На заре 1922 года гремит один из величайших скандалов в истории Голливуда — суд над Толстяком Арбаклом. – Диабетики получают новую надежду: впервые успешно применен инсулин. – Смерть Эрнеста Шеклтона на острове в Южной Атлантике завершает эпоху героических полярных исследований. – В Лондоне происходит премьера необычного произведения, сочетающего в себе поэзию и музыку. – В столице США Вашингтоне стихийное бедствие уносит многие жизни.

11 января состоялся второй суд над комиком, звездой кино Роско Арбаклом по прозвищу Толстяк. Снова внимание общества и СМИ сосредоточилось на американской киноиндустрии – и на Голливуде, который уже стал синонимом последней. Еще десять лет назад Голливуд был всего лишь невзрачным сельским местечком в нескольких милях к северо-западу от Лос-Анджелеса. Единственное, чем он был известен в округе, – апельсиновые рощи да виноградники. А потом пришли киноделы. Они появились в Голливуде вслед за солнцем, сбежав с Восточного побережья – от ограничений, которые мешали им там работать. И к 1922 году Голливуд превратился в столицу бурно развивающейся американской киноиндустрии. Тогда вышли такие картины, как «Кровь и песок» с латинским героем-любовником Рудольфом Валентино; самый дорогой фильм в тогдашней истории (миллион долларов бюджета) «Глупые жены», который снял самопровозглашенный гений Эрих фон Штрогейм; а также «Убийство», одна из ранних и самых зловещих мелодрам Сесила Б. ДеМилля, известная сценой «оргии». В июле в Нью-Йорке состоялась премьера фильма «Нанук с севера», который рассказывает об охотнике-инуите и его семье. Несмотря на скепсис нескольких кинопрокатчиков, которые фильм не брали (кому интересна жизнь эскимосов?), эта полнометражная картина впервые в истории кино пережила кассовый успех. В Америке даже началась мода на все «эскимосское», в том числе появилась бродвейская песенка с такими словами: «Милый мой нанук, книжек не читаешь, а в любви толк знаешь!»

На протяжении 1922 года комики, уже ставшие самыми популярными голливудскими артистами, продолжали выпускать фильмы. Чарли Чаплин был самым знаменитым человеком на свете, его образ «маленького бродяги» знал зритель и в Лос-Анджелесе, и в Лондоне, и в Москве. Сам же Чаплин уже устал от своего персонажа и хотел снимать полнометражные фильмы. Первый, «Малыш», уже вышел в прошлом году, а последняя комедийная короткометражка Чаплина «День получки» вышла в 1922 году. Конкурент Чаплина Бастер Китон уже снялся в полнометражном фильме «Балда» (1920); впрочем, в 1922 году у него выходили только короткометражные комедии. (Китон дружил с Арбаклом, тот снимался в его дебютной комедии.) Гарольд Ллойд, еще один популярный актер и кинорежиссер, также снимал полнометражки. Кроме характерных очков, Ллойд был знаменит тем, что всегда сам выполнял трюки: в фильме «Безопасность прениже всего!» (1923) Ллойд висел на часах небоскреба, цепляясь за стрелки. В то же самое время иные комики, ныне почти забытые (Бен Терпин, Чарли Чейз, Снаб Поллард), радовали зрителя изобретательными буффонадами. Молодой комик-англичанин Стэн Лорел, когда-то дублер Чаплина в труппе под названием «Армия Фреда Карно», уже снимался в роли Рубарба Васелино в фильме «Грязь и песок», комединой пародии на «Кровь и песок». Его еще ждет судьбоносная встреча с американским актером Оливером Харди (Лорел и Харди уже снимались вместе в 1921 году в короткометражке «Счастливая собака», но тогда еще не работали как тандем).

Но подлинным блокбастером 1922 года (хотя такого слова еще не придумали) стал «Робин Гуд»: его снял режиссер Аллан Дуон, главную роль исполнил Дуглас Фэрбенкс-старший – король немого Голливуда. Фэрбенкс тогда был на вершине славы: он уже блестяще сыграл роли атлетических бретеров в «Трех мушкетерах» и «Маске Зорро». Выискивая себе новый костюмированный проект, вначале Фэрбенкс был не в восторге от предложения сыграть Робин Гуда. По его выражению, роль «простака-англичанина, бегающего по лесам» его не привлекала. Однако вскоре его убедили, что роль специально подкорректируют под его личный стиль – энергичный героизм. И к началу 1922 года Фэрбенкс уже страстно болел за проект. Огромный бюджет ушел на строительство внушительного замка, а также на реконструкцию Ноттингема XII века, который временно переехал на бульвар Санта-Моника и Формоза-авеню. В октябре 1922 года состоялась премьера «Робин Гуда»: она прошла в недавно открытом «Египетском театре» Граумана на Голливудском бульваре. К моменту выхода это был самый дорогой фильм в истории кинематографа: более чем щедрый бюджет в 1,4 млн долларов вдвое превышал рекорд «Нетерпимости» Дэвида Уорка Гриффита.

И после, в том же самом 1922 году, состоялись второй и третий суды над Толстяком Арбаклом – и им суждено было стать одним из самых громких скандалов в истории Голливуда. А началось все в прошедшем 1921 году на вечеринке. Дело было не в Голливуде и даже не в Лос-Анджелесе. Киноиндустрия бурно разрасталась в те годы, и в поисках более спокойной обстановки элита Голливуда вынуждена была устраивать вечеринки в соседнем Сан-Франциско. Были выходные по случаю сентябрьского Дня труда. Толстяк Роско Арбакл и двое его друзей прибыли в город Золотых Ворот и поселились в отеле Святого Франциска. Вскоре уже тек рекой запрещенный алкоголь (сухой закон по-прежнему действовал), и все больше гостей присоединялись к троице. Среди них оказались две молодые женщины – Мод Делмонт и Вирджиния Рапп. Рапп была хороша в свои двадцать шесть, она работала моделью и снималась в кино в маленьких ролях. Делмонт была фигурой более загадочной: она пользовалась сомнительной репутацией. Позже вскрылись ее темные дела: она подыскивала женщин для богачей и промышляла шантажом.

О том, что произошло на той разгульной пирушке, существуют разноречивые свидетельства. Одно не вызывает сомнений: пока гости все больше и больше напивались, Вирджиния Рапп почувствовала себя плохо. Вызвали врача, который находился при отеле, и тот, осмотрев больную, решил, что она всего лишь страдает от сильного опьянения. Вирджинию уложили проспаться в соседней комнате. Но доктор жестоко ошибся. Через несколько дней, когда Арбакл с друзьями уже уехали из Сан-Франциско, Рапп положили в больницу. 9 сентября она умерла от разрыва мочевого пузыря и последовавшего перитонита.

Делмонт утверждала, что Арбакл изнасиловал ее подругу. Он утащил пьяную Рапп в комнату, приговаривая: «Я ждал тебя пять лет – теперь ты не убежишь от меня», – и запер за ними дверь. Делмонт услышала из комнаты крики. Она яростно колотила в дверь, пока не уговорила комика открыть. Она увидела Рапп, лежащую навзничь на кровати: та стонала от боли. Как раз в этот момент ее унесли в другую комнату и вызывали врача. Когда Рапп положили в больницу, она сказала Делмонт, что Арбакл ее изнасиловал.

Арбакл, утверждая, что не делал ничего дурного, рассказывал все совсем по-другому. Да, он выпивал с Вирджинией Рапп, но ни разу не оставался с ней наедине, чему есть свидетели. В какой-то момент у нее случился припадок: она принялась рвать на себе одежду и кричать, что задыхается. Позже Арбакл увидел, как Рапп тошнит в уборной, и вместе с другими гостями помог перенести ее в комнату, где она смогла бы проспаться. Когда Арбакл вернулся в Лос-Анджелес, он и не предполагал, что Рапп грозит нечто большее, чем ужасное похмелье.

Лгал Арбакл или говорил правду – ситуация складывалась неважная. Когда после смерти Рапп на свет вышла версия Делмонт, она подействовала на желтую прессу как красная тряпка на быка. Роско Арбакл по прозвищу Толстяк был тогда одной из самых известных и любимых звезд Голливуда. Бывший артист водевиля, весивший почти 140 кг (оттуда и прозвище), он снимался в кино еще с 1909 года. Он был так популярен, что в 1918 году «Парамаунт» предложила ему контракт на три года с гонораром в 3 млн долларов. Как раз накануне скандала контракт продлили еще на год и еще на один миллион. А теперь каждый знал, в чем обвиняют Арбакла, ибо заголовки передовиц, где фигурировал столь известный человек, сложно было не заметить. Медиамагнат Уильям Рэндольф Херст говорил позже, что со времен катастрофы «Лузитании» в 1915 году никогда еще не было таких высоких продаж, как во время этого скандала.

Газеты теперь обвиняли Арбакла и в сексуальных извращениях: в таких условиях он вернулся в Сан-Франциско и добровольно пошел под арест. Три недели он провел в тюрьме: в это время фотографии из участка разлетались по таблоидам, а власти пытались решить, что делать. Окружной прокурор Сан-Франциско Мэтью Брэди был честолюбивый человек, он увидел в этом деле шанс прославиться. Он настаивал на обвинениях: изначально речь шла об убийстве первой степени. Впоследствии обвинение заменили на непредумышленное убийство, и первый суд присяжных состоялся в 14 ноября 1921 года. Арбакла обвиняли в том, что он способствовал смерти Рапп, разорвав ей мочевой пузырь, когда пытался изнасиловать. (Между тем ходили еще более сенсационные слухи: поговаривали, что Арбакл, не способный поддерживать эрекцию из-за выпитого алкоголя, насиловал Рапп бутылкой то ли из-под колы, то ли из-под шампанского.) Свидетельства со стороны обвинения в большинстве противоречили показаниям защиты, и та убедительно отклоняла их. Арбакл выступал сам, и его рассказ о событиях на вечеринке был подробным и взвешенным. Комик отрицал всякую ответственность за смерть Рапп. Вероятно, он был уже почти уверен, что скоро все треволнения закончатся. Однако решение не вынесли: голоса присяжных разделились – десять к двум в пользу обвиняемого. Объявили, что допущена судебная ошибка.

Второй суд состоялся 11 января 1922 года – и снова присяжные не сумели прийти к единогласному решению. Показания с обеих сторон практически не изменились – только у защиты появился новый способ дискредитировать обвинение. Одна свидетельница призналась, что солгала прежде. Еще один свидетель, охранник киностудии, который прежде заявлял, что Арбакл подкупил его, чтобы пройти в гримерную Вирджинии Рапп, оказался под подозрением в нападении на восьмилетнюю девочку. Защита чувствовала себя так уверенно, что даже не попросила Арбакла выступить. Этот прием, похоже, вышел им боком. Некоторые присяжные вполне могли заключить, что обвиняемый что-то скрывает. На этот раз голоса разделились девять к трем, но уже в пользу обвинения. Снова объявили судебную ошибку и пересмотр дела. Треволнения Арбакла продолжались. И третий процесс состоялся 13 марта.

Газетные статьи о злополучной вечеринке в отеле Святого Франциска и вообще о голливудских оргиях уже который месяц щекотали нервы читателя. Многие прокатчики и директора кинотеатров уже запретили показывать фильмы Арбакла, не заботясь больше, виновен он или нет. Однако адвокаты комика готовили еще более весомые доказательства в его защиту. Всплыли прошлые делишки Мод Делмонт; также защита нашла основание заявить, что Вирджиния Рапп вовсе не была невинной и ничего не соображающей девицей, какой изображало ее обвинение. Сбежал от суда по крайней мере один ключевой свидетель обвинения. Арбакл снова выступал сам и произвел хорошее впечатление. И присяжным потребовалось не больше десяти минут, чтобы единогласно объявить его невиновным. Даже более того: присяжные настояли на письменном заявлении, в котором говорили: «Оправдать Роско Арбакла недостаточно. Мы считаем, что с ним поступили чрезвычайно несправедливо». Когда вердикт был зачитан, все двенадцать присяжных выстроились в очередь, чтобы пожать руку адвокату.

Но сделанного не воротишь. Несмотря на то, что Арбакл пережил три суда и был оправдан на последнем процессе, карьере его настал конец. На помощь ему пришли верные друзья. Бастер Китон взял его сценаристом на одну из своих комедийных короткометражек. Под псевдонимом Уильям Гудрич (изначально Китон предлагал «Уилл Б. Гуд» [1]) Арбакл снял некоторое количество фильмов для маленьких студий. По иронии, в лучшем фильме, который Арбакл сделал после скандала,– «Красная мельница» – снялась Мэрион Дэвис, любовница Уильяма Рэндольфа Херста, того самого, чьи газеты так страстно кричали о его вине. И все же репутация Арбакла была запятнана, а инсинуации, преследовавшие его после смерти Вирджинии Рапп, циркулируют до сих пор. Арбакл стал конченым человеком. Ныне культовая актриса Луиза Брукс, снимавшаяся в 1931 году в его фильме, вспоминала: «Он просто сидел в директорском кресле, как покойник. После скандала, разрушившего его карьеру, Арбакл стал очень мирным и сговорчивым покойником». Толстяк Роско умер во сне от сердечного приступа 29 июня 1933 года, в возрасте 46 лет.

Скандал вокруг Арбакла был трагедией для всех, в нем замешанных. Погибла молодая женщина при ужасных обстоятельствах. Кинокомик, горячо любимый зрителями, лишился карьеры. И на этом история не заканчивалась. Вскоре был убит Десмонд [2], и это, вместе с излияниями прессы о смерти Вирджинии Рапп, подтолкнуло Голливуд к решительным действиям. Стало понятно, что необходимо как-то защищать репутацию индустрии, со свистом падающую вниз. С этой целью, собравшись вместе, ведущие продюсеры создали Американскую ассоциацию кинокомпаний (The Motion Picture Producers and Distributors of America, MPPDA). В 1922 году яростный моралист Уильям Хэйз, бывший руководитель президентской кампании Уоррена Гардинга, был назначен первым председателем MPPDA. Один писатель отозвался о Хэйзе как о «невыносимо скучном человеке» – и вот этот человек фактически создал для голливудских фильмов практику самоцензуры. Беспокоясь, как бы не ввели всеобщую цензуру (местных законов и так было предостаточно), продюсеры и прокатчики стремились показать, что могут сами навести порядок. И в последующие годы «кабинет Хэйза», как его прозвали, выпускал директивы, объясняющие, что можно показывать на экране, а что нельзя. Особенно это касалось секса и насилия. Директивам не всегда следовали, – однако в 1930 году был принят формальный «Кодекс кинопроизводства». Четыре года спустя появилось Управление кодекса кинопроизводства (Production Code Administration, PCA). В его задачу входило разрабатывать правила и предписания, зачастую очень жесткие. Теперь, чтобы демонстрировать фильм в кинотеатрах, необходимо было получить одобрение PCA. Код Хэйза просуществовал до 1960-х годов, когда стало ясно: и общество, и индустрия пережили такие сильные перемены, что код уже неприменим.

11 января тринадцатилетний школьник из Торонто по имени Леонард Томпсон вошел в историю медицины. Он стал первым пациентом, страдающим от диабета, которому сделали укол инсулина. Леонард весил тогда лишь 30 килограммов, лежа в коме в больнице общего профиля Торонто, он находился между жизнью и смертью. Наконец его отец дал согласие на то, чтобы ребенку вкололи инсулин. Никогда прежде его не вводили человеку. Первая доза никак не повлияла на состояние мальчика – напротив, она вызвала аллергическую реакцию. Но через двенадцать дней ему ввели более очищенный инсулин – и на сей раз сработало. Глюкоза в крови мальчика вернулась на нормальный уровень, и самые опасные симптомы начали проходить.

На целебный потенциал инсулина указывал канадский ученый и врач Фредерик Бантинг. Над этим вопросом он работал совместно со своим молодым коллегой Чарльзом Бестом. В прошлом году они продемонстрировали свои идеи Джону Маклеоду, профессору физиологии из университета Торонто. Маклеод поддержал их, дал им гранты, предоставил лабораторию и сам поучаствовал в разработке инсулина, способного помогать диабетикам. Маклеод и Бантинг, которому было тогда немногим больше тридцати, в 1923 году удостоились Нобелевской премии.

Леонард Томпсон прожил еще тринадцать лет и умер в двадцать шесть, в апреле 1935 года, от пневмонии – осложнения диабета.

Эрнест Шеклтон умер в первую неделю 1922 года – умер одним из самых прославленных героев Британской империи того времени. Шеклтон родился в Ирландии, учился в Лондоне, в Далидж-колледже, и сделал офицерскую карьеру в торговом флоте. Все это было до того, как он поступил на «Дискавери», корабль капитана Скотта. Это решение сделало Шеклтона одним из самых знаменитых полярных исследователей. Скотт и Эдвард Уилсон прошли так далеко на юг, как никто до них. Освобожденный от службы после изнурительного путешествия, Шеклтон вернулся на родину, а вскоре вновь повел свою собственную экспедицию в Антарктику. В январе 1909 года его группа оказалась в ста милях от Южного полюса и была вынуждена повернуть назад. В 1914–1917 годах Шеклтон возглавлял Имперскую трансатлантическую экспедицию. Тогда ему довелось участвовать в героическом плавании на утлой шлюпке к Южной Георгии в попытке спасти людей, заброшенных на необитаемый остров в Южной Атлантике.

Последнее путешествие Шеклтона сопровождалось бурным общественным вниманием. Норвежский китобоец «Квест» отплыл из Лондона 17 сентября 1921 года. Корабль оказался не слишком удачным выбором, и на пути к югу Шеклтону пришлось несколько раз менять планы: двигатели барахлили. К концу ноября, когда «Квест» достиг Рио-де-Жанейро, Шеклтон был мрачен. Цели экспедиции становились туманными. Член экипажа писал в дневнике: «Хозяин говорил, мол, если честно, не знаю, что и делать нам». Изначальный план был прост – дойти до Антарктических островов, а там рассмотреть разные возможности. Истина же состояла в том, что Шеклтон был болен. 5 января 1922 года он умер от сердечного приступа в Южной Георгии в возрасте всего сорока семи лет. Думали привезти тело в Англию, но от его жены пришло распоряжение похоронить Шеклтона в Южной Георгии. Теперь его могилу в Грютвикене часто посещают туристы, которых привозят на остров антарктические круизные суда.

Со смертью Эрнеста Шеклтона закончилось и то, что часто именовали «Героической эпохой полярных исследований». Если говорить о другой выдающейся фигуре этой эпохи, капитане Скотте, то он скончался уже десять лет назад, а его провальная попытка первым достичь Южного полюса обрастала легендами. Сам Скотт немало тому поспособствовал тем, что писал в дневнике перед кончиной. В 1922 году Эпсли Черри-Гаррард, который был одним из нашедших тела Скотта и его спутников, рассказал куда более достоверную историю о своих похождениях в книге «Путешествие – хуже некуда». Черри-Гаррард откровенно поведал об опасностях и невзгодах, которые пережил. «Полярная экспедиция, – пишет он, – это самый верный и самый прямой способ нажить неприятности, какие только изобрело человечество». Надо сказать, что злосчастное путешествие, которое описывает Черри-Гаррард, – это не обреченная гонка к полюсу, а более ранняя экспедиция, в которой он сопровождал Эдварда Уилсона и Берди Бауэрса. Они отправились со своей базы на мысе Эванс к мысу Крозье. Шли антарктической зимой, в кромешной темноте, при температуре ниже 70°. Шли за пингвиньими яйцами. Рассказ Черри-Гаррарда о последней экспедиции Скотта стал классикой литературы путешествий и спустя сто лет по-прежнему переиздается.

Руаль Амундсен, норвежец, что раньше Скотта добрался до Южного полюса, искал славы. В 1922 году он отверг планы морской экспедиции к Северному полюсу и вместо этого решил добраться до вершины мира по воздуху. Амундсен действительно совершил успешный перелет над Северным полюсом. В 1928 году он пропал без вести, пытаясь найти следы дирижабля «Италия». Несмотря на его триумфы, представление о героизме претерпело изменения в 1920-х годах. Люди пережили ужасы Первой мировой войны, и прежние идеалы, превозносящие мужчин-авантюристов, теперь все больше казались неуместными.

Сашеверелл Ситуэлл – младший в семье литераторов, сделал неожиданное открытие в Оксфорде. Он «открыл» молодого композитора Уильяма Уолтона, недавно вставшего на крыло. Уолтон учился в Оксфорде, получая стипендию за то, что пел в местном хоре. Уверенный, что обнаружил музыкального гения, Сашеверелл заручился поддержкой брата Осберта и сестры Эдит и взял молодого человека под свою опеку. И вот в начале 1922 года Уильям жил в Лондоне, в чердачной комнате дома Ситуэллов под номером два на Карлит-сквер. Они полностью обеспечивали молодого человека. «Я приехал в гости на несколько недель, – напишет он позже, – а остался на пятнадцать лет». Живя в доме своих благодетелей, Уильям написал музыку на несколько стихотворений Эдит. Сочинение под названием «Фасад», в шутку названное «дивертисмент», стало вехой в английской музыке XX столетия. Всю оставшуюся жизнь Уолтон развивал и дорабатывал свое произведение.

Первое частное исполнение «Фасада» состоялось 24 января на Карлит-сквер в присутствии нескольких гостей. Эдит Ситуэлл продекламировала в мегафон целых восемнадцать своих стихотворений. Мегафон этот назывался «Зенгерфон», и на фотографиях он выглядит как дорожный конус, открытый с узкой стороны таким образом, чтобы в него можно было кричать. Изобрел это устройство швейцарский певец Александр Зенгер – будто бы для того, чтобы добавлять звука исполнителям Вагнера. Эдит декламировала, а Уолтон, тогда еще совсем юный, дирижировал маленьким оркестром.

Первой публичное исполнение «Фасада», уже в расширенной его версии, состоялось в июне будущего года в Эолиан-холл на Нью-Бонд-стрит. Позже одна газета пренебрежительно написала, что в зале сидели «патлатые мужчины и стриженые женщины» лондонского авангарда. Иные газеты еще меньше стеснялись в выражениях. Один заголовок, как утверждается, гласил: «Они выбросили деньги на чепуху». Даже некоторые музыканты в оркестре были недовольны. Кларнетист будто бы спросил композитора: «Мистер Уолтон, вас что, обидел какой-то игрок на кларнете?» Как бы то ни было, «Фасад» снискал скандальный успех, которого Ситуэллы и искали. Теперь публика знала и их, и юного Уолтона.

Два дня и две ночи Вашингтон терзала жестокая пурга. Хуже снежной бури в XX веке город уже не узнает. Началась метель к вечеру 27 января, и через двадцать четыре часа большая часть Вашингтона оказалась погребена под несколькими метрами снега. Ночью его стало еще больше. Никербокерская метель, как ее впоследствии назвали, получила свое наименование в честь Никербокерского театра, где показывали кино. Во время непогоды он понес наибольшие потери. Вечером 28 января давали «Проныру Уоллингфорда», немую экранизацию тогдашнего бестселлера. Зрители с удовольствием посмотрели короткие виньетки и мультфильмы, но около девяти часов, стоило начаться фильму, кто-то в зале услышал «странный шипящий звук» над головой. Крышу заваливал снег, и она начинала трещать под его тяжестью. На зрителей посыпались куски штукатурки. Многие, поняв опасность, бросились к выходам или попытались укрыться под сиденьями. Но поздно. Не прошло и нескольких минут, как крыша рухнула. Вместе с ней обрушился и балкон. И люди, пришедшие посмеяться над пронырой Уоллингфордом, оказались погребены под обломками.

После девяти вечера телефонистка местной компании получил отчаянный вызов: «Только что обвалилась крыша Никербокерского театра. Пошлите за ближайшим врачом». Позже ее хвалили за скорость и сообразительность, но увы: любые попытки спасти людей усложняли чудовищные погодные условия. Скорая помощь и другие чрезвычайные службы не могли пробиться к людям. Но уже к полуночи завал разбирали двести человек: полицейские, пожарные, солдаты – все искали выживших. Еще через два часа число спасателей утроилось, и поиски продолжались на следующий день. Многих удалось спасти, но уже констатировали десятки смертей. Пострадавшие наводнили местные больницы, в конторах по соседству устроили пункты первой помощи – один был даже в кондитерской. В подвале церкви Христа-Ученого учредили временный морг, который немедленно осадили люди, ищущие пропавших близких. The Washington Post писала: «Душераздирающие сцены: мужчины и женщины опознают своих мертвых сыновей, дочерей, матерей, жен и возлюбленных».

По городу уже ходили истории об ужасных смертях и почти чудесных спасениях. Выжившая Мэри Форсайт долгое время пролежала под обломками не в силах пошевелиться. Поблизости, такие же беспомощные, как она, лежали двое влюбленных, пришедших в кино на свидание. И Мэри вспоминала, как среди криков боли молодой человек принялся петь своей девушке, а та стала ему вторить. Какое-то время оба пели, пока голоса их не утихли, и они не лишились сознания. Тела их извлекли из-под обломков на следующий день.

Агнес Меллон тоже пришла в кинотеатр со своим молодым человеком. Когда рухнула крыша, поднялся неожиданный порыв ветра. Спутника Агнес выбросило в фойе, и он выжил, сама же Агнес оказалась погребена под бетонными плитами и погибла. А еще в предрассветные часы спасатели обнаружили под обломками большой воздушный карман: внутри, прямой как стрела, сидел человек в театральном кресле. Он был мертв. Обвал он пережил – убил его сердечный приступ, вызванный шоком. Окончательное число жертв Никербокерской метели составило 98 человек, и еще 130 были ранены. Эта снежная буря и поныне считается самым страшным стихийным бедствием в истории американской столицы.

В Париже опубликовано одно из важнейших литературных произведений XX века: дата публикации совпала с днем рождения автора. – В Риме католики встречают нового папу. – Во Франции казнят современного Синюю Бороду. – Крушение дирижабля в Норфолке, Вирджиния, решает судьбу воздушных кораблей. – Загадочное убийство знаменитого режиссера вызывает новый скандал в Голливуде. – Демонстрация в индийской деревушке приводит к трагедии. – В Финляндии, которая недавно обрела независимость, люди шокированы политическим убийством. – Египет получает номинальную независимость от Великобритании.

Ирландский писатель-романист Джеймс Джойс был человеком до суеверия одержимым значимыми датами. Широко известно, что события «Улисса», наиболее популярного его романа, и, пожалуй, самого значительного произведения XX века, происходят 16 июня 1904 года. В этот день состоялось первое свидание Джеймса Джойса и Норы Барнакл, женщины, которая станет его спутницей жизни. Также Джойс настаивал, чтобы роман вышел непременно 2 февраля 1922 года. И дело не только в том, что в этот день ему исполнялось сорок лет: Джойсу еще и очень по душе было нумерологическое совпадение – 02.02.22.

Подготовить рукопись к благоприятной дате было той еще задачей. Каждый читатель «Улисса» может подтвердить: получив в работу такой манускрипт, любой наборщик наверняка ударился бы в панику. Мало того, что проза Джойса была необычна со стилистической точки зрения, – еще и почерк его был зачастую неразборчив, а страницы полны зачеркиваний и стрелочек, призванных указать, куда вставлять дополнительный текст на полях. Один наборщик даже пригрозил удавиться, если его заставят довести работу до конца. Другой просто позвонил в дверь Джойса как-то утром, швырнул рукопись Джойсу под ноги и бросился наутек.

Наконец книга увидела свет: тиражом в тысячу экземпляров ее издала Сильвия Бич, экспатриантка из Америки, владелица парижского книжного магазина «Шекспир и Компания». До этого, с мая 1918 года по декабрь 1920 года, обширные отрывки из романа выходили в журнале The Little Review. Второе издание в две тысячи экземпляров вышло позже в 1922 году, на сей раз – в импринте «Эгоист-пресс», который специально для этого основала покровительница и поклонница Джойса Гарриет Шоу Уивер.

Джойс праздновал одновременно сороковой день рождения и публикацию своего шедевра. Вместе с семьей и избранным кругом друзей он обедал в «Феррари», одном из своих любимых парижских ресторанов. Между тем в Париже доставили два экземпляра «Улисса», остальные 998 еще печатались в типографии в Дижоне. Одна книга красовалась на витрине «Шекспира и Компании», другую автор принес с собой в «Феррари». Ричард Эллман, биограф Джойса, пишет об этом так: «Джойс упрятал сверток с книгой под стул. Все просили открыть и показать, но он как будто избегал этого. Наконец, после десерта, он развернул упаковку и положил книгу на стол». Предложили тост – и Джойса, до того удивительно хмурого, наконец тронуло происходящее.

Через некоторое время роман попал в руки прессы, и отзывы критиков были предсказуемо негативны. Ни Джойс, ни кто-либо другой этому не удивлялся: сложно было ожидать, что Daily Express похвалила бы книгу и С.П.Б. Мейз остался бы в восторге. «Первое наше впечатление, – писал этот критик, – глубокое отвращение. Читать господина Джойса – это все равно что гулять по большевистской России: все правила – коту под хвост». По какой-то непостижимой причине Sporting Times, куда более известная своими репортажами со скачек, нежели вниманием к современной литературе, тоже принялась обозревать шедевр Джойса. Справедливости ради, автору отзыва роман тоже не понравился. «От этого произведения даже готтентота стошнит», – утверждал он и далее уверял читателя, что «книга, видимо, написана чокнутым извращенцем, который умеет разве что писать на стенах уборной». Поэт Альфред Нойес, которого теперь помнят разве что за легкомысленную балладу «Разбойник», если помнят вообще, чуть не слег с ударом, открыв «Улисса». «Если говорить прямо, это самая гадкая книга, когда-либо выходившая из печати», – писал он.

Даже те читатели, кто был способен понять, что попытался создать Джойс, отнеслись к книге с пренебрежением. Вирджиния Вульф, сама – путеводный свет модернизма, и та предпочла литературной точке зрения общественный снобизм. «Я вижу перед собой безграмотную, грубую книгу, – записала она в свой дневник в августе. – Это роман рабочего-самоучки, а мы все знаем, какие неприятные это люди, насколько они эгоистичны, назойливы, вульгарны, упрямы… Они вызывают только дурноту». Также известен следующий отзыв Вульф: «Это роман больного прыщавого недоучки».

Конечно, находились читатели, которые уловили и поняли гениальность Джойса. Американец Гилберт Селдс, литературный критик и пионер академического подхода к популярной культуре, писал: «Это эпическое повествование о поражении, где нет ни одной пустой страницы, ни мгновения слабости, где целые главы – памятник, прославляющий могущество письменной речи, – уже само по себе победа, торжество творящего разума над хаосом несотворенного».

Долгие годы «простой читатель» – этот неизвестный науке зверь – будет испытывать те или иные трудности в знакомстве с «Улиссом». Роман запретили печатать в Великобритании, Соединенных Штатах и во многих других странах – как утверждали, из-за его непристойности. «Улисс» Джойса превратился в литературную контрабанду и попадал в руки читателя либо в виде подпольного издания, либо книги из первого тиража, которую тайком проносили через таможню.

Первые месяцы 1922 года оказались чрезвычайно важны для десятков миллионов католиков: смерть папы и избрание другого. Бенедикт XV принял папский престол в том же самом месяце, когда началась Первая мировая война, и чудовищный конфликт, который он однажды назвал «самоубийством цивилизованной Европы», определил его правление. В последний год на престоле папу больше всего заботило, что католиков все чаще преследуют по всему миру, особенно в Советской России. В начале января 1922 года Бенедикт заболел пневмонией. Состояние его быстро ухудшалось, и в конце концов он умер 22 января. Конклав, призванный избрать следующего папу, собрался 2 февраля. Предстоящее решение было непростым. Кардиналы разделились на два лагеря: консерваторы поддерживали испанца Рафаэля Мерри дель Валя, а более либерально настроенные кардиналы – Пьетро Гаспарри, который при Бенедикте занимал пост государственного секретаря Ватикана. Два тура, четыре дня – и ни одному кандидату не достались необходимые две трети голосов. В качестве компромисса предложили третьего кандидата – Акилле Ратти, архиепископа Миланского, которого это шокировало: он всего полгода как стал кардиналом. На пятый день выборов, однако, он получил тридцать восемь голосов, достаточно для того, чтобы взойти на папский престол. Небольшой делегацией кардиналы подошли к нему и спросили, согласен ли он взять на себя ответственность. Ратти ответил, по-прежнему не проявляя энтузиазма: «Нельзя противиться воле Божьей. Поскольку это – воля Божья, я должен подчиниться ей». Это все, что он мог сказать, но большего было и не надо.

Из трубы на крыше Сикстинской капеллы повалил белый дым. Это означало, что конклав пришел к единому мнению: Ратти избрали новым папой под именем Пий XI.

В 1922 году газеты много писали о страшных убийствах. В феврале пришли к завершению события, которые уже долгое время будоражили Францию. Казнили Анри Ландрю. Этого человека прозвали «Синей Бородой из Гамбе» (деревни, в которой он жил). С 1915 по 1919 год Ландрю убил семь женщин: чаще всего он находил их по объявлениям о знакомстве. Полиция арестовала его в апреле 1919 года, подгоняемая сестрой одной из жертв, которая начала свое собственное расследование. Судебное преследование длилось два года, и наконец в ноябре 1921 года суд признал Ландрю виновным и приговорил к обезглавливанию гильотиной.

25 февраля на казни Ландрю присутствовал американский журналист Уэбб Миллер. «Душегуба провели к гильотине в нескольких шагах от ворот: ее поставили прямо посреди улицы, на которой расположена тюрьма, – пишет Миллер. – Ландрю прижали к доске, поставленной вертикально, и поспешно связали. Потом доска упала вместе с ним плашмя, и ее задвинули под гильотину. Палач дернул за веревку, тяжелый нож сверкнул – и упал с глухим стуком. Голова Ландрю покатилась в корзину. Вот и все: казнь закончилась в две секунды».

Память о преступлениях Ландрю после его казни хранится в общественном сознании. С его смерти минуло больше века, а историю его по-прежнему рассказывают на все лады: в книгах, в кино и на сцене. Вольной интерпретацией жизни Синей Бороды является черная комедия Чаплина «Мсье Верду» 1947 года. Свой взгляд на жизнь убийцы изложил Клод Шаброль в своем фильме «Ландрю» 1963 года. Когда фильм вышел, женщина по имени Фернанда Сежре подала на Шаброля в суд, обвиняя того в клевете. Она была последней любовницей Ландрю, и то, как ее изобразили на экране, глубоко ее опечалило.

В начале 1920-х годов многие считали, что за дирижаблями будущее. В 1890-х годах они получили название «цеппелины» в честь своего изобретателя и держателя патента графа Фердинанда фон Цеппелина. Тогда же выяснилось, что дирижабли куда больше подходят для пассажирских перевозок, чем для военных действий. И в 1922 году на британском предприятии Vickers Ltd родился «План Берни», названный в честь его самого ярого апологета сэра Деннистоуна Берни. Предполагалось построить шесть воздушных кораблей стоимостью 4 млн фунтов стерлингов. Дирижабли должны были обслуживать пассажирские перевозки, которые соединили бы между собой каждую британскую колонию и доминион. В последующие годы проект развился в предполагаемую «Имперскую линию воздушных кораблей», которую поддерживало правительство и которая оставалась в разработке до 1930-х годов.

Однако уже тогда появлялись тревожные знаки: цеппелины оказались недостаточно безопасным воздушным транспортом. Пример тому – судьба дирижабля «Рим». Его построила итальянская компания, одним из партнеров которой был знаменитый авиатор и полярный исследователь Умберто Нобиле. После успешных испытательных полетов в 1920 году дирижабль продали американской армии. Его перевезли через океан по частям и заново собрали уже в Штатах. Последовали новые испытательные полеты, пока в феврале 1922 года в Норфолке не случилась катастрофа. Отказала рулевая система. То, что произошло дальше, описывается в тогдашнем газетном репортаже. «Гигантский воздушный корабль врезался в землю. Падая, он задел электрическую линию высокого напряжения, – и немедленно горящий водород превратил его в огненный шар. Несколько часов миновало с падения, а сорокаметровый корабль все горел, горел и горел. Пламя питали тридцать тысяч кубометров газа, что когда-то надували огромную оболочку. Любая попытка спасти людей была тщетна». Выживших было немного: они спаслись, спрыгнув с дирижабля на землю за секунду до крушения, и получили тяжелые травмы. БÓльшая часть экипажа оказалась заточена в гондоле, и у этих людей не было шанса выжить. Погиб капитан «Рима», опытный авиатор Дейл Марби, и еще тридцать три человека.

По прошествии времени, когда мечта о гигантских, величественных воздушных кораблях, бороздящих небеса, не сбылась, в крушении «Рима» стали видеть начало конца этой мечты. Пока еще не были отброшены планы построить «Имперскую линию» – но катастрофы продолжались, и их уже освещали подробнее. В 1930 году во Франции, совершая свой первый рейс, потерпел крушение английский дирижабль R101. Из пятидесяти четырех пассажиров погибли сорок восемь, включая лорда Томсона, тогдашнего министра воздушных сообщений. В будущем году лейбористское правительство заявило, что развитие аппаратов легче воздуха отменяется. В 1937 году произошел пожар на «Гинденбурге», немецком дирижабле, который уже пришвартовывался в воздушном порту Нью-Джерси. Тринадцать пассажиров и двадцать два члена экипажа погибли в огне. Дирижабли утратили всякое доверие. Эпоха гигантских воздушных кораблей закончилась.

В начале 1920 годов Голливуд пользовался шумной славой как в Америке, так и по всему миру. О нем говорили не только как о новаторском производителе развлекательного контента: Голливуд фактически стал синонимом греха и распада. Для многих простых американцев он уже стал «фабрикой грез», для иных он превратился в современный Вавилон в центре Калифорнии. И события 1922 года лишь укрепили это восприятие – даже более того, они его расширили. В Голливуде все чаще видели рассадник пьянства, наркозависимости и извращенных сексуальных практик. И во многом люди не ошибались. Несмотря на сухой закон, алкоголь несложно было достать в столице кинематографа. Также неудивительно, что многие привлекательные мужчины и женщины, снимавшиеся в кино, прыгали друг к другу в постель. Доступны были самые разнообразные наркотики. Нередко они губили карьеры и жизни. Уоллес Рид когда-то снимался в значительных ролях в передовых фильмах Гриффита «Рождение нации» и «Нетерпимость»; его считали одним из самых сексуальных мужчин в Голливуде, популярный журнал о кино называл его «идеальным героем-любовником»… Но к 1922 году Рид был безнадежно зависим от морфия: зависимость лишь росла с одобрений глав студии, которые поощряли употребление морфия, лишь бы Рид работал. В январе 1923 года Уоллес Рид умер в реабилитационной клинике – ему был тридцать один год.

Но наркотики, пьянки и распущенность на «фабрике грез» еще можно было скрыть. Убийство – другое дело. Насильственную смерть ведущего голливудского режиссера было трудно спрятать от прессы. Уильям Десмонд Тейлор, выходец из англо-ирландского джентри, закончил частную школу и совсем юным уехал в Америку. Десмонд начал карьеру в кино как актер, но быстро стал одним из самых выдающихся и плодовитых режиссеров в индустрии: он снял более пятидесяти фильмов. И вот однажды ранним утром 2 февраля 1922 года тело Десмонда нашли на полу гостиной в его собственном бунгало в Лос-Анджелесе. Появился человек, который заявил, что он врач. Осмотрел тело режиссера и сказал, что тот умер от желудочно-кишечного кровотечения. «Доктор» немедленно скрылся в толпе зевак, и больше его не видели. Диагноз же сразу поставили под сомнение, когда тело Тейлора перевернули и обнаружили, что кто-то выстрелил режиссеру в спину несколько часов назад. Это было убийство.

