Robbie Waisman

Susan McClelland

Boy From Buchenwald

Я помню, откуда я родом.

Скаржиско-Каменна, город на юге Польши, находится в долине реки Каменна. Если обвести кружком Варшаву, Люблин, Краков и Лодзь, Скаржиско-Каменна окажется практически в центре. И именно так город, собственно, сформировался: вокруг железнодорожной станции, связывавшей их между собой. Скаржиско-Каменна, несмотря на небольшие размеры, славился своей промышленностью, особенно военной: на оружейном производстве в 1939 году работало более четырех тысяч человек из 19-тысячного населения города. Национальная оружейная фабрика изготавливала оружие и боеприпасы для польской армии. Когда в сентябре 1939 года нацисты захватили Польшу, они конфисковали фабрику и передали ее немецкому концерну HASAG (Hugo Schneider Aktiengesellschaft)[1]. Большинство польских рабочих было уволено, а на фабрику согнали евреев, работавших на вермахт принудительно и бесплатно.

Евреи жили в Польше более тысячи лет, временами пользуясь относительной свободой, временами подвергаясь преследованиям. На момент начала Второй мировой войны в Польше было больше евреев, чем в любой другой стране мира. Около 2500 евреев жило в Скаржиско-Каменна. Наша тамошняя община называлась штетл. По всей Польше в таких штетлах проживало более трех миллионов евреев. Ну, а больше всего евреев было в Варшаве.

Когда мой папа в начале 1920-х годов купил дом на улице Третьего мая, еврейские общины в Польше мирно соседствовали с остальным населением. При польском правителе Йозефе Пилсудском у евреев были права. Евреи могли владеть землей, иметь свое дело, занимать политические и военные посты, преподавать в университетах. В первые два десятилетия двадцатого века Скаржиско-Каменна процветала и привлекала множество еврейских эмигрантов, включая папу, который переехал из России. Первая синагога в Скаржиско-Каменна была построена в 1910 году. Несколько лет спустя там появилось и еврейское кладбище. Но в 1935-м Пилсудский умер. И ситуация в одночасье переменилась.

Я, однако, мало что знаю о тех временах в Польше. Скаржиско-Каменна запомнилась мне лесами и трелями птиц, ветрами, уносившими в небо ароматный дымок из нашей печной трубы, и ароматами домашней стряпни – маминых борщей и говяжьей грудинки.

Папа был шляпником и портным. В основном он делал штраймлы – черные шляпы с широкими полями из натурального меха, которые носили местные евреи, но также и обычные головные уборы. А еще шил костюмы на заказ.

Папу звали Хиль; он был рослый – под метр девяносто, с крепкими плечами и широким лицом, в точности как мои старшие братья: Хаим, которому в 1939-м исполнилось двадцать два, и семнадцатилетний Мойша. Была еще сестра, Рахиль – мы называли ее Лия, – на восемь лет старше меня.

Несмотря на массивную фигуру, голос у папы был тихий. Все в городе его любили. Местные старики и приезжие, оказавшиеся в Скаржиско-Каменна, приходили к нам домой послушать, как он читает Тору или рассказывает разные истории вроде Тевье-молочника, спросить совета или поинтересоваться его мнением о политике, религии и философии. А самое главное было то, что папа очень любил маму. Ее звали Рифка. Мы вместе ходили гулять на реку, и он всегда вел ее за руку, а я бегал вокруг них, гонялся за бабочками и бросал камешки в воду. Зимой я катался по реке на коньках, наблюдая за мамой и папой, так же гулявшими, держась за руки, только теперь они вдвоем заворачивались в теплую вязаную шаль.

Мои воспоминания о маме, папе и Скаржиско-Каменне полны любви, смеха и доброты.

Я был младшим в семье. Я родился 2 февраля 1931 года. Дом наш был маленький, деревянный, крытый дранкой. Мы с братьями спали в одной комнате, в общей постели.

По вечерам я засыпал под мамино пение, пока она что-то готовила на кухне, а потом частенько просыпался от папиного храпа.

Братья мои были сильные и всегда побеждали на местных соревнованиях по бегу и на футбольных матчах. Еще они были красивые – настолько, что девушки оборачивались им вслед. Даже ребенком я замечал, как у девушек розовели щеки, как они заворачивали внутрь носок одной ноги и слегка сгибали колено, как кокетливо склоняли голову к плечу, когда кто-то из моих братьев проходил мимо. Я очень гордился своей семьей. Я знал, что вырасту таким же, как мои братья, особенно Мойша, который поступил в университет и собирался стать инженером. Ему нравилось возиться с проводами – он говорил, что построит радиоприемник, который будет принимать даже Америку. Я хотел стать инженером, как он.

Мама всегда держала для меня на плите куриный суп, чтобы накормить, когда я прибегу домой. Я помогал папе подметать обрезки ткани с пола его мастерской, скручивал мерные ленты и убирал инструменты, пока он занимался с посетителями. Я складывал в поленницу дрова, которые кололи мои братья. Еще я собирал в лесу растопку и подметал дорожку до улицы, которая вела в центр Скаржиско-Каменны, где находился кинотеатр – мое любимое место в городе.

Дома мы устраивали потрясающие ужины. Вся семья, вместе с многочисленными гостями, усаживалась за массивный дубовый стол, который папа построил сам; мы потягивали вино из бокалов, которые мама доставала из буфета только по торжественным случаям. Когда беседы становились серьезными – например, речь заходила о том, что творится в Польше, – женщины покидали мужчин. Мои старшие братья оставались за столом. Наша еврейская община была очень консервативной. Даже в синагоге женщины сидели на галерее, а мужчины – на основном этаже.

Одно из моих самых теплых воспоминаний касается женитьбы Хаима на Голде, самой красивой девушке, какую я когда-либо видел. У нее были угольно-черные кудрявые волосы, и один завиток падал на лоб, словно перевернутый знак вопроса. Руки Голды были гладкие, изящные; она танцевала по комнате, напевая песенки на идише, или рассказывала разные истории. Эта девушка напоминала мне лебедя. Я не на шутку влюбился в Голду и захотел сам жениться на ней – даже попросил папу, когда к нам пришел шадхен, сват, договориться, чтобы она стала моей женой. Но я был всего лишь ребенком, а Хаим – мужчиной. Он уже отслужил обязательные два года в польской армии и вернулся офицером, а теперь занимался строительством, чинил людям дома и заборы. Хаим может дать Голде больше, чем я, ответил папа. Я вздохнул, глотая слезы, но нашел утешение в мысли о том, что Голда навсегда останется с нами в качестве жены брата.

У них на свадьбе я ел все подряд – халу, гефилте-фиш, голубцы и тушеную курицу. Потом танцевал хору, круг за кругом, и опять усаживался есть, пока от усталости не заснул прямо за столом, уронив голову в миску с засахаренными фруктами и сметаной. Когда я проснулся, волосы у меня были липкие от меда; все остальные ушли танцевать в сад. Встрепенувшись, я поспешил присоединиться к ним.

Когда я посмотрел в небо, мне показалось, что звезды танцуют вместе с нами.

Но между 1939 и 1945 годами я лишился этих воспоминаний. Впоследствии они вернулись назад, но только фрагментами – разрозненные обрывки, напоминающие лоскутки ткани, из которых мама шила пестрые покрывала.

1 сентября 1939 года германская армия под командованием фюрера Адольфа Гитлера и его нацистской партии вторглась в Польшу. Меньше, чем через месяц, войска вермахта полностью захватили страну.

Нацисты лишили евреев всех прав.

В 1941 году нашу семью выгнали из дома и переселили в еврейский квартал – точнее, гетто. Любви больше не было места в Скаржиско-Каменне; тьма сгустилась вокруг нас, и я забыл, откуда я родом.

Я многое хранил в тайне, в глубинах своей души. Наверное, так было нужно.

Мой добрый друг доктор Роберт Крелл, психиатр на пенсии, еще один еврейский мальчишка, которого прятали во время Холокоста, как-то сказал мне: «Когда приходится выживать, воспоминания становятся роскошью, не так ли?»

Многие годы, будучи еще ребенком, я жил лишь текущим мгновением, сознавая, что охранник, стоящий рядом, может в любой момент меня убить. Я не знал, откуда перепадут мне в следующий раз жалкие крохи пищи, и перепадут ли вообще. Не знал, кому могу доверять, и какой мужчина – или мальчишка – меня предаст. Много раз меня избивали до полусмерти, и я едва избежал судьбы, постигшей большинство моих товарищей.

Мысль записать мою историю впервые пришла ко мне в 1984 году, когда Джеймс Кигстра, школьный учитель из Альберты в Канаде, сказал своим ученикам, что того, что со мной случилось, того ужасного периода в истории человечества под названием Холокост, или, как его называют евреи, Шоа, никогда не было.

С 1939 по 1945 год из более чем девяти миллионов евреев, живших в Европе, около шести миллионов, включая полтора миллиона детей, были уничтожены нацистами, зачастую варварскими, бесчеловечными методами, включая газовые камеры и жестокие медицинские эксперименты. Нацисты пытали и убивали нас. К 1945 году девяносто процентов – невероятное число! – польских евреев были мертвы. Некоторые погибали, бросаясь на ограждения из колючей проволоки под током в концлагерях. Эти люди сдались.

Я был там. Я ребенок, переживший Холокост.

Я был рабочим, нет, рабом на оружейной фабрике, изготавливавшей оружие для немецких солдат большую часть Холокоста, а потом, когда война обратилась против Германии, в вагоне для скота проделал путь из Польши в Германию, оказавшись в концентрационном лагере Бухенвальд. 11 апреля 1945 года меня освободила американская армия. И я был не один. В лагере, среди примерно 21 тысячи выживших заключенных, находилась тысяча таких же мальчишек, как я.

Я начал об этом говорить – сначала робко, переступая через себя. Потом набрался уверенности и стал рассказывать о случившемся в СМИ – сначала в США, потом в Европе и добрался аж до Австралии. В Германии я выступал тоже.

И вот что случилось со мной в процессе – я понял, что надо говорить не только про Холокост.

Медленно, как мама когда-то вышивала тонкими нитками скатерти и салфетки, я начал ощущать, что еще одна история сплетается у меня внутри. Я сумел себя простить. Сейчас, когда я рассказываю все это моему соавтору, Сьюзан Маклелланд, мне восемьдесят девять лет. Я могу ошибиться в некоторых датах, а порой несколько персонажей сплетаются у меня в один. Но главная нить повествования, его суть – то, как мы, мальчики, лишившиеся всего, заново обрели в жизни смысл, – остается неизменной. Как мы сумели продолжать жить и стали врачами, адвокатами, духовными лидерами, профессорами, учителями, родителями, любящими мужьями и заботливыми дедушками? Конечно, это удалось не всем. Некоторые умерли молодыми, некоторые долго боролись с последствиями физических и психических травм. Но большинство Мальчиков из Бухенвальда прожили замечательную жизнь. Среди нас был Эли Визель, писатель и правозащитник, получивший в 1986 году Нобелевскую премию мира. Такой же Мальчик из Бухенвальда – как окрестила нас пресса.

В концентрационных лагерях, которые мы называли «лагерями смерти», мужчины шептали нам на ухо по ночам: «Если выживете, обязательно расскажите всем, что тут было. Мир не должен это забыть. Чтобы такое никогда больше не повторилось».

Но нельзя забывать еще и о том, что любовь сильней ненависти.

И любовь приводит нас домой – я знаю это не понаслышке.

На мужчине была новенькая чистая длинная шинель стального цвета с медными пуговицами, красной свастикой и медалями – все указывало на его принадлежность к Schutzstaffel, или СС, охранным частям Германской нацистской партии. Прищурив небесно-голубые глаза и нахмурив лоб, он показал на меня пальцем.

Я шагал вместе с другими рабочими на военную фабрику в Скаржиско-Каменне в Польше. Фабрика принадлежала акционерной компании Хуго Шнайдер и сокращенно называлась HASAG.

Я работал там вместе с тысячами других евреев. Все мы были простыми рабами. Никто не получал заработной платы. Я занимался тем, что ставил штампы FES на оболочках артиллерийских снарядов для вермахта, нацистской армии. За одну двенадцатичасовую смену я мог проштамповать 3200 снарядов, а работал я шесть дней в неделю. Когда я только попал в HASAG, мне было одиннадцать лет. Шел 1942 год. Первые несколько месяцев мне приходилось очень тяжело: кожа на руках облезала и кровоточила. Но если бы я остановился, то – я сам видел, как нацисты и солдаты из других армий, служившие у них, делали это с другими, – меня сразу бы застрелили. Я работал, и раны на руках превращались в мозоли, твердые, как обувная подошва.

Обычно я работал в дневную смену, которая начиналась в семь утра. Но порой, раз в несколько недель, выходил и по ночам.

Идя в строю с другими рабочими из моей смены, я старался повыше поднимать колени, надеясь, что офицер СС сочтет меня здоровым. Но он, однако, махнул рукой, приказывая мне выйти из строя. Он крикнул: «Raus!» – что на немецком означает «выходи». Немецкий язык немного походил на идиш, на котором мы говорили дома. Поэтому я понимал некоторые слова, когда только начал работать в HASAG. К концу Второй мировой войны я свободно говорил на немецком.

Я сглотнул комок, вставший в горле, и выполнил приказ офицера СС. Он подошел ко мне и встал так близко, что я ощутил его липкое теплое дыхание на своем лице. Я унюхал даже запах яичницы с луком, которую он съел на завтрак, когда мужчина склонился ко мне и снова прокричал: «Raus!» Потом он с силой развернул меня и ткнул прикладом винтовки между лопаток.

– Марш! – последовал приказ.

Я зажмурился, потому что точно знал, куда он меня поведет: к грузовику, ожидавшему у главного входа в бараки, где мы, рабочие, жили под охраной, когда не трудились на заводе.

Знал я и то, почему меня отозвали. Всю прошлую неделю меня знобило и трясло от тифозной лихорадки. Когда она немного отступила, я понял, что кто-то из обитателей барака, возможно, приятель отца, кошерный мясник, прятал меня все это время под соломой и приносил мне воды. Охранники-литовцы, прислуживавшие нацистам, сменялись в семь утра и семь вечера, вместе с рабочими, заканчивавшими ночную и дневную смены, и следили за теми, кто пытался спрятаться в бараках или заболевал. Меня же они почему-то не нашли.

Когда мы подошли к грузовику, я приоткрыл глаза.

– Еще один! – выкрикнул эсэсовец, обращаясь к охранникам, караулившим грузовик.

Потом он приказал мне забираться в кузов. Там уже сидело человек двадцать мужчин, худых, как скелеты, с синей от недоедания кожей и лицами, покрытыми струпьями, которые появлялись от разных болезней, наводнявших бараки, как река Каменна свои берега в нашем городке. Некоторые были желтые с головы до ног – те, кто работал с тринитрофенолом, взрывчатым веществом. От него их кожа и глаза желтели, а почки постепенно отказывали.

Я знал, что нас везут в лес, чтобы расстрелять. Но сначала заставят выкопать свои собственные могилы.

– Еще одна крыса, – услышал я слова кого-то из охранников.

– Еда для червей.

Я весь затрясся от ужаса. По ноге потекла горячая струйка мочи.

Я знал, чем рискую, когда выходил на работу все еще бледный и слабый. Но у меня не было выбора. Если бы я не вышел, мое отсутствие наверняка бы заметили.

Когда мой брат Абрам работал на заводе вместе со мной, он перед утренними поверками щипал мне щеки и подкладывал картон в ботинки, чтобы я выглядел старше и выше ростом. Нацистам не особенно нравилось использовать на своих предприятиях детей, поэтому большинство они отсылали – скорее всего на верную смерть.

Я сидел в кузове грузовика, у борта, и глядел наружу – сначала на бараки, длинные, серые с черным, а потом на небо, плывшее перед глазами, словно дымка. Потом заметил облачко, летевшее чуть быстрее остальных – оно было похоже на остров посреди штормового океана. Внезапно дрожь, пронизывавшая меня до мозга костей, прекратилась.

Я увидел свет, как будто лучик солнца пробился сквозь тучи, что, конечно, было невозможно в такой непогожий день.

Мне показалось, что меня будто обернули в теплое мягкое одеяло, принесшее с собой покой и легкость, которых я не чувствовал уже целых три года, с того самого момента, когда немцы захватили Польшу, оккупировали ее и сделали своей.

Мне предстояло умереть, но почему-то это больше не имело значения.

Я начал вспоминать разные вещи, о которых забыл, попав на завод HASAG: как мама пела мне колыбельную, как отец заворачивал в свой талит[2] в синагоге, как мы с братьями играли в футбол. Я даже услышал голос сестры, Лии, обещавшей нам скорую встречу.

Облачко приняло форму крыльев, какие бывают у ангелов. «Азраэль», – прошептал я. Я уже чувствовал, как он, ангел, переносящий души на небеса, склоняется ко мне и заключает в ласковые объятия.

Ко мне возвращались воспоминания о моментах любви, которые, я знал, навсегда останутся со мной.

Я больше не цеплялся за жизнь.

Я слышал небесные напевы флейт и перезвон крохотных колокольчиков, даже звуки ангельского хора.

Я выдохнул, и это был словно мой последний вздох.

Я пребывал в таком блаженстве, что не сразу почувствовал, как крепкая рука ухватила меня за ворот куртки.

Меня выдернули из кузова грузовика.

Немецкий офицер, один из тех, кто надзирал за рабочими-евреями на заводе, занимавший, как я считал, у нацистов важный пост, потому что все остальные при виде него выпрямляли спины, щелкали каблуками и выкрикивали приветственное «Хайль Гитлер», вытащил меня наружу. Раньше, когда на завод приходили инспекции, он показывал на меня и говорил, как быстро и продуктивно я работаю. Он крикнул эсэсовцу с винтовкой, что я ценный кадр и работаю быстрей, чем двое взрослых мужчин вместе взятых. Мне просто надо время, чтобы поправиться. Меня нельзя убивать.

Небесная музыка прекратилась, и мама с папой исчезли.

Азраэль тоже скрылся, и небо снова стало серым, сочащимся дождем.

7 июня 1945 года

Пока наш поезд катил через Францию, новый мальчик представился нам с Абе – его звали Салек, Салек Ротшильд. По его словам, ему было семнадцать, или, по крайней мере, он так думал. Как и большинство из нас, он утратил счет времени. Салек был худой, как деревце, и казалось, что его колени ударяются друг о друга при ходьбе.

Мы с Абе не знали, что и в других бараках Бухенвальда, помимо нашего, жили мальчики, пока не пришли американцы. Многие из тысячи или около того мальчишек обитали в Блоке 66, или Киндерблоке, который стоял в глубине лагеря, напоминавшего огромный город – больше, чем я когда-либо видел. Мы с Абе не знали, насколько Бухенвальд огромный, до самого нашего освобождения, когда мы почти неделю слонялись по его территории, блуждая, как все остальные, среди зданий, и спали там, где усталость сваливала нас с ног. Тогда-то я и увидел, что в лагере есть еще несколько сот мальчиков, таких же, как я. Но Салек мне раньше не попадался.

Француженки вернулись наутро с персиками, хлебом и кубиками сахара нам на завтрак. Пока я ел, Салек демонстрировал свою осведомленность, рассуждая с набитым ртом о разных французских партизанских отрядах, которые помогли союзникам высадиться на континент, освободить Францию от немецкой оккупации и в конечном итоге нанести поражение нацизму. Франция была оккупирована с 1940 по 1944 год; французские флаги нацисты заменили на свастики и наложили строгие ограничения на прессу и другие средства массовой информации. Как в Польше, во Франции ввели продуктовые карточки. Многие люди голодали. Но у французов действовало мощное движение Сопротивления, и было много шпионов – так Салек нам объяснил.

– Могу поспорить, что все эти крестьяне, которые приняли нас за нацистов, были партизанами, – говорил он, и хлебные крошки сыпались у него изо рта. – В основном партизаны орудовали в селах – например, взрывали мосты, чтобы не прошли немецкие танки и мотоциклы. Вроде того.

Я сказал Салеку помолчать, потому что уже устал. После того, как пришли американцы, все мы начали болеть: как будто наши тела, до тех пор сопротивлявшиеся болезням, теперь сдались, и многие мальчики слегли с корью, ветрянкой и другими инфекциями. У меня повторно начался тиф, но на этот раз меня лечили доктора и медсестры 120-го эвакуационного госпиталя и бывшие заключенные Бухенвальда, имевшие медицинскую подготовку. В госпитале у меня была чистая постель, свежая прохладная вода для питья и суп, а также лекарства от сыпи и жара. Но даже после лечения я ощущал постоянную усталость и спал по много часов кряду и днем, и ночью. Вскоре я снова провалился в сон, чувствуя лишь, как поезд петляет между горами. Тогда-то, в состоянии между сном и бодрствованием, я и услышал звуки перепалки, начавшейся где-то в нашем вагоне. В основном это были просто ругательства, частью на польском и идише, частью на других языках, которые я немного выучил в лагере: венгерском, русском, литовском и украинском.

Дело в том, что мы, мальчишки, не понимали, что война закончилась. Как болезни, которые полезли из нас сразу после освобождения, война в нашем случае тоже только началась, и теперь мы сражались друг с другом.

Когда я работал на оружейном заводе HASAG, мужчины-евреи по ночам много говорили о том, что выжившие обязаны будут рассказать нашу историю. Но у Якова история была другая: он предупреждал нас с Абе, что, когда мы выберемся из Бухенвальда, нам придется быть осторожными – очень осторожными. «Враги одержат над нами победу, если мы начнем драться между собой, – говорил он. – Когда единственное, что мы знаем, это жестокость, то мы сами становимся жестокими и учимся ненавидеть самих себя и всех вокруг». Именно это и происходило сейчас с нами, детьми. Венгры враждовали с поляками, поляки – с румынами, русскими, украинцами и так далее. Но я не мог положить этому конец и испытывал внутреннее стремление примкнуть к той или другой стороне.

Западные журналисты писали про то, как после освобождения мы неделями бродили по Бухенвальду и спали в тех же бараках, где находились в заключении, как мы грабили жителей Веймара, их квартиры и магазины, разоряли общественные здания и набрасывались друг на друга. Ходили слухи о том, что нас считают преступниками, психопатами – слово, которого я не знал, но понимал, что так говорят про людей с антиобщественным поведением, склонных к насилию. Мы все были полны ненависти и злобы, даже дети. Мы не представляли полной картины того, что произошло с евреями в Европе. Многие надеялись попасть обратно домой, но нам говорили, что это невозможно. «Les enfants terribles (ужасные дети) из Бухенвальда» – такой заголовок был в одной газете. Группа психиатров, которые нас обследовали, пришла к выводу, что нам не дожить до сорока лет. Мы слишком изуродованы, считали они. Некоторые журналисты даже писали, что мальчики из Бухенвальда – озлобленные, жестокие и извращенные, агрессивные и склонные к манипуляциям, раз им удалось выжить, в то время как все остальные погибли. Но OSE, организация, помогавшая еврейским детям, решила, что сможет нас спасти.

Внешне мы выглядели ужасно, по крайней мере сразу после освобождения. Почти без волос, с истощенными телами и лицами, с серой кожей. Все мы были недоверчивыми и подозрительными. В лагере рассказывали историю о еще одном служащем американской армии, ребе Шахтере, который находился в первом грузовике, въехавшем на территорию Бухенвальда. Рядом с металлическими входными воротами лежала гора обнаженных трупов евреев. Грузовик остановился, и ребе вылез. Он обошел вокруг этой горы, держа руку на кобуре пистолета. Думаю, американцы, как и мы, были в страшном напряжении. Потом он остановился, потрясенный: на него смотрели, мигая, детские глаза – огромные, как у всех нас. Ребенком оказался семилетний Люлек. Он спрятался среди мертвых тел и боялся вылезать. Ребе вытащил маленького Люлека и подбросил его в воздух, смеясь и плача одновременно.

– Сколько тебе лет? – спросил ребе Шахтер на идише.

– Я старше тебя, – ответил Люлек.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что ты плачешь и смеешься. А я не могу. Вот и скажи, кто из нас старше – я или ты?

Одна из причин, по которым бухенвальдские мальчики ссорились между собой – по крайней мере так Яков говорил нам с Абе, – заключалась в том, что Густав Шиллер, заместитель старшины Блока 66, благоволил к детям из своей страны, Польши. Густава прозвали Палачом. Он входил в подпольное движение лагерного сопротивления. И был главой карательного отряда. Когда прибывали поезда, он вместе с долговязым Отто, украинским коммунистом, расспрашивал новичков о том, кто плохо обращался с жителями гетто или сотрудничал с нацистами. Очень скоро этих людей находили мертвыми: якобы Отто душил их во сне рубашкой или одеялом либо топил в уборных. Густав ненавидел венгров, даже детей, на том основании, что их страна вступила в войну только в 1944 году, а до того держалась в стороне и смотрела, как поляки страдают и гибнут.

