будет осваивать там полезные навыки. Вы же знаете, теперь любой трубоукладчик – кум королю, а копатель колодцев – сам король. И в ближайшие годы так оно, видно, и останется.

– Ну, научиться какому-никакому ремеслу никогда не лишне, – примирительно пробормотал дед. Разворачивая салфетку, он нечаянно столкнул на пол ложку.

Питер откинулся на стуле и протянул руку к серванту за спиной. Не оборачиваясь, вытащил из ящика чистую ложку и положил рядом с дедовой тарелкой.

Дед взял ложку, но вид у него был такой, словно его ударили. И Питер вдруг увидел всю сцену глазами деда: в этом доме его внук чувствует себя так спокойно, что достаёт ложки из ящиков не глядя.

Это не мой дом! – хотелось крикнуть Питеру.

Вместо этого он сказал:

– Нужно, чтобы кто-нибудь из членов семьи подписал разрешение для лагеря. Ты – моя семья.

Это сработало. Питер увидел, как дедово лицо разгладилось от облегчения и, может быть, чуточку от гордости. Он обхлопал карманы, достал ручку, придвинул к себе напечатанное разрешение и поставил внизу подпись с росчерком в конце.

Потом все переместились вместе с персиковым пирогом на веранду, и Питер зажёг фонари. Пока они ели пирог, закинув ноги на перила и глядя, как тонкий месяц выплывает из-за холма, дед разговорился. Он рассказывал Питеру об опасностях, с которыми сам когда-то сталкивался на службе, и предупреждал об ошибках, которых следует избегать, – и это было так, будто бы он заботился о Питере, и это было удивительно.

Питер подозревал, что дедовские советы вряд ли ему реально чем-то помогут, но не прерывал его, а продолжал удивляться – потому что дед, его родной дедушка, вёл себя… да, вот именно, как дедушка.

– Береги себя, парень, – закончил дед. Потом встал, поблагодарил Волу за ужин и пожал Питеру руку.

Когда они помахали вслед его шевроле, Вола сказала:

– Ну вот, теперь он будет чаще сюда заглядывать.

Питер молча собрал со стола пустые тарелки, сверху поставил блюдо с недоеденным пирогом и отнёс на кухню.

Вола вошла вслед за ним.

– Знаешь, Питер, он стареет. Когда-нибудь, если ты захочешь… – Она посмотрела в окно, в сторону его хижины, сада, земли за садом.

– Нет. – Питер вдруг понял, что она сейчас скажет. Что настанет время, когда его деду нужна будет помощь. И что Питер сможет тогда забрать его к себе и построить здесь жильё и для него тоже – место есть.

Он знал, что будет, если она это скажет. Он начнёт воображать, будто ему здесь надёжно и спокойно, будто у него есть семья. И он расслабится, его бдительность притупится.

Но нет, он не собирается расслабляться.

Он внезапно понял, что всё здесь – Вола, хижина, которую он для себя построил, город, к которому он начинает привыкать, его дед, Бен, все остальные – всё это вместе для него слишком опасно.

Ещё месяц назад он бы не знал, что с этим делать. Сейчас – решение очевидно. Он просто не вернётся сюда.

А переедет после лагеря в свой старый дом. И будет жить там один. Вот там ему будет безопасно. А сюда – не вернётся.

Он вышел на веранду и забрал свой спальный мешок.

На кухне Вола убирала остатки ужина.

– Посплю сегодня у себя, – сказал он.

Вола кивнула, будто ждала этого. И протянула ему кусок пирога, завёрнутый в вощёную бумагу.

– Это если вдруг проснёшься среди ночи от голода.

Проходя мимо сарая, Питер зашвырнул пирог подальше в бурьян.

Пора.

Пакс потянулся, блики вечернего солнца пробежали по шерстинкам. Ветер южный; он поможет передвигаться скрытно и предупредит об опасностях. И хорошо, что нет луны: под покровом темноты спокойнее. Вчера ночью Пакс добыл двух уток, они в тайнике, а в поле ещё осталась картошка, а в амбаре живут жирные мыши, так что Игла и щенки голодать не будут.

Он обновил свои метки, чтобы в его отсутствие никому не вздумалось посягать на его территорию, потом направился в логово. Щенки не спали – кормились. Они уже так выросли, что Игле пришлось вытянуться поперёк норы, чтобы все трое поместились. И к тому же, понимал Пакс, скоро они насытятся и начнут рваться наружу – так ей легче будет за ними уследить, чтобы они не разбежались и не попали в беду.

Пакс прижался щекой к щеке Иглы. Ухожу сейчас.

Он толкнул носом каждого из щенков, пообещал, что вернётся, и велел слушаться матери. Все трое подняли молочные носы, чтобы коснуться отцовской щеки. Потом сыновья продолжили кормиться.

А маленькая лиска, извиваясь, выползла из-под братьев и стала пробираться к выходу – за отцом.

Нет, оставайся. Я вернусь. Пакс ушёл, но на углу сарая он всё же оглянулся. Дочь стояла перед крыльцом, щурясь на солнце. Её шубка – ярче, чем у двух других щенков, почти такая же яркая, как у матери, – вспыхивала в закатных лучах. Лиска выставила уши торчком и побежала к отцу.

Пакс вернулся, ухватил её за загривок, отнёс в логово. Игла прижала дочь лапой к животу и, когда он снова уходил, держала крепко.

На этот раз он не оглядывался.

Он промчал по заброшенным полям, влетел в лес и бесшумно побежал меж высоких сосен. Бежать хвоистыми оленьими тропами было легко, даже когда последние лучи погасли и с чёрного неба струился лишь тонкий свет звёзд. Дорога была знакома, год назад он проходил её вместе с Иглой и Мелким, но в противоположную сторону: они покидали Широкую Долину, где раньше был дом Иглы.

Впервые Пакс увидел долину вскоре после того, как Питер его бросил. Он сидел и ждал, когда придёт мальчик и спасёт своего лиса – лис тогда ещё не знал, что его не надо спасать. За те несколько дней, полных страха, тревоги и новой диковинной свободы, Пакс оценил щедрость и выгодное расположение Широкой Долины. Он бы остался там жить, но ему нужно было найти своего мальчика, поэтому он рвался на юг.

Вместе с Серым, старым лисом из Широкой Долины, он пришёл к тому месту, где река шумела и падала уступами с высоты, а потом, перед каменной крошащейся стеной, растекалась широко. Это было то место, где стояли лагерем больные войной. Место, где умер Серый. Куда потом вслед за Паксом прибежали Игла и Мелкий. И где люди взорвали землю, и задняя нога Мелкого оторвалась от его тела, а прекрасный хвост Иглы обгорел и превратился в чёрный хлыст.

И куда потом вернулся Питер, мальчик Пакса.

В тот день, когда он вернулся, два койота пришли по кровавому следу Мелкого на их поляну на холме, выше лагеря людей. Койоты загнали Иглу на дерево. Было понятно: ещё немного – и они выцарапают Мелкого из его укрытия. Пакс схватился с ними. А когда силы его уже иссякали, из лагеря внизу донёсся голос его мальчика. Пакс залаял, позвал своего мальчика – и мальчик пришёл. И прогнал койотов.

Лис безмерно радовался возвращению Питера и знал, что Питер чувствует то же самое.

Но лис был в смятении. Иногда его мальчик нёс внутри себя странную горечь-тоску, и в тот день эта его горечь-тоска была так же безмерна, как и его радость.

Когда Питер достал из кармана знакомую игрушку, пластмассового солдатика, Пакс насторожился. Найти игрушку и лаять, и мальчик придёт за тобой, обещала ему старая любимая игра – но Пакс уже знал, что это было фальшивое обещание.

Питер бросил игрушку.

Пакс колебался: что он должен сейчас делать – бежать? остаться? Когда Питер отвернулся, Пакс понял, что его мальчик хочет отделиться от него. И он прыгнул в чащу за игрушкой.

Но он не стал её искать. И не стал лаять.

Вместо этого он тихо прокрался обратно, к краю кустов. Его мальчик спешил прочь через поляну, неловко подскакивая на своей больной ноге.

Пакс видел из-за листвы, как Питер, торопясь и спотыкаясь, спускался с холма; видел, как он дважды упал. И как встретился со своим отцом.

Они долго стояли обнявшись, потом вместе ушли в палатку.

А Пакс развернулся и побежал туда, где его ждали Игла и Мелкий, и они стали семьёй.

В тот вечер лисы укрылись в сурочьей норе – в лабиринте ходов, слишком узких для койотов. В этой норе они провели ещё много дней. Мелкий окреп и уже сносно прыгал на трёх ногах. Игла выгрызала из своего опалённого хвоста корки вместе с шерстью, снова и снова открывала рану, чистила её языком.

Но когда Мелкий научился наконец передвигаться короткими перебежками с подскоком, а хвост Иглы перестал сочиться, она опять забеспокоилась: ей хотелось уйти как можно дальше от людей и от их войны. И тогда они втроём вернулись в Широкую Долину.

Подруга Серого встретила их с великим облегчением. За это время у неё родилось шестеро щенков, и Пакс с Иглой теперь охотились и для неё. Они бы остались там жить, но людская война приближалась. Поэтому Пакс повёл свою новую семью дальше на север, через два лесистых хребта, между которыми лежали ещё две долины: одна плоская и неглубокая, другая – скалистая, с крутыми склонами, – и они шли и шли, пока не пришли на Заброшенную Ферму.

Сейчас он спускался в плоскую долину. Внизу в зыбком звёздном дрожании поблёскивал ручей. Пакс пересёк его на рассвете и начал подниматься по склону следующего хребта.

Солнце уже стояло над кронами сосен, когда он выбрался на гребень и стал искать безопасное место, чтобы свернуться и подремать час-другой. Он как раз устраивался на упругом ложе из плаунов, но тут снизу, струясь меж стволами, до него доплыл новый запах.

Огонь.

Питер сидел на широкой бетонной стене водохранилища, свесив ноги между стальными прутьями ограждения, и всё в нём гудело и вибрировало. Отныне он сам по себе. С сегодняшнего вечера, вот с этого самого часа, начинается его новая жизнь.

Однажды у него уже было такое чувство. В семь лет он понял, что после смерти мамы ничто не будет как раньше. И так и получилось. Но теперь поворотный момент, с которого всё должно измениться, – совсем другой. На этот раз он сам всё изменит.

Разница ещё и в том, что на этот раз не всё так мрачно впереди. Его будущее сейчас вот как это водохранилище – широкое, глубокое, полное тайных надежд. Или как этот лагерь у него за спиной: есть всё необходимое – еда, одежда, кров, понятное и важное дело. А люди… с людьми он будет сближаться настолько, насколько сам захочет, не больше.

Здесь он почувствовал себя в безопасности с того самого момента, когда несколько часов назад сержант, принимавший новобранцев, пожал ему руку.

Поездка с Волой на грузовике далась ему нелегко. Он решил пока не говорить ей, что не вернётся после лагеря: лучше, когда он уже переедет в свой старый дом, напишет ей письмо. Почему он так решил – не захотел огорчать или просто духу не хватило сказать правду, – он и сам не знал.

По дороге, поглядывая на Волу и понимая, что видит её в последний раз, он мучился и готов был передумать, но всё же не передумал, не дрогнул. «Питер, – сказала она ему, – у тебя, может, и нет чувства, что я твоя семья, но у меня-то есть. Ты не в силах это изменить. Просто прими, ладно?» – от этих слов в горле у него застрял комок. Он тогда промолчал, хотя молчание было похоже на ложь. Когда они уже въехали на территорию лагеря, она снова сказала ему: «Наполняй свою чашу всегда, когда сможешь», – и на этот раз он понял, что она говорит не о воде. В глазах защипало, но он взял себя в руки и толкнул дверцу кабины.

Потом Вола уехала, а он зашагал к палатке новобранцев, и, пока шагал, что-то странное, казалось ему, происходило с силой тяжести.

В лёгком оцепенении он прошёл ознакомление с лагерем: ему показали казармы и рабочие площадки, прокрутили фильм о миссии Воинов. Потом выдали памятку об обязанностях Воина. В уборке территории и приготовлении еды участвуют все наравне, а завтра он должен выбрать для себя специализацию. Инфраструктура, коммуникации, экосистемы – одно из трёх.

Он уже пообедал и задвинул свои вещи под койку в конце ряда, и дальше единственное, что от него сегодня требовалось, – перезнакомиться с остальными Юными Воинами, так сказал сержант. Но он это просто сказал, а не приказал.

Питер вглядывался сквозь прутья в тёмную воду. Сзади доносились негромкие голоса, иногда прорывался смех. И внезапно – запах жжёного сахара.

Он чуточку повернулся, чтобы видеть людей у костра. Половина из них мужчины, половина женщины, возраст – самый разный. Большинство одеты в армейскую форму, оставшуюся с войны. Юных – всего трое, не считая Питера: они сидели группкой и перебрасывались чем-то вроде мячика.

Внимание Питера привлекли два Воина – парень и девушка лет девятнадцати-двадцати; что-то в том, как они сидели, подсказывало, что они пара.

Ну вот, опять этот горячий сахарный запах щекочет ноздри.

Питер встал, дошёл по бетонной стене до ступенек и спустился. Поколебавшись, он решил подсесть к костру, просто ни с кем не разговаривать.

Он выбрал бревно рядом с теми двумя, парнем и девушкой. Теперь он уже понял, что они точно пара: рука парня лежала на колене девушки. Очень хорошо – значит, на него они, скорее всего, и внимания не обратят.

У девушки были тёмные густые кудри, стянутые на затылке цветастым шарфиком. Когда Питер сел, она ему улыбнулась.

Парень с ней рядом чуть наклонился вперёд – Питер успел разглядеть, что у него чисто выбритая голова и на шее татуировка, – приветственно покачал ладонью и стал опять смотреть в костёр.

Девушка протянула Питеру коротенький прутик, который она вертела в руках, и пакет с маршмеллоу.

– Это нам подарили, – сказала она. – Люди такие щедрые, так благодарят нас за то, что мы возвращаем им воду! Везде, куда бы мы ни пришли. В последнем городке одна бабулечка прямо заставила нас с Сэмюэлом взять этот пакет: вот вам, говорит, раз вы всё у костра да у костра.

Парень, Сэмюэл, отклонился на этот раз назад, чтобы лучше видеть Питера.

– Мы с Джейд – передовая разведгруппа, – объяснил он. – А та бабуля нам рассказала, что её внук, когда был на войне, ужасно скучал по этим зефиркам.

– Чего нам только не приносят! – добавила Джейд. – И украшения, и разные вещи близких – тех, кто погиб на войне. Но мы, конечно, можем брать только продукты.

Какой-то мужчина стал рассказывать, как ему пытались подарить лошадь. Потом женщина по ту сторону от костра вспомнила, как опоссумы забрались в продуктовую палатку, и вся компания развеселилась. Мысли Питера блуждали, он рассеянно смотрел, как его зефирная подушечка покрывается золотыми пузырьками. Когда она поджарилась идеально – хрустящая корочка, сладкая тянучая серединка, – откусил уголок. И снова подумал: да, ему нравится его будущее. Вот так нормально, так он готов жить.

Но потом девушка, Джейд, всё испортила.

– А на прошлой неделе нам встретилась семья лис.

Питер окаменел.

– Родители и три лисёнка, – продолжила она. – Обалдеть какие милые!

Питер вытер руки о джинсы и отложил прутик с надкушенным маршмеллоу на соседний камень.

– Как они выглядели? В смысле родители. – Голос его дрожал, но Питер надеялся, что никто не заметит.

– Как выглядели? – удивился Сэмюэл, слизывая с пальцев расплавленный зефир. – А они разве не все выглядят одинаково?

– Да, конечно. – Питер подтянул колени к груди и обхватил их обеими руками. Зря он спросил.

– Ну что ты, Сэмюэл, – сказала девушка и повернулась к Питеру. – Мы были от них далеко, на той стороне водохранилища, смотрели в бинокль. Но кое-что мне запомнилось. У одного из взрослых странный хвост. Не пушистый, лисий, а такой… голый, как хлыст. Будто с него содрали мех.

Сердце Питера забилось сильнее. Когда он в последний раз видел Пакса, с ним была лиса – с острой мордой и в ярко-медной шубке, но хвост у неё был обгорелый.

– А второй взрослый? – Он изо всех сил старался приглушить нетерпение в голосе. – Не запомнили его?

– Прости, – сказала Джейд, и это прозвучало так, будто она и правда просит у него прощения. – Я смотрела только на лисят. Они явно никогда раньше не видели воды, и я ещё подумала: интересно, как это – первый раз в жизни трогать воду? – Она перевела взгляд на водохранилище, мерцавшее в свете звёзд. – Вода – это чудо, правда?

Сидевшие у костра притихли. Теперь все слушали Джейд.

– И они в неё вошли. И знаете, они были в точности как мы – ну то есть как обычные человеческие дети. Сперва вроде испугались, потом им стало любопытно – они начали её нюхать, трогать лапками, отпрыгивать… Потом смотрю – они уже носятся, плещутся, сбивают друг дружку с ног. А дальше пристроились у края и стали пить, и я подумала: хорошо, что их только сейчас привели сюда впервые. Вода уже более или менее чистая.

– Более… или менее? – переспросил Питер.

– По крайней мере, она их не убьёт. От всех ядов мы её очистили. Теперь осталось восстановить экосистему.

Она опять предложила Питеру пакет с маршмеллоу, но Питер покачал головой. Он знал, что не сможет сейчас ничего проглотить.

– И было очень странное чувство, – задумчиво проговорила Джейд, накручивая на палец уголок своего шарфика. – Мы с Сэмюэлом занимаемся этим вот уже четыре месяца. Но всегда получается как: мы приходим в какое-то место с испорченной водой, чистим и идём дальше. И ниже по течению – опять то же самое. Нет, вообще-то мы понимаем, что после нас люди начинают возвращаться в свои старые дома, что у животных на этой территории появляется шанс выжить – и всё это здорово. Но в тот раз я впервые увидела это собственными глазами – убедилась, что мы делаем что-то реальное. Благодаря вот этим лисам с лисятами. И такое чувство, как будто это теперь мои собственные лисята.

– Ну вот, «собственные», – усмехнулся Сэмюэл. – Лисы не могут быть ничьей собственностью.

– А у меня был лис, – тихо сказал Питер. Он подождал, пока всё внутри сожмётся от боли и станет трудно дышать, как будто горло сдавили двумя руками. Когда боль стихла, он сказал: – То есть он, конечно, был не мой собственный, это неправильное слово. – Питер знал правильное слово: любовь. Он любил Пакса, а Пакс любил его. Но он не сказал этого слова. – Просто он был ручной.

Сидевшие у костра охотно подхватили тему, принялись рассказывать, у кого какие были питомцы.

Питер ничего больше не рассказывал.

Место, где он в последний раз расстался с Паксом. Всего в пятидесяти милях к северу от водохранилища. А пятьдесят миль – не расстояние для лисы. Сколько лис с обгорелыми хвостами может проживать на одной и той же территории? Что, если эти двое видели всё-таки Пакса с его лисой? Тогда получается – у Пакса теперь лисята?

Питер не удержался и представил Пакса серым пушистым комочком. Как он тогда поднял этот комочек, как билось крохотное сердечко – быстро, но сильно: тук-тук-тук – и Питер всю дорогу ощущал это «тук-тук-тук» через свитер, кожей живота.

Он поднял взгляд на тёмные кроны деревьев над головой, и теперь уже его сердце зачастило: ведь запросто может оказаться, что Джейд с Сэмюэлом заметили тогда Пакса, а не какого-то другого лиса – что Пакс живёт со своей лисой здесь рядом.

Обессиленный, Питер откинулся назад. Теперь он мог думать только о своём лисе, больше ни о ком и ни о чём. Малейшее движение в зарослях, малейший рыжеватый блик от костра – и сердце Питера взлетало и сразу бухалось вниз. Он может наказывать и наказывать себя хоть по сто раз на дню, проку не будет.

– Когда мы идём дальше? – спросил он, перебив Сэмюэла, который что-то говорил Джейд.

Сэмюэл пожал плечами.

– Как закончится тут основная работа, так все и пойдут. Где-то через неделю. Ну, может, дней через десять.

Неделя? Десять дней? Нет, это слишком долго.

– Но некоторые останутся на водохранилище, – уточнила Джейд. – Его ведь надо ещё засадить растениями и запустить молодь. Рыбу, моллюсков, водоросли – придётся всё и всех заселять по новой. Обычно это около недели. Значит, всего две.

Две недели его убьют.

– А вы когда уходите? Вы говорили, что вы разведгруппа, идёте первыми.

– Завтра, – сказал Сэмюэл. – Но…

– Я с вами. Запишусь в вашу группу.

– Не получится, – сказала Джейд. – Мы не берём Юных Воинов. У нас условия неподходящие, никаких удобств.

– Последний год я жил в доме без электричества. Я умею готовить на костре, пользоваться компасом, делать солнечные дистилляторы. Я умею всё.

Джейд как будто секунду колебалась, но потом покачала головой.

– Нет. Одно дело жить без электричества, и совсем другое – когда каждый день с утра до вечера марш-бросок по пересечённой местности, как у нас… Нет, тут нужны особые навыки. И мы же всегда идём налегке, почти без вещей.

– Но мне очень надо! – Питер встал, скрестил руки на груди. – Пожалуйста. Я всё здесь знаю. Я сам из этих мест. В прошлом году прошёл тут всё пешком. Сорок миль лесом – от скалистых холмов на западе до старой фабрики на реке, где тогда были бои, прошёл один и…

– Нет, мы с Джейд Юных не берём, – твёрдо сказал Сэмюэл.

– …один и на костылях.

Сэмюэл и Джейд смотрели на него изумлённо, молча.

– На костылях? – переспросил Сэмюэл.

– У меня была сломана нога. Я прошёл все эти сорок миль пешком, ночевал в лесу, карабкался по уступам, пересекал реку вброд, потом вплавь. С костылями.

Сэмюэл, сдаваясь, поднял руки.

Джейд широко улыбалась.

– Тогда спать, – сказала она. – Выходим на рассвете.

Пакс смотрел вниз, на огонь.

От гребня до днища долины было с четверть мили, пламя сипело по краям почерневшего овала. Это было тихое сипение, не трескучий рёв разгулявшегося чудовища – горела только трава, но от неё поднимался удушливый дым. Послышались голоса: один человек что-то крикнул, другой ответил. Сквозь дым Пакс не учуял людей, однако не удивился, что они оказались там: люди часто оказываются рядом с огнём.

Морща нос, Пакс спустился ниже, снова всмотрелся и увидел тех двоих, которые кричали, а потом, на дальнем конце огненного овала, – ещё двоих. И от этого почувствовал себя спокойнее. У огня огромная сила, но, когда он служит людям, люди умеют останавливать его по своему желанию. Пакс много раз видел, как его мальчик убивает пламя струёй воды.

Значит, люди скоро остановят этот огонь; так бывает всегда. Если они пошлют его по склону вверх, лис побежит по гребню к реке – пламя не сунется за ним в воду, даже если захочет – ничего у него не выйдет. Так что можно пока отдохнуть и поесть.

Пакс вернулся наверх, на гребень, где воздух был чище. Он отковырнул кусок коры с упавшей смолистой сосны и подкрепился личинками. Потом он поднырнул под шатёр из сосновых веток – хвоя порыжела, но всё ещё была густая, – и пятился вглубь, пока снаружи не осталась только морда. Он отдохнёт здесь, а когда огонь внизу умрёт, двинется дальше на юг.

Несколько часов лис отдыхал – не спал, просто лежал. Выглянув во второй половине дня из своего укрытия, он увидел, что люди уже сместились к западу и огонь сместился вместе с ними. А прямо под ним осталась теперь только широкая чёрная полоса с мерцающими искрами. Он двинулся вниз по склону.

Чем ближе к чёрному, тем теплее становилась земля. Кое-где из неё торчали голые светящиеся кусты. Пахло гарью, палёной травой. И прожаренным мясом – тут и там валялись обгорелые мышиные трупики. Пакс к ним не прикасался. Но когда в углублении в земле ему встретилась кладка куропатки – несколько яиц в ямке, едва тронутой огнём, – он съел яйца. Они были тёплые и почему-то твёрдые, а не жидкие, как всегда.

И ещё ближе к чёрной кромке. Тут земля была уже совсем горячая. Чёрный сухой стручок с хлопком взорвался прямо у него перед носом, и Пакс отскочил – и обжёг заднюю лапу о тлеющую ветку.

Пришлось отступить: обратно к смолистой сосне, в шатёр из веток, зализывать лапу. Потом лис обвил морду хвостом – от дыма – и закрыл глаза. Значит, он попробует пересечь горячую чёрную полосу позже, по вечерней прохладе.