Хотя в Голливуде Тейлор считался популярной фигурой, недостатка в подозреваемых не было. Одним из них считали бывшего лакея режиссера Эдварда Сэндса, который был известен под многими кличками и обладал темным прошлым. Однако в день убийства Сэндс исчез, и полиции так и не удалось его выследить. Вместо Сэндса у Тейлора недолго работал чернокожий Генри Пиви: его тоже подозревали, но вскоре полиция заключила, что он невиновен. Нашлась все же одна репортерша с богатым воображением, которая была убеждена, что Пиви – убийца. Она решила вывести его на чистую воду. Журналистка считала, что Пиви боится привидений, и уговорила своего пособника вырядиться в Тейлора, который будто бы восстал из гроба. Пиви так испугается, что сразу во всем сознается! Но тот лишь рассмеялся в лицо «призраку».

Еще одно обстоятельство приятно щекотало нервы публике: в убийстве могли быть замешаны две женщины – звезды Голливуда. Мэйбл Норманд, актриса, много работавшая с Чаплиным в его ранних картинах, была близкой подругой Десмонда и последняя видела его живым. Полиция недолгое время подозревала ее и допрашивала. Вскоре в участке поняли, что Норманд невиновна, однако карьера ее была уже испорчена. Не помогло и то, что через два года ее коснулся другой скандал: водитель актрисы выстрелил из пистолета в нефтяного миллионера и тяжело ранил его. Фильмография Норманд с тех пор стала скудна, а в 1930 году она умерла в возрасте тридцати семи лет. Говорят, что за несколько дней до смерти она спрашивала свою подругу: «Как думаешь, все-таки выяснят, кто убил Билла Тейлора?»

Мэри Майлз Минтер ребенком снималась в фильмах, которые режиссировал Десмонд. После его смерти в доме Десмонда нашли любовные письма, которые ему писала Минтер, – однако неясно, существовала ли между ними связь. Их разделяла разница в тридцать лет, и Десмонд, скорее, мог питать отеческие чувства к Мэри. В убийстве же Десмонда еще долго подозревали мать Минтер – деспотичную бродвейскую актрису Шарлотту Шелби. Железной хваткой она продвигала дочь в мире шоу-бизнеса и душила Мэри опекой, когда та уже давно была взрослой женщиной. Известно, что Шелби угрожала любому мужчине, кто проявлял бы к Мэри чувства, отличные от отцовских. По словам свидетелей, она кричала и на Тейлора: «Еще раз увижу, как ты ошиваешься вокруг Мэри, – мозги тебе к черту вышибу!» Некоторые репортеры и писатели, позже работавшие над этим делом, заявляли, что именно Шарлотта Шелби, переодетая в мужской костюм, являлась тем таинственным человеком «с женоподобной походкой», которого видели у бунгало Тейлора накануне убийства.

Ничто из этого так и не было доказано. О смерти Тейлора строили массу предположений, и все они таковыми и остались – предположениями. Похоже, ответ на вопрос Мэйбл Норманд, найдут ли убийцу Тейлора: «Нет. Никогда».

4 февраля в индийской деревне Чаури-Чаура, что в нынешнем штате Уттар-Прадеш, произошло столкновение полиции с демонстрантами. Тогда, в начале 1920-х годов, набирало силу Движение несотрудничества, которое возглавлял Махатма Ганди. Мирными методами его приверженцы чинили препятствия колониальному правительству, толкая страну на путь абсолютной независимости. Сопротивление пришло даже в маленькие деревушки вроде Чаури-Чаура: и в начале месяца волонтеры движения под предводительством отставного солдата Бхагвана Ахира вышли на демонстрацию против цен на продукты. В ответ полиция избила Ахира и еще нескольких протестующих. Разумеется, все, чего она добилась, – еще больше гнева и возмущения. И вот в субботу, 4 февраля, у местного полицейского участка собралась целая толпа. Планировалось также устроить пикеты на базаре. Однако шеф полиции Чаури-Чаура был предупрежден о готовившемся выступлении и заранее послал за подмогой.

Он намеревался запугать толпу – так, чтобы люди не решились идти протестовать на базар. Однако ему это не удалось. Страсти разгорались по обе стороны баррикад, в полицейских летели камни, и один из них отдал приказ стрелять в воздух. Кто-то в толпе не понял, что это предупредительные выстрелы, ни в кого не нацеленные, и решил, что произошло чудо и пули не опасны для демонстрантов. «Милостью Ганди пули превратились в воду!» – закричали в толпе. Люди уже не обращали внимание на предупредительные выстрелы, теснили и осаждали полицейских. И те в панике открыли огонь на поражение. Трое были убиты и еще больше – ранены. Но непоколебимые демонстранты все шли и шли на полицейских, и те, видя, что за людьми численное преимущество, отступили в здание участка. Это была ловушка. Протестующие облили здание керосином и подожгли. По меньшей мере двадцать два полицейских, включая их начальника, погибли в огне.

К вечеру 4 февраля толпа рассеялась. Но и власти, и протестанты не замедлили среагировать. Начались облавы, людей арестовывали. Девдас Ганди, сын вождя народного движения, прибыл в деревню и учредил фонд поддержки Чаури-Чаура, призванный оказывать материальную помощь пострадавшим обеих сторон конфликта. Также это был жест «покаяния за внезапное и зловещее бедствие». Самого Ганди произошедшее повергло в ужас. Он вдохновлял Движение несотрудничества и крепко верил, что допустим лишь мирный протест. Он считал, что ответственность за катастрофу отчасти лежит и на нем, и в знак раскаяния постился пять дней. Также Ганди предложил отменить все гражданские протесты, и через неделю это постановление вошло в силу по всей Индии.

14 февраля министр внутренних дел Финляндии Хейкки Ритавуори был застрелен неподалеку от своего дома в Хельсинки. После Первой мировой войны Финляндия, получив, наконец, независимость от Российской империи, вышла на мировую арену. Миновали короткая гражданская война и такой же короткий монархический эксперимент: теперь Финляндия – независимая республика. Противоречия между левыми и правыми силами, сохранившиеся с войны 1918 года, все еще превалировали в 1920-х. Ритавуори, депутат от либералов, прежде звавшийся Рюдман, в 1906 году сменил фамилию, чтобы подчеркнуть свою приверженность всему финскому и поддержку финской независимости. Он тесно работал с первым президентом республики, Каарло Стольбергом, и вскоре стал очевидной целью для правых пропагандистов, недовольных деятельностью обоих политиков. Одной из свидетельниц убийства стала Герда Рюти, жена будущего президента Финляндии: она заявила, что видела, как «какой-то толстяк» выстрелил в министра трижды.

Толстяк оказался сорокапятилетним Кнутом Эрнстом Тандефельтом, потомком шведской аристократической семьи. Во время Первой мировой войны Тандефельт пережил тяжелую психическую травму, сидя в российской тюрьме: его подвергали пыткам. Вышел он сломленным человеком – однако все-таки сумел как-то устроиться в жизни. Тогда же пресса правого толка поселила в его голове идею, что Ритавуори – угроза всей Финляндии. В пять часов утра 14 февраля он проследил за Ритавуори, когда тот возвращался домой. Стоило министру потянуться к ручке входной двери, как Тандефельт вытащил пистолет. Оружие запуталось в его пальто, и незадачливый убийца чуть не выстрелил себе в ногу, но сумел высвободить пистолет и три раза выстрелил в Ритавуори, пробив ему сердце и легкие. Тандефельт покинул место преступления, но вскоре сдался властям, совершенно не пытаясь отрицать свои действия. И несмотря на то, что многие подозревали вмешательство сил, желавших убрать Ритавуори с дороги, на суде убийца говорил, что действовал в одиночку. Врачи осмотрели его и выразили сомнения, что Тандефельт вменяем. Тем не менее, его приговорили к двенадцати годам принудительных тяжких работ. В 1948 году он умер в психиатрической клинике.

Хотя периодом расцвета Британской империи обычно считают позднюю викторианскую эпоху, никогда она не была обширнее, чем в 1919 году. После Первой мировой войны к Британии отошли немецкие колонии, и она действительно стала той империей, в которой, как в поговорке, никогда не заходит солнце. Ни минуты в сутках не было, когда над всеми территориями Британии стояла бы тьма. И эта гигантская империя, самая большая, какую видел свет, почти мгновенно стала уменьшаться. Наш с вами 1922 год стал свидетелем этого мгновенного усыхания – в Египте.

После победы в Англо-египетской войне 1882 года британцы установили в Египте протекторат. И хотя формально страна не входила в империю, де-факто она находилась под английской властью, и более чем на двадцать лет самым могущественным человеком в Египте стал Ивлин Бэринг, граф Кроумер, генеральный контролер Египта. Могущество Кроумера, однако, ушло в прошлое: в 1907 году он оставил пост, а через десять лет скончался. После Первой мировой войны Египет громко требовал независимости. Это звучали голоса Хизб аль-Вафд – крупнейшей политической партии и ее лидера Саада Заглюля. В 1919 году массовые демонстрации вылились в бунты, которые жестоко подавили: были убиты сотни протестующих. Обе стороны пытались разрешить ситуацию, но усилия ни к чему не приводили. Заглюля арестовали и отправили в ссылку: сначала на Мальту, потом на Сейшелы. В конце 1921 года в стране объявили военное положение: так часто поступали, начиная с 1914 года. Но найти решение было необходимо: жестокие беспорядки продолжались как в Каире, так и в других местах. Надеясь достичь компромисса, виконт Алленби, специальный верховный комиссар в Египте, выдвинул ряд предложений.

28 февраля 1922 года Лондон принял предложения Алленби, и номинально Египет получил независимость. Британия выпустила Одностороннюю декларацию независимости Египта, где было указано, что «Британский протекторат над Египтом упраздняется, и отныне Египет – независимое, суверенное государство». В следующем месяце египетский султан стал королем Фуадом I. К будущему году Заглюль и другие националисты смогли вернуться в страну из ссылки на Сейшелах. В январе 1934 года Заглюль стал египетским премьер-министром. Однако независимость была сомнительна. Решающий голос в статусе страны все еще принадлежал Британии, которая сохранила за собой право вмешиваться в египетские дела, если в Лондоне сочтут, что те грозят национальным интересам. Больше всего Британскую империю тревожил вопрос контроля над Суэцким каналом – важнейшей торговой артерией и путем сообщения. Односторонняя декларация оставляла за англичанами четыре сферы влияния, где их власть оставалась в неприкосновенности: безопасность английских путей сообщения, защита Египта от внешней агрессии, защита внешних интересов и защита меньшинств. Также Судан находился под совместным контролем Египта и империи.

Европейская киноиндустрия соревнуется с Голливудом за зрителя. – В немецком Веймаре творят два великих режиссера. – Впервые выходит фильм о вампире. – Легендарный бейсболист подписывает новый контракт с нью-йоркскими Yankees. – Махатма Ганди арестован по обвинению в подстрекательстве к бунту. – Два португальских летчика-храбреца садятся в биплан и из Лиссабона летят в Бразилию. – В баварской ферме на отшибе происходят зверские убийства. – В Америке Фрэнсис Скотт Фицджеральд публикует свой первый роман, он и его жена становятся кумирами «века джаза» (он сам настаивает на этом названии). – В Берлине отец будущего писателя стал жертвой неудавшегося политического убийства.

Фильмы снимали не только в Голливуде. Всему миру уже стало понятно, что кино – самое популярное искусство XX столетия. Три года назад один молодой человек из Лейтонстона поступил на работу составителем титров в киностудию «Ислингтон» в Хокстоне. А сейчас он готовился начать режиссерскую карьеру. Звали его Альфред Хичкок. Большинство биографов Хичкока сходятся на том, что свой дебютный фильм он снимал, когда ему было чуть больше двадцати, – и это была лента под названием «Номер 13». Картина, которую изначально поддерживала студия «Гейнсборо», столкнулась с финансовыми проблемами. Когда стало ясно, что денег больше не будет, ее сняли с производства. Хичкок успел отснять лишь несколько сцен – и все они были утрачены. Позже он называл свой первый фильм «экспериментом, учащим смирению». В том же году Хичкок, возможно, поучаствовал в создании другого фильма, тоже почти полностью утраченного,– «Ничего не скрывай от супруги». Планировалась целая серия комедий-короткометражек, где «Ничего не скрывай от супруги» была первой. Сеймур Хикс, знаменитый актер со своим собственным театром, должен был сниматься в них. Режиссером должен был выступать человек по имени Хью Круаз, но он то ли заболел, то ли рассорился со своим актером. Проект уже хотели отменить, когда, по словам Хикса, «вызвался помочь молодой толстячок, который отвечал за реквизиторскую». Это, конечно, был Хичкок. Они с Хиксом режиссировали вместе, но увы: сохранилось только несколько сцен. Неясно, сколько из них снял Хичкок, если среди них вообще есть таковые. Нет даже полной уверенности, что фильм когда-либо показывали в кинотеатрах.

Во Франции снимали свои первые фильмы такие режиссеры, как Жюльен Дювивье и Жак Фейдер: их обоих ждала длинная и продуктивная карьера. Италия же, где в эпоху раннего немого кино снимали много эпических картин, в начале 1920-х годов переживала упадок кинематографа. Впрочем, сотрудничество с американскими киностудиями еще порождало большие проекты, такие как «Нерон» 1922 года. В Скандинавии процветал собственных кинематограф: творили датский режиссер Карл Теодор Дрейер, а также шведы Мориц Стиллер и Виктор Шестрем. За пределами Европы киностудии открывались в Японии, где снимали очень амбициозные проекты, и в Индии, где выходили первые фильмы будущего Болливуда.

Однако в то время страной, где делали самые авантюрные, самые новаторские проекты, была Германия. Творческий потенциал фильмов Веймарской эпохи особенно был виден в работах двух режиссеров. Фриц Ланг, родившийся в Вене в 1890 году, участвовал в Первой мировой войне, а после ее завершения попал в пышно расцветающую киноиндустрию. Его карьера быстро взлетела: он начинал сценаристом, но очень скоро сел в режиссерское кресло. Ланг сотрудничал со своей будущей женой, сценаристкой Теа фон Харбоу. Вместе они снимали фильмы, сочетающие в себе популярные жанры и мотивы экспрессионизма, которые уже находили отражения в работах, подобных «Кабинету доктора Калигари». (Ланг должен был снимать и этот новаторский фильм, но ему пришлось отказаться из-за других проектов.) Его собственная работа, снятая по сценарию, написанному в соавторстве с фон Харбоу, вышла в апреле и мае 1922 года. Это был «Доктор Мабузе, игрок», эпический четырехчасовой фильм в двух частях. Сюжет фильма о криминальном гении был основан на романе Норберта Жака, люксембуржца, писавшего по-немецки. Ланг еще не раз возвращался к своему персонажу: в 1960 году он снял «Тысячу глаз доктора Мабузе», свой последний фильм. Ланг продолжал работать в Германии на протяжении всей Веймарской эпохи: он снял такие классические картины, как «Метрополис» и «М». Когда нацисты пришли к власти, он покинул страну и уехал сначала в Париж, а потом в Голливуд.

Фридрих Вильгельм Мурнау (настоящее имя – Фридрих Вильгельм Плумпе) был старше Ланга на два года. Со студенческих лет в Берлинском университете он был одержим кинематографом. Мурнау также участвовал в Первой мировой войне, служил в люфтваффе, выполнял боевые вылеты за линию фронта. Однажды он совершил вынужденную посадку в нейтральной Швейцарии, где был взят в плен, и остаток войны провел в лагере военнопленных. Когда кончилась война, Мурнау твердо знал, что будет снимать кино. Его дебют, «Мальчик в голубом», вышел в 1919 году, но сохранились только фрагменты. Мурнау объединил усилия с актером Конрадом Фейдтом: уже скоро тот станет очень популярен в Германии; в англоязычных странах его чаще всего помнят по роли нацистского майора Штрассера в классической «Касабланке». Пока же Конрад Фейдт и Фридрих Мурнау работают над фильмами вместе – большинство из них ныне утрачены. Одна из их потерянных картин – «Голова Януса» по мотивам истории о Джекиле и Хайде, где снялся малоизвестный тогда венгерский актер Бела Лугоши.

4 марта 1922 года вышел в свет фильм, который по-прежнему считается самым известным творением Ланга,– «Носферату». Премьера состоялась в Мраморном зале Берлинского зоологического сада. Гостей просили явиться на показ в приличествующих случаю костюмах XIX столетия. Название фильма сопровождал подзаголовок – «Симфония ужаса» – это была первая история о вампирах в полном метре. (В прошлом году в Венгрии сняли фильм «Смерть Дракулы», но он длился всего час, его мало показывали публике, и ныне он считается утраченным. Да и сходства с романом Брема Стокера заканчивались на названии.) Через восемь лет американский кинокритик Роджер Эберт по-прежнему будет считать «Носферату» «лучшим фильмом о вампирах». «С годами его зловещая магия лишь крепчает», – напишет он. Да, фильм Мурнау действительно был основан на романе Стокера, но из-за трудностей с авторским правом изменились имена и сюжет. Граф Дракула стал графом Орлоком, Джонатан Хакер – Томасом Хаттером, и хотя замок графа Орлока по-прежнему находился в Трансильвании, остальное действие происходит не в Уитби, как в книге, а в вымышленном немецком городке Висборге (на самом деле – Висмар). Необыкновенный грим Макса Шрека, актера, который играл Орлока, – лицо бледное, как у мертвеца, лысая голова, уши, как у летучей мыши, и удлиненные ногти – воздействует по-прежнему: и век спустя «Носферату» способен заставить публику дрожать от ужаса. (По счастливому совпадению, имя Макс Шрек еще и звучит по-немецки как «невероятный страх».) Однако измененные имена и сюжет не удовлетворили вдову Брема Стокера. Намеренная остановить прокат фильма, она подала в суд – и по его решению большинство копий было уничтожено. Те немногие, что уже распространились по миру, остались нетронуты – и с годами популярность фильма только росла.

Мурнау покинул Германию несколькими годами ранее Ланга. И тоже уехал в Голливуд. В Калифорнию он прибыл в 1926 году, и первый его американский фильм «Восход солнца» хоть и не имел коммерческого успеха, все же завоевал премию «За уникальность и выдающиеся художественные достоинства» на первом в истории «Оскаре».

В 1931 году, за семь дней до выхода своего последнего фильма «Табу. На южных морях», Мурнау погиб в автокатастрофе. За рулем был слуга-филиппинец, подросток по имени Гарсия Стивенсон, – он не пострадал. В Голливуде распространились скандальные слухи, будто бы Стивенсон отвлекся от дороги, потому что Мурнау, который был геем, занимался с ним оральным сексом.

В 1922 году американский баскетбол переживал расцвет. Это была настоящая эпоха титанов, несмотря на некоторые скандалы, будоражившие болельщиков. (В 1919 году восемь членов чикагской команды White Sox, включая знаменитого Джо Джексона по прозвищу Босоногий Джо, пытались намеренно проиграть Мировую серию.) Имена многих тогдашних игроков фанаты почитают до сих пор. И если Джексон и его товарищи по команде утратили доверие, они были далеко не единственными героями бейсбола. Тай Кобб по прозвищу Персик из Джорджии завоевал себе звездный статус еще будучи подростком, когда вышел на поле вместе с Detroit Tigers в 1905 году. Сейчас он уже считался ветераном, но победы все еще одерживал. Среди других знаменитостей были Красавчик Джордж Сислер, Роджерс Хонсби и Пай Трейнор. Но величайший среди них, да и, пожалуй, самый знаменитый по сей день – Бейб Рут.

Джордж Херман Рут по прозвищу Бейб («Малыш») родился в 1895 году Балтиморе, в семье хозяина салуна немецкого происхождения. В детстве будущая звезда бейсбола дома говорил по-немецки. Дебютировал Рут в профессиональном бейсболе, будучи подростком: он играл в низшей лиге за Baltimore Orioles. Когда в 1914 году он вошел в состав бостонских Red Sox, болельщики любили его, прежде всего, как хорошего питчера (подающего). Но уже очень скоро он покажет свою невероятную силу, играя за бэттера (бьющего). В 1919 году Бейб играл с Red Sox последний сезон, намереваясь переехать в Бостон и вступить в нью-йоркские Yankees, – и выбил 29 хоум-ранов. Бейба назвали новой звездой спорта. В новой команде он только бил чужие и собственные рекорды: сначала 54 хоум-рана, а потом целых 59. О Бейбе Руте заговорили все.

6 марта 1922 года Рут подписал с Yankees новый контракт на три года – на астрономическую тогда сумму в 52 000 долларов в год. Никогда еще бейсболисту не платили таких денег: это было вдвое больше известного максимума. Теперь гонорар Бейба составлял 40% от всей суммы, какую Yankees выдавали своим игрокам. И это несмотря на то, что Бейб нарушал правила лиги и даже был отстранен от игры: осенью прошедшего года он участвовал в товарищеских играх, а это было запрещено. Бейб Рут не видел в этом ничего дурного. По его словам, он всего-навсего дал болельщикам шанс увидеть крупных игроков в деле. И, конечно, подзаработал доллар-другой.

С Рутом всегда было сложно. Он ел за троих и пил так же безудержно: вес его опасно скакал туда-сюда на протяжении всей карьеры. Также он был охоч до женщин. Характер у него был непредсказуемый как на поле, так и вне его. Однажды во время матча в мае 1922 года он швырнул пригоршню земли в лицо судье. Какой-то болельщик начал грубо кричать на него с трибун – и Рут бросил свою позицию и погнался за крикуном. Когда матч завершился, он совсем не чувствовал себя виноватым. «Если кричат и улюлюкают – это ладно, – сказал он журналисту. – Но если человек на стадионе грубит и обзывается, я этого с рук не спущу. Вот сегодня парень, неважно, кто он там, обозвал меня грязным бомжом и еще по-другому. Меня это разозлило. Если еще раз такое будет – так я опять на трибуны пойду». И далее он отметил: «А в лицо я судье землю не кидал. Ему только на рукав попало».

Если в Египте Британия согласилась немного ослабить хватку (см. главу «Февраль»), то мартовские события продемонстрировали, что она не намерена так же легко отпускать Индию. В начале 1920-х настоящей костью в горле у Британского Раджа [3] был Махатма Ганди. Ганди родился в Гуджарате, учился на юриста в Лондоне и многие годы провел в Южной Африке, где боролся за гражданские права собратьев-индийцев, подвергавшихся расовой дискриминации. Ганди вернулся в Индию в 1915 году в возрасте сорока пяти лет и весь отдался борьбе за независимость. Он вступил в партию Индийский национальный конгресс и призывал к мирному сопротивлению британской власти. В 1920 году Ганди запустил Движение несотрудичества: оно началось в ответ на постоянные репрессивные законодательные инициативы. Также катализатором послужила кровавая Амритсарская бойня прошлого года: солдаты Британской индийской армии под командованием бригадного генерала Реджинальда Дайера открыли огонь по безоружной толпе в городе Амритсар. Более 350 человек были убиты.

Деятельность Движения несотрудничества основывалась на принципах сатьяграхи – специфической формы гражданского сопротивления, которую разработал Ганди. Движение набирало силу и сторонников. Британские власти быстро увидели угрозу в лидере движения.

Десятого марта 1922 года Ганди был арестован и отдан под суд за подстрекательство к мятежу. Действия его, непосредственно приведшие к аресту, заключались в том, что он опубликовал три статьи в своем журнале «Молодая Индия». Обвинение заявляло, что Ганди пытался «вселить в сердца индийцев неприязнь к власти его величества, власти, которую устанавливает закон Британской Индии». Ганди предстал перед судом в набедренной повязке: он всегда так одевался, и набедренная повязка по-прежнему неразрывно связана с его образом в общественном сознании. В зале суда присутствовала поэтесса и активистка Сароджини Найду, боровшаяся за права женщин. Она отмечала, что, когда Ганди вошел, все присутствующие спонтанно поднялись на ноги «в знак уважения». По словам Найду, он окинул взглядом помещение и заметил: «Это больше похоже на семейное собрание, чем на суд». Ганди даже не пытался отрицать своей вины. «Я совершенно не желаю, – объявил он, – скрывать от суда тот факт, что внушать неприязнь к существующей системе правления – это с некоторых пор едва ли не страсть для меня». Он признал себя виновным и произнес трогательную речь, где объяснил, что побудило его протестовать делом и на бумаге. «Я не желаю зла ни одному лицу, облеченному властью, – сказал он. – Тем более я не питаю неприязни к королю как к человеку. Однако, по моему мнению, это добродетельно – питать неприязнь к такой власти, которая в своей сумме принесла Индии больше вреда, чем любая прежняя политическая система».

Выступая в ответ, судья М. Брумфилд назвал Ганди «совершенно исключительным человеком, стоящим отдельно от всех, кого я когда-либо судил». Он, не скрывая, льстил подсудимому, которому зачитывал приговор. «Невозможно игнорировать тот факт, – говорил он, – что в глазах миллионов ваших соотечественников вы – великий патриот и великий лидер. Даже те, кто не разделяет ваши политические убеждения, уважают вас как человека высоких идеалов, живущего благородной и даже святой жизнью». Несмотря на восхищение, которое судья питал к Ганди, он приговорил его к шести годам заключения – хоть и добавил, что, если высшей власти будет угодно позже сократить этот срок, «никто не будет радоваться больше, чем я». Ганди окружили те избранные друзья и последователи, которых допустили в здание: кто-то касался его рук, кто-то падал ниц. Ганди улыбался, покидая здание суда. Он отбывал заключение сначала в тюрьме Сабармати в Ахмадабаде, после в том же месяце его перевели в Центральную тюрьму Йервады в Пуне. Ганди освободили через два года, в феврале 1924 года, по состоянию здоровья.

Пятнадцатого марта в отеле «Амбассадор» в Лос-Анджелесе состоялось мероприятие, которому суждено было войти в постоянную программу голливудского года более чем на десятилетие. Западная ассоциация рекламодателей кинематографа (The Western Association of Motion Picture Advertisers, WAMPAS) устроила грандиозную вечеринку. Принимал гостей режиссер Фред Нибло, человек, стоявший за шумным успехом Рудольфа Валентино в «Крови и песке». Также Фреду Нибло еще предстояло снять немую версию «Бен Гура» тремя годами позже. Веселое сборище посетили все голливудские знаменитости и таланты – и на этом мероприятии был объявлен первый список «Молодых звезд WAMPAS». В него входили юные актрисы, которым Ассоциация прочила большое будущее. Сегодня разве что поклонники немого кино узнают одно-два имени из этого списка. Вероятно, наиболее известна Бесси Лав, которая снималась в небольших ролях даже шестьдесят лет спустя. Также известна Колин Мур, которая в те годы слыла «любимым флэппером [4] Америки». Списки «Молодых звезд WAMPAS» выпускали вплоть до 1934 года. Большинство актрис, в них упоминавшихся, ныне забыты, но все же несколько действительно стали большими звездами. Фэй Рэй, которую в 1933 году прославил «Кинг-Конг», и Джоан Кроуфорд – обе числились в списке «Молодых звезд» 1926 года. Джинджер Роджерс попала в список 1932 года: два года спустя она создала тандем с Фредом Астером.

На протяжении 1922 года люди ставили и били самые разные авиационные рекорды. Два военно-морских летчика из Португалии, Гагу Коутинью и Сакадура Кабрал, впервые в истории пересекли на самолетах Южную Атлантику. С марта по июнь 1922 года они преодолели пять тысяч миль, в несколько этапов перелетев из Лиссабона в Рио-де-Жанейро. 30 марта они поднялись в воздух на биплане Fairey. Летчики питали надежду заполучить денежный приз, который португальское правительство сулило любому, кто впервые совершит полет между Лиссабоном и Рио. И хотя полет стал вехой в истории авиации, не обошлось без серьезных промахов. Приземление в Лас-Пальмасе на Канарских островах прошло безукоризненно, однако авиаторы вынуждены были на несколько дней отложить перелет в Кабо-Верде из-за плохой погоды. Там погода снова разрушила планы, и лишь 17 апреля они снова смогли взлететь. Денежный приз уже ускользнул от них: по условиям конкурса, полет должен был занять не больше недели. Но летчики все равно были твердо намерены добраться до Рио.

Следующей остановкой должен был стать крохотный архипелаг Сан-Педру-и-Сан-Паулу, расположенный приблизительно в 960 км от северного побережья Бразилии. Рискованное предприятие: маленькие острова посреди океанского простора – что иголка в стоге сена. Кабрал позже вспоминал: «Мы, должно быть, находились примерно в тысяче километров от архипелага, а горючего оставалось всего на восемь с половиной часов… Разумно было бы повернуть назад. Но что бы о нас тогда подумали!» И вместо того чтобы повернуть назад, они продолжали полет – и наконец обнаружили архипелаг… Но море было бурное, снижаться было трудно, в биплане произошла поломка, и он начал тонуть. Летчиков подобрало спасательное судно, оно же после доставило их на Фернанду-ди-Норонья – группу островов неподалеку от побережья. Там они ждали, когда из Португалии пришлют самолет на замену.

Наконец 6 мая самолет прибыл, и вскоре авиаторы предприняли последний этап путешествия. Вот тогда все пошло насмарку. Начался чудовищный шторм, отказали двигатели, и летчики вынуждены были сесть на воду. Едва самолет приводнился, его немедленно окружили акулы. Воспоминания Коутинью об этом инциденте весьма лаконичны: «Когда акулы догадались, что самолет несъедобен, они уплыли прочь». Девять часов летчиков носили морские течения, пока их не подобрало английское судно. На нем они вернулись обратно на Фернанду-ди-Норонья. Но неудача не поколебала их решимости: Коутинью и Кабрал ждали третьего самолета. И после того, как он прибыл 5 июня, снова отправились в путь. Через двенадцать дней, совершив множество взлетов и посадок на бразильском побережье, они наконец-то достигли Рио. Семьдесят девять дней продолжалось их путешествие. Но в воздухе летчики провели всего шестьдесят часов.

Хинтеркайфек – так называлась одиноко стоящая ферма близ Вайдхофена в Баварии. В 1922 году там жили Андреас Грубер, его жена Цецилия, их овдовевшая дочь Виктория и двое их внуков, семилетняя Цецилия-младшая и двухлетний Йозеф, а также недавно нанятая горничная Мария Баумгартнер. В конце марта 1922 года все шестеро обитателей фермы погибли от руки неизвестного человека (или людей). Все были убиты несколькими ударами мотыги по голове. Почти все тела нашли сваленными в кучу в амбаре. Андреаса Грубера в округе не любили. И в семье этой были тяжелейшие проблемы. Грубер долгое время состоял в инцесте со своей дочерью, чей муж погиб на Первой мировой войне. Поговаривали, что малыш Йозеф – сын Андреаса, хотя некоторые местные считали, что он родился от связи Виктории с деревенским мэром Лоренцем Шлиттенбауэром. Позже сообщалось, что мэр хотел жениться на Виктории, но отец-тиран отказывался выдавать ее, а Шлиттенбауэра встречал с косой наперевес, когда тот приходил в гости.

За некоторое время до убийства Андреас Грубер говорил соседям, что у него на ферме что-то нечисто. Пропадал скот. К тому же Грубер был уверен, что слышит какой-то шум на чердаке, как будто там кто-то ходит. Поднявшись проверить, он никого не обнаружил. Ему предлагали заявить в полицию, но тот резко отметал это. «Я сам за себя постою», – отвечал Грубер. Последующие события доказали, что он глубоко заблуждался.

Тела Груберов и их служанки нашли только через несколько дней. Хоть местные и любопытствовали, отчего это их долго не видно, – Груберы не пропускали церковных служб. Но агрессивность отца семейства не располагала к тому, чтобы забежать к ним по-соседски. Только 4 апреля три человека под предводительством Лоренца Шлиттенбауэра отправились на ферму. Там, в амбаре, среди снопов сена они обнаружили Андреаса, его жену Цецилию, дочь и внучку, забитых насмерть. Тела мальчика и злосчастной горничной Марии, которая поступила работать в Хинтеркайфек всего за день до убийства, обнаружили в доме. Найденное уже могло повергнуть в шок кого угодно, но у кровавой драмы была еще одна жуткая деталь: убийца (один он был или с сообщниками) оставался в доме еще семьдесят два часа после того, как перебил все семейство. И пока трупы лежали в амбаре, душегуб заботливо кормил и доил коров, а сам питался припасами из кладовой.

У полиции была масса подозреваемых, включая Лоренца Шлиттенбауэра, отвергнутого поклонника Цецилии, и рецидивиста-домушника Йозефа Бартла, который когда-то лежал в психиатрической лечебнице. Некоторых подозреваемых арестовали и вскоре отпустили, поскольку против них не было улик. Шлиттенбауэр подал в суд на человека, который называл мэра «хинтеркайфекским убийцей»; в 1941 году Шлиттенбауэр скончался. Но никакого суда так и не состоялось – ни над кем из подозреваемых. Убийство не было раскрыто. В Германии о нем говорят по сей день. В 2006 году вышел роман Андреа Марии Шенкель Tannöd («Убийственная ферма»): он сразу стал бестселлером, и через три года была выпущена экранизация.

«Послевоенный мир поразил нас как взрыв – и на нас обрушились неумеренная выпивка, флэпперы в коротких платьях, разврат и дикие гулянки». Так писал композитор-песенник и певец Хоги Кармайкл. В Америке не было других людей, кто лучше бы воплощал в себе новый мир, чем Фрэнсис Скотт Фицджеральд и его жена Зельда. Фицджеральд родился в 1896 году в Сент-Поле, штат Миннесота, учился в Принстоне, но разочаровался в университетской жизни. Он бросил учебу и пошел в армию, почти ожидая, что его отправят в окопы Фландрии. Вместо этого новоиспеченный младший лейтенант попал в лагерь Шеридан близ Монтгомери, штат Алабама. Летом 1918 года в деревенском клубе Фицджеральд повстречал Зельду Сейр – и влюбился с первого взгляда. Зельда была почти на четыре года младше будущего мужа. Она родилась в Монтгомери, ее отец служил в Верховном суде штата. Под выпускной фотографией Зельды значилось краткое двустишье, и оно как ничто другое отражало ее тогдашнее, да и всегдашнее отношение к жизни: «Зачем работать, когда всегда можно одолжить? / Лучше думать о сегодня, а про завтра забыть!» Однажды в статье для журнала Зельда объяснила, что флэппер (см. главу «Май») – это женщина, которая «отрезала волосы, вооружилась лучшими серьгами, помадой, всем возможным нахальством – и бросилась в бой. Она флиртует, потому что флиртовать весело». Если верить этому определению, сама Зельда была образцом флэппера. Также она была жизнерадостна, умна, и, как и будущий супруг, стремилась стать писательницей. В своей ранней прозе Фицджеральд во многом опирался на ее дневники, а Зельда позже написала «Спаси меня, вальс», роман, опубликованный в 1932 году, который в тот момент не имел успеха, но обрел много поклонников после смерти Зельды.

Первый роман Фицджеральда «По эту сторону рая» вышел в 1920 году. Теперь у него был новый источник дохода, будущее сулило славу, а значит – и шанс жениться на Зельде. По некоторым источникам, именно такое условие она поставила своему поклоннику – доказать, чего он стоит, напечатав свою книгу. В марте 1922 года вышел и второй роман «Прекрасные и проклятые». Между тем его лучшее и ныне самое популярное произведение «Великий Гэтсби» появилось в печати тремя годами позднее, но действие в нем происходит летом 1922 года. В «Прекрасных и проклятых» автор лишь слегка замаскировал подлинные события, рассказывая, как ухаживал за Зельдой и как они поженились, – и у критиков книга восторга не вызвала. Кто-то назвал ее «тошнотворно-слезливой сентиментальностью». Однако было продано уже 50 000 экземпляров, и молодая пара очутилась в свете софитов. В качестве рекламного трюка New York Tribune поручила Зельде написать обзор на книгу мужа. Разумеется, в статье она заявила, что роман «совершенно безукоризненный», и призвала читателей немедленно купить его: чем больше денег у Скотта, тем чаще он будет ее баловать нарядами и драгоценностями. Фицджеральды уже были так знамениты, как мало кто из писательских пар. Выражаясь словами поэта и редактора Луиса Антермайера, они были «сама пламенеющая юность». Двойной портрет Фицджеральдов поместили на обложку романа: подразумевалось, что все сразу их узнают. Их даже пригласили сниматься в экранизации, хотя ни тот, ни другая не имели актерского опыта. Фицджеральды, впрочем, приглашение не приняли, и в фильме по роману снялись Мари Прево и Кеннет Харлан.

Тем временем далеко за Атлантикой, в Париже, еще один молодой писатель-американец делал первый шаг навстречу славе. Эрнест Хемингуэй родился в Иллинойсе в 1899 году и после школы работал корреспондентом в Канзас-Сити. В конце 1917 года он откликнулся на объявление Красного Креста, был завербован и отправлен водителем «скорой помощи» в Италию. То, что случилось с ним на войне, включая время в итальянском госпитале, где он оправлялся от тяжелых ран, полученных в июле 1918 года, однажды станет основой романа «Прощай, оружие!» (1929 год). После войны он вернулся в журналистику и поселился в Париже, где работал зарубежным корреспондентом «Звезды Торонто». И вот в 1922 году во французской столице, в студии Эзры Паунда, его повстречал Уиндем Льюис. Хемингуэй, по описанию Льюиса, «великолепно сложенный молодой человек, обнаженный по пояс, демонстрировал ослепительно-белый торс… Он был высок, красив и безмятежен. Удар за ударом – мне показалось с надлежащей беспечностью – он отклонял своими боксерскими перчатками, защищаясь от лихорадочного нападения Эзры. Последний удар, нацеленный в солнечное сплетение (полуобнаженный атлет легко его отбил), – и Паунд рухнул на диван».

«Отцы и дети сейчас настолько отличаются взглядами на жизнь, руководствуются настолько разными правилами и стандартами, что кажется, будто они принадлежат к разным расам», – такое мнение выражала передовица Atlantic Monthly в октябре 1922 года. На этом журналист не останавливался: «Два поколения – это естественные враги, они не доверяют друг другу, критикуют, подозревают друг друга и совсем друг другу не сочувствуют». И если Фицджеральд уже был кумиром нового литературного поколения, а Хемингуэй готовился им стать, существовали и другие имена – имена старших писателей, которые также уважала читающая публика. Сегодня они в большинстве забыты. Эдит Уортон и Уилла Кэсер, чьи романы вышли в 1922 году, ныне считаются значимыми фигурами в американской литературе. И современники думали о них ничуть не хуже. Но кто сейчас знает Бута Таркингтона? А между тем его роман «Элис Адамс» в 1922 году получил Пулитцеровскую премию. Если Таркингтона и помнят, то как автора «Великолепных Эмберсонов», вышедших четырьмя годами ранее: по этому роману Орсон Уэллс снял фильм в 1940-х годах.