Медленно просыпаясь, я думал о Якове и Большом Вилли.

Абе и Салек еще спали; их ноги свисали с полки, а рты были приоткрыты. У Абе текла слюна, Салек храпел. Я выглянул в окно. Поезд проезжал через маленькие городки, многие из которых были разрушены – некоторые дома разбомблены наполовину, некоторые совсем в руинах, только оконные рамы продолжают стоять. Географии я не знал, но понимал, что мы едем не в Польшу, а совсем в другую сторону.

– Мы уже недалеко от Экуи, – произнес Салек. Я подскочил на месте – не знал, что он уже проснулся. Салек снова начал болтать про войну во Франции, во время которой, по его словам, многие города были стерты с лица земли.

Я, тем не менее, думал о Польше: пытался вспомнить свои родные места, что оказалось непросто. Воспоминания возвращались ко мне лишь отрывками либо во сне, и я не знал, какие из них реальны. Я помнил, что во время работы в HASAG, а потом в поездах и лагерях несколько раз видел один и тот же сон. Я говорил себе, что это проверка, вроде тех, которые Хаим проходил в польской армии. Он рассказывал, что им приходилось выживать на минимальном пайке, в холоде и учиться сохранять при этом ясный ум, чтобы сражаться с врагами. Мне же снилось, что я просыпаюсь у нас дома. Папа, мама, Хаим, Мойше, Мотл, Абрам и Лия сидят вокруг стола и дожидаются меня. Мама, со счастливыми глазами, поднимается и восклицает: «Малыш справился!»

Теперь проснулся и Абе тоже. Поезд сбросил скорость и въехал на станцию; шум приветственных возгласов и криков, эхом отдававшийся от цементной платформы, совсем меня оглушил.

Платформа была забита людьми: там толпились подростки, старики, мамаши с младенцами на руках и в колясках, мужчины в костюмах. Все махали нам руками.

Когда я выходил из вагона, мне казалось, что меня засасывает воронка.

Я потерял Салека из виду, когда мы, вперемешку с другими мальчишками, спускались на перрон. Я все время искал глазами спину Абе, но и он скрылся в толпе.

Я завертелся на месте, надеясь увидеть знакомое лицо – кого-нибудь из мальчиков или ребе. Кого-нибудь, кого я знаю.

Французские девушки толкались у вагонов, обнимали мальчиков, когда те выходили, фотографы делали снимки. Большинство мальчиков, в отличие от радостных французов, казались мрачными и недовольными, словно дождевые облака, налетевшие в момент семейной прогулки. Некоторые пытались улыбаться, но в основном все чувствовали себя оглушенными, и я в том числе.

Я весь покрылся по́том, шея стала мокрой. Я начал двигаться – предположительно в сторону выхода.

Пока я пробивался через толпу, вокруг меня ослепительно мигали вспышки фотоаппаратов, французы совали мне в руки конфеты и букетики гардений и ромашек. Я ничего не понимал. С какой стати они так нам радуются? Последние пять лет со мной обращались… не знаю… как с недочеловеком.

Наконец я, заплетаясь, вышел на улицу, на дневной свет, и добрел до газона, запыхавшийся и растерянный, не понимая, где нахожусь и жив ли вообще. Возможно, таким способом Азраэль приветствует меня на небесах. Уже не в первый раз я думал, что умер.

Я прислонился к тополю, согнулся пополам, и меня стошнило, после чего я соскользнул на землю и лишился чувств.

– Пацан! – крикнул мне мальчишка с волосами соломенного цвета, отросшими ниже плеч и напоминавшими птичье гнездо. – Давай-ка, жиденок, спляши для нас!

Внутри у меня все сжалось. Солдаты, прочесывающие лес, могут нас услышать: крики, ругательства, стаккато пистолетных выстрелов. Папа говорил, что немецкая и польская полиция по ночам патрулируют леса в поисках партизан и беглых евреев. Мы были и теми, и другими.

– Шшш! – прошипел я, прижимая палец к трясущимся губам.

Мальчишка с соломенной шевелюрой ткнул в меня пистолетом.

– А ну, жиденок, пляши!

Когда он говорил, были видны его зубы, темные от вина.

Его отряд партизан – военизированных сопротивленцев, целью которых было изгнать немцев из Польши, – расселся полукругом возле костра, полыхавшего так жарко, что его, наверное, было видно до самого Кракова.

Старшие парни, уже почти мужчины, все были пьяные: они хохотали, ругались, пели и орали. Все из-за ворованного алкоголя – водки, пива и вина, – раздобытых не без моей помощи из домов польских крестьян и евреев, которых принудительно переселили в гетто.

Когда мальчишки не пили, они бродили по лесам в окрестностях города Ближин, охотились на белок, которых потом жарили и ели, и собирали оружие, чтобы использовать его против нацистов.

Примерно месяцем раньше папа подкупил охранника в бараках HASAG, отдав ему мамино обручальное кольцо, и тот позволил мне сбежать, отключив электричество в заграждении на несколько минут в момент смены караула.

Папа велел мне направляться на восток, найти Беловежскую пущу и еврейских партизан. Пуща была такой огромной и глухой, что человек мог скрываться там хоть всю жизнь. Мне не пришлось даже заходить далеко вглубь – я почти сразу наткнулся на этот самый партизанский отряд.

В первые недели моего пребывания у партизан они обращались со мной хорошо, кормили и даже дали пару новой обуви. Они говорили, что их цель – уничтожить нацистов. Но своих планов, однако, мне не раскрывали. Постепенно я начал понимать, что никаких планов у них в действительности нет. Отряд представлял собой просто толпу распоясавшихся юнцов.

Пару недель спустя они стали относиться ко мне как к игрушке. Я превратился в «жиденка».

– Пляши! Пляши! Пляши, жиденок! – снова закричал мальчишка с соломенными волосами. Остальные притихли и опустили головы, понимая, видимо, что это уже чересчур.

Землю покрывал тонкий слой снега. Тая, он превращался в грязь, похожую на мамин шоколадный пудинг.

Партизаны заставляли меня танцевать, потому что хотели посмотреть, как я буду увертываться от пуль, которые он выпускал из пистолета мне под ноги.

Я был для него игрушкой. Видом спорта.

Я перепрыгивал с ноги на ногу, обессиленный, движимый энергией страха. Слезы текли у меня по щекам.

В какой-то момент он поднял пистолет и стал целиться мне не под ноги, а в сердце и в голову.

Он собирался меня убить.

Я видел это в его глазах.

Я проснулся, задыхаясь, хватая воздух ртом.

В панике я ощупал руками лицо, потом живот и ноги и наконец испустил долгий вздох: все части тела на месте, я до сих пор жив. Я уже не в лесу с партизанами. Я во Франции.

Дыхание стало восстанавливаться, я немного успокоился и обвел взглядом комнату. Когда мы прибыли, персонал OSE заверил нас, что во всех зданиях по ночам будет гореть свет, потому что мальчиков преследовали кошмары: темнота напоминала нам о лагерях, гетто, поездах… а в моем случае еще и о партизанах.

Одежда – как большинство мальчишек, я спал прямо в своей форме гитлерюгенда, – прилипла к телу, намокнув от пота, рубашка вся перекрутилась после беспокойной ночи. Простыни, которые теперь у нас были, валялись в беспорядке на полу, куда я, видимо, сбросил их во сне. Но по крайней мере мы спали в постелях. В лагерях, до Бухенвальда, считалось большой удачей обзавестись хотя бы одеялом, и даже когда оно у меня было, им приходилось делиться, и оно изобиловало дырами от моли и крысиных зубов.

После того, как меня стошнило на вокзале, я присоединился к группе, и нас отвезли в заброшенный санаторий, где когда-то поправлялись больные. Там было одно центральное здание – самое большое из всех, что я когда-либо видел, – где мы вместе ели в длинной столовой и где проходили встречи с психологами и психиатрами, которые лечили нас живописью и музыкой. Еще мы занимались физкультурой на открытом воздухе. На территории находились небольшие одноэтажные домики, где мы спали, – они нагоняли ужас не только на меня, но и на Абе с Салеком, потому что напоминали бараки в Бухенвальде. Правда, здесь, в Экуи, на наших двухъярусных кроватях лежали матрасы и каждому отводилась собственная койка, без еще шести или семи соседей.

Мой домик, разделенный напополам занавесом, вмещал около двенадцати мальчишек в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет. Мы с Салеком и Абе оказались на одной половине.

Серый утренний свет просачивался сквозь щели в ставнях.

До меня доносились посвист ласточек и песни щеглов, просыпавшихся снаружи, вдалеке кукарекал петух.

Мои глаза скользили по силуэтам спящих мальчишек, которые храпели, бормотали себе под нос, крутились и вертелись, как и я только что. У всех нас были места, куда мы возвращались во сне. Никто не мог этого избежать. Ночи – впервые я узнал это в гетто – пережить было сложнее всего. По ночам диббуки, неприкаянные души, как рассказывал мне Яков, вырывались на свободу. Стоны, плач, дрожь… слезы людей, которые знают, что эта ночь может оказаться для них последней. «Ночи открывают двери, запертые днем», – сказал Яков однажды. Мы, евреи, по ночам теряем последнюю надежду, а голоса у нас в головах произносят вслух то, о чем мы стараемся молчать. В тот момент мне казалось, что ночи должны связывать нас, мальчишек, между собой.

В комнате воняло практически так же невыносимо, как в вагоне для скота. Никто из нас не хотел мыться или чистить зубы. Я даже не мыл руки после туалета или перед едой. У меня под ногтями запеклась грязь.

Когда мы приехали в санаторий в Экуи, персонал объяснил нам, что в течение месяца мы будем на карантине, то есть не сможем выходить за территорию. Французское правительство явно не доверяло нам: мы, мол, привезем во Францию болезни и заразим местное население, поэтому тридцать дней нас надо держать под замком. Персонал OSE показал нам ванные комнаты: в главном здании они были огромные, выложенные гладкой белой плиткой. Там стояли громадные чаны, способные вместить целую корову – Салек сказал, что это ванны, куда может улечься даже взрослый мужчина, размером с Якова. У этих ванн были металлические ножки, покрашенные белым, в цвет плитки, унитазов и биде – французских, по словам Салека, изобретений для мытья интимных мест. Я никогда раньше не видел настоящей ванны, не говоря уже о подобном. В Скаржиско-Каменне у нас был уличный туалет из дранки, с ямой в земле. Мылись мы в жестяных тазах. В лагерях имелись уборные, но там пол был покрыт мочой и экскрементами.

Абе, спавший на койке надо мной, застонал и испустил газы. Мне с трудом удалось не захихикать.

Я медленно спустил ноги на пол и снял ботинки, чтобы не шуметь при ходьбе. Большинство из нас спали прямо в обуви. К этому мы тоже привыкли в лагерях.

Я был рад, что проснулся одним из первых. Мне никого не хотелось видеть – в особенности мальчишку-венгра со шрамом на лице. Он не говорил ни на польском, ни на немецком, ни на идише, а венгерского я не знал. Когда его поселили к нам в комнату, он сразу стал задирать нас, поляков. Салек ходил с синяком на щеке, оставленным его локтем, который едва не угодил в глаз.

На цыпочках я прокрался в прихожую и медленно распахнул дверь. На улице я надел ботинки обратно.

Идя к главному зданию, я учуял аромат свежего кофе и горячего хлеба. И сразу понял, как сильно проголодался.

У самых дверей чья-то рука ухватила меня за плечо, дернув назад. Я крутнулся на каблуках, сжав кулаки и готовясь нанести удар.

Это оказался всего лишь Салек.

– Чего тебе? – выдохнул я, опуская занесенный кулак. Салек так и прилепился к нам с Абе, и мы стали троицей – с ним во главе.

– Ты хочешь взглянуть на список, – заявил он.

Это был не вопрос. Он говорил о списке, который составлял Красный Крест, всех евреев, которые выжили. Перепись велась по лагерям для перемещенных лиц на территории Европы.

– Ты же идешь искать список, да? – повторил Салек. – Пошли вместе.

Он взял меня под руку. Я его оттолкнул. Он не только претендовал на роль нашего самопровозглашенного лидера; из всех нас, сотен мальчишек, он почти единственный выглядел если не совсем счастливым, то вполне довольным, и ему вечно не сиделось на месте.

Мои ноги словно приросли к полу. Я мрачно уставился на него. Мне не хотелось смотреть список. Моя семья в безопасности, в Польше. Я скоро вернусь домой. Но по какой-то причине эти слова застряли у меня в горле.

– Я хочу побыть один, – наконец со вздохом выдавил из себя я.

Внезапно мне вспомнилось, как я любил утра в Скаржиско-Каменне. Я выходил к нам в сад и слушал зимнюю рассветную тишину. На фоне снега вдалеке мелькали снегири. Летом, в туманной дымке, поднимавшейся от земли, я ловил звуки цикад и гонялся за бабочками. По субботам в Скаржиско-Каменне и после польской школы по будням я ходил в хедер. Хедер – это еврейская начальная школа, где мы учили Тору. Я только приступил к еврейской истории и отрывкам из Талмуда, когда Германия оккупировала Польшу. Вскоре после этого нацисты запретили еврейским детям посещать школы и объявили еврейские школы и религиозные церемонии вне закона.

– Когда карантин закончится, Люлек и его старший брат Нафтали уедут из Экуи в Палестину, – сказал Салек мне вслед, пока я заходил в здание.

Он проигнорировал мою просьбу оставить меня в покое и пошел за мной на кухню, привлеченный звяканьем тарелок и оживленной болтовней французских поварих.

– Люлек и Нафтали – знаменитости.

Рот у Салека, казалось, никогда не закрывался, и он был настоящей ходячей энциклопедией – непонятно почему, ведь, как и я, Салек несколько лет не посещал школу.

– Журналисты, которые приезжали в Бухенвальд, всегда хотели говорить с Люлеком и с другими малышами из-за их историй, – продолжал он. – Журналистов поражало, как им удалось выжить. Ну, ты знаешь.

Естественно, я знал историю Люлека, но Салек все равно пересказал мне ее еще раз: как Нафтали пронес Люлека в Бухенвальд, спрятав в мешке для картошки. Нафтали не хотел, чтобы нацисты прознали о его младшем брате, опасаясь, что тот слишком мал и его убьют после первого же отбора. Когда оказалось, что за отбор в Бухенвальде отвечает подполье – по крайней мере за тот, что осуществлялся сразу по прибытии поезда, – и оно защищает детей, Люлек сам пришел старшему брату на помощь, и того перевели в барак, где они оба оказались в безопасности от нацистов.

– Я не планирую никуда уезжать из Европы, – сказал я. – Я скоро вернусь в Польшу, к семье.

Вот, я произнес это вслух.

– Ну и хорошо. – Салек пожал плечами. – Прекрасно.

Он поднял вверх руки, словно сдаваясь.

Когда мы с Салеком вошли в столовую, мадам Рашель Минк, которая отвечала за списки, а еще читала нам по вечерам стихи, рассказывала историю Моисея и его исхода из Египта нескольким мальчикам, которые не могли уснуть. Маленький Люлек сидел у нее на коленях.

Теперь и Абе присоединился к нам, и они с Салеком стали болтать – так громко, что мадам Минк пришлось прерваться и посмотреть в нашу сторону, – о том, чтобы прогулять дневные занятия и пойти искать хорошеньких девочек-француженок, которых мы видели на станции, когда только приехали. Абе с Салеком пошли к длинному столу у одного из высоких окон. Абе сказал, что хочет добраться туда первым, потому что, как только персонал OSE начинал выставлять еду, сотни рук тут же протягивались к ней и хватали все без разбора. Странное свойство голода: теперь, когда еды у нас было вдоволь, мы ели торопливо и до отказа набивали себе животы, словно боясь, что она опять закончится.

Я немного отстал от них, и тут до меня донесся чей-то голос:

– Даже в темноте можно увидеть свет.

Голос был мягкий, романтический, даже убаюкивающий. Я знал его еще с Бухенвальда. Голос принадлежал Элиезеру, румынскому или венгерскому еврею (его штетл в Сегеде находился на территории, которая попеременно принадлежала то Румынии, то Венгрии). Мы все называли его Эли. Я был от него в восторге: небольшую группку его друзей, куда входил также Нафтали, а вместе с ним и маленький Люлек, я называл про себя Интеллектуалами, потому что они рассуждали о философии и религии, занимались математикой и другими науками. Из религиозных соображений они попросили у персонала OSE кормить их кошерной едой. Они обязательно отмечали Шаббат, еврейскую субботу, которая у нас в Скаржиско-Каменне начиналась после обеда по пятницам, когда закрывались все еврейские лавки. В Шаббат евреи ходят в синагогу, читают Тору и молятся. Начиная с вечера пятницы, евреи трижды принимают ритуальную пищу.

Но не все мальчики спешили вернуться к своей религии.

Я остановился и поглядел на Эли – в его длинное худое лицо.

– Что? – пробормотал я.

Если Салек был похож на молодое деревце, то Эли – на старую ель.

– У нас всегда есть выбор между тьмой и светом, – продолжал он.

Я медленно покачал головой. От нас воняло, мы ругались и дрались между собой. Мы не смотрели в глаза – ни друг другу, ни персоналу OSE; мы не слушались их и бесцельно шатались по санаторию, словно заключенные, стремящиеся вернуться в свою тюрьму. Этот парень, говорящий метафорами, казалось, никак не мог быть одним из нас.

Эли улыбнулся и с загадочным видом проследовал мимо меня к столу в передней части комнаты, который по вечерам, когда остальные столы отодвигали в стороны, а стулья расставляли полукругом, как в театре, превращался в сцену, на которой выступали струнные квартеты и оперные певцы. Я смотрел, как он идет, походкой настолько плавной, что создавалось впечатление, будто это призрак, парящий в воздухе, не касаясь земли.

– Хватай еду! – крикнул Абе. Я оглянулся. Абе и Салек стояли и заталкивали попеременно то в рот, то в карманы штанов и рубашек хлеб, который отламывали от больших буханок, куски сыра, яблоки, абрикосы и орехи.

– Мы уйдем на весь день, будем ловить лягушек! – кричал он с набитым ртом.

С самого приезда мы все припрятывали еду – часто под подушками; даже куски пирога, которые заворачивали в салфетки и потом нечаянно давили. Никто не верил персоналу OSE, утверждавшему, что мы можем есть что хотим и когда захотим. Сотрудники даже пообещали, что никогда не будут запирать кухню. Помню, услышав это, я лишь закатил глаза.

Я бросился к Абе и схватил кусок хлеба, который быстро намазал маслом и стал глотать, почти не жуя, а потом откусил странновато пахнущий сыр, но немедленно его выплюнул. Чтобы избавиться от привкуса этого противного сыра, который, как сказал Салек, назывался камамбером, я затолкал в рот три яйца вкрутую, отчего мои щеки оттопырились, как у белки.

Убедившись, что набрали достаточно еды, мы с Абе и наша все прибывающая компания, в которую теперь вошли Салек и еще двое польских мальчишек, Джо и Марек, стали пробиваться к выходу. Идя через столовую, я снова заметил Эли. За время работы на оружейном заводе я неплохо отточил свои навыки подслушивания, приобретенные еще дома, когда люди приходили к папе и моим старшим братьям поговорить о войне. Прячась в укромных местечках, я слышал немало. Про Эли я знал, что они с отцом были в Аушвице, концентрационном лагере. Отец Эли умер вскоре после того, как их перевезли в Бухенвальд.

Я не обращал внимания на других мальчишек в комнате, но тут почувствовал, как что-то ударило меня в затылок. Я схватился за него рукой – там уже проступала шишка размером с голубиное яйцо. На пол передо мной приземлилась расколотая миска для каши. Я обернулся и увидел венгра из нашей спальни, который мне подмигнул.

– Он в меня это бросил! – заорал я, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Давай! – воскликнул Салек, делая то, что удавалось ему лучше всего – принимая на себя командование, и потянул меня за собой. Мы с Абе похватали еду со стола и повалили его набок, так что получилась баррикада. Скатерть, тарелки, приборы – все полетело на пол.

Спрятавшись за баррикадой, я стал хватать тарелки и швырять их одну за другой – в точности как камешки в воду реки. В мальчишку-венгра я не попал, но задел других, и они тоже включились в сражение.

Мгновение спустя все столы в комнате были перевернуты. Еда, однако, не пострадала – ею мы никогда не разбрасывались.

Приборы и тарелки летали в воздухе. Я понял, что странный сыр камамбер не понравился не только мне – многие кидали его в стены, где он прилипал и медленно сползал на пол, оставляя жирные потеки на белой краске.

Мы бились страна против страны. Евреи против евреев. Ненависть против ненависти.

С каждым замахом я выкрикивал проклятие. У себя в голове я целился в своих врагов – в каждого нациста, который меня пугал, терроризировал, наводил ужас.

– Бах! Бах! – кричал я, как когда-то Абе, представляя, что каждая тарелка на самом деле – выстрел из винтовки. Тарелки и блюдца попадали даже в открытые окна.

Одно я запустил особенно сильно, и оно стремительно промчалось в воздухе, проехало по полу, а потом остановилось прямо у ног профессора Манфреда Рейнгвица, одного из главных советников OSE. Профессор проследил за тем, как блюдце тормозит возле его ботинок. А потом, сверкнув глазами, приказал:

– Иди за мной.

– Оставьте меня в покое! – заорал я, но профессор схватил меня за воротник и поволок через столовую.

Его руки пахли трубочным табаком и одеколоном. Он не был особенно крупным и даже сейчас, летом, ходил в твидовом пиджаке и шерстяных брюках. Но, несмотря на нехватку роста и ограниченность в выборе одежды, профессор оказался очень силен.

Я пытался расцепить его пальцы, но не смог.

Он вытолкал меня из столовой и потащил по коридору в кабинет мадам Минк. Я ухитрился ухватиться за дверной косяк и лягнуть профессора под колено. Но он не ослабил своей хватки. С нечеловеческой силой, которой я от него никак не ожидал, он поднял меня в воздух и швырнул на стул перед ее рабочим столом.

Пытаясь отдышаться, я ругнулся в его сторону. Мне хотелось, чтобы он разозлился. Меня сердило, что профессор так спокоен.

Он был совсем не старый – младше папы, но старше Хаима, – и выглядел лощеным, как те евреи, которые приезжали к папе в мастерскую из больших городов, Кракова и Варшавы. Профессор, по теории Салека, раньше работал в какой-то крупной художественной галерее, вроде Лувра, откуда нацисты украли большую часть экспонатов.

– Он кажется культурным – наверняка знает Сезанна и Моне, – рассуждал Салек. – Это знаменитые художники, если ты вдруг не знаешь.

Единственными художниками, которых я знал, были Хаим и его армейские друзья, которые красили у нас в Скаржиско-Каменне дома и заборы.

Но совершенно точно профессор не представлял себе, через что нам, мальчишкам, пришлось пройти.

Мадам Минк вступила в комнату свежая, нисколько не раскрасневшаяся, и ничто в ее лице не выдавало того, что за дверями кабинета, в столовой, идет настоящая битва. При взгляде на нее я разозлился еще сильнее, потому что у мадам Минк были черные кудрявые волосы, как у Голды, а я не допускал, что кто-то может быть на нее похож.

Я фыркнул, когда она посмотрела на меня, а потом отвела глаза.

Долгое время ни профессор, ни мадам Минк не говорили ни слова.

Я слышал, как мальчишки в столовой дерутся и ругаются, как бьется посуда и звенят приборы.

– Ромек, – сказала наконец мадам Минк мягким голосом.

Я тяжело вздохнул.

– Ромек, – повторила она.

Я зажмурился и запел песенку бухенвальдского подполья «Болотные солдаты»[4].

Не плачь, не ной, зима пройдет…

– Ромек, послушай меня, – сказала мадам Минк. Я услышал, как она отодвигает свой стул и подходит ближе ко мне. Рукой она ласково взяла меня за подбородок и приподняла мое лицо, чтобы заглянуть в него.

– Ромек, мы нашли твою сестру. Мы нашли ее. Она в Германии, в лагере Красного Креста.

Мадам Минк держала в руках лист бумаги.

Я понял, что это и есть список.

Я уставился на буквы – черные на белом.

Некоторые из них я узнал, но вдруг все они слились между собой. Внутри у меня все похолодело и раскалилось одновременно.