В сумерках Пакс снова взбежал на гребень: прежде чем продолжить путь, он хотел осмотреть всё сверху и убедиться, что никакой хищник не идёт по его следу. Не то чтобы что-то его тревожило – прошлой ночью в пути не было ни одного настораживающего знака, – но просто теперь, пока лапа не заживёт, он не сможет мчаться как ветер. И надо быть начеку.

По ту сторону гребня воздух был чистый. Свет от низкого солнца падал на берёзы на дальнем склоне, лился косым дождём сквозь их кроны и будто стекал с ветвей, капая с ярких кончиков листьев. Облачко бледно-голубых бабочек поднималось и опускалось – как дыхание.

Всё спокойно. Пакс несколько раз лизнул обожжённую лапу и уже собирался уходить, когда глаз уловил неясное лёгкое движение в кустах под берёзами. Лис замер и стал следить.

Движение продолжалось вниз, на луг. Но сверху не разглядишь, кто там, видна только дорожка из подрагивающих веточек и травинок – значит, преследователь слишком мал и не опасен для лиса. Может, не в меру храбрый кролик. Или скунс неуклюже ковыляет на вечернюю охоту.

Тут существо выбежало на россыпь мелких камней – Пакс помнил, вчера ночью он тоже пересекал эту голую, совсем без травы, каменистую проплешину.

Он подскочил, охваченный буйным страхом и одновременно радостью. Во весь опор понёсся он по склону вниз, перемахнул ручей – и, задыхаясь, подлетел к своей дочери.

Когда он возник рядом с ней, малышка остановилась. Села. И подняла голову, словно ожидая нежного приветствия. Ты ушёл от нас.

Пакс осмотрел дочь от носа до кончика хвоста. Она пропылилась насквозь, и её сердечко билось часто-часто, но никаких повреждений на ней не обнаружилось. Он поднялся во весь рост, выставил уши торчком и вытянул хвост. Ты не должна была идти за мной. Он напомнил ей, что приказ был – ждать и слушаться матери.

Она покорно прижалась к земле. Ты ушёл далеко.

И положила мордочку ему на лапу.

Пакс предупредил её об опасностях, с которыми может столкнуться маленькая лиска, пускаясь в путь в одиночку, – этих опасностей великое множество; упрекнул за непослушание. Пока он её вразумлял, дочь лежала неподвижно и была сама кротость.

Наконец Пакс сел, чтобы она поняла, что прощена. Её глаза были закрыты. Тогда он лизнул её в щёку. Лиска засопела и перевернулась на бок.

Пакс поднял её. Когда, прыгая с уступа на уступ, он возвращался на свою лёжку под упавшей сосной, дочь раскачивалась у него в зубах – но не проснулась. Он пристроил её в развилке упавшей смоляной сосны – она не пошевельнулась. Даже когда он сам обернулся вокруг, уложив подбородок поверх её ушек, она только муркнула во сне.

Пакс обвил её хвостом. Когда она отдохнёт, он отведёт её домой, в логово. И прикажет ей ждать, и будет строже. Но сейчас он может только её защищать.

В первый день прошли всего шесть миль, но это были неслабые шесть миль: продирались втроём сквозь заросли кошачьего шиповника, карабкались вверх-вниз по скалистым уступам, всякий раз, когда берег по одну сторону оказывался непроходим, перебирались вброд на другой – и всё это с тяжеленными рюкзаками.

У Питера в рюкзаке, кроме одежды и походного снаряжения, лежала картонная коробка с прахом отца, которая постукивала о спину при каждом шаге – Питер представлял, что это одобрительное похлопывание.

Они встали на рассвете, до первой точки отбора проб шли четыре часа, не останавливались и не переговаривались. Река рядом бежала торопливо и шумела так сильно, что слов всё равно никто бы не разобрал. Но идти было тяжело, так что и сил на разговоры не оставалось, Питера это устраивало. Впрочем, кое-что о своих товарищах он всё же успел узнать.

Он заметил, что Джейд шла легко, легче, чем он или Сэмюэл; она перепрыгивала препятствия не глядя и при этом каждый раз что-то бормотала, как будто это была игра, в которую она играла сама с собой. Иногда она останавливалась – Питер скоро научился прослеживать её взгляд и всякий раз видел что-то, что было бы жалко упустить: вот иволга, такая яркая на фоне тёмного леса, что её пёрышки вспыхивают язычками пламени; вот капельки речного тумана мерцают в паутине, как алмазики; а вот розовые поганки, словно выросшие прямо из сказки. Зато Сэмюэл идёт как машина, не отвлекаясь, не отклоняясь от тропы ни на шаг.

Один раз, когда они пересекали затопленную низинку, Питер догнал его и схватил за руку.

– Постой-ка! Точно в таком же месте я сломал ногу, – сказал он. – Тут могут быть скользкие корни, их не видно под этой жижей. – Он вытащил из рюкзака дождевик и кинул на тропу. – Так будет безопаснее. Ничего, вечером ополосну в реке.

В первой точке они разложили полевой стол и выставили оборудование. Сэмюэл начал объяснять, как правильно маркировать взятые пробы, но Питер вдруг встал, насторожился.

– Дым?..

Джейд кивнула.

– Это другая команда Воинов Воды, они работают в долинах. Там текут загрязнённые ручьи, их русла заросли чужеродными растениями – проще говоря, сорняками. Ребята выжигают эти сорняки, а потом пройдут по руслу ещё раз и посеют местные травы, которые тут росли раньше.

Это хорошо, подумал Питер, что есть и другие команды, хорошо чувствовать себя частью общего дела, большого и важного.

Потом они тянули соломинки, кому какие пробы сегодня брать. Соломинок было три: вода из реки, вода из притоков, донные отложения. Справившись с работой, они перекусили бутербродами, собрали стол и оборудование и продолжили путь.

Какое-то время шли легко, под уклон, но тут впереди возникло неожиданное препятствие – оползень. Было ясно, что пересечь его поверху нечего и пытаться: только ступишь – съедешь вместе с камнями прямиком в воду.

– Нельзя, чтобы аналитическое оборудование намокло. – Сэмюэл озабоченно вглядывался в реку: в этом месте она была глубокая и узкая и сердито бурлила, огибая каменную осыпь. – Нет, не будем рисковать. Придётся возвращаться.

– Э-э… подождите. – Питер озирался, пока не увидел то, что надеялся увидеть.

– Что это ты так улыбаешься? – спросила Джейд.

Зайдя в рощицу деревьев с белыми стволами, Питер выбрал самое высокое дерево и начал взбираться.

– Берёзовый мосток! – крикнул он сверху, потом ухватился покрепче двумя руками за гладкий ствол, оттолкнулся ногами и повис.

Дерево наклонилось, ещё наклонилось, согнулось дугой над бурным течением – и мягко опустило его на другом берегу.

Питер разжал руки, ствол, отстрелив, опять встал прямо.

Джейд восхищённо зааплодировала: вот это класс! Потом она подтянула лямки рюкзака и тоже полезла по стволу наверх. Берёза перенесла её на ту сторону бережно и легко, будто понимала, что ей доверили особо ценный груз. Сэмюэл, когда подошла его очередь, сиял вовсю. А когда он вскарабкался на дерево и перелетел через реку, вид у него стал такой, будто он ровесник Питера – мальчишка мальчишкой.

И кое-что поменялось. Всю оставшуюся часть пути Питер чувствовал себя не обузой, не приблудным щенком, который увязался за двумя Воинами и путается под ногами, – нет. Теперь они все втроём шли как равные и вместе делали одно дело.

В следующей точке они опять брали пробы и записывали данные, а потом разожгли костёр – Питер нашёл поваленное дерево, нарубил дров. Скоро на огне уже булькала картошка с тушёнкой.

Питер сидел на камне спиной к огню и смотрел, как над рекой сгущаются сумерки. Над кронами деревьев взошла первая звезда, за ней ещё и ещё. Воздух был пропитан дымом, мхом, тайной. И было странно: все мышцы ноют от усталости, но ощущения обострены до предела. Питеру стало казаться, что он сливается с этим вечером.

Сэмюэл разложил еду и выдал каждому полную миску вместе с ложкой. Питер подсел к остальным. Джейд протянула ему кусок хлеба, потом сложила свой хлеб пополам и обмакнула в горячую подливу. Питер, подсмотрев, стал делать так же.

После еды Сэмюэл собрал посуду.

– Завтра будет полегче, – пообещал он. – Пройдём миль восемь, а то и десять… Зато твой «берёзовый мосток» сегодня – это что-то! Круто, чувак.

Хорошо, что темно, подумал Питер: не видно, как он покраснел. Он встал, расстелил свой спальник подальше от того места, где лежали вещи Сэмюэла и Джейд, и забрался внутрь. И повторил про себя: круто, чувак. И это сказал Сэмюэл, у которого, кажется, что ни слово – монета, а монетами он не разбрасывается. Вот бы это мог услышать дед, подумал Питер. И отец.

Питер поднёс палец к горлу и потрогал свою новую твёрдую выпуклость. Прошлым летом, когда голос у него только начал меняться и в любой момент мог соскочить на сип, это, конечно, бесило; но теперь ему нравилось, что голос звучит жёстче. И нравилось то, что́ это означает: он уже почти мужчина.

Он и правда за этот год стал жёстче и сильнее. Прошлой весной, когда он целый месяц ходил на костылях, у него на ладонях наросли мозоли, а на плечах – мышцы. Летом у Волы он трудился как настоящий фермер – натрудил себе мускулистую спину; потом полгода строил свою хижину, и его руки и ноги тоже здорово окрепли.

А когда он себя наказывал, круг за кругом, по многу раз подряд, ему иногда казалось, что и его сердце становится жёстче, твёрже. Как будто он проглотил камешек, а этот камешек взял и застрял у него в сердце, в самом центре пульсирующей мышцы.

Но чтобы выжить в одиночку, придётся стать ещё твёрже.

Питер притиснул кулак к груди, воображая, что его сердце и правда камень. И пусть. Пусть станет скалой.

При звуке человеческих голосов Пакс мгновенно проснулся.

Дочь спала, свернувшись клубочком меж его передних лап. Тихо, чтобы не разбудить её, он выпростал лапы, выполз из-под сосновых веток и стал смотреть на дно долины. Утреннее солнце лилось на выжженный луг. Внизу ни ветерка, ни людей. Но откуда-то снова донеслись их голоса.

Лис поднялся на гребень, чтобы заглянуть в северную долину, из которой он сюда пришёл, – и увидел. Те же вчерашние люди, в ярко-зелёных жилетах, стояли вместе у ручья. Они подняли с земли большие железные банки и пошли с ними вдоль русла – двое с одной стороны и двое с другой. Иногда они наклонялись, подносили к траве маленькие язычки пламени, потом шли дальше на запад и опять наклонялись, опять поджигали. Огонь потрескивал, подскакивал и медленно катился по обе стороны от ручья, перерезая им с дочерью путь домой.

Пакс поспешил обратно к смоляной сосне и разбудил маленькую лиску. Он отвёл её наверх, на гребень, и лёг рядом. Огонь. Запоминай, как пахнет.

Лиска нюхала, запоминала, щурила глаза в клубах дыма.

Беги от него. Огонь всегда голодный, даже если люди его приручили, как сейчас.

Она распахнула глаза, снова осмотрела долину. Это – люди? Кажется, её удивила яркость их окраса.

Им не надо прятаться. На них никто не охотится. Но люди не всегда зелёные. Пакс вспомнил, как Питер иногда менял свои разноцветные оболочки по нескольку раз в день. Людей невозможно узнать по окрасу. Они могут сбросить с себя верхний слой, когда захотят.

Дочь уползла поглубже под его передние лапы. Опасно.

Люди опять сгрудились у ручья вместе и наблюдали за огнём. За тот год, что Пакс прожил на свободе, ему не встречались другие лисы, которые бы любили человека, как он любил Питера. Но почти все лисы, не раз убеждался Пакс, научились приспосабливаться к жизни рядом с человеком, извлекая пользу из соседства. Тот безмерный ужас, что испытывала перед людьми Игла, был необычен, но объясним: из-за людей у неё нет родителей и сестры; из-за них она потеряла свой пушистый хвост, а её брат, выбежав на Мёртвый Берег, потерял заднюю ногу.

Игла будет учить щенков всему, чему научилась сама.

Опасно, согласился он. Нельзя приближаться. А теперь нам надо уходить. Мы не можем вернуться назад по своим следам, там огонь. Но на востоке есть река. Мы пойдём по гребню, а потом спустимся к реке и доберёмся вдоль неё до самого дома.

Река?

Бесконечная вода, она несётся как большой ветер. Её путь лежит от водохранилища на юг к Широкой Долине и дальше, мимо. Мы дойдём до этой реки и свернём вверх по течению – к водохранилищу. И тогда огонь нас не догонит: он не может перебраться через воду.

Не может, в этом Пакс был уверен. В том месте, где больные войной взрывали землю, пламя каждый раз останавливалось у реки. Вода всегда побеждает огонь, поэтому огонь не забегает на её территорию.

Пакс шёл лёгкой рысцой. Дочь сначала не отставала от него, быстро-быстро перебирала маленькими ножками. Но ей приходилось карабкаться на камни, перескакивать через упавшие ветки, огибать кочки, которых Пакс даже не замечал, и она всё чаще останавливалась и принюхивалась, надеясь уловить запах чего-нибудь съедобного.

Почуяв кроличью нору, Пакс велел дочери затаиться и сидеть тихо, пока он будет охотиться. Когда он бросил перед ней кролика, она только понюхала добычу и выжидающе подняла глаза.

Он вспомнил, как Игла кормила щенков, и сделал так же: оторвал кусок мякоти с кроличьего брюшка и, хорошенько прожевав, выдал обратно. Малышка радостно проглотила мясную кашицу и потом ела и ела, пока её бока не раздулись.

Они опять двинулись в путь. Шли теперь медленнее, а когда солнце село, дочь спотыкалась уже на каждом шагу.

Пакс трижды пытался подхватить её зубами, чтобы перенести через препятствие, но она каждый раз негодующе вскрикивала и извивалась – приходилось отпускать. К тому времени, как взошёл месяц, лапы у неё заплетались.

Пакс и сам сильно устал и уже присматривал не слишком открытое место для ночлега. С одной стороны хребта склон был крутой; внизу, под невысоким обрывом, Пакс приметил заросшую лощинку.

Осторожными зигзагами они начали спускаться по склону, несколько раз соскальзывали по осыпи из кремня и сланца. У основания обрыва обнаружилась маленькая удобная пещерка.

Расположение показалось Паксу удачным: если хищник сунется сверху, посыплются мелкие камешки и разбудят их; попробует подобраться снизу – затрещат сучья. Но Пакс не чуял хищников. И не чуял добычи. Вообще никого и ничего. И всё-таки он тревожился.

Покрутившись внутри пещерки, он лёг. Лиска тотчас свернулась у него под боком и прикрыла острую мордочку хвостом. Пакс подождал немного, убедился, что она спит, и отправился в дозор: рядом могли быть опасности, которых он не разглядел сразу.

Кусты не колыхались. Что ещё удивительнее, не было никаких свежих следов – ни обломанных оленем веток, ни енотовых троп, ни мышиных туннелей в гуще кустов.

Сразу за кустами начинались высокие голые сосны. Меж их серебристых стволов блестела тёмная поверхность пруда.

Пакс принюхался. Вода странно пахла металлом – как внутренности машины его мальчика. И не пахла ничем таким, что обычно живёт и растёт в прудах и вокруг них. Он подкрался к самой кромке. Чёрный гладкий овал пруда будто застыл, даже отражения звёзд в нём не колыхались. Тёмный берег был усеян мелкими белыми косточками.

Лис немного успокоился. Опасности нет.

Он попил, скользнул обратно в пещерку под камнем и обернулся вокруг дочери. Она не проснулась, только кашлянула во сне. Кашель был сухой. Ей нужна вода, понял Пакс.

Когда дочь проснётся, он поведёт её к тихому застывшему пруду.

После ужина – супа с галетами – Питер и Джейд устроились на камнях с видом на реку, поставив в траву между собой фонарь. Чуть поодаль сидел Сэмюэл с книгой – читал, привалившись спиной к дереву и подсвечивая себе карманным фонариком.

– Девять миль. – Питер отслеживал, сколько они прошли. Около полудня он понял, что они уже далеко и нет риска столкнуться с Паксом, и почувствовал почти физическое облегчение.

– Всего девять! – вздохнула рядом Джейд. – Мало. Так хочется успевать больше, нам столько ещё надо сделать! Хотя – спеши не спеши, быстрее всё равно не получится.

– А по тем пробам, что мы брали вчера и сегодня, что-нибудь уже можно сказать? – спросил Питер.

– Кое-что да. Конечно, надёжнее дождаться результатов из лаборатории, но я и так вижу, что разница есть.

– Правда?

– Мы с Сэмюэлом уже брали пробы на этом участке – проходили его как раз перед началом работ на водохранилище. И да, теперь, когда водохранилище очистилось, эта часть реки стала заметно чище. Ниже по течению, где в реку впадают загрязнённые ручьи, будет хуже. А когда пройдём пороги и спустимся к старой фабрике – вот там начнётся настоящий кошмар. Там был военный лагерь, и шли бои… там отравлено всё, всё. До сих пор.

Питер снова повернулся к реке. В последний день в лагере у фабрики, когда они с отцом говорили о многом, Питер так и не спросил, в чём конкретно заключалась работа отца на войне. Не хотел тогда знать. Но теперь он не мог не думать: его отец – он тоже внёс свою лепту в отравление этой воды?

– И это самый ужасный участок?

– Самый ужасный?.. – Джейд вздохнула. – Если бы. Тут есть один прудик, к западу от реки, около мили от одной из наших точек. Помнишь Овальный пруд? – обернулась она к Сэмюэлу. – Сколько до него отсюда – дня два пути?

– Ага, два, – ответил Сэмюэл, не отрываясь от чтения. – Ну, может, три.

– Овальный пруд – какая же это раньше была жемчужина! Жизнь в нём бурлила. Но после того как партизаны взорвали мост на реке, в этот пруд сбросили столько тяжёлых металлов, что не осталось ничего живого. И вокруг тоже. Вообще ничего. Даже вся растительность погибла, включая большие старые деревья. И там теперь такая тишина… мёртвая.

Над рекой, прямо перед глазами Питера мелькали летучие мыши, откуда-то из деревьев кричали квакши, сверху тихонько ухала сова. Жизнь была всюду.

– Животных тоже не осталось?

Джейд покачала головой.

– Детёныши умирают, а взрослые уходят оттуда.

– Умирают… только детёныши?

– Их нервная система ведь ещё развивается. Они пьют испорченную воду и начинают болеть. И это уже неизлечимо.

– А Джейд, естественно, пытается их лечить, – вставил Сэмюэл, подняв глаза от книги.

Джейд опустила голову.

– Уже нет.

– Но пыталась. – Сэмюэл закрыл книгу и убрал в рюкзак. Потом подошёл, сел рядом и обнял Джейд за плечо. Его лицо светилось гордостью.

Джейд опять вздохнула.

– Месяц назад мы нашли у того пруда гнездо енотов. Там было два мёртвых детёныша и два – очень-очень больных. Они странно, дёргано двигались – видно, отравились свинцом. Мне так захотелось их спасти.

Питер кивнул. Он и сам, когда нашёл Пакса, тоже готов был делать что угодно, только бы спасти крохотного лисёнка. Как же он понимал эту девушку.

– Чем ты их лечила?

Джейд слегка пожала плечами.

– Молоком, активированным углем. Пыталась вывести яды.

– И как, получилось?

– Не знаю. Взрослые еноты позволили мне возиться с детёнышами – по крайней мере, не отказались от них, оставались рядом, ждали. Но потом нас всех перебросили на водохранилище, пришлось срочно уходить. Долг службы, ничего не поделаешь.

– Но мы ведь будем брать пробы из этого пруда? – спросил Питер. – Вот и узнаем. Может, ты там ещё их встретишь.

– Нет, – сказал Сэмюэл. – Этот пруд – на самом деле маленькое котловинное озеро.

– Он питается грунтовыми водами, – объяснила Джейд. – А наша миссия – строго водохранилище и река. За пруд отвечает другая группа. Мы тогда набрели на него случайно и просто ждали, когда та группа прибудет на место. – Она подтянула колени к подбородку. – И ещё, понимаешь, я ведь стараюсь думать, что с моими енотиками всё в порядке – что они поправились, шныряют туда-сюда, занимаются обычными енотовыми делами. А если вдруг окажется не так… мне тяжело будет это узнать.

Питер понял по её лицу, как тяжело.

– С этой работой тебе, наверное, приходится видеть много всего такого… страшного. А зачем вообще ты записалась в Воины? – спросил он.

– Зачем? – Джейд вскинула на него глаза. – Ради воды, разумеется!

– Она фанат воды, – усмехнулся Сэмюэл, но Питер опять заметил, с какой гордостью он на неё смотрит.

– А разве есть что-то важнее воды? – недоумённо спросила Джейд. – Не только для животных, для людей тоже. Мы же все состоим из воды. Только вдумайся: в нас почти ничего нет, кроме воды! – Она снова покачала головой и пошла убирать оставшиеся продукты.

Питер повернулся к Сэмюэлу.

– А ты?

Сэмюэл долго молчал, река перед ним тихо журчала, закручивалась мелкими водоворотиками. Наверное, подумал Питер, не стоило задавать такой вопрос.

Но Сэмюэл ответил.

– Когда кончилась война, я потерялся. Понимаешь, до того как пойти служить, я просто болтался как неприкаянный. С семьёй разругался, с друзьями порвал… в армию попал по чистой случайности. И вдруг – мне понравилось. Когда ты часть группы, проходишь подготовку вместе со всеми… это уже не то, что каждый по отдельности: это больше. Ты делаешь что-то важное, и остальные на тебя полагаются – что ты всё сделаешь хорошо и правильно.

Питер пробыл с Воинами всего два дня, но он понял.

– И ты не хотел, чтобы это закончилось.

– Нет, ну не в том смысле, что я хотел, чтобы война продолжалась. Война – это страшная вещь, мрак. Мой старший брат, единственный близкий мне человек из всей моей родни… погиб. – Сэмюэл помолчал, потёр ладонью татуировку на шее. – Многие парни из моей группы тоже погибли. Нет уж, войны мне хватило, по ней я точно не скучал. Но мне не хватало другого. Братства, понимаешь? И цели. А потом я встретил Джейд, она мне рассказала про Воинов Воды. И я подумал: да. Вот то, что мне нужно.

Питер заметил, что Сэмюэл ни разу ещё при нём так много не говорил. Сэмюэл покраснел, отвёл глаза – возможно, он тоже это заметил. И встал, хлопнув руками по коленям.

– Ты спать? – спросил Питер.

Сэмюэл кивнул и направился к груде спальных мешков.

Питер забрал фонарь и пошёл за ним. Но тут его поразила одна мысль.

– Постой. Так ты встретил Джейд после всего этого?

Сэмюэл остановился, глянул на Джейд.

– Да, этой зимой.

– После того, как погибли твои друзья и брат? То есть ты потерял всех этих людей… ты уже знал, что такое может случиться, и всё равно… Но почему?

Глаза у Сэмюэла расширились, и Питеру опять показалось, будто перед ним мальчишка – его ровесник.

– Почему… да именно поэтому! Потому что без… без… – Сэмюэл сжимал и разжимал ладони, будто пытался выхватить нужные слова из воздуха. – Потому что если б я не любил Джейд… Ну, чувак, ты… – Он потянул себя за футболку, зажал её в кулак и резко крутанул, словно хотел вырвать саму эту мысль из груди. – Да я даже представить… нет!

Питер кивнул, будто соглашаясь, – было очевидно, что в таких случаях положено соглашаться. Однако думал он совсем другое: Сэмюэл так ничего и не понял.

Джейд заканчивала складывать посуду. Сэмюэл подошёл сзади, обнял её одной рукой. Джейд поднырнула макушкой под его подбородок и счастливо рассмеялась: ага, кто кого поймал? Но даже в густеющих сумерках Питер видел, что Сэмюэл не смеётся. И не разжимает кулак.

Дочь проснулась в полдень и начала сонно тыкаться носом в грудь Пакса. Он понял, что она ищет мать, которая всегда о ней заботилась. И он стал вылизывать её нежно, аккуратно – он видел, как это делает Игла.

Когда её шубка, пыльная и грязная после спуска в лощину, отчистилась, Пакс взялся за лапки. Все подушечки были в порезах и ссадинах. Он выгрызал крошечные осколки сланца и кремня. Лиска терпеливо ждала, ни разу даже не пикнула, хотя и вздрагивала, а Пакс страдал, что причиняет ей боль.