Глядя из нашего века, Фицджеральд и Хемингуэй видятся двумя титанами американской литературы двадцатых годов. Но в 1922 году они не казались столь титаническими. Как мы видели, публика прославляла Фицджеральда за «Прекрасных и проклятых», он и его жена были несомненными звездами. Но до «Великого Гэтсби», его признанного шедевра, оставалось еще три года. А Хемингуэя и вовсе не знал никто, кроме тесного кружка американцев в Париже. Первая его книга, незамысловато названная «Три истории и десять поэм», выйдет только в будущем году, да и то скромным тиражом в триста экземпляров. (Писательская карьера Хемингуэя пострадала от неприятного случая, произошедшего в декабре 1922 года: украли саквояж, где хранилось большинство его рукописей, включая первый роман.) Для большинства американцев, интересовавшихся развитием национальной литературы, главным романом того года стал, пожалуй, «Бэббит» Синклера Льюиса, вышедший в сентябре. Это был беспощадный сатирический портрет американского Среднего Запада с его материализмом, нигилизмом и самодовольством – и копий было продано втрое больше, чем «Прекрасных и проклятых», которые и сами были бестселлером. Словом «бэббитщина», произошедшим от имени главного героя, вскоре стали пренебрежительно называть бездумный конформизм и приверженность материальным ценностям на Среднем Западе. Читатели разделились на два лагеря: одни видели в «Бэббите» безобразные нападки на ценности простых американцев, а другие считали, что роман гениален. Льюис впечатлил и коллег по цеху. Герберт Уэллс говорил о «Бэббите», что такого великолепного романа он давно не читал. Сомерсет Моэм считал его «чистым и совершенным произведением искусства». С энтузиазмом встретили «Бэббита» даже в большевистской России, где он скоро вышел в переводе. Лев Троцкий сказал в интервью, что нашел книгу «любопытной и познавательной, хотя и слишком буржуазной». Сегодня Льюис во многом забыт, а в 1920-х годах его то и дело называли величайшим романистом Америки. В 1930 году он станет первым американским писателем, который получит Нобелевскую премию по литературе.

28 марта Владимир Дмитриевич Набоков, либеральный политический деятель и журналист, живший в эмиграции в Берлине, явился на конференцию в филармонию послушать выступление другого эмигранта, Павла Милюкова, основателя конституционно-демократической партии. Во время мероприятия к сцене подошли двое, громко распевающие монархический гимн. Это были крайне правые активисты-антисемиты Петр Шабельский-Борк и Сергей Таборицкий. «Мщу за царскую семью и за Россию!» – крикнул Шабельский-Борк и выстрелил в Милюкова, но промахнулся. Набоков, сидевший рядом с Милюковым, спрыгнул со сцены и попытался вырвать оружие у неудавшегося убийцы. Он повалил Шабельского-Борка на пол, но в эту секунду второй стрелок, Таборицкий, решил освободить своего сообщника и трижды в упор выстрелил в Набокова. Две пули угодили в позвоночник, одна прошла через легкое и сердце, и Набоков почти мгновенно скончался. В поднявшемся переполохе Таборицкому почти удалось скрыться, смешавшись с толпой, но какая-то женщина увидела его и храбро крикнула: «Вот убийца!» Таборицкого схватили, через некоторое время был пойман и Шабельский-Борк, но ни тот, ни другой не хотели сдаваться без боя: еще семь зрителей оказались ранены.

У погибшего был сын – будущий писатель Владимир Набоков, автор «Лолиты», и в его произведениях можно найти некоторое количество туманных отсылок к убийству отца. В то время Набоков-младший учился в кембриджском Тринити-колледже, но о смерти отца он узнал, находясь в семейном доме в Берлине. Вместе с матерью он отправился в филармонию, и об этом горестном пути он позже напишет в дневнике: «Мимо меня проплывали огни и беловатые ленты тротуаров. Я смотрел, и мне казалось, что я отрезан от всего этого в какой-то судьбоносной манере… Одно было ясно, живо во мне, одно имело значение: горе, сильное, душащее горе сжимало мне сердце. “Отца больше нет”. Три этих слова стучали в мозгу…»

Когда убийцы предстали перед судом, стало предельно ясно: они даже не знали, кто такой Набоков, они хотели убить только Милюкова. Набоков просто оказался не в том месте не в то время, и его мужественный поступок стоил ему жизни. Двух стрелков признали виновными и приговорили к четырнадцати годам заключения, но уже через несколько месяцев их отпустили по амнистии для политических преступников. Позже оба сотрудничали с нацистами.

Авиакатастрофа в небе над Францией тревожит читателей газет, но никто не замечает другого события, более важного для истории авиации. – Пенальти решает исход последнего матча Кубка Англии, который состоялся на предшественнике стадиона «Уэмбли». – Последний император Австрии умирает в ссылке на Мадейре. – В Америке Уоррен Г. Гардинг второй год занимает пост президента. Он популярен в народе, но вскоре его ждет скоропостижная кончина в июле 1923 года, а после — дурная слава, связанная с Типот-доумским скандалом. – В Китае за власть борются военно-полевые командиры. – Создатель Шерлока Холмса сэр Артур Конан Дойл прибывает в Нью-Йорк агитировать за спиритуализм. – Возможный прототип Индианы Джонса отправляется в экспедицию в пустыню Гоби.

Несмотря на то, что в первые годы десятилетия путешествия по воздуху начали входить в обыденность, люди все же осознавали, насколько они опасны. В январе 1922 года потерпел крушение самолет Handley Page на подлете к аэродрому Ле-Бурже близ Парижа, погибли пятеро человек, находившихся на борту. Через три месяца впервые в истории произошло столкновение в воздухе двух пассажирских самолетов. Седьмого апреля британский биплан de Havilland DH.18a, на борту которого находились только пилот и мальчик-стюард, вылетел из аэропорта Кройдон в сторону Парижа – он перевозил почту. За сто или около того километров от французской столицы самолет попал в туман. А в это время из аэропорта Ле-Бурже по своему обычному расписанию стартовал другой самолет, отправляясь в ежедневный рейс Париж–Лондон. Воздушное судно принадлежало авиакомпании-пионеру, Compagnie des Grands Express Aeriens. На борту находились пилот, механик и трое пассажиров, среди которых были молодожены-американцы, мистер и миссис Кристофер Йоль, совершавшие свадебное путешествие. Видимость была чудовищно низкая, и два самолета столкнулись в небе над пикардийскими полями, упали на землю и разбились. Шестеро человек мгновенно погибли. Седьмого нашли спасатели, он был тяжело ранен: по одним источникам, это был молодой английский летчик, по другим – юный стюард. Кто бы это ни был, он скончался до того, как попал в больницу.

Авиакатастрофа в Пикардии стала трагическим эпизодом в ранней истории гражданской авиации. О ней писали все газеты и в Англии, и во Франции. В Штатах New York Times сообщила о смерти молодоженов-американцев. Однако за два дня до трагедии произошло событие, которое было еще важнее для истории авиации, но никто его не заметил. Произошло оно в небе над городом Линкольн, штат Небраска. Молодой человек по имени Чарльз Линдберг впервые сел за штурвал самолета. Он был вне себя от счастья. «Мы поднимаемся в воздух, и вот уже деревья как кустарники, амбары словно игрушечные, а коровы больше похожи на кроликов! – писал он позже в своей автобиографии. – Я уже не могу вспомнить, что было со мной в прошлом. Я живу лишь в настоящем моменте – в этом огромном пространстве, полном жизни, красоты и насквозь пронизанном опасностью. Горизонт все дальше и дальше – и вот он уже пропадает в легкой дымке. Огромные квадратные поля Небраски – теперь всего лишь лоскутки на земной поверхности». Пройдет пять лет, и восторженный пилот Чарльз Линдберг совершит первый беспосадочный перелет из Америки в Европу. Он станет самым знаменитым человеком своего времени, и сегодняшние трансатлантические лайнеры полетят за ним вслед.

Финал Кубка Англии по футболу 1922 года стал последним перед тем, как был открыт стадион «Уэмбли». Состоялся он 29 апреля на стадионе «Стэмфорд Бридж», домашней арене «Челси». За первое место боролись две команды с Севера: «Хаддерсфилд Таун» и «Престон Норт-Энд». Более 50 000 болельщиков собрались на стадионе. Сохранилась плохонького качества документальная запись этого грандиозного события. Снимали в то время уже и другие спортивные мероприятия, но в условиях современной журналистики легко забыть, что в двадцатые годы большинство болельщиков следили за успехом любимой команды с помощью газет. Ни телевидения, ни Интернета, радио – в зачаточном состоянии – печатная пресса была главным источником информации. Именно пресса делала спортсменов звездами. Daily Mirror, Daily Mail, все их конкуренты с Флит-стрит и даже маленькие региональные издания вроде Huddersfield Examiner или Lancashire Evening Post – вот кто сообщал болельщикам, что происходит на «Стэмфорд Бридж».

Последняя финальная игра, состоявшаяся в эпоху до «Уэмбли», к тому же еще и стала последним финалом, судьбу которого решило пенальти. Если верить очевидцам, игра выдалась так себе, да и играли одни идиоты. «Это был футбол, на который не стоит тратить время, – отметил спортивный журналист из Examiner. – Ни одна сторона не продемонстрировала ни капли футбольного искусства. Зато они показали удивительную выносливость». Решающий момент наступил на 67-й минуте, когда рефери принял неоднозначное решение, назначив игрокам «Хаддерсфилда» пенальти. Нетрудно догадаться, что репортер из Examiner счел его «справедливым», но старенькая зернистая запись матча свидетельствует, что с престонцами действительно поступили сурово. Нарушение, повлекшее пенальти, было явно совершено вне штрафной. Билли Смит приготовился бить по мячу, у ворот ему противостоял престонский вратарь Джим Митчелл, носивший очки. (Митчелл, выигравший один английский кубок, был, вероятно, единственным человеком, кто появился в очках и на Кубке Англии, и на международном матче.) Он предпринял «мужественную, но бесплодную» попытку спасти ворота, и «Хаддерсфилд» победил со счетом 1:0. Победителей тренировал Герберт Чепмен, ныне легендарная фигура в истории футбола. Чепмен работал с «Хаддерсфилдом» с прошлого года, и этот кубок стал первым триумфом в его карьере. С Чепменом «Хаддерсфилд» еще выиграет два чемпионата страны, таких же результатов под его началом добьется «Арсенал», который также возьмет Кубок Англии. Герберт Чепмен считается самым изобретательным тренером-новатором своего времени. В будущем, 1923 году финал состоялся уже на стадионе «Уэмбли». Там царил полный хаос. Стадион не мог уместить всех болельщиков, и десятки тысяч человек высыпали на футбольное поле. Прославился полицейский на белой лошади, который бросился в толпу, стараясь очистить поле, чтобы матч смог состояться.

Карл Франц Йозеф Людвиг Хуберт Георг Отто Мария, последний император Австрии, последний король Венгрии и последний Габсбург, умер 1 апреля в ссылке на португальском острове Мадейра. После убийства эрцгерцога Франца-Фердинанда в 1914 году в Сараево Карл стал предполагаемым престолонаследником своего двоюродного деда, императора Франца-Иосифа. Старик скончался в 1916 году, и Карл вступил на престол. Правление его продлилось чуть меньше двух лет. Карл пытался вывести страну из войны, предлагая членам Антанты секретный мир, но попытки не увенчались успехом: главным образом потому, что Карл не желал уступать никакие территории. Упрямые отказы оказались крайне недальновидными. Когда война окончилась, его империя умерла в конвульсиях.

В 1918 году был заключен мир, и Карл отстранился от государственных дел, хотя и не отрекался от престола. Была провозглашена Австрийская республика. В апреле 1919 года новый австрийский парламент официально лишил Карла престола, и тот уехал в Швейцарию в сопровождении небольшого английского конвоя. Карл не мог больше вернуться в Австрию, и после двух неудачных попыток вернуть себе венгерский трон он вынужден был принять дальнюю ссылку на Мадейру в Атлантике. Там он простудился в марте 1922 года, и простуда развилась в воспаление легких. Страдая от жестокой болезни, бывший император пережил два сердечных приступа, прежде чем скончаться от легочной недостаточности. Ему было тридцать четыре года. Вдова Карла Цита Бурбон-Пармская не вышла замуж вторично: всю оставшуюся жизнь она носила траур и умерла в 1989 году в возрасте девяноста шести лет.

В 1922 году Уоррен Гардинг уже второй год занимал пост президента Соединенных Штатов Америки. Кандидат от республиканцев, он ворвался в Овальный кабинет, словно лавина, набрав 61% голосов избирателей. 37 из 48 тогдашних американских штатов поддержали его кандидатуру. Женщины тогда впервые голосовали за президента, и республиканец получил ошеломляющее количество голосов. Уоррен Гамалиел Гардинг (необыкновенное второе имя он получил в честь малоизвестного персонажа из «Деяний апостолов») родился в 1865 году Блуминг-Гров, штат Огайо. Его отец, врач, позже владел газетой, а мать работала акушеркой. Гардинг закончил Центральный колледж Огайо и пошел по стопам отца: он купил местную газету под названием The Marion Star. Местами ему везло, местами сказались качества хорошего управленца: газета пошла в гору и из «подыхающей газетенки», как выразился один биограф, превратилась в «солидное региональное СМИ». Амбиции Гардинга же только росли. Он пошел в политику и быстро сделал карьеру в родном штате. В 1900 году его выбрали сенатором, а в 1904 году он стал вице-губернатором штата, фактически заместителем губернатора. А еще через одиннадцать лет Гардинг отправился в Вашингтон: он был в числе двух сенаторов от Огайо, избранных в Конгресс.

Внешностью Гардинг вполне годился в президенты США. Он был хорош собой и фотогеничен. На публике он держал себя с тем достоинством, которое американцы хотели видеть в своем лидере. Гардинг был приветлив и дружелюбен. Слоган его президентской кампании гласил: «Назад к норме». Для страны, переживающей огромные перемены, во многом пугающие, возвратиться к чему угодно нормальному казалось очень привлекательным. Многочисленные недостатки Гардинга не были особенно заметны, хотя его политические оппоненты не стеснялись говорить о них вслух. Демократа Уильяма Макэду, например, не впечатлили ораторские способности нового президента, и это неудивительно. Как отмечал Макэду: «Когда президент говорит, кажется, что целая армия пышных фраз движется по полю в поисках главной мысли. Порой этим бродячим словам все-таки удается поймать строптивую мысль, и они триумфально хватают ее, берут в плен и тащат за собой, пока та не умрет от тяжкого труда и лишений». Даже журналист Уильям Аллен Уайт, известный поклонник Гардинга, писал, что президент «глубоко невежественен» и «говорит избитыми истинами, которые ничего не значат, потому что оратор ничего и не знает». Гардинг слишком часто принимал на веру последнее, что слышал. Также по сведениям Уайта, однажды Гардинг признался своему секретарю после экономических дебатов на тему налогов: «Не знаю, где хвост, а где голова у этих проклятых налогов! Вот одна сторона выступает – и вроде как они правы. А потом – Боже мой! – выступает вторая, и они ведь тоже правы! И вот я не представляю, как быть».

Каждый, кто хоть раз слышал выступление нового президента, мог убедиться, насколько банальные риторические приемы он использовал. Известно было и то, что особенным умом Гардинг не блещет. Однако публике были незнакомы другие стороны его жизни. Например, то, что Гардинг был безудержным волокитой. Пока шла предвыборная кампания, многим его любовницам заплатили, чтобы те молчали. Однако выиграв президентскую гонку, Гардинг вовсе не намеревался ограничивать свои похождения. В ночь перед инаугурацией сторонникам Гардинга пришлось отговаривать его от тайной ранней встречи с подругой. Нэн Бриттон, мать незаконной дочери Гардинга, зачатой во время его сенаторства, через пять лет после смерти любовника выпустила сенсационную автобиографию, где рассказывала, что их отношения длились на протяжении всего президентского срока. Однажды, писала она, они занимались любовью в кладовой Белого дома.

Интимная жизнь президента, возможно, и портила его репутацию, но она приносила вред только непосредственно вовлеченным в нее людям. Совсем другое дело – привычка Гардинга ставить на важные посты своих приятелей, честность и моральный облик которых оставляли желать лучшего. Коррупция во время его президентства достигла неслыханных масштабов. Разумеется, не все назначенные им чиновники были нечестными бездарями: например, его министр финансов Эндрю Меллон послужит еще двум президентам. И все же Гардинг питал пагубную слабость к своим старым товарищам, так называемой «банде из Огайо», из которых получались хорошие взяточники, но никак не компетентные должностные лица. Гарри М. Догерти, который знал Гардинга не один десяток лет, занял пост генерального прокурора. Догерти брал взятки у бутлегеров и был снисходителен к тем, кто был готов заплатить. Также он переводил государственные деньги на свои собственные банковские счета. Он привез с собой в Вашингтон своего помощника Джесса Смита, чьи буйные гулянки с выступлением нью-йоркских танцовщиц стали притчей во языцех. На его вечеринках крутились порнофильмы, в некоторых из них мелькали актрисы, которые в дальнейшем появлялись в голливудских картинах, только уже более одетые. На одной из вечеринок случайно была убита секс-работница: ей в голову попала брошенная бутылка из-под спиртного. Брат погибшей девушки принял роковое решение шантажировать президента. Его посадили за решетку.

Самая грязная спекуляция всплыла только после смерти Гардинга в 1923 году – а в 1922 году она была в полном разгаре. Произошедшее назовут «Типот-доумский скандал» – самый громкий политический скандал в американской истории, который потеснит лишь Уотергейт в 1970-х. Назван он в честь нефтяного промысла Типот-Доум в Вайоминге. Это месторождение нефти и еще два таких же Уильям Тафт, будучи президентом США, специальным законом отрядил для нужд военно-морских сил. По замыслу Тафта, в случае нужды ВМС всегда имели бы доступ к нефтяному топливу. В 1921 году Гардинг выпустил специальное постановление и передал Типот-Доум под контроль министерства внутренних дел, которое возглавлял один из самых закадычных его дружков, сенатор из Нью-Мексико Альберт Фолл. Фолл попытался незаконно сдать в аренду Типот-Доум и другие запасы нефти в Калифорнии, ведя переговоры с частными компаниями. Те, в свою очередь, отвалили ему почти полмиллиона долларов и несколько ценных объектов собственности.

Махинации Фолла вышли на свет в апреле 1922 года. Четырнадцатого числа об аренде Типот-Доум написала The Wall Street Journal: до того времени детали этой истории держали в секрете. Гардинг встал на защиту Фолла, заявив: «Его решения и все последующие действия всегда имели полное мое одобрение». Но через два дня после сенсационной статьи сенатор-демократ из Вайоминга Джон Б. Кендрик призвал расследовать действия главы министерства иностранных дел. Дальше всплывало только больше и больше скандальной информации об использовании Типот-Доум и других месторождений, расследование растянулось на годы. В 1927 году Верховный суд постановил, что месторождения сдавались в аренду незаконно. Фолла наконец признали виновным в получении взятки и заговоре. Он был заключен в тюрьму – первым из членов президентского кабинета, которого приговорили к тюремному сроку за преступления, совершенные в то время, пока он занимал свой пост. Гардинг занял незавидное место в американской истории.

1920-е годы в Китае, самой многонаселенной стране, пошли в почти постоянных конфликтах. Военно-полевые командиры сражались друг с другом за господство на разнообразных территориях огромного государства. В 1920 году две группы, известные как Чжилийская клика и Фэнтяньская клика, захватили власть в Пекине и номинально возглавили страну. Их союз просуществовал недолго. Обе клики поддерживали иностранные силы: Чжилийскую – англичане и американцы, Фэнтяньскую – японцы. Разлад в уже и так нестабильном союзе начался в декабре 1921 года, когда Фэнтяньская клика самовольно сменила премьер-министра. Сторонникам Чжилийской клики, и так недовольным, что их войска не финансируются, это пришлось совсем не по душе. Они заставили нового премьер-министра Ляна Шии уйти в отставку всего через месяц после назначения. У каждой клики был свой военно-полевой командир: У Пэйфу у чжилийцев, Чжан Цзолинь у фэнтяньцев, и политические разногласия быстро вылились в вооруженное столкновение. 10 апреля обе клики дислоцировали свои войска на позициях, и к концу месяца начались боевые действия. Продлились они чуть дольше двух недель. У Пэйфу проявил себя более искусным генералом, чем его противник, и после нескольких боев Фэнтяньская клика была побеждена. Потеряв более 20 000 человек убитыми и 40 000 пленными, Чжан Цзолинь уступил и попросил о мире. Представители обеих сторон встретились на английском корабле, бросившем якорь неподалеку от китайских берегов. Было подписано мирное соглашение. Оставшиеся силы фэнтяньцев отступили на север, в Маньчжурию, оставив Пекин во власти Чжилийской клики. Но миру не суждено было продлиться долго. В сентябре 1924 года началась Вторая Чжили-Фэнтяньская война, из которой уже Фэнтяньская клика, ведомая новыми генералами, вышла победительницей.

Миллионы людей погибли в Первой мировой войне, еще больше жизней унесла пандемия испанки. Люди, осиротевшие и напуганные, нередко искали утешения в религии. И не только традиционные конфессии пополнялись новыми последователями в те годы. Все больше и больше людей искали ответы на свои вопросы в неконвенциональных духовных практиках. Возрос интерес к спиритуализму, который не только обещал жизнь после смерти, но и давал живым шанс пообщаться с дорогими людьми, что ушли в мир иной. Спиритуализм поддерживал такой важный и популярный его поклонник, как сэр Артур Конан Дойл, создатель Шерлока Холмса, всеми любимого вымышленного детектива. Дойл сам недавно пережил горькие утраты: друзья и родные его погибли на войне. Любимый сын писателя Кингсли был тяжело ранен в битве на Сомме, но оправился от ран и прослужил вплоть до 1918 года. Но в октябре Кингсли заразился испанкой и умер в больнице Святого Фомы в Лондоне – еще одна жертва пандемии. Ему как раз должно было исполниться двадцать шесть лет.

Дойла и прежде интересовал спиритуализм: еще в 1890-х годах он вступил в Британское общество психических исследований. Но теперь вера сэра Артура в спиритуализм и в жизнь после смерти окрепла еще больше. Его привлекали и другие аспекты сверхъестественного: порой он поддерживал такие заявления, которые вызывали у публики разве что насмешку. В марте 1922 года Дойл доводил до ума свою книгу «Явление фей», увидевшую свет через несколько месяцев. В ней описывалась любопытная история о двух школьницах из Йоркшира, которые несколько лет назад сделали ряд снимков, изображавших, по их словам, фей, живших у них в саду. Скептики посмеялись над девочками, да и по сей день мало кто сомневается, что «феи» были просто фигурками, вырезанными из журналов и усаженными на траву. Но Конан Дойл не сомневался, что в их истории что-то есть. Непонятно каким образом он поверил в мистификацию: даже беглого взгляда на фотографии достаточно, чтобы убедиться в их постановочности.

К тому времени Дойл уже давно проповедовал спиритуализм. С благой вестью он посетил Австралию и Новую Зеландию – и этого ему казалось недостаточно. В 1922 году он решил воспользоваться своим туром лекций, чтобы приобрести последователей в Америке. 2 апреля писатель с женой отправились на пароходе в Нью-Йорк и прибыли туда через неделю. Дойла встретила орда журналистов, и он прямо на месте устроил пресс-конференцию. New York Times передавала, как он говорил о своей абсолютной вере в загробную жизнь: «Я видел двадцать дорогих мне людей, которые покинули этот свет, и говорил с ними, – заявил он, – включая моего сына. Это происходило в присутствии жены и других свидетелей… Спиритуализм – это решающее противоядие от материализма, который виной всем нашим недавним бедам». Некоторые репортеры были настроены на игривый лад, и они донимали писателя вопросами, будут ли в загробной жизни доступны такие земные удовольствия, как секс и алкоголь. Дойл ответил, что, по его мнению, «некоторые знакомые нам удовольствия» в самом деле будут доступны. На следующий день заголовок таблоида кричал: «ДОЙЛ: В ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ РАЗРЕШАЮТ ПЛОТСКУЮ БЛИЗОСТЬ!»

12 апреля улицы вокруг Карнеги-холла запрудили толпы людей. Все ждали лекцию Конан Дойла – первую из предстоящей серии лекций о спиритуализме. Сидячих мест не было предусмотрено. На первой лекции среди тысяч зрителей присутствовали много женщин, которые носили золотую звезду в знак того, что война отняла у них сына. Многих поразило слайд-шоу из волшебного фонаря, которое показывало якобы снимки призраков. Многих также тронула та искренность, с которой Дойл рассказывал о своем спиритическом опыте. Особенный энтузиазм вызвал его рассказ о встрече с покойной матерью: «Клянусь всем святым, – говорил писатель, – я смотрел ей прямо в глаза».

Однако газеты, описывая события последующих дней, были далеко не в восторге. Закаленные американские журналисты не были склонны верить в существование загробного мира. Один репортер писал: «Жалость – вот единственное чувство, которое вызывает этот человек, рассказывая о видимых и слышимых мертвецах, что у него гостили». Другой замечал: «Чем больше интервью он дает, тем сложнее сохранять терпение».

В следующем месяце Дойл снова выступал в Карнеги-холл и снова иллюстрировал свою лекцию «фотографиями духов». На одной был якобы изображен редактор и журналист-активист У. Т. Стид, которой погиб на «Титанике» десять лет назад. Дойл утверждал, что портрет Стида попал к нему в руки «спиритическим путем» – и не один, а с посланием, написанным почерком журналиста. «Я постараюсь держать вас в курсе», – обещал покойный Стид. Всего Дойл прочел в Карнеги-холле семь лекций, и после каждой его осаждали доброжелатели и охотники до автографов. Несмотря на саркастические статьи в прессе, он посчитал свой «спиритический» тур успехом.

Именно во время американского тура Дойл рассорился с одним из самых известных своих друзей. Легендарный фокусник и эскейполог Гарри Гудини впервые познакомился с Дойлом два года назад во время тура по Британии, и завязалась неожиданная дружба. В июне 1922 года Дойл организовал спиритический сеанс, во время которого его жена Джин, имевшая дар к автоматическому письму, попыталась было вызвать дух покойной матери Гудини. Фокусник отнюдь не верил в спиритизм, но согласился. Сеанс произошел в номере отеля, который снимал Дойл в Атлантик-Сити. В Джин, по словам ее мужа, «вселился дух» – и предполагалось, что то была любимая мать Гудини Цецилия Вайс, умершая в 1913 году. «Вот как все происходило, – вспоминал Дойл. – Моя жена бешено стучала по столу одной рукой, а другой строчила по бумаге с ужасающей скоростью. Я сидел напротив и вырывал из стопки лист за листом, по мере того как она их заполняла. Каждый лист я бросал Гудини, который сидел молча и с каждой минутой только больше мрачнел и бледнел». Неудивительно, что Гудини выглядел мрачным. Он совершенно не верил, что получает сообщения от матери: главным образом потому, что они были на английском языке, а Цецилия, родившаяся и выросшая в Венгрии, едва говорила по-английски. Гудини так и не смог преодолеть свой скептицизм, и между ним и Дойлом пробежала черная кошка. В 1926 году Гудини умер. Они так и не успели помириться.

Если у Индианы Джонса был прототип, им вполне мог стать Рой Чепмен Эндрюс. Эндрюс родился в 1884 году в Висконсине и сделал такую карьеру, что мог бы на равных соперничать с вымышленным археологом и искателем приключений из фильмов Джорджа Лукаса. Молодым человеком он поступил на службу в американский Музей естественной истории и в поисках экспонатов ездил в экспедиции в самые дикие уголки планеты: от Ост-Индии до Арктики. Он нашел свое призвание: «Мне суждено было стать первооткрывателем, – напишет он позже. – Никакое иное занятие не принесло бы мне радости в жизни. Никогда я не мог сопротивляться любопытству – горячему желанию увидеть новые места, открыть новые истины…» Во время Первой мировой войны он со своей женой – фотографом Иветт Боруп – работал в отдаленных уголках Китая: Эндрюс возглавлял экспедицию, ищущую зоологические редкости. К 1920 году Эндрюс стал сторонником теории, согласно которой прародиной человечества является Азия (ныне отвергнута). Приверженцы этой теории считали, что первые современные люди появились именно в Азии, а не в Африке, – и Эндрюс охотился за доказательствами.

Эндрюс еще в 1918 году побывал в Монголии, в ее столице Нийслэл Хурээ (ныне Улан-Батор). Он нашел эту страну потрясающе интересной: «Какие жестокие контрасты, и какие вопиющие анахронизмы!» Монгольскую столицу он описал так: «Автомобили мешаются с караванами верблюдов, пришедших из гигантских, одиноких просторов пустыни Гоби. Святые ламы в кроваво-красных или ослепительно-желтых мантиях бок о бок ходят со священниками, одетыми в черное». Эндрюс считал пустыню Гоби идеальным местом, где можно найти следы обитания древнего человека, которые поддержали бы его теорию. Он был решительно настроен начать поиски.

В 1922 году Эндрюсу удалось получить финансовую поддержку Музея естественной истории. Он отправился в Пекин организовать экспедицию. 17 апреля Эндрюс со своим отрядом покинул китайскую столицу и отправился в Монголию, в пустыню Гоби. Доказательства азиатского происхождения человечества найти не удалось, однако экспедиция сделала много важных открытий. Из песка извлекли останки доисторических млекопитающих, доселе неизвестных… В следующем 1923 году команда Эндрюса обнаружила яйца динозавра, которые впервые правильно атрибутировали. (Гигантские окаменелые яйца находили и в XIX веке, но тогда их посчитали принадлежащими огромным вымершим птицам.) В 1920-х годах Эндрюс еще четыре раза ходил в экспедиции по пустыне Гоби. Репутация его, впрочем, немного пострадала в те годы: он писал популярные книги о своих похождениях, в которых слишком уж любил преувеличить важность своих открытий и опасности, которые пережил. «Рой всегда делал из мухи слона», – отмечал один из его коллег. Однако нельзя отрицать значения фигуры Эндрюса в истории палеонтологии и нашем представлении о прошлом человечества.

В Англии открыт сезон крикета. – В Техасе городок теряет репутацию из-за линчеваний и преступлений на почве расовой ненависти. – Все одержимы скоростью: идет борьба за рекорд скорости на суше. – В Лондоне напыщенный бизнесмен и политик обвинен в мошенничестве. Канзас-Сити в штате Миссури – на передовой американской анимации. – Новорожденное большевистское государство переживает треволнения: Владимир Ленин страдает от инфарктов. Он доживет до января 1924 года, но битва за его пост уже началась. – В Веймаре авангардисты хоронят дадаизм. – В Чикаго выходит первый номер скромного журнала «Флэппер» — издания, превозносящего новое поколение независимых молодых женщин. – В Вашингтоне открыт мемориал Линкольна.

Сезон крикета в Англии начался 6 мая: от Саутгемптона до Манчестера состоялось несколько матчей чемпионата между графствами. Как ни трудно в это поверить в нашу эпоху бесконечных туров и международных соревнований, единственный тестовый матч в 1922 году состоялся только в декабре: Англия играла против Южной Африки в Йоханнесбурге, последняя победила со счетом в 168 ранов [6]. Однако в тот год на питч [7] выходили многие игроки, имена которых по-прежнему чтут поклонники крикета. Бэтсмен [8] Англии и Суррея Джек Хоббс, самый знаменитый в стране игрок в крикет, тридцать один год спустя первый профессиональный игрок будет посвящен в рыцари. Сейчас же он только что оправился от тяжелой болезни, которая не позволила ему выйти на пять игр первого класса в предыдущем сезоне. Сезон 1922 года он закончил на втором месте среди бэтсменов со средними показателями 62,24, добыв своей команде 2552 рана. Обошел его Пэтси Хендрен от Мидлсекса и Англии, который заработал меньше ранов (2072), но средние показатели у него оказались выше: 66,83. Среди боулеров на первом месте оказался игрок-ветеран Уилфред Родз: он разрушил 119 калиток при 12,19 рана на одну калитку. Йоркшир, за который играл Родз, стал чемпионом впервые за четыре сезона.

В этом же сезоне состоялся матч, который некоторые называют самым примечательным за всю историю соревнований между графствами. В июне Гэмпшир играл с Уорикширом, в первых иннингах [9] заработал боул-ауты [10] на 15 и все равно выиграл. Уорикшир заработал 223 очка в их первых иннингах и затем разбил почти всю гэмпширскую сторону за сорок минут и 8,5 оверов. Восемь игроков Гэмпшира удалили с поля с утками (то есть они не заработали ни одного рана). Но Гэмпшир не мог сдаться, и капитан команды Лайонел Теннисон, сын знаменитого поэта, сказал игрокам с напускным оптимизмом: «Ну и пускай! На этот раз мы сделаем 500 ранов!» Как ни поразительно, он не ошибся. На счете 274 пала восьмая калитка, и поражение все еще казалось неизбежным, но последние две калитки держались еще 247 ранов. Уикеткипер [11] Уолтер Ливси, который по совместительству был батлером Теннисона, сделал 110 нот-аутов. Во втором иннинге Уорикшир получил боул-аут на 158, и Гэмпшир неожиданно вырвался вперед. Они победили с 155 ранами.

В США на протяжении всего года очень часто безнаказанными оставались убийства, которые совершали вигиланты, если они были белыми, а жертвами их – чернокожие, которых подозревали в преступлениях. Афроамериканец Херли Оуэн был мелким вором, жил в Тексаркане в штате Техас и часто попадал в полицию за кражу автомобильных деталей. 19 мая он попросил шефа полиции выпустить его из каталажки – тогда бы он показал, где спрятал добычу. Газеты так описали произошедшее далее. Оуэн отвел двух полицейских в переулок, потянулся к мусорному контейнеру, достал оттуда пистолет, который спрятал там заранее, и приказал полицейским не приближаться. Один из офицеров все-таки вытащил пистолет и выстрелил в Оуэна. Тот оказался ранен, но довольно легко: он бросился бежать, а полицейские погнались за ним. Беглец прыгнул в машину, офицер Чоат пытался остановить его, но Оуэн выстрелил ему в живот. Чоата отвезли в больницу, где через полчаса он умер. В миле от города Оуэн бросил машину и, отчаявшись сбежать, попробовал утопиться в лесном озере. Его вытащили из воды и отвезли сначала в больницу, где его рану перевязали, а потом в тюрьму. Снаружи собралась целая толпа в тысячу человек. Люди вышибли двери тараном, проникли внутрь и схватили Оуэна. На шею ему накинули петлю, утащили в ближайший парк и там умертвили. Тело сожгли.

Однако самый чудовищный случай насилия по расовому признаку в Америке произошел примерно за две недели до того в Кирвене, штат Техас. 4 мая случилось нападение на семнадцатилетнюю белую школьницу Юлу Осли: ее стащили с лошади, изнасиловали и убили. Когда тело девушки, почти обезглавленное, обнаружили, начали искать преступника – и несмотря на то, что улики свидетельствовали против других людей, вскоре главным подозреваемым стал афроамериканец Маккинли Карри по прозвищу Снап. Его арестовали, угрожали и избивали, и наконец он выдал шерифу еще двоих афроамериканцев: Джонни Корниша и Моза Джонса. Через два дня после убийства Юлы Осли перед тюрьмой, где содержались трое подозреваемых, собралась толпа. Арестантов вытащили из камер и сожгли заживо в самом центре Кирвена при сотне свидетелей. Один человек из толпы описывал это так: «Когда сгорел один, бросили в огонь второго. Когда и этот сгорел, бросили третьего». Еще более жуткое свидетельство утверждает, что жертвы пытались выползти из огня, но толпа загоняла их обратно: «Время от времени кто-то пытался вылезти – его не пускали».

Страшные смерти Карри, Корниша и Джонса повлекли за собой целый месяц убийств на почве расовой ненависти. С линчевания в центре города минуло несколько дней, когда Шэдрика Грина, друга двух жертв, нашли повешенным на дереве. Среди белого населения ходили слухи, будто негры собираются в целые банды, чтобы отомстить. На самом деле ничто не могло быть опаснее озверевшей толпы белых обывателей. В ближайшие несколько недель от их рук погибли от одиннадцати до двадцати трех чернокожих. А когда насилие прекратилось, Кирвен навсегда утратил репутацию тихого городка, где приятно и спокойно живется. Дело об убийстве Юлы Осли так и не было раскрыто. Многие чернокожие бежали из города, страшась за свое будущее. Многие белые последовали их примеру. Кирвен совсем захирел и чуть не стал городом-призраком.

В 1920-е годы люди были одержимы скоростью. Атлеты-олимпийцы, пловцы, пересекающие Ла-Манш, гонщики на велосипедах и автомобилях – всем и каждому хотелось бежать, лететь, ехать быстрее. Читатели газет жаждали больше рекордов, больше безумных трюков. На суше рекорд скорости целых восемь лет держал английский водитель Линдстон Хорнстед. В июне 1914 года он разогнал свой гоночный Blitzen Benz до 199,5 км/ч на замкнутом треке на автодроме Бруклендс. Семнадцатого мая 1922 года на том же треке появился Кенелм Ли Гиннесс, выходец из знаменитой семьи пивоваров: он вел автомобиль Sunbeam 350HP. Гиннесс любил скорость и вне гоночного трека. Однажды он сказал коллеге-автолюбителю, что перекрестки лучше всего пересекать на огромной скорости, потому что так меньше всего шансов столкнуться с другой машиной. Гиннесс родился в 1887 году и с юных лет, еще будучи студентом Кембриджа, увлекся автогонками. Еще до войны он соревновался за Гран-при. 1922 стал для Гиннесса самым успешным: он первым пришел к финишу в соревнованиях в Британии, Испании и во французском Ле-Мане.

Автомобиль Гиннесса с громовыми раскатами пронесся по Бруклендсу, где не было ни перекрестков, ни других опасностей, достигнув средней скорости более чем 214 км/ч. Гиннесс уверенно побил рекорд Хорнстеда. В последний раз автодром Бруклендс видел такой подвиг. Через месяц Малькольм Кэмпбелл сел в машину Гиннесса и побил его рекорд на 8 км/ч, но гонщики не смогли договориться об отсчете времени, и рекорд Кэмпбелла так официально и не признали. Только в 1924 году он наконец прославится на весь мир как «самый быстрый человек на планете». К тому времени он уже купил машину Гиннесса, перекрасил ее в синий цвет и окрестил «Синей птицей» – в честь пьесы бельгийского писателя, лауреата Нобелевской премии Мориса Метерлинка. Именем «Синяя птица» Кэмпбелл называл все свои автомобили, на которых устанавливал рекорды. Карьера Гиннесса же закончилась трагически. На «Гран-при» в Сан-Себастьяне его машина попала в аварию: Гиннесс был тяжело ранен, его механик погиб. Гиннесс больше никогда не участвовал в гонках, ментальное здоровье его стремительно ухудшалось. Через тринадцать лет его нашли мертвым в собственном доме. Причиной смерти признали суицид.