– Ромек, ты помнишь, как читать? – спросила мадам Минк, почувствовав, что что-то не в порядке.

– Нет, – хотел я ответить. Я успел закончить только четвертый класс. Мне было девять, когда я перестал ходить в школу. Сейчас мне исполнилось четырнадцать. В гетто раввин организовал секретный хедер, находившийся в подвале его дома, замаскированном цементной кладкой, чтобы охранники, включая еврейскую полицию на улицах, ничего не слышали. Хаим сказал, если кто-то хоть словом упомянет о том, что он учит нас иудейским молитвам и истории, ребе сразу убьют. Этим и ограничилось мое учение за прошедшие пять лет.

– Вот, – сказала мадам Минк, указав на одно из имен в списке. – Рахиль Лия Вайсман. Родилась в Скаржиско-Каменне, дочь Рифки и Хиля, сестра Ромека. Это же ты, верно?

Я кивнул; в глазах у меня то мутнело, то прояснялось, мутнело и прояснялось.

Наконец я поднял голову и уставился на желтое пятно на белом потолке.

– Где… где она? – воскликнул я с отчаянно колотящимся сердцем.

– В Фельдафинге. К югу от Мюнхена. Это в Баварии, в Германии, – ответила она. – Раньше в Фельдафинге был летний лагерь гитлерюгенда. А американцы превратили его в лагерь для перемещенных лиц.

– Можно мне туда поехать? – голос у меня дрожал, горло перехватывало. Казалось, меня вот-вот стошнит.

– Не раньше, чем закончится карантин. А еще тебе потребуются новые документы, мы готовим их для всех вас.

– Я хочу поехать сейчас, – сказал я. Медленно-медленно до меня доходило – Лия жива. И это лишь начало. Вскоре вся семья соединится. – Я не могу ждать.

Я встал на ноги и сложил руки на груди.

– Придется, – ответила мадам Минк. Я почувствовал, как профессор подошел ближе.

– Для начала тебе понадобится новая одежда.

Он положил руку мне на плечо.

– Ты не можешь вернуться в Германию в этой, – сказала мадам Минк, имея в виду мою форму гитлерюгенда. – За нее одну тебя могут убить. Сейчас нацистов повсюду отлавливают, избивают, пытают, даже убивают другие немцы, которые не поддерживали их.

Профессор убрал руку с моего плеча и протянул мне стакан воды. Держа его дрожащими пальцами, я сделал большой глоток. Шум за дверями затих. Побоище между мальчиками прекратилось. Я слышал лишь громкое тиканье старинных часов, доносившееся из холла.

– Натан, – прошептал я, ставя стакан на стол. На моих глазах влажный круг начал расплываться под стаканом, оставляя на дереве пятно, и я заметил, что мадам Минк тоже на него смотрит. Она не собиралась делать шагов мне навстречу.

– Мой племянник, – объяснил я, приложив ладони к лицу. – Сын Голды и Хаима. Он был в сарае со мной.

Не знаю, что произошло в тот момент и откуда всплыло воспоминание, но, словно влага от стакана, история Натана вдруг проступила наружу из моей памяти.

– Когда Хаим услышал, что нацисты собираются согнать всех жителей гетто и отправить в лагеря, он увез нас с Натаном оттуда.

Мы с Натаном прятались в кузове его грузовика, под куском толстой парусины, которой он пользовался для малярных работ. Думаю, грузовик у Хаима был из HASAG. Хаим велел мне не издавать ни звука и следить, чтобы Натан тоже молчал, давая ему время от времени леденцы. Я чувствовал, как грузовик поехал, потом остановился. Слышал разговор Хаима с одним из охранников и шелест бумаги, вероятно, документов, подтверждающих, что он работает в HASAG. Дальше грузовик выехал из Скаржиско-Каменны. Когда Хаим сказал, что мы можем вылезать, я увидел, что мы за городом и стоим возле сарая. Прежде чем высадить нас из кузова, Хаим сказал, что нам надо спрятаться в сене и ждать его возвращения. Он дал мне еще леденцов для Натана и напомнил, что мы должны сидеть тихо. Мы с Натаном провели в сарае всю ночь и весь день. Ноги у меня затекли и болели. Но я шептал Натану на ухо истории из хедера и гладил его по спине, пока он не заснул. Потом Хаим приехал и увез Натана. А меня – нет.

– Натан, – повторил я, глядя на мадам Минк. – Я должен найти Натана. Должен убедиться, что он в безопасности. Мне надо его отыскать.

– Ромек, – ответила мадам Минк наконец, опустившись на колени передо мной. – Ромек, нам лучше не говорить о том, через что ты прошел… ты и все мальчики. Теперь надо смотреть в будущее. Ты знаешь, что такое будущее? Какого будущего ты хочешь?

Я наклонил голову набок и поглядел на нее, понимая, что больше всего на свете хочу рассказать этой женщине с кудрявыми волосами, так похожей на Голду, свою историю от начала до конца. Хочу вспомнить все то, что забыл.

Вместо этого я сделал глубокий вдох, а потом буркнул, что мне наплевать на будущее.

– Вот, значит, что вы про нас думаете? Что у нас с головами не в порядке. Что никакого будущего у нас нет!

– Это неправда! – одновременно воскликнули профессор и мадам Минк. Но я уже подскочил к дверям и бросился в холл, искать Салека и Абе, чтобы вместе прогулять занятия и пойти охотиться на лягушек.

Если мне нельзя рассказывать свою историю, лучше ее совсем забыть.

Я нашел Абе, Салека, Марека и Джо сидящими по-турецки под гигантской плакучей ивой в санаторном парке. Я присел с ними рядом. По очереди они стали трепать меня по голове и говорить, как меня ждали.

– Наконец-то, – сказал Абе, ткнув меня в плечо, – персонал начал реагировать на твое отвратительное поведение.

Он подчеркнул «твое», словно я один был в ответе за побоище в столовой.

– Ничего подобного, – пробормотал я, но не стал рассказывать о том, что Лия нашлась, в основном, потому что сам пребывал в шоке. Я-то думал, что Лия – дома, в Польше, со всеми остальными, дожидается меня.

Персонал OSE с самого нашего прибытия ничего не предпринимал относительно плохого поведения мальчиков, даже если мы срывали с веревок постельное белье – простыни и пододеяльники, – и напяливали их на себя, словно тоги, оставляя пятна от травы и грязи. Несколько старших мальчиков, несмотря на карантин, сбежали в Париж. Большинство предпочитали не слушать лекторов, которых к нам привозили, за исключением, естественно, интеллектуалов. Казалось, между нами идет негласное соревнование – кто первым сможет вывести сотрудников из себя. Тот, кто попадет в неприятности, удостоится воображаемой медали почета.

Впятером мы вышли на тропинку, ведущую в поле.

Перебрались через пролом в каменной стене и направились в сторону леса.

Мы миновали пастбище, где цвели одуванчики и золотарник, и вышли на луг, за которым начиналась проселочная дорога. В молчании, мы широким шагом двинулись по ней к тропинке, ведущей в лес. И тут бросились бегом, наперегонки, сорвав с себя рубашки и обвязав вокруг пояса. Мы все еще были худые, как щепки, практически без мускулов, но мчались с такой скоростью, что могли бы соперничать с Джесси Оуэнсом, чернокожим американским бегуном, про которого Яков рассказывал нам с Абе в Бухенвальде. Джесси Оуэнс сильно оскорбил Адольфа Гитлера, завоевав четыре золотых медали на Олимпийских играх 1936 года в Берлине. В Скаржиско-Каменны у нас не было радио, и я ничего не знал про Джесси Оуэнса до Бухенвальда.

Тропинка привела нас к еще одному проселку, по обочинам которого росли ромашки и лаванда, вечнозеленые кустарники и раскидистые ивы. Салек напомнил, что сходить с дороги небезопасно, потому что, как на северном побережье Франции, тут могут быть мины. Но нам не было до этого дела. Что нам смерть, если мы и так уже умерли.

Изображая американских солдат, мы стали целиться в стороны из палок и вроде как стрелять по нацистам. Мы петляли между деревьями, перебирались через ручьи, прыгая по камням или стволам поваленных деревьев, покрытых иссиня-зелеными лишайниками и мхом, словно это были мосты.

Мы наткнулись на заросли дикой вишни и малины и, не обращая внимания на кровоточащие царапины от шипов, рвали ягоды и ели их, пока языки у нас не сделались фиолетовыми. Набив ягодами животы, Абе и Салек стали стрелять из рогаток, сделанных из старых автомобильных покрышек. Они целились в лесных голубей и прочую живность.

Наконец мы вышли на прогалину и устроились отдохнуть на длинном плоском камне. Абе с Мареком предложили устроить костер. Мы с Салеком набрали хвороста и с помощью спичек, которые захватил Абе, разожгли огонь, на котором поджарили хлеб, припасенный с завтрака.

После этого мы какое-то время сидели тихо, глядя на огонь.

В тишине мне вдруг вспомнился поезд из польского Ченстохова в Бухенвальд: по мере того как люди в вагонах для перевозки скота умирали, у остальных появлялось место, чтобы присесть и даже вытянуть ноги. Кому-то удалось раздобыть банку тушенки, но ее никак не получалось открыть, поэтому тот человек разжег костер на полу вагона. Он бросил банку прямо в огонь, надеясь, что от жара крышка вскроется. Я подобрался поближе, чтобы согреться, потому что все происходило в январе, в морозы, а у меня из одежды была только лагерная роба. Банка взорвалась. Кипящее мясо брызнуло мне в лицо. Я закричал. Мне показалось, что я ослеп. Боль, физическая боль была такой сильной, какой я ни разу еще не испытывал. Мне хотелось умереть. Я обернулся к другому мальчишке из того же вагона, по имени Абе, и попросил взять крышку от банки и перерезать мне шею, чтобы я истек кровью до смерти. Так мы с Абе и подружились. Он отказался меня убивать.

Я, однако, был уверен, что как только мы прибудем в Бухенвальд, меня казнят. Мое лицо, как бы Абе и другие люди, которые ехали с нами, ни старались приукрасить ситуацию, полностью обгорело. Я чувствовал, как распухли у меня глаза и щеки, покрытые язвами. Нацисты наверняка сочтут меня больным, негодным к работе.

В лагере после регистрации нас с Абе подвели к ряду больших бочек с белым раствором – по словам кого-то из заключенных, это был дезинфицирующий состав против вшей. Мне приказали снять всю одежду и залезть в бочку.

Я сидел в металлической посудине, поджав ноги, весь трясся и тяжело дышал, убежденный в том, что если охранники увидят мое лицо, они меня тут же расстреляют. Один из них, в синей форме и черном берете, подошел ближе. Он посмотрел мне прямо в глаза. Похоже, мой последний миг настал. Длинной палкой, похожей на трость СС, он толкнул меня вниз, заставив полностью погрузиться в жидкость.

Он решил меня утопить.

Боль от соприкосновения ожогов на лице с дезинфицирующим раствором пронзила все мое тело. Я закусил губу, чтобы не закричать, и ощутил во рту вкус крови.

Но тут давление палки ослабело. Я всплыл на поверхность. Огляделся по сторонам. Охранник перешел к следующей бочке и теперь проверял другого заключенного.

Неужели я опять избежал смерти?

Дезинфицирующий раствор спас мне жизнь, потому что из-за своей едкости прижег раны. Мое лицо немедленно начало заживать.

Мы вышли назад на дорогу; вороны кружили у нас над головами, громко каркая, словно разговаривали с нами.

Пройдя еще с час, в течение которого мы то кричали, то ругались, то истребляли лесных обитателей – преимущественно наступая на жуков и улиток, поскольку стрелять из рогатки толком не научились, – мы оказались в небольшом городке. Дома там были крошечные, как у нас в Скаржиско-Каменне, с выцветшей краской, обветшалой штукатуркой и покосившимися заборами. Один стоял со всех сторон в строительных лесах.

– В этих местах шли бои между союзниками и нацистами, – объяснил Салек.

Джо, вообще немногословный, сказал, что хочет стать генералом, как Джордж Пэттон или Уолтон Уокер из американской армии. Оба они приезжали в Бухенвальд.

– Я хочу быть уверен, что то, что произошло с нами… со всем миром, больше не повторится, – негромко произнес Джо.

Я рассматривал дома. Мне казалось, что они, словно глаза, рассказывают свои истории. Эти дома, хоть и пострадавшие во время войны, таили в себе свет. Некоторые выглядели даже счастливыми.

– Мы можем напугать французов – решат, что война опять началась, – заметил Абе.

Я глянул на него: он надел снова свою рубашку гитлерюгенда и стал маршировать, как немецкие охранники в лагерях: носки натянуты, спина прямая, замах ногой от бедра. Джо и Салек разделись до трусов, а штаны и рубашки обмотали вокруг шеи, сказав, что не желают иметь ничего общего с этой одеждой. Абе с Салеком затеяли соревнование, кто дальше плюнет.

На окраине городка я заметил несколько велосипедов, выстроенных в ряд возле магазина.

– Что думаете? – спросил я, любуясь велосипедом с голубой рамой. Внезапно я вспомнил, что и мой был голубым – папа купил его для меня у соседей. Велосипед оказался мне великоват. Ноги не доставали до педалей. Пока я не подрос, мне приходилось просовывать ногу через раму и отталкиваться прямо от земли. Интересно, где мой велосипед сейчас?

– Почему нет, – лукаво ответил Абе, подскочил к маленькому красному велосипеду, взобрался на седло и помчался по улице.

Мы все похватали велосипеды и понеслись прочь из деревни – вверх по холму, потом вниз, разгоняя семейства уток, шагавших по дороге.

Мы ехали, казалось, много часов подряд, но каким-то образом все же вернулись к санаторию. Когда мы явились, ужин уже прошел, и на улице, похожие на свадебную фату, уже сгущались сумерки. До нас донеслась музыка – скрипичный концерт. Я подумал, что играть может один мальчик-венгр – не тот, который хотел побить нас с Абе, а другой, который после освобождения украл в Веймаре скрипку. Он ходил по лагерю и играл для американцев, а когда нас посадили на поезд до Франции, отказался расставаться со своим инструментом, хоть ему и приказали вернуть краденое.

Мы бросили велосипеды за голубятней.

Потом впятером спрятались в дальнем углу парка, уселись под плакучей ивой и доели то, что утром захватили с собой.

Мы еще долго сидели, почти не разговаривая друг с другом, в сгущающейся темноте, и сверчки пели нам ночную серенаду.

Мы с Лией и другими девушками из ее комнаты сидели на улице у горящего костра, закутавшись в колючие шерстяные одеяла, и тихонько беседовали, глядя на звезды, ярко светившие в небе. Лия села у меня за спиной, вытянув вперед свои длинные ноги, и гладила меня, ворошила волосы и массировала плечи.

С приходом ночи заметно похолодало, и другие девушки ушли внутрь. Остались только мы с Лией. Она качала меня, как детстве, напевая песни на идише, и я ощущал у себя на ухе ее влажное дыхание. Она обращалась со мной как с ребенком, но я ничего не имел против.

Я уснул в ее объятиях под «Ойфн припечек»; голос Лии стал ниже за те годы, что мы с ней не виделись, настолько, что мне показалось, будто это поет мама.

В HASAG воскресенье было единственным днем, который мы с Абрамом могли провести с папой.

И все равно, несмотря на выходной, эсэсовцы могли прийти и приказать нам построиться на Аппельплатц. Они подходили поближе и приказывали еврею, например, открыть рот, чтобы осмотреть его зубы и десны – проверить, здоров ли он. Они ходили вокруг нас, в брюках, заправленных в высокие черные сапоги, и высматривали тех, кто горбил спину или дрожал от лихорадки и других заболеваний. Кивком головы или взмахом руки офицер СС отправлял кого-то налево, а кого-то направо. Один путь означал жизнь. Другой – смерть. Замена из других гетто уже была в пути.

В одно воскресенье папе и Абраму скомандовали идти налево, а мне – направо.

Я обежал глазами мужчин, стоявших вместе со мной: сгорбленных, кашляющих, задыхающихся, с кожей, желтой от тринитрофенола. Я оказался не на той стороне.

Не задумываясь, я бросился к эсэсовцу, который не видел, в какую колонну меня отправили. Я стал махать руками в сторону папиной группы, тряся головой и крича «нет-нет-нет» на немецком.

Офицер уставился на меня, и усы у него над губой дрогнули, словно он сдерживал смех.

Я сложил руки молитвенным жестом и указал на колонну с больными. «Да-да-да», – сказал я на немецком.

Глаза у эсэсовца блеснули.

Потом я еще раз указал на папу, глаза которого расширились настолько, что белки стали похожи на фонари в безлунную ночь. Я делал вид, что не хочу в одну колонну с папой. Хочу в другую.

Эсэсовец надул губы и отвесил мне подзатыльник, приказывая идти налево.

Я сделал ставку на то, что эсэсовец отправит меня туда, куда я не хочу. Моя уловка сработала.

Я прожил еще один день.

В поезде обратно во Францию я устроился в уголке у окна, весь сжавшись, стараясь держаться подальше от двух еврейских семей, которые ехали в том же купе. Мне не хотелось ни с кем говорить.

Большую часть пути я делал вид, что сплю, и крепко жмурил глаза, хотя на самом деле заснуть мне не удавалось. В голове крутилась тысяча мыслей: про Лию, Треблинку, Хаима и Натана, HASAG, Абрама… сколько раз я оказывался на пороге смерти, но выживал – самый младший в семье, у которого меньше всего было шансов. Я смог. Но почему?

Я прислушивался к разговорам вокруг. К звукам вокзалов, на которых мы останавливались, чтобы высадить одних пассажиров и взять новых, к стуку каблуков по цементу, детскому смеху, свисткам паровоза, перестуку сцепок между вагонами.

Я понял, что никогда раньше не чувствовал себя таким отрезанным от жизни.

Чем ближе поезд подъезжал к Парижу, тем сильней меня одолевала тревога – мне хотелось просто сойти и поехать куда-то еще, исчезнуть.

Когда поезд остановился у перрона, я начал собирать свои немногочисленные пожитки, чтобы вылезти. Но когда я уже поднялся и собрался выходить, то встретился глазами с девочкой, сидевшей напротив. Она была примерно моего возраста и просто смотрела на меня. Девочка с золотисто-рыжими волосами и голубыми глазами, которые становились зелеными, когда в наше купе попадал свет от уличного фонаря. С носом, усыпанным веснушками. В мире, который выглядел мрачным и серым, она светила, как звезда, и я, неожиданно для себя, вернулся назад на свое место.

Она держала за руку пожилого мужчину, сидевшего рядом. Они так цеплялись друг за друга, словно боялись потеряться.

Я вспомнил ту ночь, когда Хаим отвез меня в HASAG. Я крепко обхватил маму за талию, умоляя не отправлять меня.

– Не волнуйся. Мы скоро увидимся. Езжай со своим братом Хаимом. Он нашел тебе работу, – успокаивала она.

Я сел обратно на сиденье. Девочка слабо мне улыбнулась и кивнула головой, а потом прижалась к плечу мужчины.

Я знал эту девочку.

Хоть и не мог сказать откуда.

Может, я видел ее во сне. Так или иначе, но что-то в ней заставило меня принять решение: я еду в Шато Феррьер.

Перед моим отъездом из Фельдафинга Абрам сказал, что семья Ротшильдов, которой принадлежит Шато Феррьер, – одна из богатейших в Европе. Они нажили состояние банковским делом. Шато Феррьер был построен в 1850-х, и во время нацистской оккупации немцы заняли его и расхитили находившиеся там драгоценные картины, статуи и мебель.

Я думал, что дом в Экуи – самый большой из всех, которые я видел, но Шато оказался настоящей французской Масадой – громадный замок с ухоженными газонами, подстриженными деревьями, розовыми клумбами и статуями. Окна казались золотыми от горевшего в них света. Для меня оказаться там было все равно что попасть в одну из сказок Якова про заблудившихся принцесс, которые внезапно натыкались на дворец из золота, окруженный жемчужной крепостной стеной.

Я подумал, что здорово было бы показать Якову Шато Феррьер. Кажется, именно про него он рассказывал в своих историях.

Я бросил свой вещмешок на цементные ступеньки, ведущие к парадным дверям.

Широко раскинув руки, я закружился на месте, опьяненный ароматом цветов, только сейчас осознав, что несколько лет мне приходилось вдыхать лишь вонь разлагающихся трупов, наших собственных экскрементов, болезней и немытых тел. Потом я остановился и окинул взглядом раскинувшиеся вокруг сады. Хоть Яков и рассказывал нам про принцесс и дворцы, я, бедный мальчишка из Скаржиско-Каменны, даже не представлял себе такой красоты.

Я замер, прислушиваясь к шипению и бульканью воды в многочисленных фонтанах. А потом услышал голоса, которые доносил легкий летний ветерок. Голоса мальчишек стали громче, но они шли не из дворца. Я поднял вещмешок и последовал за ними – обошел угловую башню дворцового комплекса и, ахнув, увидел одноэтажное продолговатое здание, похожее на бункер.

Оно выглядело как очередной барак.

Входная дверь была открыта, и, приблизившись, я уловил запах сигарет и услышал голос Ральфа, возвышавшийся над остальными.

Ральф сидел в кресле, напоминающем королевский трон, из резного гладкого дерева со спинкой выше его головы. Он опять говорил про Сталина, коммунизм, про то, что собственность никому не должна принадлежать, что ею должен пользоваться весь народ – и Шато Феррьер тоже. Ральф был вроде подпольщиков в Бухенвальде, людей, которые выжили только потому, что боролись, искали пути сопротивляться нацистам любыми доступными способами. Возможно, в этом он был прав. Я жил мечтами, и они постоянно разбивались. А им двигали убеждения.

– Почему же мы здесь, в доме для прислуги? – спросил какой-то мальчик.

Другие вокруг него подняли кулаки и закричали:

– Да, почему?

– Мы живем тут? – спросил я мальчишку, оказавшегося ближе всего.

Тот кивнул головой и сказал мне, что вход в замок нам запрещен. Мы можем пользоваться территорией и этим домом, построенным для слуг. Больше нам никуда нельзя.

– Даже еду нам привозит OSE, – добавил мальчишка.

– Отменить частную собственность! – восклицал Ральф, глубоко затягиваясь своей сигаретой.

– Ротшильды сбежали от нацистов из Франции, укрылись в Англии. Они оставили нас, остальных евреев, в Европе – умирать. Для них мы – бедные родственники. Они пекутся только о своем богатстве, – прошипел он, и все остальные зафыркали в ответ.

– Карл Маркс сказал: «При частной собственности… каждый пытается взять власть над другим, и тем самым удовлетворить свои потребности», – продолжал Ральф.

– Долой Ротшильдов! – начали скандировать мальчишки, и от эха их голосов у меня зазвенело в ушах.

Несколько мальчиков, находившихся ближе всех к Ральфу, вытащили деревянные двухэтажные кровати в центр комнаты и сдернули с них матрасы, а другие стали их рвать. Весь дом содрогался от голосов, выкрикивавших, словно мантра:

– Сталин! Сталин! За нашего Отца!

Ральф, сидя на своем троне, с хитрым прищуром наблюдал за тем, как венгерский мальчишка, который ненавидел нас с Абе, скручивает в трубку газету. Ральф бросил ему свою серебряную зажигалку, и мальчишка поджег бумагу и подсунул ее под кровать. Еще один начал бросать туда ткань от матраса, чтобы скорей занялся огонь.

Пожар стал быстро распространяться; дерево затрещало, и пламя побежало к занавескам.

Дом для прислуги наполнился дымом, и мальчишки бросились к выходу, но несколько, закрыв лица тряпками, чтобы не вдыхать дым, продолжали бросать в огонь перья от подушек, листовки и стопки журналов. Вся комната полыхала красными, оранжевыми, голубоватыми и фиолетовыми огненными языками, а мы, позабыв о своих разногласиях, стояли, столпившись, снаружи, и наблюдали за тем, что натворили.

Я не знал, где живут слуги, но они очень быстро прибежали на пожар с ведрами и садовыми шлангами.

Огонь удалось погасить, само здание не пострадало. Но внутри все было задымлено и сгорели несколько кроватей и занавески. Нам сказали ночевать на улице, укрывшись оставшимися одеялами. Мальчишки заметно притихли. Похоже, они понимали, что зашли слишком далеко.

На следующее утро мы, молчаливые, собрались на завтрак, который накрыли на одной из длинных террас. Потом мы стали ждать, почти не говоря между собой.

Ральф уехал. Его нигде не было видно.