Когда он закончил, из всех четырёх лапок сочилась свежая кровь. Она попыталась зализать ранки, однако Пакс видел, что язык у неё совсем сухой.

Он знал, как ей помочь.

Я отнесу тебя к пруду. Он осторожно ухватил зубами её загривок, но дочь вывернулась и, прихрамывая, пошла сама.

Пакс догнал. Нет. Так ты будешь оставлять кровавый след. Хищники ищут детёнышей, особенно раненых. Он поднял её, она больше не сопротивлялась. Пока он перепрыгивал через сухие кусты, дочь покачивалась, ударяясь о его грудь. Он вбежал в воду и снова удивился: ни блестящих шустрых мальков, ни лягушек, которые разлетаются от него во все стороны. От воды твоим лапкам станет легче.

Теперь она послушно стояла по колено в воде и лакала, лакала.

Когда её брюшко надулось, Пакс отнёс её к единственному зелёному островку в поле зрения – умирающему кусту можжевельника. Неплохое место для временной лёжки: прикрытое от хищников, и до воды всего несколько шагов.

А потом он увидел, чем ещё хорошо это место. Здесь ты научишься плавать.

День был жаркий – будто уже июль, а не середина мая, – а местность болотистая. Питеру сегодня достались пробы отложений, и он ползал по прибрежному илу; грязные штанины елозили по ногам, натирали. Джейд подошла, вытащила из своих волос две заколки, протянула ему.

– На, подкатай джинсы и закрепи.

– Угу, спасибо. А ты?.. – Питер кивнул на её спутанные пряди, которые уже облепили шею.

Она пожала плечами, скрутила волосы на затылке, отломила прутик ирги и двумя его половинками проткнула узел крест-накрест. Потом повернулась и, отмахиваясь от комаров, пошла в соседний ивняк – искать родники.

Питер взял пластиковый чемоданчик с контейнерами для проб и спустился к реке, где Сэмюэл стоял в камышах и набирал воду в склянку.

Разогнувшись, Сэмюэл ткнул себя большим пальцем в грудь, где сердце.

– Ну что? Сражён?

– Я? Чем? – не понял Питер.

– Добротой. Заколками этими. – Сэмюэл проводил Джейд взглядом. – Это её секретное оружие. То есть не заколки, конечно, а доброта… На меня всегда действует.

– Почему – секретное оружие?

– Ну ты же не ждёшь, а тебя хоп – и взяли тёпленьким. Хотя, может, это только со мной так получается. С детства не был к такому приучен, вот и не жду. А тут – что-то тебе нужно, или больно, или на душе кошки скребут, и вдруг она делает или даже просто говорит что-нибудь доброе – и всё, сразу наповал.

Питер кивнул и вскрыл чемоданчик с контейнерами.

– Секретное оружие. Ясно.

– Ага, но только оно не убивает, а лечит. – Сэмюэл снова ткнул себя большим пальцем в грудь, на этот раз с улыбкой, и вернулся к работе.

Позже, когда Джейд с Сэмюэлом стерилизовали на полевом столе использованное оборудование, Питер сидел на берегу, болтая босыми ногами в прохладной воде, разглядывал заколки Джейд и думал о её доброте.

Сэмюэл, конечно, имел в виду, что доброта застигает человека врасплох, а не то, что она – оружие. Но странная вещь: в последнее время, когда кто-то делает для него, Питера, что-нибудь доброе – например, когда Вола предложила ему остаться у неё жить или когда она сказала, что дед тоже сможет потом к нему переехать, – откуда-то возникает такое чувство, будто его ударили. Или могут вот-вот ударить.

Питер понимал, что на самом деле это не так. И что это несправедливое чувство. Вола не хотела причинять ему боль. И Джейд совершенно точно не хотела, когда отдавала ему свои заколки, просто она такой человек – щедрый. Питер вдруг сообразил, что он даже не поблагодарил Джейд.

Устыдившись, он быстро обулся и зашагал обратно вверх по течению туда, где он видел камфорное дерево. Складным ножом отсёк веточку не толще карандаша, вырезал из неё две ровные палочки дюймов по шесть длиной, очистил от коры и остругал, аккуратно скруглив концы.

Джейд он нашёл рядом с Сэмюэлом, только она стояла на берегу, а Сэмюэл – по колено в воде. Оба хмуро разглядывали какой-то камень в реке.

Джейд помахала рукой, Питер подошёл.

– Забыл поблагодарить за заколки, – сказал он и протянул ей свой подарок. – Это тебе. Для волос.

– Палочки… какие красивые! – Джейд выдернула из пучка на затылке обломки прутика и, заменив их двумя отполированными палочками, улыбнулась. – Спасибо.

Питер почувствовал себя прощённым.

– Это камфорное дерево, – добавил он. – Из него делают шарики от насекомых. Ну вот, будут заодно отпугивать комаров.

Внезапно Джейд указала на что-то в воде, и Сэмюэл, вытянув перед собой обе руки, бросился вперёд, как в атаку.

– А что там? – спросил Питер.

– Болотная черепаха, – буркнул Сэмюэл. – Их тут осталось две-три штуки… только они чересчур шустрые.

– Это исчезающий вид, – объяснила Джейд. – Мы хотели выловить одну, взять кровь на анализ. Узнали бы, как им тут живётся. Но черепахи пугливые – видишь, не подпускают нас.

– Я знаю, как её можно поймать, – сказал Питер. – Ждите здесь, я сейчас.

Войдя в чащу, он отыскал поросль озёрной вишни и складным ножом спилил молодой стволик. Отсёк боковые веточки, оставил только разветвление наверху – вышел длинный шест с рогатиной на конце, похожей на букву У. Из двух её рожек он скрутил кольцо – У превратилась в О около фута диаметром, – а потом заплетал это кольцо тонкими гибкими вишнёвыми побегами, пока не получилось что-то вроде сетки с крупными ячейками.

С этим самодельным сачком в руках Питер вернулся к реке.

Джейд просияла и, взяв у него сачок, зашла в воду. Уже через минуту Сэмюэл с берега указал ей, куда смотреть, и она ловко подцепила сеткой черепаху. Пока черепаха лежала на траве брюшком кверху, а Джейд говорила ей что-то успокаивающее, Сэмюэл тонкой иглой брал черепашью кровь для анализа.

Потом, легонько похлопав по панцирю – на прощание, – Джейд выпустила пациентку обратно в реку. Черепаха так быстро загребла сразу всеми ногами, что стала похожа на детскую вертушку. А Джейд обернулась к Питеру и благодарно склонила голову.

Ему пришлось прятать улыбку – наверное, немножко горделивую.

– Ну просто весной веточки у озёрной вишни очень гибкие.

Сэмюэл направился к раскладному столу – записывать данные. Джейд села у воды и приглашающе кивнула Питеру: садись и ты.

– Как много ты знаешь о деревьях, – сказала она.

Питер откинулся в траву и опёрся на локти.

– Да, деревья – это такое дело, удивительное. Представляешь, они общаются между собой.

– Правда? Как люди?

– Вообще-то лучше.

– Лучше? То есть?..

Питер чуть не сказал: «То есть они могут друг до друга не дотрагиваться», – но вовремя понял, что это может прозвучать как грубость.

– Ну, они общаются не напрямую, дерево с деревом, – это было бы медленно, да и без толку. У них что-то вроде химической телепатии.

Сэмюэл подошёл к ним и сел по другую сторону от Питера.

– Что за химическая телепатия?

– Ну как… Допустим, в саванне жирафы начинают объедать акацию. А эта акация берёт и посылает сообщение под землёй – через нити грибниц, они иногда растягиваются на целую милю, – и тогда все остальные акации в окрестностях выпускают в свои листья специальное горькое вещество, чтобы жирафы их не трогали. Или, если дереву очень-очень плохо, оно сообщает остальным: «Ау, мне нужна помощь!» – и другие деревья отправляют ему сахар или смотря что ему нужно.

– С ума сойти. – Джейд, запрокинув голову, вглядывалась в листвяной полог. – Над нами столько живых существ, они разговаривают друг с другом на каком-то своём языке, а мы их даже не слышим.

– Думаю, люди бы тоже захотели так общаться, если б могли. Скажем, был бы я деревом, мог бы просто подумать: «Ау, мне нужна помощь», – и кто-нибудь в моих окрестностях получит сообщение и пришлёт, что мне нужно.

– А откуда ты знаешь про озёрную вишню? – Сэмюэл кивнул на лежавший у ног Питера сачок. – И про берёзовые мостки? И что камфорное дерево отпугивает насекомых?

– А, это… этому всему я научился у… – Питер запнулся. Когда они с Волой познакомились, он долго обращался к ней на «вы», только недавно привык говорить «ты». Но, если приходилось упоминать её в разговоре, никогда не знал, как правильно её назвать. Кто она ему – опекун? Друг? Не семья, но что-то близкое к тому. Слишком близкое. – У одного человека. У которого я живу.

Джейд чуть наклонила голову.

– Ты живёшь не с родителями?

Питер вдруг ощутил себя в ловушке. Вот сидят двое, справа Сэмюэл, слева – Джейд, и эти двое любят друг друга. В пространстве между ними он не чувствует себя в безопасности.

Он встал. Прислонил сачок к стволу дерева, поправил. Ещё раз поправил. И только потом ответил.

– Мои родители… их нет. А дед… он не может.

Джейд тоже встала.

– Что значит – нет? – спросила она. Голос у неё был тихий и мягкий, как когда она успокаивала черепаху. – Твои родители… они умерли? Питер?

Сэмюэл поднялся с камня.

Питер сунул руки в карманы.

– Мама – когда мне было семь. Отец в октябре. – Он уставился в лес на том берегу, потому что знал, какое выражение сейчас появится на их лицах. Знал и заранее его ненавидел. Каждый раз, отвечая кому-то в новой школе на вопрос о родителях, он видел у людей это выражение лица: ужас пополам с печалью – и оно напоминало ему о том, что случившееся с ним печально и ужасно, а он и так это помнил, напоминать было необязательно. Его рука в кармане крепко сжала складной нож.

– В прошлом октябре, Питер? – спросила Джейд ещё тише. – Всего несколько месяцев назад?

Он кивнул, не глядя на неё.

– Он был на войне. На войне люди гибнут. – Он вытащил сложенный нож из кармана, повертел в руке. – Можно отрезать кусок бечёвки и сплести настоящую сеть. Тут должна быть рыба… чтобы на ужин…

– Ты дрожишь, – сказал Сэмюэл.

Питер посмотрел на нож. Нож дрожал. Или нет, дрожали его пальцы. Его рука. Точнее, всё его тело, ноги тоже, – всё странно вибрировало, будто через него пропустили какой-то новый, опасный ток.

Джейд шагнула ближе.

– Мне кажется, ты говоришь: «Ау, мне нужна помощь».

Питер дёрнулся, вскинул глаза: она над ним прикалывается?

Джейд чуть улыбнулась. Она не прикалывалась. А потом она распахнула руки – будто так можно, будто так и надо.

Время остановилось. Последним человеком, обнимавшим Питера, был отец – год назад, у старой фабрики. Когда Питер отпустил Пакса навсегда и потом вернулся с холма к отцу – попрощаться.

Через неделю, когда он приехал к Воле и спросил, можно ли ему пожить у неё (пришлось добавить: «Я буду один, без лиса»), она тоже пыталась его обнять, но он оттолкнул её руки.

А дед – дед и не пытался, даже когда пришло извещение о гибели его сына, отца Питера. Может, у него плечи заржавели от старости и руки не поднимаются для объятий.

Питер понял, что не дышит. Будто горло вдруг распухло и запечаталось наглухо. Он втянул в себя воздух изо всей силы, раздувая ноздри, – помогло, но дрожь не прошла.

– Пойду отрежу бечёвку, – сказал он. Голос тоже дрожал.

Сунув складной нож обратно в карман, Питер пошёл к коробке со снаряжением. Он честно хотел до неё дойти, но на полпути ноги отказали ему.

Он остановился. Повернулся. Преодолел расстояние, отделявшее его от двоих, которые любили друг друга. И почувствовал, как их руки обхватывают его вместе с пространством между ними. И это было нормально, нестрашно, потому что им самим, наверное, стало от этого легче и, кроме того, скоро они втроём сделают свою работу, доберутся до развалин бывшей верёвочной фабрики, и тогда всё, он уйдёт от них и будет жить один – и, в конце концов, чем какие-то две недели могут ему навредить?

Ещё полминуты он дрожал внутри того пространства, в котором они его обнимали. А потом перестал дрожать.

Три дня лис с дочерью отдыхали у застывшего пруда. Каждый день с наступлением сумерек Пакс уходил охотиться на северную сторону хребта, там можно было добыть мелкую дичь – и он хватал её на бегу и тут же мчался обратно, потому что, когда он не видел дочь, по его шкуре пробегало тревожное покалывание.

В первый день она вела себя беспокойно. Сердилась, когда Пакс не позволял ей исследовать всё самостоятельно, когда поднял и отнёс к воде, хотя вода совсем рядом. После того как лиска напилась, он вошёл в пруд. А она за ним. Но, когда холодная вода поднялась до тонкой шейки, остановилась, посмотрела на него неуверенно.

Тогда Пакс отплыл подальше, обернулся и коротко тявкнул – позвал.

И она храбро устремилась за отцом. Била лапками по воде – ещё, ещё и ещё, – уходила под воду, опять выныривала с фырканьем и брызгами. Но Пакс был рядом, это её успокаивало, и скоро всё стало получаться: она плыла.

Однако на второй день она лежала тихо, даже не пыталась выбраться из можжевелового куста. Пакс отнёс её к пруду и, когда она попила, снова позвал в воду, на глубину. Она плавала недолго и вяло, а потом захотела, чтобы он перенёс её обратно в укрытие, в гнездо.

На третий день она почти не поднимала головы и не выглядывала из-под можжевеловых колючек.

Пакс в этот день не добыл дичи – даже по другую сторону хребта. Вернувшись, он разбудил лиску. Пора двигаться дальше.

Она встала, немного поморгала на вечернее солнце и неожиданно завалилась набок. Её левая задняя ножка подёргивалась.

Озадаченный, Пакс осмотрел дочь со всех сторон. Лапки больше не кровоточили. Новых ран не появилось. Надо вставать, поторопил он. Здесь уже не безопасно. Сначала мы поплывём на ту сторону пруда, чтобы не оставлять следов.

Она снова встала и, пошатываясь, побрела вслед за отцом к воде. Пруд они переплыли быстро, но едва добравшись до берега, маленькая лиска упала и закрыла глаза.

Досуха отряхнувшись, Пакс поднялся на широкую скалу и стал вслушиваться.

Ветер дул с востока, нёс новости с реки, которая текла неподалёку: всё тихо, трава не горит, горит только костёр.

И вдруг, как молния, – ещё одна новость.

Его мальчик.

Питер, который ушёл от него год назад. Питер, которого Пакс бо́льшую часть своей жизни любил, а потом учился жить без него, – Питер здесь, рядом.

Пакс велел себе успокоиться. Сосредоточился, проверил ещё раз: да, его мальчик сейчас у реки, и с ним ещё кто-то, один или двое.

Все мышцы Пакса напряглись, как когда-то: он рвался бежать к Питеру – как будто никакого времени не прошло.

Но время прошло. Его прошло много: всё то лето, когда Пакс ждал и ждал, что Питер вернётся, чтобы забрать его домой. Но ожидание утекало вместе с летним теплом, а к осени он понял, что его дом там, где Игла, – там, где ей будет безопасно и спокойно. И он поселился вместе с ней на Заброшенной Ферме и перестал ждать и постоянно высматривать Питера.

И опять прилетел ветер с реки. Тонкая сладкая струйка, смешанная с запахами костра и его мальчика, потянула за собой воспоминание.

Очень давно, когда Пакс ещё был щенком, он два дня жил вместе с Питером и его отцом в лесу, в брезентовом домике у ручья. Отец мальчика развёл огонь, они приготовили еду, и Питер поделился своей едой с Паксом. Потом люди держали над углями палочки с белыми комочками на концах, от них расплывался тёплый сладкий запах – странный, но приятный, – и Пакс смотрел, как Питер и его отец едят эти белые сладко пахнущие комочки.

А потом Питер положил палочку на камень рядом с собой, и Пакс не утерпел, подкрался. Но, ухватив её зубами, взвизгнул: комочек, липкий и обжигающе горячий, растёкся по носу. Его мальчик вскочил, сдёрнул с себя футболку, окунул в прохладный ручей, прижал к морде Пакса, и успокаивал его, и обнимал. И лис почувствовал: его любят, он в безопасности.

Он снова втянул в себя запахи с реки. Отыскал среди них запах мальчика, по которому так тосковал.

И он решил. И, вернувшись к дочери, разбудил её.

Идём к реке. Сейчас. Это недалеко.

Но, видимо, заплыв через пруд отнял у неё последние силы – Пакс понял это, когда она поднялась. Придётся нести её в зубах. Значит, ночью они идти не смогут, надо ждать рассвета.

Он отвёл её в сухие кустики бородача. Отдыхай. Пойдём на заре.

– Всё, это последние.

Сэмюэл протягивал ему пакет с тремя зефирными подушечками. Питер взял одну, проткнул ивовым прутиком. Вечер был прохладный, от костра остались только красные угольки – идеальное время для маршмеллоу.

Наблюдая, как быстро золотится белая корочка, он вспомнил. На его восьмой день рождения отец взял его в двухдневный поход – вместе с Паксом. Получились отличные выходные, но вечером, сидя у костра, Питер по глупости положил горячую зефиринку на камень, чтобы остыла, а Пакс её схватил. Питер быстро обернул обожжённую мордочку лиса мокрой футболкой, но потом чувствовал себя ужасно, ужасно: он не заслуживает питомца, понял он. И сказал об этом отцу.

«Я вижу это совсем по-другому, – ответил тогда отец и кивнул на Пакса, уснувшего у Питера на коленях. – И он тоже, думается мне. Да, случилась неприятность, но ты мигом подскочил и позаботился о своем питомце – сделал всё, что нужно. Ты проявил ответственность, вот как я это вижу. А твой лис, скорее всего, усвоил только, что, когда ему больно, Питер поможет».

Восьмилетнего Питера это ошеломило: выходит, одно и то же событие, один и тот же поступок можно увидеть так по-разному? Из-за этого он тогда долго не мог уснуть. Да и теперь, хотя ему было уже тринадцать, почти четырнадцать, – эта странность по-прежнему не укладывалась в голове.

Тут Сэмюэл поднялся со своего камня, собрал сушившиеся у костра сапоги и, выдав каждому его пару, объявил:

– Всё, пора на боковую. Снимаемся завтра до рассвета.

– А почему? – натягивая сапоги, спросил Питер.

– Завтра утром от водохранилища стартует первая команда Воинов. А нам ещё до фабрики пилить и пилить. Так что придётся ускориться, чтобы пройти весь маршрут быстрее них. Выйдем пораньше.

– Вот и хорошо. Мне хочется поскорее отсюда уйти, – сказала Джейд, хотя и продолжала сидеть у тлеющих угольков. – Это то самое место, Питер: помнишь, я рассказывала про Овальный пруд? Он тут совсем недалеко. Не люблю вспоминать про тех енотиков.

Пощупав свои сапоги, Джейд опять положила их к самым уголькам.

– Ещё не высохли.

Она зябко поёжилась: наверное, представила, что сталось с енотьими детёнышами, подумал Питер, но тут же понял, что дело не в этом. Джейд дотянулась до своих ступней и сильно сжала пальцы ног.

– Я такая мерзлячка, – пожаловалась она. – А эти их хвалёные армейские носки вообще не помогают. Выдали бы лучше нормальные шерстяные!

– Ещё какая мерзлячка, ага! – рассмеялся Сэмюэл.

Питер только молча отложил свой прутик с маршмеллоу в сторону.

Его настигло ещё одно воспоминание: когда он был маленьким, мама часто читала ему перед сном. Питер, чтобы видеть картинки, ложился в своей кровати на бок и сворачивался калачиком. На середине книжки мама подсовывала свои босые ступни под его коленки и говорила: «Сосульки, бррр!..» И точно, ноги у неё были ледяные. Но Питер всегда грел её ступни своими коленками, и она всегда восхищалась тем, какие они тёплые, а он светился наивной малышовой гордостью.

На секунду он представил, как он предлагает Джейд свои коленки. Отогревает её сосульки, спокойно пожимает плечами – а что тут такого? Просто человеческая доброта. Кто-кто, а эта девушка доброту поймёт. Всё будет нормально.

А может, и ненормально. Само это ощущение, что чьё-то тело дотрагивается до его тела, пусть даже через одежду. Иногда Вола легко касалась его плеча или, показывая ему, как пользоваться каким-то инструментом, клала свою ладонь поверх его – даже от этого его немного трясло. Вчерашние объятия были – будто что-то сломалось у него внутри, только он не знал, хорошо это или плохо.

В этот момент Джейд вытянула ногу, дотронулась кончиками пальцев до его бедра.

– Сосульки, бррр!.. – И рассмеялась.

Горло у Питера сжалось, подбородок стал каменный. Он крепко зажмурился, чтобы не выпустить слёзы.

– Я устал, – сказал он. – Пойду распакую спальники.

Он встал и повернулся уходить, но Джейд, вскочив, ухватила его за руку.

– Прости. Я что-то не то сказала…

Питер провёл ладонью по лицу.

– Просто дым. Ничего плохого ты не говорила. Я устал, вот и всё. Много сегодня шли.

– Конечно. Но всё равно прости. Ты такой серьёзный мальчик… Наверное, я хотела услышать, как ты смеёшься. Да, правда, ложись, надо же выспаться.

И Питер спасся бегством. Он умылся, а потом расстелил свой спальник по другую сторону кострища – выбрал ровный плоский камень, покрытый лишайником.

Он вынул из рюкзака коробку с отцовским пеплом. Аккуратно поставил её в капюшон спальника, обернул свитером. Потом заполз в спальник, улёгся спиной к мерцающим углям и застегнул молнию до самого верха.

От пруда до реки было недалеко, но, пока Пакс с дочерью добирались, уже совсем рассвело. Несколько раз она пыталась идти сама, однако почти сразу падала и лежала на боку, растерянно моргая. Пакс её поднимал. Сначала она сопротивлялась, потом смирилась – позволила отцу себя нести, но, если он переходил на бег или даже лёгкую трусцу, начинала поскуливать, поэтому они шли медленно.

Он осторожно опустил дочь в ямку между гладкими корнями над рекой и теперь следил, как она озирается и принюхивается на новом месте.

В воздухе пахло мхом, папоротником и остывшим костром – Питер с двумя другими людьми ушёл не меньше часа назад. В сосновой кроне бранились синицы, не поделив прошлогоднюю шишку, на берегу короеды копошились в стволе мёртвого вяза, в каменистом русле тихо плескалась вода.

Река, объяснил он. Вода течёт сильно. Мы должны оставаться с краю, где неглубоко.

Зная любопытство своей дочери, он ждал, что она сейчас пустится исследовать берег, и приготовился бдеть.

Но лиска опустила голову на лапы и уснула. Её дыхание замедлилось. И вдруг её глаза опять широко распахнулись и она, пошатываясь, поднялась на ноги.

Запах людей, подтвердил Пакс. Они ушли. Можно исследовать. Река?

Но дочь отказалась. Снова легла, свернулась в ямке между корнями.

Пакс проверил воздух и, убедившись, что хищников поблизости нет, отошёл узнать всё, что возможно, о своём мальчике, который чуть больше часа назад был ещё здесь.

Он узнал, что Питер здоров. Он путешествует с двумя другими людьми, женщиной и мужчиной, и между ними нет агрессии. Они следуют за рекой: пришли с севера, ушли на юг. Пока они стояли здесь, его мальчик ел у костра – Пакс уловил запах мяса и поджаренных белых комочков. Отыскал три прутика с содранной корой, с остатками белого сладкого на облепленных муравьями кончиках. Потом осмотрел камень, где Питер спал.

Его мальчик удачно выбрал место: хороший обзор реки, сухое ровное каменное ложе и никаких насекомых, кроме самых безобидных. Пакс опустил нос к камню и вдохнул запах мальчика, которого он любил.

Он бросил взгляд на дочь, и ему нестерпимо захотелось научить её тем важным вещам, которые он знал сам. Он разбудил её. Следуй за мной.

Лиска послушно поднялась, но шла какой-то совсем странной виляющей походкой. Тогда Пакс понёс её; она не вырывалась.

Но как только он опустил её на каменное ложе с пятнами лишайника, она отпрыгнула. Её ушки тревожно прижались к голове, шерсть на загривке встала.