Горацио Боттомли был одной из ярких фигур десятилетия. Он родился в 1860 году в квартале Бетнал-Грин в Лондоне, рано потерял обоих родителей и отрочество провел в сиротском приюте. Некоторое время Боттомли работал на стряпчего, но вскоре решил, что лучше проявит свои таланы в журналистике, чем в юриспруденции. В 1888 году он сделал вклад в основание газеты, которая позже станет Financial Times. Не все занятия Боттомли, впрочем, оставались в рамках закона. В 1890-х и 1900-х годах он проворачивал сомнительные делишки, которые приносили ему деньги и вскоре сделали богачом. Боттомли заигрывал с законом и иной раз стоял на пороге банкротства, но это не мешало ему заниматься политикой: он был членом парламента от либеральной партии. Кроме того, Боттомли владел журналом John Bull – популистским изданием с большим тиражом, весьма влиятельным во время Первой мировой войны. Когда война окончилась, Боттомли использовал John Bull в качестве платформы для кампании, продвигающей правительственные «облигации победы» – костыль для хромающей послевоенной экономики. Он, впрочем, и здесь был не слишком порядочен: проворачивал очередную аферу, и деньги, вложенные в облигации простыми людьми, сыпались ему в карман. Падение же Боттомли началось, когда он вступил в противоборство со своим прежним компаньоном Рубеном Биглендом. В сентябре 1921 года Бигленд напечатал памфлет, который был направлен против Боттомли и обличал его «последнее и самое крупное надувательство». Не слушая своих адвокатов, которые отговаривали его, Боттомли подал на бывшего партнера в суд, обвиняя того в клевете. Он проиграл дело, и на поверхность всплыли все его махинации с облигациями победы. Запутанные дела Боттомли привлекли внимание полиции, и вскоре он уже сам оказался под судом за мошенничество.

Процесс над Боттомли состоялся 19 мая 1922 года. Несколько странно, что обвинение согласилось удовлетворить просьбу защиты каждый день делать перерыв в пятнадцать минут, чтобы Боттомли мог выпить пинту шампанского: это, мол, было предписание врачей. На самом процессе, впрочем, защита была не столь успешна. И несмотря на то, что Боттомли предупреждал присяжных: «Если вы признаете меня виновным, меч правосудия выпадет из ножен», – именно так они и поступили. Боттомли признали виновным почти единодушно: 23 из 24 голосов. Судья не сомневался в их правоте и потому обратился к Боттомли со всей суровостью: «Вы справедливо признаны виновным в целом ряде случаев бессовестного мошенничества. Преступление ваше лишь отягчает ваша высокая позиция в обществе, и бедность ваших жертв, и то доверие, которое вам оказали. Отягчает его и масштаб мошенничества, и то закоренелое бесстыдство, с каким вы его совершали». Судья приговорил Боттомли к семи годам каторжных работ. После отклонения апелляции Боттомли стал персона нон-грата в палате общин. Членства в парламенте его лишили. Когда в 1927 году Боттомли вышел на свободу, он хотел вернуть себе былое положение, но его поезд уже ушел. По словам биографа Боттомли, он был «сломленный старик», который «ушел в забвение нетвердой походкой» и умер от удара в 1933 году.

23 мая стало важной вехой в истории американского кино. Но если сегодня произошедшее в Канзас-Сити, Миссури считают знаковым событием, то современники большей частью ничего не заметили. Молодой художник-мультипликатор зарегистрировал свою первую студию, которую назвал Laugh-O‑grams Films («Смехограммы»). Денег предприятие сразу не принесло, и гордый директор студии весь 1922 год жил в офисе, потому что не мог позволить себе более приличного жилья. Однако анимационные короткометражки выходили в свет: это были черно-белые мультфильмы – экранизации всем известных сказок. Звали мультипликатора Уолт Дисней.

Дисней хоть и родился в Чикаго, но детство провел в Канзас-Сити, и в родной город вернулся только в 1917 году, когда поступил учиться в Чикагскую академию изящных искусств. После он какое-то время жил во Франции, работал водителем «скорой помощи» в Красном Кресте, а потом вернулся в Канзас-Сити, твердо намеренный рисовать мультфильмы. Он поступил на работу в студию Pesmen-Rubin и там подружился с другим молодым художником по имени Аб Айверкс. Вместе они основали собственную студию, которая, впрочем, не приносила дохода, и Дисней и Айверкс вынуждены были вступить в Kansas City Film Ad Company. Там их обоих пленил потенциал юного искусства киноанимации.

В 1921 году Дисней принес в кинотеатр «Ньюман» в Канзас-Сити образец своей анимационной короткометражки. Директору «Ньюмана» работа понравилась, и он заказал молодому мультипликатору серию рисованных короткометражек, которые выйдут под названием «Смехограммы Ньюмана». В следующем году Дисней пустил в ход то немногое, что осталось от активов его собственной студии, чтобы создать свои Laugh-O‑grams Films. Еще 15 000 долларов он получил от инвесторов. К нему присоединились Айверкс и другие коллеги, такие как Хью Харман и Фриз Фрилинг: их карьерный путь войдет в историю. Сейчас же они вместе с Диснеем создали двенадцать короткометражных мультфильмов по известным сказкам: кроме «Красной шапочки», до нас дошли «Кот в сапогах», «Золушка» и «Бременские музыканты». К сожалению, контракт, который подписали Дисней и директор «Ньюмана», обогащал скорее кинотеатр, чем маленькую студию. К лету 1923 года Laugh-O‑grams Films находилась в глубоком финансовом кризисе. И вот, прижимая к груди копию последней работы («Алиса в стране чудес» – смесь анимации и художественного фильма), Дисней отправился попытать счастья в Голливуде.

Через много лет Дисней будет рассказывать, что своим появлением Микки Маус обязан одному мышонку, который наведывался к ним в студию. Дисней поймал мышь, посадил в клетку и разместил на своем рабочем столе; со временем он очень привязался к зверьку. «Я научил его бегать по кругу, который рисовал на бумаге: требовалось только постучать ему карандашом по носу. Когда я уезжал из Канзас-Сити, мне ужасно не хотелось его бросать. Так что я осторожно отнес его на задний двор, проверил, приличное ли это место… И мой любимец пустился наутек». Через пять лет память о ручном мышонке вдохновит Диснея на создание самого культового персонажа в истории мультипликации. Неизвестно, правду ли говорил Дисней: история о мышонке звучит, скорее, как выдумка. Но не приходится сомневаться, что смехограммы были очень важны для его карьеры. Без них, скорее всего, не получилось бы никакой студии «Уолт Дисней» – и современная американская медиаиндустрия имела бы совсем другой облик.

В 1918 году двадцативосьмилетняя Фанни Каплан совершила покушение на В. И. Ленина. Она была уверена, что Ленин предал революцию, превращая Россию в однопартийное государство. Лидер большевиков выступал с речью на заводе Михельсона в Москве. Когда он вышел из здания и уже приближался к машине, Каплан подошла к нему и выстрелила три раза. Одна пуля прошла мимо, две другие попали Ленину в плечо и шею и застряли там. В 1922 году они все еще не были извлечены. Немецкий врач по фамилии Буркхардт утверждал, что чудовищные головные боли, которые испытывал Ленин, были вызваны отравлением свинцом от этих пуль. В апреле его пригласили провести операцию, чтобы извлечь одну пулю. Операция прошла удачно. Ленин перенес ее спокойно и стоически. Однако здоровье его продолжало тревожить партию. 26 мая с ним случился инсульт: правую сторону тела парализовало, какое-то время он не мог говорить. В этом ужасном состоянии он думал о самоубийстве. В какой-то момент жена Ленина Надежда Крупская хотела дать ему цианид, но не смогла решиться. Вместо этого Ленин и Крупская обратились к Сталину, человеку, «лишенному сентиментальности», и попросили дать Ленину яд. Сталин отказался. На тот момент Ленин был нужен ему живым.

Долгая болезнь Ленина ставила неизбежный вопрос: кто станет его преемником? Сам вождь считал, что лучше всего после его смерти организовать коллективное правительство. Но на практике становилось ясно, что существовали два кандидата: Троцкий и Сталин. Последний уже имел высокое положение в парии: 3 апреля его назначили генеральным секретарем ЦК РКП(б). Теперь он старался изолировать Ленина, который часто уже не мог встать с коляски, от других большевистских лидеров. Тем временем Сталин продвигал кандидатуры своих сторонников на высокие партийные посты. Вскоре тысячи чиновников по всей стране оказались обязаны Сталину своей карьерой.

Летом 1922 года Россию фактически возглавляли трое, и объединяла их только оппозиция к Троцкому. Лев Каменев хоть и приходился Троцкому зятем, все же имел собственные лидерские амбиции. Он считал, что самый верный шанс возглавить страну – это противостоять человеку, который представлялся ему самым главным соперником. Григорий Зиновьев давно презирал Троцкого. Историк Орландо Файджес пишет: «Чтобы обеспечить падение своего врага, он готов был заключить союз хоть с самим дьяволом». Дальнейшие события показывают, что Файджес недалек от истины: Каменев и Зиновьев все равно что заключили сделку с дьяволом, когда образовали триумвират с Иосифом Сталиным. Они думали, что используют его, – а на самом деле это он использовал их. Через четырнадцать лет они поплатятся жизнью за свою ошибку. В 1930-х годах они станут главными жертвами Московских процессов.

В сентябре Ленин вернулся на пост – и очень быстро понял, что Сталин с двумя временными союзниками намерены вывести его из игры. Еще не полностью оправившись от удара, Ленин часто уходил рано с заседаний политбюро. Позже оказывалось, что в его отсутствие принимались важные решения. В октябре подозрения Ленина только подтвердились, когда Сталин предложил исключить Троцкого из политбюро. В середине декабря Ленин перенес еще один инсульт. Сталин опять устроил вождю настоящую изоляцию: посетителей не допускали, всю почту просматривали. Политбюро выпустило приказ: «Ни друзья, ни домашние не должны сообщать Владимиру Ильичу ничего из политической жизни, чтобы этим не давать материала для размышлений и волнений». Несмотря на последствия инсульта, Ленин прекрасно понял, что происходит. «Я еще не умер, – говорил он сестре, – а они по указке Сталина меня уже похоронили».

К концу года, страдая от все более прогрессирующей болезни, Ленин начал понимать, что не допустит Сталина в качестве своего преемника. Он диктовал секретарю документы, надеясь предупредить коллег-большевиков об опасностях, которые предвидел. В «Письме к съезду» он указывал, что Сталин «слишком груб», и этот недостаток является «нетерпимым в должности генсека». Ленин просил товарищей «обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который <…> более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.» «Письмо к съезду» предполагалось держать в тайне от Сталина, но, к сожалению, Ленина окружали шпионы. Оба его секретаря докладывали Сталину, среди них была и Надежда Аллилуева. Попытки Ленина сдержать Сталина были обречены. Третий инсульт в марте следующего года лишил вождя речи. В январе 1924 года он скончался. К этому времени Сталин был уже облечен властью – той безусловной, смертоносной властью, которая прекратится только с его смертью через три десятилетия.

22 мая в школу «Баухаус» в Веймаре собрались на фестиваль представители авангарда. Они приехали на шуточные похороны. Писатели и художники были дадаисты, а в последний путь они провожали собственное движение. Один из ведущих представителей дадаизма, румынский поэт Тристан Тцара, провозгласил: «Дада не имеет смысла, как и все прочее в жизни». И прочие товарищи-дадаисты были намерены закончить его бессмысленное существование.

Дадаизм, как и очень многое в культуре 1920-х годов, берет начало в Первой мировой войне. Впервые он зародился в 1916 году в кабаре «Вольтер», ночном клубе в Цюрихе, где собирались авангардисты. Дадаизм появился как отрицание цивилизации, которая, как считали первые последователи течения, привела человечество лишь к резне на фронтах Первой мировой войны. Название «дада», как часто потом повторяли, выбрал немецкий поэт Рихард Хюльзенбек: он открыл словарь на случайной странице и увидел французское разговорное словечко, обозначающее детскую деревянную лошадку. Дадаизм дерзко определял себя антиискусством. Его ведущие представители, такие как Тцара, скульптор Жан Арп и писатель Хуго Балль, отвергали логику и здравый рассудок, прославляя иррациональность и бессмыслицу. Из Цюриха дадаизм распространился по всей Европе. Кружки формировались в Берлине, в Кельне, в Нидерландах и в Румынии. За океаном, в Нью-Йорке, дадаизм представляли такие художники, как Ман Рэй и загадочный Марсель Дюшан, беглец из Европы и пионер концептуализма.

Во Франции смутно очерченное движение привлекло поэта и мимолетного кубиста Франсиса Пикабиа. Вслед за ним потянулись молодые писатели, которым война пощадила жизни, но не души: Андре Бретон, Луи Арагон и Филипп Супо. Несколько лет дадаизм оставался последним писком авангарда, но к 1922 году течение начало отмирать. Критик, писавший прежде всего о парижском дадаизме, заметил, что он «захлебнулся в собственном отрицании». В длительной предсмертной агонии дадаизм, однако, дал жизнь другому течению, которому суждено было намного глубже повлиять на искусство целого столетия, – сюрреализму.

За несколько месяцев до веймарских похорон Бретон, будущий «отец сюрреализма», объявил войну и дадаизму, которому был так предан, и Тцаре, когда-то своему единомышленнику. Кампанию он вел, организовав нечто под названием «Конгресс по определению директив и по защите духа современности». На встрече в «Клозери де Лила», парижском баре-ресторане, где любили собираться интеллектуалы, кипели страсти. Брентон уже объявил Тцару «выскочкой-пустозвоном», и между ними двумя и их сторонниками чуть не дошло до драки. Армии заняли позиции: парижские дадаисты разделились на два враждующих лагеря. До первого манифеста сюрреализма оставалось еще два года, но семена нового движения уже упали в почву, когда Бретон опубликовал заявление «После дада».

В мае на прилавках Чикаго появился новый журнал. Назывался он «Флэппер», и на обложке его красовалось: «Хрычам вход воспрещен». В первом номере редакция изложила свою жизненную философию: «Флэпперы, добро пожаловать! Вы, что храните веру в этот мир и людей в этом мире, не считаете, что мы летим в тартарары, любите жить, радоваться, смеяться, красиво одеваться и славно проводить время, вы, что не боитесь реформы, конформы и хлороформа, – добро пожаловать! <…> Благодаря флэпперам Земля еще вертится и не летит под откос, а жизнь остается сносной. Да будет реять на ветру наше славное знамя!»

Словечко «флэппер» появилось далеко не в двадцатых. В 1890-х годах его использовали пренебрежительно в отношении молодых проституток. Но к 1904 году оно потеряло негативные коннотации и стало означать просто «привлекательная молодая женщина». Оно встречается в таком качестве в романе «Сандфорд в Мертоне: история о жизни в Оксфорде», где один из персонажей замечает: «Вон красавица флэппер». И только после Первой мировой войны «флэпперами» стали называть молодых женщин из конкретного поколения, с конкретными взглядами на жизнь. После войны люди уже не хотели верить в старые истины и подчиняться прежним устоям. Молодые женщины в особенности хотели такой свободы, которую их матери и бабушки даже представить себе не могли. Больше всего прочего они хотели свободно развлекаться. Голливудский фильм 1920 года «Флэппер» представил новую свободную женщину широкой публике. А уж к 1922 году, когда стал выходить упомянутый журнал, она и вовсе стала иконой «ревущих двадцатых».

Неудивительно, что поборники морали поспешили осудить флэпперов. Один американский политик публично критиковал «этих бесстыжих девиц, которые курят сигареты и пьют коктейли». Психолог из Гарварда высказал мнение, что флэпперам свойственны «низкие показатели интеллекта». На самом деле многие видели во флэпперах угрозу. Перед ними были женщины, отказывающиеся вести себя как подобает, – как, по мнению критиков, должна вести себя женщина. Они гуляли где вздумается одни, без присмотра. Они танцевали вызывающе, одевались еще более вызывающе и с удовольствием флиртовали (и не только) с молодыми людьми. По выражению американской ученой Сьюзан Ферентинос: «флэпперы ценили стиль больше содержания, традициям предпочитали новизну, добродетели – удовольствие». Возможно, самый страшный грех флэпперов заключался в том, что они отказывались относиться к мужчинам с той степенью серьезности, с какой те порой относились сами к себе. В журнале «Флэппер» писали: «Таково предназначение нашего журнала – выяснить, возможно ли усовершенствовать так называемый “род человеческий”. Стоит ли во всех крайностях обвинять флэппера – или ответственность все же лежит на мужской половине человечества, чьим капризам женщина будто бы вечно обязана потакать».

С того самого момента, как убили Авраама Линкольна, велись разговоры о том, чтобы создать национальный монумент в его честь. Еще в 1867 году скульптор по имени Кларк Миллз получил задание спроектировать достойный памятник президенту. Он предоставил проект огромной композиции, которую венчала статуя Линкольна в два раза больше натуральной величины. Но деньги на памятник собрать не удалось, и проект забросили. В XX веке инициативу поставить памятник Линкольну некоторые политики встречали скептически, и ни одна из них не была одобрена Конгрессом. Только в 1910 году попытки увенчались успехом: был создан Комитет по созданию мемориала Линкольна с тогдашним президентом Уильямом Тафтом во главе. Выбрали место, пришли к согласию и относительно формы монумента: храмообразное строение в неоклассическом стиле с огромной статуей Линкольна внутри. В феврале 1914 года проект официально был запущен, и в следующем месяце началось строительство. 30 мая 1922 года, более чем восемь лет спустя, монумент наконец торжественно открыли.

На церемонии среди прочих присутствовал и Роберт Тодд Линкольн, старший сын убитого президента, единственный из его детей, кто дожил до взрослого возраста. Роберту Линкольну было уже семьдесят восемь лет, он и сам построил достойную карьеру, будучи юристом, политиком и дипломатом, в том числе послом США в Британии. Явившись на церемонию, Роберт Линкольн изменил двадцатилетней привычке. По удивительному совпадению он так или иначе присутствовал при всех трех покушениях на американских президентов, закончившихся их смертью. Хоть его и не было в театре Форда, когда застрелили его отца, Роберт присутствовал у смертного одра президента. В 1881 году он был на Вашингтонском вокзале, когда застрелили Джеймса Гарфилда. В 1901 году президент Мак-Кинли пригласил Линкольна на Панамериканскую выставку в Буффало, и Линкольн едва переступил порог здания, когда анархист Леон Чолгош выстрелил в президента: тот через неделю скончался. После этого Роберт Линкольн суеверно посчитал, что приносит президентам несчастья, и с тех пор от приглашений отказывался: «Нет, не пойду. Любой президентский прием, который я посещаю, обречен».

Но сегодня Роберт Линкольн все-таки пришел – и слушал, как люди один за другим восхваляют достижения его отца. Поэт Эдвин Маркхэм прочел стихотворение «Линкольн, человек из народа». Единственный выступавший чернокожий, Роберт Русса Мотон, происходил из семьи бывших виргинских рабов. Официально памятник открыл бывший президент Уильям Тафт, который ныне занимал пост председателя Верховного суда США. Он назвал Линкольна «спасителем нации». Потом выступил с речью Уоррен Гардинг – и слова его удивили очень многих. Как и ожидалось, он горячо восхвалял «мудрость, альтруизм, возвышенное терпение» Линкольна, а также «величие его интеллекта». Однако он также заявил – словно бы в небрежной ремарке, – что Линкольн «мог бы смириться с существующим рабством, если бы смог приостановить его развитие».

Кого точно не удивили такие слова – так это Мотона и других присутствующих афроамериканцев, которых пригласили на открытие памятника президенту, освободившему рабов. Дело в том, что их поместили в отдельное пространство, огороженное веревками. Один морпех, охранявший сегрегированную территорию, будто бы даже сказал кому-то указывая: «Здесь негры».

Люди начинали все шире использовать самолеты. 31 мая 1922 года на скачках дерби в Эпсоме пилот Королевских военно-воздушных сил по имени Сирил Тернер пролетел над толпой и вывел в небе надпись Daily Mail, чтобы люди покупали газету. Иные воздушные эксперименты, впрочем, оказывались чересчур амбициозными. Неделей раньше майор Уилфред Блейк отправился в кругосветный полет, который спонсировало национальное печатное издание. (В апреле другой кандидат на кругосветное путешествие не справился с тренировочном полетом и потерпел крушение. Полет планировалось производить на самолете-амфибии Vickers Viking, вести его должен был сэр Росс Смит. Катастрофа произошла у Уэйбриджа, пилот погиб.) С Блейком же в путешествие отправились опытный авиатор Норман Макмиллан и кинорежиссер Джеффри Малинс, который должен был снимать фильм об их приключении. Перелет стартовал 24 мая на аэродроме Кройдон: в воздух поднялся de Havilland DH. Блейк планировал использовать несколько самолетов и совершить путешествие в четыре этапа.

Первая часть полета началась неважно. По словам наблюдателя, самолет выглядел «слишком маленьким и хрупким для такого масштабного путешествия». Стоило ему долететь до юга Франции, как Макмиллану пришлось совершить вынужденную посадку неподалеку от Марселя. Во время этой посадки были повреждены шасси и пропеллер. Экипаж застрял на земле на несколько недель. Вконец раздраженный Блейк приказал выслать из Англии другой самолет. Когда они снова поднялись в воздух, был уже разгар июня. Новые проблемы начались в Италии. По словам Макмиллана, когда они садились в Бриндизи для запланированной остановки, «в конце посадочной полосы попали в глубокую яму, совершенно незаметную в высокой траве». Пока шел ремонт, пилот повредил ногу в автомобильной аварии – и весь последующий этап полета провел в домашних туфлях.

В Афинах экипаж остановился на отдых, и Макмиллан смог наконец сменить обувь. Оттуда отважные воздухоплаватели отправились в Палестину, пролетев над Критом и Египтом. Пересекая Сирийскую пустыню, они слегка развлеклись, уворачиваясь от туземцев, которые принялись стрелять по самолету. 17 июля путешественники были уже в Карачи, и вскоре бороздили небеса, кружась над Индийским субконтинентом. Вот там все действительно пошло прахом. Сам Блейк вышел из боя: его свалил аппендицит. Сменив старый самолет на новый, Макмиллан и Малинс пытались продолжать путешествие, но шел сезон муссонов – не лучшая погода для хрупкого биплана. 22 августа у новенького самолета отказал мотор, и он камнем упал в Бенгальский залив. Три дня путешественники дрейфовали, пока их не сняли с фюзеляжа, уже собиравшегося опрокинуться. «Выглядели они плохо, – вспоминал один из спасателей. – Изможденные, языки опухли, все черные от солнца, ноги так раздулись от соленой воды, что ходить почти не могли. И у обоих лихорадка». Продолжать перелет они не решились. «Попытка была изначально обречена на провал», – насмешливо отзывался журнал «Аэроплан» об этом отважном предприятии.

Сборник поэзии дает скромный старт одной из самых успешных писательниц XX века. – Гольфист-американец впервые в истории побеждает на Британском Открытом турнире. – В Ирландии после унизительного мирного договора с Великобританией республиканцы оккупировали Здание четырех судов. Попытки освободить здание ознаменовали начало гражданской войны. – В Соединенных Штатах треволнения среди рабочих. На железных дорогах и в шахтах — повсеместные стачки, некоторые кончаются кровопролитием. – В Германии Веймарский режим, с трудом поддерживающий собственную стабильность, пошатнулся после убийства министра иностранных дел.

В июне 1922 года издательство J. Saville & Co. Ltd выпустило небольшую книгу детской поэзии «Детские шепотки». Книгу встретили довольно доброжелательно, но никто не смог бы догадаться, что так начиналась, пожалуй, самая успешная карьера в детской литературе. «Детские шепотки» были первой опубликованной книгой Энид Блайтон. В течение следующих сорока шести лет и до самой своей смерти в 1968 году Блайтон выпустит сотни книг: «Великолепную пятерку», про Нодди и про «Тайную семерку». Общий тираж превысит шестьсот миллионов экземпляров, их переведут почти на сотню языков. Читатели, впрочем, отмечали спорные моменты в ее произведениях – как при жизни писательницы, так (все чаще и чаще) после ее смерти. Блайтон обвиняют в расизме, ксенофобии, сексизме и во многих других грехах. Однако она по-прежнему привлекает множество юных читателей.

1922 год удался в детской литературе. В Британии вышла первая из целой серии книг, написанных учительницей Ричмал Кромптон из Ланкашира. «Именно Уильям» рассказывает о приключениях Уильяма Брауна, неряшливого, неуправляемого школьника, который всегда хочет как лучше, а получается как всегда. Книга вышла в издательстве George Newnes and Co. За ней последовали еще тридцать семь книг об Уильяме, а после маленький проказник попал и в кино, и на радио, и на телеэкран.

В Америке Марджери Уильямс пишет еще одно классическое произведение – книгу «Плюшевый кролик» об игрушечном кролике, мечтающем стать настоящим. В том же 1922 году впервые вручили медаль Джона Ньюбери, самую престижную награду за заслуги в американской детской литературе. Названа она в честь лондонского издателя Джона Ньюбери, жившего в XVIII веке, – он один из первых сосредоточился на выпуске именно детских книг. Медаль получила «История человечества», безупречно написанная популярная книга для юных читателей голландско-американского писателя Хендрика Виллема ван Лоона. «История человечества» издается до сих пор, и последние дополнения включают события 2010-х годов.

на Британском Открытом чемпионате

За шестьдесят два года, что существовал Британский Открытый чемпионат по гольфу, ни один спортсмен, рожденный в Штатах, не одерживал в нем победы. Все изменилось 23 июня 1922 года. Уолтер Чарльз Хаген – первый американец, выигравший престижную награду «Бордовый кувшин» в Королевском гольф-клубе Святого Георгия в Кенте. (Победитель прошлого года Джок Хатчисон жил в США, но родился и вырос в Шотландии.) А вот Хаген был американцем по рождению. Появился он на свет в 1892 году в Рочестере, штат Нью-Йорк, и уже в двадцать один год выиграл американский Открытый чемпионат по гольфу. Впервые он приехал в Англию бороться за первое место в 1920 году. Тогда он совершил ошибку, записавшись как W. C. Hagen. Всякий раз, как демонстрировалось его имя, англичане смеялись: они привыкли ассоциировать буквы WC с туалетом. Хагена это раздражало, и закончил он чемпионат на 53‑м месте, отстав от победителя на 28 свингов. Два года спустя зрители уже не смеялись, а ликовали: Хаген выцарапал победу у своих соперников Джима Барнса и Джорджа Дункана, обойдя их на один свинг. И хотя, как выразилась одна американская газета, «англичанам пришлось проглотить горькую пилюлю размером с мяч для гольфа», зрители поддержали обаятельного и уверенного в себе Хагена.

Еще трижды он выиграет Британский Открытый чемпионат в двадцатых годах, встав рядом с Джеком Демпси и Бейбом Рутом. Хаген зарабатывал неслыханные по тем временам деньги, но они не задерживались у него в карманах. «Никогда не хотел стать миллионером, – сказал он как-то. – Но вот жить как миллионер – это да». Хаген определенно распробовал красивую жизнь. Одевался аккуратно и с иголочки (шелковые рубашки для него поставляли специально из Японии, туфли вручную шили в Лондоне). Путешествовал всегда первым классом и заполнял гараж мощными автомобилями. Несмотря на спортивные достижения, Хаген никогда не перетруждал себя на тренировках. «Восемнадцать лунок в день – для любого достаточно», – сказал он однажды. Хаген был звездой и на поле, и вне него: он участвовал в сотнях товарищеских матчей и нередко позировал перед камерами со знаменитыми друзьями. Статус он не слишком уважал. Возможно, и выдумка история о том, как Хаген нарушил правила королевского этикета, играя с принцем Уэльским (будущим Эдуардом VIII). Когда они приблизились к грину, он будто бы весело подначил оппонента: «Вытаскивай пин, Эдди!» Но достоверно известно, что однажды Хаген заставил ждать президента Уоррена Гардинга, пока брился. И хотя звезда Хагена однажды закатилась, его по-прежнему считали одной из важнейших фигур в гольфе. Бернард Дарвин, заслуженный спортивный репортер The Times, освещающий гольф, лаконично сформулировал секрет его успеха: «Хаген тем отличается от остальных гольфистов, что он выигрывает, а они – нет».

6 декабря 1921 года был подписан Англо-ирландский договор, положивший конец Ирландской войне за независимость. В Лондоне премьер-министр Ллойд Джордж поставил ирландскую сторону в лице Майкла Коллинза, Артура Гриффита и других в непростое положение. Ллойд настаивал, чтобы договор был подписан немедленно. Он не давал ирландцам достаточно времени, чтобы те передали содержание договора в Дублин. А чтобы ирландцы как следует сосредоточились на документе, Ллойд непрозрачно намекнул на продолжение войны. В таких условиях Коллинз, Гриффит и их коллеги не видели других вариантов, кроме как согласиться. Коллинз, один из представителей ирландской стороны, посчитал, что договор, под которым он поставил свою подпись, – это лучшее, чего они могли бы ожидать в такое время. «Первый шаг» – так он выразился: Ирландия получила «свободу добиться свободы».

Но практически мгновенно договор отвергла значительная часть республиканского движения. Многие националисты нашли его содержание неприемлемым. Раскололись на враждующие лагеря все националистические группировки: от Дойл Эрен – ирландского парламента, до ИРА – Ирландской республиканской армии. Разумеется, для всех, кто мечтал о свободной, целостной, объединенной Ирландии, тяжелым ударом стал пункт договора, предусматривающий, что шесть графств в Северной Ирландии останутся под властью Соединенного королевства. А Ирландское Свободное государство, которое устанавливал договор, оставалось британским доминионом с Георгом V во главе! Это было неприемлемо для большинства республиканцев. Для них это значило, что империалистическая Британия так никогда и не выпустит Ирландию из своих сетей. Политические лидеры борьбы за независимость и сами были разобщены. Имон де Валера, тот самый человек, который, будучи президентом новорожденной республики, дал ирландским делегатам право вести переговоры и принимать решения, теперь их решение не поддерживал. «Я не стану отступником перед своей родиной, – сказал он 6 января. – И я отказываюсь потворствовать созданию в Ирландии еще одного английского правительства».

Текущий 1922 год лишь посеял новые семена раздора – очередной гражданской войны. Хотя 7 января ирландский парламент с небольшим перевесом проголосовал за мирный договор (64 к 57 голосов), слишком многие националисты были не готовы принять такой результат. Через два дня де Валера сложил с себя президентские полномочия, и его сменил Артур Гриффит. Через неделю в Ирландии официально завершилось британское правление, и войска начали покидать страну. Ирландия оказалась во взрывной ситуации: одни поддерживали мирный договор, другие резко возражали. Пока Дойл Эрен и британский парламент решали легальные вопросы, связанные с основанием Свободного государства, было сформировано временное правительство – и членам его нельзя было позавидовать. Существует такой комментарий их положения: «они стоят на руинах старого правления, на которых еще не заложили фундамент нового, а за дверью толпятся дикари и орут в замочную скважину».

Выступая в городе Килларни, де Валера сказал, что если согласиться с мирным договором, солдаты ИРА пойдут по крови – «крови ирландцев, крови поборников ирландского правительства, возможно, крови членов самого правительства – и захлебнутся в ней, но добудут Ирландии свободу». Де Валера заявил, что такими словами предупреждает о возможности новой гражданской войны, но многие услышали в его словах не предупреждение, а подстрекательство. Майкл Коллинз считал, что речь бывшего президента и ей подобные произносятся «на языке безумия». Однако выступления и насилие было уже не остановить. ИРА, настроенная против договора, собирала оружие и взрывчатые вещества. В первые недели апреля она совершила рейды более чем на три сотни почтовых отделений в поисках денежных средств.

В июне состоялись выборы в Дойл Эрен. Из 128 мест 92 заняли кандидаты, поддерживающие договор, но это никак не разрешило кризис: выборы стали прологом к кровопролитной гражданской войне. Начиная с апреля, большая группа людей из ИРА под предводительством Рори О’Коннора оккупировала Здание четырех судов в Дублине, изящный образчик георгианской архитектуры, средоточие законодательства Ирландии. По словам одного из соратников О’Коннора, Эрни О’Мелли, они «наглухо заложили окна толстыми юридическими томами, тяжелыми гроссбухами и жестяными ящиками с землей». Публичный архив они превратили в военный завод, где производились мины и гранаты. Провокации, однако, не повлекли за собой соразмерной расплаты, на которую рассчитывала радикальная группировка, и Майкл Коллинз и другие его единомышленники безуспешно пытались убедить людей О’Коннора покинуть здание. Терпение правительства лопнуло после убийства сэра Генри Уилсона и похищения генерала Свободного государства О’Коннела по прозвищу Рыжий. Кроме внутренних проблем, Ирландия страдала от давления британского правительства и Ллойда Джорджа в частности: тот считал, что у Британии «есть право рассчитывать, что надлежащие действия против оккупантов Здания четырех судов будут предприняты незамедлительно». В ранние утренние часы 28 июня силы временного правительства открыли по Зданию четырех судов артиллерийский огонь. Оккупантам вновь предоставили условия капитуляции, но О’Коннор был непреклонен. «Я и мои ребята… все готовы умереть за республику, – так он писал в постановлении, которое тайком пронесли из здания на исходе первого дня. – Неужто наши бывшие товарищи, которым заморочили голову, поднимут оружие на тех, кто в одиночку стоит за Ирландию?» Ответ на его вопрос был: «Да». И хоть Коллинз никак не хотел воевать против людей, которых считал друзьями, он полагал, что у него нет выбора.

Утром 30 июня заключили временное перемирие: нужно было эвакуировать раненых. Но днем пальбу возобновили, и большой взрыв прогремел в публичном архиве. Погибли государственные документы, некоторые возрастом в восемь столетий, а над Дублином поднялось большое грибообразное облако дыма. К четырем часам дня противники мирного договора сдались. Рори О’Коннора и большинство его сторонников арестовали.

В последующие несколько недель бои на улицах Дублина не утихали. В центре сражений находилась улица О’Коннела, где располагался небольшой отряд членов ИРА, не принимавших договор, под началом Оскара Трейнора. Они заняли несколько зданий, в том числе гостиницы, и создали из них настоящую крепость, прорубив ходы в стенах. 5 июля, когда большая часть крепости запылала, Трейнор и большинство его сторонников спаслись бегством, смешавшись с толпой. Остался Кахал Бру, который при прошлом правительстве занимал пост министра обороны и в свое время объявил себя непримиримым противником договора. Он с небольшим арьергардом занимал отель «Хаммам». Ближе к вечеру Бру приказал своим людям сдаваться, но сам отказался наотрез. Через некоторое время он вышел из отеля и приблизился к войскам Свободного государства с револьвером в руке. Какой-то солдат выстрелил Бру в ногу и задел важную артерию. Бывший министр обороны умер два дня спустя. Серьезных боев на улицах Дублина больше не было. Но за пределами столицы бушевала война.

и «Судебный запрет Догерти»

Промышленность Соединенных Штатов раздирали жесткие разногласия. В 1922 году произошло самое жестокое столкновение в маленьком шахтерском городе Херрине в штате Иллинойс. Здесь во время забастовки и зверств толпы погибли двадцать три человека. Национальная забастовка угольщиков началась в апреле, и к июню результаты дали о себе знать. В Херрине владелец «Угольной компании Южного Иллинойса» как будто договорился с забастовщиками, но потом, надеясь еще поставить уголь на рынок, нанял в Чикаго штрейкбрехеров. Бастующие рабочие, в большинстве состоявшие в Национальном союзе шахтеров, были вне себя. В Херрине становилось жарко. Управляющий шахтой С. К. Макдауэлл словно нарочно провоцировал волнения: «Мы приехали разрабатывать шахту, и плевать нам на ваш профсоюз. Если придется, кровь прольем, но шахта будет работать». То, что насилие неизбежно, становилось все яснее. 21 июня произошло столкновение: стреляли с обеих сторон, и с обеих сторон погибли люди. Бастующие, а некоторые даже прибыли из других уголков штата, взяли шахту в кольцо и требовали от штрейкбрехеров прекратить работу. Видя численное преимущество противника, те согласились при условии, что им позволят беспрепятственно покинуть шахту. Протестующие приняли такие условия, и тогда около шестидесяти человек вышли из шахты с поднятыми руками.

Их, вместе с управляющим Макдауэллом, согнали в одну группу и повели обратно в Херринг. Этот путь был длиной восемь километров. По дороге численность бастующих только росла, и чем больше их становилось, тем тяжелее было ими управлять. Штрейкбрехерам угрожали: «Перестрелять надо вашего брата, вот тогда страна свободно вздохнет!» И били прикладами винтовок. Особенно доставалось Макдауэллу. Вскоре его голова была залита кровью от нескольких ран. Несмотря на пожилой возраст и немощь, управляющего не щадили. «Повесить надо старого сукина сына!» – крикнул один шахтер из профсоюза. Несколько раз Макдауэлл падал, и всякий раз его грубо ставили на ноги. Наконец его увели с дороги, послышались выстрелы. Тело управляющего с двумя пулями в груди после обнаружил у себя на поле местный фермер. Невеселое шествие между тем продолжалось, и вблизи от Херрина шахтеры и их союзники утратили остатки дисциплины. Они уже убили некоторых штрейкбрехеров, а выживших загнали на другое поле. Там их выстроили вдоль изгороди из колючей проволоки и приказали спасаться бегством. «Вот и поглядим, добежите ли до Чикаго, грязная вы алкашня!» – так, передают свидетели, прокомментировал один шахтер. Штрейкбрехеры прорвались сквозь ограду и кинулись к ближайшему лесу, а бастующие открыли огонь. Один из охранников, Эдвард Роуз, решил, что лучше всего притвориться мертвым. Он услышал, как какой-то шахтер кричит: «Клянусь Богом, кое-какие молодчики еще не испустили дух! Трудненько же их завалить!» Роузу выстрелили в спину, однако рана оказалась не смертельная – он выжил. Другим не так повезло.

Шестерых штрейкбрехеров поймали и отвели в Херрин. Вокруг них собралась толпа: мужчины, женщины, дети – все били их. Так злополучных рабочих из Чикаго согнали на местное кладбище и связали друг с другом. Раздался ружейный залп, и связанные рухнули на землю. Стрельба продолжалась. Когда увидели, что три жертвы еще живы, им перерезали горло ножом. Мертвые тела осыпали проклятиями. Один человек на кладбище даже мочился на них – и никто его не останавливал. Когда в городке худо-бедно навели порядок, раненых отправили в больницу, а мертвых отнесли на местный склад. Там тела раздели, отмыли и выставили на потеху публики на несколько часов. Мимо проходили шахтеры со своими семьями, некоторые плевали на мертвецов, слегка прикрытых тонкими простынями. Одна женщина, тащившая за собой детей, будто бы сказала им: «Вот они, грязные бездельники, что пытались отнять у нас хлеб!»

Шокирующие события в Херрине стали кульминацией одного из самых жестоких конфликтов между рабочими и нанимателями в США в 1922 году. А тогда подобные конфронтации были обычным делом. В следующем месяце бастовали работники железных дорог из нескольких профсоюзов. Первого июля около 400 000 человек и буквально, и фигурально бросили инструменты на землю и покинули рабочие места. Так же, как и владельцы шахт, железнодорожные компании в ответ наняли штрейкбрехеров и приставили к ним вооруженную охрану. И снова за этим неизбежно последовало насилие. Но на сей раз пострадали в основном забастовщики. Случаи, когда охранники открывали по рабочим огонь, происходили повсеместно: от Порт-Морриса в Нью-Джерси до Нидлза в Калифорнии. В городе Уилмингтоне в Северной Каролине «специально нанятый охранник» так обиделся на инженера Х. Дж. Саутвелла за то, что тот назвал его подлецом, что застрелил его на месте. По жестокой иронии, Саутвелл сам не участвовал в забастовке. В городе Буффало в штате Нью-Йорк железнодорожные полицейские случайно застрелили женщину с двумя детьми.