Мадам Минк, Нини, профессор и другие сотрудники OSE ходили мимо нас, словно не знали, что теперь делать. В конце концов они велели нам следовать за ними. Словно череда призраков, мы двинулись вперед по территории поместья; мы шли по выложенным причудливыми узорами дорожкам, а замок из жемчугов и алмазов возвышался над нами, как позолоченный разъяренный гигант, пронзающий нас гневным взглядом.

Скрестив ноги, мы уселись на покрытую росой траву и смотрели, как сотрудники OSE с суровыми лицами шепчутся между собой. Мадам Минк постоянно морщила нос и вертела головой, словно другие предлагали то, с чем она не могла согласиться. Я сидел неподалеку от Интеллектуалов и слышал, как Эли говорит одному из своих друзей: «Мне их жаль. Они думают, что могут воспитывать нас, но даже самый младший из нас знает больше, чем самый старший из них, о том, каков мир на самом деле, о бессмысленности жизни и жестокости смерти».

Среди сотрудников была новая женщина, которая приехала вскоре после того, как я отправился в Фельдафинг. Она вышла вперед и громко объявила, что нас разделят. Абе наклонился ко мне и прошептал, что ее зовут Жюдит, и она из швейцарского отделения OSE. Мальчики, желавшие получать кошерную еду и проводить религиозные церемонии, а также продолжать свое религиозное обучение, поедут в шато под названием Таверни, сказала Жюдит. Дальше она зачитала список тех, кто едет в Таверни, куда вошли и Интеллектуалы.

Те из нас, кому было от четырнадцати до шестнадцати лет и кого не интересовала религия, отправлялись в Ле Везине.

Жюдит сказала, что как только наша группа приедет в Ле Везине, у нас состоятся Маккавейские игры. Салек объяснил, что первая Маккабиада прошла в Палестине в 1932-м – в год, когда я родился. Это были те же Олимпийские игры, но для еврейских спортсменов. Их назвали в честь маккавеев и восстания Бар-Кохбы, начавшегося в 132 году нашей эры. Евреи восстали против римской провинции Иудея и под предводительством Шимона Бар-Кохбы пошли на Римскую империю, угрожавшую построить новый город на руинах Иерусалима и воздвигнуть на Храмовой горе святилище римского бога Юпитера.

– Так мы рассчитываем устранить конфликты между вами, – продолжала Жюдит. – Возможно, благодаря спорту вы сможете забыть о своих разногласиях, объединиться и начать двигаться вперед. Мы верим в вас – во всех и каждого.

Несколько дней спустя мы с Абе, Салеком, Мареком и Джо поднялись по ступенькам просторного шато Ле Везине, который должен был стать нам новым домом, и выбрали себе отдельную спальню на втором этаже. Она была меньше, чем в Экуи, но там уже стояли наши деревянные двухэтажные кровати.

Ле Везине, о котором Салек кое-что разузнал еще до нашего переезда, являлся одним из самых богатых пригородов Парижа. Мы находились всего в десяти милях от центра города, сказала мадам Минк, сопровождавшая нас туда. Нини и Жюдит поехали с Интеллектуалами. Салек выяснил, что в Ле Везине во время оккупации находилось центральное бюро немецкой разведки. Немцы шпионили за французскими гражданами, арестовывали и пытали тех, у кого, по их сведениям, была информация о британских солдатах, попавших в страну, в частности парашютистах и летчиках, чьи самолеты сбили.

Особняк, как все остальные на нашей улице, был построен из дерева и камня, с интерьером, похожим на Экуи, отделанным дорогими, но сильно обветшавшими обоями пастельных тонов. Ковры протерлись, словно затоптанные сапогами. Деревянные панели на стенах придавали дому угрюмый вид – он напоминал старика, который продирает свои усталые глаза, открыв поутру тяжелые шторы.

В Ле Везине приехало около пятидесяти мальчиков из Бухенвальда, большинство поляков, но не все – венгерский мальчишка, который хотел меня побить, тоже оказался с нами, – и тут нас приветствовали еще пятьдесят еврейских сирот, которых OSE помогало спасти. Когда нацисты вторглись во Францию, сотрудники организации постарались спрятать как можно больше еврейских детей, в основном на юге страны, на фермах и в христианских приютах.

Наш первый ужин – в честь приезда – состоял из тушеной говядины и жареной курицы с картофелем. Потом мальчики, игравшие на музыкальных инструментах, устроили концерт. Среди нас оказался скрипач, а один из французских мальчишек играл на пианино – он исполнил пьесу, которую, по его словам, написал Шопен, а потом какую-то музыку под названием блюз, якобы придуманную африканскими рабами на Американском юге и на Карибах.

Когда концерт закончился, Абе предложил выйти на улицу.

Мы подошли поближе к недавно посаженной розовой клумбе, и он попросил нас всех сесть.

– Мне надо кое-что вам сказать, – начал он.

Я затряс головой и прошептал «нет». Еще до того, как эти слова вылетели у него изо рта, я понял – Абе уезжает.

– В Америку, – приглушенным голосом произнес он.

– Куда? – переспросил я, судорожно сглатывая.

– В Нью-Йорк-Сити. К дяде. Это брат моего отца, – медленно сказал Абе, а потом поспешно добавил, словно желая все объяснить:

– Мой дядя обратился в OSE. Он уже давно ищет меня… хоть кого-нибудь из нашей семьи, с тех самых пор, как узнал, что тут творится… у нас в Европе. Он разыскивал нас всю войну.

Абе потер глаза, перепачкав лицо грязью.

Мы впятером сидели молча, но я чувствовал, что в душе каждый заходится в крике.

Абе был на год старше меня. Мы мельком встречались еще до отправки из Ченстохова в Бухенвальд. Он тоже работал в HASAG, но на другом заводе, в польском Кельце. Он был слесарем, а в тринадцать лет даже стал бригадиром. Мы с Абе сдружились после того, как меня обожгло кипящей тушенкой. С этого момента мы никогда не разлучались.

Абе родился в Лодзи 10 июня 1930 года. У него был брат, Моррис, на два года младше него. Их семья сбежала из гетто в Лодзи и жила у бабушки в однокомнатной квартире в городе Новы-Корчин. Отец, чтобы прокормить семью, торговал на черном рынке, и Абе помогал ему.

В октябре 1942-го немцы решили очистить Новы-Корчин от евреев. Абе, его брат, бабушка и мать, с еще пятнадцатью евреями, пытались бежать, но попались. Абе с матерью отправили в HASAG. Сначала он работал помощником электрика. Но, как и у меня, руки его оказались проворными. Он был невысокий, но крепкий и работал быстро. В отличие от меня Абе проявлял настойчивость и высказывал свое мнение, так что продвинулся по службе, потому что не боялся командовать другими.

Когда немцы начали вывозить бесплатную рабочую силу из Польши, Абе отправили в Пржедборж, рыть противотанковые окопы, а потом на завод HASAG в Ченстохове.

В Бухенвальде Яков приказал нам с Абе никогда не выходить из барака. Но нам нравилось потихоньку сбегать и исследовать территорию. Однажды, когда снег валил с неба, словно соляные хлопья, мы заметили невдалеке гору картофеля – такую большую, словно гигантский самосвал вывалил все содержимое кузова прямо на землю. Не знаю, почему картошку не отвезли в кладовую или на кухню, но эсэсовские охранники караулили ее, обходя по кругу, каждый в своем направлении.

Мы с Абе спрятались между металлических бочек у стены одного из бараков. Понаблюдав за охранниками, мы до секунды вычислили интервал, когда они оба скрывались из поля зрения. «Если бежать быстро, – шепнул я Абе, – можно успеть туда и обратно так, что нас никто не заметит».

Дальше мы шепотом стали спорить, кто из нас бегает быстрее, даже не принимая в расчет того факта, что если мы провалим свою миссию, нас убьют. Наконец решительный Абе просто бросился вперед, а мне осталось лишь смотреть, как мелькают его руки и ноги. Он вернулся с тремя большими картофелинами.

Оказавшись у себя в Блоке 8, мы с Абе выкрутили с потолка лампочку, продели через картофелину провод и закрепили его свободный конец в патроне. Потом повернули выключатель, и картофелина запеклась. В ту ночь мы воображали, что эти картофелины – лимонный пирог или жаркое, полное сочного мяса. С каждым кусочком мы представляли себя дома, за столом, полным яств, которыми мы наслаждались. Забавно, сказал я тогда Абе, как от голода еда кажется вкуснее. «Как будто язык рвется ощутить нечто, способное напомнить ему, что мы ели раньше».

– В общем, я отплываю в Америку из Шербурга… на пароходе… на остров Эллис, – закончил Абе. – Ромек, мне страшно.

– Чего ты боишься? – спросил я, моргая, стараясь сосредоточиться на Абе, а не на наших с ним воспоминаниях.

– Что, если… если я никогда не найду мою семью, Ромек? – сказал он, и голос его надломился. – Если я уеду в Америку, как они отыщут меня?

– Как я тебя отыщу? – неожиданно для себя задал я вопрос. Сидя там и глядя на Абе, я думал лишь об одном: Скольких еще мне предстоит потерять?

В последние дни перед освобождением Бухенвальд бомбили.

Американские бомбы взрывались так близко, что наши бараки сотрясались. Несколько раз мы с Абе слышали свист, с которым падает бомба.

Я умолял Абе бежать, скрыться, покинуть лагерь, прежде чем бомба свалится нам на голову. Не может быть, говорил я Якову, что мы пережили все это, чтобы погибнуть, не обретя свободы.

Накануне освобождения Яков нам сообщил, что нацисты увезли 150 еврейских мальчиков. Их отправили на поезде в никуда. Эсэсовцы просто хотели избавиться от них, скрыв следы своих преступлений. Сейчас выходить из барака опаснее всего, предупреждал он.

Перед самым рассветом, когда в лагере стояла полная тишина, Абе, однако, согласился бежать со мной. Откуда нам было знать, что до свободы осталось каких-то пару часов? Нам представился шанс – везде, в том числе в казармах СС, было тихо. Мне не пришлось напоминать Абе, что караульные на сторожевых башнях могут и не спать и что обычно они используют заключенных, которые покинули свой барак, в качестве мишеней, тренируясь в стрельбе, и если кто-то выйдет помочиться или покурить, его ждет смерть.

Когда мы с Абе пробрались наружу, то первым делом вымазали грязью лица и белые полосы на лагерных робах, надеясь, что такая маскировка нас спасет.

Пока мы по сантиметру, практически на цыпочках, пробирались к металлическим воротам, я увидел цветок.

Белый цветок, выросший в грязи.

– Кажется, мы умерли, – шепнул я Абе.

На улице было прохладно. В тусклом свете огней с караульной башни я видел облачка пара, вырывающиеся у меня изо рта.

– Значит, это небеса? – прошептал Абе в ответ, тоже заметив пар от своего дыхания.

Мы с ним замерли. Тишина вокруг пугала и тревожила еще сильней, чем страх быть убитыми американской бомбой. Я шепнул Абе, что предпочел бы слушать зычный храп Якова или спокойный голос Большого Вилли, который будит нас на утреннюю перекличку.

После полудня 11 апреля 1945 года мы с Абе прятались под деревянными нарами – застывшие во времени, не понимая, живы мы или мертвы.

Снаружи слышались звуки быстрых шагов, приветственные крики и песни.

Яков заглянул в здание и сказал, что теперь все мальчики могут выходить. Подполье и сопротивление захватили лагерь, эсэсовцы ушли. Часы над входом остановили на отметке 3.15 – это был момент нашего освобождения.

Я думал только о том, что много лет каждое утро просыпался в кошмаре.

А теперь передо мной открывалась целая жизнь. Я выжил.

«Но что такое жизнь? – думал я, глядя, как американские джипы въезжают в лагерь. – Что может придать ей смысл, если тебя превратили просто в порядковый номер?»

– Меня зовут 117098, – сказал я американскому солдату, когда он спросил мое имя. Вот кем я был целых три года.

Номером 117098.

Даже белый цветок в грязи – символ надежды – напугал меня.

Он олицетворял свободу, в то время как я знал только плен.

Как-то утром, в конце августа, когда тарелки и остатки еды после завтрака были убраны, персонал OSE разделил нас на команды для Маккавейских игр. Один из сотрудников сказал, что нас делили с учетом возраста, а также старались отправить друзей по разным командам, чтобы мы познакомились с другими мальчиками. Абе, Салек, Марек, Джо и я оказались в разных командах. Мальчишка из Венгрии, который хотел побить нас с Абе в Экуи, был вместе со мной. Он ругнулся на меня, когда люди из OSE раздавали нам шорты и белые футболки. Пока мы шли наверх, чтобы переодеться, он толкнул меня на ступеньках. Хотя в Экуи он проявил ко мне сострадание, теперь с этим было покончено.

Мы сидели по командам на газоне перед особняком. Сначала, объяснили нам, мы должны дать команде название. Хоть моя команда и сидела вместе, никто ничего не предложил. Мы с подозрением оглядывали друг друга с головы до пят. Наконец мальчик из Варшавы выкрикнул какое-то название. Остальные пожали плечами. Всем было все равно. Нам велели написать название команды на плакате, который мальчик из Варшавы нес в руках, пока мы шли парадом по футбольному полю во время церемонии открытия игр.

Сотрудник OSE официально объявил, что игры начинаются, и напомнил нам о правилах справедливости, товарищества и спортивного духа, которым мы должны были следовать. Игры не для того, чтобы победить, а чтобы поддержать друг друга. Нам предстояло соревноваться в беге, прыжках, футболе, скатываться с холма по траве, перепрыгивать с дерева на дерево с помощью канатов и тому подобное.

Мне нравилось бегать, и я дошел до полуфинала в беге на среднюю дистанцию. Но проиграл Абе, который меня обогнал. Он победил не только в этой гонке, но выиграл также еще и два забега на короткие дистанции.

На футбольном поле наша команда справлялась не лучше. Мы не были единым целым. Каждый стремился завладеть мячом и вести его в одиночку, а не пасовать. Вторая команда вела себя так же. Мальчики с обеих сторон шикали не только на противников, но и друг на друга. За две минуты до конца матча счет был 0:0. Тогда мальчишка-венгр обернулся ко мне и сказал, что ему это надоело. Дух соревнования у него возобладал над неприязнью ко мне и другим полякам. Он побежал вперед по полю с мячом. Прежде чем его успели перехватить, он передал пас мальчику из Варшавы, а тот – мне, потому что я стоял возле ворот. Я ударил по мячу и забил гол. Мы победили. После свистка все члены команды подняли вверх большие пальцы и знаки «V», победа, а потом обняли соперников. В тот момент что-то изменилось: наверное, пропала наша ненависть. Мы начали видеть друг в друге продолжение самих себя.

Дальше последовал бег с препятствиями, включая гонки на трех ногах. Мы с венгром объединились и победили.

Во время забега мы не раз падали друг на друга и хохотали, потому что не могли преодолеть барьер, не уронив его. Теперь уже члены всех команд смеялись и помогали один другому.

На финале футбольного первенства, в который моя команда не вошла, поскольку проиграла в четвертьфинале, мы сидели бок о бок и болели, поддерживая игроков, когда они забивали, и вздыхая, когда мяч летел мимо ворот.

В конце второго дня, перед церемонией закрытия, мы все обнялись и сплясали хору. А потом встали и запели Бухенвальдскую песню[7]:

Я проспал.

Кинув взгляд на кровать Абе, я увидел, что с нее уже сняли постельное белье. Поношенный коричневый чемодан с кожаными ремнями, в который он упаковал свои скудные пожитки, включая фотографии, сделанные в Экуи, исчез.

В панике я выскочил из постели. Не завязывая шнурков на ботинках, я кинулся вниз по лестнице, перепрыгивая через две, три, а то и четыре ступеньки, летя на полной скорости в столовую. Его там не было. Мадам Минк сказала, что он уже уехал, но если я поспешу, то смогу догнать его на трамвайной остановке.

Ноги у меня быстро устали, мышцы разболелись от бега. Я чувствовал, как печет мозоль на пятке. Тем не менее я добрался, запыхавшийся и обессиленный, до остановки.

Было раннее утро, и толпа французских рабочих теснилась на платформах.

Я вклинился в нее и стал петлять между людьми, но Абе нигде не видел. Подпрыгивая, чтобы посмотреть сверху, я начал звать его по имени. Подошел трамвай, и большая часть толпы загрузилась в него, а я один остался на платформе.

Плечи у меня упали, и я тяжело вздохнул. Возможно, мы больше никогда не увидимся.

– Ромек! – услышал я чей-то голос. Подняв голову, я увидел Абе на противоположной стороне. Профессор стоял рядом с ним. Абе и профессор замахали мне руками, зовя к себе. Я начал слезать с платформы, чтобы перебежать через пути, но тут кондуктор, проходивший мимо, схватил меня за шиворот и вытащил обратно. Он указал пальцем на выход. Я, на идише, стал объяснять, что мне надо попасть к другу на противоположную платформу. Кондуктор что-то рявкнул по-французски; ноздри у него раздувались, а глаза сверкали.

– Перебегать через пути нельзя! – крикнул мне профессор. – Тебя может ударить током. Мы тебя подождем.

Когда я наконец добрался до Абе, то едва не рухнул на колени от усталости. Абе упал мне в объятия. Его округлое тело было теплым и таким знакомым…

– Профессор говорит, ты можешь поехать с нами, – сказал он, отстранившись. Я заглянул ему в лицо. Его щеки, как и мои, были мокрые от слез.

– Это будет путешествие, возможно, последнее, которое мы совершим вместе.

Раньше я никогда не был на море, не видел океана, не вдыхал запах водорослей и свежий соленый бриз. Свет на северном побережье Франции казался ярче, небо выше, а далекая птичья песня словно взлетала в небеса, а не падала дождем на землю. Абе отправлялся на пароходе из Шербурга, порта, который только открылся после того, как был разрушен во время вторжения союзников во Францию. Плавание занимало около недели.

Корабль оказался таким большим, что, стоя рядом, я не видел, где он начинается и где заканчивается. Когда-то я делал бумажные кораблики и пускал их по реке Каменна. Ничего похожего на это судно. Пассажиры, многие в американской военной форме, уже поднялись на борт и перегибались через поручни, махая руками.

Для меня Америка ассоциировалась с Джоном Уэйном, звездой Голливуда, чьи фильмы я смотрел с польскими субтитрами в Скаржиско-Каменне. Я не мог представить себе Нью-Йорк, который, по словам Абе, был такой же большой, как Париж, если не больше, со зданиями выше Эйфелевой башни, поднимавшимися до самого неба.

Отойдя в сторонку, Абе открыл свой чемодан и вытащил одну из рубашек, которые выбрал из грузовика в Экуи. Он протянул ее мне.

– Это первая вещь, которой я по правде владел, – сказал он, передавая мне рубашку. – Первое, что мне принадлежало, с тех пор, как я покинул Лодзь. Я хочу, чтобы она осталась у тебя.

Я поежился, потому что сам ничего ему не принес.

– Ты знаешь, почему я побежал за картошкой? – спросил он дальше.

– Потому что ты упрямый и хочешь всегда быть прав, – съязвил я.

– Нет, – ответил Абе с серьезным лицом. – Потому что моего младшего брата отправили в газовую камеру. Я знал об этом и не хотел потерять еще одного брата.

Я ахнул, внезапно осознав, что тоже считаю Абе своим братом.

– У меня не было мечты вернуться домой, к семье, как у тебя, – продолжал он. – Такой, что помогала бы держаться. Я не мог узнать, живы ли мои папа и брат, и ты тоже. Но твоя мечта – что ты войдешь к себе в дом, где все тебя ждут, – она помогала и мне. Я выжил благодаря твоей мечте. Ты помог мне поверить.

– У всех нас, наверное, было что-то, что помогало нам выживать. Каждый из нас в чем-то таком нуждался, – ответил я, обнимая Абе.

Не сводя с Абе глаз, я следил за тем, как он поднимается по сходням. Его силуэт превратился в маленькое пятнышко, а потом слился с американскими солдатами. Но я все равно продолжал махать рукой, пока она не заболела. Мы с профессором дождались, пока раздастся гудок, предупреждающий об отправлении парохода. Мы стояли на причале и смотрели, как гигантское судно прошло через гавань и двинулось в направлении Ла-Манша, к океану.

Каждый день в Ле Везине поступали новости о смерти членов наших семей, друзей и соседей из разных городов и деревенек. В основном их сообщали те, кто приезжал в центр, хотя часть оказывалась слухами, но в вечерних радиопередачах говорили о все большем числе евреев, погибших от рук нацистов в Европе, так что часть информации определенно была верной. Время от времени к нам поступали данные из нацистских архивов концентрационных лагерей, расшифрованных разведслужбами союзников. Тогда мадам Минк приглашала кого-то из мальчиков к себе в кабинет и осторожно сообщала ему новости. Мы все выдыхали с облегчением, если звали не нас. Мы плакали, горевали и утешали того, кто узнал, что убили его мать, сестру, брата или отца. Мы все находились в тревожном ожидании, зная, что наступит и наш черед. Но большинство предпочитали цепляться за надежду, что ему должно повезти.

Джо, Марек и Салек начали учиться – к ним в Ле Везине привезли учителей. Думаю, учеба была для них способом отвлечься от тревоги, сопровождавшей нас день за днем. Они занимались математикой и французским и, овладев языком и нагнав пропущенное, чтобы попасть в тот класс, который подходил им по возрасту, должны были пойти во французскую школу с другими детьми. По вечерам социальные работники приходили с нами побеседовать. Нас делили на небольшие группы, и каждая усаживалась полукругом на скрипучие жесткие деревянные стулья; мы сидели, слушая мужчин и женщин, рассказывавших про возможности дальнейшего обучения, профессионального образования и иммиграции во Францию или другие страны, открытые для нас. Социальные работники пытались заставить нас думать о своем будущем. Но мало кто был к этому готов. Мы просто молча сидели, ерзая на стульях, пока кто-нибудь не вспоминал какое-то происшествие в гетто или лагерях смерти. Тогда мы начинали говорить. Нам всем хотелось поделиться своими воспоминаниями.

Мне, в отличие от Джо, Марека и Салека, не нравилось учиться. В классе я не мог сосредоточиться. Однажды во время уроков я вспомнил своих школьных друзей из Польши, Галинку и Визека, сестру и брата, погодков. Они были нашими соседями и жили в паре домов от моего на улице Третьего мая. На Рождество я ходил к ним домой, пел рождественские гимны и украшал елку бусами и пряниками в форме ангелов и звезд, которые пекла их мама. На Пасху мы красили у них на кухне яйца в ярко-синий, красный и фиолетовый цвет. На еврейские праздники Галинка и Визек приходили к нам, ели чолнт[8], слушали наши молитвы и истории, которые рассказывал папа.

Однако как-то раз, весной 1938-го, накануне Пасхи, когда мы шли домой из школы, как обычно держась за руки, Галинка и Визек, а с ними еще несколько ребят из моего класса вдруг столкнули меня с невысокого пригорка и стали бить ногами в живот, дергать за волосы, отвешивать пощечины и плевать в лицо. Эти дети, мои одноклассники, мои друзья, никогда не нападавшие ни на меня, ни еще на кого-то, стали совсем другими людьми. Наконец они бросили меня там, рыдающего, в синяках и ссадинах, сказав напоследок, что мой народ погубил Иисуса. Я похромал домой. Там мама схватила меня в объятия, а Хаим отвел к врачу, который сказал, что у меня сломана рука.

Я подозревал, почему мои одноклассники так со мной поступили: я был евреем, не таким, как они. Несколько раз в неделю наша учительница, суровая женщина, улыбавшаяся очень редко, приказывала еврейским детям выйти из класса. Мы бегали по затертому дощатому полу коридора в одних носках, чтобы лучше было скользить, а у детей-христиан шел тем временем урок религии. Однажды я сел возле двери и стал слушать. Ученики повторяли католическую молитву о «вредоносных» евреях; «вредоносный» означало человек, плохо влияющий на других.

«Помолимся также за неверных евреев, чтобы Всемогущий Бог снял завесу с их сердец, чтобы они тоже могли признать Иисуса Христа, Господа нашего. Всемогущий и вечный Бог, который не исключает из своей милости даже еврейское неверие: услышьте наши молитвы, которые мы возносим за слепоту этого народа…»

Когда подошла Страстная пятница, ребятам-католикам велели помолиться за наш переход в христианство.