Пакс позвал.

Она не хотела возвращаться.

Он взял её и снова посадил на то же место.

Человек! Она скатилась с камня, отползла подальше. Люди, опасно.

Да. Многие из них опасны.

Дочь не приближалась, села поодаль. Не все?

Пакс подождал, пока она это примет: маленькая лиска упряма, как и её мать. Наконец он почувствовал, что она успокаивается.

Он обнюхал камень с лишайником. Этот – нет. Мой мальчик.

Её острые ушки вопросительно замерли.

Пакс лёг. Иди сюда.

Лиска осторожно подползла, устроилась под его широким белым воротником.

Пакс положил лапу ей на плечо. Когда я был даже меньше тебя, мне было очень плохо. Я не помнил, мне нечего было помнить. Я только знал. Человек, мальчик, взял меня из моего дома.

Её глаза расширились. Мать-отец разрешили?

Мать-отец умерли. Мальчик принёс меня в свой дом. Он кормил меня. Он согревал меня своей кожей.

Мальчик был мать-отец?

Пакс подумал. Да, согласился он, мать-отец. Потом друг. Он говорил со мной только мягким голосом. Его руки держали меня надёжно, но никогда не сжимали больно. Когда я звал, он приходил. Я мог ему доверять.

Дочь молчала. То, что объяснял ей отец о людях, не сходилось с тем, чему учила мать. Пакс это понимал.

Она ткнулась носом в камень и втянула в себя запах Питера. Как узнать, что у них на уме?

По их лицам, запахам, голосам, позам.

Как у лис?

Да, как у лис. Но люди иногда поступают фальшиво.

Как понять, кому из них можно доверять?

Пакс подумал. Наблюдай за ними внимательно, долго. Ты увидишь.

Сэмюэл вытянул самую короткую соломинку и, продираясь сквозь кусты, отправился искать притоки – ручьи с родниками. Питеру и Джейд достались пробы воды и донных отложений на реке – на её спокойном, мшистом, мерцающем зеленью участке.

Выбравшись из воды, Джейд передала склянку Питеру, прислонилась спиной к дереву у полевого стола и стала смотреть на воду.

– Эти вот сто ярдов реки, наверное, лучшие в мире.

Питер, подписывая склянку, улыбнулся.

– Сэмюэл говорит, ты после каждой излучины это повторяешь. Говорит: «Вот ведь любит человек речки!»

Джейд кивнула.

– Я и правда их люблю. Но эту – особенно. Нет, я понимаю, бывают реки и пошире. Эта местами всего с десяток футов в ширину. Ещё бы чуточку у́же – и её бы перевели в ручьи. Речка-невеличка, зато решительности у неё хоть отбавляй.

– Решительности? Это как?

– Она всегда бежит, огибает любые препятствия. Ничто её не остановит. Будто знает: застоишься – превратишься в болото.

Питер поставил склянку и посмотрел на реку по-новому, с интересом. Ему нравилось слушать Джейд.

– И к тому же эта река особенная. Понимаешь, она моя.

– Твоя?

– У меня бабушка с дедушкой жили на этой реке. Ниже по течению, миль шестьдесят отсюда. То есть они и сейчас там живут, в крошечной деревушке. Там не было военных действий и у всех есть колодцы, так что никто оттуда не уехал. В детстве я всегда проводила у них лето. У меня была своя лодка, и я знала каждую заводь, каждую бобровую запруду, каждое лебединое гнездо на этой реке. Вот почему она моя.

Джейд взяла новую склянку и опять вошла в воду. Они проработали ещё час – спокойно, ритмично. Река тихонько журчала в свете предзакатного солнца, никуда не спеша. Питеру казалось, что и его подхватило и несёт это мирное течение…

Тут Джейд прикоснулась к его локтю. Питер вздрогнул, посмотрел на свой чемоданчик с пробами.

– Я что, неправильно их уложил?

Джейд помотала головой и взглядом показала наверх, в сосновую крону.

– Видишь вон ту малышку? – прошептала она. – Это синичка-гаичка. Кажется, она готовится нанести нам визит.

Питер проследил за взглядом Джейд. Птичка сидела высоко – футов десять над ними – и пристально их изучала.

– Просто не боится нас, у неё же крылья, – сказал Питер. – Но вряд ли она приблизится.

– Ну нет, она вьётся вокруг нас с тех пор, как мы распаковали вещи. Ей любопытно. Если мы дадим ей хоть крошечный шанс, она к нам спустится. Смотри.

Джейд достала из кармана злаковый батончик, подняла повыше, словно показывая гаичке, потом осторожными, точными движениями сняла обёртку. Медленно опустилась, села, скрестив ноги, похлопала ладонью по земле – садись тоже. Питер отложил маркер в сторону и устроился рядом, собираясь наблюдать.

Но Джейд удивила его, шепнув:

– Давай ты.

Она отломила от батончика несколько злаковых крошек и высыпала Питеру на ладонь, остальное спрятала в карман. Потом высоко подняла его руку.

– Видишь? – обратилась она к гаичке. – Мы друзья. – А Питеру сказала: – Можем разговаривать, но только тихонько, ладно? И без резких движений.

Они посидели так с минуту – три живых существа, наблюдающих друг за другом. Потом Джейд чуть повернула голову к Питеру.

– У тебя никогда не бывает такого чувства, будто они пробуют установить с нами контакт? Будто говорят: «Эй, ты любишь поесть, и я люблю поесть, смотри, сколько у нас общего!»

Питер кивнул.

– Когда у меня был мой лис… – Он отвернулся, глянул на реку: сейчас в горле набухнет комок и придётся ждать, пока слова смогут просочиться наружу. Но в этот раз комок не появился. – Когда у меня был мой лис, разные люди мне часто рассказывали одну и ту же историю: «Однажды я шёл по лесу и заметил лису. Она шла поодаль, но в том же направлении, как будто нам с ней просто случайно оказалось по пути». И эти люди всегда объясняли, что лиса на них смотрела как-то… по-приятельски, понимаешь? На равных. Потом человек идёт себе дальше и забывает про лису, и вдруг – она опять тут. И опять, и опять. Все описывали это одинаково, как будто лиса им говорила: «Привет, ты гуляешь, и я гуляю, мы вместе гуляем, круто, да?»

Гаичка слетела на три ветки ниже и наклонила голову, чтобы лучше рассмотреть угощение у Питера на ладони.

– У меня тоже так бывало, – сказала Джейд. – Белки, воро́ны… а однажды за мной шёл оленёнок, пока мама-олениха его не увела. И правильно сделала, она-то знает, что мы их едим.

Питер проследил, как гаичка перепорхнула на нижнюю ветку. Она почистила пёрышки, повернулась к Питеру одной чёрной быстрой бусинкой и принялась его изучать.

Питер перешёл на шёпот:

– И каждый из этих людей говорил, что чувствовал себя избранным. Как будто лиса решила, что он достоин доверия.

Гаичка приставными шажками спустилась на самый конец ветки, покачалась на тоненьком пучке сосновых иголок. Питер и Джейд умолкли. Они смотрели друг на друга, словно не хотели смущать гостью даже взглядами.

Питер краешком глаза уловил движение – и тут же ощутил, как гаичка приземляется к нему на кончик пальца, как обхватывает палец крошечными коготками, чтобы удержаться.

Джейд застыла – только восхищённо вскинула брови. Питер в ответ тоже вскинул брови и почувствовал, как тепло стало внутри от беззвучного радостного смеха. Джейд медленно повернула голову, увидела, как гаичка кормится с руки Питера, и лицо её озарилось улыбкой. Вот это улыбка, подумал Питер. Кого угодно проймёт, будь он хоть человек, хоть синичка.

Гаичка распушила пёрышки на груди и улетела прочь, и тогда Питер наконец рассмеялся вслух. И тут же понял, что это опять она, доброта Джейд. Её секретное оружие. Джейд устроила ему встречу с маленьким вольным созданием – и услышала, как он смеётся.

Она вынула из кармана остаток батончика, разломила надвое и вручила половинку Питеру.

– Это наше причастие. Ты, я и птица – мы вместе преломляем хлеб. Понимаешь, как нам повезло?

Питер откусил кусочек и вдумчиво прожевал.

– Вола тоже сказала, что мне повезло. Когда узнала про моего лиса. Сказала, мало кому из людей дана такая связь с диким существом. Она это называла «двое, но не двое». Неразделимы. Это из буддизма.

Джейд кивнула:

– Ага, недвойственность. Я знаю это понятие. А ты заведёшь себе нового питомца, когда вернёшься?

– Вернусь – куда?

– Ну, домой. К этой Воле. Когда закончишь тут.

То ли дело было в гаичке, то ли в сонном, убаюкивающем журчании реки, но Питер ослабил бдительность и проговорился:

– Я не собираюсь туда возвращаться. Мой старый дом как раз за верёвочной фабрикой. Там и останусь.

Джейд села очень прямо.

– А как же… а кто ещё там живёт?

– Сейчас пока никто. Но когда Воины доделают свою работу, люди вернутся.

– Нет, я не об этом… – Джейд положила руки на колени, словно пыталась успокоиться – или успокоить. – Тебе тринадцать. Ты не можешь жить один.

Питер вспомнил про осторожность.

– Я… нет, конечно нет! Я хотел сказать, что не собираюсь возвращаться к Воле прямо сейчас. Сначала я… Короче, мне надо развеять прах отца. И в доме навести порядок. Вот и всё. Я там пробуду недели две. От силы.

Джейд разглядывала его на пару мгновений дольше, чем ему бы хотелось, но ничего такого не сказала.

– Вот там-то у тебя, наверное, и заведётся питомец, – предположила она. – Стоит отпереть дом – и всё, один ты не останешься, это уж точно.

– В смысле?

– Когда была эвакуация, многим пришлось бросить домашних животных. Но едва звери учуют, что кто-то вернулся, – сразу явятся.

Только не в его дом. Это Питер знал точно. Пакс метил двор пять лет; ни одна собака и ни одна кошка не посмеют сунуть нос на эту территорию.

– Нет. Не явятся. И мне не нужен другой питомец.

Джейд снова окинула его острым проницательным взглядом. Открыла было рот – но тут вернулся Сэмюэл.

– Завтра гроза, – сказал он. – Нужно будет выдвинуться пораньше.

Питер вскочил, помог ему выгрузить пробы и снаряжение. Следующий час он записывал данные, собирал дрова, разводил костёр. Помог упаковать оборудование, сам вызвался готовить ужин. Поставил на огонь банку бобов и делал вид, будто сосредоточенно их помешивает. Потом раздал всем миски с едой, а после ужина вымыл посуду.

И всё это время он ощущал на себе внимательный взгляд Джейд.

Лёжа в мшистой ложбинке, лис с дочерью наблюдали, как просыпается мир. В ивняке за рекой перекрикивались краснокрылые дрозды, в ворохе лежалых листьев под мёртвым дубом шныряли бурундуки, выискивая жёлуди, над водой клубилась, как туман, мошкара. Наконец появились те, кого дожидался Пакс.

На голые ветки дуба спикировала пара ворон, за ними ещё пара, и ещё, и ещё, пока от их разговоров мёртвое дерево не стало казаться живым.

Слушай, велел дочери Пакс. Вороны летают быстро. И далеко. Знают, что где произошло. И щедро делятся новостями.

С опущенными хвостами, припадая к земле – это был знак воронам «мы не опасны», – они приблизились к дубу и устроились прямо под ним.

Что ты слышишь?

Дочь сосредоточилась. Они расстроены.

Да. Почему?

Из-за людей. Большая стая людей пришла по реке с севера.

Лисы старательно вслушивались и узнали много нового. Люди – те самые, которые жгли костры у водохранилища. Среди них несколько совсем юных. Они движутся медленно, сообщили вороны, и выглядят мирными. Но несут с собой поклажу – как те, больные войной, в прошлом году.

Пакс поднялся и начал ходить туда-сюда. Медленные люди в любой момент могут стать быстрыми. Мирные люди без всякого предупреждения могут стать агрессивными.

Пакс чувствовал себя в ловушке. Вчера опять долетал запах дыма – люди снова жгли траву, на этот раз дальше к востоку, так что им с дочерью придётся идти вдоль реки – так безопаснее. И, что ещё важнее, вода скроет их следы от койотов и медведей. Значит, либо на север, к Игле и к дому, либо на юг, к Широкой Долине, а потом уж оттуда, в обход, домой. Если они пойдут на север, столкнутся там со многими, многими людьми; если на юг – могут встретить Питера и двух его спутников.

И хотя его сильно тянуло домой, к Игле и сыновьям, выбор был очевиден. Много людей – это опасно. А Питер никогда не причинит им вреда. И своим спутникам тоже не позволит это сделать.

Пакс вернулся к дочери, которая всё ещё слушала ворон. Они теперь обсуждали какой-то амбар, у которого ураганом снесло крышу, и открылась целая гора кукурузы.

Мы уходим.

Домой?

Не сразу. Сперва в Широкую Долину.

Пакс уже рвался в путь, но дочери перед дорогой нужно было подкрепиться. И он повёл её вдоль берега, туда, где уловил густой черепаший запах.

Пакс показал дочери пахучее место в мягкой земле и стал рыть. Всего несколько дюймов вглубь, и вот он уже выгребает лапой несметное богатство – большую кладку кожистых черепашьих яиц. Пакс быстро набил себе живот и велел дочери есть сколько сможет.

Она покатала одно яйцо, а потом положила голову на лапы.

Пакс разбил кожистую скорлупу прямо у неё под носом, желток выплеснулся.

Лиска осторожно, недоверчиво лизнула, проглотила. Потянулась за вторым яйцом, разбила его сама и принялась радостно лакать. Потом ещё одно, и ещё, и ещё. Паксу стало легче: она уже два дня ничего не ела, но теперь её брюшко наконец округлилось.

Пора было идти.

Пакс оглядел прибрежный ил, потом сухую лесную подстилку над берегом, потом опять ил. Хоть и не хочется мочить лапы, но вода защитит их от опасностей.

И они пустились в путь по реке – то сквозь заросли тростника, то по галечным отмелям, а иногда заходили глубже в воду, и тогда река несла их сама. Они плыли по ней беззвучно, как рыбы.

Налетела гроза: внезапный залп твёрдых как пули градин перешёл в ливень с порывистым ветром. Но Питер показал Сэмюэлу и Джейд, как построить шалаш из кедрового лапника, и в этом шалаше они просидели скрючившись почти весь день, промокшие, но довольные: всё-таки не снаружи, не под хлещущими струями.

Когда наконец перестало лить, они переоделись в сухое и развели костёр из тростника, который Питер предусмотрительно наре́зал с утра и нёс с собой, обернув дождевиком.

Тростник сразу занялся, а вот дрова дымились и шипели, не желали разгораться. Но каким бы скудным ни был этот костерок, он всё же их взбодрил. Поев вяленого мяса с галетами, все трое уселись на одном бревне перед огнём.

Джейд достала книгу, а Питер и Сэмюэл начали от нечего делать обстругивать палочки. Но через минуту Питер заметил, что Сэмюэл уже отложил ножик и просто наблюдает.

– Отличный у тебя нож, – сказал Сэмюэл. – И ты здорово с ним управляешься.

– Я тут ни при чём, – возразил Питер, – дело только в ноже. Он очень старый, но и правда отличный.

Этот нож ему подарила Вола, и с тех пор Питер с ним почти не расставался. Нож был не только красив, с кленовой рукояткой и никелевыми вставками, но и хорош в деле: надёжно лежал в руке, точно и ровно входил в дерево.

– Вот, – сказал Питер, передавая нож Сэмюэлу. – Попробуй сам.

Взяв нож, Сэмюэл расплылся в улыбке, точно малыш рождественским утром, а Питер подумал: как легко и быстро, всего за неделю, они стали одной командой. И тут из рации донёсся сигнал.

Сэмюэл вскочил, забыв про нож.

– Оповещение о чрезвычайной ситуации. – Он достал рацию из рюкзака, вышел на открытое место и склонился над ней, вслушиваясь в треск.

Потом он убрал рацию и вернулся к огню.

– Работы у старой фабрики откладываются – минимум на неделю. Может, и на две. Паводком повредило плотину в верховье реки, и весь наш взвод перебрасывают туда.

– Нас тоже? – спросила Джейд.

– Нет, они уже вышли. Им некогда было нас дожидаться.

Джейд с Сэмюэлом переглянулись, и Питеру показалось, что между ними промелькнула какая-то тайна.

– И это значит… – проговорила Джейд, и уголки её губ приподнялись в улыбке.

– Да, – подтвердил Сэмюэл. – Пока они не дошли сюда, мы свободны, так что…

Джейд прижала руки ко рту, словно не веря своему счастью.

Сэмюэл пожал плечами – почему бы и нет? – но вид у него тоже был совершенно счастливый.

– Что? – спросил Питер.

– После фабрики мы собирались просить несколько дней отпуска, – сказала Джейд, – чтобы поехать к моим и пожениться. Понимаешь, бабушка не очень здорова, поэтому мы не хотим с этим затягивать. А теперь… выходит, можно прямо сейчас! – Она посмотрела на Сэмюэла. – Или мы должны сначала доставить снаряжение на фабрику?

Сэмюэл помотал головой.

– Не-а. Опять же повезло: не придётся завтра проходить пороги.

Сэмюэл, как всегда, был немногословен, и Джейд, как всегда, объяснила:

– Это он про те пороги, что перед самой фабрикой. Там, на участке всего ярдов сто, река падает на полсотни футов, не меньше. Вот где по-настоящему опасно.

– Я знаю это место, – сказал Питер. – В детстве мы с ребятами бегали на эти пороги играть. Не так уж и страшно.

– Сейчас многое изменилось, – возразила Джейд. – Прошлой осенью взорвали мост выше фабрики – и сразу всё вокруг нарушилось. Да ещё дожди льют и льют. Вода уже поднялась на фут. – Джейд кивнула на реку, потом повернулась к Сэмюэлу. – Так что с нашим снаряжением?

– Нам приказано завтра утром сгрузить всё, что есть, на караульном посту – это у выезда на шоссе номер семь.

Джейд просияла.

– Так это же по пути! Можем целую неделю провести у моих, сделать всё по-человечески! – Она подёргала себя за грязные армейские штаны с кучей карманов. – Доберёмся до цивилизации – куплю себе в секонде настоящее платье! – Она хлопнула Питера по коленке. – И ты с нами, само собой. У моих бабушки с дедушкой большущий старый дом, места полно. Будешь почётным гостем на нашей свадьбе.

Питер отодвинулся и начал аккуратно заворачивать остатки галет, обдумывая приглашение. Хотя он уже знал, что́ ответит.

– Я не могу. – Он передал свёрток Джейд. – Нам не пора паковаться?

На лице её отразилось огорчение – как ему показалось, искреннее.

– Ну ладно тогда. Что поделать. Сэмюэл, спроси их по рации: может, они и Питера подхватят, когда приедут за вещами? Доставят его во взвод?

– Нет, не нужно, – сказал Питер. – Я лучше сразу пойду в мой старый дом, начну обживаться. Там же надо…

Джейд сощурила глаза.

Проболтался, понял он. Но было поздно.

– Сэмюэл, – позвала Джейд, не сводя глаз с Питера, – займёшься сборами? Мне нужно пару минут поговорить с нашим другом наедине.

Сэмюэл ушёл. Джейд молча смотрела на Питера, подняв брови. В тишине слышался гул порогов, далёкий, но зловещий. Питер отодвинулся подальше, уставился на спальные мешки. Может, сослаться на усталость, сказать, что болит голова…

– Обживаться, значит? – Джейд накрыла его руку своей, будто знала, что он надумал вскочить и убежать. – Теперь до меня дошло, – произнесла она тихо. – Я поняла, чего ты хочешь.

Рука её была спокойной, мягкой, неопасной – и в этом как раз таилась опасность. Но он не вскочил и не убежал.

– Чтобы никаких питомцев. И никакой Волы. Не возвращаться к ней, жить одному в опустевшем городке. Где тебе не о ком заботиться и некому заботиться о тебе, верно? И никто к тебе не проникнет. – В её глазах вспыхивали блики от костерка.

Питер не ответил. Конечно, именно так он и думал. Именно этого хотел.

– Не получится. Ты думаешь, это принесёт тебе покой и безопасность? Нет. Это тебя убьёт.

Он резко вскинул голову.

– Не в смысле что ты перестанешь дышать и всё такое. Но ты перестанешь жить – точнее, из твоей жизни уйдёт всё, что по-настоящему важно.

Питер ногтем подцепил кору на бревне и оторвал длинную полоску, обдумывая услышанное. Честно говоря, если из его жизни уйдёт всё, что Джейд считает по-настоящему важным, ничего страшного не случится. Здесь, в лесу, он понял, что жизнь по большей части сводится к выживанию. Ты просто делаешь свою работу. Если жить одному, такого выживания будет вполне достаточно. Даже более чем. Здесь, в лесу, всё, что он делал, казалось простым и ясным. Здесь, в лесу, он так уставал, что, когда заползал в спальник, не оставалось ни времени, ни сил думать о том, что у него болит внутри. Он прекрасно сможет жить так и дальше.

– Только знаешь что? – добавила Джейд. – Кто-то всё равно пробьётся к тебе. Проскользнёт, как солнечный лучик. Скажет: заботься обо мне. Достаточно одной-единственной малюсенькой трещинки в твоей броне – и всё. Ты даже не заметишь.

Питер подумал о Воле – о том, как чуть было не позволил ей стать для него почти семьёй. И о том, как быстро он расслабился и утратил бдительность с этой парочкой.

Но теперь уж он будет начеку. Никто к нему не проскользнёт. Всё он заметит.

Джейд поднялась. Потянулась и широко раскинула руки, как будто хотела обнять весь лес.

– Завтра важный день. А впереди важная неделя – я выхожу замуж! Пойду-ка я посплю.

И она ушла. А Питер сидел на бревне, пока от костра не остались одни угольки и пока холод не пробрался к нему под джинсы и не стал покусывать за ноги. Он смотрел, как в небе одна за другой зажигались звёзды, а когда глаза привыкли к темноте, начал следить за летучими мышами, которые беззвучно носились над рекой, добывая пропитание. Под ногами у него суетились муравьи, растаскивали галетные крошки.

И внезапно в нём проснулась надежда – как будто эти маленькие существа, живущие своей обычной простой жизнью, показали ему, что и он может жить так же просто. Как будто это был знак.

Он наблюдал, как муравьи выстраиваются в цепочку, таща свои крошечные трофеи, как их вереница утекает в трещинку в дальнем конце бревна.

Значит, там внутри, прямо под ним, – муравейник. Камеры с яйцами, хлебный амбар, царская палата, где живёт матка: мёртвое бревно полно жизни. Одной-единственной малюсенькой трещинки оказалось достаточно. Бревно даже не заметило.

Питер встал. Он чувствовал усталость и пустоту. И не верил в знаки.

Пакс чуял приближение грозы. Это запах дождя, далеко, учил он дочь. А это ветер собирает силы.

Опасно? Она напряглась. Только что молния взрезала небо и прогремел первый гром.

Нет. Это могучая сила, но опасности в ней нет.

Когда на них обрушился ледяной град, Пакс увёл дочь в укрытие, в густые заросли, однако, как только град перешёл в дождь, они продолжили путь. Пакс научил дочь нести грозу на кончиках шерстинок и вдыхать её мощь, раздувая ноздри.

На следующий день шли спокойно. Маленькая лиска двигалась лучше: когда её левая задняя ножка начинала дёргаться, она переносила вес на правую сторону и падала теперь гораздо реже. Полная решимости не отставать от отца, она уже меньше нуждалась в отдыхе и как будто начала оправляться после неведомой болезни, которая подкосила её у застывшего пруда.

По пути в лиске снова проснулось любопытство, и Паксу пришлось многое объяснять ей про этот мир.

И ещё у неё разыгрался аппетит. Но хотела она яйца и ничего другого. Поэтому отец и дочь находили весенние кладки – не только черепах, но и диких уток, и гусей, и гоголей – и устраивали себе настоящие пиры. Пакс смотрел, как дочь ест, и тревога его понемногу стихала.

Всякий раз, когда они выбирались из воды на берег, Пакс чуял, что его мальчик недавно проходил тут и что он по-прежнему здоров. И это тоже приносило утешение.

А потом Пакс услышал звук.

Он его узнал: это падала вода, билась о гранитные уступы. Раньше этот звук был тише, но Пакс помнил его слишком хорошо – он доносился и до того места на реке, где умер Серый, где потерял ногу Мелкий и где сам он, Пакс, отделился от своего мальчика. Оттуда недалеко до Широкой Долины.