На чью сторону встанет правительство, сомневаться не приходилось. Гарри М. Догерти, генеральный прокурор администрации Уоррена Гардинга, страстно воевал с профсоюзами и за каждой забастовкой видел умысел злых сил. «Здесь заговор, достойный Ленина!» – заявил Догерти, параноидально убежденный в том, что большевики хотят подорвать американскую промышленность. Он был более чем готов помочь правительству разрешить ситуацию на железных дорогах. Среди тех, кто боролся с забастовками и защищал железные дороги, все чаще мелькали федеральные маршалы. 1 сентября вышел повсеместный судебный запрет на забастовки, пикеты и вообще любую деятельность профсоюзов. Как сказал один историк, перед нами «одна из самых одиозных директив в американской истории, которая нарушает абсолютно все конституционные положения о свободе слова и свободе собраний». Да, запрет был неконституционен, однако именно он завершил железнодорожную забастовку 1922 года. В историю он вошел как «Судебный запрет Догерти». Но, как мы знаем, политическая карьера самого Догерти закончилась бесславно. Член «банды из Огайо», участник Типот-доумского скандала (см. главу «Апрель»), Догерти вынужден был оставить свой пост, когда президента Гардинга сменил Калвин Кулидж.

в Лондоне и Берлине

Весь XX век заголовки газет по всему миру пестрели сообщениями о политических убийствах, и 1922 год не был исключением. 22 июня в Лондоне сэр Генри Уилсон возвращался с открытия военного мемориала на вокзале Ливерпуль-стрит. На Итон-плейс в районе Белгравии, у самого его дома, в сэра Генри выстрелили. По некоторым сведениям, возможно, фантастическим, после первого выстрела сэр Генри выхватил церемониальный меч, который взял на открытие мемориала, и кинулся на нападавших с криками: «Трусливые свиньи!» Те выстрелили в сэра Генри еще несколько раз и сбежали после того, как он упал замертво. Сэр Генри Уилсон был ирландец, бывший начальник Имперского Генерального штаба, командующий британской армии. Соотечественники ненавидели его за ту роль, которую он сыграл в Ирландской войне за независимость. Оба стрелка состояли в Ирландской республиканской армии, звали их Реджинальд Данн и Джозеф О’Салливан. Убив Уилсона, оба бросились бежать с места преступления, но О’Салливан, на Первой мировой войне потерявший ногу, не мог двигаться быстро, и его арестовали. Данн бросился ему на помощь, ранил двух полисменов и еще одного прохожего, но и его тоже схватили. Через два месяца обоих террористов повесили в Уандсвортской тюрьме.

Самое, возможно, значительное политическое убийство 1922 года произошло также в июне. Вальтер Ратенау, министр иностранных дел Германии, был примечательным человеком, и на каждого, кто знал его лично или по слухам, он производил впечатление. Стефан Цвейг писал о Ратенау: «Он всегда был начеку. Разум его был чрезвычайно точным и быстрым механизмом, какого я ни у кого более не видел. Он владел французским, английским и итальянским так же хорошо, как родным немецким. И память никогда не подводила его…»

Вальтер Ратенау родился 29 сентября 1867 года в Берлине. Его отец Эмиль был хитроумным и дальновидным бизнесменом: он купил европейские патенты на электрическую лампу накаливания, которую совсем недавно изобрел Томас Эдисон. Ратенау-старший основал фабрику, которая в будущем станет AEG (Allgemeine Elektricitäts Gesellschaft – Всеобщей электрической компанией), самым крупным немецким предприятием в сфере электроэнергии XX века. Ратенау стал чрезвычайно богатым человеком. Его сын Вальтер изучал в университете естественные науки, получил степень доктора физики и в конце концов пошел по стопам отца. В 1899 году он вступил в совет директоров AEG и через шестнадцать лет занял кресло председателя. Однако в промышленности Вальтер не добился особенного успеха. Он был человек высокой культуры, мечтатель, писал книги по социальной теории и экономике. Для миллионера его взгляды на капитализм были удивительны: он считал, что система, основанная лишь на погоне за прибылью, едва ли приведет человечество к процветанию. В 1918 году он стал одним из основателей Немецкой демократической партии: это была левоцентристская группировка, одна из многих в том плавильном котле, который представляла собой политика в годы Веймарской республики. В последние годы взгляды Вальтера Ратенау лишь еще больше полевели.

В 1921 году рейхсканцлер Германии Йозеф Вирт убедил Ратенау вступить в правительство в качестве министра реконструкции. Это была трудная должность: страна никак не могла оправиться от катастрофического поражения в войне и страдала от тяжелых условий Версальского мирного договора. Ратенау хорошо справлялся со своими обязанностями, однако не задержался на посту долго. В следующем году министр иностранных дел Фридрих Розен, заслуженный дипломат и эксперт в персидской поэзии, подал в отставку, устав нести тяжелую ношу. Вирту несколько месяцев приходилось самому исполнять функции министра иностранных дел, и Ратенау был самым очевидным кандидатом на замену. Поколебавшись, он согласился. Его мать страстно противилась этому назначению, считая, что сейчас для этого слишком опасное время. О том, что сын дал согласие, она узнала только из газет. «Вальтер, как ты мог так со мной поступить!» – горестно вопрошала она, встретившись с ним за обедом. «Я не мог иначе, мама, – отвечал Ратенау. – Больше было некому».

Тревоги фрау Ратенау вскоре оправдались. В мае Йозефу Вирту передали, что против новоиспеченного министра иностранных дел готовится заговор. Вирт пригласил Ратенау к себе в кабинет, чтобы предупредить его и настоять на повышенной охране. Услышав такие вести, Ратенау утратил дар речи и долго стоял неподвижно. Вирт после вспоминал, что он «будто уставился в невидимую даль». Наконец Ратенау сделал шаг к Вирту и, положив обе руки ему на плечи, сказал: «Дорогой друг, это вздор. Зачем кому-либо вредить мне!» Но в глубине души Ратенау, скорее всего, знал, что ошибается. Навредить ему желали уйма людей. Он был еврей, миллионер и один из самых приметных членов правительства, которое многие немцы ненавидели и считали нелегитимным. Конечно, Ратенау грозила опасность – прежде всего от правых террористов-антисемитов.

Информаторы Вирта не ошиблись. Заговор против Ратенау действительно существовал, и его будущие убийцы были настроены куда более серьезно, чем всякие бахвалы в барах и клубах, которых в то время было предостаточно. В центре заговора стояли двое мужчин, ни одному из которых еще не исполнилось тридцати, однако они уже давно участвовали в выступлениях фрайкоров, полувоенных группировок, которые осложняли жизнь Веймарской республике со дня ее основания. Звали этих двоих Эрвин Керн и Германн Фишер. Оба участвовали в войне и оба не готовы были принимать последствия поражения. Керн служил во флоте в звании лейтенанта, Фишер к концу войны дослужился до ротного командира. В 1920 году он принимал участие в так называемом Капповском путче, неудачном мятеже правых сил в Берлине. Ныне, объединившись и собрав вокруг себя разношерстных союзников, они планировали убить того, кого Керн считал «самым великим из его окружения» – Ратенау.

Утром 24 июля 1922 года заговорщики начали действовать. Было около десяти часов, когда они сели в шестиместную машину в переулке у Королевской аллеи в берлинском районе Грюневальд. Они ждали, когда Ратенау медленно проедет мимо в своей машине с открытым верхом: он всегда следовал одним и тем же маршрутом от своего дома до центра города. Завидев машину, заговорщики дождались, пока она минует переулок, и поехали следом. Слегка набрав скорость, машина террористов обогнала Ратенау. Что произошло дальше, видел кирпичник по имени Кришбин. Керн «подался вперед, вытащил длинный пистолет, прижал приклад подмышкой и выстрелил». В машину Ратенау полетела граната, и не успел шофер остановиться, как она взорвалась. Удивительно, но машина практически не пострадала. Медсестра по имени Хелен Кайзер, случайно проходившая мимо, кинулась к машине, чуть взрыв улегся, чтобы помочь умирающему человеку. Как следует из ее показаний, у Ратенау «было сильное кровотечение», но он был еще жив и в сознании.

Шофер подогнал машину к ближайшему полицейскому участку, который находился меньше чем в тридцати метрах от места преступления. После он вернулся к дому Ратенау, куда уже перенесли раненого. Вызвали врача, но к его приходу Ратенау скончался. Его поразили пять пуль.

А между тем убийцы далеко не ушли. Не проехав и несколько сотен метров, их машина сломалась. Они перебросили оружие через ограду чужого сада, сняли приметные кожаные пальто и принялись осматривать мотор. Полицейские, преследуя убийц, пронеслись мимо, решив, что встретили простых молодых людей, которые пытаются починить машину. Потом Керн и его сообщники бросили автомобиль и отправились в центр города, где уже гремели вести об убийстве Ратенау. Произошедшее произвело на людей удивительное впечатление. Смерть Ратенау восприняли не просто как личную трагедию, но и как угрозу Веймарскому режиму как таковому. Сотни тысяч рабочих бросили инструменты и вышли на улицы в поддержку республики и осуждение убийц. «Все как один они шли под траурными знаменами, – рассказывал свидетель. – Красные флаги социалистов плескались рядом с черно-красно-золотыми вымпелами республики, и бесконечной стройной чередой они шли по главным городским улицам – торжественно, точно предвещая что-то великое и зловещее, – а по обе стороны их обступала безбрежная толпа. Так текла процессия – волна за волной, под послеполуденным солнцем и до самого июньского заката». В центре Берлина, на Александерплац, преступники влились в толпу и услышали, как люди горячо проклинают их преступление.

Разумеется, нельзя было оставаться в Берлине. Прежде всего террористы бежали в балтийский порт Варнемюнде, откуда надеялись отправиться морем в Швецию. Но это оказалось невозможно. Оставалось одно – распрощавшись с надеждой на технологичные средства передвижения, сесть на велосипеды и скрыться в лесах северной Германии. Личности убийц установили очень быстро. Один из незначительных заговорщиков решил, что деньги важнее идеи, и пошел в полицию. Теперь Керна и Фишера разыскивала вся Германия. За их головы назначили награду в миллион марок. Спасаясь от погони, террористы укрылись в заброшенном замке Заалек близ Наумбурга. Может быть, они и рассчитывали скрываться вечно, но их фотографии теперь смотрели со всех газет и с каждого объявления по всей стране. Местные узнали террористов, обратились в полицию, и вскоре по следу были посланы полицейские. В последовавшей перестрелке Керна убили, а Фишер покончил с собой.

Прошло десять лет, и имена убийц возвеличила нацистская пропаганда. 17 июля 1933 года, на одиннадцатилетнюю годовщину смерти Керна и Фишера состоялось грандиозное шествие к их могилам. Генрих Гиммлер возложил венок в память о «героях», а Эрнст Рем произнес речь, прославляя истинный «дух СС» двух террористов. (Ирония заключалась в том, что многие заговорщики презирали нацистов. Один из них, еще до прихода к власти Гитлера, подошел к Геббельсу, тогда гауляйтеру Берлина, и ударил его в висок, воскликнув: «Уж не ради такой свиньи, как ты, мы застрелили Ратенау!»)

Это было не единственное политическое убийство в Веймарской Германии. 26 августа 1921 года члены правой организации «Консул» застрелили Маттиаса Эрцбергера, одного из тех, кто подписывал договор о прекращении военных действий. Также в 1919 году националисты убили Курта Эйснера и Гуго Гаазе – политиков-социалистов. Но несмотря на то, что убийства и были прежде, и продолжались, едва ли какое-либо из них произвело такое же впечатление на германский народ, как убийство Ратенау. Стабильность правительственных структур пошатнулась. Рейхсканцлер Йозеф Вирт снова взял на себя функции министра иностранных дел – и к концу года потерял оба своих поста. Стрельба на Королевской аллее показала, с какими трудностями сталкивалась Веймарская республика, пытаясь установить демократическое государство, и выявила ту ненависть, антисемитизм и политический экстремизм, которые в конечном счете и уничтожат республику.

К началу 1922 года Япония уже четыре года вела войну в Сибири. Когда-то японские солдаты вторглись в Россию в числе интернациональной армии, пришедшей на помощь белым в их борьбе с Красной армией. Военная коалиция, куда кроме японцев вошли и англичане, и американцы, к 1920 году распалась, и большая часть войск из других стран покинула Россию. Но японцы остались. В какой-то момент их насчитывалось более 70 000. Японское правительство призвало крупные компании, такие как «Мицубиси», открыть представительства во Владивостоке и в других городах. Десятки тысяч простых японских граждан переселились на Дальний Восток России. В отличие от других интервентов, они были намерены здесь задержаться – и кое-то в Японии даже лелеял планы полностью аннексировать занятые территории. Но удерживать их оказалось слишком затратно. Более пяти тысяч человек погибли в столкновениях с российскими войсками, а также от болезней; сотни миллионов йен ушли на финансирование военных экспедиций. Все чаще и чаще и правительство, и армия в Японии призывали отступить. 24 июня наконец было официально объявлено, что все военные части должны покинуть Россию к концу октября. Боевой дух тех военных, кто до сих пор оставался на Дальнем Востоке, давно уже был сломлен, и нередко солдаты отказывались подчиняться приказам. Критики интервенции опасались, что неуспех дурно скажется на состоянии всей армии.

Лишь за двенадцать дней до распоряжения кабинет занял новый премьер-министр – Като Томосабуро. Прежде он занимал пост военно-морского министра и возглавлял японскую делегацию на Вашингтонской конференции, где обсуждалось международное разоружение. Като Томосабуро не видел никакой выгоды для Японии в том, чтобы продолжать оставаться в чужой стране. Несмотря на противостояние некоторых представителей армии, он положил интервенции конец. Но японское присутствие в Сибири лишь предвещало будущие события – куда более серьезное и опасное вторжение в Маньчжурию в 1930-х годах.

Будущий Тарзан Джонни Вайсмюллер первым в истории проплывает сто метров меньше чем за минуту. – В послевоенном мире британская аристократия еще крепко стоит на ногах, и газеты по-прежнему пишут о великосветских свадьбах, таких как у Эдвины Эшли и Луиса Маунтбеттена. – В Лондоне открыт Каунти-холл. – В США выходит книга по этикету, которой пользуются по сей день. – Джек Демпси защищает чемпионский титул в категории боксеров-тяжеловесов. – Американские экстремисты продолжают плодить насилие и ненависть, как показывает самосуд в Джорджии. – Французская теннисистка Сюзанн Ленглен четвертый раз подряд побеждает на Уимблдонском турнире.— «Самый грешный человек на земле» заканчивает роман о наркотиках и безудержном сексе.

Джонни Вайсмюллер стал первым пловцом в истории, кто сумел преодолеть сто метров фристайлом менее чем за минуту. Это случилось еще до пяти олимпийских золотых медалей и звездной роли в, пожалуй, самом популярном фильме о Тарзане. Вайсмюллеру едва исполнилось восемнадцать лет. Родился он в современной Румынии и прибыл в США вместе с родителями, когда ему было семь месяцев от роду. Родители отдали его на плавание после того, как мальчик переболел полиомиелитом, и он вскоре продемонстрировал к этому неожиданные способности. В прошлом, 1921 году, Джонни стал чемпионом Штатов в заплыве на 50 и на 150 метров. 9 июля 1922 года в Нептун-Бич в Аламиде, штат Калифорния, Вайсмюллер поставил рекорд: 100 метров за 58,6 секунд, легко обойдя своим результатом действовавшего рекордсмена, выходца с Гавайев Дьюка Каханамоку. (Каханамоку и сам был выдающийся атлет, серфингист-чемпион и пловец, также бравший олимпийское золото. Любопытно, что позже в двадцатых он также снимется в ряде голливудских фильмов.) Кинокарьеру свою Вайсмюллер начал в 1929 году, сыграв самого себя в музыкальной комедии «Прославляя американскую девушку», где не носил ничего, кроме фигового листа. Но именно главная роль в фильме «Тарзан, человек-обезьяна» по книгам Эдгара Райса Берроуза принесла ему настоящую славу. Вайсмюллер сыграл Тарзана еще в одиннадцати фильмах. «Плавание было лишь первым шагом к успеху, – позже напишет Вайсмюллер. – Кто мне по-настоящему удружил – так это мой приятель Тарзан».

Главная свадьба в высшем британском обществе того года состоялась 18 июля в церкви Святой Маргариты в Вестминстере. Присутствовали король и королева. Шафером был принц Уэльский. Женился же Луис Маунтбеттен, праправнук королевы Виктории. (Изначально жених носил фамилию Баттенберг, но изменил ее во время Первой мировой войны: слишком уж по-немецки она звучала.) Невеста Эдвина Эшли была наследницей немалого состояния. Семейное древо ее славилось примечательными ветвями: Эдвина состояла в родстве и с индейской принцессой Покахонтас, и с лордом Палмерстоном, в XIX веке бывшим премьер-министром Великобритании.

Впервые о будущей невесте Маунтбеттен узнал из письма, которое написал ему друг. В нем он рассказывал о новой дебютантке, по которой сходят с ума все молодые люди. «Огромные голубые глаза, потрясающая фигура, очаровательные ножки. Как раз для тебя!» Маунтбеттен и Эдвина повстречались осенью 1921 года, и молодой человек влюбился с первого взгляда. Да и ей очень понравился этот симпатичный морской офицер. В феврале 1922 года они вместе путешествовали по Индии: любопытно, что полвека спустя Луис Маунтбеттен станет последним вице-королем Индии. На Валентинов день Эдвина получила от Луиса предложение руки и сердца и приняла его. Обручившись, молодые люди некоторое время не виделись. В разлуке Луис писал возлюбленной письма, клянясь в вечной любви и осыпая комплиментами те части ее тела, которые ему позволили увидеть, включая груди Эдвины, которые Луис весьма неромантично прозвал Матт и Джефф.

После свадьбы молодой человек не разочаровался в своем выборе. «Быть женатым восхитительно», – говорил он своей матери. Медовый месяц растянулся до конца года: молодожены путешествовали по Европе, посещали друзей и родственников. После они отправились в Калифорнию, где познакомились с другой аристократией – голливудской. В поместье «Пикфэр», владении Дугласа Фэрбенкса и Мэри Пикфорд, молодая пара встречалась с Чарли Чаплиным, который сделал им необычный подарок: короткометражный фильм. Картина получила название «Добр и дружелюбен», и снялись в ней сам Чаплин, Луис и Эдвина, а также «очаровательнейший, обаятельнейший, обворожительнейший, остроумнейший, оригинальнейший актерский состав», как его именовали титры. Фильм метражом в одиннадцать минут был забавной игрой, не более, и не предназначался для проката, но сегодня его можно увидеть на YouTube.

Брак Луиса и Эдвины, так или иначе, обещал быть необычным. «Вся наша женитьба состояла из попыток попасть в чужие постели», – позже признался Маунтбеттен. Список любовников Эдвины довольно обширен: от мелких английских аристократов до шоумена из Вест-Индии Лесли Хатчинсона, в 1930-х годах пользовавшегося особой любовью публики. Сам Маунтбеттен какое-то время оставался в рамках брака, но позже завязал длительные отношения с женой французского газетного магната. Но несмотря на то что супруги не были верны друг другу, их брак, заключенный в июле 1922 года, продлился до смерти Эдвины в 1960 году.

За день до того, как появиться на свадьбе Маунтбеттенов, король Георг V и королева Мария Текская посетили другое общественное мероприятие. Они провели церемонию открытия Каунти-холла на южном берегу Темзы, где разместился Совет Лондонского графства. Король произнес краткую речь, потом зазвучали трубы, и королевская чета приняла некоторых сановников, а также рабочих, чьими руками возводилось здание, еще не полностью достроенное. Впрочем, некоторые незавершенные части как следует замаскировали, чтобы те не бросались в глаза коронованным особам. После череды встреч король и королева отправились в зал Совета, где Ральф Нотт передал Георгу ключ. Так символически был открыт этот зал, средоточие местного управления. Нотт был архитектором Каунти-холла. Ему еще не исполнилось и тридцати, он только начинал самостоятельно работать, когда ему поручили спроектировать величественное здание. Работы начались в 1911 году и во время Первой мировой войны были приостановлены. Здание строилось бесконечно долго, и Нотт не увидел свое детище завершенным. В 1929 году он внезапно умер в возрасте пятидесяти лет. В 1986 году Каунти-холл утратил свое значение, так как Маргарет Тэтчер упразднила Совет Лондонского графства. С тех пор здание несколько раз меняло назначение. Здесь располагаются и два отеля, и Лондонский океанариум, и «Приключения Шрэка» – аттракцион, основанный на мультфильмах о зеленом огре.

В США имя Эмили Пост является синонимом хороших манер. Ее книга «Этикет в обществе и в бизнесе, в политике и дома» впервые увидела свет в июле 1922 года, выйдя в издательстве «Фанк и Вагналлс». Эмили родилась в Балтиморе в состоятельной семье. Едва ей исполнилось двадцать, она вышла замуж за преуспевающего банкира. Брак оказался неудачным. Муж Эмили питал страсть к хористкам, и после тринадцати неприятных лет супруги развелись. Эмили стала писать, вскоре из-под ее пера вышло несколько романов и ряд путевых заметок, но подлинный успех пришел к ней после пятидесяти, когда она написала книгу по этикету. Американское общество переживало головокружительные перемены, вертикальная мобильность росла, и наставления, как вести себя в высшем обществе, были нужны как никогда. Книга, которая насчитывала 620 страниц, написанная понятным языком, особенно полюбилась иммигрантам и нуворишам.

И прежде существовали руководства по этикету, но книга Эмили была особенной: вдохновляющая уверенность в собственной правоте, живой стиль и целая плеяда персонажей – г-да Надменные, Вульгарные и Добросерды, призванные иллюстрировать каждое правило этикета. Оригинальное издание 1922 года сегодня читается как послание из очень далекой страны, где существуют странные, непохожие на наши, нравы и обычаи. Так, для тех, кто держит собственного дворецкого, Эмили пишет: «Дворецкому не пристало носить ливрею лакея. Также ни в коем случае ему нельзя надевать панталоны до колен и напудренный парик». Еще: «Едва ли будет преувеличением заявить, что людей, не играющих в бридж, нечасто зовут в дома», – уверена Эмили. То, что сегодня читателю покажется сущими пустяками, в книге регламентируется неожиданно строгими правилами. Например, с какой стороны леди пристало садиться в такси. «Леди, сидящая слева, перестает быть леди!» – безапелляционно утверждает Эмили.

Однако в книге было много других советов, чья польза куда более очевидна. Их старались придерживаться миллионы людей, которые жили – или, точнее, стремились жить, – в воспитанном обществе. До смерти Эмили в 1960 году «Этикет» пережил десять изданий и восемьдесят девять допечаток. Девятнадцатое издание редактировала праправнучка Эмили – и оно по-прежнему выпускается. Карьера миссис Пост взлетела вверх. У нее была колонка в ста шестидесяти газетах, трижды в неделю она выходила в эфир на радио с авторской программой. Каждую неделю она получала тысячи писем от мужчин и в особенности от женщин, ищущих совета.

Если в Америке и существовал спортсмен, способный помериться в известности с Бейбом Рутом (см. главу «Март»), то это был Джек Демпси. В 1922 году он стал чемпионом мира в супертяжелом весе. Демпси получил прозвище «Манасский мордоворот». Манасса – городок в Колорадо, где он появился на свет. Свирепость, с которой Демпси наносил удары, и его неуемная агрессивность стали притчей во языцех. Сам Демпси объяснял поведение на ринге своим тяжелым детством: он рос в бедности и, чтобы заработать хоть немного денег, участвовал в драках в салунах. «Когда я был совсем мальцом, меня было просто свалить с ног, – говорил он позднее. – И я рад был бы не подниматься, но нельзя ведь. Либо получу два доллара за победу, либо голодным спать лягу. Вот и приходилось вставать… А за пятерку я бы и под кувалду встал. Если два дня в животе пусто – меня нетрудно понять». Демпси быстро стал лидировать среди тяжеловесов и в 1919 году получил титул чемпиона. Через два года его бой с французским боксером Жоржем принес организаторам миллион долларов с продажи билетов. Также этот бой впервые в истории транслировали по радио по всей стране. Демпси победил, отправив противника в нокаут на второй минуте четвертого раунда. Защищать свой титул ему пришлось только раз, в 1922 году, и произошло это случайною. В июле Демпси должен был приехать на товарищеский матч в Буффало, штат Нью-Йорк. Предполагалось выступить в нескольких раундах против трех соперников, которые бы быстро сменялись. Но в последнюю минуту Комитет по атлетике штата Нью-Йорк вдруг объявил, что, согласно какому-то малоизвестному правилу, Демпси может сражаться только с одним противником, бой продлится четыре раунда, а на кону будет его титул. Боксер полутяжелого веса Джимми Дарси, которого представляли те же менеджеры, что и Демпси, отправился на ринг сражаться против чемпиона. Дарси родился в Румынии, настоящее имя его было Валерий Трамбитас, в США приехал в девятилетнем возрасте. Он был хороший боец, но никак не в той же лиге, что и Демпси. Один современник говорил об этом бое: «Чемпион не позволял себе рисковать, не допускал ни одного неверного решения. Все четыре раунда он показывал мастерский бой. В конце концов преимущество было за ним – и с большим перевесом». Но если бы Дарси повезло с ударом, он мог бы ко всеобщему изумлению стать мировым чемпионом в тяжелом весе. Так или иначе, у Дарси было полное право хвастаться, что он продержался против Демпси так долго, как ни Карпантье, ни предыдущий чемпион Джесс Уиллард не смогли.

Джеймс Харви и Джо Джордан были афроамериканцы, один из них ветеран войны. Все начало 1921 года они скитались по Глубокому Югу в поисках работы. Летом они оказались в округе Либерти в штате Джорджия, и поступили на работу к белому фермеру. Через несколько месяцев они поссорились с нанимателем из-за денег: Харви и Джордан считали, что тот задерживает выплату. Тогда жена фермера обвинила их в том, что они напали на нее и изнасиловали. Последовал судебный процесс, где Харви и Джордан не получили должной защиты: адвокат, назначенный судом, и пальцем не пошевелил, чтобы собрать доказательства в пользу подзащитных. Их приговорили к смертной казни. Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (National Association for the Advancement of Colored People, NAACP) пыталась бороться, настаивала на повторном заседании, и казнь несколько раз откладывали. Наконец губернатор Джорджии, к которому все поступали петиции, «помиловал» двух осужденных и заменил смертную казнь на пожизненное заключение.

Это совершенно не понравилось тем белым жителям Либерти, которые устали от судебных проволочек и жаждали только крови. Первого июля 1922 года около пятидесяти человек напали на полицейский транспорт, перевозивший Харви и Джордана в тюрьму в Саванне, схватили их и повесили на обочине дороги. Члены саваннского представительства NAACP позаботились, чтобы линчеванных чернокожих похоронили по-человечески, а после начали следствие. Вскоре стало ясно: и помощник шерифа, и офицеры, чьей задачей было доставить Харви и Джордана в тюрьму в неприкосновенности, являлись соучастниками убийства. Свидетель утверждал, что машина, где должны были провозить заключенных, несколько часов стояла на обочине, пока не появилась озверевшая толпа и не набросилась на них. Такое редко бывает в случае линчевания, но на сей раз двадцать два человека из толпы обвинили в убийстве, включая помощника шерифа. Пятеро даже были признаны виновными, но отделались мягкой мерой наказания.

8 июля теннисистка Сюзанн Ленглен четвертый раз подряд выиграла Уимблдонский турнир в женском одиночном разряде. В родной Франции она была уже живой легендой. Репортеры прозвали ее notre Suzanne (наша Сюзанн) и La Divine (Божественная). Ленглен, пожалуй, первой из спортсменок стала мировой знаменитостью. Газеты писали о ней не только во Франции: она становилась сенсацией всюду, где появлялась. Она была на короткой ноге с королевскими особами и звездами Голливуда. А особенные костюмы для корта, которые специально для нее создавал парижский модельер Жан Пату, сделали ее иконой стиля.

Впервые выступив в юго-западном Лондоне в 1919 году, Ленглен с легкостью завоевала победу и стала кумиром поклонников Уимблдона. Весь последующий год она находилась в центре внимания. Некий журналист с едкой иронией подметил, что во время одного мужского матча «зрители, которых ничто как будто не беспокоило, вдруг целыми волнами хлынули к четвертому корту. В какую воронку их засасывало – неизвестно, ибо, как очевидно, не осталось выживших. Но наш опыт говорит, что за сейсмическую активность ответственна м-ль Ленглен». Очень скоро даже простые вечерние тренировки Сюзанн собирали сотни зрителей.

В 1922 году против Сюзанн на Уимблдоне играла норвержско-американская спортсменка Молла Маллори. Она была старше оппонентки на пятнадцать лет, но возраст вряд ли мог ей помешать: последний из восьми своих чемпионских титулов в Америке она завоюет в 1926 году в сорок два года. Матч с Ленглен, однако, продлился всего двадцать три минуты – самый короткий финал одиночного разряда в истории турнира. Ленглен была на высоте: разгромила Маллори со счетом 6–2, 6–0. Победа на Уимблдоне вошла в удивительную полосу удач, которая продлится целых 179 матчей и принесет теннисистке только победы. Через год она вернется на Уимблдон и в пятый раз подряд завоюет титул чемпионки, а в 1925 году сделает это и в шестой раз. Ленглен станет одной из первых теннисисток, оставивших любительский спорт ради профессионального, способствуя развитию тенниса.

Ленглен была первой не только в спорте, но и в продвижении собственного имени. Она одной из первых спортсменок создала собственный бренд, который вскоре стал приносить прибыль. Сюзанн не только написала книгу о теннисе (в этом она среди спортсменок была не первой) – она еще и появилась на страницах романа. Также она записала грампластинку в компании HMV и даже снялась в кино: 1934 году она сыграла учительницу французского в школе для девочек в английской музыкальной комедии «Все уже не так плохо». (В этом же фильме дебютировала Вивьен Ли.) К сожалению, здоровье Сюзанн Ленглен подвело ее. Через четыре года она умерла в возрасте всего лишь тридцати девяти лет.

В конце июля в Лондоне, в Челси, на Веллингтон-сквер, Алистер Кроули закончил диктовать книгу своей «багряной жене» [12] Лие Хирсинг. В книге было 120 000 слов, и называлась она «Дневник наркомана» [13]. Через четыре месяца она вышла в издательстве «Уильям Коллинз». Кроули родился в 1875 году в Лемингтон-Спа. Он располагал весьма пестрым послужным списком – классическим для знаменитости его времени: поэт, альпинист, оккультист, ведущий богемный образ жизни. Однако теперь он желал поднять свою карьеру на новые высоты. Роман его был слабо замаскированной биографией, он вложил в сюжет собственный опыт с наркотиками. Неизвестный автор в Times Literary Supplement написал о книге с равнодушием и пренебрежением: «Это фантасмагорическая смесь экстаза и отчаяния, а более всего – пустословие». А вот Sunday Express рвала и метала. В особенности недоволен был журналист Джеймс Дуглас – когда дело касалось литературных экспериментов, он имел обыкновение ругать их с пеной у рта. Об «Улиссе» Джеймса Джойса он сказал, что это «верх безнравственности и непотребства». И книгу Кроули он тоже не пощадил. «Роман описывает порочные оргии, которые устраивает группа моральных выродков, – писал он. – А на более низменные, совершенно животные ужасы невозможно даже намекнуть». Дуглас сделал вывод, что «эту книгу необходимо сжечь». В ближайшие выходные в Sunday Express вышла изобличающая статья об Алистере Кроули. В ней автора с наслаждением обвиняли в то, что он «наживается на обездоленных» и в своем «храме магии», телемском «аббатстве» на Сицилии, содержит рассадник «распутства и порока». (И журналисты не выдумывали. Деятельность Кроули на Сицилии действительно включала регулярные ритуалы «сексуальной магии». Его последователи употребляли кокаин, героин и другие наркотики в чудовищных дозах. Средний читатель Sunday Express совсем не так представлял себе загородные увеселения.)

То, как газета в пух и прах разнесла жизнь и творчество Кроули, противоречиво сказалось на его успехах. С одной стороны, мы понимаем, что даже в 1922 году черный пиар – это тоже пиар. Первый тираж «Дневника наркомана» еще до конца года полностью раскупили. Но с другой стороны, издательство отнеслось к фурору с отвращением. Второй тираж печатать не стали, и Кроули лишился контракта на автобиографию.

В будущем году треволнения автора только усилились. Пресса не прекращала травить его, возглавляемая Sunday Express и другими газетами лорда Бивербрука. В одном журнале Кроули окрестили «cамым грешным человеком на свете», и этот титул преследовал его до конца жизни. По-прежнему ходили слухи о грехе и пороке, царивших в его «аббатстве». В какой-то момент Муссолини настоял, чтобы Кроули со своими последователями покинул Италию. Как в таких условиях было не вернуться к жизни странствующего оккультиста, практика «Магики»!

Покойного Александра Грейама Белла достойным образом почтили в США. – В Китае тысячи гибнут от тайфуна в Сватоу. – Убийство Майкла Коллинза — значительное событие в Ирландской гражданской войне. – В самом разгаре век джаза: Луи Армстронг уезжает из Нового Орлеана в Чикаго, тем определяя историю музыки. – Также в Чикаго молодой гангстер впервые вкушает славу. – Ку-клукс-клан раскидывает сети по всей Америке, показывая свою извращенную природу во время суда в Калифорнии. – В Великобритании умирает крупнейший газетный магнат. – В Лондоне искатель приключений бежит от славы.

4 августа в шесть тридцать вечера по Североамериканскому восточному времени все тринадцать миллионов телефонных аппаратов в США разом прекратили работать. Причиной тому была не одновременная поломка и не забастовка телефонистов. Телефоны отключили намеренно. Это была дань уважения человеку, который сорок шесть лет назад впервые в истории совершил телефонный звонок, подозвав к себе помощника из другой комнаты: «Мистер Уотсон, идите сюда, вы мне нужны». Александр Грейам Белл, шотландец по рождению, умер в своем доме в Новой Шотландии 2 августа – и по всей Америке отключили телефоны в день похорон. По иронии, уже многие годы Белл не питал совершенно никакого интереса к своему самому знаменитому изобретению. В некрологах упоминали слова Белла, сказанные в интервью на его семьдесят пятый день рождения в марте: он не желал иметь телефон у себя в кабинете. Не было его и в доме невестки Белла в Майами, где он провел последнюю свою зиму, работая над изобретениями.

Несмотря на то что сегодня Белла помнят прежде всего как изобретателя телефона, он отличился и в других областях. Семья Белла эмигрировала в Канаду в 1870 году и поселилась вблизи индейской резервации в Онтарио. Александр увлекся могаукским языком и записывал его лексику так называемой «зримой речью», которую потом назовут «Белловская транскрипция»: эту систему символов для слабослышащих разработал отец Александра. Могауки произвели Белла-младшего в почетные вожди, и он участвовал в нескольких церемониях, в том числе танцевальных. Впоследствии, приходя в восторг, Белл иногда пускался в пляс – исполнял могаукский военный танец.

Среди прочих изобретений Белла: ранний металлоискатель, фонографическое устройство, несколько гидросамолетов и нечто, что Белл называл «фотофоном». Предполагалось, что аппарат будет передавать речь с помощью луча света. Белл считал это своим «величайшим изобретением», «более значительным, чем телефон». В какой-то момент он даже хотел дать своей младшей дочери второе имя Фотофон, но жена убедила его, что это не лучшая идея. Несмотря на энтузиазм Белла, фотофон так и остался лишь проектом.

Всю жизнь Белл стремился помогать людям с нарушениями слуха: этим интересом он был обязан и работе отца, и глухоте матери, которая произвела на него сильное впечатление еще в детстве. В молодости Белл учил глухих людей и среди них повстречал Хелен Келлер. В раннем детстве она утратила и слух, и зрение, стала писательницей с мировым именем, читала лекции и одной из первых в мире боролась за права людей с инвалидностью. В 1880–1890-х годах Белл вложил деньги, заработанные на изобретениях, сначала в лабораторию имени А. Вольта, а затем в Вольтовское бюро. Обе организации исследовали потерю слуха и искали способы улучшить жизнь глухих людей. Когда объявили о смерти Белла, Феликс Х. Леви, президент Американского института улучшенного образования глухонемых, сказал: «Даже если забыть о величайшем свершении профессора Белла, изобретшего телефон, его неустанный труд на благо людей с нарушением слуха сам по себе заслуживает вечной славы».

Впервые ученые заподозрили, что надвигается тайфун, 27 июля, когда обнаружили необходимые для этого условия в Тихом океане. Минуя северные Филиппины, стихия все набирала силу. Вскоре циклон добрался до Южно-Китайского моря и 2–3 августа обрушился на китайское побережье. Вместе с ним пришла гигантская приливная волна, которая пронеслась по ваттам [14] и затопила улицы прибрежного города, ныне известного как Шаньтоу (латинизированное – Сватоу): в нем проживало более пяти миллионов человек. Сватоу являлся «договорным портом» – специальной гаванью, открытой в XIX веке для торговли с западом. Налетел ветер чудовищной силы: более 160 км/ч; после тайфуна находили корабли, которые выбросило на землю более чем в трех километрах от береговой линии.

Многие обитатели Сватоу не имели постоянных жилищ: они жили в сампанах и на других судах, стоящих на якоре у берега. Эти люди пострадали особенно сильно. Из шестидесяти пяти тысяч человек, избравших Сватоу местом обитания, более пятидесяти тысяч погибли в тайфуне. Во всяком случае, так утверждают источники. Потери в регионе были колоссальные. По некоторым оценкам, стихийное бедствие унесло жизни ста тысяч человек. Метеоролог – современник тех событий – писал: «История запомнит эту катастрофу как один из ужаснейших, если не самый ужасный тайфун, какой только видел Дальний Восток».

Австралийские и американские газеты того времени сравнивали несчастье с тем, какое принесла Мировая война. «Пейзажи напоминают военный Ипр, – писал один журналист. – Шторм уничтожил все запасы еды и воды… Сватоу погребен под тремя метрами воды. Гавань полна трупов. В городе свирепствует голод». Масштабные разрушения чинили препятствия спасателям. Даже похоронить жертв не было возможности: не хватало гробов, и трупы так и лежали, свезенные в одно место. Каждый пирс, каждый причал разнесло в щепки, и корабли со свежими припасами не могли пристать к берегу. Еще долгие годы город не оправится от потрясения.

Август выдался печальным месяцем для сторонников мирного договора с Великобританией в Ирландской гражданской войне. Первый же день напомнил самому харизматичному их лидеру Майклу Коллинзу, какой раздор сеет гражданская война. В дублинской больнице Святого Винсента умер Гарри Боланд. Они с Коллинзом были близкими друзьями, но Боланд не принял мирный договор и оказался по ту сторону пропасти, которая расколола надвое всю Ирландию. Несколько дней назад за ним пришли солдаты армии Свободного государства. Они хотели арестовать его и в итоге открыли огонь. Коллинза потрясла смерть старого товарища, с которым он плечом к плечу боролся с английским игом. «Проходил мимо больницы Святого Винсента, – пишет он. – На входе – небольшая толпа. И я представил, как он лежит там мертвый, и вспомнил все, что с нами обоими было… Я бы послал цветы, но, пожалуй, мне их вернут порванными в клочья».