Когда после Пасхи уроки в школе возобновились, Галинка и Визек явились за мной с утра как ни в чем не бывало, чтобы идти вместе. Они вели себя так, будто ничего не произошло. С этого начался распад моего мира, моего невинного детства: теперь я знал, что люди, даже дети, могут в одночасье измениться до неузнаваемости. В тот день я понял, что отличаюсь от них. С тех пор я не доверял никому, за исключением членов семьи… а вскоре потерял веру даже в них.

Потом появился Абе, и Яков, и Большой Вилли. И Абе.

Я постоянно думал про Абе. Как он добрался до Америки? Понравился ли ему его дядя? Хорошо ли тот его кормит?

Однажды после уроков Марек, заметив, что я то ли заскучал, то ли тоскую и мысли мои блуждают и плещутся, как трава под ветром, предложил поехать вдвоем в Париж, поискать Ральфа и коммунистов. Марек всегда казался мне очень сдержанным. Он никогда не заговаривал первым, да и вообще мало говорил. Просто соглашался с Салеком, став словно его тенью.

Ральф не показывался у нас со времен пожара в Шато Феррьер. Я гадал, не объединился ли он с Густавом, который, по слухам, сбежал в Берлин, где открыл бар и зарабатывал деньги, чтобы помогать Бухенвальдским мальчикам начинать свое дело, когда они подрастут.

Но Марек напомнил мне про джаз-бары, где Ральф, по его словам, встречался со своими единомышленниками.

– Может, он до сих пор во Франции? – предположил Марек.

Нам всем раздали значки ветеранов французской армии, с которыми можно было пользоваться транспортом и ходить на концерты, в клубы и в кино бесплатно. Мы с Мареком носили свои на воротниках рубашек.

Остановка трамвая находилась в паре кварталов от нас, и идти до нее надо было через жилой район, примыкавший к центру предместья.

Пока мы шли, я разглядывал дома – по нескольку этажей, с массивными крашеными деревянными дверями и большими окнами, часть которых все еще стояла разбитая после войны, со стеклами, заделанными бумагой и картоном. Возле остановки я обратил внимание на обрывки пропагандистских плакатов, где французских евреев информировали, что им запрещен доступ в определенные места. Клочки этих плакатов до сих пор свисали с газетных стендов и фонарных столбов.

В трамвае ехали парижанки в узких юбках-карандашах и приталенных жакетах, с яркой помадой на губах, в шляпках, которыми папа наверняка залюбовался бы, так хитро они были пошиты. На меня волнами накатывали ароматы мужских и женских одеколонов и духов: лаванда и фиалка, на которые мы с Голдой ходили любоваться в поля. Она складывала цветы и травы в тканевые мешочки, которые потом развешивала по дому и клала нам в наволочки.

Мужчины-парижане носили костюмы с широкими брюками и заутюженными стрелками. Вокруг шеи они повязывали шелковые шарфы, а волосы гладко зачесывали назад, как Ральф, без пробора. Но меня поразили даже не их яркая, модная одежда и чувство стиля. Больше всего мне в глаза бросились их улыбки. Та легкость, что витала вокруг. Точно так же мама и папа заговаривали с соседями, встречаясь на улице Третьего мая, или мясник говорил Хаиму, как тот подрос, или пекарь радовался приближению еврейских праздников.

Мы с Мареком старались держаться ближе друг к другу. Я подозревал, что ему тоже неуютно. Мне вспомнилось, что сказал Эли до того, как уехать в свой новый дом. Говоря про нас, он заметил: «Мы продолжаем хранить верность мертвецам».

На улицах Парижа люди ходили очень быстро.

В их походке была стремительность. Я потерялся в общей суете. Но Марек как будто знал, куда мы идем, потому что уверенно шагал вверх по крутым улочкам района, который, по его словам, назывался Монмартр. Марек сказал, что на Монмартре в Париже собираются люди искусства, включая знаменитых художников и музыкантов. Волоски у меня на руках встали дыбом, по спине побежали капли пота, глаза увлажнились. Но Марек вел меня по Парижу, как через полосу препятствий, петляя в толпе, по мощеным улицам и бульварам, пока мы не подошли к дверям джаз-клуба.

Он велел мне следовать за ним и спустился по каменным ступенькам в полутемный зал, где на низких столиках горели крошечные свечи.

– Это джаз-бар, – шепнул Марек, словно я сам не понял бы, что мы в музыкальном клубе.

Там звучала фортепианная музыка, хаотичная и быстрая, не похожая на симфонии Бетховена, которые папа слушал на нашем фонографе, или на классику, которую играли для нас музыканты, приезжавшие в Экуи. Словно из ниоткуда вдруг запел женский голос, пронзительно-высокий, но чистый, как хрусталь.

Пока мы с Мареком шли по залу, обходя людей, куривших сигареты и что-то пивших из прозрачных бокалов, меня посетило незнакомое доселе ощущение. Наконец я увидел певицу и пианиста. Она пела на французском, и я понял лишь несколько слов. Но ее голос и необыкновенная музыка разбудили что-то во мне, и я почувствовал, что понимаю и так. Мне захотелось плакать. Ральф был прав. Языки разделяют нас. Джаз подарил мне редкое мгновение, когда язык не имел значения.

Женщина была одета в платье без рукавов, длинное, с низкой талией, украшенное драгоценными сверкающими брошами, приколотыми в ряд. Я остановился, засмотревшись на переливы бриллиантов, вспоминая мамины серебряные серьги и семейные фотографии, которые зашили в подкладку моей рабочей куртки в HASAG. Прежде чем переселить еврейские семьи в гетто, нацисты приходили в наши дома, обыскивали шкафы и комоды и забирали все ценное. Мамины хрустальные бокалы, серебряные ложки, дорогой фарфор и серебряные чаши для киддуша они упаковали и увезли с собой. Но мама с папой зашили злотые, наши фотографии и мамины немногочисленные украшения в подкладки нашей одежды. Среди фотографий была одна моя, еще малышом, снимки мамы и папы, и еще один, всей семьи, включая Голду и Натана, – его сделал фотограф в Скаржиско-Каменны за несколько месяцев до вторжения немцев в Польшу, – а также снимок Хаима в польской военной форме.

Я знал достаточно, чтобы понять – бриллианты на платье певицы не настоящие.

Рядом с ней на табурете сидел чернокожий мужчина, пальцы которого порхали над клавишами рояля, так что казалось, будто он даже не играет.

Мне вспомнился Бухенвальд. Через несколько дней после освобождения в лагерь прибыл 183-й инженерный батальон американской армии. Яков сказал, что с этими людьми на родине обращаются очень плохо, что в Америке действуют законы, отделяющие чернокожее население от остального общества, как нацистские законы отделили нас, евреев. Но эти люди все равно сражались за свою страну и стремились положить конец войне и освободить угнетенных, таких же, как они, говорил Яков.

Я рассматривал и чернокожего пианиста, который играл так, словно сам дух музыки вселился в него, и чернокожую женщину, чей голос проливал свет на пыльную паутину у меня внутри.

Марек присел за один из столиков сбоку от сцены. Он помахал, чтобы я тоже садился, и похлопал по свободному стулу рядом с собой. Подходя ближе, я заметил какого-то мужчину, сидевшего ко мне спиной за тем же столом: несмотря на летнюю жару, он был в твидовом пиджаке, и его гладко зачесанные волосы за ушами слегка завивались от влаги. Профессор Манфред. Он курил сигарету, притопывал ногой и раскачивался в такт музыке. Когда я подошел к столику, то увидел, что глаза у него полуприкрыты, а челюсть слегка выдвинута вперед. Весь гнев, который я ощутил, когда только заметил его, сразу же испарился.

Профессор выглядел на удивление мирно. И я понял про него кое-что еще: он, как я, понимал эту музыку.

Когда в джаз-клубе зажглись потолочные лампы, посетители стали выходить, освобождая места для тех, кто хотел послушать вечернее представление.

Вскоре в зале остались лишь Марек, профессор, персонал и я.

Я наконец понял, что произошло. Марек привел меня сюда специально. Под столом я толкнул его ногой и многозначительно посмотрел в глаза, словно спрашивая: «Почему профессор здесь?»

Марек покраснел и пробормотал, что ему надо отойти в уборную, после чего оставил меня с профессором наедине.

– Я хотел с тобой поговорить, – сказал профессор.

Я проигнорировал его. Мои глаза блуждали по залу. В приглушенном свете это место казалось сверхъестественным – словно волшебная пещера в глубинах моря. Сейчас, ярко освещенный, зал выглядел убого. Потолок потрескался, часть лампочек в люстрах перегорела или вообще отсутствовала, полы были исцарапанные.

Профессор протянул руку и взял меня за запястье.

– Я знаю, вы все думаете, что мы в OSE даже не представляем, через что вам пришлось пройти, что мы смешны в своих попытках помочь вам, что нас разделяет слишком многое, но это не так, – сказал он, наклонившись ближе.

Я по-прежнему не смотрел на него. Мне не хотелось, чтобы меня трогали. Моим первым порывом было отдернуть руку. Но что-то внутри меня остановило. Вместо этого я сжал кулаки, и ногти больно впились мне в кожу.

– Что вы можете знать? – отрывисто и хрипло сказал я наконец.

Я обводил глазами персонал клуба, надеясь высмотреть среди них коммунистов, может, даже Ральфа. Вот мое будущее. «Сталин», – хотел сказать я профессору, хотя и думал про себя: «А как вообще выглядят коммунисты?» Я видел их только в Бухенвальде, в лагерных робах с красными нашивками, которые им полагалось носить. Я не представлял, как они будут выглядеть, если прибавят в весе и переоденутся в обычную одежду. Так, как Ральф?

Тем не менее решение было принято. Я присоединюсь к коммунистам и вернусь в Восточную Европу. Я разыщу других Бухенвальдских мальчиков, которые уже присоединились к коммунистическому движению в России, Венгрии и Румынии.

– В начале июля 1942 года французская полиция явилась в многоквартирный дом, где я жил с женой и дочерью, которой, останься она в живых, было бы сейчас столько, сколько тебе, – заговорил профессор. – За полицейскими стоял консьерж из нашего дома, старик, угощавший мою дочь леденцами. Ты слушаешь, Ромек?

По-прежнему блуждая глазами по комнате, я буркнул, что слышу.

– В 1940-м немцы приказали всем евреям зарегистрироваться в местной полиции. До этого французское государство не заставляло людей регистрировать религиозную принадлежность. У одного из полицейских был список с именами: там был и я, и моя жена, и моя дочь. Он сказал, что у нас есть несколько минут, чтобы собрать вещи. Моя жена начала плакать. Я умолял сказать, куда нас увозят. С того момента, как немцы вошли в Париж, я знал, что евреям тут небезопасно. Повсюду сразу появились объявления о том, что евреям запрещен вход в общественные парки, на определенные улицы, вообще нельзя выходить из дома, за исключением нескольких часов в день, когда мы могли покупать продукты. Эти часы приходились на вечер, и большинство продуктов по талонам уже заканчивалось – парижане их разбирали. Ходили слухи про лагеря для евреев, обыски, отобранные предприятия, лишение всех прав. Но я не представлял себе…

Голос его надломился. Профессор снял запотевшие очки и протер их носовым платком.

– Нас с семьей посадили в автобус, дожидавшийся снаружи, – обычный парижский автобус, заполненный теперь другими евреями, часть из которых я знал по синагоге или университету, – продолжал он. – Нас отвезли на велодром д’Ивер, и мы жили там несколько месяцев без туалетов, ели и спали, вдыхая запах испражнений, мучимые голодом и жаждой, не зная, что будет с нами дальше. Дети умирали на руках у матерей, старики околевали там, где лежали. Некоторые кончали с собой. Наконец нас увезли в Аушвиц-Биркенау. Я оказался в Аушвице. Я работал. Моих жену и дочь в Биркенау отправили в газовую камеру.

Я обернулся и посмотрел профессору в лицо. Он снял свой твидовый пиджак и закатал рукав рубашки. На руке у него был номер. Номер заключенного концентрационного лагеря Аушвиц.

Приглушенным голосом я рассказал профессору, как получил свой. Это было в ночь, когда Хаим отвез меня на работу в HASAG. Литовский солдат, прихвостень нацистов, дал мне листок бумаги, который, как он сказал, отныне становился моим именем. Там был номер – 117098.

Присмотревшись к профессору, я заметил кое-что, чего не видел раньше: его опущенные плечи, усталые глаза, запавшие щеки. Обратил внимание на обтрепанный воротник рубашки и протертые локти твидового пиджака. Как в гетто, когда у мамы из-под шарфа на голове выбивалась седая прядь, или под глазами проступали синяки, которые она старалась прикрыть пудрой Голды, эти приметы выдавали слабую сторону профессора, лицо, которое он не показывал миру, предпочитая скрывать.

Марек вернулся с тремя стаканами апельсиновой газировки, которые, как он сказал, бармен налил нам бесплатно. Я стер с лица слезы и, взяв стакан трясущейся рукой, сделал большой глоток. После этого профессор опять заговорил.

– Meine tyre kindern (мои дорогие дети), – сказал он, – все мы, кому удалось выжить, сейчас разбиты на миллион осколков. Бывает, я целый день не понимаю, что реально, а что – нет. Но если мы так и будем горевать и думать о прошлом, это нас уничтожит.

Теперь он обращался только ко мне.

– Чего твои родители желали бы для тебя? – наклонившись, спросил он так тихо, что я едва расслышал. – Я уже спрашивал это раньше, но сейчас хочу, чтобы ты все-таки ответил. Чего бы желали для тебя твои родители, если бы знали, что ты можешь оказаться единственным выжившим из всей семьи?

Я молчал.

Профессор откинулся на спинку стула, сделал глоток из своего стакана и прикурил новую сигарету.

Я крепко зажмурил глаза, потому что перед ними снова поплыли картины лагерной жизни. Как заключенных куда-то уводили, кололи им яды или экспериментальные лекарства, и они возвращались в бараки потерянные, оглушенные, умирающие. Muselmann — эти призраки лагерей, – те, чья душа умерла еще до того, как умерло тело[9]. Они бросались на электрические заборы или просто отказывались работать, зная, что за это их застрелят. У меня на глазах собаки разрывали людей на части. Посреди зимы нас заставляли принимать ледяной душ, и этот холод я до сих пор ощущал всей кожей. А потом могли выгнать на плац, иногда голых. 117098, вот кем я стал. 117098. И чтобы выжить, мне пришлось все позабыть и стать просто номером, делать то, что мне говорят, и ничего больше.

– Чего твои родители желали бы для тебя? – повторил профессор свой вопрос.

Мне вспомнился ужин, когда папа проверял мои знания по математике. В школе мы только начали проходить таблицу умножения. У меня были способности. Но после гетто единственное, что я считал, это лагеря, в которых оказывался – шесть; количество эсэсовцев, гестаповцев, солдат из других армий; звуки выстрелов, пронзающих воздух, по которым я понимал, сколько человек убили; шаги охранника – сколько их до меня и сколько обратно. В начале войны солдаты стреляли постоянно, не беспокоясь о том, убивают их пули, ранят или пролетают мимо. Но в конце, когда, по словам Якова, боеприпасы были на исходе, они стреляли только на поражение. Я считал слова, которыми называли нас, евреев. Untermenschen – недочеловек. Мы были untermenschen. Я понимал, что начинаю верить в то, что мне говорят. Я – крыса, пища для червей. Пока я могу работать, моему сердцу еще позволено биться.

«Ты – наш младшенький, – говорила мама, – ты можешь заниматься в жизни, чем захочешь, и мы всегда будем гордиться тобой».

– Я люблю цифры, – шепнул я наконец профессору. – У меня были способности к математике.

По пути обратно в Ле Везине мы с Мареком и профессором сидели очень тихо. У себя в голове я прокручивал картины падающих листьев, видел, как мы с Мойше играем у реки, как гоняем мяч, который Хаим сделал сам из скрученных лоскутов, добытых у папы в ателье. Слышал, как папа читает историю Моисея из Аггады, и его звучный голос летит по всему дому, словно ветер. Чувствовал его крепкие объятия в синагоге, когда он заворачивал меня в свой талит. Ощущал мамин аромат – муки и полевых цветов, которые она собирала и ставила в вазу, раньше принадлежавшую бабушке.

Когда мы сошли с трамвая, было уже темно. Дни становились короче. Приближалась осень. Втроем мы шли по улице, освещенной лишь овальными фонарями янтарного цвета на высоких металлических столбах, да светящимися окнами домов, в которых не были задернуты шторы.

В Скаржиско-Каменне было гораздо меньше домов и зданий, чем во Франции, и они стояли дальше друг от друга. Я мог выйти на крыльцо и любоваться ночным небом, простирающимся от края до края горизонта.

Внезапно я понял, что после вторжения нацистов в Польшу смотрел в небо всего один раз – в тот день, когда меня посадили в грузовик, чтобы отвезти в лес на расстрел.

Сейчас мне опять захотелось посмотреть.

Я пробрался на чужой участок в нескольких домах от нашего и там, где заканчивался подстриженный газон и начинался заросший сад, улегся на спину на траве. Я любовался звездами. Их было немного – меньше, чем в Скаржиско-Каменне в безлунную ночь. Свечение парижских улиц скрывало большинство звезд и весь Млечный Путь. Но они все равно светили, и одна – а может, это была планета, – сияла особенно ярко.

Я разбросал в стороны руки и ноги, словно делал зимой снежного ангела.

И тут я услышал его. Мамин голос, щекочущий мне ухо. «Без ночи не было бы утра», – сказала она мне, когда я узнал, что больше не могу ходить в обычную школу с польскими детьми. И когда хедер закрыли, потому что нацисты считали еврейских детей еще бесполезнее, чем их немецкие свиньи, которых можно хотя бы есть, она сказала: «Всегда иди к свету».

– Почему я забыл столько всего о доме? – прошептал я, надеясь, что звезда, светившая так ярко, меня услышит. Меня поразило то, что эти же звезды светили, даже когда мы были в лагерях, – маяки, зовущие нас домой.

– Звезды, – шепнул я. – Единственное, что нацисты не смогли уничтожить.

Во сне я опять был у партизан.

Мальчишки разожгли костер, который сейчас, в конце зимы, не должен был полыхать так ярко, поднимаясь до самых веток деревьев у нас над головами. Все думали, что он быстро потухнет во влажном воздухе, на тающем снегу.

Партизаны в ту ночь совсем распоясались, напившись сильней обычного: они едва ворочали языками, а их взгляды, натыкаясь на меня, становились такими же презрительными, как у эсэсовцев и охранников в HASAG.

– Пляши, жиденок! – кричал мальчишка с соломенными волосами, кривя верхнюю губу.

Он выстрелил из пистолета, едва не попав мне в плечо.

Но тут какая-то ветка над нами затрещала и вниз посыпались искры, так что внимание мальчишек переключилось.

Я не стал испытывать удачу. Пока они смотрели вверх, я бросился бежать, благодаря вспыхнувшее пламя за возможность улизнуть.

Оскальзываясь на грязи и гололедице, я петлял между деревьями, перепрыгивал через бревна и валуны, перебегал неглубокие ручейки, ломая лед там, где он еще не успел растаять, и мои ноги проваливались в холодную воду.

Когда я добрался до бараков HASAG, мои ботинки выглядели так, будто в них бродили по болоту. Я был уверен, что отморозил пальцы на ногах.

Пригибаясь к земле, я спрятался в колючем кустарнике, шипы которого рвали мне одежду и царапали кожу, и стал ждать утренней смены караула, когда электрическую изгородь на несколько минут отключат.

Мне удалось пробраться внутрь, но для этого пришлось голыми руками вырыть под изгородью подкоп, потому что у меня не было драгоценностей или денег, чтобы подкупить охранника, который придержал бы ее надо мной. Так я оказался на другой стороне.

Я вернулся.

Вернулся назад. За забор.

Стал пленником немцев.

Не могу сказать, что желание жить ко мне вернулось; скорее, я смирился с рутиной.

Я начал есть вилкой и ножом, а не руками, причем оказался одним из последних в нашем центре, кто возобновил эту привычку. Я понял, что даже не помню, как пользоваться вилкой и резать мясо ножом. Салеку пришлось показывать мне. В Бухенвальде, когда пришли американцы, у нас появилась еда. Солдаты раздавали сардины и хлеб, консервированную фасоль и шоколад. Мы с Абе, получив свои пайки, сразу набросились на них, но Яков велел нам все выплюнуть. Он забрал у нас продукты и сказал, что будет выдавать их понемногу, частями. Если мы станем есть слишком быстро или помногу, то наши сжавшиеся желудки и ослабевшие мышцы пищевода могут не справиться, и мы сильно заболеем, потому что пища не будет перевариваться. Он оказался прав. Несколько мальчиков, которых не предупредили, как нас, умерли. Многие заболели. Весь лагерь был покрыт рвотой.

Когда наши желудки снова обрели способность переваривать по три приема пищи в день, мы стали заталкивать еду себе в глотки пригоршнями, глотая непрожеванные куски мяса и овощей. Салеку пришлось заново учить меня класть в рот маленькие кусочки и хорошо жевать. Я словно ребенок учился есть с самого начала.

Большая часть моей одежды была покрыта жирными пятнами, потому что я вытирал об нее руки, поэтому персонал выдал мне новые вещи. Старые я отнес в металлическую бочку у нас на участке, где сжигали сухие листья, и смотрел, как ткань, вместе со вшами и блохами, оставшимися с Бухенвальда, превращается в пепел.

Я начал спать в настоящей пижаме и каждый четверг отправлял одежду в стирку. Я опять носил белье и каждое утро надевал чистое.

Когда наша семья жила в гетто, мама старалась, чтобы мы ходили опрятные: она стирала нам одежду в колодезной воде, если ее удавалось натаскать достаточно и если было топливо для растопки, чтобы ее нагреть на дровяной плите, а потом развешивала вещи на веревке на балконе, чтобы просушить. Зимой штанины промерзали насквозь, и казалось, будто их постирали прямо вместе с ногами.

В Бухенвальде Яков следил, чтобы мы с Абе и другие мальчики из нашего барака регулярно мылись. Он заставлял нас строиться в цепочку по одному и вел в душ, где была только холодная вода. Тем же мылом, которым мы мылись сами, он приказывал нам стирать свою одежду под душевыми лейками. Потом, даже зимой, мы возвращались в барак нагишом, потому что одежда должна была высохнуть. Для того чтобы мы отвлеклись и не так стучали зубами от холода, он рассказывал нам свои сказки про принцесс или другие истории.

Теперь мне приходилось заново учиться не только есть, но еще и приводить себя в порядок. Раньше я никогда не мылся в ванне, уж точно не в полноразмерной, лежачей, и, погружаясь в теплую воду, часто задерживался там дольше отведенного мне времени, так что другие мальчишки начинали колотить в дверь, чтобы я их впустил. Впервые принимая ванну, я полностью израсходовал целый кусок белого мыла, которым намыливал махровую тряпку и по частям отмывал каждый участок тела. Но и после этого я не был по-настоящему чистым. Мне пришлось трижды сливать и наливать воду, прежде чем сошла вся грязь; вода, воронкой уходившая в сливное отверстие, сначала казалась черной от многолетней грязи, приставшей ко мне, как глазурь к маминым пирогам, потом стала серо-коричневой и наконец прозрачной. С помощью специальной щетки я вычистил из-под ногтей грязь, запекшуюся еще в Бухенвальде. После каждой смены воды я смотрелся в зеркало: разглядывал свои глаза, форму носа, квадратную челюсть, морщины и следы ожогов, пытаясь отыскать фамильные черты. «Кто я такой?» – шептал я. Хотя с нашего освобождения минул почти год, я все еще считал себя номером 117098 и только потом Ромеком.

– Личность, – сказал Салек как-то перед сном, когда мы болтали в нашей спальне, с выключенным светом, потому что теперь точно знали, что за ночью последует утро и что наши кошмары нереальны. – Вот что нацисты отняли у нас: кем мы были и кем являемся.

– Отобрали наше право считаться людьми, – пробормотал Марек. Я кивнул.

– Веру в других, в жизнь, в человечество, наши воспоминания… Всего этого нас лишили, – со вздохом сказал Джо.

По вечерам мы вчетвером старались любой ценой усесться ближе к радиоприемнику. Меня интересовали прежде всего новости о том, как союзнические войска и гражданские находили прятавшихся евреев, которым удалось выжить: они скрывались в криптах под церквами, в катакомбах, в канализационных ходах под городскими улицами. Некоторых обнаруживали даже в оврагах далеко в лесной глуши, и потому я вспомнил о партизанах. Наверняка среди них были и хорошие, думал я.

Я начинал сознавать, что хорошие люди существуют. Нацисты уничтожили не всех.

Профессор Манфред стал моим наставником.