А в Широкой Долине много еды; там дочь ещё больше окрепнет, наберётся сил. И они смогут быстрее вернуться к Игле, к семье.

Они ещё час шли вдоль реки, которая теперь текла быстрее. Но потом небо на востоке порозовело, а маленькая лиска начала уставать.

Пакс нашёл хорошее укрытие под каменным выступом и, свернувшись вокруг дочери на ложе из пружинистого мха, снова прислушался. До того места оставалось идти всего полчаса, и шум падающей воды был теперь гораздо громче.

Дочь почуяла его тревогу.

Опасно?

На этот вопрос у Пакса не было ответа.

Питер стоял у обрыва, глядя вниз. Всего лишь год назад здесь не было ничего похожего на эти грохочущие пороги: раньше вода шумела мирно, перекатываясь через несколько больших уступов в середине реки, устойчивых и надёжных, по ним можно было спокойно прыгать. А теперь поток обрушивался вниз и бился о камни, обрушивался и бился, словно в ярости.

– Всё, сворачиваем, – объявил Сэмюэл. – Пошли.

Питер был рад, что река осталась позади. Но, когда, пробившись сквозь густые заросли, они наконец выбрались на грунтовую дорогу, всё его тело напряглось, будто в ожидании удара.

– Это ведь дорога, которая ведёт к верёвочной фабрике, – произнёс он, и это не был вопрос. По этой дороге они скоро придут прямо к тому месту, где отец заставил его бросить Пакса.

Сэмюэл кивнул.

– Раньше вела. С тех пор, как взорвали мост, по ней больше никто не ездит. Хотя сама дорога по эту сторону реки в порядке. После всех наших марш-бросков это будет лёгкая прогулка.

Сэмюэл оказался прав – идти было легко. Однако шли молча, и молчание было неуютным. Всё утро Джейд украдкой поглядывала на Питера, Сэмюэл украдкой поглядывал на Джейд, украдкой поглядывавшую на Питера, а Питер делал вид, что ничего не замечает.

Но спустя пару часов он вдруг застыл как вкопанный, прижав руку к животу.

Прошёл год, и тут не было никаких отличительных меток – всё те же деревья, кусты и травы, что и везде, – но он ни секунды не сомневался: вот здесь он сел в машину и уехал от Пакса. Он узнал это место. А может, место узнало его. Может, у мест есть память.

Он присел на корточки, зачерпнул горсть гравия, пропустил сквозь пальцы.

– Питер, что там? – спросила Джейд, остановившись. – Что-то не так?

Сначала он даже подумал, что не станет отвечать. Но здесь, на этом месте, он и так уже натворил такое, за что теперь стыдно.

– Однажды я тут сделал кое-что плохое, – сказал он, глядя в сторону леса.

При этих словах Сэмюэл обернулся. Оба они, Сэмюэл и Джейд, выжидательно уставились на Питера – как будто и не собирались никуда идти, пока он не расскажет свою историю.

И тогда Питер скинул с плеч рюкзак – и рассказал. О том, как он бросил Пакса. О том, как несчастен он был в машине, когда ехал предавать своего лиса. И как ужасно обманул Пакса, метнув игрушечного солдатика. И каким растерзанным почувствовал себя, когда отец нажал на газ, – как будто он, Питер, оставил на этой пыльной дороге кусок своего сердца вместе с кровью. Потому что он видел, как Пакс мчался за машиной, пока не выбился из сил.

– В общем, я за ним вернулся. Я вернулся и нашёл его.

Он снова взвалил рюкзак на плечи.

– Идёмте. Не хочу тут оставаться. – И он двинулся по дороге.

Джейд его нагнала.

– Подожди. Дай-ка мне сложить два и два. Если здесь, вот в этом самом месте, ты оставил своего лиса… а ты говорил, что, когда за ним возвращался, то встретил отца… Значит, твой отец… его часть стояла у фабрики? И там ты видел отца в последний раз? Так?

Питер кивнул. В горле набухал знакомый комок.

– Идёмте. Пожалуйста.

– И там же ты отпустил своего лиса насовсем?

Питер снова кивнул, не поднимая головы.

– Значит, у фабрики ты потерял их обоих.

Лес внезапно смолк; даже птицы перестали петь.

– Питер, – спросила Джейд очень тихо, – ты правда собираешься работать вместе с Воинами Воды на этом участке?

И тут он прозрел.

Он не признавался себе в этом – но конечно нет. Он не сможет там работать. Не сможет даже близко подойти к тому месту.

– Питер? Да или нет?

Он горестно помотал головой, не поднимая взгляда.

– А когда записывался, собирался?

– Не знаю. Нет… наверное, нет, – признался он. – Но теперь вы знаете почему.

– Как жаль, – сказала Джейд.

Питеру стало легче оттого, что она сразу всё поняла.

– Спасибо, – сказал он.

– Нет. – Джейд мотнула головой. – Я имею в виду: да, для тебя это ужасное место. Ты злишься, и тебе страшно. Очень, очень страшно. Но… прости, мне всё же кажется, ты не сможешь просто взять и обойти его стороной. Ты сейчас в своём горе. Я кое-что в этом понимаю. Тебе придётся пройти весь этот путь. Туда, а потом обратно. И у тебя хватит на это храбрости.

– Я так не думаю.

– А я знаю. Это будет трудно. Но ты не один. Мы же с тобой. Ты будешь делать там много хорошего, и твоё отношение к этому месту изменится. Потому что это ведь будет ещё и место, где ты помогал очистить воду, чтобы люди и животные смогли вернуться. Это тоже будет твоя история, новая, другая.

– Может быть, – ответил Питер.

И пошёл вперёд, первым, чтобы они не видели его лица.

Шум перерос в рёв. Сквозь тростник Пакс видел лишь водную гладь, внешне спокойную. Жди здесь, велел он дочери. И вошёл в воду, чтобы разглядеть получше.

Впереди река убыстрялась, а потом скрывалась из виду. Он выплыл на середину.

И ощутил – слишком поздно, – как его потянуло за ноги, как потом та же сила обхватила грудь, бёдра и поволокла к грохочущей, падающей вниз воде. Пакс начал грести вбок, к берегу, – и удивился, что остаётся на месте, и стал грести сильнее, отчаяннее, и ему сделалось страшно.

Он услышал крик и обернулся. Дочь. Она была в воде, у него за спиной, пыталась удержать голову над поверхностью, её быстро несло вперёд. Когда она поравнялась с ним, он рывком бросился к ней, вцепился в плечо, и река потянула их двоих ещё сильнее. Он крепче сжал зубы, для надёжности, и лиска взвизгнула. Он попытался перехватить поудобнее, и тут она вывернулась из отцовской пасти и её опять понесло течением. Пакс ринулся, щёлкнул зубами, но поймал одну лишь воду.

Дочь закружило, глаза её закатились от ужаса, белки́ сверкнули, и она скрылась под водой. Ещё через мгновение Пакс услышал её вскрик и на краю несущейся воды мелькнуло что-то рыжее. И всё.

Задыхаясь, он отдался течению. И, уже падая, успел увидеть, всего на один миг, как река, уступ за уступом, обрушивается вниз, вниз – в пропасть.

И он обрушился вместе с ней.

В бурлящей воде он больно ударился об уступ. Попытался найти точку опоры, нашёл, потерял, сумел упереться всеми четырьмя лапами в другой уступ, вцепился когтями в камень и стал высматривать дочь. Он искал её взглядом, но не находил, а потом стена воды ударила сбоку, и хлынула в пасть, и расплющила лёгкие. Лис проглотил реку.

А река проглотила лиса.

Следующие два часа они шли в молчании. От быстрой ходьбы коробка с отцовским прахом сильнее стучала по спине. Дом уже близко, думал Питер, – ни о чём другом он сейчас не позволял себе думать. К завтрашнему утру он доберётся, это точно.

Наконец они дошли до караульного поста. Джейд и Сэмюэл отперли будку и вошли внутрь – сгружать снаряжение. Питер остался снаружи. В прошлом году, когда он здесь проходил, его сурово окликнул часовой. Но когда Питер объяснил, что идёт искать своего питомца, солдат сразу отбросил суровость, стал рассказывать про своего пса, достал фотокарточку с истёртыми уголками. Лицо у него преобразилось – это был уже не солдат, а мальчик, который беспокоится о любимой собаке. И он пропустил Питера и пожелал ему найти Пакса…

Питер вздрогнул: оказывается, Джейд с Сэмюэлом уже заперли будку и стояли рядом с ним.

Джейд держала в руках всё, что осталось от их провианта. Мешочек кукурузной муки, три пачки галет, полпакетика сушёных яблок, маленькая банка тушёнки.

– Нам это не понадобится, – сказала Джейд. – А тебе – да.

Питер принял дары с благодарным кивком. Он вообще не подумал о еде, но теперь вспомнил, как отец перед их отъездом выбросил из дома всё съестное до последней крошки. Чтобы не оставлять приманок для мышей, сказал он.

Сэмюэл ковырнул землю носком сапога.

– Ну, прощаемся.

– Но ненадолго, – добавила Джейд. – Мы же скоро встретимся. Через неделю или вроде того. У фабрики.

– Конечно. – Питер отвернулся: так легче было врать. – Через неделю или вроде того.

Они взвалили на плечи рюкзаки, и Питер проводил их до перекрёстка. Он увидел, как Джейд взяла Сэмюэла за руку, – и вот они уже они, а он совсем один.

Но ведь я этого и хотел, напомнил он себе.

И всё же ему вдруг стало по-настоящему холодно, как будто ледяной ветер задул за воротник.

– Эй! – окликнул он их. – Весёлой свадьбы!

Они обернулись и помахали ему.

– Запомни! – крикнула Джейд. – Берегись лучика!

Он её нашёл.

Он не мог её увидеть из-за брызг. Он не мог её услышать из-за рёва воды. Он не мог её учуять из-за буйных, щедрых запахов вырвавшейся на волю реки. Он нашёл её чувством, которому не было названия, но оно было глубже остальных чувств, и оно говорило: Дочь. Там.

«Там» означало дерево. Столетнее дерево, насквозь изъеденное червями-древоточцами. Буря вырвала его с корнями милей выше по течению, швырнула в воду, и оно проволоклось по гранитным порогам и застряло, полузатопленное, у их подножия.

А теперь в путанице его корней застряла очень маленькая лиска.

Пакс стоял на мелководье, в струях мчащейся воды. Его дочь свисала вниз головой, совсем близко – но не дотянуться. Он лаял и лаял, от радости и от страха за неё. Какое-то мгновение она висела безжизненно, словно пустая шкурка. А потом открыла глаза.

Пакс снова залаял, теперь уже от чистой радости. Он скакал – брызги летели во все стороны, – крутился под дочерью, примеривался. Сразу за мелководьем поток опять ревел, разбиваясь о зазубренный камень. Если он промахнётся, вода унесёт их обоих.

Он не промахнётся.

Он прыгнул, повис в корнях – на один миг, ровно столько ему понадобилось, чтобы рывком выдернуть дочь. Спрыгнул на мелководье, держа её в зубах, и вытащил из воды.

Он бережно опустил её на травяной холмик и сам улёгся, обвился вокруг, заверяя её, что всё хорошо, она в безопасности. И это была правда. Дочь насквозь промокла, обессилела, но крови нигде не было, и ноги, похоже, остались целы.

Больше всего Паксу хотелось отвести её домой. В тёплом логове, с братьями и матерью, она бы сразу перестала дрожать. Игла бы яростно заботилась о ней, давала бы ей своё молоко и свою силу.

И сам Пакс сразу бы успокоился рядом с Иглой. Он стремился к ней; это была самая долгая их разлука с тех пор, как они встретились. Но путь домой чреват опасностями – и даже если удастся их избежать, всё равно для ослабевшего измученного щенка он непреодолим.

Нет, домой пока нельзя. Он должен найти безопасное укрытие для дочери – здесь и сейчас.

И он знал одно подходящее место.

Почти у берега – меньше двадцати прыжков отсюда. Там росла древняя пихта с длинными, стелющимися по земле лапами, такими разлапистыми, что под ними образовалось что-то вроде грота. Пакс однажды укрывался в нём вместе со старым лисом, Серым. Там темно, но просторно, а пряный запах многолетних слоёв хвои спрячет их собственные запахи от хищников.

Прежде чем устроить дочь в гроте, Пакс досуха вылизал её и оставил греться на солнышке. А сам принялся ходить кругами вокруг пихты, носом в землю, вынюхивая опасности. Их не обнаружилось, зато он заметил кое-что другое: впервые с тех пор, как они вышли к реке, он не учуял запах своего мальчика. У берега, над последним уступом, след Питера резко обрывался.

Пакс поспешил к дочери и отнёс её под пихту. И уложил в глубине, возле ствола, и сам улёгся рядом, чутко ловя каждое её движение. Даже когда маленькая лиска уже уснула, он следил за её дыханием, пока глаза его не закрылись, а голова не опустилась на лискину головку.

Только сейчас он ощутил собственные травмы: тупую боль в плече, в бедре, острую – в боку, при глубоком вдохе.

Дочь жалобно заскулила во сне, напряглась, упёрлась ногами в его грудь. И Пакс снова понял: для неё он сделает всё. Всё, что понадобится.

Питер нашёл ключ на обычном месте и вошёл. Отдёрнул занавески в гостиной, постоял перед окном, щурясь и моргая.

В доме всё было в точности как раньше, не считая годового слоя пыли. Но при этом всё почему-то казалось незнакомым. Даже нереальным. Он шагнул в кухню – может, там будет по-другому? Но нет, и в кухне его охватило то же тревожное ощущение. Как будто кто-то попытался создать точную копию его старого дома, но получилось чуточку не так.

Он обеими руками ухватился за край стола, чтобы не потерять равновесие, и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Это просто вещи, сказал он себе. Просто шкафчики, кастрюли, сковородки. Диваны и стулья. Просто вещи. Да, родители пользовались ими, пока были живы, и да, ему от этого жутковато. Может, он больше и не чувствует здесь себя дома, может, это место не так ему подходит, как хижина, которую он сам построил, – но теперь это его дом. Точка.

Он вышел из кухни. Дверь в отцовскую комнату дальше по коридору была полуоткрыта. Он захлопнул её, не заглядывая.

Следующая комната была его. Там должно быть нормально. Эта комната всегда была его прибежищем. Он толкнул дверь – и всё, что он утратил с тех пор, как уехал из этого дома, разом навалилось на него.

Это просто комната, сказал он себе и вошёл. И осмотрелся.

Любимые игрушки Пакса в углу, на одеяле, где лис любил спать. Ошейник на подоконнике. На комоде выстроились в ряд бейсбольные призы; рядом – наручные часы, которые Питер никогда не носил, и бейсболка, которую он почти не снимал; за зеркало заткнуты старые билеты на матчи; на полу смятые исписанные листки – школьные задания. Стол, настольная лампа в форме ракеты. Последний глоток апельсинового сока, недопитого в то последнее утро прошлой весной, засох и превратился в бурый диск на дне стакана.

Всё это – с тех времён, когда он был просто нормальным ребёнком, глупым нормальным ребёнком, который думал, что после смерти мамы ничего хуже быть уже не может.

Он выдвинул ящики комода, распахнул дверцы шкафа, потом со стуком задвинул и захлопнул обратно, чтобы не видеть глупую дурацкую одежду, которую носил тот глупый нормальный ребёнок.

Он упал на свою кровать. Обхватил себя руками, чтобы сердце не вырвалось из груди, удержалось.

Когда мама умерла, отец ходил по дому и собирал все её вещи, чтобы выбросить, чтобы ничего не осталось. Питер таскался за ним следом, не понимая: как можно хотеть избавиться от этих вещей? Теперь – понял. Вот теперь он очень хорошо всё понял.

Может, сжечь это всё? Развести большой костёр и спалить всё, что напоминает о прошлой жизни?

Он вышел на двор. Вот прямо здесь и устроить костёр. Сложить хворост – после зимних бурь кругом полно сухих веток, – подбросить сена, а когда займётся, сжечь сначала все одёжки, потом…

Питер поискал в сарае – да, вот она, канистра с жидкостью для розжига, на стеллаже, на верхней полке. Он стянул её вниз; звякнул упавший с полки нож.

Питер поднял его. Почти брат-близнец складного ножа, подаренного ему Волой, – того, что сейчас лежит у него в рюкзаке. На миг он пожалел, что не может показать ей этот, другой нож. А в следующий миг – что не может спросить отца, откуда этот нож взялся и почему он, Питер, никогда его не видел.

Он отогнал эти мысли прочь. Щелчком откинул лезвие. Оно зазубрилось и затупилось, и всё же это был красивый нож.

Но Питеру нравился нож Волы. Тот самый, который он в прошлом году взял с собой в путь. И которым сделал себе надрез на ноге, а потом размазал каплю крови – нарисовал лиса в прыжке: так он поклялся, что найдёт Пакса. Шрам остался до сих пор. Иногда он начинал чесаться, и Питер думал, что это комар залетел под штанину, и закатывал джинсы, искал укус – но видел только тоненький серпик шрама: это чтобы помнить.

А теперь он хотел забыть.

Питер защёлкнул нож. И тут же, прямо в полутёмном сарае, исполнил своё наказание. Представил три раза подряд, как он сталкивает камень на вход в нору.

Воспоминание о лисьей клятве на крови оказалось слишком цепким. Наказание действовало плохо. Здесь, в старом доме, где он жил с Паксом, оно вообще почти не действовало.

Но он знал, что́ подействует. Наказание с новой финальной сценой – сценой, вообразить которую ему вечно не хватало духу. Отец сказал, что надо было помочь лисёнку умереть безболезненно, и сам наверняка взял бы ружьё: раз – и всё. Ружьё не годится, Питеру ведь тогда было всего семь. Но, может, у него хватило бы сил приподнять тяжёлый камень и сбросить прямо на лисёнка. Мгновенная смерть. Так было бы гораздо гуманнее.

Когда он мысленно это проделал, к горлу подкатила жёлчь. Он выплюнул её, сжал зубы и повторил наказание. Так и надо, уходи, не оглядывайся.

Он вытер глаза и повторил. И ещё раз.

Но и трёх раз оказалось недостаточно.

Есть вещи, которые нельзя просто взять и обойти стороной, сказала Джейд. Через них надо пройти. Туда, а потом обратно.

И тут Питер со всей ясностью понял, что это значит. Это значит, что он должен вернуться к развалинам верёвочной фабрики. На то место, где он отпустил Пакса, на то место, где простился с отцом. Сегодня он переночует в своём доме – пройдёт через это. А завтра с утра отправится к старой фабрике и там заново переживёт свою утрату. Пройдёт через неё и выйдет обратно. И тогда сможет наконец начать всё сначала.

Пакс лежал в укрытии под пихтой, обвившись вокруг дочери. Любое движение причиняло ему боль. Дочь жалобно поскуливала – он понимал, что и у неё ноют ушибы.

Всё заживёт, нужно только время. Время и покой. Скоро, когда догорят зажжённые людьми огни, они с дочерью двинутся на запад, в Широкую Долину, а там повернут на север – домой, к Игле. А пока что они отдохнут, постараются лежать не шевелясь, разве что будут выбираться к реке попить, но это всего несколько шагов.

Однако дочь не могла лежать не шевелясь. Она ворочалась и металась, от этого ей было ещё больнее; она раздражалась, и Пакс никак не мог её отвлечь.

Пока не объяснил ей, где они сейчас находятся.

Мы очень близко к тому месту, где я жил с моим мальчиком.

Дочь замерла.

Не опасно?

Мой мальчик не опасен. Он делил со мной дом.

Тут ей стало любопытно.

Логово? Как у лис?

Логово. Не как у лис. На земле. Пакс описал гигантскую коробку, в которой жил Питер с отцом, разделённую на коробки поменьше, вроде гнёзд, только с твёрдыми стенами и скользкими полами.

Не в земле? Не как у лис?

Не в земле. Не как у лис.

Она удивилась, узнав, что люди выметают землю из своих домов специальными вениками. И что люди живут в одних и тех же домах, и эти дома не меняются – не как у лис, лисы ведь в разное время года перерывают свои норы, а то и перебираются с места на место. И что люди спят в этих своих домах и под ясным небом, и в грозу.

Не как лисы?

Не как лисы. Их логова – не только для сна. Там внутри люди ещё и отдыхают, играют, готовят еду.

И охотятся тоже в коробках-гнёздах?

Они не охотятся. Вот это и для Пакса было загадкой. Люди не добывали дичь, а плоды и ягоды у них появлялись неизвестно откуда, не с деревьев и не с земли – просто появлялись.

Дочь теснее прижалась к отцу. Она снова захотела историю о том, как вышло, что он жил с людьми.

И Пакс напомнил ей, как мальчик спас его, забрал из одного дома и перенёс в другой.

Ты боялся? – допытывалась она.

Пакс задумался. Я не боялся, когда он принёс меня в своё логово и сделал так, чтобы мне было хорошо. Но потом боялся. Часто.

И тогда ты от него убежал?

Пакс склонил голову, обхватил шеей хрупкий череп дочери. Его сильное сердце билось о её узенький хребет.

Я не боялся, что мой мальчик сделает мне больно. Когда я полюбил его, я часто боялся, что ему будет больно или что я его потеряю.

Разве можно любить человека?

Да.

И тогда начинаешь бояться?

Да. Когда полюбил – боишься, подтвердил Пакс. Как у лис.

Идти по тропе к старой фабрике было всё равно что идти за самим собой маленьким. У поворота, где раньше всегда с рычанием рвались с цепи два сторожевых пса, Питер словно наяву услышал, как его приятели подзадоривают один другого – мол, слабо́ проскочить? Возле домика с остроконечной крышей, брошенного задолго до войны, ему вспомнилось, как они пугали друг друга: «Ведьма! Ведьма! Там живёт ведьма!» – и он опять как будто услышал голоса друзей и свой собственный голос тоже. А проходя мимо изгороди, где обычно поджидал угощения светло-серый пони, он чуть было не похлопал себя по карманам: нет ли яблока?

Когда он дошёл до леса, это странное чувство только усилилось. Лес выглядел в точности как до войны. Тот же чёрный орех – они взбирались на него до самого верха, вот и их инициалы вырезаны на коре. Та же старая сосна, с толстым стволом и хвоей высоко на макушке, перед которой Питер всякий раз прикусывал язык: прямо за ней лежит крохотная ложбинка, где в марте всегда расцветали ариземы, и мама заставила его поклясться, что он никому об этом не расскажет, – уж такая они были редкость.

Эти воспоминания – всего лишь несколько мгновений его жизни. Куда подевались все остальные мгновения? И куда подевались его друзья – куда их увезли от войны и отравленной воды? Вернётся ли кто-то из них в пустой город?

Тропа кончилась внезапно, и Питер остановился. Вот она, фабрика. И за ней холм.

– Джейд сказала, у меня хватит храбрости, – напомнил он себе вслух.

Может, и хватит. Но не прямо сейчас. Сначала надо собраться с духом. И он отвернулся, уставился на реку.

Первое, что он заметил: река вышла из прежних своих берегов, разлилась на добрых десять футов с каждой стороны. Теперь она была шириной в полсотни футов, а кое-где и больше.

Этим утром река была гладкая как стекло, не считая полоски ряби в середине, где течение быстрее. В этой зеркальной глади отражалась синева неба, и вода казалась кристально чистой – трудно было поверить, что всё это до сих пор отравлено.

Он посмотрел на пороги, которые выглядели сегодня посмирнее, но всё же бурлили. Слетев с последнего уступа, вода тотчас выравнивалась, растекалась по глубоким каменным ванночкам. Питер хорошо знал эти ванночки изнутри: раньше он часто открывал под водой глаза и смотрел в небо. Тогда всё как будто немного смещалось, и это было странно, но совсем не страшно, даже спокойно: словно само время расслаблялось и замедляло бег.

Огромный мёртвый дуб, в котором застрял обломок мельничного колеса, растянулся поперёк реки, корнями к противоположному берегу. Половина этих корней была в воде, а другая половина тянулась к небу, точно множество воздетых в молитве рук. А за корнями, на противоположном берегу, Питер увидел тот камень, где год назад под отломанной веткой он нашёл останки лиса – и в первую ужасную минуту думал, что это Пакс.

В нескольких ярдах от камня высилась гигантская пихта – её нижние разлапистые ветви, стелясь по земле, раскинулись футов на двадцать пять, не меньше. Если бы Питер всё ещё был ребёнком, они с друзьями сразу переплыли бы на тот берег, и забрались бы под эту пихту, и устроили бы себе под её лапами тайное убежище. Но он не ребёнок. Слишком много воды утекло с тех пор, как он был ребёнком.