12 августа внезапно умер Артур Гриффит, с которым Коллинз вместе подписывал мирный договор. Гриффит упал без сознания, наклонившись завязать шнурки. Пришел он в себя уже в окружении докторов, но те не могли помочь. Гриффит снова упал, изо рта у него текла кровь, священник произвел срочное соборование. Он скончался. Ему был пятьдесят один год. Официальной причиной смерти объявили кровоизлияние в мозг, но едва ли не вся Ирландия знала, что Гриффит заработался до смерти.

Смерть Гриффита стала тяжелым ударом для его сторонников. Но самое страшное ждало впереди. Коллинзу тоже было суждено пасть жертвой гражданской войны до конца этого августа. На его жизнь покушались и прежде. В апреле он попал под выстрелы, выходя с друзьями из такси перед дублинским отелем. 11 августа Коллинз в сопровождении конвоя выехал из столицы, намереваясь проинспектировать юго-западные части армии. Весть о смерти Гриффита заставила его вернуться в Дублин, где готовились похороны, однако после Коллинз снова отправился в путь. В Корке он провел две ночи в отеле «Императорский», занятом солдатами.

Около семи утра 22 августа Коллинз покинул отель в сопровождении верного товарища Эммета Далтона и маленького конвоя из мотоциклов и машин, одна из которых была бронирована. Они намеревались проехать по территориям, наиболее яростно настроенным против мирного договора. Через час Коллинз ненадолго остановился в крохотной деревушке Билнаблат. К этому времени подавленность и недомогание, от которых он страдал последние недели, как будто оставили его. Заглянув позже в паб, которым владел его кузен Джеремайя, он как будто находился в приподнятом настроении. «Я все устрою, – слышали от него посетители паба. – Я положу конец этой проклятой войне». Тот факт, что Коллинз появился на враждебной территории, не укрылся его недоброжелателей. Они замыслили устроить засаду неподалеку от Билнаблат, если конвой поедет обратно в Корк той же дорогой. Здравый смысл должен был подсказать Коллинзу избрать другой путь, и до сих пор неизвестно, почему он поступил иначе. Возможно, другого пути и не было. Немало местных дорог перегородили, а мосты взорвали.

Как бы то ни было, конвой снова приблизился к Билнаблат вечером, около половины восьмого. К тому времени многие члены ИРА, сидевшие в окрестностях деревни целый день, уже оставили посты: они решили, что Коллинз и правда выбрал другой маршрут. Но некоторые еще оставались, ожидая в засаде, и при виде конвоя они открыли огонь. Эммет Далтон было приказал водителю: «Жми, словно черти за тобой гонятся!» – но Коллинз перехватил приказ, крикнув: «Стоп! Мы дадим бой». Выстрелив в ответ из-за своей бронированной машины, Коллинз увидел, что противник меняет позицию. Он пробежал по дороге около тринадцати метров, упал на землю, продолжая стрелять. По словам Далтона, вскоре после этого он услышал слабый возглас Коллинза: «Эммет, я ранен». Подавшись на звук, Далтон увидел Коллинза: тот лежал лицом вниз, в голове зияла рана. Несмотря на то, что Коллинз отозвался на прикосновение, Далтон понял, что тот умирает. «Очень осторожно я положил его голову к себе на колено, – позже напишет Далтон. – Я пытался перевязать рану, но это было очень сложно: она была чудовищно велика. Я так и не справился с этой задачей. Глаза генерала закрылись, а лицо стало мертвенно-бледным».

Едва поставив свою подпись под Англо-ирландским мирным договором в декабре 1921 года, Коллинз отправил другу мрачное письмо: «Я подписал себе смертный приговор». Его слова оказались пророческими. Тело Коллинза отвезли обратно в Корк и после морем переправили в ирландскую столицу. 28 августа состоялись похороны. Гроб с телом Коллинза поместили на лафет и торжественно провезли по улицам Дублина. Его предали земле на кладбище Гласневин. Через месяц после убийства основные сражения прекратились, хотя вооруженные конфликты продолжал вспыхивать в некоторых районах страны весь оставшийся год и в начале следующего. Официально гражданская война в Ирландии закончилась в мае 1923 года, когда ИРА объявила о прекращении огня. Но тень войны еще долго не покидала Ирландию, определяя всю ее политику в XX веке. В 1948 году судья и политический деятель Кингсмилл Мур написал: «Даже в наши дни ирландскую политику в основном определяет раздор 1922 года между охотниками и жертвами». Его слова отзвуками гремели и в последующие десятилетия. Сегодня две главные ирландские политические партии по-прежнему – Фине Гэл и Фианна Файл, две стороны, отголоски войны столетней давности.

Если десятилетие 1920-х годов не все называют «ревущими двадцатыми», то почти все согласны, что это «век джаза». Говорят, что это выражение придумал Фрэнсис Скотт Фицджеральд. И хотя оно звучало и прежде, именно Фицджеральд внедрил его в общественное сознание, в 1922 году выпустив сборник рассказов «Сказки века джаза». Джаз звучал на фоне многих знаменательных событий 1920-х годов, в особенности в Америке. Не все, впрочем, разделяли восторг по отношению к нему. Доктора предупреждали, что джаз вреден для здоровья. И правда ли, что «синкопы толкают на путь греха», как выразился один журнал? Многие так и думали. Издание Ladies’ Home Journal организовало настоящую антиджазовую кампанию. Его редакцию весьма тревожило, что джаз ответственен за падение нравов, и в дрожь бросало от этих танцевальных движений: «Все эти извивания и сластолюбивые призывы!» Журнал призывал «запретить джаз на законодательном уровне». Писатель и дипломат Генри ван Дайк называл джаз «абсолютной какофонией – разновидностью музыки, которую изобрели черти, чтобы мучить слабоумных». Но ни Ladies’ Home Journal, ни ван Дайк, родившийся в 1852 году, не могли понять духа времени. Джаз не был предназначен ни для матрон из среднего класса, ни для семидесятилетних джентльменов. То была музыка молодых, звуки послевоенного поколения – и они боготворили джаз. Уже гремели многие великие имена в его истории: Кид Ори, Сидней Беше, Коулмен Хокинс, Фэтс Уоллер. Начинали карьеру Дюк Эллингтон и Каунт Бейси. Белая публика уже получила «разбавленную» версию афроамериканского джаза, благодаря таким белым бэнд-лидерам, как Пол Уайтман. Они зачастую были более популярны, чем их чернокожие коллеги. Уайтман даже имел наглость заявлять, что благодаря его музыке джаз перестанут воспринимать как «варварские мотивы и какофонию из джунглей».

Как обычно и бывает, самое значительно событие года, связанное с джазом, практически никто не заметил.

Писатель Кевин Джексон назвал день 8 августа 1922 года, «пожалуй, самым важным днем в истории джаза». Именно тогда один молодой корнетист из Нового Орлеана сел на поезд и отправился из своего родного города в Чикаго. Звали корнетиста Луи Армстронг. Ему был всего двадцать один год, однако он уже был известен в Луизиане, в особенности популярен на речных пароходах, курсировавших по Миссисипи. Армстронга пригласили присоединиться к Creole Jazz Band Кинга Оливера. «В Чикаго я прибыл к одиннадцати часам вечера, – позже напишет Армстронг. – Я глядел во все глаза, прильнув к окну. Любой с первого взгляда бы понял, что я деревенский».

Вступив в джазовый оркестр Оливера Кинга, Армстронг вскоре освоился на новом месте. Его потрясло качество музыки, исполняемой в барах и клубах Чикаго. Он-то думал, что это Новый Орлеан – американская столица джаза! Но теперь пришлось пересмотреть свои представления: «Мне было страшно выбежать перекусить: боялся пропустить хорошие ноты», – признавался Армстронг.

В том же самом августе на Бродвее состоялась премьера «джазовой» оперы Джорджа Гершвина. И то была не «Порги и Бесс», намного более известная: ее впервые поставили в 1930-х годах. Нет, речь идет о «Блюзовом понедельнике» [15]. Опера входила в ревю «Скандалы Джорджа Уайта» 1922 года, и впервые зрители ее услышали 28 августа. Гершвину скоро исполнялось двадцать четыре года. Прежде он работал на импресарио Джорджа Уайта, а потом получил предложение написать оперу, которая потеснила бы с подмостков «Шаркай дальше», прошлогодний хит, где участвовали чернокожие артисты. Либретто для оперы Гершвина сочинил Бадди Де Сильва.

«Блюзовый понедельник» – одноактная история о том, как игрока застрелила ревнивая возлюбленная. Все персонажи в опере – афроамериканцы, однако – немыслимый по нашим временам кастинг! – все роли исполняли блэкфейсы [16]. Зрителям постановка не понравилась. На Бродвее не были готовы видеть историю двух обреченных влюбленных в декорациях Гарлема [17]. Уайт понял, что «Блюзовый понедельник» не отвечает его запросам, и снял оперу с репертуара после первого представления. Через несколько лет ее переименовали в «135-я улица», сделали переоркестровку и в концертном исполнении показали в Карнеги-холле. Но истинное ее наследие – в так называемом «симфоджазе»: «Блюзовый понедельник» проторил дорогу более поздним работам Джорджа Гершвина, таким как «Рапсодия в стиле блюз» и «Порги и Бесс».

В 1920-е годы Ку-клукс-клан в Соединенных Штатах расширял свое влияние и набирал сторонников (см. главу «Ноябрь»). И хотя наиболее могущественен он был на Глубоком Юге, поддерживали его идеи даже некоторые жители Калифорнии, где 7 августа состоялся публичный процесс над тридцатью семью его членами. Произошло это в городе Инглвуд в округе Лос-Анджелес, и причиной стали события, произошедшие несколько месяцев назад.

Клан планировал напасть на дом Фиделя Эльдуайена, где он жил с семьей: считали, что Эльдуайен – бутлегер, торгующий некачественным спиртным, от которого один человек скончался, а другой ослеп. Рейд начался неладно: выяснилось, что белых плащей на всех не хватает. Участникам приказали смастерить маски из собственных платков. Скрыв лица на скорую руку, отряд ворвался в дом Эльдуайена, связали его вместе с его братом Матиасом и стали угрожать расправой. Сосед Эльдуайена, услышав шум и увидев толпу людей с лицами, покрытыми платками, встревожился и позвонил местному констеблю Медфорду Б. Мошеру. Констебль не ответил. Он и не мог ответить, поскольку в данный момент стоял в доме Эльдуайена в одеянии клана. Тогда сосед попробовал дозвониться до городского маршала, и уже это ему удалось. На место событий прибыли двое офицеров на мотоцикле. Их встретили члены клана, потрясая оружием. Краткий обмен выстрелами – и один из членов клана упал на землю смертельно раненый. Это был Медфорд Б. Мошер. Еще двоих его сообщников настигли пули, но те оправились от ран. Они также служили в органах правопорядка.

В понедельник после рейда состоялось дознание. Дали показания обе стороны, включая местного Великого Гоблина по имени Уильям Коберн. (В Ку-клукс-клане любили подобные безумные титулы – как и слова на «к».) Коберн заявил, что в толпе, налетевшей на дом Эльдуайена, никак не могло быть клановцев. Он сам присутствовал, искал их, давал «сигнал Великого Гоблина» – и никто не откликался. Разумеется, ни следователь, ни впоследствии присяжные не нашли его показания удовлетворительными. В начале июня Коберну и еще тридцати шести его сообщникам предъявили обвинение в нападении, похищении и противоправном лишении свободы. Судебный процесс начался 7 августа и очень скоро превратился в драму: один из лидеров клана, слушая показания дочери Эльдуайена, вдруг «забился в конвульсиях». Его пришлось вынести из зала суда. Обвинение стремилось продемонстрировать, что рейд с самого начала производился без всяких законных оснований. Защита возражала, что действия клановцев были справедливо вызваны незаконной продажей спиртного. Присяжные согласились с защитой, и всех подсудимых оправдали. Фиделя и Матиаса Эльдуайенов тут же арестовали самих: их обвинили в нарушении сухого закона, установленного тремя годами ранее. Дело растянулось до февраля 1924 года, но братьев все же в конце концов оправдали.

Альфред Хармсворт, 1-й барон Нортклифф, умер 14 августа в возрасте пятидесяти семи лет. По словам конкурента, лорда Бевербрука, Нортклифф был «самый великий человек, когда-либо ступавший на Флит-стрит». Без сомнения, Нортклифф сделал для британской прессы больше любого своего современника. Родился он близ Дублина в 1865 году, карьеру начал журналистом, но вскоре решил, что владеть СМИ намного выгоднее, чем писать для них. Едва ему исполнилось двадцать, Нортклифф вместе с братом основал еженедельную газету Answers to Correspondents. В 1890-х годах он купил Evening News, стоявшую на пороге банкротства, и превратил ее в преуспевающее издание. Нортклифф использовал приемы, на то время новаторские: броские заголовки, изобретательно использованные иллюстрации. В 1896 году он основал Daily Mail: она по-прежнему издается в «Нортклифф-хауз» в Кенсингтоне. Премьер-министр лорд Солсбери вначале не оценил издание: «Планктон сделал газету для планктона». Однако тиражи Mail очень скоро взлетели до небес, а Хармсворт только расширил свою пышно разрастающуюся империю, в 1903 году основав Daily Mirror. Через пять лет он окончательно вошел в истеблишмент – купил The Times. Параллельно с этим Хармсворт основал Amalgamated Press – этот издательский дом еще станет крупнейшим в мире. Он выпускал разнообразные издания: от журнала Comic Cuts (слоган: «Смешно, а не вульгарно!») до комиксов Film Fun и журналов для школьников, например The Magnet, где родился персонаж Билли Бантер. Издания Хармсворта стоили дешево и, появившись, положили конец популярнейшему медиа-феномену Викторианской эпохи – «Ужасам по пенни». Как выразился А. А. Милн, Хармсворт убил «Грошовые ужасы», «попросту заменив их смешными ужастиками подешевле». В последние годы и физическое, и ментальное здоровье Нортклиффа подводило его. Он слишком много работал и, как некоторые говорили, страдал сифилисом. У него началась паранойя: ему все время казалось, что его хотят убить. Однажды Нортклифф сказал редактору The Times, что в него только что пытались выстрелить, – на самом деле это жалюзи стучали об оконное стекло. Последние дни Нортклифф провел на попечении частных сиделок. Он то сулил им золотые горы за их работу, то угрожал расправой, если те не выполняли его капризов.

летчик британских ВВС

30 августа 1922 года в призывном пункте Королевских военно-воздушных сил на Генриетта-стрит в лондонском Ковент-Гардене появился человек. Он назвался Джоном Хьюмом Россом. Медосмотр его был неудовлетворительный, свидетельства о рождении у него не оказалось. Начальник пункта был не в восторге от этого человека – «худого, бледного парнишки», как после он напишет: «Что-то в нем было такое странное, почти нахальное: мне он сразу не понравился». Он был бы рад отказать пришельцу, но не мог. Начальник пункта получил приказ зачислить этого человека в авиацию: пришлось отказаться от желания выставить его за дверь. У Джона Хьюма Росса были влиятельные друзья.

На самом деле под личиной Росса скрывался Томас Эдвард Лоуренс. Почти вся страна знала его как Лоуренса Аравийского. Несколько лет прошло с его последних приключений на Первой мировой войне: тогда Лоуренс сражался на стороне арабов-мятежников против союзника Германии – Оттоманской империи. И вот снова Лоуренс, как выразился один его друг, мастерски попадал «в огни рампы». Он и жаждал внимания, и на словах презирал его. К 1922 году слава его стала чересчур ошеломительна, и Лоуренс захотел исчезнуть со сцены. Он решил, что лучше всего будет вступить в Королевские ВВС простым пилотом. И у него было немало знакомых, готовых замолвить за него словечко. Офицер из Ковент-Гардена пожаловался было начальству, что такое нарушение правил попросту недопустимо, и ему ответили: «Ты поосторожнее. Этот человек – Лоуренс Аравийский. Живо его записывай, а то огребешь неприятности». Впрочем, и этого офицера не миновала слава. Звали его У. Э. Джонс, и через десять лет он создаст Бигглза – пилота и искателя приключений, персонажа многочисленных книг, выходивших плоть до 1960-х.

Рядовой Королевских ВВС второго класса Джон Росс отправился в учебную часть в Аксбридже. Через несколько месяцев его отправили учиться фотографии в Фарнборо. Некоторое – весьма недолгое – время он прилежно учился. «По нему никак нельзя было сказать, что он – один из самых потрясающих пилотов в ВВС», – вспоминал один офицер из Фарнборо. Однако вскоре Лоуренса вывели на чистую воду. Пресса уже шла по его следу. 22 декабря 1922 года Daily Express ошибочно передала, что он пошел в армию рядовым. Другие газеты раскопали правду, и две последующие недели журналисты осаждали Фарнборо. Никто не мог поверить, что Лоуренс попросту хочет укрыться от мира, и подозревали в его действиях двойное дно. «Должно быть, этот неутомимый охотник до знания хочет научиться в ВВС чему-то особенному, – уверенно заявляла News of the World. — Либо же он хочет отправиться куда-то, куда полетят наши самолеты». Общественное внимание заставило Лоуренса покинуть Королевскую авиацию и вступить в танковую часть под фамилией Шоу. Это его совершенно не устраивало, и он призывал друзей из ВВС принять его обратно. В конце концов в 1925 году это устроили, и Лоуренс Аравийский стал пилотом Т. Е. Шоу. Через десять лет, вскоре после истечения срока службы, Лоуренс-Шоу не справился с управлением мотоциклом и попал в аварию. Его перебросило через руль, он получил серьезные травмы и через шесть дней скончался.

Ранним утром 13 августа двадцатитрехлетней Альфонсе Капоне по прозвищу «Аль» гнал по чикагской Норт-Уобаш-авеню. Он изрядно выпил, поэтому в какой-то момент не справился с управлением и врезался в припаркованное такси. Капоне не пострадал. Выбравшись из разбитого автомобиля, он вытащил револьвер, угрожая застрелить водителя такси – Фреда Краузе. Пьяный Капоне, быть может, решил, что Краузе – бандит-конкурент и хочет убить его. Конечно, таксист всего лишь мирно сидел у себя в машине, когда Капоне врезался в нее. Не успокаиваясь, гангстер наставил пистолет и на потрясенных свидетелей. Кондуктор трамвая, проезжавшего мимо, храбро обратился к Капоне, советуя убрать оружие. Его четко и ясно попросили заткнуться и убираться к дьяволу. Вскоре приехала полиция – а Капоне уже размахивал значком помощника шерифа, которым обзавелся неизвестным образом. Он заявлял, что значок дает ему иммунитет, но полицейские все равно арестовали его. Краузе, пострадавшего при столкновении, увезли на «скорой».

Чикагские газеты назвали молодого гангстера «Альфред Капони» и рассказали, что он живет в печально известных «Четырех двойках» – криминальном притоне по адресу Саут-Уобаш-авеню, 2222. Изначально его обвинили в нападении с помощью автомобиля, а также в пьяном вождении и ношении нелегального оружия. Но суд так и не состоялся. Босс Капоне Джонни Торрио замолвил за него словечко, и бандита отпустили восвояси. Несмотря на молодость Капоне, чикагские банды его уже тогда побаивались. Родился он в Нью-Йорке, подростком стал членом банды Пяти Углов, но в двадцать лет по предложению Торрио переехал в Чикаго. Там он стал протеже и боевиком босса. В конце концов, когда старик решил, что жизнь гангстера слишком опасна, и уехал в Италию, криминальная империя досталась Капоне. Существуют сведения, что, передавая Капоне власть, Торрио сказал так: «Теперь ты главный, Аль. А я? С меня хватит. Меня ждет Европа». Капоне было только двадцать шесть лет, когда по-настоящему началась его карьера самого знаменитого бандита Америки. А в 1929 году он навсегда вошел в историю: произошла бойня в День святого Валентина. Известно, что, несмотря на несколько арестов, единственный раз, когда Капоне попал в тюрьму, – в 1931 году за уклонение от налогов. На свободу он вышел в 1939 году: его освободили из-за слабого здоровья. Он страдал от сифилиса, которым заразился, вероятно, когда работал вышибалой в борделе в первые свои годы в Чикаго. Умер Аль Капоне во Флориде в 1947 году.

Пожар в одном из самых прекрасных городов старой Оттоманской империи. Люди гибнут в огне и от рук турецких солдат. – В Америке летчик впервые пересекает континент от Атлантики до Тихого океана. – Газеты трубят о двойном убийстве в Нью-Джерси. – В Мюнхене премьера пьесы открывает ее автору путь к славе и признанию. – Женская футбольная команда из Ланкашира проводит тур по Америке и собирает стадионы. – В Нью-Йорке вспыхивают беспорядки из-за того, стоит или нет носить определенную шляпу. – Француз сенегальского происхождения возвращается с войны героем и становится чемпионом мира по боксу.

Летом 1922 года Смирна была одним из самых космополитических городов на планете. «Ни в одном другом городе… столь живописно не смешиваются Восток и Запад», – писал Джордж Хортон, американский консул в Смирне. Город был турецким, но жили там в основном греки: около 320 000 человек. Однако помимо них в Смирне можно было встретить людей едва ли не со всех уголков земного шара. «Кого там только не было, – позже вспоминал французский журналист. – Управляющие отелями из Швейцарии, торговцы из Германии, портные из Австрии, мельники из Англии, закупщики инжира из Голландии, брокеры из Италии, чиновники из Венгрии, агенты из Америки и, наконец, банкиры из Греции». Смирна была настоящим перевалочным пунктом. Ужасы Первой мировой войны затронули ее меньше, чем другие части Оттоманской империи, и Смирна оставалась процветающим городом, сложным и чарующим. Но несмотря на это, именно в Смирне произошла одна из самых ужасающих трагедий XX столетия.

Страшные события в Смирне стали нечаянными последствиями войны, которая погрузила страну в хаос. Также виной – конфликт между двумя взглядами на будущее Малой Азии. По одну сторону конфликта находился человек, которого назовут Кемалем Ататюрком. Он стремился оставить в прошлом руины старой империи и хотел видеть на ее месте новую, современную и единую турецкую нацию. По другую сторону – Элефтериос Венизелос, грек, политический деятель, и его «Великая идея». Венизелос мечтал раздвинуть границы Греческого государства и занять всю ту территорию Малой Азии, где имелось значительное греческое население. Эти два проекта никак не могли бы ужиться, и конфронтация была неизбежна.

В мае 1919 года греческие войска, пользуясь поддержкой союзников, в том числе британского премьер-министра Дэвида Ллойда Джорджа, заняли Смирну и ее окрестности. Весь последующий год греческие силы продвигались вглубь полуострова. К лету 1921 года они уверенно наступали, а турецкие националисты под командованием Кемаля отступали. Король греков Константин I находился на троне спорадически: однажды он отправился в изгнание, оставив на престоле сына Александра. Последний скончался в возрасте двадцати семи лет – его укусила ручная обезьянка, и Александр смертельно заболел сепсисом. На трон вернулся его отец. И вот он триумфально въезжает в Смирну, прославляемый греческим населением. Константин видел в Турции слабого противника и был твердо уверен, что нужно наступать дальше. Турки не могли ему противостоять, считал Константин: «Время им снова исчезнуть – вернуться в глубины Азии, откуда они явились». И армия, и генералы в большинстве поддерживали короля: они были готовы прогнать турок из Малой Азии. Но они недооценивали своего противника – и недооценивали местность, за которую собирались воевать.

К началу сентября 1921 года греческие войска оказались в сердце Турции, однако наступление захлебывалось. Продовольствие кончалось, и под атаками турецкой нерегулярной армии поставлять его становилось все труднее. В конце концов греки вынуждены были отступить на менее опасные позиции. Но назад идти тоже было невозможно: греческая армия оказалась зажата в кольцо посреди Малой Азии. Оставалось одно – покрепче стоять на земле и надеяться на лучшее.

Львиную долю года греческие солдаты, быстро терявшие боевой дух, не могли двинуться с места. Будущее выглядело тем более мрачным из-за человека, который каким-то образом оказался командующим всей так называемой «армией Малой Азии». Генерал Георгиос Хадзианестис имел за плечами пеструю военную карьеру. К концу лета 1922 года его ментальное здоровье серьезно пошатнулось. Иногда он бредил: ему казалось, что его ноги сделаны из стекла, и он отказывался подниматься, боясь разбить их. Разумеется, многие считали, что ему место скорее в доме для умалишенных, чем на посту главнокомандующего.

Под его началом армия находилась в плачевном состоянии: усталые, давно не бывшие дома солдаты больше не хотели сражаться. 26 августа Кемаль повел свои войска в наступление. «Наша цель – Средиземное море», – так он сказал. Не прошло и нескольких дней, как турецкая армия одержала блистательную победу. Греческие батальоны были сметены с лица земли. Десятки тысяч попали в плен. Уцелевшие отряды беспорядочно бежали с поля боя, надеясь добраться до побережья. Они останавливались только ради того, чтобы предать огню встречные города и поселки. Вскоре в движение пришла огромная человеческая масса: военные и гражданские пытались покинуть территорию, погруженную в хаос. К 6 сентября первые беглецы добрались до окрестностей Смирны. Свидетельница происходящего писала в письме: «Бесконечный поток греческих бойцов… Движутся нестройной толпой: оборванные, изнуренные. А за ними – сотни беженцев: и греки, и турки… И под палящим солнцем, в клубах жгучей пыли все едва переставляют ноги».

На рассвете следующего дня на улицах Смирны ютились уже больше ста тысяч беспомощных беженцев – и с каждым часом тысячи и тысячи прибывали. В субботу 9 сентября в город вошли победители – солдаты Кемаля. Казалось, что их отличает строгая дисциплина. Никто не верил людям, мрачно предсказывающим хаос и разрушения. Гортензия Вуд, происходившая из преуспевающей торговой династии, которая вместе с ей подобными входила в высшее общество Смирны, написала в дневнике: «Идеальная дисциплина – и идеальная тишина. Ни выстрела. Так сменилось и правительство с греческого на турецкое: совершенно спокойно. Тревоги иных не оправдались». Жителей Смирны успокаивало и то, что в гавани бросили якорь военные корабли великих европейских держав, в числе которых – одиннадцать английских судов и пять французских. Даже если турецкие войска поведут себя неблагоразумно, этот грозный флот, конечно же, защитит город!

Однако среди греческого и армянского населения многие встретили войска Кемаля с ужасом. И правы оказались они, а не оптимисты вроде Гортензии Вуд. К утру воскресенья турецкие войска налетели на армянские районы Смирны. Некоторые из налетчиков принадлежали к нерегулярной армии, но остальные – определенно находились под прямым командованием Кемаля. Митрополит Хризостом Смирнский оказался перед неистовой толпой, закончив встречу с турецким главнокомандующим. Его схватили и подвергли ужасающим мучениям. По словам свидетеля, «его били кулаками и палками, плевали ему в лицо, непрерывно кололи ножами и саблями. Оторвали бороду, выкололи глаза, отрезали нос и уши». Попытались вмешаться французские солдаты, но командир остановил их: ему строго приказали сохранять нейтралитет. Изувеченного митрополита оттащили в дальний закоулок, где он умер от ран. Через семьдесят лет Элладская православная церковь причислила его к лику святых.

Положение в Смирне все ухудшалось. К утру вторника город наводнили уже десятки тысяч беженцев, почти все – греки, спасавшиеся от военных действий в глубине полуострова, и с каждым часом их делалось все больше. Попав в город, эти люди оказывались беззащитны перед турецкими солдатами: от дисциплины тех не осталось почти и следа. Офицеры не могли контролировать рядовых. Греки и армяне Смирны страдали от зверств. Город быстро погрузился в анархию. Грабеж, убийства и насилие стали обычным делом. Преподобный Чарльз Добсон, викарий англиканской церкви в Смирне, с отвращением следил за событиями. Бесстрашно выходя из дома, он видел вокруг одни трупы. «В закоулках все время стреляют, – писал он. – Потом оттуда слышатся крики, кто-то в панике спасается бегством. Турки даже не скрывают повсеместный грабеж». Самые ужасные сцены, пожалуй, ждали его в армянском квартале: «Особенно меня поразила груда [трупов] женщин и младенцев. Рядом лежала молодая девушка, почти нагая, с простреленной грудью, на бедрах и гениталиях – запекшаяся кровь. Нетрудно было догадаться, какая судьба постигла ее перед смертью».

Возможно, Добсон уже не мог бы себе вообразить катастрофы страшнее нынешней, которая могла бы постигнуть город. Но то был еще не предел. На следующий день греческие и армянские кварталы охватил пожар. По-прежнему не утихают споры, из-за кого он начался, но больше всего доказательств – против турецкой армии. Скорее всего, они поджигали здания нарочно. В понедельник армянский священник видел, как «турки целыми телегами везли по улицам бомбы, порох, керосин – все, чтобы запалить пожар». В среду, когда на город опустились сумерки, прибрежная территория кишела людьми: по некоторым оценкам, там собралось около полумиллиона человек. Они жались к воде, спасаясь от стены огня. «Неистовые крики слышно было за милю, – вспоминал один наблюдатель. – В ту ночь можно было умереть тремя способами: позади огонь, вокруг турки, а впереди – море».

Чарльз Добсон переправил большие группы британских подданных на военные суда, стоявшие в заливе. В смятении он оглядывался на город. Перед ним было «сплошное ужасающее пламя, набережные облеплены отчаявшимися людьми». К рассвету залив представлял собой гротескную картину. Всюду плавали трупы, а между ними сновали молодые турки. Они выискивали ценности. По словам одного свидетеля, мародеры «замотали лица шарфами, чтобы не дышать трупным запахом. Вооруженные острыми ножами, они ловко отрезали у мертвецов пальцы вместе с кольцами и мочки ушей с серьгами». Неудивительно, что один счастливец, сумевший покинуть город, позже напишет: «Смирна оставила во мне явственное чувство стыда, что я принадлежу к человеческой расе».

С 4 на 5 сентября молодой летчик по имени Джимми Дулиттл впервые пересек Соединенные Штаты по воздуху за одни сутки. Во время Второй мировой войны он прославится своим «рейдом Дулиттла», а сейчас он перелетел от океана до океана за двадцать один час девятнадцать минут. Дулиттл вылетел из Джексонвилла, в штате Флорида и приземлился в Сан-Диего, в Калифорнии, сделав по пути всего одну часовую остановку в Техасе, чтобы заправиться. Вскоре после посадки Дулиттл поделился впечатлениями с прессой. Через пару часов полета он попал в плохую погоду – надвигалась сильная гроза. «Было темно, хоть глаз выколи, – сообщил он репортерам. – Но я все равно мог ориентироваться без труда во время вспышек молнии». Всю дорогу до техасского Сан-Антонио шел дождь, но Дулиттл преуменьшал опасность, как делали все немногословные герои того времени. «Возникали ли проблемы?» – спросили у него. «Никаких проблем!» – отвечал он. Разве что признался, что проголодался слегка после полета. «Я бы перекусил», – сказал Дулиттл поклонникам, посадив свой de Havilland DH‑4 на аэродроме Роквелл Филд в Сан-Диего.

Если в Британии самым громким процессом года стал суд над убийцами Эдит Томпсон и Фредди Байуотерсом (см. главу «Декабрь»), то в Америке таковым стал процесс по делу Холла и Миллз. 6 сентября Перл Бамер, совсем юная работница фабрики, и Реймонд Шнайдер, ее кавалер постарше, отправились погулять на природе близ Нью-Брансуика, Нью-Джерси. Они шли малоизвестной тропинкой и вдруг с удивлением увидели, что под яблоней лежат двое. Перл медленно приблизилась и крикнула своему спутнику: «Иди сюда! Они мертвые!» Перл и Реймонд наткнулись на тела священника Эдварда Уиллера Холла и его любовницы, хористки Элеанор Миллз. Обоих убили выстрелом в голову: в Холла стреляли один раз, в Миллз трижды. Вдобавок ей перерезали горло. Сообщалось, что – неприятная деталь – шея Миллз кишела червями: трупы пролежали под яблоней по меньшей мере полтора дня.

Убитых хорошо знали в Нью-Брансуике. Преподобный Холл служил пастором в местной епископальной церкви Святого Иоанна Евангелиста, миссис Миллз пела в церковном хоре. И, как многие в городе знали или хотя бы подозревали, эти двое были любовниками. «У пастора нет времени заглянуть ко мне даже раз в году, но для миссис Миллз он находит время: восемь-девять раз в неделю к ней бегает!» – злорадно заметила одна прихожанка. Всякие сомнения насчет того, что связывало этих двоих, рассеялись, когда стало известно содержание писем, которые кто-то порвал в клочья и разбросал на траве вокруг тел. «Хочу часами любоваться твоим лицом, пока ты прижимаешь меня к себе», – писала Элеанор Миллз. Пастор отвечал не менее страстно: «Хочу увидеться с тобой в пятницу на нашей дорожке. Там никто нас не остановит: мы погрузимся в мир радости и счастья». Он подписывался «DTL»: по-немецки – Deiner Treuer Liebhaber («Твой истинный возлюбленный»); она же обращалась к нему более просторечно – «лапусечка».

Неудивительно, что двойное убийство, в котором были столь соблазнительно замешаны секс, насилие и религия, притягивало внимание людей по всей стране. Таблоиды неистовствовали. Тропинка, на которой нашли трупы, кишела охочими до ужасов туристами. Желая унести с собой сувенир, они содрали кору с яблони, под которой кто-то осторожно уложил преподобного Холла и миссис Миллз. На месте преступления проходу не давали продавцы попкорна и напитков.

Подозревали миссис Холл и ее двух братьев, однако, когда изначальное следствие закончилось, официальных обвинений не последовало. Только через четыре года губернатор штата, сдавшись под давлением прессы, трубившей о новых уликах, распорядился возобновить следствие. В ноябре 1926 года миссис Холл и ее братья наконец предстали перед судом – однако их оправдали. В последующие десятилетия возникали разные теории, вероятные и не очень, кто же совершил убийство. Один писатель даже предположил, что пару мог умертвить Ку-клукс-клан, которого привело в ярость нарушение нравственности. По сей день убийство не раскрыто, хотя большинство сходится на том, что вердикт 1926 года несправедлив, и миссис Холл была виновна. Это громкое убийство послужило вдохновением для нескольких романов и кинофильмов 1930-х годов. Недавно исследовательница американской литературы Сара Черчуэлл предположила, что убийством интересовался Скотт Фицджеральд и его отголоски можно отыскать в сюжете «Великого Гэтсби».

29 сентября в мюнхенском «Каммершпиле» состоялась премьера пьесы «Барабаны в ночи» (Trommeln in der Nacht) Бертольда Брехта. Брехт родился в 1898 году в баварском городе Аугсбурге. Его отец работал управляющим на бумажной фабрике. Даже в школьные годы Бертольд слыл бунтарем. В начале Первой мировой войны его чуть не исключили за эссе, где он высмеивал идею пожертвовать жизнью во имя родины. В 1918 году, будучи студентом Мюнхенского университета, Брехт сочинил свою первую пьесу «Ваал». Ее поставят только через пять лет, а вот «Барабаны в ночи» стали дебютом Брехта как профессионального драматурга. Это экспрессионистская драма о солдате, возвращающемся с войны в то время, когда развивается восстание «Союза Спартака». Режиссером выступил Отто Фалькенберг, поборник авангардного театра. Роль солдата Андреаса Краглера исполнил актер австрийского происхождения Эрвин Фабер. Его длинная карьера, которая тогда только начиналась, продлится до 1980-х годов. В другой роли выступил Макс Шрек, вампир из «Носферату» Мурнау (см. главу «Март»).

«Барабаны в ночи» тут же снискали успех, и о пьесе заговорили в Берлине. Герберт Иеринг, один из самых влиятельных театральных критиков в Германии, отправился из столицы в Мюнхен, чтобы увидеть «Барабаны в ночи», – и оставил восторженный отзыв. «Берт Брехт, – писал он, – изменил характер немецкой литературы за один вечер». Иеринг восхищался «беспрецедентной творческой силой его речи», которая чувствуется «на кончике языка, в деснах, в ушах, в позвоночнике…» Публика осыпала пьесу такими восторгами, что все уже сулили Брехту премию Генриха Клейста – главную литературную награду в Германии. А поскольку в жюри сидел Герберт Иеринг, никто не удивился, что в ноябре лауреатом премии объявили Брехта. Вторая постановка «Барабанов в ночи» состоялась через месяц в престижном Немецком театре в Берлине. Двадцатичетырехлетний Брехт встал на верный путь. В будущем его ждала слава одного из самых почитаемых и влиятельных драматургов XX века.

24 сентября английский футбольный клуб сыграл свой первый матч в североамериканском туре против Paterson FC из Нью-Джерси. Футбольные команды из Великобритании и прежде приезжали в Штаты, чтобы стимулировать интерес к своему виду спорта. Что было необычно на сей раз – так это то, что против американцев на поле вышли женщины. В Америку прибыл футбольный клуб Dick, Kerr Ladies. Команда сформировалась в Престоне в годы Первой мировой войны. Работницы трамвайной фабрики Dick, Kerr and Co, превращенной в военный завод, решили вызвать мужчин-рабочих на футбольный матч. Женщины победили. С тех пор они часто устраивали благотворительные матчи, которые тоже выигрывали. Неожиданная весть об умелой женской команде разлетелась по стране, и успех женщин только возрастал. К 1920 году на их матчи собирались большие толпы. В том году на День подарков состоялась игра против St Helen’s Ladies. На стадионе «Гудисон-парк», домашней площадке Everton, собралась невиданная толпа в 53 000 человек.

Мужчины из Футбольной ассоциации не могли дольше этого сносить. В декабре 1921 года они запретили женщинам играть на площадках членов Ассоциации. Официальная сладкоречивая отговорка – женщин хотели «защитить» от физических травм, которыми чреват футбол. Но, разумеется, истинная причина заключалась в том, что под угрозой была их собственная прибыль: Ассоциация испугалась успеха футболисток. В один миг женщины лишились доступа к достойным площадкам в хорошем состоянии. Осенью 1922 года команда Dick, Kerr Ladies нашла решение. Что, если отправится в тур? Увы, тот первый матч против Paterson они проиграли со счетом 6:3, но оправдания у них были убедительные. «Нам, чемпионам, было чертовски трудно победить девчонок», – так сказал один игрок противника. Всего женщины сыграли восемь матчей против американцев, и на выходе получилось три победы, три ничьи и три проигрыша. Один из самых захватывающих матчей состоялся 8 октября в Вашингтоне против местного мужского клуба. На восьмидесятой минуте Вашингтон вел в счете, но на последних десяти минутах женщины забили два гола, и финальный счет составил 4:4. Звездой женской команды была семнадцатилетняя Лили Парр, которая станет одной из величайших футболисток в истории. В 2002 году она стала первой женщиной, чье имя появилось в Зале славы английского футбола в Национальном музее футбола: сейчас там находится памятник в ее честь.

Dick, Kerr Ladies увезли из Вашингтона футбольный мяч, который им на память подписал президент Уоррен Гардинг. 9 ноября, сыграв еще несколько матчей, они отправились домой. Вернувшись в Англию, они выяснили, что запрет Ассоциации до сих пор действует (его не отменят до 1971 года.) Через четыре года команда сменила имя на Preston Ladies FC и до 1965 года продолжала устраивать благотворительные матчи на небольших площадках. Несмотря на все препятствия, в 1930-х годах Dick, Kerr Ladies по-прежнему собирали многотысячные толпы зрителей.