Наставники появились у каждого из нас – взрослые, к которым мы больше тянулись и которые могли нами руководить. У большинства мальчиков наставники были из школы, потому что с января 1946 года они начали ходить во французскую среднюю школу и планировать будущее профессиональное образование.

Но мне, прежде чем поступить туда, требовалось пройти экзамен, чтобы выяснить, с какого класса начинать. Я стал уделять больше внимания учебе, потому что понял, насколько отстаю. Мы с профессором встречались один на один в кафе, наслаждаясь теплой весной 1946-го, а парки отлично заменяли нам школьные классы. Я уже читал французские комиксы, например Приключения Тинтина. Вдвоем мы с ним ходили в кино, на французские фильмы.

Бухенвальдские мальчики постепенно разъезжались – в основном отправлялись к родственникам в далекие страны, но у некоторых находилась родня и в Европе, пережившая нацистские массовые убийства.

На годовщину нашего освобождения из Бухенвальда для нас устроили праздник – вроде дня рождения, потому что многие из нас считали 11 апреля своим вторым днем рождения. По просьбе мадам Минк поварихи испекли для нас гигантские шоколадные кексы с липкой глазурью. Но мы все ходили мрачные. Праздновать никому не хотелось.

Несколько дней спустя, на еврейскую Пасху, сидя на скамье в саду Тюильри, профессор спросил, не могу ли я прочесть историю исхода Моисея из Египта. Он протянул мне потрепанную книгу Аггада в кожаной обложке, которая, по его словам, принадлежала их семье несколько поколений. В той части, где должны были читать дети, его дочь брала на себя все роли.

Пока я листал страницы книги, у меня перед глазами стояли Бухенвальд и ребе Герцель Шахтер. Вскоре после освобождения капеллан VIII корпуса американской армии устроил для нас Шаббат, превратив кинотеатр Бухенвальда в синагогу. Некоторые, включая Интеллектуалов, постарались сесть как можно ближе к нему и активно принимали участие в церемонии. Остальные, как рассказывал Абе, держались в стороне. А были и такие, кто, как я, вообще не пришел. Вскоре после этого ребе раздал нам всем молитвенники. Для многих из нас они стали первой личной собственностью за много лет. Я крепко сжимал свой молитвенник в руках, думая: Он мой. У животных не бывает своих вещей. А у меня есть. Я больше не животное. Однако Барух Голдберг, один из каменщиков, учивших детей в Блоке 66, забрал книги у мальчиков и стал швырять их в стену, крича: «Вы согласны брать молитвенники и молиться, после того, как ваших родителей сожгли в лагере в печах? Где тогда был этот бог?»

Переведя взгляд с Аггада на мальчишек, а потом на профессора, я медленно покачал головой.

– Я не готов, – прошептал я, вспоминая Ральфа и коммунистов в Бухенвальде, которые верили в то, что все люди равны, а религии нас только разделяют.

– Не будь я евреем, – прошептал я профессору, – я был бы сейчас в Польше, со своей семьей.

Как-то вечером, возвращаясь с профессором из кафе, я увидел девочку с рыжими волосами, которую встретил в поезде, возвращаясь из Фельдафинга.

Сердце у меня замерло, и я моргнул, решив сначала, что это просто мираж. Как она могла очутиться здесь?

Но, подойдя поближе, я понял, что это и правда она. Девочка работала в саду, где я когда-то лежал, рассматривая звезды. Сад весь зарос сорняками и нестрижеными кустарниками. Вместе с какой-то женщиной она сгребала оставшиеся с осени листья в металлическую бочку. Когда я проходил мимо, девочка подняла голову. Наши взгляды встретились. Застеснявшись, я отвел глаза. Но когда посмотрел на нее снова, она продолжала следить за мной. Что-то промелькнуло на ее лице – мне показалось, улыбка. Она тоже меня узнала.

Весна сменилось летом с выгоревшим на солнце золотом и голубизной, и, распрощавшись с профессором после уроков, я стал приходить к ее дому. Обычно она копалась в саду, который постепенно преображался благодаря посаженным ею цветам: нарциссам, ромашкам и гвоздикам. Иногда она брала в руки большую лупу и, казалось, разглядывала их лепестки. К концу июля ее сад напоминал палитру художника с розовыми, желтыми, темно-фиолетовыми и голубыми пятнами.

Однажды вечером после ужина я пошел прогуляться, чтобы посмотреть на девочку. Она снова была в саду, в белом платье с рукавами-фонариками и в резиновых сапогах.

Набравшись мужества, я решился подойти к ней. Сначала я чувствовал себя уверенно. Но потом засмущался. Я стоял на улице, глядя на нее, и не мог сделать ни шага, хотя мой мозг кричал, что надо бежать. Ко мне вернулось то самое чувство, что в поезде – как будто мы уже встречались. Она увидела меня и сделала знак подойти поближе. Внезапно я осознал, как выгляжу в ее глазах: моя худоба, еврейская внешность, поношенная одежда и угрюмое, изуродованное лицо. Слова «пища для червей» и «свиньи полезней вас, евреев», которые бросали в нашу сторону нацисты, загремели у меня в голове. Стоит мне подойти, и я вызову у нее отвращение.

Приблизившись к девочке на расстояние вытянутой руки, я увидел у нее на шее тонкую серебряную цепочку с крошечной звездой Давида. Она покраснела и спрятала ее под платье.

– Мне нельзя показывать это другим, – прошептала она на французском. Теперь девочка выглядела взволнованной; ее лицо напряглось, а глаза забегали. – Это цепочка моей мамы.

Тогда мне стало ясно, что и у нее есть своя история. Она тоже слышала от нацистов подобные слова.

Я уже знал французский достаточно, чтобы мы могли поговорить. Она представилась Авророй.

– Ромек, – пробормотал я, с трудом подавив желание назвать свой номер.

– Ромек, – повторила она. – Мне нравится это имя. Раньше я такого не слышала.

– Оно польское, – сказал я. – Мое еврейское имя Рахмил.

Она показала мне, чем занимается. Через лупу она рассматривала гнездо пчел в земле. Гнездо напоминало купол. Я увидел, как пчелы копошатся внутри.

– Вам не кажется порой, что вы сходите с ума? – спросил я профессора несколько дней спустя, когда мы закончили урок, посвященный французским глаголам и их спряжению, и теперь ели мороженое – мое было с мятным вкусом.

Профессор только что сказал, что я хорошо продвигаюсь. Если я продолжу так дальше, то в сентябре смогу пойти в обычную французскую школу. Я уже читал на французском детские книжки, знал таблицу умножения, освоил деление и начала алгебры.

– Я больше не вижу их лиц, – продолжал я. – Не помню, как они выглядели.

– Твои родные? – спросил он.

Я кивнул.

– Я знаю, Ромек. Я тоже.

– В ту ночь, когда Хаим отвез меня на работу в HASAG, он зашил мне в подкладку куртки фотографии и немного денег. Он сказал, что фото мне на память, а деньги и украшения, чтобы подкупить охранников – у них можно получить дополнительную еду или одеяло. Каждую ночь до того… – начал я, но вдруг запнулся, качая головой и стараясь вспомнить, – я смотрел на фото мамы и папы, и на фото всей нашей семьи. Когда нацисты повезли нас на запад, ближе к Германии, моя куртка с фотографиями и деньгами была еще при мне. Но в Ченстохове мне приказали раздеться и сложить все вещи в одну кучу с остальными. Потом нас повели в душ.

Я замолчал, уставившись в пространство, пока перед моими глазами, как в замедленной съемке, проходили картины того дня. Все мы, заключенные, слышали про то, что у нацистов душевые – это кабины смерти. В лейки вместо воды там подается Циклон-Б, от которого люди умирают. Те, кто раньше работал в HASAG, дрожали и цеплялись друг за друга, заходя голыми в душевую, и наши босые ноги скользили по грязи у дверей. Некоторые читали Кадиш, уверенные в том, что нас ждет смерть. Когда из душей полилась вода, люди стали смеяться. Хоть она и была ледяная, все подставляли лица под лейки с улыбкой, о которой забыли уже давно и не вспоминали впредь еще много месяцев, если не лет.

Когда мы вышли из душа, охранники приказали нам надевать новую одежду. Перед нами стопками лежали полосатые штаны и рубахи, лагерные робы, а не те вещи, в которых мы приехали. Кто-то у меня за спиной прошептал, что подкладки наших курток наверняка распороли, чтобы нацисты могли набить собственные карманы нашими украшениями и деньгами, а остальное сжечь.

Сжечь мои фотографии.

– У меня тоже нет фотографий семьи, – врезался в мои воспоминания голос профессора. – Немцы, возможно, даже наши соседи, люди, которым мы доверяли, заходили в наши квартиры и дома, когда нас заперли на стадионе д’Ивер и в других концентрационных пунктах, учрежденных нацистами для евреев во Франции. Когда я вернулся к нам в квартиру, вся мебель была перевернута, а обивка вспорота. Но я чувствую свою дочь, – произнес он хрипло, и слезы потекли у него по щекам. – Лица я не вижу. Но чувствую ее.

– И в то же время я… я вижу… – продолжил я, задохнувшись, и затопал ногами по земле, потому что мне хотелось причинять боль… такую же, как я ощущал внутри. – Вижу лица партизан, до последней черточки – вплоть до бородавки на щеке или на шее. Помню даже, что у одного была волчья пасть…

А еще я ясно видел пронзительные, холодные зелено-голубые глаза эсэсовца, который убил мужчину прямо передо мной. Нас, рабочих HASAG, куда-то везли на поезде. Он останавливался через каждые несколько часов, или дней, и нам приказывали вылезать и рыть противотанковые окопы, глубокие и широкие настолько, чтобы в них проваливалась вражеская техника. Тот мужчина, ровесник моего папы, должен был копать в паре со мной. Он постоянно кашлял. Глаза у него выкатывались, белки становились желтыми. Он был тяжело болен и знал это, потому что в какой-то момент просто отбросил лопату.

– Удачи, сынок, – сказал он, – дальше ты один.

Евреи знали, что ждет их за отказ от работы. Если охранник был снисходителен, им сперва кричали браться за работу снова. Но большинство охранников снисходительными не были. Того еврея – может, раввина, или мясника, или рассказчика, или деда, а может, все это вместе, – застрелили прямо у меня на глазах. Одна пуля в голову и одна в сердце. Я смотрел, как он рухнул на землю, с искаженным лицом, и корчился, пока не обмяк с открытыми глазами, немигающими и пустыми.

Придя в себя, я стал копать изо всех сил, поскольку к тому времени уже усвоил, что за каждого еврея, ослушавшегося приказа, нацисты могут разозлиться и застрелить минимум еще одного, чтобы остальные как следует усвоили урок.

Я почувствовал, как дуло пистолета уперлось мне в затылок. Эсэсовец подошел ко мне и прошипел следовать за ним. Я пошел, обмочившись по дороге от страха, вдоль строя евреев, рывших окопы. Никто не поднял головы; все глаза были устремлены в землю, потому что каждый боялся, что охранник, разделавшись со мной, может прийти за ним.

Когда мы отошли на достаточное расстояние от окопов, эсэсовец приказал мне остановиться. Он наклонился, сбросил с плеча вещмешок, достал оттуда яблоко и с улыбкой протянул его мне.

– Я помню мельчайшие детали его лица – высокие скулы, пряди соломенных волос, торчавшие из-под каски, идеальные белые зубы. Ему было столько же, сколько Хаиму, – рассказывал я профессору. – Но я не помню лица мамы и моих братьев, Голды и Натана… папы и Хаима.

Я уставился в пространство, терзаемый душевной болью; сердце мое колотилось так быстро, что мне казалось, оно вот-вот остановится, мне хотелось одновременно и плакать, и драться, и бежать.

– Единственное, что я помню, это ненависть, – тихо прошептал я. – Никакого бога нет. Существуй он на самом деле, он сделал бы так, чтобы я помнил любовь.

Мы с профессором посидели молча, наблюдая за крошечной птичкой, кружившей между цветов.

– Иногда я не могу сказать, жил ли вообще до того, как попал в концлагерь, – произнес я наконец глухим голосом. – Когда я вспоминаю что-то из той жизни… это как мечты, которых никогда не было.

– Я тоже это чувствую, – сказал профессор после долгой паузы. – Наверное, со всеми нами так. Но я знаю, что моя дочь действительно была. Потому что вижу ее в тебе.

Единственное, о чем я мог думать, пока мы с Жаком и Анри гуляли в близлежащем парке, был Мотл.

Мотл не хотел становиться портным, как папа. И солдатом, как Хаим, тоже не хотел. Мотл, похоже, не хотел даже быть ребенком. Когда мы с Мойше играли в футбол, ловили лягушек или просто бегали по улице, Мотл копался в проводах и чинил поломанные электроприборы для наших соседей. Он собирался поступить в университет, стать инженером и знал, что, будучи евреем, должен показать лучшую успеваемость в школе, потому что в Польше для евреев выделялось всего несколько мест на каждом факультете. Все свое свободное время Мотл посвящал учебе и был не только одним из лучших, но самым лучшим и в нашей школе, и во всех ближайших, вплоть до самой Варшавы. В ту осень, когда нацисты вторглись в Польшу, Мотл должен был поступать. Но нацисты ввели новые правила, а по ним евреи не могли учиться в университетах.

Жак и Анри рассказывали про концерты в парке, куда хотели меня сводить, и про городские танцы. Они оба были выше меня ростом. Они болтали, держались дружелюбно и открыто, но не казались такими всезнайками, как Салек. Я чувствовал, что они искренне хотят лучше узнать меня.

Жак и Анри наперебой рассказывали, как папа спрятал их в христианском монастыре на время нацистской оккупации. Им надо было притворяться послушниками. Их мама тоже пряталась в деревушке на юге страны. Но папа пропал без вести, а друг семьи, которому удалось выжить, сказал, что видел его в Аушвице перед отправкой в Биркенау, что практически всегда означало смерть.

Было что-то в этих мальчиках, в их разговорах казавшееся мне знакомым. Дорожка шла по берегу узкой реки, и в какой-то момент мне показалось, что я гуляю с двумя своими братьями. У меня даже дрожь побежала по спине, потому что я ни разу не ощущал такого с Салеком, Мареком и даже с Абе.

В Париже, рассказывали мальчики, если показываешь удостоверение, подтверждающее, что ты еврей, тебя пускают в кино бесплатно. У Жака и Анри такие удостоверения были. Я показал им свой значок ветерана войны, также дававший бесплатный доступ в театры и на концерты. Недавно мальчики посмотрели Мадам Пимпернель, или Парижское подполье, а еще Назначение: Париж! Им нравились военные фильмы, потому что в монастыре у них не было никакой информации и они не знали, что происходит в мире. В отличие от меня они хотели знать, что происходило в Европе, как так вышло и не может ли это случиться снова. Потом Жак заговорил о новом фильме про Тарзана. Я навострил уши. Жак забрался на кованые ворота, заколотил себя в грудь, а потом издал клич Тарзана; к собственному удивлению, я спросил, не можем ли мы пойти посмотреть этот фильм вместе.

Когда мы возвращались в центр – я шел между двумя братьями, – Аврора в школьной форме показалась из-за угла и направилась прямиком к нам. У меня в животе запорхали бабочки, и, кажется, я перестал дышать. Она была с двумя подругами, в точно таких же формах. Когда они подошли ближе, я заметил, что Аврора покраснела. Ее глаза встретились с моими, и в них заблестели искорки.

Это не прошло незамеченным: когда мы с девочками разминулись, Жак и Анри стали меня дразнить, что я завел себе невесту. Я отмахнулся, сказав, что никому не могу понравиться. Аврора – просто мой друг. Она рассказывает мне о пчелах. Но мальчики не согласились с моим ответом. Они пообещали научить меня свингу, чтобы я мог пригласить ее на танцы.

– Да и одежду тебе надо подобрать помоднее, – сказал Генри, остановившись, чтобы меня рассмотреть.

– Эти брюки тебе велики, а рубашка мала, – сказал Жак. – Но это легко исправить. У тебя симпатичное лицо и глаза. Ты выглядишь стройным. С какой стати ты решил, что не нравишься девчонкам?

– Да вы посмотрите на мои шрамы, – ответил я. А потом рассказал о том, как их заработал.

Мальчики заверили меня, что шрамов практически не видно.

– Просто кое-где твоя кожа более темная, – добавил Анри. – Да и вообще, девчонки не любят слюнтяев. Шрамы делают тебя особенным, красавцем, вроде французских актеров – Люсьена Бару, Жана Марэ и Фернанделя.

– Ты выделяешься, потому что выглядишь честным и открытым. Как другой актер, Ремю.

– Как мальчишка-сосед, которому можно доверять, – поддержал его Жак.

Я был потрясен их описанием – тем, как Жак и Анри видели меня. Я точно не чувствовал себя честным и открытым.

К тому же я знал, что пропустил несколько лет, когда должен был научиться ухаживать за девочками, как Хаим ухаживал за Голдой. Моей последней подругой была Галинка, и та дружба закончилась не очень хорошо. Я не знал, как разговаривать с девочками, не говоря уже о том, как ухаживать за ними, хотя с нами в центре жили несколько французских девочек-сирот, сестер мальчишек из нашего здания. При встрече с ними я покрывался потом, краснел и спешно удалялся.

– Мы пригласим тебя к нам, – говорил Жак. – Познакомишься с нашей maman. Может, выберешь себе одежду из той, которая нам больше не по размеру.

Я вспомнил о маме: как она отдавала мне одежду, из которой вырастали Мотл и Мойше. Мама залатывала прорехи, заново прострачивала растянутые швы, пришивала новые пуговицы. После тщательной стирки и глажки старые вещи моих братьев становились моими новыми.

Анри спросил меня, какая музыка мне нравится. Я сказал, что плохо знаю музыку, разве что джаз и папиного Бетховена. Им нравились французские певцы, например Шарль Трене. Когда они упомянули об Эдит Пиаф, я рассказал про Жанну. Услышав ее фамилию, они сказали, что о ней часто упоминают в светской хронике; ее семья основала компанию, которая производила стиральные машины, а потом боеприпасы. Ее отец, сообщил Жак, изобрел гранатомет.

Но мне больше не хотелось болтать, потому что я вспомнил про HASAG и подумал, что Жанна, наверное, позвала меня, чтобы сделать рабочим на одном из своих заводов. Может, приглашение в гости – всего лишь трюк, как у нацистов, которые могли притворяться добрыми, а в следующий миг кого-нибудь убить.

– Ромек, мы тебе поможем! – крикнул Анри через плечо, когда они уходили из центра. – Поможем тебе с Авророй.

Но я уже позабыл об Авроре. Я пытался придумать, как отказаться от приглашения к Жанне.

Я преследовал мадам Минк, словно тень.

По нескольку раз в день я усаживался возле ее кабинета, стуча пальцами по полу и притопывая ногой. Часами ходил по длинному коридору, и мне уже казалось, что я протер дорожку на покрывавшем его ковре.

Каждый раз при виде меня она вздыхала и говорила, что новостей пока нет.

Мадам Минк напоминала, что Мотл в Швейцарии, в другой стране. Она отправила письмо тамошнему сотруднику OSE, который должен проверить его данные, сверив историю того мальчика с моей. Швейцария отказалась принять мальчиков старшего возраста. Но ребе Шахтер настаивал на том, что они тоже нуждаются в поправке здоровья, и тем из них, у кого младшие братья получили швейцарские визы, подделал дату рождения, занизив возраст, чтобы дети из одной семьи не разлучались. Теперь мы должны были получить из Швейцарии ответ. Это могло занять несколько недель, поэтому мадам Минк уговаривала меня отвлечься и заняться чем-то еще на это время.

Анри и Жак пригласили меня в пятницу на ужин – шаббат. Сначала я заколебался, сказав им, что не особенно религиозен. Но они заверили меня, что это обычный ужин, просто встреча друзей. К тому же, сказал Анри, у их maman есть подруга, с которой они познакомились, скрываясь от преследований, еврейка из Польши, которой хотелось бы со мной встретиться.

Мальчики жили в одноэтажном доме в Шампани, к востоку от Парижа. Краска на фасаде облупилась, а дерево местами откололось.

Когда Анри открыл передо мной входную дверь, я застыл на месте, вдыхая густые ароматы жареного чеснока, лука и курицы со смесью трав, включающей розмарин, которую мама всегда использовала для куриного супа. Сам запах их жилища – старого дерева и полевых цветов – напомнил мне о доме.

Жак ласково похлопал меня по спине:

– Ты в порядке?

Не сознавая, что на минуту перестал дышать, я сделал глубокий вдох и закашлялся.

– Я… я просто… – пробормотал я, запинаясь. Прежде чем я закончил фразу, женщина с волосами, собранными в узел, и в фартуке поверх юбки с блузкой вышла мне навстречу из кухни. Ее руки были распахнуты для объятия, и, подойдя поближе, она крепко меня обняла.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – раз за разом повторяла она на идише.

Потом, отстранившись, представилась – ее звали Роза. Это была мать Жака и Анри.

В гостиной, где стоял продавленный голубой диван и два кресла в тон ему, Анри познакомил меня с Ганной. Ганна оказалась гораздо старше, чем я думал. Она годилась мне в бабушки. По-польски она спросила меня, откуда я родом. Но я не успел ответить, потому что Роза позвала Ганну на кухню, сказав, что ей нужна помощь. Роза накрывала на стол, а я смотрел и не мог отвести глаз. Все было в точности как у нас в Скаржиско-Каменне.

Пока женщины готовили стол для шаббата, зажигали свечи и выставляли рюмки для сладкого вина, мы с Жаком и Анри улеглись на пол и играли в карты.

Когда Роза выставила на стол кипящую миску с куриным супом, то извинилась, что мяса в нем мало, потому что во Франции оно в дефиците.

– Тут в основном бульон, немного моркови и грибы из нашего огорода, – извинилась Роза. – Но я добавила туда розмарину и черного перца для аромата.

– Наша мама тоже так готовила нам суп, – не задумываясь, ответил я.

Ганна принесла в гостиную блюдо с дымящейся вареной картошкой и опять спросила, откуда я родом.

– Из Польши, – сказал я. Я был сосредоточен на игре. У меня собралось несколько тузов, и я собирался выиграть.

– Это я знаю, – смеясь, ответила она. – Но откуда именно?

– Из маленького городка. Вы про него не слышали, – сказал я через плечо. Но тут же, вспомнив о вежливости, добавил: – А вы откуда, Роза?

– Из России, – ответила она, всунув голову в кухонную дверь.

– А из какого городка? – настаивала Ганна. Похоже, она собиралась прояснить этот вопрос. – Ты удивишься, но я могу его знать.

Я сбросил оставшиеся карты и победным жестом поднял руки над головой. Впервые мне удалось выиграть у Жака и Анри.

– Скаржиско-Каменна, – сказал я, обернувшись к Ганне.

И тут я услышал, как Роза испустила сдавленный вскрик. Я поглядел на нее – она несла в руках стопку тарелок. Глаза у нее стали огромные, как блюдца, а лицо побелело.

– У меня брат в Скаржиско, – медленно произнесла она дрожащим голосом. – Чем занимается твой отец? Как… – запнулась она, – как его зовут?

– Он был портным… шляпником… – ответил я, поднимаясь с пола и гадая, что происходит.

– Мой брат сшил эту скатерть, – сказала Роза, дрожа всем телом.

Теперь глаза расширились и у меня.

– Папу звали Хил, – сказал я, и мой голос сорвался. Я словно знал все наперед – как в тот раз, когда Абе собирался нам сообщить, что уезжает. Роза уронила тарелки и рухнула на пол рядом с ними. Мне казалось, что я сейчас упаду тоже.

Анри и Жак бросились к матери, а я так и стоял, замерев на месте.

– У меня было предчувствие, – заговорила внезапно Ганна. – Иногда у меня такое бывает – я могу предсказывать судьбу. Как вашу сейчас.

И тут я понял, почему Жак и Анри показались мне такими знакомыми. Ни Розе, ни Ганне уже не надо было ничего говорить.

– Maman, очнись! – звал Анри, а Жак кричал Ганне бежать за доктором.

Но Ганна только рассмеялась и сказала, что в этом нет нужды.

– У Розы просто шок. Через минуту она придет в себя.

Жак побежал за водой. Когда он вернулся, веки у Розы задрожали.

– У меня был обморок, – хрипловато произнесла она.

Роза села на полу, с красными щеками, поправила блузку и расстегнула верхнюю пуговицу, чтобы легче было дышать. Все это время ее глаза были прикованы ко мне.

– В чем дело, maman? – спросил Жак, поглядев сначала на свою мать, а потом на меня. – Ты знаешь Ромека?