Он повернулся в сторону бывшей фабрики. Покатый луг – весь, до самого верха, – вызывающе живой. Цветы повсюду, они торчат из высокой ярко-зелёной травы, даже из каменных уступов. Мама научила его названиям полевых цветов, росших неподалёку от дома, и сейчас взгляд его выхватывал знакомцев: вот колокольчики, и аквилегии, и белые цветки сангвинарии, её ещё называют «кровавый корень». Правильное название, подумал Питер, если знать, что почва, из которой она растёт, пропитана кровью.

Он двинулся вверх. Миновал место, откуда отец тогда бежал вниз, к реке, ему навстречу. Поднялся к полуразваленной фабрике. Вот здесь стояли тогда армейские палатки. В тот последний день они с отцом вошли в палатку и сели на отцовскую койку. И проговорили час – так, как никогда не говорили раньше.

Питер прикинул, где примерно могла стоять эта койка, и сел на землю.

Почти весь тот час отец просил прощения. За многое. Питера это так потрясло, что он пропустил мимо ушей целую кучу извинений и сожалений. Но последнее он запомнил: «Жаль, что я заставил тебя бросить этого твоего лиса на обочине, в опасном месте. Прости. Наверняка можно было придумать что-нибудь получше».

В ответ Питер сказал, что нашёл Пакса тут же, на вершине холма. И сам его отпустил. Что было правдой. А потом он сказал: «Короче, всё нормально, ничего страшного». Что было враньём.

А потом он собрался с духом и выложил отцу самое трудное: он не собирается возвращаться к деду. Он останется до конца войны в другом месте, где ему лучше. «Она мне не семья, но у меня такое чувство… в общем, как будто я там, где должен быть».

Отец, на удивление, не рассердился. «Вот и ладно. Если тебе с ней надёжно и спокойно – значит, вполне семья».

В этих словах было что-то знакомое, словно они уже звучали – только у Питера не было времени вспоминать, где и когда. Потому что как раз в тот момент отец пообещал, что, когда война кончится, всё будет по-другому. «Я стану тебе хорошим отцом. Не как раньше».

Ответ вырвался сам собой: «Ты и был хорошим отцом». Что было одновременно и правдой, и враньём.

Он и сейчас ясно, как наяву, видел перед собой отцовское лицо: короткая армейская стрижка, на щеке порез от бритвы, в глазах мольба, которая после ответа Питера сменилась облегчением. Это была их последняя встреча. Питер был рад, что она закончилась так. Что отец почувствовал себя прощённым.

Питер встал и зашагал дальше, вверх по склону. Наверху он отыскал среди деревьев поляну, куда год назад привёл его Пакс.

Здесь Питер обратил в бегство двух койотов, которые загнали на дерево ту лисицу. И здесь он отпустил Пакса навсегда.

Он сел и привалился к амбровому дереву, росшему в центре поляны.

Какая из двух последних встреч далась ему тяжелее? С отцом, когда он не знал, что она последняя? Или с Паксом – когда знал?

Он оглядел можжевеловые кусты на краю поляны, отыскал точное место, куда метнул тогда солдатика – метнул не так, как в первый раз, а с ощущением, что Пакс всё понимает. И не было дня, когда Питер не спрашивал бы себя, правильно ли он поступил, отправив Пакса в безжалостную дикую природу – в жизнь, которая была ему уготована, но к которой сам он готов не был. К той лисице с обгорелым хвостом.

Если бы только знать, что у Пакса всё хорошо.

Питер вытер глаза. Всё, хватит с него воспоминаний. Для одного дня довольно. Он прошёл через это горе. И, может быть, уже сделал несколько шагов обратно.

Хорошо было бы поговорить об этом с Джейд. Он представил, как она смотрит на реку и рассказывает что-то – как всегда, о воде, и как всегда, это хочется слушать.

Питер зашагал по склону вниз. На полпути, когда он сворачивал на тропу, ведущую домой, на том берегу реки мелькнуло что-то густо-рыжее – цвет, который всегда его завораживал.

Лиса. Сидит у камня между пихтой и рекой. Скорее даже лис – взрослый, крупный. На вид вполне здоровый. Сидит и смотрит.

Лис был слишком далеко – Питер не мог отсюда разглядеть, точно ли у него тот окрас и есть ли шрамик на левом ухе. Не мог запустить пальцы в пружинистую шерсть и проверить ощущения – те ли? Не мог вдохнуть запах дубовых листьев, который его лис носил на себе всегда. И не слышал ни радостного лая, ни знакомого тихого урчания. Но он знал – знанием, которое глубже всех чувств.

– Пакс! – Он сорвался с места, даже не успев сказать себе, что это безумие и этого не может быть. – Жди там!

Пакс узнал своего мальчика. Голос Питера был теперь грубее, а сам Питер – выше, но даже так, даже спустя год, Пакс его узнал.

Он залаял и бросился к реке, к Питеру – который на том берегу мчался по склону вниз.

Но, уже изготовившись прыгать в воду, Пакс услышал сзади испуганный щенячий крик. Он ещё раз глянул на своего мальчика – и поспешил обратно, под пихту, к своей дочери.

Дочь дрожала от страха. Она проснулась от громкого человеческого голоса и обнаружила, что она одна. Появление Пакса утешило её, но тут человек снова закричал и она снова испугалась.

Это мой мальчик. Не опасен. Я переплыву реку и побуду с ним. А ты пока спи.

Дочь прижалась к нему крепче.

Ты не одна. Я с тобой, даже когда ты меня не видишь.

Но Питер звал и звал, и дочь смотрела на Пакса с тревогой.

Пакс вывел её из укрытия.

Можешь следить за мной с берега.

Однако дочь не захотела оставаться снаружи. Она вцепилась зубами в свою левую заднюю ногу – нога дрожала, – потом помочилась – всего несколько капель – и заползла обратно. Свернулась клубочком на мягком хвойном ложе и, отряхнув хвост, укрыла им нос.

Пакс сидел с ней рядом, зов Питера слышался всё реже, потом совсем стих. Наконец дочь закрыла глаза. Пакс выждал немного, убедился, что она спит, и вернулся на берег.

Но его мальчика уже не было.

На следующий день, как только дочь уснула крепким утренним сном, Пакс переплыл реку. Он уселся точно в том месте, где в последний раз видел мальчика, на склоне между толстой старой стеной и рекой, в самой середине. Было солнечно и тепло, лёгкий ветерок дул с запада, и лис знал: если дочери что-то будет грозить, он учует.

Он ждал.

И скоро его старый друг вышел с лесной тропы.

Пакс задрожал от удовольствия. Он вскочил и помчался с радостным лаем. Он потёрся щекой о Питерову ногу – обновил узы дружбы. Когда Питер упал на колени и обхватил Пакса руками, лис в ответ сильно ткнулся в грудь своего мальчика, чтобы почувствовать его сердцебиение, которое раньше было знакомо ему как собственное. Потом он осмотрел Питера, убеждаясь, что его мальчик здоров и цел.

После приветственных объятий они стали играть. В бегать-падать. В кто-кого-победит. В прятки. В другие их старые игры. Всё это было знакомо и радостно.

Но потом произошло кое-что незнакомое. Питер, набегавшись и запыхавшись, напился воды из фляжки, плеснул немного себе в ладонь и стал уговаривать Пакса попить, и голос его звучал тревожно. Пакс не хотел пить; Питер огорчился. Он снова и снова наливал воду и предлагал Паксу, пока тот наконец не согласился и не полакал немного.

Потом они улеглись рядом на лугу. Питер подпёр подбородок кулаками, Пакс подвернул лапы под себя. Солнце грело им спины, воздух пах травой, и постепенно дыхание у них становилось ровнее и спокойнее. Оба лежали, повернув головы к реке; у Питера было напряжённое лицо, словно он силился что-то понять в её течении; Пакс не сводил глаз с пихты, под которой спала его дочь.

Иногда Питер протягивал руку и вытаскивал у Пакса из шерсти сосновые иголки – Паксу это нравилось; обычно его чистила Игла. Иногда рука Питера скользила к голове Пакса и чесала между ушами – вот этого наслаждения Пакс не испытывал целый год. А один раз из глаз Питера неожиданно брызнула солёная вода. Мальчик вытер лицо, положил руку Паксу на плечи и долго не убирал. И почти всё это время Питер что-то говорил и говорил – гораздо больше, чем раньше, – и голос его всё время менялся, от довольного до огорчённого. Пакс порой вставлял дружеское урчание или всхрап, когда ему казалось, что его мальчику это нужно, но в основном молчал.

А потом он почувствовал, что на другом берегу проснулась дочь.

Пакс вскочил на ноги, залаял, успокаивая её, и бросился к реке.

И не обернулся.

Около полуночи Питер стянул матрас с кровати и пропихнул в окно. Эту уловку он придумал, когда только-только принёс Пакса в дом и не мог спать от волнения: крошечный лисёнок в своей загородке совсем один, как он там? В те времена приходилось вылезать из окна украдкой и возвращаться в кровать ни свет ни заря, чтобы отец ничего не заметил; но сегодня он просто с глухим стуком сбросил матрас на веранду и, с одеялом в руках, выбрался сам.

Он улёгся и закрыл глаза, но сон не шёл.

Сегодня был чудесный день – по крайней мере, час, который он провёл с Паксом, точно был чудесный. Не из-за этого он не мог сейчас уснуть. А из-за спора, который вёл сам с собой, – о том, что делать дальше.

С одной стороны, теперь он знает главное: Пакс жив. И здоров, на воле ему хорошо. И можно наконец сбросить с себя груз той вины. А что касается их старой привязанности – Питер накрепко выучил урок. Только дурак может пойти завтра к реке, и снова звать Пакса, и попадать в ту же ловушку. А Питер не будет больше дураком.

С другой стороны, как же давно не было у него такого прекрасного часа. Он попросил у Пакса прощения от всей души, как только мог, и Пакс, кажется, понял его и простил. И они снова были вместе. Питер как будто наполнил свою чашу.

Он лёг на спину и позволил себе вспомнить всё поминутно.

Он даже думал не пойти. Да, он был уверен, что лис, которого он видел вчера, – Пакс, но ведь он тогда полчаса звал, ждал – и ничего. А может, и не Пакс, может, это он просто себя так обманывает. И всю дорогу до реки он уговаривал себя не надеяться напрасно. Даже если Пакс, не факт, что он появится снова. И даже если появится – он теперь дикий лис. Он будет вести себя насторожённо, имеет полное право.

Но когда Питер вышел из леса, Пакс был там, сидел посреди луга – словно ждал его.

Питер приближался осторожно, опустив руки и держа их ладонями вперёд, потому что Пакс, как собака, всегда старался понюхать ладони чужака, чтобы решить, убегать или оставаться. Пакс поднялся ему навстречу, и сердце у Питера забилось быстрее. Он думал, что Пакс, наверное, подойдёт ближе, а потом отбежит, ему ведь нужно сначала испытать Питера, – но Пакс просто напрыгнул на него, будто они были в разлуке всего лишь день, а не год. Он горячо лизнул Питеру руку, потом прижался к ноге – это означало «почеши мне голову».

Питер почесал, ошеломлённый.

– Что, вот прямо так? – спросил он. – Ты меня простил? И не будешь наказывать?

Пакс потёрся щекой о Питеровы джинсы. Питер знал, что это значит: Пакс помечает его, как свою собственность. Так что, похоже, да, прямо так. Пакс его простил. И от этого Питеру стало физически легче. Как будто он целый год собирал камни и таскал их на спине, всё больше, всё тяжелее – и вдруг в один миг все они упали и рассыпались в пыль.

Питер осматривал старого друга, и Пакс, кажется, делал то же самое: приник к Питеру, обнюхал шею, плечи, лицо. Питер рассмеялся.

– Ты проверяешь, в порядке ли я? Я-то в порядке! – Он взъерошил Паксу загривок. – И как, я изменился? Потому что ты – да.

Хотя ему сложно было бы сказать, как именно изменился Пакс. Он не то чтобы вырос, нет, но стал как будто жёстче. И шерсть у него явно гуще, чем была, и сильнее блестит. Здоровый, крепкий лис.

У Питера слёзы подступили к глазам.

– Ты жив-здоров, – прошептал он, прижимаясь лбом к Паксову лбу. – Мне так стыдно за то, что я сделал. Подумать только – ты жив-здоров!

И они стали играть – во все старые игры, и Пакс все их помнил. А потом Питеру захотелось пить, он отхлебнул из термоса, и тут до него дошло: ведь если Пакс живёт где-то поблизости, значит, он пьёт эту отравленную воду! Пакс, конечно, уже взрослый, но всё же…

Он сложил ладонь лодочкой, плеснул воды и предложил Паксу.

– Тут, в реке, плохая вода, но ты не беспокойся, скоро сюда придут Воины и всё очистят.

На секунду у Питера мелькнула мысль: неплохо бы и ему поучаствовать в возрождении этих мест. Теперь это для него личное дело, и к тому же оно будет связано с этим новым, хорошим воспоминанием о Паксе, а не с прежним, грустным. Может быть.

Он снова и снова протягивал Паксу руку-лодочку с водой, пока лис не согласился и не полакал.

А потом они лежали и отдыхали. Перед ними, тихонько журча, бежала река. Питер вглядывался в воду, надеясь высмотреть то, что увидела бы в ней Джейд: ценное знание, полезный совет. Но видел одни лишь вопросы.

– Я столько всего хочу знать, – сказал он бывшему питомцу. – В те первые дни… как ты научился охотиться? Где ты спал? Тот лис, которого Джейд встретила у водохранилища, – это был ты? У тебя теперь есть семья? – Питер как никогда жалел, что Пакс не умеет говорить. – Как ты здесь очутился? Ты меня искал? Ты как-то догадался, что я приду?

Пакс, похоже, внимательно слушал, и, когда Питер попросил прощения, ему показалось, что лис его простил.

Но потом Пакс внезапно вскочил, залаял и убежал, ни разу не оглянувшись. Если бы не слегка примятая трава, Питер бы, наверное, решил, что всё это ему примерещилось.

Сейчас, в полночь, лёжа на веранде, он опять размышлял о том же. Вина, прощение – может, это всего лишь человеческие выдумки? Он вспомнил, как отец попросил у него прощения, и какое облегчение отразилось в отцовских глазах, когда Питер его простил, и как ему самому тоже стало легче. Если бы можно было снова увидеть Джейд, поговорить о всяких таких вещах. Но это вряд ли.

Стоп, сказал он себе вдруг. Разве это не трусость? Посмотри на Пакса. Ты его бросил, ему было хуже, чем тебе. Но он же пришёл, не стал прятаться и убегать. Как будто у него всего один вопрос: Хочу ли я увидеть Питера? И один ответ: Да. И поэтому он пришёл. Без всяких там трусливых «а что, если».

Ну и кто тогда Пакс – дурак? Или мудрец?

Тут Питер осознал, что он опять начинает всё сначала, опять изводит себя тревожными вопросами, вместо того чтобы просто довериться чувствам. Но единственный вопрос, который сейчас имел значение, был: Хочу ли я увидеть Пакса? – и ответ был: Да.

Завтра он снова пойдёт.

В следующие два дня, заслышав зов Питера – оба раза это было утром, пока дочь спала, – Пакс выскакивал из укрытия и переплывал реку. Они обнимались и играли, и Пакс пил воду, которую настойчиво предлагал ему Питер, и они отдыхали рядышком на траве. Пока до Пакса не доносился голос проснувшейся дочери.

Тогда он подскакивал, лаял и бежал к ней.

Каждый день Пакс уговаривал дочь поесть, и каждый день она отказывалась. Даже когда – на второй день – он сбе́гал в Широкую Долину и принёс ей мышку. Она хотела только яйца, а яиц не было.

Каждый день он водил её к реке, и каждый день она пила.

И с каждым днём спала всё дольше.

И делалась всё слабее, и всё хуже держалась на ногах – как тогда, у застывшего пруда.

Два дня Питер по утрам встречался с Паксом у реки, а потом до вечера занимался хозяйством. Труднее всего было внутри, в доме, потому что из каждой комнаты, из каждого угла набрасывались воспоминания, хватали за горло, и в каждую стену словно был впечатан вопрос: Что здесь было раньше?

В первый день одно безжалостное воспоминание напрыгнуло на него в комнате отца, куда он зашёл поискать штормовку.

Он увидел словно наяву, как отец обходит дом, собирая мамины вещи. Увидел его полные слёз глаза, побагровевшее лицо и как он выдёргивает мамину одежду вот из этого шкафа. И тут же увидел самого себя, семилетнего. Он понимал тогда только одно: этот человек – единственное, что у него осталось, а значит, всё, что бы он ни делал, нужно принимать как есть. Питер не хотел помогать отцу – он и не мог бы, руки словно приросли к бокам и отказывались шевелиться, – но он тенью ходил за ним из комнаты в комнату, глядя, как груда вещей на полу растёт и растёт.

В ту ночь Питер тайком пробрался в подвал, куда была свалена эта груда. Он раскопал несколько вещиц и спрятал: любимые мамины тёплые гольфы в красно-белую полоску; браслет с амулетом-фениксом; несколько пакетиков мятного чая; рисунок, который он сам нарисовал ей ко дню рождения.

Как хорошо, думал он потом, что удалось это сохранить. Браслет он подарил Воле, но остальное лежало сейчас в его вещмешке и скоро должно было отправиться на грузовике Воинов Воды к следующему пункту очистки – к фабрике.

Питер опустился в кресло в углу, забыв о штормовке, и обвёл комнату взглядом, думая, какие из отцовских вещей оставить. Вот часы, которые отец надевал, когда наряжался в костюм. Пояс с кармашками для инструментов. Жестянка от печенья, полная покерных фишек, которые отец выиграл, но где, когда и как – Питер не знал или забыл.

Он снова подумал про костёр. Может, и правда: отложить вот это, это и это на память, а всё остальное сжечь? Ему стало так горько, что он вскочил и бросился обратно в гостиную и только там сообразил, что так и не нашёл штормовку.

После таких сражений с самим собой дыхание его становилось судорожным и прерывистым, приходилось выбегать из дома.

Во дворе было много работы, и она была тяжёлая, но ему это нравилось. Вне стен дома легче было смотреть вперёд, труднее оглядываться.

Особенно его тянуло к маминому огороду. К этому огороду никто не притрагивался шесть лет, с тех пор как мама умерла. В первый день, выкорчёвывая сорняки толщиной в его собственную руку, Питер сломал мотыгу, и пришлось переключиться на топор.

У него будет всё своё – как у Волы. Может быть, он тоже посадит по периметру плодовые деревья: персики и яблони. Мама бы одобрила – у неё были только овощи и ягоды, но, снимая урожай, она всегда так гордилась! И её цветочные клумбы он восстановит. Низачем, просто так.

От работы на свежем воздухе он уставал физически, но голова оставалась свободной, и мысли в ней были тревожные.

Сад и огород требуют денег. Сколько-то у него есть – по крайней мере на семена хватит, если только он найдёт, где их купить. Понадобятся кое-какие инструменты, удобрения, всякое такое. И, если он хочет, чтобы зимой у него была еда, придётся озаботиться припасами. И нужны банки для консервирования, а ещё морозилка – ведь рано или поздно электричество восстановят. А пока не восстановили, надо из чего-нибудь соорудить плиту, чтобы можно было готовить. Сейчас он носит воду с реки, с порогов, но хорошо бы отыскать какой-нибудь ручей поближе, грунтовыми водами ведь пока нельзя пользоваться. И так далее, и так далее.

Два вечера подряд он без сил опускался на ступеньку веранды. Сидел, обхватив руками голову, и боролся с подступающими слезами. В придачу ко всему урожай с огорода – это где-то в далёком будущем, а есть надо сейчас. А в доме только чашка кукурузной муки и горсть сушёных яблок.

Две ночи подряд он ложился спать с набитой проблемами головой и пустым животом.

Но два утра подряд он просыпался со странным предчувствием радости.

«Это просто встреча, – напоминал он себе, отгоняя дурацкие мысли о том, как Пакс вернётся и будет жить с ним. – Он теперь дикий, и ему так лучше». И всё же время, которое он проводил с Паксом, было самой хорошей частью дня. Он просто проводил время в компании. Просто наполнял свою чашу. Раз они не вместе, значит, он никогда больше не сможет предать Пакса. Всё в порядке.

На следующее утро, ещё до рассвета, задул холодный ветер. Он сбил цветки с багряника, взбаламутил реку, всколыхнул даже тяжёлые ветви пихты. Но лиску он не разбудил, а Паксу принёс приятный сюрприз.

Пакс высунул морду из укрытия, чтобы удостовериться. Да, гость! Нежданный, но очень желанный. Пакс задрожал, забил хвостом, быстрее и быстрее, – и через миг уже мчался по лугу навстречу брату Иглы.

Мелкий приветствовал его так же радостно, и они сразу принялись играть-бороться, как делали всегда, с самой первой встречи.

Моя семья? – захотел узнать Пакс, когда они, наигравшись, улеглись рядом на солнышке и стали обнюхивать друг друга, выведывать новости.

Он понял, что Игла здорова, и сыновья тоже, и все его ждут, – и от этого ему стало хорошо.

И больше не надо искать новый дом, сообщил Мелкий. Люди покинули водохранилище.

Пакс это знал, но удивился: странно, почему Игла не беспокоится, что люди могут вернуться? А потом Мелкий передал новость, которая ошарашила Пакса ещё сильнее: прежде чем уйти, люди выплеснули в водохранилище много рыбы, очень-очень много, даже щенки легко могут ловить её лапами. На Заброшенной Ферме теперь безопасно, много еды. Но Игла так горюет, потеряв дочь, что боится уходить на охоту, чтобы не оставлять детей одних. Ты ей нужен.

Пакс понял, что и Мелкий горюет – думает, что племянница умерла.

Она жива. Она со мной.

Мелкий вскочил. Следы его племянницы оборвались у стоячего пруда, дальше остался только след Пакса, но у реки пропадал и он. Однако потом Мелкий подхватил запах Пакса в Широкой Долине, и последовал за ним, и пришёл сюда.

Покажи.

Пакс повёл его в грот под разлапистой пихтой. Мелкий залаял от радости, увидев маленькую лиску, и та проснулась. Она попыталась подняться навстречу дяде, но не удержалась на ногах и сразу упала. Тогда он наклонился и стал её целовать, а она уткнулась в его шею.

Мелкий отстранился и озабоченно обнюхал щенка. Нездорова?

Нездорова, подтвердил Пакс.

Мелкий с тревогой продолжил осмотр. И маленькая. А её братья выросли.

Малышка навострила уши.

Тот, что похудее, стал высокий и быстрый. А второй всё такой же крепкий и вдвое крупнее её. И оба сильные. Мелкий объяснил, что племянники любят с ним играть, наскакивая из засады: крупный закатывается ему под брюхо, а худой запрыгивает на спину. Всё время кувыркаются, скачут, испытывают материнское терпение.

Лиска встретила вести из дома с восторгом. Пакс тоже порадовался сыновним проделкам, но и слегка встревожился.

Он опустил взгляд на дочь. С каждым днём она всё меньше бодрствовала. И выглядела хрупкой и слабой; грудь её при вдохе еле-еле приподнималась. Левая передняя лапка, подвёрнутая под горло, дрожала.

Мелкий улёгся рядом с лиской, обвил её хвостом, и она замурлыкала.

Пакс метнулся наружу. Сегодня дочь непременно должна поесть. Он быстро поохотился, но не раздобыл ничего, кроме одного-единственного дождевого червя.

Когда он его принёс, дочь отвернулась.

Пакс снова ушёл и вернулся с парой размокших желудей.

Дочь отказалась и от этого угощения – только теснее прижалась к дяде.

Она хочет яйца, пожаловался Пакс Мелкому. А тут их нет. И никакой дичи нет.

В Широкой Долине есть яйца. И на заброшенных фермах есть яйца. Пойдём домой, настаивал Мелкий. Игла ждёт.

Ты видел огонь по пути сюда?

Видел выжженную землю. Огня не видел.

Пакс смотрел на дочь. Она сумела подняться на ноги и стояла пошатываясь, готовая отправиться в путь. И он понимал, что этот путь ей не одолеть.

Пакс заботливо вылизал дочери уши и опять устроил её на мягкой хвойной подстилке.

Возвращайся один, ответил он Мелкому. Мы пойдём позже. Когда она выздоровеет.

Он двинулся вместе с Мелким к выходу из укрытия. Оставайся здесь, велел он дочери. Я пойду с Мелким в Широкую Долину и принесу тебе яйца. Никуда не уходи.