Весьма странные беспорядки – одни из самых странных в американской истории – начались 13 сентября и продолжались восемь дней. Пострадали как люди, так и… шляпы. К 1920-м годам в Америке сложилось неписаное правило, что после определенного дня в сентябре нельзя носить соломенные шляпы. Если на улице замечали мужчину, надевшего соломенную шляпу позже установленного срока, считалось, что он сам напросился. Шляпу вполне могли сорвать и растоптать ногами. Беспорядки начались в Нью-Йорке в районе Пяти Углов, пользовавшемся дурной славой. Молодые люди, собравшись в группу, решили отправиться в «шляпный рейд». Их первыми жертвами стали рабочие, которые отнеслись к атаке на свои головные уборы с юмором. Дело приняло дурной оборот, когда банда напала с тем же намерением на работников доков. Те были недовольны, и вскоре завязалась большая драка. Движение по Манхэттенскому мосту застопорилось, вмешалась полиция, некоторых арестовали.

Следующим вечером беспорядки возобновились. Толпы молодежи, многие – с палками и другим оружием в руках, шатались по улицам в поисках носящих соломенные шляпы. Когда таких людей находили, шляпы уничтожали, а их владельцев избивали. Как выражался заголовок в New York Times, «Молодые хулиганы с суковатыми палками наводят ужас на целые кварталы». Улицы были усыпаны растоптанными шляпами. Два офицера полиции шли по Третьей авеню, когда увидели, как «десять или двенадцать мальчишек с палками в руках высыпали на мостовую неподалеку от 109-й улицы». Восьмерых отвели в местный участок, но, поскольку ни одному из них не было пятнадцати, никого формально не арестовали. Вместо этого некий лейтенант Ленихан «прочел им нотацию и, вызвав их родителей, рекомендовал хорошую порку». В газете не указано, последовали родители совету или нет.

События следующих дней оказались серьезнее. Некто по имени Гарри Гербер совершил ошибку, решив не дать свою шляпу в обиду. Его жестоко избили, и Гербер угодил в Гарлемскую больницу. Некоторые охотники на шляпы сами пострадали. Джон Суинни, которому было всего десять лет, вместе с другими мальчишками срывал шляпы на Седьмой авеню. Он выскочил на проезжую часть, и его сбила машина: мальчик сломал ногу.

«Шляпные бунты» закончились через неделю с небольшим. И хотя вспышки насилия были нешуточные, традиция срывать с прохожих соломенные шляпы и топтать их ногами прожила еще несколько лет. (В 1924 году одного человека даже убили.) К началу 1930-х годов традиция почти отмерла: не в последнюю очередь потому, что канотье выходили из моды. Когда люди перестали каждую осень менять соломенные шляпы на фетровые, стало трудно представить, чтобы улицы Нью-Йорка охватывали беспорядки, вызванные неправильным головным убором.

Джек Демпси, чемпион мира в супертяжелом весе, не особенно часто мелькал в газетах в этом году. Между тем в Европе один из самых необыкновенных бойцов в истории бокса достиг пика славы. Баттлинг Сики родился в Сенегале. В Первую мировую войну он служил во французской армии, получил медали за мужество – в том числе Военный крест и Воинскую медаль. После войны Сики вернулся к карьере боксера, которую начал еще в 1912 году, и одержал череду побед. В конце концов он выступил на ринге против Жоржа Карпантье, того самого, которого Демпси победил в 1921 году. 24 сентября 1922 года Сики и Карпантье встретились на ринге в Париже во время мирового и европейского чемпионата в супертяжелом весе. Их встреча вызвала споры. В шестом раунде Сики повалил своего оппонента на ковер – и хотя Карпантье был без сознания в финале, рефери присудил ему победу, заявив, что сенегалец дрался нечестно. Но судьи считали иначе и объявили чемпионом Сики. Уже через полгода, впрочем, он уступит свой титул ирландцу Майку Мактигу. Но пока он наслаждался славой. Сики закатывал роскошные вечеринки в парижских ночных клубах, его окружали красивые женщины, он разгуливал по Елисейским Полям, водя за собой на поводке львенка, и швырял деньги в толпу. Увы, жизнь Сики вскоре закончилась трагически: повинны в этом и излишества, и расизм. После победы Мактига Сики переехал в Соединенные Штаты. Он надеялся, быть может, сразиться с Демпси… Но это было не суждено. Тяга к алкоголю приводила его в незаконные питейные заведения, где он завязывал драки. Неизбежно приезжала полиция, и Сики всякий раз оказывался за решеткой. В декабре 1925 года его нашли мертвым в нью-йоркском районе под названием Адская Кухня: боксер лежал лицом вниз. Его убили двойным выстрелом в спину – возможно, из-за неоплаченного долга. Сиги было двадцать восемь лет.

Радио из маргинального хобби быстро превращается в новую медиаотрасль. – В Великобритании начинает работать Би-би-си. – Американский летчик совершает еще одно новаторство. – Главный поэт английской литературы XX века впервые публикует свою работу в небольшом журнале. – Умирает легендарная звезда мюзик-холла Мари Ллойд. – В Италии устанавливается первое фашистское государство: король Виктор-Эммануил назначает на пост премьер-министра Муссолини.

До 1920-х годов радио интересовались разве что немногие любители-энтузиасты: сегодня бы их назвали нердами. Однако с началом нового десятилетия люди начали видеть потенциал данной технологии. В 1922 году радио сделало первые значительные шаги к будущему национальному и международному СМИ. Всего десять лет миновало с тех пор, как слово «вещать» обрело новое значение: его, как утверждается, придумал американец по имени Чарльз Херрольд. Херрольд располагал самодельной радиостанцией, и оттуда он вещал разговорные и музыкальные передачи. Он же создал коммерческое радио как явление, когда передал рекламу магазина грампластинок, а взамен получил записи для эфира. В Америке было немного станций радиовещания, и они следовали примеру Херрольда: передавали новости, развлекательные программы и спортивные репортажи. Но в 1922 году их количество резко увеличилось. 9 января в Питтсбурге вышла в эфир KQV-AM, одна из первых американских станций AM‑диапазона. Вслед за ней последовали и другие, и к концу года по всей Америке насчитывалось более пятисот радиостанций, обслуживающих быстро растущую аудиторию. Радовались этому не все. Как и всякое новшество, некоторые косные люди встретили радио критикой и недооценивали его. Один такой человек пренебрежительно писал, что радиовещание – «беспорядочная мешанина из граммофонной музыки, скучных лекций и скрытой рекламы, из которой многие программы и состоят». Впрочем, большинство слушателей были довольны, и число их росло.

В феврале по распоряжению Уоррена Гардинга радио установили в Белом доме, и тогда примеру президента последовали миллионы американцев. Через несколько месяцев Гардинг стал первым президентом США, обратившимся к стране по радио: он почтил память Фрэнсиса Скотта Ки, поэта, который написал слова к гимну «Знамя, усыпанное звездами». Многое происходило впервые. В конце мая в Мичигане Detroit News Orchestra стал первым оркестром, выступавшим по радио: его можно было услышать на станции WWJ. Мировая серия 1921 года первая в истории бейсбола прозвучала по радио: ее передавала новая станция из Ньюарка, Нью-Джерси. Но в октябре 1922 года за результатами матчей следило гораздо больше радиослушателей. Грантланд Райс, знаменитый спортивный журналист того времени, комментировал происходящее: ему, впрочем, было непросто приспособиться к новой отрасли. Боясь, что охрипнет, он решил делать длинные перерывы, чтобы давать голосу отдых. Пока Райс «отдыхал», в эфире повисало молчание, и слушатели терялись в догадках, что же происходило на поле.

18 октября в Великобритании официально основана Британская вещательная компания (корпорацией она станет только в 1927 году). Ее появлению предшествовал период экспериментов в радиовещании в начале 1920-х годов. В это же время Marconi Company начала дважды в день передавать кроткие программы длительностью в полчаса: новостные выпуски, граммофонные записи. Иногда талантливые сотрудники сами разнообразили музыкальный репертуар. Видя одобрение аудитории, компания расширила горизонты. Пригласили Нелли Мельбу, легендарную оперную диву из Австралии: она должна была спеть вживую. Певица сначала величественно заявила, что ее голос – «не игрушка для молодых экспериментаторов и их волшебных музыкальных ящиков», но после ее все же уговорили. Когда она прибыла в студию Маркони, быстро стала понятно, что Нелли имеет весьма отдаленное представление, как работает радио. Гордый сотрудник повел ее на экскурсию. Показал ей трансиверы высотой в сорок два метра: с этой высоты ее голос услышат по всему миру. «Молодой человек! – загремела она в ответ. – Если вы воображаете, что я туда полезу, вы глубоко заблуждаетесь!»

В феврале 1922 года радиостанция под названием 2MT начала вещать развлекательные программы раз в неделю: их штаб-квартира располагалась в бывшем военном ангаре эссекской деревни Риттл. Первый эфир не слишком удался. Сигнал был слабый, и слушатели, которых было немного, жаловались, что плохо слышно. Но в оборудовании нашли отказывающие детали, заменили их – и качество улучшилось. Вскоре слушатели стали узнавать позывные: «Говорит Два Эмма Ток, Ритлл, проверка, Риттл, проверка!» Произносивший эти слова Питер Экерсли, инженер из компании «Маркони», кузен писателя Олдоса Хаксли, стал первым известным радиоведущим в стране. Изначально Экерсли не намеревался сам сидеть у микрофона, но однажды вечером, выпив бокал-другой хорошего вина, он решил, что попробует. Он превысил выделенное время, не смог поставить все нужные пластинки и в какой-то момент решил, что лучше сам споет. В будущем он начал делать у микрофона комические импровизации и пародировал оперные арии. Слушатели обожали его стиль, и он часто стал появляться на 2MT. Что касается музыки, то первые несколько месяцев станция ставила пластинки, но компания хотела, чтобы у микрофона выступила знаменитость. Вагнеровский тенор Лауриц Мельхиор из Дании как будто подходил им, и он был не против выступить. К сожалению, Мельхиор привык к просторным оперным залам. Вот он встал у микрофона и запел. Очень, очень громко. Так громко, что передатчик отказал и станция на время вышла из эфира. Лишь когда тенора отвели на три с половиной метра от микрофона, вышло что-то путное. С тех пор радиоинженеры иногда называют проблемы с оборудованием «мельхиоровой поломкой».

Питер Экерсли войдет в число основателей Би-би-си в роли главного инженера. В 1929 году, однако, он вдрызг разругается со своим начальником Джоном Ритом. Экерсли уличили в интрижке с женой дирижера Эдварда Кларка, а Джон Рит был пуританских нравов. Дороти, любовница Экерсли и его будущая жена, в 1930-х годах прониклась идеями нацизма, во время войны работала на немецких радиостанциях и в 1945 году предстала перед судом за сотрудничество с врагом. Год она отсидела в тюрьме. Сам Экерсли, который был поклонником Освальда Мосли [18], находил у современников такую характеристику: «в лучшем случае – безмозглый фашист-попутчик, в худшем – предатель».

В мае 1922 года начала работу другая станция компании «Маркони» 2LO, базировавшаяся на Стрэнде. Подобно 2MT, она рассчитывала войти в высший эшелон радиовещания, но вместо оперы сделала ставку на бокс. Первый эфир содержал спортивный репортаж, который передавали по телефону прямо с трибун: за титул чемпиона в легком весе боролись англичанин Тед Льюис по прозвищу «Кид» и француз Жорж Карпантье. К сожалению английских болельщиков и радиостанции, Карпантье выиграл бой, на первой минуте первого раунда отправив противника в нокаут. Редакции 2LO пришлось срочно искать, чем заполнить оставшееся эфирное время. Несмотря на сложности, новая отрасль процветала. Правительство приняло решение создать единую организацию, которая отвечала бы за британское радиовещание. Так родилась Би-би-си.

Первые новостные выпуски Би-би-си вышли в эфир 14 ноября в шесть и девять часов вечера. У микрофона был их «программный директор» Артур Берроуз. В новостях рассказывали о речи премьер-министра, о законе Эндрю Бонара, об ограблении поезда, о тумане в Лондоне, о продаже первого фолио Шекспира и, как ни странно, о результатах последней крупной игры в бильярд. Решив провести эксперимент, Берроуз прочел сводки дважды, во второй раз – медленнее, чем в первый, и попросил слушателей дать знать, как им больше нравится. Время шесть часов вечера выбрали для вещания потому, что владельцы газет надавили на правительство, опасаясь, что радио пошатнет продажи утренних номеров. В последующие месяцы появились и другие форматы, которые в будущем станут визитной карточкой Би-би-си. Первый «ток» («беседа») на Би-би-си вышел в эфир на кануне Рождества: о чем тогда говорили, неизвестно. Второй выпуск в начале 1923 года назывался интригующе: «Как поймать тигра». Первое драматическое произведение, написанное специально для радио, также вышло на Би-би-си. Радиопьеса называлась «Вся правда о Деде Морозе» и вышла в сочельник 1922 года. Роль Деда Мороза исполнял Артур Берроуз, тот самый, который за десять дней до этого читал новостные сводки.

Развивался репертуар, увеличивалось и количество станций. Сначала вещать начали из Манчестера и Бирмингема, в декабре заработала станция в Ньюкасле. Несмотря на неполадку в первом эфире, когда слушатели вдруг уловили вой одинокой собаки, сидевшей в псарне неподалеку от студии, успех Би-би-си только нарастал.

За десять дней до Рождества 1922 года в Би-би-си состоялось самое важное назначение за всю ее раннюю историю. Джон Рит, глубоко религиозный сын священника Свободной церкви Шотландии, занял пост генерального директора. Позже он признался, что тогда и понятия не имел, в чем состояла его работа: он даже не знал в точности, что подразумевает слово «вещание». Тем не менее, он крепко верил в себя и в господне провидение на свой счет. «Во всем, что я делаю, я стараюсь не отходить от Христа, – писал он в своем дневнике. – Молюсь, чтобы и Он от меня не отступался. У меня великая миссия».

Рит родился в 1889 году в Стоунхейвене, на северо-восточном побережье Шотландии, но когда он был маленьким, семья переехала в Глазго, и там Рит получил образование. Рит работал инженером-стажером в локомотивной компании и специализировался на радиокоммуникациях. Но Первая мировая война оборвала его карьеру. Он пошел в Пятый шотландский батальон («Пятые винтовки»), позже перевелся к «Королевским инженерам». На войне получил тяжелое ранение: пуля снайпера угодила в щеку, на всю жизнь оставив приметный шрам. Два года Рит проработал в Соединенных Штатах, отвечая за поставки оружия для министерства вооружения. Войну он закончил в звании майора Королевских морских инженеров. Вернувшись к гражданской жизни, он поступил на службу менеджером в инженерной конторе в Глазго, а после – получил работу, которая введет его имя в историю. Первые шестнадцать лет существования Би-би-си Рит будет решать, как она должна работать, и его влияние чувствуется по-прежнему. Именно Рит сформулировал задачу Би-би-си: «обучать, развлекать и информировать». Слова эти по-прежнему входят в текст ее миссии.

Многое происходило впервые в авиации в 1922 году (см. также главы «Март» и «Сентябрь»). 20 октября Гарольд Р. Харрис стал первым человеком в истории, кто спасся из падающего самолета, спрыгнув с парашютом. (Парашюты много раз испытывали в тестовых прыжках, но здесь они впервые спасли чью-то жизнь.) Летчик-испытатель тогдашних военно-воздушных сил США Гаррис работал на аэродроме «Маккук» близ Дейтона, в Огайо. Харрис находился в воздухе на высоте в один-два километра. Внезапно машина потеряла управление: аварийная посадка была неизбежна. Ничего не оставалось, как испытать парашют. На высоте семьсот шестьдесят метров он собрал в кулак мужество и выпрыгнул из кабины. Шестьсот метров пронеслись в свободном падении, а после Харрис дернул вытяжной трос парашюта. Тот не подвел: последние сто шестьдесят метров Харрис провел в плавном снижении и приземлился на чьем-то небольшом винограднике. Единственными его травмами были синяки на руках и ногах, которые он получил, пытаясь подчинить себе рычаг управления, прежде чем понял, что спасет его лишь парашют. Самолет Харриса, моноплан Loening, врезался в здание в Дейтоне за три квартала от места посадки Харриса. Никто не пострадал. Позже Харриса наградили медалью военно-воздушных сил США «за деяние, достойное восхищения, при выполнении воздушного полета». Его ждала достойная карьера в авиации, и в конечном счете он стал вице-президентом авиакомпании Pan-American Airways.

Не только «Улисс» Джеймса Джойса (см. «Февраль») стал эпохальной книгой 1922 года. Многие писатели называли этот год annus mirabilis («судьбоносным годом») в литературе модернизма. В октябре Т. С. Элиот опубликовал поэму, которую позже назовут самой значительной в XX веке. Элиот родился в Сент-Луисе, Миссури, учился в Гарварде и парижской Сорбонне. Вернувшись в Америку на три года, Элиот навсегда переехал в Европу в 1914 году: он выиграл стипендию Мертон-колледжа в Оксфорде. К 1922 году успел поработать учителем (одним из учеников Элиота был будущий поэт Джон Бетжемен), выпустил два тома стихов («Любовная песнь Альфреда Пруфрока» и «Стихи») и занял пост в банке «Ллойд».

Большую часть года Элиот не только выполнял обязанности банковского служащего, но и старался воплотить мечту – основать литературный журнал, который отражал бы его собственные вкусы и громадную силу европейского модернизма. Первый номер The Criterion тиражом в шестьсот экземпляров вышел в октябре. Он продолжит издаваться до самого кануна Второй мировой войны. Не всем в литературных кругах журнал нравился. В 1935 году Джордж Оруэлл в письме другу пожаловался, что The Criterion «критикует все, что ни придет в голову, из чистого снобизма». Однако пока журнал выходил, в нем печатались очень разные писатели: Вирджиния Вульф, Уистен Хью Оден, Уильям Батлер Йейтс, Марсель Пруст. The Criterion стал ведущим литературным журналом своей эпохи. В первом выпуске, помимо других произведений, содержалось исследование современной немецкой поэзии, которое написал Генрих Гессе, a также похвальный отзыв на «Улисса» французского критика Валери Ларбо.

Самый, однако, значительный вклад в номер принадлежал самому Элиоту. Между страницами 50 и 64 находилась первая опубликованная версия его поэмы «Бесплодная земля». (В книжном варианте она впервые выйдет в Америке в декабре, сопровожденная примечаниями, которые Элиот не привел в журнале. Британским поклонникам модернистской поэзии пришлось ждать будущего года, когда поэму выпустило местное издательство The Hogarth Press, которое основали Вирджиния Вульф и ее муж Леонард.) Это было произведение невероятно оригинальное, порожденное и личными треволнениями Элиота, и тем отчаянием, в которое его погружал крах западной культуры после Первой мировой войны. Как написал Кевин Джексон в своей книге «Созвездие гения», «трудно преувеличить, насколько несчастен был Элиот в те годы, что привели его к «Бесплодной земле». В 1915 году Элиот женился на Вивьен Хейвуд, но отношения быстро обернулись мучениями для них обоих. Она страдала от постоянных недугов, физических и душевных, и ему часто приходилось все время посвящать заботам о жене. Потом ей приходилось уезжать в специальные учреждения, чтобы восстановиться. В краткие мгновения, когда Вивьен было лучше, она, скорее всего, изменяла мужу. Существует большая вероятность, что вскоре после свадьбы она вступила в недолгие отношения с философом Бертраном Расселом. А сам Элиот был холодным супругом, эмоционально далеким от жены, и не сочувствовал ее нуждам. Позже он признался: «Я убедил себя, что влюблен в Вивьен, просто потому что хотел сжечь все мосты и навсегда обосноваться в Англии… Ей брак не принес счастья. Мне – принес то состояние ума, из которого родилась «Бесплодная земля». В то же время общество, в которое поэт хотел влиться, глубоко разочаровало его. Фрагментарная природа «Бесплодной земли» отражает его мысль, что культура, прежде такая здоровая и целостная, ныне распадается на части, которые уже нельзя собрать воедино.

Ранняя поэзия Элиота часто встречала недоумение или раздражение читателя. Один критик, отец Ивлина Во Артур, пренебрежительно назвал «Бесплодную землю» «бреднями пьяного идиота». Первые отзывы на «Бесплодную землю» разделяли его негодование: «Напыщенная, показная эрудиция!» – писал другой критик. Еще один предложил «оставить в покое несчастное сочинение: оно потонет само по себе». Джон Сквайр, редактор The London Mercury, литературного журнала, хорошо известного в межвоенные годы, попросту умыл руки, признавая поражение. «Четыре раза я прочел поэму м-ра Элиота, когда она впервые вышла, – написал он в следующем году. – Перечитал еще несколько раз. По-прежнему не могу понять, что там к чему!» Было, впрочем, немало и таких, кто немедленно понял, что это великая поэма. Анонимный отзыв в Times Literary Supplement свидетельствует, что «ни один другой современный поэт не смог бы столь верно и трогательно описать нам ту невыразимую путаницу мерзости и красоты, что составляет нашу жизнь». Американский поэт Конрад Эйкен прославлял работу Элиота, называя ее «без сомнения важной – без сомнения гениальной».

Несмотря ни на похвалы, ни на критику, очень немногие читатели понимали, настолько новаторская поэма Элиота. Куда больше читателей обратили внимание на новый сборник тогдашнего светоча английской литературы Томаса Харди – сборник назывался «Поздняя лирика и ранняя, а также многие другие стихи». И для многих поклонников поэзии знаковым событием октября 1922 года стала книга, вышедшая всего через несколько дней после первого номера The Criterion. «Шропширский парень» Альфреда Хаусмана был опубликован в 1896 году и с тех пор стал невероятно популярен. Поклонники меланхолии «кембриджского дона» ждали второго сборника его романтической поэзии. Наконец их надежды сбылись с выходом «Последних стихов». «Живут еще среди нас старые боги литературы», – отметил Кевин Джексон. Книга Хаусмана быстро стала бестселлером.

В 1922 году мюзик-холлы являлись самым популярным видом массовых развлечений. Они занимали большие площадки и каждый вечер привлекали уйму зрителей. Заслуженные артисты, сделавшие себе имя в Викторианскую эпоху, еще выступали: это был и Альберт Шевалье (песенка «Все на Олд-Кент-роуд поразевали рты!»), и Джордж Роби, прозванный «премьер-министром увеселений». На передний план выходили и новые лица, такие как Макс Миллер. Увы, 7 октября умерла Мари Ллойд, которая была, возможно, самой яркой звездой мюзик-холла. Ее любили и простые рабочие, и интеллектуалы, включая Т. С. Эллиота, который в память о ней написал целое эссе. Некролог в газете Manchester Guardian хвалил ее, называя «артисткой с искрой гения». Впрочем, писавший счел нужным добавить, что «она не брезговала крепким словцом, повергая в потрясение утонченного зрителя».

Матильда Вуд – так на самом деле звали Мари – родилась в 1870 году. Впервые выйдя на сцену девушкой-подростком, она взяла имя Белла Дельмер, но вскоре выбрала другой псевдоним, под которым ее и помнят до сих пор. Вскоре новоявленная Мари Ллойд стала большой звездой, прославившись такими песнями как «Не мешкай!», «Я люблю парня на галерке» и «По этим развалинам шатался Кромвель». Песни ее бывали и сентиментальными, и эпатажными, но во всех ясно звучала стойкость истинной кокни, которой не страшны препятствия. Стойкость ей нужна была и вне сцены: жизнь Мари была нелегкой. Трижды она была замужем, и каждый муж приносил больше проблем, чем радостей. Кроме того, к моменту смерти Мари была зависима от алкоголя.

Последние годы певица сильно болела, но продолжала выступать, и поклонники по-прежнему очень ее любили. Час пробил в начале октября, но Мари не желала исчезать тихо и без следа. Не послушавшись докторов, она явилась в мюзик-холл «Империя». Но ноги ее не держали, и в какой-то момент Мари упала. Многие в зале решили, что это часть представления, и взорвались хохотом. В последний раз Мари Ллойд вышла на сцену в театре «Алабама», который стоял на том месте на Лестер-сквер, где сейчас «Одеон». Там ее хватил удар. Певицу доставили домой, и через три дня она умерла от сердечной и почечной недостаточности. На ее похоронах на Хэмпстедском кладбище собралось около пятидесяти тысяч человек.

В Италии 1922 год прошел под знаком политической нестабильности, которая все росла и росла. По всей стране правые и левые силы выясняли отношения; к власти пришел фашистский лидер Бенито Муссолини. Муссолини родился в 1883 году в Предаппио, маленькой коммуне в регионе Эмилия-Романья. Его отец-социалист занимался кузнечным делом, мать, набожная католичка, работала учительницей. Муссолини учился в нескольких школах и показал себя умницей, хоть и доставлял хлопоты учителям. В ранние годы он сбежал от военной службы в Швейцарию, работал учителем, а после – журналистом в некоторых левых газетах. Муссолини даже написал роман Claudia Particella, L’Amante del Cardinale («Клаудиа Партичелла, любовница кардинала»). Это было легкое чтиво о сексуальной жизни кардинала из XVII века. Роман печатался с продолжением в социалистической газете, где Муссолини работал помощником редактора. (После того как дуче пришел к власти, его юношеские литературные опусы нашли и переиздали. Роман даже вышел в английском переводе.) В годы Первой мировой войны Муссолини призывал Италию вмешаться в конфликт, и его исключили из социалистической партии. Муссолини был на фронте, в 1917 году получил ранение, а после войны вернулся в политику и журналистику. Только теперь он утратил веру в социализм. В 1921 году он основал Национальную фашистскую партию (Partito Nazionale Fascista, PNF). Ряды ее быстро пополнялись.

В следующем году произошло несколько кровавых выступлений, которые устроили фашисты. Особенно неспокойным выдался май. В некоторых городах сторонники Муссолини устроили беспорядки в ответ на общую забастовку левых партий. В июне пятнадцатитысячная толпа заполнила улицы Болоньи – известной цитадели итальянского социализма: фашисты поджигали дома и избивали каждого встречного. Муссолини и его партию теперь знали по всей стране и за ее пределами. Позже в июне Муссолини согласился встретиться с американским журналистом из газеты Toronto Daily Star. Звали журналиста Эрнест Хемингуэй. Личность Муссолини его приятно удивила: «Не такое он чудовище, каким его малюют», – написал он в своей статье. Хемингуэй, однако, без иллюзий смотрел на «чернорубашечников». В другой статье, датированной тем же месяцем, он написал: «Под защитой полиции они были не прочь убивать людей. Им это нравилось».

Легитимное итальянское правительство тем временем пребывало в хаосе. Премьер-министр Луиджи Факта подал в отставку 19 июля, но достойных кандидатов на его смену не было, поэтому через две недели он вернулся на пост. К этому времени страна стояла на пороге гражданской войны. 6 октября Муссолини сделал заявление в Милане, которое услышали многие: «В Италии существуют два правительства, одно – фикция, и его возглавляет Факта, а другое – настоящее, и во главе его фашисты. Первое должно уступить второму». Через восемнадцать дней, во время Фашистского конгресса в Неаполе, он зашел в речах еще дальше: «Либо власть отдадут нам добровольно, – гремел он на трибуне под одобрение толпы, – либо мы пойдем на Рим и возьмем ее сами!» Его сторонники ответили криками: «На Рим! На Рим!»

Несмотря на громкое название, поход (или «марш») на Рим был вовсе не такой впечатляющей демонстрацией фашисткой мощи, как заявляли после. На самом деле марш состоял из двадцати-тридцати тысяч недисциплинированных «чернорубашечников», которые с разных сторон стекались к столице. Сам Муссолини присоединился к маршу лишь ненадолго – показаться поклонникам и сделать фотографии. Большая часть фашистского ополчения остановилась в тридцати двух километрах от Рима. Зарядил проливной дождь, многие решили, что с них хватит, и разошлись по домам. В таких условиях правительству ничего не стоило бы подавить любой мятеж, будь у них на то политическая воля – но таковой не было. Факта, все еще занимавший пост, хотел было объявить военное положение и выставить против «чернорубашечников» войска, но для этого требовалась подпись короля. Король Виктор-Эммануил III, опасаясь гражданской войны, отказался ставить подпись.

29 октября король назначил премьер-министром Муссолини. Таким образом Виктор-Эммануил избежал вооруженного столкновения, которым грозил «поход на Рим», но тем он передал власть в руки фашистской партии. «Фашисты пришли к власти в Италии с помощью a coup d’état (государственного переворота), – написал у себя в дневнике граф Гарри Кесслер, англо-германский писатель, дипломат и политик. – Если власть удержится в их руках, тогда перед нами историческое событие с непредсказуемыми последствиями не только для Италии, но и для всей Европы». Разумеется, Кесслер был прав. Муссолини прибыл в Рим 30 октября. Он не присоединился к маршу сторонников и приехал поездом. Сразу после приезда он принялся укреплять завоеванную власть. «Чернорубашечники» наводнили город, и марш превратился в парад победы. Один из подручных Муссолини, Джованни Боттаи, напустил отряды фашистов на рабочие кварталы Сан-Лоренцо, известный рассадник социализма. Вспыхнули беспорядки, тринадцать человек погибли, сотни получили ранения.

Муссолини по-прежнему встречал сопротивление. Центром социализма и профсоюзного движения был Турин. В декабре, однако, в городе произошло одно из самых жестоких нападений фашистов на их противников. Здание профсоюзов сожгли дотла, типографии, печатавшие левые газеты, уничтожили, редакторам угрожали. Убиты были по меньшей мере сотня коммунистов и социалистов. Анархиста и лидера профсоюза Пьетро Ферреро подвергли пыткам и протащили по улицам, привязав к автомобилю.

Тем временем в Мюнхене функционер нацистской партии по имени Герман Эссер сказал своим сторонникам, тайно собравшимся в «Хофбройхаусе»: «Немецкого Муссолини зовут Адольф Гитлер». Для самого Гитлера 1922 год выдался не лучшим временем. Один месяц из двенадцати он провел в тюрьме. Год назад, в сентябре, он и еще несколько членов НСДАП (включая Германа Эссера) вызвали суматоху в мюнхенской пивной, где проводил встречу их политический противник Отто Баллерштедт. Они ворвались на сцену, где выступал Баллерштедт, схватили его и выволокли из пивной. В январе 1922 года Гитлер с нацистами-единомышленниками предстали перед судом. Его и Эссера признали виновными и приговорили к ста дням тюрьмы. Фактически Гитлер отсидел всего месяц из этого срока: с 24 июня по 27 июля в тюрьме Штадельхайм в Мюнхене.

Однако именно в 1922 году голос этого правого агитатора услышали за пределами Германии. В ноябре в New York Times о Гитлере вышла статья: автор отдавал должное его ораторским способностям и отмечал, что Гитлер имеет почти «сверхъестественное влияние» на свою баварскую аудиторию. Журналист Times также оказался первым из многих в англоязычных странах, кто недооценивал Гитлера и не понимал антисемитские взгляды, которые он громко продвигал. Антисемитизм Гитлера, написал репортер, «не такой воинствующий и даже не настолько подлинный, как выглядит со стороны»: Гитлер, мол, просто использует его «как приманку, чтобы набрать последователей». Время покажет, что автор статьи трагически ошибался.

Автора шпионского романа расстреляли в Дублине. – Многие ирландцы осуждены на казнь в ходе гражданской войны, которая ставит вчерашних друзей по разные стороны баррикад. – За океаном Ку-клукс-клан избирает зубного врача из Техаса своим лидером. – На выборах в Великобритании консерваторы приходят к власти, коалиция Ллойда Джорджа терпит поражение, лейбористская партия удваивает число мест в палате общин. Менее чем через два года она впервые сформирует правительство. – В Лондоне происходит диковинное покушение на жизнь комиссара полиции. – Уходит в прошлое шестисотлетняя Оттоманская империя, последний турецкий султан отправляется в изгнание. – Альберт Эйнштейн получает Нобелевскую премию по физике. – В Египте Говард Картер совершает археологическое открытие века. – В Париже умирает Марсель Пруст, его последнее слово — «Мать!»

24 ноября Эрскин Чайлдерс был расстрелян в Дублине, в казармах Беггарс-Буш. Чайлдерс родился в Лондоне. Со стороны матери он происходил из англо-ирландской семьи землевладельцев и большую часть взрослой жизни страстно поддерживал ирландский национализм. Простому англичанину он, скорее всего, был наиболее известен как автор «Загадки песков». Книга вышла 1903 году, и зачастую ее называют первым шпионским романом. Вместе с тем до начала Первой мировой войны Чайлдерс тайком провозил оружие в Ирландию для республиканцев. Когда в декабре 1921 года начались мирные переговоры с Великобританией, он служил генеральным секретарем на ирландской стороне. Подобно де Валере и другим, Чайлдерс категорически не принял положения договора, в особенности – требование к ирландским лидерам поклясться в верности британскому монарху. В гражданской войне Чайлдерс без колебаний принял сторону противников договора, таким образом став врагом правительства. Срочное распоряжение, выпущенное Дойл Эрен, приравняло ношение нелегального оружия к преступлению, караемому смертной казнью. Именно за это и арестовали Эрскина Чайлдерса 10 ноября. После поспешного полевого суда его признали виновным.

Перед казнью у себя в камере Чайлдерс написал жене: «Верю, что Господь уготовил подобную участь лучшим из человечества. Дорогая! Там, где я сейчас, меня лучше всего поймут, и я лучше всего послужу нашему делу. Я счастливейший из людей». Он встретил смерть мужественно и хладнокровно. «Подойди-ка на два шага, парень, – так он, по слухам, сказал одному члену расстрельной команды. – Проще будет попасть». За расстрелом Чайлдерса последовали и другие казни лидеров сопротивления. 8 декабря расстреляли Рори О’Коннора, человека, который возглавлял захват Здания четырех судов. Вместе с ним казнили еще трех республиканцев, схваченных в здании. Казнь О’Коннора послужила еще одним знаком, что гражданская война расколола страну на две части: приказ о расстреле подписал Кевин О’Хиггинс. Всего пятнадцать месяцев назад О’Коннор был шафером на его свадьбе. Пятьдесят с лишним лет спустя сын Эрскина Чайлдерса по имени Эрскин Гамильтон Чайлдерс станет четвертым президентом Ирландии.

В 1920-е годы радикальная расистская группировка Ку-клукс-клан переживала второе рождение. Первый клан образовался сразу после Гражданской войны в США, но к 1870-м годам его влияние почти прекратилось. В 1915 году вышел фильм Д. У. Гриффита «Рождение нации», где клан был показан героической организацией. Интерес к нему возродился, и в том же году проповедник Уильям Симмонс основал новый клан. Симмонс и его друзья взобрались на гору Стоун в Джорджии. На вершине Симмонс сжег крест и объявил себя Имперским волшебником невидимой империи Ку-клукс-клан. К 1922 году клан насчитывал немалое число сторонников и стремился проникнуть во все сферы жизни белых американцев. Существовали специальные «клановые» свадьбы, крещения и похороны, «клановые» пикники и прогулки. Появлялись ответвления: такие как «Клан младших» или LOTIE (Ladies of the Invisible Eye, «Женщины – незримые сторожихи»). В последней группе ревниво следили за нравственностью окружающих женщин. Один из широко известных случаев: в Форт-Уорте, штат Техас, члены LOTIE избили плетью мать, которая, как они считали, плохо влияла на дочь.

В какой-то момент лидерство Симмонса в клане поставили под сомнение. В ноябре, во время Клановокации Дня благодарения (клан все еще любил выдумывать вычурные слова на «К»), Симмонса отстранил от должности зубной врач из Далласа по имени Хирам Уэсли Эванс. Под властью Эванса, взявшего себе титул Имперского волшебника, организация продолжала расти. В отличие от прежнего клана, который опирался на поддержку лишь побежденного Юга, в нынешний входили люди не только с Юга, но и со Среднего Запада, и с Запада.

Второй клан был к тому же атикатолическим и антисемитским. Как показал рейд в Инглвуде (см. главу «Август»), организация также недолюбливала бутлегеров. Но, как и оригинальный клан, его последователи прежде всего нападали на афроамериканцев. Суд Линча стал до ужаса привычным событием. По сведениям Университета Таскиги в Алабаме, к концу десятилетия количество случаев значительно уменьшилось: с шестидесяти одного в 1920 году до десяти в 1929 году. Однако в 1922 году произошло целых пятьдесят. Республиканский политик Леонидас К. Дайер представил Конгрессу законопроект против суда Линча. В январе 1922 года палата представителей проголосовала за него с большим перевесом, но в конце года законопроект потонул в Сенате: демократы-южане отказались его принять. Две последующие попытки в этом десятилетии не принесли успеха. Чернокожие продолжали гибнуть от рук озверевших белых.

19 октября в клубе «Карлтон» состоялась встреча консервативных членов парламента: обсуждались все «за» и «против» объединения с либералами Ллойда Джорджа. Лидер партии Остин Чемберлен и другие влиятельные фигуры стояли «за», но они оказались в меньшинстве. Рядовые члены партии под предводительством Эндрю Бонара Лоу и Стэнли Болдуина взбунтовались. В страстной речи Болдуин сказал о Ллойде Джордже: «Мне говорят, что он силен и энергичен. Хорошо, пусть так. Он энергичен – и самый факт этот тревожит нас. Энергичность – это ужасно. Это чудовищная сила. Энергичен – не значит прав». Больше собравшихся согласились с Болдуином, чем с Чемберленом. Против коалиции проголосовали 187, за – 87.

Бытует ошибочное мнение, что Комитет тори 1922 года, существующий до сих пор, берет начало на этой встрече. На само деле, как странно это бы ни было, Комитет 1922 года образовался в 1923 году. Однако у встречи в клубе «Карлтон» были и другие последствия, весьма драматические, и они не заставили себя ждать. Без поддержки консерваторов Ллойд Джордж не мог рассчитывать заручиться доверием палаты общин. Через три часа после голосования он подал в отставку. Чемберлен решил, что не может более возглавлять консерваторов, и на посту главы партии его сменил Бонар Лоу. Его пригласили сформировать правительство. Выборы были неизбежны.

Состоялись они в среду 15 ноября. Консерваторы получили больше всего мест (344), хоть это и было на 35 меньше, чем на прошлых выборах. Большинство, однако, было за ними. Либералам же не повезло. Ллойд Джордж возглавлял национальных либералов, которые потеряли 74 места. Другой бывший премьер-министр Герберт Генри Асквит располагал доверием еще 62-х членов нового парламента. Больше всего, пожалуй, на этих выборах преуспела лейбористская партия под началом Дж. Р. Клинса: она заняла 142 места – вдвое больше, чем прежде. Несмотря на эту победу, Клинса почти мгновенно сменил на посту Рамси Макдональд. Также на этих выборах впервые выставила своих кандидатов коммунистическая партия Великобритании: четверых избрали в парламент. Шапурджи Саклатвала, один из двух коммунистов, которых официально рекомендовала лейбористская партия, также известен тем, что являлся четвертым этническим индийцем, заседавшим в британском парламенте. Но наибольшее влияние выборы 1922 года произвели на лейбористскую партию, которая многие десятилетия оставалась одной из двух сильнейших в стране. В каком-то смысле закончилась эпоха: настолько сильной позиции либералы с тех пор более не занимали.