– Да! – сказала наконец Роза. – Да! Он мой племянник, – прошептала она. – Ромек – ваш двоюродный брат. Ромек…

Роза попыталась встать, но ноги ее подкашивались. Жак и Анри проводили мать до дивана.

– Хил – мой брат, Ромек, – повторила она, – Ромек – моя плоть и кровь.

Теперь я вспомнил.

Вспомнил Розу.

Я был маленький – года три-четыре. Она приезжала навестить папу. Роза остановилась у нас дома. Мама с папой отдали ей свою кровать, и мама спала с Лией, а папа – с Хаимом и Абрамом.

Роза выглядела, как существо из другого мира, в своих шерстяных костюмах и шелковых блузках, с жемчугами и в белых перчатках. Большинство матерей в Скаржиско-Каменне носили такие длинные юбки, что подметали подолом пол, а сверху громоздкие кофты и свитеры. Польские еврейки повязывали головы шарфами, а у Розы были шляпки с перьями и кружевом. Волосы они не стригли, а заплетали в косу или сворачивали в узел на затылке. Роза же ходила с распущенными волосами, и ее кудри, которые она подкручивала пальцами, свободно спадали на плечи. Роза пользовалась румянами и помадой. Теперь я вспомнил, как она казалась мне второй по красоте женщиной на свете после Голды.

Теперь Роза стала худее.

Но в конце концов похудели мы все.

– Я никогда бы тебя не узнала, – сказала Роза, сжимая мою руку. Я судорожно сглотнул. Конечно, она не узнала бы меня. Я и сам себя не узнавал.

Роза рассмеялась, и я вспомнил этот смех – как он наполнял наш дом в Скаржиско-Каменне. Когда папа уехал из России, спасаясь от погромов, его сестра была еще ребенком. Повзрослев, она вышла замуж и вместе с мужем переехала во Францию. Она никогда не жила в Скаржиско-Каменна.

Роза, вспоминал я, двигалась очень легко. Теперь ее словно придавило к земле от тревог, хоть она и старалась улыбаться.

Жак и Анри уселись по-турецки на полу и слушали, как их maman рассказывала истории про моего папу и их детство в России: с морозными зимами, катанием с горы на санках, дележкой обуви, потому что денег у семьи было мало и купить каждому ребенку по паре они не могли.

Для моих двоюродных братьев это было развлечение. Они просили еще и еще, и их лица светились любопытством.

Для нас с Розой ее рассказы значили куда больше.

Оба мы нашли то, за что могли держаться.

Я рассказал Розе, Анри и Жаку все, что помнил о своей жизни… о жизни «до», опустив, конечно, терзавшую меня злость на папу.

Воспоминания нахлынули на меня, словно внутри прорвало какую-то дамбу.

Все началось с ароматов – как когда-то говорила Лия. Ароматные травы, которые Роза положила в суп и которые мама использовала тоже, сладкий сок яблока, даже гул аэроплана над головой, – все это помогло мне вернуться в прошлое. Я сказал Розе, а потом профессору, что, видимо, ничего не забыл. Просто отодвинул воспоминания подальше и запер там.

Теперь, спустя почти полтора года после нашего освобождения, мой мозг начал возвращать их мне. А вместе с ними вернулась ярость, которая меня пугала.

Прошло еще несколько недель, а новостей из Швейцарии так и не поступило, и вот, несмотря на плотный график занятий, после которых я отправлялся повидаться с Авророй и снова садился учиться, прерываясь разве что на еду, я понял, что не могу больше ждать. Я просыпался с головной болью, дрожа всем телом. Мне казалось, я скатываюсь в тот же транс, который пережил, когда узнал, что не смогу вернуться в Польшу. И за все это, подумал я как-то утром, следует винить папу.

И вот новости, которых я так ждал, пришли.

Мальчик в Швейцарии – не Мотл. Его зовут Моисей Вайсман.

Все, что я столько времени таил внутри, прорвалось наружу. Мне хотелось кого-нибудь ударить. Я сидел, закусив губу, пока мадам Минк пыталась меня успокоить, говоря, что будет искать и дальше, что не оставит камня на камне, лишь бы разыскать моих родных.

В тот вечер я не мог ни есть, ни спать.

Я беспрестанно ворочался в постели.

Наутро, услышав, как на улице просыпаются ласточки, я схватил рюкзак, оставшийся от Ральфа, сложил туда мою зубную щетку, белье, смену одежды и рубашку, которую подарил мне Абе. Я уезжал.

Я больше не мог подавлять в себе стремление самому отправиться на розыски семьи.

Я оставил в рюкзаке место для припасов. Во время завтрака я заталкивал в карманы и в рюкзак хлеб, сыр, фрукты, сушеные персики и орехи, и тут ко мне подошел профессор.

Он появился из дверей кухни со стопкой бланков в руках. С подозрением посмотрел на мой вещмешок и спросил:

– Куда-то собираешься? – многозначительно изогнув бровь.

Сердце у меня упало.

– Сегодня у тебя экзамен, Ромек, – сказал профессор, указывая подбородком на бланки у себя в руках. – Тест на то, в какой класс ты поступишь в школе. Помнишь? Ты к нему готов. Я это знаю. Уверен, через пару недель ты уже будешь учиться.

Я с трудом сглотнул.

– Я… я… – забормотал я. Я напрочь забыл об экзамене. Прошлым вечером я совсем не занимался.

Я не знал, что ему сказать. За прошедший год этот человек стал для меня практически старшим братом. Он говорил со мной так, словно я принадлежу к его миру. Но в лагерях я накрепко усвоил: тот, кто сегодня тебе друг, завтра может стать врагом. Чтобы выжить, нельзя полагаться ни на кого. Если что-то шло не так, вызывало подозрение, я чувствовал это нутром, инстинктивно. Теперь инстинкт подсказывал мне бежать.

Или нет?

– Ромек, что бы ты ни собрался делать, не торопись. Сдай экзамен, – настаивал он. – Ты мне доверяешь?

– Я уже не знаю, что такое доверие, – прошептал я. И я действительно не знал. Я опять погружался в сомнения, не уверенный в своем решении.

– Давай-ка вместе поедим, – мягко предложил профессор. – Выпей кофе. Потом напиши экзамен. Завтра решишь, как действовать дальше. Мы вместе решим. Ты больше не один, – добавил он, кладя свободную руку мне на плечо.

Экзамен дался мне с трудом. Туда входило чтение на французском языке, и я думал, что оно будет легким. Я прекрасно овладел passé compose и другими временами. Читал французские книги и философские труды, включая Вольтера. А литературная часть экзамена была на уровне комиксов. Математика тоже была легкая – на первый взгляд. Но даже задачи, которые я решал раньше сотни раз, сбивали меня с толку. Перед глазами все плыло, и я едва различал цифры.

Я мог думать только о Мотле, о том, как мне хотелось, чтобы мальчик в Швейцарии оказался моим братом. Папа как-то сказал мне: «Веруй в Господа, будь терпелив и никогда не теряй надежды. Это и есть жизнь».

Но я потерял надежду. И как иначе? Ведь папа потерял ее первый. Это он показал мне пример.

Рядом со мной на полу лежал тот самый вещмешок. Последние пятнадцать минут экзамена я постоянно смотрел на него.

Профессор прав. Мне нельзя уезжать отсюда.

Лия написала мне из Палестины. Им там приходилось очень нелегко. У них с Абрамом совсем не было денег, и они целыми днями гнули спины на полях. Временами, писала она, еды у них не больше, чем в концлагерях.

Вернуться в Польшу я не мог. Наверняка какая-нибудь польская семья уже заняла наш дом. Польшу оккупировал Советский Союз. У Советов не было концентрационных лагерей, но с нами, евреями, они тоже не церемонились. Во время войны, завладев Восточной Польшей, всех, кто отказывался принимать советское гражданство, а также евреев, они стали отправлять работать на свекольных полях в глубине страны. Некоторых евреев, как я слышал, высылали в Сибирь.

Ральф пропал, и я не мог поехать с ним в Россию или Восточную Европу, чтобы присоединиться к коммунистам. С моей удачей, отправившись туда один, я быстро оказался бы в банде каких-нибудь самозванцев, называющих себя коммунистами, вроде тех партизан. Я не знал, как вступить в коммунистическое движение.

Мне некуда было ехать, и никто не мог мне помочь искать свою семью, за исключением сотрудников OSE.

В тот вечер я сел на бордюр возле кованых черных ворот, ведущих к Авроре во двор, и стал ждать, когда она вернется из школы. Когда она подошла, я сказал ей, что не смогу видеться с ней – мне нужно сосредоточиться на себе. Я признался, что провалил экзамен в среднюю школу. Рассказал про злость, которую испытываю, про боль и про то, что моя жизнь так и будет проходить впустую, пока я с ними не разберусь. Я не хочу тащить ее за собой на дно. Мне надо налечь на учебу, поступить в школу и излечиться от затаившейся в глубинах моей души тоски, которая грозит поглотить меня целиком, как кит Иону.

Я надеялся, что Аврора меня поймет; я хотел, чтобы она нашла кого-то другого.

– Я не заслуживаю тебя. Я не могу дать тебе то, что ты хочешь и чего достойна. Я сейчас не на своем месте, – говорил я ей. А еще мне хотелось ей сказать, что она напоминает мне что-то – кого-то, – словно мы были знакомы в прошлой жизни, и что я обязательно вернусь. Но сердце мое обливалось кровью. Ведь если я к ней вернусь, то рискую утащить ее с собой в бездну.

– А когда будешь на своем месте, ты разыщешь меня? – спросила она, глядя в лицо своими потрясающими зелено-голубыми глазами.

На душе у меня потеплело.

– Ну конечно, – ответил я, качая головой, – но, Аврора, возможно, я никогда не буду на своем месте. Если ты встретишь другого парня и он тебе понравится, прошу, не думай обо мне. Действуй. Я буду за тебя только рад.

Несколько недель я откладывал визит к Жанне.

Я сказал мадам Минк, что плохо себя чувствую. При этом я держался за живот и стонал.

В следующий раз я отговорился уроками. Я действительно был занят! В сентябре я не смог пойти в обычную школу, но профессор сказал, что мне все равно надо посещать уроки. В начальной. Я сидел в классе с десятилетками, которые говорили по-французски быстрее и лучше меня, и шептались между собой, называя меня тупым, заторможенным и отсталым. Плохо же они меня знали! «Я шпион, – шепнул я как-то одному из них. – Я подслушиваю все, что вы говорите». Это заткнуло им рты, потому что, хотя нацисты ушли из страны почти два года назад, даже дети помнили, каково было жить при оккупации: бояться, что в комнате есть кто-то, докладывающий немцам, кто плохой, а кто хороший. Собственно, подумал я позднее, я и правда мог бы стать хорошим шпионом. Я включил эту работу в список потенциальных профессий, который собирался обсудить с профессором. Моей первостепенной задачей было перейти из класса с детьми в класс подростков моего возраста к январю. Я учился день и ночь – занимался алгеброй, решал задачи, читал французскую классику, в том числе Графа Монте-Кристо Дюма и Постороннего Камю.

Наконец мадам Минк поняла, что я намеренно оттягиваю визит к Жанне, и мне пришлось рассказать ей, почему. Я боялся, что Жанна отошлет меня работать на своей оружейной фабрике. Мадам Минк запрокинула голову и расхохоталась; кудряшки заплясали у нее за головой, а грудь затряслась так, словно мы были на комедийном шоу. Сначала я разозлился и сказал ей прекратить – она не понимает, что больше двух лет я работал на оружейном заводе по двенадцать часов в день, шесть дней в неделю, и производил оружие, которым немцы убивали евреев. Мадам Минк сразу взяла себя в руки и извинилась. Лицо у нее стало серьезным. Но тут расхохотался я сам. Высказав вслух свои страхи, я осознал, насколько они смешные и необоснованные. Мадам Минк уверила меня, что Жанна не собирается никого отправлять на фабрику.

Я никогда не видел интерьеров Шато Феррьер.

Но, думаю, они выглядели, как квартира Жанны.

Расположенная на авеню Монтень в Восьмом округе, квартира занимала несколько этажей и напоминала особняк внутри особняка. Между этажами шли винтовые лестницы, перила которых сверкали, словно покрытые позолотой. Там имелся и лифт, на котором Жанна и Жан или их дети поднимались, когда были усталые, в свои спальни.

Комнаты были обиты шелком, в каждой – своего цвета: голубого, как яйцо малиновки, розового, как рассветное небо, канареечно-желтого. Мебель, как мне сказали, была эпохи Людовика XV, очень дорогая, старинная, и перешла к Жанне по наследству от ее отца. На стенах висели картины, тоже очень старинные и практически бесценные, в том числе кисти Пьера-Огюста Ренуара. Освещение для них устанавливал тот же человек, что занимался освещением в Лувре.

Представив меня семье и детям – Мишелю, Клоду и Изабель, – Жанна повела меня в «Ля Мер Катрин», старейшее, по ее словам, парижское бистро, основанное в 1793 году. Весь персонал и хозяева заведения знали Жанну – они здоровались с ней и спрашивали, как дела.

Мы с Жанной сели за столик у стены. Пока я ждал свои яйца «Бенедикт», Жанна объясняла, что во время немецкой оккупации Парижа в бистро обедали члены нацистской партии. Многие французские заведения, заговорщицким тоном говорила она, обслуживали нацистов, но персонал сотрудничал с движением Сопротивления и передавал информацию о том, что удавалось подслушать. Вскоре я расслабился, поняв, что Жанна обращается со мной так же, как профессор – как со взрослым. Мне это понравилось, и вскоре я смог рассказать ей, как стесняюсь своей внешности и чувствую себя отрезанным от мира. И что мне очень неловко есть при людях.

Жанна оказалась человеком дела – это я понял сразу. Она попросила официанта пересадить нас в дальнюю часть зала, ближе к кухне, и шепнула мне, что мы сможем вернуться за ее столик, когда мне станет комфортнее.

– Ну, а пока там, сзади, никто нас не увидит.

Когда мы поели, она повезла меня в «Галери Лафайетт» на бульваре Османн. В мужском отделе Жанна заставила меня примерять твидовые костюмы и хрустящие хлопковые рубашки. Даже смокинг – на случай, как она сказала, если мы соберемся в оперу. В первый раз я поехал к Жанне только на один день. Мы играли в шахматы с ее детьми, а потом полдничали на террасе вместе с Жаном. Вечером я вернулся в Ле Везине с сумками, полными брюк, рубашек, свитеров, подтяжек и даже французских беретов и нового белья. А еще у меня было несколько упаковок меренг, чтобы угостить остальных мальчиков.

Зимой 1947 года я нередко проводил выходные с Жанной и ее семьей: ел пирожные и пил кофе со сливками, посыпанными корицей и шоколадной крошкой. Ее дети приняли меня так, будто я был одним из них. Со временем они мне рассказали, что не любят ни шахматы, ни серьезные музыкальные пьесы, которые исполняли для меня на рояле. Я сказал, что до вторжения немцев в Польшу учился играть на скрипке. Мои старшие братья все играли. Они показали мне свои спальни, превосходившие размером весь наш дом в Скаржиско-Каменне, и признались, что с большей охотой сходили бы в кино на Тарзана, чем на все те высококультурные мероприятия, куда таскает их мать. Я рассмеялся и почувствовал себя куда свободнее.

Мы с Жанной договорились, что будем по очереди решать, чем нам заняться. Несколько раз она водила меня со своими детьми на Тарзана, и Жак с Анри ходили с нами тоже. А еще в оперу, от которой Клод отвертелся, придумав, что у него и остальных детей на этот вечер другие планы. Жанна забронировала для нас ложу во дворце Гарнье, прямо над сценой. Мы смотрели представление через золоченые бинокли. И в Экуи, и в Ле Везине тоже приезжали певцы, но никто из них не мог сравниться с артистами в опере. Сопрано брала такие высокие ноты и так чисто, что мне казалось, люстры на потолке дрожат от восхищения, а тенор и баритон пронзали меня, словно поток, стремящийся к морю. Жана водила меня и в парижский балет.

Я был не против оперы и балета, но, как и ее дети, предпочитал вестерны с Джоном Уэйном. Поначалу я стеснялся, что я не такой культурный, как некоторые другие мальчики из Бухенвальда. Я гадал, не хочется ли Жанне заменить меня кем-нибудь другим, кому нравятся художественные галереи и симфонии. Но как-то за роскошным ужином в ее квартире Клод сказал, что Жанна хочет мне показать те вещи, с которыми я не был знаком ранее. Ей неважно, понравятся они мне или нет. Она просто хочет, чтобы я знал разные варианты. Мишель подмигнул, говоря, как он рад, что их мать таскает не их, а меня на скучные культурные мероприятия, которые так любит.

– Ты оказываешь нам большую услугу, – смеялся он.

Мы с Жанной часто ходили гулять по набережным Сены, поднимались на мосты, и всегда отовсюду была видна Эйфелева башня. Иногда мы останавливались пообедать рыбой и устрицами на барже с ее друзьями, которые, рассказывала она потом, были знаменитыми актерами, политиками, драматургами и певцами. Они смеялись и болтали, попивая шампанское и куря сигареты. Иногда, разгулявшись, начинали исполнять монологи из разных пьес, про которые Жанна шептала мне на ухо, что они очень популярны, или пели песни, которые, по ее словам, передавали по радио.

Каждую пятницу я старался отмечать Шаббат вместе с Розой, Анри и Жаком. Так я больше узнавал о папе – в том числе о том, как они с мамой познакомились. Их свел шадхен, но Роза сказала, это была любовь с первого взгляда. «Знаешь, в наших маленьких штетлах в Восточной Европе редко можно было увидеть мужчину и женщину, которые были бы так влюблены в день своей свадьбы, – говорила она мне. – Но Хил и Рифка действительно любили друг друга. Вечной любовью». Роза, заплакав, принялась рассказывать о своем муже, который считался пропавшим без вести, предположительно погиб. «У нас было по-другому, – продолжала она, – но со временем я полюбила его».

В январе я пошел в среднюю школу, в класс, где никого не знал, но дети больше не смеялись надо мной.

На мой шестнадцатый день рождения, 2 февраля 1947 года, Жанна повела меня в ресторан «Максим», где я впервые попробовал фуа-гра и икру. Мне гораздо больше нравились яйца «Бенедикт» и круассаны с шоколадом, поэтому Жанна, которая к тому времени уже хорошо меня знала, заказала для меня и выпечку, и шоколадный пудинг на десерт. В первый раз в жизни я выпил шампанского, а закончил трапезу сырной тарелкой, наслаждаясь камамбером, который теперь полюбил. С Розой и моими кузенами мы тоже праздновали и пели песни на идише. Ганна приготовила голубцы, селедку и картофельные оладьи, которые напомнили мне о Польше, а на сладкое – польский пирог с кремом.

Всегда, когда я уходил от Жанны, ее шофер отвозил меня назад в Ле Везине. Мы ехали мимо Триумфальной арки, по бульварам, засаженным каштанами, и живописным пригородам. Раньше я никогда не ездил на машине. В Скаржиско-Каменне машин не было ни у кого – уж точно ни у одной еврейской семьи. Люди навещали родственников на телегах с запряженными в них лошадьми. Зимой ездили на санях, тоже конных. Когда нацисты останавливали наш поезд и отправляли нас, заключенных, рыть противотанковые окопы, мне иногда удавалось рассмотреть их автомобили. Они были длинные и громоздкие, со свастиками на бортах. Хаим водил грузовик, но тот ему не принадлежал. Его выдали брату на работе, в HASAG. Ганна сказала мне, что Хаим скорее всего не сообщил о себе точные данные. Немецкая компания никогда не наняла бы польского солдата шофером. «Но мы же евреи, – говорила она. – Мы никогда не бросаем свои семьи. Всегда стараемся держаться вместе. Нацисты это знали. Вот почему они лгали евреям, которых отправляли в Треблинку и другие лагеря смерти, что там они будут вместе с семьей, будут работать».

К весне 1947-го моя жизнь заметно наладилась. Мы с Салеком, Джо и Мареком ходили в кино и в джаз-клубы, когда выдавалось свободное время. У них тоже появились свои наставники, люди вроде Жанны, помогавшие встроиться в общество. Мы все учились: Салек и Джо даже поступили в профессиональное училище, где занятия начинались с осени.

Но я никогда не забывал о папе, и гнев на него все так же кипел у меня внутри.

– Поплачь, – сказала мне Роза во время одного из моих визитов. – Да, поплачь, покричи, выпусти из себя эту боль. Возможно, они все мертвы, за исключением Лии.

Но я не мог. Я не злился на нацистов за то, что они сделали с нами. Я злился на папу за то, что мы не уехали из Польши до того, как они пришли. А после их прихода он должен был оставаться со мной. Я сердился на него за его доверчивость. Он ведь столько раз говорил, что все будет в порядке.

Я снова был дома, в Скаржиско-Каменне.

Была теплая летняя ночь, и мама открыла все окна. Легкий ветерок колыхал кружевные занавески, и под его дуновением на столе плясали огоньки свечей, зажженных на шаббат, отбрасывая на стены причудливые тени.

Папа и другие мужчины сидели за столом, а рядом с ними – Хаим и несколько его друзей-евреев из армии. Места хватило не всем. Кто-то стоял или мерил шагами комнату.

Были тут и неместные – двое мужчин, которых я раньше не видел. Они говорили на идише с акцентом. «Они из Германии, – шепнул мне Мойше. – Приехали рассказать, что там происходит».

В Германии евреи жили в роскоши. Они преуспевали в бизнесе, юриспруденции, политике, журналистике, театре и медицине. «Мы совсем отсталые по сравнению с нашими единоплеменниками в Германии», – говорил папа.

Но сейчас немецкие евреи, сидевшие за столом, рассказывали совсем другое – как у них отнимают бизнес, как поджог Рейхстага в Берлине свалили на евреев и как из-за этого в ноябре 1938-го началась Хрустальная ночь, или Ночь битого стекла. В ту ночь немецкие солдаты разрушили все надежды еврейского населения Германии, говорили эти люди.

Они рассказывали про лагеря, в которые Адольф Гитлер сажал своих политических оппонентов, коммунистов. Евреев тоже отправляли туда.

Теперь немецкие евреи были вынуждены бежать – они сами себя называли беженцами, – и нам советовали тоже не медлить. Немецкая армия вот-вот вступит в Польшу, предупреждали они.

Хаим хотел уехать.

Он умолял папу и братьев бежать, выбираться из Польши.

– Но немцы – просвещенный народ, – говорил папа своим громким, раскатистым голосом, стуча кулаком по столу, отчего на нем подпрыгивали бокалы.

Я никогда не видел Хаима таким сердитым. Он оттолкнул свой стул и горящим взглядом уставился на папу. Ноздри у него дрожали, лицо покраснело. Я посмотрел на его руки – они были сжаты в кулаки.

– У меня сын! – рявкнул Хаим. – Я хочу, чтобы Натан жил. Мы должны уехать, все вместе, сейчас.

Хаим кричал не только на папу, но и на остальных мужчин, которые с ним не соглашались.

– Немцы уже захватили Австрию и часть Чехословакии. Скоро Чехословакия будет захвачена полностью. Никто им не сопротивляется. И никто не придет нам на помощь. Наша армия не сможет сдержать немецкий натиск, а немцы – они хотят перебить нас всех, всех евреев. Папа, послушай меня! – Хаим еще возвысил голос. – Цель немцев – полностью устранить евреев из Европы.

– Нет, это неправда, – ответил папа, поднимаясь во весь рост напротив Хаима. Его лицо тоже раскраснелось и вспотело.

Мама встала между ними.

– Хаим, дорогой, – зашептала она, гладя его по спине. – Послушай своего отца. Всегда слушай его, и Натан тебя будет слушать. Мы обязательно уедем, но все вместе.

Три года спустя, в HASAG, под серым небом, постоянно затянутым облаками, папа стал постепенно сдаваться. Это началось после того, как Абрама убили. Сначала я обратил внимание на его волосы: они посерели, а потом за неделю побелели, как снег. У него подгибались колени. Веки открывались с трудом.

– Папа, с нами все будет хорошо, правда же? – спросил я его в наше последнее воскресенье вместе, перед перекличкой и отбором.

– Папа! – закричал я, потому что он не отвечал. – Папа!

Я принялся трясти его изо всех сил, но папины глаза смотрели в пустоту. Он превратился в одного из Muselmann, ходячих мертвецов. Он как будто не видел меня, не знал, не хотел замечать. Как будто его больше не было с нами.

Пожилой мужчина из нашего барака подошел ко мне и заговорил мягким тоном, объясняя, что папе нездоровится, но через пару дней он придет в себя.