От его непривычной суровости у лиски расширились глаза, а потом она снова уронила голову на лапы. Пакс успокоился: по утрам она всегда такая сонная, что наверняка проспит до его возвращения. И всё же он не хотел задерживаться надолго.

Скорей, поторопил он Мелкого, едва они вышли из-под пихты.

Но Мелкий спустился к берегу и остановился у большого камня.

Пакс подошёл и встал рядом. На том самом месте, где умер Серый.

Оба стояли неподвижно, словно спокойствие, которое всегда исходило от старого лиса, всё ещё поднималось от его костей.

Пакс мельком подумал о своём мальчике, который скоро придёт. Но сегодня они не встретятся. И, стоя плечом к плечу с другом, Пакс увидел его глазами всё, что когда-то здесь произошло: как Мелкий, стремясь к Игле и Паксу, радостно плыл через реку, как бросился с берега им навстречу и как на полпути прогремел взрыв и оторвал ему ногу; и как он много дней лежал полумёртвый в илистых зарослях тростника, и как потом проснулся и ужаснулся своей утрате…

Налетел новый порыв ветра, и тёмная вода пошла рябью. Оставь это место, настаивал Мелкий. Возвращайся домой.

На третий день Питер проснулся от ветра. Ветер завывал в деревьях на дворе. Холод ощущался даже сквозь стены дома, как будто зима просунула внутрь свои пальцы, напоминая: «Я ещё вернусь». Сегодня же нужно проверить, остался ли запас дров, подумал Питер, натягивая одеяло.

И вдруг вспомнил: а ведь он знает, где спрятан ключ от задней двери соседского дома.

Питер знал, где соседка – одинокая старушка – держит ключ, потому что часто помогал ей заносить в дом дрова. И ещё кое-что он знал: у неё была кладовка. Целая отдельная комната для припасов. «Чего я только не видала: ураганы, торнадо, чуму, войну… Здравомыслящий человек ко всему должен быть готов», – не раз говорила ему соседка.

После того как Питер складывал дрова в поленницу, старушка всегда норовила его накормить. Говорила, сын давно вырос и уехал, а она так любила его угощать… в самый первый раз Питер согласился, но потом всегда отказывался. Потому что в тот единственный раз, пока он у неё ел, она всё причитала, как ужасно, когда мать не может увидеть родного сына, и ему становилось трудно глотать – в горле колом стояли слова: Когда сын не может увидеть родную мать, тоже, знаете, не лучше.

Он наспех оделся, схватил флягу и побежал по пустой дороге, прямо по разделительной полосе, думая: вот вернутся машины – скоро ли он опять научится их остерегаться? Постучал – просто по привычке, – выждал минутку, открыл заднюю дверь ключом и вошёл.

Соседка явно покидала дом в спешке. На подлокотнике дивана висела блузка, в которую была воткнута иголка с ниткой; на кофейном столике валялся журнал с кроссвордом; в раковине громоздилась посуда. И всё было припорошено пылью.

Он шагнул в кухню, открыл дверь кладовки – и вот, пожалуйста. Да, пахнет мышами, крупы и мука рассыпаны по полу, – но на полках аккуратными рядами выстроены стеклянные и жестяные банки. Варенья и соленья, тушёнка и сгущёнка, сухое молоко… о, даже арахисовое масло! Три маленькие стеклянные баночки.

Значит, он справится. Здесь хватит еды, чтобы продержаться, пока он всё наладит, как задумал. И это не воровство, потому что она же всегда сама предлагала ему угощение. А если, когда всё восстановится с водой, соседка вернётся – он найдёт способ с ней расплатиться. Он даже согласен выслушивать, как она скучает по сыну. Сколько она будет говорить, столько он и будет слушать.

Вечером он придёт сюда с тачкой и нагрузит себе продуктов. Но вечером, не сейчас. Сейчас его ждёт друг.

Друг, который обожает арахисовое масло.

Питер сунул в карман маленькую баночку и поспешил на место встречи.

Когда он дошёл до реки, солнце уже стояло высоко. Вода катила волнами.

– Пакс! – закричал он, перекрикивая ветер. – Прости, я опоздал!

Прошло десять минут; Пакса не было. Питер открыл баночку и помахал ею, надеясь, что запах арахисового масла разлетится далеко.

Прошло ещё десять минут. Пакс так и не появился, и Питер с флягой пошёл к порогам – за водой. Потом вернулся, сел на каменный выступ на склоне и стал вертеть стеклянную баночку в руке.

Он следил за кустами перед большой пихтой, из которых вчера и позавчера появлялся Пакс. Тростник у реки шелестел на ветру; это был спокойный, мирный звук. Питер устал, глаза то и дело норовили закрыться, поэтому он чуть не пропустил.

Что-то шевельнулось в кустах, внизу. Что-то длинненькое, бурое – вроде мордочка, а может, и нет – высунулось из травы и исчезло. Питер стал вглядываться – и через минуту снова увидел.

Да, пушистая мордочка, цвета корицы. Но зверёк маленький – слишком маленький, явно не Пакс. Может, щенок? Но что делать щенку тут, где нет людей и собак?

Кто бы это ни был, он явно направлялся к воде. И наконец показался: лисёнок, очень худенький. Месяца два от роду, не больше.

Питер выпрямился. Лисёнок шаткой походкой ковылял по тропинке к берегу. И тут – Питер как будто смотрел замедленное кино – он понял: зверёк собирается пить отравленную воду!

Он вскочил с камня и побежал. В голове сигналом тревоги звучали слова Джейд: «Детёныши… Их нервная система ещё развивается…»

– Уходи! – крикнул он. – Брысь!

При звуках его голоса лисёнок подпрыгнул, на миг замер, потом осторожно вошёл в воду.

Питер съехал, скользя, к самому берегу. Теперь он смог разглядеть лисёнка получше. Пушистая медного цвета шёрстка, остренькая нежная мордочка. Наверное, девочка. Но где же её мама?

– Брысь! – закричал он громче. – Уходи! Уходи!

Девочка-лисёнок вздрогнула, но не повернула назад, а низко наклонила голову, собираясь лакать.

Питер не думал. Он швырнул банку, которую держал в руке, и в тот же миг понял: слишком сильно, слишком близко, может попасть прямо в неё. Беги! – взмолился он, но она не побежала, и именно там, на мелководье, где она стояла, банка взорвалась осколками.

И тут из кустов вылетел взрослый лис.

Пакс одним прыжком достиг воды и выхватил лисёнка – своего лисёнка, это Питер понял сразу.

– Прости! Я не нарочно! – закричал Питер, вбегая в реку. Но Пакс и его дочь уже скрылись из виду.

Пакс уложил дочь на хвойную подстилку под пихтовой лапой и внимательно осмотрел. Никаких повреждений он не обнаружил, но всё равно сердце его от страха чуть не выпрыгивало из груди.

Ты ушла без разрешения, укорил он её.

Я хотела пить. Дочь не припала к земле в позе покорности, но вильнула кончиком хвоста, извиняясь, что ослушалась.

Пакс облизал её щёки в знак прощения.

Ты сказал, твой мальчик не опасен. Но он угрожал.

Нет. Угрозы не было. В этом Пакс не сомневался – и всё же он был озадачен. Питер что-то метнул, и оно разбилось прямо рядом с дочерью. Зачем он это сделал?

Его мальчик часто бросал в другого мальчика белый кожаный шарик, а другой мальчик ловил его одной рукой в перчатке. Питер бросал и бросал. Броски были сильные, как этот, только что, – но, играя в ту игру, оба мальчика смеялись, им было хорошо.

Однако это было тогда, давно. А сейчас Пакс так и не понял, что произошло. Мой мальчик не хотел причинить вред. Он был грустен и встревожен.

Дочь не поняла, как он узнал об этом, если ветер дул не от мальчика, а к нему.

Это Пакс мог объяснить. Когда он кричал, в его голосе была горечь-тоска.

Горечь-тоска?

Пакс стал вспоминать, когда он слышал у своего мальчика такой голос.

Чаще всего это бывало, когда Питер сидел в своём гнезде совсем один. Но Паксу особенно запомнился этот голос по тем последним дням, когда они виделись в прошлом году: когда его мальчик собирал свои вещи в коробку с крышкой; и тогда, в лесу, когда отъехала машина и Питер прокричал имя Пакса; и когда прогнал койотов и захотел отделиться от Пакса.

Однако дочери Пакс передал другое воспоминание. Из своих самых первых дней с Питером.

Я был у себя в загородке, голодный. В тот вечер мой мальчик меня не покормил. Днём они с отцом сердито кричали друг на друга, и потом мой мальчик убежал и не вернулся к заходу солнца.

Я метался по загородке туда-сюда, и тревога моя росла.

Он вернулся совсем поздно, луна была высоко. И принёс мне поесть. Я ел, а он сидел рядом и утешал, и его голос был горько-тоскливый. А потом лежал рядом со мной на соломе, и даже во сне его окутывал такой же горько-тоскливый запах. Всю ночь. В этом запахе было горе и была тоска.

Но дочь не понимала.

Это как горестный клич у нас, лис. Пакс сам издавал такой клич вместе с другими лисами, когда умер Серый, и вместе с Иглой, когда Мелкому оторвало ногу. Ты узна́ешь его, когда услышишь. Но горько-тоскливый – только у людей.

Он не успел дообъяснить: на ветви над их головами с шумом приземлилась стая ворон.

Пакс выскользнул из-под пихты и прислушался.

Он узнал, что вернулись люди, – много, много людей, тех, с водохранилища. Они снова шли вдоль реки, по течению.

Где они сейчас? Быстро ли движутся? – хотел выяснить Пакс. Но вороны уже сорвались с места, да так внезапно, что огромные пихтовые ветви закачались.

Пакс нырнул обратно. Нужно уходить. Сможешь идти?

Дочь поднялась и уверенной походкой последовала за ним наружу, но всего через несколько шагов потеряла равновесие.

Она оглянулась на заднюю ногу, будто обидевшись, что та не желает ей служить. Потом отряхнулась, чихнула, взметнув прошлогодний листок, задрала подбородок, сделала шаг…

И опять завалилась на бок.

Пакс подошёл к ней и снова осмотрел, ещё внимательнее.

У неё не было волдырей, какие были у Иглы, когда та сунула нос в пчелиный улей. У неё не было мокнущей раны, и ей не было больно, как было больно Игле, когда у неё обгорел хвост. И живот у неё не был твёрдым, как у Мелкого, когда он наелся зелёной картошки на заброшенном огороде. И она не забылась тяжким сном, от которого можно и не проснуться, как было с Мелким, когда он потерял ногу…

Но после всех этих бед Игла и Мелкий поправлялись, им день ото дня становилось всё лучше и лучше.

А его дочь всё слабела – как он сам в то время, которого не помнил, когда ему день ото дня становилось всё хуже и хуже. И он бы умер, если бы Питер не забрал его к себе.

Он посмотрел на дочь. И наконец понял, что ему делать.

Он поднял её зубами и ощутил, до чего она лёгкая и как обвисла на ней шкурка…

Домой?

Туда, где тебе будет надёжно и спокойно, ответил дочери Пакс.

«Дурак. Дурак, дурак», – бормотал Питер, обходя двор, собирая упавшие ветки и выкладывая их по кругу на голом месте, в конце подъездной дорожки. Он проклят. Всем, кого любит, он причиняет боль. Что, только сейчас понял?

Он открыл старую загородку Пакса и схватил охапку соломы – под ней обнаружились мышиные ходы и разбегающиеся во все стороны жуки. Выскочил, бросил солому поверх веток, выкрикнул уже во весь голос: «Дурак, дурак!» – и вернулся за следующей охапкой.

Он всем причинил боль, и все его покинули. Мама, в последний день жизни. Как он её огорчил! Он рассказывал об этом Джейд, и она сказала, что нет, он не виноват, ему ведь было всего семь лет, и к тому же мамы не попадают в аварии оттого, что их дети разбивают стеклянный шар в саду. Но откуда ей знать, этой Джейд?

Или отец. Почему с ним это случилось? И как он оказался в ста милях от базы? Наверное, ехал к Воле – что бы он там ни говорил, ему, скорее всего, было обидно, что Питер живёт у неё. До сих пор Питеру удавалось отгонять от себя эту мысль – но, если посмотреть правде в глаза, куда ещё мог отправиться отец?

И сама Вола. Этот её полный боли взгляд, когда он заявил, что она ему не нужна, что она ему не мать.

И вот теперь Пакс. Опять. Питер опять предал его – как будто прошлого года было недостаточно. Он надеялся, что Пакс расслышал раскаяние в его крике «Прости!», – но мало ли на что он надеялся.

Дурак, дурак, дурак.

Но всё, больше – никогда. Он начнёт всё сначала. Сегодня он совершит храбрый поступок: положит конец своей старой жизни, чтобы начать новую.

Выстелив соломой весь круг из сухих веток, Питер вбежал в дом, в свою комнату, вывалил из шкафа всю одежду, сорвал плакаты со стен, ногами выпихнул из-под кровати коробки. Смахнул с полок фотографии, книги и пазлы, набор для фокусов и жеоды, и наконечники стрел, и спичечные коробки со скелетиками крошечных зверьков. Всё полетело на пол.

Он сгрёб первую порцию прежней глупой детской жизни, выбежал во двор, бросил в середину выстеленного соломой круга и вернулся за второй. Ходка за ходкой, быстрее и быстрее, он выносил из своей комнаты всё, пока не остались голые стены да половицы.

Потом он кинулся в сарай, сдёрнул со стеллажа канистру с жидкостью для розжига, выбежал обратно и залил всю кучу; потом, так же бегом, рванул на кухню. Он уже тяжело дышал, но не позволял себе сбавить обороты, чтобы не утратить решимость. В кухне он схватил спичечный коробок, вылетел наружу, зажёг спичку и бросил в середину кучи.

Пламя взметнулось с таким треском, что у Питера всё оборвалось в груди.

А когда он наконец снова смог дышать, вместе с воздухом стало выходить всё, что он целый год удерживал туго скрученным внутри себя. Огонь пожирал его старую жизнь, а он плакал. Огонь бушевал, а он выл. Он сорвал с себя рубашку, чтобы кожей ощущать этот нестерпимый жар. Стоял скрючившись над костром, пока не запахло палёным, потому что обгорели кончики волос. Стоял и оплакивал всё, что утратил, и последним в списке утрат был отец – а должен был быть не в списке, а в доме, за спиной у сына! Он плакал и плакал, так близко к огню, что слёзы обжигали щёки, а глаза и горло разъедала зола.

Вконец обессиленный, он спотыкаясь дошёл до веранды, сел на ступеньку. Рядом на перилах висел рюкзак.

Может, и его в костёр?

Мама купила ему этот рюкзак, когда он пошёл в первый класс. Наверное, рюкзаку прямая дорога в огонь. Потому что он тоже хранит воспоминания – в него забрался Пакс в первый свой день у Питера.

Но это хороший рюкзак. Тёмно-синего цвета, брезентовый, взрослого размера. Год за годом Питер дорастал до этого рюкзака, прирастал к нему, и теперь рюкзак ощущался на плечах как собственные мышцы. И ему ведь нужен хороший рюкзак, чтобы идти вперёд, в новую жизнь. И в этом рюкзаке лежит коробка с пеплом отца.

Питер сдёрнул рюкзак с перил, прижал к груди. Как только костёр догорит, он понесёт коробку на кладбище, на мамину могилу. В конце концов, сегодня день храбрости.

Он опять повесил рюкзак на перила и повернулся к костру. И только тогда увидел и понял, что он сделал.

Гнездо. Он построил гнездо и предал его огню вместе с ошмётками и обломками своей прежней жизни. В точности как в мифе о фениксе. Пахнет, правда, не благовониями, а шерстью, бумагой, расплавленной пластмассой и горелой резиной от кроссовок, но суть остаётся прежней: из пепла старой жизни возникает новая.

Притихший огонь неторопливо заканчивал свою работу. Вслушиваясь в его потрескивание, Питер закрыл глаза. Странно, как одни и те же сюжеты кочуют сквозь время. Мама любила миф о фениксе и ему рассказывала – он и сейчас помнит, как звенел от волнения её голос, когда она доходила до главного: начать сначала, заново, с нуля.

В день, когда он покинул Волу и пошёл искать Пакса, он с помощью этой истории убедил её сжечь старый протез, деревянную ногу, которую она много лет таскала на себе – так она наказывала себя за то, что́ ей приходилось делать на войне. Питер был уверен, что наказание чересчур затянулось и давным-давно себя изжило. Вернувшись спустя несколько недель, он увидел, что его замысел сработал: Вола стала носить настоящий протез – признала, что её страшный долг выплачен сполна.

Позже Вола рассказала о фениксе своему другу – водителю автобуса, которого терзали его собственные демоны. Кто знает, кому он в свою очередь поведал эту историю; кто знает, скольким людям она помогла раньше, ещё до того, как о ней услышала мама?

Питер открыл глаза и заставил себя досмотреть, как остатки груды превращаются в пепельный холмик. Только когда дым над углями полностью рассеялся, он наконец отвёл взгляд от кострища.

Сперва он подумал, что это мираж: рядом с сараем сидел Пакс, держа в пасти что-то маленькое и пушистое.

Питер потёр глаза. Но видение не пропало. Пакс был настоящий, и в зубах у него был лисёнок. Похоже, что мёртвый.

Значит, банка всё-таки попала в дочь Пакса. Питер её убил. И теперь Пакс пришёл сказать ему: Посмотри, что ты наделал.

Питер закрыл лицо руками, как последний трус. Потом вспомнил: день храбрости. Убрал руки и открыл глаза – посмотреть, что же он наделал.

И тут лисёнок шевельнулся.

Питер резко выпрямился.

Пакс обогнул догоревший костёр и подошёл прямо к ступенькам веранды, всё это время не сводя глаз с Питера.

– Я не хотел в неё попасть… – начал Питер, но осёкся. Он всё равно никогда не сможет объяснить. – Что?

Словно в ответ, Пакс опустил дочь к его ногам, и она сразу показалась невероятно маленькой. Она попятилась, дрожа, попыталась спрятаться между передними лапами своего отца.

Питер автоматически протянул руку – погладить, успокоить, – но отдёрнул и быстро посмотрел на Пакса: не против ли он? Увидев, что Пакс не возражает, прикоснулся одним пальцем к лобику: маленький череп под шелковистой шёрсткой был хрупкий, как яичная скорлупа.

– Что, Пакс? Покормить её? Еда у меня есть.

Пакс переступил через дочь и прильнул к Питеру, уложил голову между его подбородком и ключицей – когда-то он любил так засыпать. Питер ухом ощутил тёплое, тихое дыхание друга. Горло к горлу, пульс к пульсу – это была поза доверия, и Питер понял, что он снова прощён, и чуть не заплакал.

Лисичка мяукнула. Она потянулась, привстала на задних лапках, Пакс склонился к ней, и они потёрлись носами.

Что-то промелькнуло между отцом и дочерью – и Питеру не нужен был переводчик, чтобы понять. Пакс утешал её и подбадривал, говорил, что любит и что всё хорошо.

А потом, к изумлению Питера, Пакс повернулся и пошёл прочь.

Питер подскочил:

– Ты куда?!

Лисичка заковыляла вслед за своим отцом, но качнулась и завалилась на левый бок. Глаза её в панике округлились, она встала, пошла, но через пару шагов снова упала. И тогда она завыла.

Услышав её плач, Пакс остановился и обернулся – но не пошёл назад. Он поднял взгляд на Питера.

И Питер понял.

– Ох, нет. Только не это. Вернись!

Пакс дошёл до края двора, где начинался лес, и сел. Было ясно, чего он ждёт.

– Я не могу! Нет!

Но Пакс сидел и ждал.

До чего же он доверчив, подумал Питер, и стыд залил его волной.

– Хорошо, – сказал он громко, чтобы лис услышал. – Я её возьму.

Он присел на корточки и взял в ладони крошечное существо.

Лисичка была неправдоподобно лёгкая – шкурка да кости, да огромные перепуганные глазищи – и скулила так, что у Питера сжалось сердце.

– Пакс, подожди! – крикнул он. – Вернись! Пожалуйста!

Но Пакс поднялся – и скрылся в лесу.

Питер смотрел ему вслед. Он чувствовал себя покинутым и в то же время чувствовал: что-то кончилось, круг замкнулся. Когда-то он отпустил Пакса, потому что понял, что так его лису будет лучше. А теперь Пакс по той же причине оставляет ему лисёнка. Потому что – это совершенно точно – Пакс никогда и ни за что бы не оставил родную дочь, если бы не был в отчаянном положении и если бы не был уверен, что ей так будет лучше.

Питер вспомнил, что ответил ему отец, когда он сказал, что хочет остаться у Волы: «Если тебе с ней надёжно и спокойно – значит, вполне семья».

– Ты хороший отец, Пакс! – крикнул он другу, который уже скрылся из виду. – Но только я не вполне семья.

Питер опустил взгляд на крошечный комочек, съёжившийся в его ладонях. Неужели он всё-таки попал в неё и ранил? Он внимательно осмотрел её и, не обнаружив никаких повреждений, поставил на землю. Она попятилась – и опять споткнулась и завалилась набок, как будто обе её левые ножки, задняя и передняя, отказывались ходить.

– Я всё понял… – Потрясённый, он снова поднял её и прижал к горлу, под подбородком. Эта дрожь, эта неспособность держать равновесие… всё как у тех енотиков, про которых рассказывала Джейд. – Это вода. Ты пила отравленную воду.

Мелькнула безумная мысль: Джейд говорила, как выводить из организма тяжёлые металлы – нужно молоко, активированный уголь, что-то там ещё… Может, он сумеет вылечить эту малышку и потом выпустить на волю?

Но нет. Полное восстановление невозможно, сказала Джейд. А в дикой природе необязательно даже иметь серьёзный недуг – достаточно и небольшого изъяна, чтобы не выжить.

Прежний Питер – тот, каким он был до Пакса, – взял бы её к себе и растил бы. Но он-то теперь не прежний. А у этого, нового Питера есть только один выход. Он поступит гуманно – так, как должен был, по словам отца, поступить с Паксом.

– Прости, – сказал он лисёнку. – Ты не будешь страдать, обещаю. Но я не могу сделать это здесь. Вдруг твой папа ещё не ушёл далеко. Или вдруг он решит вернуться.

Питер усадил девочку-лисичку в рюкзак, на коробку с прахом, чтобы её ничем не придавило. С рюкзаком на плечах пошёл в сарай за лопатой, а оттуда – в подвал, в мастерскую, где отец хранил охотничье ружьё.

Питер в жизни не прикасался к этому ружью. Отец несколько лет уговаривал его научиться стрелять, но Питер всегда отказывался. Его мутило от одного только взгляда на ружьё – сразу вспоминались те слова отца: помочь умереть безболезненно.

Теперь он протянул руку и взял его.

И, с лопатой в одной руке и ружьём в другой, зашагал на кладбище.

Спустя всего несколько прыжков потребность вернуться за дочерью сделалась невыносимой.

Пакс остановился. Протиснулся сквозь густую весеннюю поросль, осторожно высунул голову.

Увидел, как Питер опускает его дочь на землю, – и мышцы ног задрожали, готовясь помчаться к ней.

Но Питер опять поднял её, и нежно прижал к шее, под подбородком, и заговорил с ней очень ласково и заботливо, и она перестала извиваться.

Однако Пакс всё ещё колебался. Он разрывался на части.

И тут Питер посадил крошечную лиску в свой рюкзак.

Тревога отпустила Пакса. Рюкзак был для его мальчика священным хранилищем. Сезон за сезоном, год за годом Питер носил рюкзак при себе, на себе. Да и самому Паксу он когда-то служил приютом.

Теперь он точно знал: дочь будет в безопасности.

Пакс развернулся и побежал. Быстрее и быстрее. Он будет бежать весь день, он будет бежать всю ночь. Бежать, пока не добежит до норы под крыльцом сарая на Заброшенной Ферме.

И не потому, что там – лисы, которые любят его и ждут.

Не потому, что всё вокруг поёт в предвкушении лета с его чудесным изобилием.

Он будет бежать, потому что иначе у него разорвётся сердце.

Питер остановился перед решётчатыми воротами кладбища – ноги вдруг вросли в землю, отказываясь шагать.

Он шёл сюда по Главной улице, прямо по середине проезжей части, и ему было не по себе от того, что за всю дорогу он не услышал ни одной машины. Через месяц или даже раньше, когда Воины Воды всё очистят, люди начнут возвращаться – вот тогда ему станет легче. Но и труднее. Джейд правильно сказала: тринадцатилетним не разрешается жить одним, без взрослых. Это тоже проблема, которую предстоит решить. Но не сегодня.