9 ноября комиссар лондонской службы столичной полиции сэр Уильям Хорвуд получил по почте посылку. Открыв, он обнаружил внутри шоколадные конфеты с орехом и ванильной начинкой. Решив, что это подарок от дочери Берил, он съел одну. Через пару минут началась агония. «Нет! Кажется, мне что-то подмешали!..» – так, по сведениям, он сказал секретарю, который настаивал, что это орех испортился. Осмотрев коробку из-под конфет, комиссар, все еще страдая от боли, послал за врачом. На самом деле его отравили мышьяком, содержащимся в гербициде, который ввели в конфеты. Только сила воли, удержавшая комиссара от того, чтобы съесть больше одной конфеты, и спасла ему жизнь. Следствие выявило, что отравленные конфеты послал некий джентльмен из столичного района Бэлхэм по имени Уолтер Татам. Он же послал набор шоколадных пирожных другим старшим офицерам полиции, но никто не отведал опасные подарки. Мотив преступника так и не объяснили. Сам он заявил в суде, что с ним регулярно разговаривает живая изгородь в пригороде, и был признан невменяемым.

Новые нации занимали место на карте, старые империи уходили в прошлое. Оттоманская империя просуществовала более шести веков. В XVI веке, в зените своего могущества, под управлением Сулеймана Великолепного, она была одной из самых обширных империй в истории. Ее власть простиралось от Болгарии до Северной Африки, от Венгрии до Сирии. Но большую часть XIX века она слыла «больным человеком Европы» [19]. Балканы активно требовали независимости, а соседи уже делили наследство умирающей империи. В последние десятилетия XIX века и в первые годы XX Турция потеряла почти все земли к западу от Константинополя: болгары, сербы и другие народы с боем добыли независимость. Первая мировая война и союз с Германией стали концом Оттоманской империи.

Последний турецкий султан Мехмед VI занял престол в июле 1918 года, когда ему было уже за пятьдесят. Едва он сменил на троне своего брата, как империя потерпела поражение в войне. Победители-союзники принялись делить его земли. Мехмед VI цеплялся за остатки власти, однако новые силы буквально надвигались на Турцию. Появилось альтернативное средоточие власти – Великое национальное собрание Турции, которое основал армейский генерал Мустафа Кемаль. В историю он войдет под именем Ататюрк. 1 ноября 1922 года Национальное собрание упразднило султанат и приказало Мехмеду покинуть Константинополь. Султан, убежденный, что его жизнь в опасности, попросил англичан помочь ему выбраться из города. 17 ноября султана и его ближайшее окружение тайно вывезли из императорского дворца на санитарном транспорте. Их переправили на судно «Малайя», бросившее якорь в порту. Султана морем перевезли на Мальту. Ступив на борт, Мехмед заявил, что еще не отрекается от престола. Газеты того времени свидетельствуют, что «он просто желал избежать неминуемой опасности». Султан заявлял, что уезжает не навсегда. Но вскоре стало ясно обратное. Династия, правившая Османской империей почти пятьсот лет, утратила власть. Мехмед в конце концов поселился в Сан-Ремо в обществе трех жен. Умер он в 1926 году.

10 ноября стало известно, что Альберт Эйнштейн получил Нобелевскую премию по физике. Также в ноябре стало известно, что Нильс Бор получил Нобелевскую премию по физике. Это противоречие легко объяснить. Бор получил премию за 1922 год, награждение же Эйнштейна, получившего премию в прошлом году, отложили. Нобелевский комитет, ответственный за выбор победителя, тогда решил, что ни один из номинантов не заслуживает премии, так что они отложили вручение до 1922 года. Так получилось, что в один год чествовали двух великих физиков. Любопытно, что Эйнштейну присудили премию не за теорию общей относительности, но за «заслуги перед теоретической физикой, в особенности за открытие закона фотоэффекта». Некоторые видели в формулировке пренебрежение. Почему отметили малоизвестное открытие 1905 года, а не революционную теорию относительности? В 1922 году Эйнштейн уже являлся одним из самых знаменитых ученых в мире, но далеко не все были о нем высокого мнения. Будучи евреем, он вызывал ненависть у антисемитов; будучи пацифистом, он вызывал ненависть немецких нацистов. (В 1933-м, когда Гитлер пришел к власти, Эйнштейн отказался от немецкого гражданства.) В его родной стране были и такие люди, которые, сколь странно бы это ни звучало, считали его работу «жидовской физикой, водящей мир за нос».

Эйнштейн заранее знал, что ему присудят Нобелевскую премию, но в декабре он не явился на вручение премии в Стокгольме – возможно, намеренно. Эйнштейн тогда ездил с лекциями по Азии, где его обожали так, как редко обожают даже самого гениального ученого. В Японии всюду, куда бы он ни пошел, его сопровождала большая толпа. Один журналист написал: «На фестивале хризантем в центре внимания были не императрица и не принц-регент – все смотрели на Эйнштейна». Ученый свой невероятный успех воспринимал с сарказмом. Стоя на балконе в токийском отеле и глядя на взволнованную толпу внизу, он заметил своей жене: «Никто из живущих не заслуживает такого приема. Боюсь, мы с тобой жулики. Нас еще посадят за решетку».

«Вплоть до конца 1922 года имя древнего египетского царя Тутанхамона было знакомо разве что сотне-другой ученых и студентов-египтологов. Теперь это имя знают тысячи по всему миру». Так написал Х. Р. Холл, хранитель египетских древностей Британского музея, в своей книге 1925 года «Чудеса прошлого». Раскопки гробницы Тутанхамона и обнаруженные там сокровища стали самым значительным археологическим открытием 1920-х годов, а возможно, и всего столетия. Началось все с того, что встретились два очень разных человека. Говард Картер, родившийся в 1874 году в семье художника-иллюстратора, был профессиональным археологом, и карьеру он начал еще в отрочестве, копируя орнаменты в древнеегипетских гробницах. После того как ему исполнилось двадцать, Картер работал в Службе египетских древностей, но в 1095 году оставил работу после конфликта. Он встал на сторону местных рабочих в споре с французскими туристами. Через два года он начал сотрудничать с лордом Карнарвоном.

Джордж Эдвард Стэнхоуп Молино Герберт, 5-й граф Карнарвон был на восемь лет старше Картера. У богатого английского аристократа было много увлечений, и он основательно подходил к их удовлетворению. Лорд Карнарвон был одержим скачками и археологией. Однажды он заметил, что, скорее, предпочел бы открыть нетронутую древнеегипетскую гробницу, чем владеть лошадью, которая взяла бы дерби. Первые раскопки, которыми руководил Картер, а Карнарвон финансировал, начались в Дейр-эль-Бáхри, комплексе гробниц и храмов близ Луксора. Они принесли интересные находки, но ни одной сенсации. Партнеры надеялись, что им больше повезет, после того как в 1914 году Карнарвон получил от египетского правительства разрешение вести раскопки в так называемой Долине Царей. Но разразилась Первая мировая война, и работу немедленно пришлось остановить. Однако ближе к концу 1917 года Картер вернулся на раскопки. К 1922 году все еще не было обнаружено ничего примечательного. Еще в прошлом десятилетии археолог Теодор Дэвис объявил: «Долина Царей исчерпала себя», – и партнерам начинало казаться, что он был прав. Разочарованный Карнарвон хотел уже было перекатить финансирование, но потом согласился оплатить еще один сезон раскопок. Решение оказалось очень мудрым.

4 ноября один из рабочих Картера наткнулся на большой камень, который оказался верхней ступенькой лестничного пролета, ведущего вниз. Когда лестницу откопали и расчистили, обнаружили часть дверного прохода. К удивлению и радости Картера, перед ним, похоже, была гробница, нетронутая грабителями. «Я был уверен, что стою на пороге потрясающего открытия», – писал он. Они с Карнарвором использовали специальные кодовые слова, отправляя друг другу телеграммы. 6 ноября граф находился в фамильном поместье, замке Хайклер в Гемпшире (это тот самый замок, в котором снималось «Аббатство Даунтон»). Он получил от Картера сообщение и, расшифровав его, прочел: «НАКОНЕЦ ПОТРЯСАЮЩАЯ НАХОДКА В ДОЛИНЕ ТЧК ВЕЛИКОЛЕПНАЯ ГРОБНИЦА ЗАПЕЧАТАННАЯ ТЧК ЗАКОПАЛИ ЖДЕМ ВАС ТЧК». Удивительно, что Карнарвон ответил без энтузиазма: «ВОЗМОЖНО СКОРО БУДУ». Но, поразмыслив над телеграммой и очевидным восторгом Картера, он решил, что настало время покинуть Хайклер, и отправил еще одну телеграмму: «ПРЕДЛАГАЮ ВСТРЕЧУ АЛЕКСАНДРИИ 20-ГО». К 23 ноября граф был в Луксоре. Гробницу снова расчистили и продолжили раскопки.

В своей книге «Открытие гробницы Тутанхамона» Картер описывает, как заглянул в узкую щель, которую проделал в запечатанной двери. Когда глаза привыкли к темноте, «из мрака медленно появилась комната: изображения странных животных, статуи… и золото – везде сверкало золото». У Картера за спиной толпились коллеги, и они теряли терпение. «От потрясения я застыл как вкопанный, – продолжает Картер. – А когда лорд Карнарвон, не в силах дольше терпеть напряжения, взволнованно спросил: “Видите что-нибудь?” – я сумел ответить только: “Да. Чудеса!”» Увы, скорее всего, Картер в тот момент выразился несколько иначе. Карнарвон в газетной статье свидетельствует, что Картер сказал менее запоминающуюся фразу: «Вижу удивительные вещи!» Книгу археологи писали на заказ, и возможно, что звучный ответ «Чудеса!» выдумал Перси Уайт, один из соавторов книги, популярный тогда романист.

Не было, однако, никаких сомнений, что Картер сделал весьма значительное открытие. «Трудно описать наше потрясение, – занес он в свой дневник, – когда в дневном свете предстали перед нами невероятные сокровища: из мрака показались две странные эбеново-черные статуи царя в золотых сандалиях, у каждой в руках жезл и булава; позолоченные диваны странных форм… искусно расписанные и инкрустированные шкатулки, усыпанные орнаментом… странные черные раки, откуда высовывались чудовищные позолоченные головы змей… золотой инкрустированный трон… и, наконец, целая груда деталей колесниц, лежащих вперемешку и сверкающих золотом; оттуда выглядывало чучело».

30 ноября о находке сообщила The Times, и вскоре о гробнице узнали по всему миру. О ней трубили газеты от Нью-Йорка до Новой Зеландии. Едва об открытии Картера узнала широкая публика, мир охватила так называемая «тутмания» – страсть ко всему египетскому. Не прошло и года – Тутанхамон уже был повсюду. Оркестры играли «Регтайм Тутенкхамена» (имя молодого царя еще не установилось в современных языках). В Париже компания «Картье» выпустила новую линейку египетских украшений, а в кабаре «Фоли Бержер» шли «Причуды Тутенкхамена». Танцовщицы размахивали огромными страусиными опахалами, выполненными в «египетском стиле», насколько тогда его могли представить. В Лондоне газета Daily Express объявила, что «Тутенкхамен прибыл» и его можно увидеть в «Либерти» на Риджент-стрит. Повсюду появлялись товары с именем фараона: сигареты, куклы, сандалии, зонтики от солнца… Новый архитектурный стиль, известный как ар-деко, многим обязан возобновленному интересу к Древнему Египту. Открытие Картера остается важным по сей день, а Тутанхамон, чье правление слабо повлияло на мировую историю, – сегодня самый знаменитый фараон в мире.

18 ноября вечером, около половины шестого, умер Марсель Пруст. Болезни мучили его всю жизнь, и последние три года он почти не выходил из своей «пробковой комнаты» в квартире, где работал и спал. Болезнь, стоившая ему жизни, началась с простуды, которая перетекла сначала в бронхит, а потом в воспаление легких. Говорят, что последнее слово его было «Мать!» «В поисках утраченного времени», монументальный труд Пруста, который часто называют самым искусным романом XX века, был начат в 1909 году. Впервые он был издан в семи томах, четыре из которых вышли при жизни писателя (четвертый – в августе 1922 года), остальные – посмертно.

Пруст встречался с другим великим литератором, Джеймсом Джойсом, всего раз в этом году: их обоих пригласили на званый ужин в парижском отеле. Это был редкий в 1922 году случай, когда Пруст покинул свое убежище. Встреча не стала примечательной. Джойс приехал поздно и был явно не в лучшей форме. Пруст приехал еще позднее и не сразу смог заговорить с автором «Улисса». В разные годы по-разному описывали их разговор, состоявшийся, когда два писателя получили возможность побеседовать. Большинство сходятся на том, что никакой значительной встречи великих умов не произошло. Один свидетель утверждает, что Пруст признался Джойсу: «Я не читал ваших работ, мсье Джойс», а Джойс ответил: «Я не читал ваших работ, мсье Пруст». Другие говорят, что Пруст, водивший компанию с великосветскими личностями, выдал длинный список аристократов, с которыми, быть может, Джойс знаком. Джойс, имевший далеко не таких высоких друзей, только твердил в ответ: «Non, Monsieur».

21 ноября Ребекка Латимер Фелтон, восьмидесятисемилетняя сторонница белого превосходства и бывшая рабовладелица, стала первой женщиной-сенатором в США. Она занимала пост всего двадцать четыре часа. Миссис Фелтон обладала чрезвычайно сомнительными взглядами на расовый вопрос. Она родилась в Джорджии в 1830 году, в восемнадцать лет вышла замуж, и ее муж до Гражданской войны владел рабами. Хотя однажды миссис Фелтон и признала, что «рабство обернулось для Юга проклятием», она по-прежнему считала, что белые фундаментально лучше черных и что афроамериканцы угрожали и по-прежнему угрожают «чистоте» белых женщин. В 1898 году он произнесла речь, где даже призывала к суду Линча во имя защиты южных красавиц от сексуальности черных мужчин, которую, считала радикалка, ничем не унять. «Если, чтобы защитить от этих бешеных зверей самое ценное женское сокровище, нужно линчевать – так вот мой совет: линчуйте! Линчуйте тысячу негров в неделю, если потребуется!» – сказала она слушателям.

Как женщина с такими чудовищными взглядами стала первым сенатором США? И почему продержалась всего сутки? Во-первых, хотя миссис Фелтон высказывала свое мнение о суде Линча более прямо, чем большинство ее сограждан, очень многие были с ней солидарны. Линчевания в 1920-х годах случались довольно часто (см. главу «Июль»). Все больше людей вступали в ряды Ку-клукс-клана. Во-вторых, как политик Ребекка Фелтон была наиболее известна не в расовом вопросе: она горячо боролась за права женщин. Она обрела известность в 1880–1890-х годах, участвуя в Женском союзе христианского воздержания и в борьбе за избирательное право для (белых) женщин. Девятнадцатую поправку к Конституции США, которая указывает, что нельзя лишать права голоса «на основании пола», приняли только в 1920 году. Множество мужчин-политиков с радостью принялись умасливать новоявленных избирательниц. Когда в Сенате освободилось одно место от Джорджии (чиновник, занимавший его, умер), губернатор решил блеснуть перед избирательницами, временно назначив на этот пост миссис Фелтон, весьма пожилую и весьма знаменитую женщину. Выборы в Сенат должны были состояться в ноябре, и губернатор даже не предполагал, что до их результатов миссис Фелтон по-настоящему вступит в должность. Однако Уолтер Джордж, человек, победивший в Джорджии на выборах, тоже хотел подлизаться к избирательницам и, прежде чем вступить на пост, дал миссис Фелтон день побыть первой американской женщиной-сенатором. 21 ноября она принесла клятву, а 22 ноября передала пост законно избранному Уолтеру Джорджу.

Бывший полярный исследователь получает Нобелевскую премию мира. – Первый президент Второй Польской Республики прожил всего пять дней. – Преступления на почве расовой ненависти охватывают флоридский город. – В Париже постановка пьесы Жана Кокто собирает самых талантливых людей в городе. – В Великобритании начинается сенсационный судебный процесс, который очень много может рассказать об этом времени. На скамье подсудимых — женщина из пригорода и ее любовник двадцати одного года. Их обвиняют в убийстве мужа этой женщины. – В конце года рождается новое государство: подписан договор об образовании СССР.

В начале 1922 года умер Эрнест Шеклтон. А в конце года другой полярный исследователь прославился совсем не тем, что путешествовал к полюсу. Норвежец Фритьоф Нансен был старше прочих известных героев эпохи: он родился в 1861 году. Изначально он был ученым и путешествовать в приполярных широтах стал после исследований в области зоологии и нейробиологии. В 1888 году он с экспедицией пересек Гренландию, а после разработал план достичь Северного полюса, пользуясь естественным дрейфом льдин. Он участвовал в постройке корабля под названием «Фрам» и тщательно готовился. План состоял в том, чтобы нарочно вморозить «Фрам» в лед, который и отнесет его к полюсу. В теории звучало гениально – на практике, увы, не сработало. Проведя целый год во льду, Нансен понял, что корабль не вынесет к полюсу. Взяв с собой в спутники Ялмара Юхансена, Нансен бросил корабль и отправился к полюсу пешком. Это тоже не удалось, но путешественники зашли очень далеко, прежде чем признать поражение. На пути к югу они едва не погибли. На Земле Франца-Иосифа они встретили английского путешественника Фредерика Джексона, который и спас их.

Вернувшись в Норвегию, Нансен решил, что с полярными исследованиями покончено, и перешел к другим занятиям. В 1905 году он был важной фигурой в отделении Норвегии от Швеции в качестве суверенного государства. После Первой мировой войны Нансен занял пост высшего уполномоченного по делам беженцев в новорожденной Лиге Наций. Больше всего он был сосредоточен на России, где революция оставила сотни тысяч людей без государственной защиты. Ужасающий голод 1922 года лишь усугубил кризис. В начале июля 1922 года Нансен от лица Лиги Наций созвал международную конференцию в Женеве. Работая с беженцами, он понял, что одно из самых больших их затруднений – то, что у них отсутствует какое-либо официальное подтверждение личности и национальности. Чтобы решить эту проблему, Нансен убедил ведущие страны признать юридическую силу так называемых «паспортов Нансена», которые позволяли человеку без гражданства пересекать границы законно и без угрозы жизни. В декабре 1922 года Фритьоф Нансен получил Нобелевскую премию мира за «ведущую роль в репатриации военнопленных и гуманитарной помощи, а также за деятельность в качестве высшего уполномоченного по делам беженцев Лиги Наций». Великий полярный исследователь стал героем за оказание помощи беззащитным.

Новое польское государство поднялось из хаоса послевоенных лет. Самым могущественным человеком в нем был Юзеф Пилсудский, и одним из ближайших его политических союзников был бывший профессор-гидроинженер по имени Габриэль Нарутович. Четыре года Пилсудский занимал пост главы нового польского государства, но приближались новые выборы, и он отказался выдвигать свою кандидатуру. Вместо него, многих тем удивив, 11 декабря 1922 года пост первого президента Второй Польской Республики занял Габриэль Нарутович, которого Пилсудский поддерживал. Нарутович придерживался либеральных взглядов и пользовался поддержкой левых политических партий: на правых националистов его имя действовало как красная тряпка на быка. На Нарутовича тут же набросились: заявляли, что он атеист и масон, и обвиняли еще в массе преступлений. Поскольку нового президента поддерживали еврейские партии, антисемиты ненавидели его и прозвали «жидовским президентом». Когда Нарутович отправился в сейм, чтобы впервые предстать перед парламентариями, протестующие перегородили улицы и забросали его кортеж грязью и снежками. Кто-то пытался ударить Нарутовича палкой, другой замахнулся ему в лицо кастетом.

Через пять дней после выборов, 16 декабря, новый президент посетил художественную выставку в Варшаве. После полудня, осматривая экспонаты, он остановился побеседовать с английским дипломатом, когда к нему подошел художник по имени Элигиуш Невядомский, который был связан с правыми партиями. Он выхватил револьвер и трижды выстрелил в президента. Нарутович умер на месте. Убийца не особенно пытался сбежать и тут же был арестован. На суде он показал, что изначально хотел убить Пилсудского, но смерть Нарутовича должна была стать «шагом к победе всего польского». Многие правые были солидарны с Невядомским, и после его расстрела в 1923 году националисты объявили его мучеником. В следующем году несколько сотен польских мальчиков крестили под именем Элигиуш.

2 декабря в маленьком флоридском городе Перри в округе Тейлор, нашли тело белой женщины. Двадцатишестилетняя школьная учительница по имени Руби Хендри лежала в высокой траве у железнодорожных путей. Ее жестоко избили и перерезали горло. Это было, по словам местной газеты, «одно из самых ужасающих преступлений в истории округа Тейлор». Весть об убийстве разошлась быстро, и белые обыватели, горящие желанием наказать душегуба, стекались в Перри со всей северной Флориды и даже из относительно далекой Джорджии. Через несколько дней полицейские сошлись на личности подозреваемого – Чарльз Райт, афроамериканец двадцати одного года. Внимание полиции он привлек, вероятно, лишь потому, что в прошлом уже имел проблемы с законом.

После длительной охоты Райта выследили в соседнем округе и арестовали вместе с другим молодым чернокожим по имени Альберт Янг: полиция считала, что он тоже замешан в убийстве Руби Хендри. На обратной дороге к Перри полицейские, перевозившие арестованных, встретили толпу в несколько тысяч человек. Вигиланты захватили Райта и повели на незаконный суд. Пытаясь выбить из Райта признание, они пытали его. Быстро уверившись, что он и есть убийца, белые, как передавала тогдашняя газета, «привязали его к осиновому колу. К его ногам стащили ветки и пучки травы и подожгли их. Райт сгорел дотла». Некоторые журналисты заявляли, что присутствующие потом искали в останках что-нибудь на память. Умирая, Райт настойчиво оправдывал Янга, и того передали обратно властям.

Несмотря на то что Янг оказался под защитой полиции, на следующий день толпа поменьше похитила его и тоже линчевала. Газета Florida Times сообщала об этом: «Тело негра, изрешеченное пулями, повесили на дереве». А белые по-прежнему жаждали крови. Хотя ни Райт, ни Янг не происходили из Перри, его чернокожие жители стали жертвами нападений. Многие вигиланты бросились разрушать «черные» кварталы: сгорели дома, магазины и по крайней мере одна церковь. Погибло много людей.

20 декабря в парижском театре «Ателье» состоялась премьера «Антигоны». Это была «Антигона» Жана Кокто, наполовину перевод, наполовину современная адаптация древнегреческой трагедии Софокла. Кроме Кокто, в работе над спектаклем сошлись немало талантливых обитателей Парижа. Декорации создал Пикассо, костюмы – Коко Шанель, музыку написал Артюр Онеггер. Черпая вдохновение в греческой керамике, Пикассо за очень краткое время создал то, что современники описывали как «бескрайнее, голубое приморское небо, белые дорические колонны и огромные круглые щиты». Кокто настаивал, что одевать женщин в «Антигоне» должна только Шанель, ныне знаменитая своим «маленьким черным платьем». «Я выбрал м-ль Шанель, – писал он, – потому что в создании костюмов сегодня ей нет равных: невозможно представить, чтобы дочери Эдипа пользовались услугами “мелкой” портнихи». Швейцарский композитор Артюр Онеггер так увлекся историей Антигоны, что через несколько лет вернулся к ней, написав трехактную оперу с либретто Кокто. Роль Тиресия исполнял Антонен Арто, будущий создатель теории «театра жестокости» и одна из самых влиятельных фигур в театре XX века. Когда пьесу давали в третий раз, Андре Бретон, будущий лидер сюрреалистов, Кокто не любивший, громко возмутился из зала какой-то строчкой. Публика с наслаждением наблюдала за словесной пикировкой, которой обменивались Бретон и его последователи с Кокто: тот исполнял роль Хора и говорил в мегафон.

В Великобритании все солидарны в том, какой судебный процесс 1922 года самый громкий. Состоялся он в самом конце года. На скамье подсудимых сидели Эдит Томпсон и ее любовник Фредди Байуотерс. Их обвиняли в убийстве мужа Эдит, Перси. Как было и с делом Холла и Миллз в Америке (см. главу «Сентябрь»), утренние газеты подавали читателю на завтрак убийство и адюльтер, но здесь они были приправлены «ханжеством по-английски». Начав трубить об этой истории в декабре, газеты постепенно рассказывали в деталях и о частной домашней трагедии, и – невольно – о том, как в тогдашней Великобритании относились к браку и нравственности. Эдит Томпсон (девичья фамилия – Грейдон) была привлекательная, умная молодая женщина. Родилась она в 1893 году в Далстоне в Восточном Лондоне. Она обручилась с Перси Томпсоном в 1909 году и через шесть лет вышла за него замуж. Перси был всего на три года старше жены, но вскоре обнаружилось, что в душе он почти старик. В начале 1920-х годов Эдит уже чувствовала, что заперта в клетке тоскливого, отупляющего брака. Пара жила на пригородной вилле по адресу Кенсингтон-Гарденс, 41, Илфорд. Со стороны жизнь Эдит казалось завидной. Из рабочего класса она перешла в нижний средний, жила с, по-видимому, любящим мужем и была вполне успешной модисткой. Но на самом деле Эдит была глубоко несчастна.

И тут на сцене появляется Эдди Байуотерс, красивый восемнадцатилетний моряк торгового флота. Он с детства был знаком с семьей Эдит, но только сейчас она, романтичная идеалистка, мечтающая вырваться из все менее счастливого брака, по-настоящему его заметила. В 1921 году она сама, Перси, Фредди и младшая сестра Эдит, Эвис, которая и сама интересовалась молодым человеком, отправились отдыхать на остров Уайт. Когда отпуск подошел к концу, Эдит и Фредди поговорили и признались друг другу в любви. Перси ничего не замечал: он был настолько слеп, что, когда компания вернулась в Лондон, пригласил Фредди снимать у них свободную комнату. Новый квартирант Перси и его жена стали любовниками чуть больше чем неделю спустя. Их первый секс состоялся 27 июня 1921 года, на девятнадцатый день рождения Фредди, в той самой «маленькой комнатке», которую он снял.

Роман продолжался следующие пятнадцать месяцев, но в силу обстоятельств любовники встречались очень мало и большей частью общались по почте. Фредди вернулся к работе. Из шестидесяти недель увольнительной на берег в Англии он провел всего четырнадцать. И даже когда он оказывался неподалеку, Эдит не всегда могла увидеться с ним. Таким образом, у них было мало возможностей заняться любовью. Перси к этому времени догадался, что жену и бывшего квартиранта что-то связывает, но, вероятно, не был уверен, что именно. Так или иначе, он ревновал и строго следил за Эдит.

Не видя друг друга, влюбленные изливали чувства в письмах. Из сохранившихся очень немногие принадлежат Фредди, в основном сохранились письма Эдит, и они вовсе не помогли ей на суде. Когда Фредди был в отъезде, она слала ему длинные письма, в деталях описывая свою жизнь день ото дня и признаваясь Фредди в любови во все более экстравагантных выражениях. В некоторых письмах содержались туманные намеки, которые после обвинение истолкует как предыдущие попытки убить мужа. Если таковые и имели место, то они были нерешительные и не принесли плодов, но, скорее всего, Эдит всего лишь фантазировала об этом. Так она и говорила после. В одном из писем Эдит рассказывает Фредди: «Трижды я использовала лампочку, но на третий он нашел осколок, так что я сдалась. Я жду тебя». Добавляла ли она мужу в еду осколки лампы накаливания? Возможно. Но также возможно, что она воображала себя на месте героинь тех мелодраматических романов, которые так любила читать. В другом письме она рассказывает, как Перси жаловался на горький чай, и замечает: «Теперь я думаю, что куда бы я это ни положила, вкус тоже будет горький. Он узнает его и станет еще пуще меня подозревать…» На суде адвокат спросил у Эдит: «То, что вы описываете, происходило на самом деле?» Эдит ответила: «Нет».

Когда Фредди вернулся в Англию в последний раз, в конце сентября 1922 года, все было готово для трагедии. 3 октября Томпсоны ходили на фарс Бена Трэверса в театр «Критерион» в Вест-Энде. После представления они сели на обратный поезд в Илфорд, сошли на своей станции и отправились домой пешком. На Белграв-роуд из тени вышел какой-то человек, вооруженный ножом, и напал на Перси. По словам свидетеля, Эдит кричала: «Не надо, ох, не надо!» Умирающий Перси упал на землю. Кроме дюжины поверхностных порезов, ему нанесли три глубокие раны, смертельный удар перерезал сонную артерию и яремную вену. Перси истек кровью на месте преступления. Сто сорок метров он не дошел до дома. Как показали несколько свидетелей, Эдит «билась в истерике». В какой-то момент она сказала в ужасе: «На мне столько крови!» Потом она спросила у врача, прибывшего на место: «Почему вы не пришли раньше и не спасли его?» Позже, когда ее отвели домой, она сказала полисмену: «Во всем обвинят меня».

В своих первых показаниях Эдит не упомянула ни нападение, ни нападавшего. По ее словам, они с Перси шли от станции домой, когда ему вдруг стало плохо. Почти с комическим пафосом она описала, как он воскликнул: «Батюшки!» – и упал на нее. «Я выставила руку вперед, чтобы поймать его, и обнаружила кровь: я думала, это у него изо рта. Я пыталась удержать его на ногах, он проковылял метр-другой до Кенсингтон-Гарденс, снова потерял равновесие у стены и сполз по ней на землю».

Но несмотря на молчание Эдит, полиция подозревала Фредди Байуотерса. Через несколько дней он должен был отплыть из Англии на корабле под названием «Морея», стоявшем на якоре в порту Тилбери. Но до отплытия его нашли в доме, который принадлежал родителям Эдит, и арестовали. Трудно поверить, но он явился туда, чтобы, как обещал прежде, сводить в кино Эвис. За домом, конечно, следили. В участке Эдит увидела Фредди впервые со дня убийства. Офицер, ведший дело, утверждал, что это случилось непредвиденно, но куда более вероятно, что полиция подстроила встречу. Разумеется, Эдит была потрясена. Она разрыдалась, выкрикивая: «Зачем он это сделал! Я не хотела! Боже, Боже, что мне теперь делать!» Встреча с Фредди заставила ее изменить показания и признать, что она узнала в человеке, напавшем на мужа, Фредди Байуотерса. Через несколько часов Фредди признался в убийстве, хотя и твердо заявил: «Я не собирался его убивать». Он, впрочем, не демонстрировал раскаяния и весьма очевидно презирал Перси. «Я напал на Томпсона, потому что он не был мужем своей жене. Он гаже змеи. А я любил Эдит и не мог больше смотреть, как ей плохо».

К этому времени полиция решила, что Эдит подстрекала Фредди – нет, более того, вступила с ним в преступный заговор, замыслив убить мужа. Она не менее виновата, чем он. Обоим предъявили обвинения в убийстве. «А она здесь причем?» – спросил сбитый с толку Фредди, когда об этом услышал. Его удивление понятно. Вина Фредди была несомненна. Как сказал ему бестактный каторжанин во время предсудебного заключения в Брикстоне: «Труба тебе, старина. Голову тебе снесут, как пить дать». Но обвинения против Эдит не имели практически никаких оснований. По крайней мере, так было, пока полиция не обыскала каюту Фредди на «Морее» и не нашла там стопку писем, которые он получал от Эдит. Та просила его уничтожить письма и не знала, что он этого не сделал. Теперь суд использовал их против нее.

Процесс над Эдит Томпсон и Фредериком Байуотерсом начался 6 декабря, и вся Британия сгорала от любопытства. По всей стране люди за завтраком с жадностью поглощали драматические подробности. Билеты в суд Олд-Бейли, где можно было увидеть фигурантов дела своими глазами, покупали как горячие пирожки. Билетами торговали даже подпольно. Целую ночь безработные стояли в очередь в галерею для публики и потом продавали свои места так называемым «дамам из общества» за целых пять фунтов. «Атмосфера была как на премьере», – сказал один журналист. И правда, слишком уж похожими на героев пьесы делали фигурантов этого дела обстоятельства. Как позже написал журналист Филсон Янг: «Каждого из этих троих рисовали в подходящей мелодраматической роли: добрый, терпеливый и безобидный муж; молодой мужественный парень, которого свела с пути истинного опытная светская женщина; и колдунья с черным сердцем, которая накладывает чары, расставляет сети и губит каждого, кто приблизится к ней».

Все это было одной чудовищной несправедливостью. Ведущий патологоанатом тех лет Бернард Спилсбери, исследования которого использовали в делах доктора Криппена и Джорджа Джозефа Смита, так называемого «убийцы женщин в ваннах», не нашел ни единого доказательства, что Перси когда-либо пытались отравить. К сожалению, отсутствие доказательств не остановило прокурора. Он все еще был убежден, как сказал журналист того времени, что «даже если миссис Томпсон не убила мужа своими руками, именно ее ум породил это несчастье». Не помогало защите и то, что на суде зачитывались множество отрывков из писем Эдит: горячие потоки чувств и фантазий, которые оглашал присяжным и публике сухой, безжизненный чиновничий голос. Эдит не послушалась советов адвокатов и сама выступила в суде: это обернулось катастрофической ошибкой. Ее речь не прибавила, а скорее отняла у нее симпатию присяжных.

В понедельник 12 декабря присяжные, посовещавшись всего два часа, вынесли вердикт. Обоих подсудимых признали виновными и приговорили к смерти. Эдит не могла удержаться на ногах, ее поддерживали надзирательницы из женской тюрьмы. Услышав приговор, она испустила протяжный и потрясенный вопль и почти впала в истерику. Фредди воскликнул: «Присяжные не правы, она невиновна!»

В то короткое время, что разделяло суд и казнь, заинтересованные лица отчаянно бились за смягчение приговора Эдит и Фредди. Родные влюбленных подавали прошения о помиловании министру внутренних дел, а также королю и королеве. Но все было тщетно. Власти настаивали, что оба заслуживают смертной казни. Даже последняя безнадежная попытка Фредди спасти возлюбленную не принесла плодов. В присутствии надзирателей он сказал: «Клянусь, она полностью невиновна. Она ничего не знала о том, что я собирался подойти к ним той ночью. Она никого не убивала. Это я убил. Она ничего не планировала. Ничего не знала… Не могут же они повесить ее!»

И все же они ее повесили. В девять часов утра 9 января 1923 года Фредди и Эдит встретили смерть: он – в Пентонвилльской тюрьме, она – в Холлоуэйской. Читать о последних днях Эдит и сегодня больно. Казалось, что за несколько недель до смерти она уже покорилась судьбе. В письме к подруге она пишет весьма красиво: «Всем нам кажется, что мы сами выбираем себе дорогу, – это едва ли так. Дорогу выбирают за нас – законы, правила и обычаи нашего мира. И стоит нарушить лишь один из них – в конце пути нас уже не ждет ничего, кроме жуткой и уродливой пустыни». Но когда день казни уже приближался, а все попытки спасти Эдит провалились, психика ее начала сдавать. Тюремное начальство решило проблему, распорядившись давать Эдит большие и регулярные дозы морфия. К утру 9 января она была до отказа накачана лекарствами и едва могла ходить. Альфред Вудз, помощник палача, в позднем интервью рассказал: «Мы с коллегой скрестили руки, усадили ее и так отнесли к эшафоту. Она к этому времени явно была под кайфом: в камере приговоренной сильно пахло больницей. Мы донесли ее до эшафота и поддерживали на ногах, пока палач накидывал петлю ей на шею». Другая свидетельница, врач Дора Уолкер, как и Вудз, рассказывая о событиях более чем через тридцать лет, иначе запомнила казнь. По ее словам, Эдит в самом деле была одурманена, но сознавала происходящее. Из камеры она вышла сама, хоть и с посторонней помощью. Приблизившись к эшафоту, «она попятилась и захрипела, как животное, ведомое на закланье. Люди так не кричат». После казни «палач был совершенно в расстроенных чувствах. Он выскочил из комнаты с криком: “Боже, Господи Иисусе!”»

Защитник Эдит в ее уголовном процессе считал, что ее «повесили за измену». И с ним трудно не согласиться. У следствия не было никаких весомых доказательств, что Эдит заранее знала о плане Фредерика Байуотерса убить ее мужа. А собственные ее фантазии, как бы избавиться от мужа, о которых она писала в письмах возлюбленному, ничем, кроме фантазий, и не были. Увы, чего нельзя было отрицать, так это того, что Эдит завела любовника на восемь лет младше и наслаждалась отношениями с ним. Ее осудили не за смерть Перси Томпсона, а за порочность. А доказательствами ее черной натуры были именно письма. «Письма очень помогли приговорить ее к казни», – писал детектив, впервые обвинивший Эдит в убийстве. А для одного из присяжных они и через тридцать лет не изгладились из памяти. В письме газете Daily Telegraph он сообщил: «Слово “тошнотворно” вряд ли достаточно крепкое, чтобы описать их содержание… Своими письмами миссис Томпсон подписала себе смертный приговор».

Сегодня сложно понять, читая письма Эдит, что же в них было такого чудовищного и возмутительного. Но для англичан в 1922 году они были свидетельством порока. Памфлет, опубликованный в Daily Express сразу после оглашения приговора, красноречиво об этом свидетельствует – и одновременно демонстрирует, в каком бешеном хоре праведного гнева слились газеты того времени. «Смерть Перси Томпсона – это не самое худшее в творящемся кошмаре», – заявлял один журналист. А хуже всего, очевидно, было то, что «любовь выродилась в отвратительную и низкую карикатуру на себя саму». Несчастная Эдит Томпсон, как считала The Daily Express, являлась симптомом «распада страны», ибо «тот народ должен оставить всякую надежду, что теряет древние опоры нравственности в океане чувственного беззаконья».

Закрытое дело Томпсон и Байуотерса на протяжении всего столетия привлекало внимание и вызывало споры. В 1930-х годах писательница Ф. Теннисон Джесси выпустила роман «Булавка в диораме», который весьма очевидно пересказывал историю Эдит. Другое художественное произведение, основанное на материалах дела, – книга Джил Доусон «Фред и Эди» 2000 года. В 2001 году вышел фильм по книге «Другая жизнь», где в роли Эдит снялась Наташа Литтл, в роли Перси – Ник Моран, в роли Фредди – Йоан Гриффит. Эдит, жертву ретроградных поборников «нравственности», которые в 1922 году начали терять власть над людьми, помнят до сих пор. Как пишет ее последний биограф Лора Томпсон, «она по-прежнему часть нас. Ее история не ушла и не уйдет из коллективной памяти».

На закате 1922 года в мир пришло новое государство, которому суждено было стать одной из величайших держав XX века. 29 декабря Россия, Украина, Белоруссия и Закавказская республика согласовали договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик. На следующий день договор одобрил I Всесоюзный съезд Советов. Договор передавал вновь созданному Союзу полное право осуществлять внешнюю политику. Под его власть переходила армия, в его праве было объявлять войну и заключать мир. Союз мог решить увеличить количество членов (с 1956 года по 1991 год в него входило пятнадцать республик). Будет создана новая государственная машина. Сейчас же появилось советское гражданство, утверждены флаг и столица – Москва. СССР еще будет меняться, но то государство, что создал подписанный в конце 1922 года договор, проживет шестьдесят девять лет и прекратит свое существование лишь в 1991 году, когда во главе страны будет стоять Борис Ельцин.