Он шагнул вплотную к воротам, вглядываясь сквозь прутья. Кладбищенские лужайки, всегда аккуратно подстриженные и прополотые, уже год стояли неухоженными. Надгробья утопали в лохматых травяных коврах, усеянных одуванчиками и васильками.

Питер толкнул калитку и пошёл по тропинке вверх, к маминой могиле. Стояла такая тишина, что слышен был хруст каждого камешка под ногами.

У маминого надгробного камня, приютившегося в тени гигантского вяза, Питер отложил в сторону лопату и ружьё. Куст горного лавра, который посадили они с отцом, пышно разросся и выглядел в густой траве так уютно, что Питеру даже стало чуточку легче.

– Лучше, когда он нестриженый, – произнёс он вслух. – Знаешь, мам, тебе бы, наверное, тоже так больше понравилось.

Питер снял рюкзак, поставил на землю. Извлёк коробку с прахом, снова застегнул рюкзак на молнию. Потом открыл коробку, достал из неё туго затянутый мешочек и развязал шнурок.

– Я знаю, ты тоже скучал по маме, – сказал он. – Просто тебе было трудно сказать это вслух. Так что, я думаю, именно тут ты хотел бы быть.

Мешочек был тяжёлый, Питер высоко поднял его и перевернул. Сначала на могилу тихо, как снег, высыпалась зола, а следом, кружа в воздухе и медленно оседая, – мягкий, лёгкий пепел. Он исчезал, словно таял на могильном камне, и в высоких травах, и на цветах – как будто очень долго ждал, когда же наконец окажется здесь.

Держа в руке опустевший мешочек, Питер чувствовал, как по лицу опять катятся слёзы, и даже не пытался их утирать.

– Как же без вас плохо, – сказал он родителям, впервые за шесть лет обращаясь к ним обоим сразу. – У меня был очень трудный день. И он ещё не кончился.

Питер поднял лопату. Первым делом он вырезал кружок дёрна рядом с горным лавром, чтобы, когда будет хоронить маленькую лисичку, сразу накрыть её мирной зелёной травой. Два-три раза воткнул лопату в мягкую землю – и готова ямка, достаточно глубокая, чтобы никакой падальщик не добрался.

Он поднял ружьё. Прижал к щеке деревянный приклад, ощутил дрожание. Ноги стали как ватные, но он расставил их пошире для устойчивости. Крепче сжал ружьё, отвёл затвор, вложил патрон, закрыл затвор – он десятки раз видел, как это делал отец.

Затем он присел у рюкзака и свободной рукой потянул молнию, не заглядывая внутрь. Снова поднялся на ноги и снял ружьё с предохранителя. Звук щелчка в тишине кладбища укатился далеко.

Он опять прижал приклад к щеке и навёл ствол на открытый рюкзак. Рука сделалась скользкой от пота. Он потянет спусковой крючок, как только лисичка высунется из рюкзака; он не станет дожидаться, пока она уставится на него своими золотистыми – как у Пакса – глазами. Помочь умереть безболезненно… вот это было бы правильно… – донёсся до него сквозь годы голос отца.

Он легонько подтолкнул рюкзак носком сапога. Рюкзак не шелохнулся, и целую секунду Питер вопреки здравому смыслу надеялся, что лисёнок каким-то чудом сбежал. Но потом послышалось слабенькое «мяу» – точно так же мяукал Пакс, когда был маленьким, – и от этого звука живот скрутило болью, и Питер неожиданно для себя отшвырнул ружьё, и бросился за дерево, и его вырвало.

А потом повалился в траву, притянув колени к груди и задыхаясь. Глаза снова наполнились слезами, и на этот раз это были слёзы стыда. Вот он валяется тут обессиленный, обнимает себя за коленки, а отец – всё, что осталось от отца, этот пепел пополам с золой в высокой траве, – ждёт, пока он наконец встанет, повзрослеет и поступит правильно.

Он протянул руку, взял щепотку пепла и, растирая между подушечками пальцев, внезапно прозрел.

Отца больше нет в живых. Их отношения уже никогда не станут лучше.

Но они не станут и хуже.

Он посмотрел на рюкзак и представил девочку-лисёнка – как она сидит там и дрожит. И понял всё, целиком и полностью. Застрелить её – может, это был бы правильный поступок для отца. Но не для него, Питера. И этот поступок уже не казался ему храбростью. Больше того, он казался трусостью. И если отец, или кто угодно, разочарован этим – пожалуйста, Питеру всё равно. Это его жизнь, и ему её жить.

Он подполз к рюкзаку, заглянул внутрь, девочка-лисёнок посмотрела на него, и он увидел, как она боится. Каким же огромным он, наверное, кажется ей. Каким страшным.

– Выходи, – позвал он тихонько. – Я тебя не обижу. Мне просто нужно тебя видеть, чтобы решить, что делать дальше.

Он подхватил её под передние лапы, ощутив, как колотится маленькое сердечко, и потянул к себе. Она упиралась, цепляясь за рюкзак, было слышно, как коготки царапают брезент.

Он потянул сильнее – и она сильнее впилась когтями в ткань рюкзака. Она была упряма, эта крошечная зверушка, – упряма и сильна, несмотря на болезнь. Питер отцеплял её от рюкзака, одну лапу за другой, а она извивалась и шипела, пока наконец он её не вытащил.

За её коготок зацепился мятый коричневый конверт.

При виде армейской эмблемы на конверте у Питера по спине пробежал холодок. Он успел забыть об этом конверте. Не вспоминал о нём целых два месяца.

Ну что ж, могила вырыта. В ней он и похоронит письмо. Непрочитанным.

Он снял конверт с лисичкиного когтя и уже собрался было бросить в могилу, но вдруг сказал себе: нет. Может, это письмо не такое уж и страшное. Может, оно лучше, чем он думает. К тому же сегодня день храбрости. Разве это не храбро – взять и прочесть?

Он сел по-турецки, прислонившись к стволу вяза, между скрещёнными ногами посадил лисичку, чтобы не убежала, и тряхнул коричневый конверт. Из него выпали два белых конверта поменьше. Один – официальный армейский, второй – простенький, квадратный.

Армейский конверт был уже вскрыт. Вскрывал, разумеется, дед. Отец твой погиб по глупости, сказал он тогда. Питер достал официальное заключение.

Оно оказалось не лучше, чем он думал. А хуже.

То, что отец был убит миномётным огнём противника, находясь вне своей базы, – это Питер знал и раньше. Он не знал другого: отец не имел права находиться вне базы. «Самовольно покинул часть» – это было плохо само по себе, но это было ещё не худшее. В джипе, на котором уехал отец, нашли продукты из армейского пайка, что приравнивается к хищению казённого имущества. А также деньги, что указывает на дезертирство. И теперь его статус – «умерший недостойной смертью».

Питер порвал письмо и швырнул в лисью могилу.

И взял второй конверт. На ощупь – открытка. Дед получил целую кипу открыток с соболезнованиями, Питер их все прочёл. «Ваш сын был хорошим человеком», «Служить с ним было для меня честью» и тому подобное. Интересно, стали бы они такое писать, если бы прочли вот это официальное заключение?

Конверт был адресован «Его сыну», однако вскрыт – то есть дед его читал.

Ладно, если уж решил быть храбрым, значит, надо пройти этот путь до конца.

Питер вынул двойную открытку. Текста на ней не оказалось, зато внутрь был вложен вырванный из блокнота листок в линейку. Питер развернул листок и начал читать:

Я разок тебя видел. Ты приходил к нам на базу, на костылях, к своему папе.

И он после этого всё норовил со мной поболтать. Я вот-вот должен был стать отцом – жена ждала двойню, – всем подряд про это рассказывал, меня прямо распирало.

Прости, я не помню, как тебя зовут, хотя должен бы, он же только о тебе и говорил. Так тобой гордился! И какая у тебя сила воли – столько миль прошёл на костылях. И какой ты умный и добрый, весь в маму. Говорил, что у тебя особый подход к животным, прямо чудо какое-то, как будто ты понимаешь их язык, и что тебе нельзя без питомца. Ещё говорил, что он виноват перед тобой – что-то насчёт лисы, я не упомнил.

В общем, думается мне, он бы хотел, чтобы ты узнал от меня одну вещь: он не дезертир. Да, он самовольно покинул базу, но не затем, чтобы дезертировать. А из-за меня.

Дело было так: я больше недели не получал известий от жены. До родов оставались считаные дни, я места себе не находил. Мне позарез нужно было убедиться, что с ней всё в порядке. Но домой нельзя, увольнительных никому не давали. Улизнуть тайком я боялся – не потому что опасно, в те дни не стреляли. А потому что за самоволку меня бы погнали из армии без жалования, а у меня двойня на подходе. Но я уже так извёлся, что не мог больше терпеть, решил: поеду.

А твой папа сказал, что он-то меня понимает. Он-то знает, что от тревоги за жену можно и за день свихнуться.

И поехал вместо меня. Четыре часа туда, четыре обратно, никто даже и не хватится – так он сказал. Сказал, удостоверится, что моя жена здорова, передаст ей немного денег и продукты из пайка – всё, что я успел для неё сберечь, – и вернётся до утренней поверки.

Да только он не вернулся. Дальше, я так понимаю, ты в курсе.

Так что твой отец не дезертировал. Он поехал выручать друга. И вот теперь у тебя нет отца, а у двух малышей есть. И их отец получает армейское жалованье, а это что-то да значит.

Я никому не говорил. Это мой позор на всю жизнь. Я надеюсь, ты меня не выдашь, потому что у меня теперь двое малышей, и отцовское жалованье им нужно. Но это уж как сам решишь.

Я подумал, что ты должен узнать правду.

Прости меня.

Рядовой Томас Робертс

Питер сидел не шевелясь. Письмо лежало у него на коленях, но он его не видел. Он слышал пчёл, трудившихся над васильками, крики ястреба наверху – слышал, но не замечал, что слышит. Он был не здесь. Он был там, у фабрики, он тайком угонял джип – завёл без ключа, соединив два проводка; тронулся с места, не включая фар и приглушив двигатель, – он рисковал собой ради доброго дела. Был настоящим другом и настоящим мужчиной.

В тот их последний день отец пообещал, что изменится. Листок у Питера на коленях служил доказательством того, что отец выполнил обещание.

Если бы мама знала, думал Питер, глядя на надгробный камень. Её последние слова были об отце: Не будь как он. Но если бы она могла прочесть это письмо, она бы сказала: Будь как он. Будь в точности как он.

Потому что отец изменился: стал таким человеком, каким она хотела его видеть. И Питер внезапно понял кое-что ещё: в тот последний день, когда отец сказал: «Вот и ладно», – насчёт Волы, насчёт того, чтобы Питер остался у неё жить, – в этой его внезапной доброте была мама. Это были её слова, её голос.

– С Волой я всё испортил, – сказал он вслух маминому камню. – Я вёл себя с ней как последний гад. Потому, наверное, у меня и появилось это чувство – что я тебя предал. Она никогда не займёт твоего места, это будет что-то совсем другое, но хорошее. И я думаю, если я останусь с ней жить – ты была бы рада.

Он перечитал письмо. Теперь, когда он уже знал, что́ в нём, ему хотелось наорать на отца: Не делай этого! Это его жена, не твоя! Сам пускай едет! Он злился на человека, из-за которого погиб отец, но при этом понимал: это детская злость, гнев ребёнка, ищущего, на ком бы сорвать обиду. Да, это он понимал.

Он прочёл письмо в третий раз. И теперь каждая строка наполняла его гордостью. Это было странное чувство – и такое огромное, что он ощущал, как расширяется сердце, чтобы это чувство вместить.

Но сильнее всего его поразила одна фраза: «Говорил, что у тебя особый подход к животным, прямо чудо какое-то, как будто ты понимаешь их язык, и что тебе нельзя без питомца».

Перечитывая это снова и снова, Питер с ужасом осознал, что пальцы гладят тоненькую шейку девочки-лисёнка, уснувшей у него под коленкой. Он отдёрнул руку.

Лисичка проснулась и издала вопросительный хнык. Теперь он был не испуганный. Только одинокий.

Питер поднял её двумя руками. Она свисала, уже не сопротивляясь. И смотрела ему в глаза так, будто искала что-то в глубинах его души. Но нашла это не она, а сам Питер.

Он снова прижал её к шее.

– Не знаю, что мне с тобой делать. – Он наклонился и опять поставил ружьё на предохранитель. – Но уж точно не это.

Питер встал и усадил лисёнка обратно в рюкзак. Потом поднял лопату и принялся копать. Он расширил свою яму и, аккуратно срезая верхний слой дёрна, превратил её в длинную траншею.

В эту траншею он опустил ружьё, забросал землёй и сверху накрыл пластами мирной зелёной травы. Это был его правильный поступок.

Пакс бежал.

Он бежал два дня без отдыха, до того ему не терпелось вернуться к семье. Но в том месте тропинки, откуда уже был виден его дом, он замер.

В траве перед сараем кувыркались и прыгали на длинных крепких ногах два крупных щенка с блестящей, лоснящейся шерстью. Игла лежала над ними на ступеньке крыльца, лежала спокойно, но бдительно. Солнце окрашивало её плечи в тёплый медный цвет.

Пакс вскочил на большой валун сбоку от тропинки и сел. Сыновья с наветренной стороны не могли его учуять, а его изумление от увиденного было так велико, что хотелось сначала чуточку за ними понаблюдать.

Они теперь не так сильно отличались друг от друга. Тот, что напоминал медвежонка, был по-прежнему крупнее и легко мог повалить брата на землю. Но тот, что помельче, вырос высоким и шустрым: ловко уворачивался, хорошо прыгал.

Как же они непохожи на свою сестру! Движения у обоих уверенные, ни следа прежней щенячьей неуклюжести и ни следа усталости. Снова и снова они кувыркались, и скакали, и задирали друг друга, рыча и притворно-грозно щёлкая зубами. Снова и снова разбредались в разные стороны, зачарованные очередным чудом, будь то гибкие стебли малины, сверчок или собственный хвост, – потому что чудо манило и требовало срочно его исследовать.

Пакс поднялся на ноги, раздуваясь от любви и гордости.

И в тот же миг Игла повернулась в его сторону. Уши её встали торчком, хвост заметался, и она слетела с камня, в прыжке перемахнув через сыновей.

Пакс тоже спрыгнул с валуна и помчался ей навстречу. Но едва он успел поприветствовать подругу радостным лаем, едва успел ткнуться в неё носом, как в них врезались подросшие щенки – они целовали отца и вцеплялись в него всеми лапами.

Игла отступила.

А Пакс, обнимаясь с сыновьями, продолжал удивляться, до чего же большими и сильными они выросли. Они тыкались в него с разбегу, запрыгивали на спину, тёрлись о его мышцы своими. Показывали ему представление: вдвоём набрасывались на сосновую шишку, будто на мышь, отбирали её друг у друга – вот как они умеют! – потом по очереди отбегали подальше и опять налетали на отца, изливая на него свою любовь.

Наконец, тяжело дыша, они свалились на солнышке в кучу-малу у отцовского бока.

И только тогда Игла подошла к своему самцу.

Она тщательно вылизала Пакса, бережно трогая языком уши, вибриссы, бок над треснутым ребром, лапы, пробежавшие столько миль ради их семьи. Потёрлась о него щекой, смешивая запахи.

И учуяла след запаха дочери.

Она уже знала от Мелкого, что дочь очень больна.

Она умерла?

Нет, она жива. И Пакс поведал ей всё.

Поначалу Игла огорчилась, что её дитя – у того мальчика, Питера. Но Пакс объяснил, что дочь не пережила бы дороги домой, и Игла смирилась. Она теперь знала, что некоторые люди не опасны. Те, у водохранилища, были мирные. И щедро делились.

Ты доверяешь тому человеку?

Я доверяю моему мальчику.

Он о ней позаботится?

Да. Пакс не сомневался.

И Иглу это утешило.

Но их семья стала меньше на одного.

Игла и Пакс издали горестный клич, и сыновья подхватили его, хотя никогда раньше не слышали: этот клич был заложен в них с рождения.

Через мгновение появился Мелкий и одним косоватым прыжком подскочил к ним. Стоя рядом, плечом к плечу, пятеро лис завывали, оплакивая свою утрату и все утраты мира. И воспевая все радости.

Питер уронил на землю вещмешок и уставился на хижину.

Под крышей прилепилось гнездо – какая-то птица явно решила, что это прекрасное место для жизни. Горный лавр, который он посадил возле шлакоблочной ступеньки, выпустил новые побеги. Дверная коробка из свежесрубленного дерева, которая была ещё сыровата, когда он уходил, хорошо выветрилась за эти полтора месяца.

Очень хотелось взяться за дверную ручку и войти, но Питер сдержался. Это не его дом. Пока ещё нет.

Он провёл рукой по стене. Брёвна гладкие, ровные, одно к одному. Нигде ни изъяна. Только под оконным карнизом он заметил выпирающий кусок сухой замазки.

Он достал из заднего кармана свой складной нож – немного повертел в руке, улыбнулся. Сэмюэлу понравился нож, который Питер ему подарил, – отцовский, близнец этого, – блестящий и остро наточенный, как новенький. Джейд тоже обрадовалась его свадебному подарку – тёплым шерстяным гольфам в бело-красную полоску, тем самым, которые так любила мама.

Но главный, настоящий подарок он сделал самому себе, разделив дорогие сердцу воспоминания с теми, кто способен их оценить. Не то чтобы от этого возникло чувство, будто родители по-прежнему живы, – нет. Но зато они по-прежнему ценны.

Он щелчком раскрыл нож и отхватил лишнюю замазку. Но не остановился на этом, а продолжил зачищать, пока не расковырял малюсенькую трещинку.

И увидел сквозь неё полоску залитого солнцем пола. И почти услышал, как его дом облегчённо вздыхает.

Нет. Не его дом. Пока – не его.

Он двинулся по дорожке, с каждым шагом всё неувереннее. Как-то встретит его Вола после всего, что он устроил перед уходом? После тех ужасных слов, которые он ей сказал – и которые были враньём. И после того момента в грузовике, когда она сказала, что он ей как семья, а он сжал зубы и проглотил слова, которые были правдой.

Дойдя до гранитной плиты-ступеньки, он снова подумал, не сбежать ли. Но было поздно.

Вола стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Когда он приблизился к сетчатой двери, повернулась на звук. Поднесла к лицу краешек фартука. Что она смахивает, подумал Питер, муку́ или слёзы? Потому что ему самому внезапно захотелось плакать.

И тогда она подняла руку и поманила его в дом.

Он скинул с плеч рюкзак, привалил к распахнутой настежь деревянной двери, потом потянул на себя сетчатую дверь и переступил порог.

Вола шагнула к нему, и этот шаг был похож на вопрос.

– Ты пришёл.

– Ага, – сказал он и тоже сделал шаг. Тоже вопросительный.

Он унюхал запах персиков с корицей, тихонько булькающих в сиропе на плите, и растопленного масла. И понял вдруг, что зверски голоден.

О чём Вола, похоже, догадалась.

– Может, мне накрыть ещё на одного едока? – спросила она как бы невзначай.

– Может. Спасибо.

– И должна предупредить: скорее всего, вот-вот появится твой дед.

Питер вгляделся в её лицо, пытаясь угадать смысл сказанного.

– Каждое воскресенье, в одно и то же время, как часы. Говорит, это чтобы подсобить мне по хозяйству, но… ладно, пусть говорит что хочет. Затеял перекрывать крышу сарая. И всегда заканчивает работу ровно перед ужином.

– Он что, каждую неделю с тобой ужинает?!

– Да. Но он приходит не ради еды. Он приносит газеты за всю неделю. Все заметки о Воинах Воды обведены кружочками. Читает их мне вслух, пока я готовлю. Потом гадает, где ты и что с тобой. Вот увидишь, он обрадуется нежданному гостю.

– Вообще-то, честно говоря… двум нежданным гостям. Я не один.

Вола глянула ему через плечо на сетчатую дверь.

– Нет, – сказал Питер, – не в этом смысле.

И он внёс в дом свой рюкзак. При виде выглянувшей наружу любопытной мордочки Вола ахнула.

Питер извлёк из рюкзака вертлявый комок ярко-медного меха. Лисичка облизала ему лицо, словно заверяя, что будет вести себя прилично, не попадёт ни в какой переплёт, и задрыгала ногами – отпусти!

Питер поставил её на пол, и она немедленно приступила к изучению ноги и протеза Волы. Явно найдя то и другое удовлетворительным, она тряхнула ушами и с важным видом отправилась исследовать кухню.

Питер рассмеялся:

– Ей до всего есть дело. Хочет всё контролировать.

Они вдвоём наблюдали, как юная лиса гордой поступью обходит кухню по кругу. Под раковиной она остановилась, поднялась на задние лапы и принялась яростно принюхиваться.

Питер снова рассмеялся.

– Там же яйца лежат, у раковины. Она их обожает. Вся в отца.

И это не отозвалось в нём болью. В первый раз за год с лишним ему не стало больно при упоминании Пакса.

– С ней надо быть начеку, – продолжил он, – она их за милю чует. Каждый раз, стоило мне отвернуться, она тут же выпрашивала яйцо у кого-то из Воинов Воды.

– У неё голодный вид, – заметила Вола. – Может, всё-таки покормишь?

Питер взял плошку, разбил туда яйцо. А потом вспомнил Джейд, её доброту и синичку-гаичку. И протянул плошку Воле.

– Лучше ты покорми, – сказал он. – Ей нужно к тебе привыкать, если мы с ней собираемся тут жить.

Вола, с плошкой в руках, застыла на месте.

– То есть… ты собираешься, мальчик? Тут жить?

И Питер наконец произнёс те слова, которые тогда проглотил.

– Ты мне не мама, но ты мне всё равно семья, Вола. Мне с тобой спокойно, надёжно. И мне это нужно. Мне от этого хорошо. И родители были бы рады. Так что если предложение ещё в силе…

– Предложение? Какое предложение?

У Питера перехватило дыхание.

– Остаться насовсем. Чтобы это был мой дом. Ты сказала… я думал, что ты сказала…

– Ой. Нет-нет-нет. Это не было предложение. Я просто объяснила тебе, что я собиралась сделать. Оформить документы. И я это сделала. Это уже твоя собственность…

Дыхание вернулось. А вместе с ним подступили слёзы, и Питер промокнул глаза.

– Спасибо.

– Ты остаёшься, – сказала Вола тихо, как будто это было чудо. И тоже промокнула глаза. И они с Питером оба этому улыбнулись.

В этот самый момент лисичка негодующе тявкнула, словно намекая, что её слишком долго игнорируют. Вола поспешно поставила плошку на пол. Она протянула было руку – погладить, но потом вопросительно глянула снизу вверх на Питера.

– Можно, можно, – сказал он. – Она с людьми ладит. Пакс-то был знаком только со мной и отцом, остальных опасался. А у этой уже не меньше сотни Воинов в друзьях.

Лисичка дочиста вылизала миску, лизнула лодыжку Волы в знак благодарности и отправилась дальше осматривать кухню.

– Она хромает? – спросила Вола.

– Самую малость. Раньше было хуже. Уже почти незаметно, правда?

– А что это было, перелом?

Питер подхватил на руки рыжую исследовательницу, помешав ей напасть из засады на веник.

– Отравление. Думаем, тяжёлыми металлами. Потому что она пила из реки, когда воду ещё не очистили. Но одна моя подруга, Джейд, помогла мне вывести отраву из её организма… Правда, не до конца. Она никогда не сможет быстро бегать, и насчёт слуха я тоже не уверен, так что в природе она бы не выжила. Её бы уничтожил какой-нибудь хищник покрупнее.

Питер прижал лисичку к шее, думая о том, что всего лишь месяц назад он сам был хищником покрупнее, который чуть её не уничтожил.

Он опустил её на пол.

– А со мной она не пропадёт. И с тобой. И с дедом моим. И с Беном, конечно же. Астрид вообще будет от неё без ума, и…

Он осёкся под взглядом Волы – таким взглядом она смотрела на него, когда собиралась задать трудный вопрос и в ответ ждала только правду.

– Дорогой мой Никто-Мне-Не-Нужен, что с тобой случилось?

Питер показал на лисичку, которая забралась в корзинку с пряжей возле Волиного дивана и запуталась в нитках.

– Она и случилась.

Вола присела на корточки у корзинки. Дала лисичке понюхать свой указательный палец, потом погладила этим пальцем её лобик.

– Спасибо за то, что вы случились, милая… – Она подняла глаза на Питера. – Ты уже придумал ей имя?

Питер пожал плечами.

– Она сама придумала себе имя. Знакомься, Вола, это Лучик.

– Лучик, значит? Пробился к тебе?

Питер кивнул.

– В окошко проскользнул. Я даже не заметил.