Но я знал, что это не так.

В тот день он пропал.

Исчез навсегда.

– Я верил ему. Я верил папиным словам, что все будет в порядке, почти до самого конца, – сказал я профессору как-то весенним днем. – Вы знаете, что это такое – потерять веру в человека, на которого возлагаешь все свои надежды? Вот почему я не хочу молиться. Я зол на папу, – добавил я приглушенным голосом. – Я зол на Бога. Когда плохо шли дела в мастерской или наш дом страдал от ливней, даже когда у нас не было на всех еды в гетто, папа читал Псалом 91. Он говорил:

«Благо есть славить Господа и петь имени Твоему, Всевышний,

Возвещать утром милость Твою и истину Твою в ночи».

Я склонил голову.

– Папа был глупый, – сказал я. – А мы все верили ему.

– Ромек, сейчас ты этого не понимаешь, но со временем поймешь. То, что с вами произошло, дело рук нацистов, а не бога. И твой отец… твой отец не наказывал тебя, когда ты вернулся домой от Бранковских с фермы или от партизан. Он не отказался от тебя. Он хотел тебя спасти, – сказал профессор. – Он умер бы за тебя. И он живет в тебе.

Однажды вечером, когда летние дни были длиннее всего, шофер Жанны вез меня домой в центр, но я попросил его свернуть и проехать по улице, где жила Аврора.

Она была во дворе.

Я попросил шофера остановить машину – я дойду до дома пешком.

Я постоял, глядя машине вслед. А потом, покрытый потом, с дрожащими руками, пошел к Авроре. Минуло больше восьми месяцев с нашей последней встречи; я не знал, вспомнит ли она меня вообще.

Но она подняла голову и помахала мне рукой.

– Привет! – сказала она, улыбаясь.

Я прочистил горло.

– Как дела у пчел?

Аврора рассмеялась.

– Я сейчас больше занимаюсь цветами, – ответила она ласково. – Заходи.

Жестом она велела мне следовать за ней по узкой мощеной дорожке к розовым кустам.

– Я посадила эти розы прошлой весной, – сказала Аврора. – Вечерами они так прекрасно пахнут! – Она указала на их белые соцветия. – Когда луна светит ярко, кажется, что белые розы танцуют. А по ночам они ароматней всех других цветов.

Аврора наклонилась и вдохнула аромат роз. Потом взяла меня за руку и сделала знак понюхать тоже. Она была права. Запах роз был тонкий, изысканный, теплый и умиротворяющий.

– Я живу с дядей и тетей, – сказала она. Я никогда у нее про это не спрашивал. – Мы хотели чего-то особенного, в память…

Голос Авроры дрогнул. Ей не обязательно было говорить: ее родители пропали – как папа, как Хаим, и Мотл, и Мойше, и Абрам, и Голда, и мама.

– Белые розы были маминым любимым цветком.

Мы присели на бревно и стали наблюдать за тем, как сумерки сгущаются вокруг нас, словно покрывало.

Мы просидели так, наверное, с полчаса, не говоря ни слова, пока ноги у меня не затекли.

– Maman любила и луну, – сказала вдруг Аврора, глядя на небо, где выступил месяц. – Папа после ужина всегда водил нас на прогулки, иногда к Сене, чтобы поглядеть, как лунный свет ласкает воду. Мама говорила, что луна знает наши мечты. Иногда мне кажется, что maman и папа сверху смотрят на меня.

– Мне тоже нравится ночное небо.

– Знаю. Я видела, как ты смотрел на него в ту ночь, лежа у нас на заднем дворе.

Мы оба рассмеялись. Я тогда не знал, что это двор Авроры.

– Мне пора домой, – сказала она наконец. – Надо заниматься. Maman хотела, чтобы я, когда вырасту, стала учительницей или врачом. Я хочу сделать это для нее. Исполнить ее мечту.

– А ты не согласишься как-нибудь пойти на танцы со мной? – хрипло спросил я, сам не понимая, откуда взялись эти слова.

Аврора опять засмеялась. У нее был очаровательный смех – сдержанный, но искренний.

– Да, – прошептала она. – С удовольствием.

«Но я не умею танцевать», – хотел я сказать ей и забрать приглашение обратно. Но вдруг понял, что тоже улыбаюсь.

Я проводил Аврору до конца садовой дорожки. Прежде чем войти в дверь, она остановилась, обернулась, а потом подбежала ко мне, обняла и нежно поцеловала в щеку.

– Мама, – начал я, – когда ты умрешь?

– Поговорим об этом потом, Рахмилку, – ответила она, используя мое детское имя – с уменьшительной добавкой на конце. Рахмилку.

– Я тебя очень люблю, поэтому, когда соберешься умирать, мне надо будет умереть за день до тебя, – сказал я.

Мой дом на улице Третьего мая встал у меня перед глазами. Не знаю, сколько мне было лет, но мы праздновали Йом-кипур. Папа очень серьезно относился к Йом-кипуру: он постился, молился и просил прощения за все свои грехи. Я тоже молился, но, поскольку я был маленький, мама потихоньку совала мне коричневые бумажные пакеты, в которых лежал хлеб, фрукты и конфеты, чтобы я продержался весь день.

– Ты – мое все, – шепнул я маме, крепко ее обнимая.

Тогда она была счастливой. Плечи выпрямлены, щеки полны цвета, темно-карие глаза танцуют.

– Я люблю тебя больше, чем себя самого, – сказал я ей.

Я проснулся от этого сна оглушенный, тяжело дыша, и наконец четко увидел мысленным взором мамино лицо. Я сидел и вспоминал морщинки вокруг ее глаз, маленькие ямочки, появлявшиеся, когда она улыбалась, прямую спину – словно она вживую стояла передо мной. Я не видел ее с тех пор, как Хаим отвез меня из гетто на работу в HASAG. Но сейчас у меня было такое ощущение, словно она здесь, в этой комнате, парит надо мной.

Я долго сидел так, прислушиваясь к утренним звукам: пению птиц за окном, треску машины на заднем дворе, болтовне поварих, готовивших нам завтрак, с нижнего этажа. Впервые за долгое время я ощущал себя в безопасности. Мама была рядом.

Анри и Жак выпроводили свою мать из квартиры, отодвинули к стенам мебель и включили фонограф, позаимствованный у соседки.

Они поставили музыку, которая, по их словам, была из Америки – свинг. Я глядел, как Анри и Жак танцевали, завороженный быстрыми движениями их рук и ног. Свинг сильно отличался от балета, на который водила меня Жанна, и я вздохнул с облегчением, поняв, что танцы, на которые ходили Анри и Жак и куда я собирался повести Аврору, не имеют ничего общего с классической музыкой.

Когда Жак и Анри подхватили меня под руки и потащили за собой, я споткнулся и нечаянно ударил Анри по носу. Спустя примерно час я рухнул на диван, заявив, что это безнадежно.

– Я только выставлю себя дураком перед Авророй, – смеялся я.

Анри вздохнул, усаживаясь рядом со мной.

– Ну, понадобится время. Но ты научишься. Ты что, в Польше никогда не танцевал? – спросил он. Я вспомнил бар-мицва и свадьбы моих братьев, в том числе Хаима с Голдой.

– Мы танцевали хору! – с энтузиазмом воскликнул я.

Жак и Анри повалились на пол, схватившись за животы от хохота.

– Только не вздумай сплясать хору на французских танцах! – сквозь смех пробормотал Анри.

Жак поставил на фонографе французскую музыку, также полученную от соседки – француженки, которая присматривала за их квартирой, пока вся семья скрывалась. Она поселила туда своего взрослого сына, чтобы никто не занял жилье, и вернула квартиру Розе, когда та приехала назад.

Жак ставил Шарля Трене, потом Мирей Матье, Мориса Шевалье, Ив Монтана и Эдит Пиаф. Я подумал про Жанну и разных знаменитостей, с которыми она меня знакомила, вот только я не помнил их имен, за исключением американского актера Тайрона Пауэра. Наши с ним обеды надолго засели у меня в памяти, потому что он был очень красивый, настоящая кинозвезда, и походил на Хаима. Однако я был уверен, что встречался с некоторыми из этих певцов, потому что их голоса казались мне знакомыми.

Вернувшись в центр, я стал танцевать с Салеком, Мареком и Джо. Все они освоили свинг куда быстрее, чем я. Салек показал нам еще несколько танцев, в том числе фокстрот и танго, происходившие, по его словам, из Южной Америки. Больше всего мне нравился Minor Swing Джанго Рейнхардта. Мы с профессором как-то ходили на концерт большого оркестра в Париже, и там тоже играли Minor Swing. Незаметно для самого себя я начал притопывать ногой в такт музыке. Тогда Джо заставил меня подняться с дивана и велел танцевать так, как я чувствую. Последовав его совету, я потихоньку начал овладевать этим искусством.

От вальсов, которые ставил на фонографе Салек, у меня по спине шел мороз. Они были слишком сложные, чтобы им научиться. К тому же под них мне вспоминался HASAG, где музыкантов и танцоров из числа заключенных часто заставляли исполнять те самые немецкие вальсы. Нацисты сидели перед импровизированной эстрадой и смотрели, покуривая сигары и сигареты, наслаждаясь дорогим алкоголем, который поставляли им из Берлина. Иногда я помогал там: подметал и мыл полы в комнатах до и после представлений. Мне не нравилось, как эсэсовцы смотрели на еврейских женщин. Я не любил вальсы и попросил Салека не заводить их.

Как-то в дождливый день Жак и Анри сказали, что самый главный танец, которым я должен овладеть, – это медленный. Анри взял меня за талию, словно мы с ним – пара. Жак завел на фонографе новую песню, Les Feuilles Mortes, или «Опавшие листья» Ив Монтана. По ходу песни темп становился быстрее, и если поначалу я еще справлялся, то когда музыка набрала скорость, стал наступать Анри на ноги. Он испустил вздох и, притворяясь Авророй, положил голову мне на плечо.

– Я тебя люблю, хоть ты и не умеешь танцевать, – высоким голоском пропищал он, изображая девчонку.

Но сложнее всего было учиться, как говорить с Авророй. Анри и Жак утверждали, что я постоянно мрачный, что я мало разговариваю, что я очень закрытый и кажусь застенчивым и отстраненным. Надо спросить Аврору, как прошел ее день, сказать, как хорошо она выглядит, взять ее за руку – а самое главное, проявлять интерес к ее словам. Мне надо научиться слушать. Анри и Жак разыгрывали разные сценарии: например, как Аврора рассказывает мне про своих родителей, или о проблемах в школе, о том, как они жили во время немецкой оккупации, о чем я никогда не спрашивал, – а я тем временем вспоминал маму и папу, Голду и Хаима. По утрам, на грани яви и сна, мне виделись наши прогулки по берегу реки Каменна и то, как папа глядел на маму, а мамина голова склонялась к его плечу. Я видел Голду и Хаима в день их свадьбы – улыбающихся, с раскрасневшимися щеками. Между ними были нежность и искренность, настоящее понимание. Этим парам не нужны были слова. Все выражалось во взглядах, румянце и мягком смехе.

А потом я осознал, что папа смотрел на меня точно так же… даже в HASAG, даже в гетто. Он смотрел на меня с любовью.

Я заплакал.

Внутри меня разверзлась глубокая, необъятная пропасть там, где должен был быть он. Я понял, что воронка, в которую я проваливаюсь, это часть моей души, принадлежавшая папе. Я расстался с ним. Но он не расстался со мной.

В какой-то миг, пока не вернулся мой прежний гнев на него, я ощутил такую тоску по отцу, что мое сердце едва не разорвалось на части.

Жанна купила собаку, большого пуделя, и сказала мне придумать ему имя. Я назвал пса Тарзан.

Я водил Тарзана гулять по мощеным бульварам под раскидистыми деревьями к Сене. Теперь у меня в квартире Жанны была собственная комната, и я спал на кровати со столбиками под пологом из шелка и парчи. Тарзан обычно укладывался на пол рядом со мной.

Мы с Жанной часами бродили по длинным переходам и просторным залам Лувра, и она рассказывала мне об искусстве. Она говорила, что искусство связывает людей, объединяет, как ничто другое. За обедом в ресторане Лувра она, смеясь, объясняла, что разум говорит нам одно, сердце – другое, но душа, до которой может достучаться только искусство, это самое главное. «Искусство отражает наш коллективный опыт, опыт человечества, – говорила она, становясь серьезнее. – Оно обнажает наши страхи, наши радости, наше горе, даже то, что мы сами не хотим знать про себя. И, самое главное, оно напоминает нам о любви».

Я рассказал Жанне про картину, которую показывал мне профессор и про которую мы с ним говорили, пока я болел. Истина, выбирающаяся из колодца. Жанна знала ее – полностью картина называлась Истина, выбирающаяся из колодца, вооруженная плетью для наказания человечества. Дальше Жанна заговорила о Франции – как страна движется вперед, потому что так и надо, но не хочет брать на себя ответственность за случившееся: за то, что позволила нацистам издеваться над евреями, запирать их в пересылочных лагерях и на стадионах, а потом отправлять на смерть в Германию и оккупированную Польшу. Соседи занимали дома, принадлежавшие евреям, не только во Франции, но и во всех оккупированных странах, а нацисты вывозили оттуда все драгоценное и забирали себе. Глава французского Сопротивления во время оккупации и политик Шарль де Голль после освобождения говорил: «Нам не нужна правда. Нам нужно величие. Мы, пережившие величайшие времена в нашей истории, должны показать, что достойны Франции. Да здравствует Франция!»

Но мы не должны забывать прошлые страдания, нашу роль – всех нас – в страданиях других людей, потому что мы ответственны за это, объясняла Жанна. Вот в чем наша истина, выбирающаяся из колодца. Сколько бы она ни просидела там, она все равно выберется наружу: разъяренная, разгневанная, напоминая, что действительно нужно делать, чтобы исцелиться и жить дальше. Жанна посмотрела на меня как-то странно, словно говорила не о стране и о народе, а обо мне… а может, и о себе тоже.

Жанна учила меня, как пить чай из тонких золоченых чашек китайского фарфора, как потягивать шампанское из длинных хрустальных бокалов и есть ужины из восьми перемен в роскошных столовых серебряными вилками и ножами. Учила, как повязывать галстук и носить шелковый шарф. Она купила мне кожаный саквояж. А потом сказала, что собирается повезти меня на кинофестиваль в Канны, где я познакомлюсь с царственными особами и кинозвездами из Америки. «С Джоном Уэйном?» – немедленно спросил я. «Возможно», – последовал ее ответ.

«Память – забавная штука», – сказал мне доктор Роберт Крелл много лет спустя. В те времена, с Жанной, я жил сегодняшним днем, не думая о Лие в Палестине, о том, что вся моя семья пропала и что я остался один.

У меня были Анри и Жак, Роза, Жанна и ее семья, мои друзья из Бухенвальда. Я вел жизнь, о которой не мог и помыслить в Скаржиско-Каменна. У меня даже могла появиться девушка.

В конце августа 1947-го профессор сообщил, что я прошел экзамены на поступление в техникум. Я буду учиться на инженера-электрика, занятия начинаются в январе. Но мне еще надо позаниматься математикой и физикой.

Жизнь, думал я, наконец-то налаживается.

Но что-то подтачивало меня изнутри – что-то, чего я не осознавал. Я знал, что истина пытается достучаться до меня, заставить услышать ее и принять. Она стремится выбраться наружу. На самом деле я овладел лишь искусством притворяться.

Международный кинофестиваль в Каннах впервые состоялся годом раньше, осенью 1946 года.

На фестивале 1947-го шестнадцать стран должны были представить свои фильмы, сказала Жанна мне и своим детям, когда мы ехали в поезде, в вагоне первого класса. Изабель добавила, что у нас будет возможность посмотреть самое свежее кино, которое еще не показывали в кинотеатрах в Париже. Они всей семьей ездили на первый фестиваль, и им очень понравилось.

Роскошный подъезд нашего отеля возвышался над бассейном, а тот – над Средиземным морем. Пока мы сидели снаружи, попивая лимонад, мимо нас проходили приезжающие в отель режиссеры и кинозвезды. Главные действующие лица фестиваля прибывали на акваплане, и мы, словно из первого ряда, наблюдали, как они на катерах подъезжают к причалу, находившемуся от нас на расстоянии вытянутой руки. Женщины были в приталенных костюмах, похожих на костюмы Жанны, с меховыми воротничками и манжетами. Они курили сигареты в длинных мундштуках и шли под руку с мужчинами в дорогих льняных пиджаках, как у Жана. По морю скользили яхты, катались люди на водных лыжах, гости фестиваля нежились на солнце, и их загорелые лица обдувал теплый ветер. Вокруг витали ароматы духов, сигар, морского бриза, апельсинового цвета и крема для загара.

Пока Жанна и Жан, ее муж, проводили время с режиссерами и продюсерами, мы с Изабель, Клодом и Мишелем сходили посмотреть Погоню, американский фильм про гангстеров, а потом Дамбо Уолта Диснея. Раньше я никогда не видел анимированных фильмов и был поражен тем, как оживали на экране рисунки – особенно говорящий слоник. Мне хотелось посмотреть больше таких лент, которые Клод называл мультиками.

Мы вчетвером брели в отель из кинотеатра под пальмами, овеваемыми мягким ветерком, а вокруг нас проплывали женщины в бальных платьях и мужчины в смокингах, направлявшиеся на вечерние показы и роскошные вечеринки, часто проходившие на больших яхтах, которые стояли на якоре в море.

Мне вспомнились Бухенвальд и Яков, и я задумался, где он сейчас. У него были большие уши, как у Дамбо. У Якова была переваливающаяся походка и длинные руки, он двигался медленно, но уверенно, что тоже напоминало Дамбо. Но Яков обладал уверенностью, а Дамбо – нет. Яков разыгрывал для нас целые комедии, отчего мы, мальчишки, хохотали потом часами. Он мог нацепить юбку и исполнить сразу несколько ролей, причем каждую – с разным акцентом. Мог изобразить пожилую даму, а потом, в следующее мгновение, превратиться в ее капризного внучка. Яков имитировал животных, и нам нравилось угадывать, кто он сейчас. В лагере с Яковом я научился играть в шарады. Научился смеяться благодаря ему. Он, думал я, по-настоящему заслуживал «золотой пальмовой ветви», главного приза Каннского фестиваля, как лучший актер. Сидя с Жанной и ее семьей и слушая, как они обсуждают фильмы и актеров, получивших эту награду, я думал, что Яков, Яков, среди всего того ужаса, рисковал жизнью ради нас, мальчишек. Он использовал свой дар рассказчика, актера, комедианта и музыканта, чтобы отвлечь нас от страданий, пусть хоть ненадолго. Это и есть настоящее актерство и отличительный признак подлинного артиста.

После окончания фестиваля мы еще на какое-то время остались в Каннах.

Как-то после ланча с кинозвездами, которые тоже задержались там, и полуденного отдыха на пляже Жанна и Жан усадили меня за уединенный столик в маленьком бистро на тупиковой улочке. Официант принес им устрицы, а мне – гамбургер. Мы пили «Шато Лафит-Ротшильд», полнотелое вино, совсем не такое, как наше сладкое вино «Киддуш». Жанна сказала, что «Шато Лафит-Ротшильд» – одно из лучших вин во Франции, а винодельня принадлежит Ротшильдам, ее соседям. Тогда я рассказал Жанне и Жану, что случилось, когда нас с мальчиками поселили в Шато Феррьер, тоже принадлежавший Ротшильдам.

– Жан – мой второй муж, – заговорила Жанна, когда я закончил.

Я увидел, как он сжал своей рукой ее руку. Жан посмотрел на Жанну тем же взглядом, полным любви, каким смотрели друг на друга папа и мама, Голда и Хаим.

– Я не могу больше иметь детей, – продолжала Жанна. – Все мои дети, которых я очень люблю, от моего первого брака. Мы с Жаном…

Она замолчала, и губы у нее задрожали, словно она вот-вот заплачет.

– Мы очень полюбили тебя, Ромек, полюбили, как родного сына, – сказал Жан.

– Мои дети считают тебя своим братом, – добавила Жанна.

– Я никогда не думал, что могу понравиться кому-то, – глухо пробормотал я.

– Речь о настоящей семье, – снова вступила Жанна, протянув руку к моей руке. Я чувствовал, как дрожат ее пальцы. – Мы хотим, чтобы ты стал членом нашей семьи, по-настоящему.

Я посмотрел ей в глаза. В них стояли слезы. Жанна всегда была очень собранная. Входила в комнату так, будто она тут главная, и обычно так оно и было. Она держалась так уверенно, как ни одна женщина, которую я встречал до тех пор. И вот теперь она плакала.

Я смотрел, не мигая, в лицо Жанны, не понимая, к чему она клонит, удивленный тем, что впервые вижу ее слабой и уязвимой.

– Я не могу больше иметь детей, – повторила она. Потом приоткрыла рот, и ее верхняя губа затряслась, но ничего не сказала.

Жанна прокашлялась.

– Мы хотим тебя усыновить, – сказала она, беря вторую мою руку. – Ты знаешь, что это означает?

Я перевел взгляд с Жанны на Жана. Его глаза тоже подернулись слезами. Он всегда был молчаливым, предпочитая соглашаться с Жанной. Я снова посмотрел на Жанну, которая сгорбилась на своем стуле. Она еще крепче сжала мою ладонь.

Свободной рукой Жан подтолкнул ко мне коробочку с красной ленточкой. Я высвободил ладонь и медленно открыл подарок. Внутри лежали золотые карманные часы на цепочке, похожие на те, что носил папа.

– Ты будешь нашим сыном? – спросил Жан. – Согласишься стать Ромеком Брандтом? Вот что такое усыновление. Ты станешь нашим ребенком.

Я судорожно сглотнул; тысяча мыслей кружилась у меня в голове.

Я не вернусь в Польшу. Не поеду в Палестину к Лие. Я буду жить в Париже, с Жанной и Жаном и их детьми в квартире, похожей на дворец.

– Вы хотите, чтобы я сменил фамилию? – напрямик спросил я.

Жан и Жанна закивали головами.

– Ты ни в чем не будешь нуждаться, – сказала Жанна, собравшись. Она выпрямила спину и расправила плечи, став опять собой прежней.

– Конечно, мы не заменим тебе твою собственную семью, но будем любить тебя как своего сына. Я бы хотела, чтобы и моих детей…

Голос ее дрогнул. Она снова вся сжалась.

– Если, – закончила наконец она, – я бы пропала, я бы хотела, чтобы моих детей кто-нибудь любил так же, как мы любим тебя.

– Но я же не знаю наверняка, что моя семья пропала, – быстро вставил я, глядя в землю. Я знал, что в устах Жанны слово «пропал» означает «мертв».

– Хорошо, до тех пор, пока мы их не найдем, – уверила она меня. Жанна снова сжала мне руку изо всех сил. – А тогда мы сделаем все, чтобы помочь и им тоже.

Я начал задавать Жанне и Жану вопросы.

Смогу ли я видеться с Анри, Жаком и Розой?

– Ну конечно! В любое время, – ответил Жан, который впервые за все время нашего знакомства взял на себя главную роль в беседе.

– Если мы найдем моих родителей или еще кого-то из моей семьи, они смогут переехать ко мне во Францию? Потому что в Польше, у нас дома… – я запнулся; мне страшно было думать про Польшу и других людей, живущих в нашем доме.

– Да! – воскликнули Жан и Жанна одновременно.

– И я все равно смогу учиться в техникуме?

Жан и Жанна рассмеялись.

– И в Университете, и где еще пожелаешь. Мы всемерно поддержим тебя.

– И я смогу встречаться с профессором… профессором Манфредом?

– Он твой друг? – спросил Жан.

Я кивнул.

– Тогда он и наш друг, – последовал ответ.

– А мне можно будет приглашать моих друзей из центра, Салека, Джо и Марека в гости с ночевкой?

– Ну да, – ответила Жанна, улыбаясь. – Да – что бы ты ни пожелал. Я бы очень хотела, чтобы вы проводили время у нас дома.

Я представил себе Салека, Джо и Марека в моей просторной комнате в квартире Жана и Жанны – как они возятся с Тарзаном на паркете и как мы болтаем с ними ночь напролет, – и улыбнулся.

– А можно мне будет когда-нибудь поехать в Америку и навестить Абе в Нью-Йорке? – быстро добавил я, чтобы не забыть о нем.

– Мы сочтем за честь тебя отвезти, – сказал Жан.

– Я обожаю Америку, – поддержала его Жанна.

Ромек Брандт. Я буду Ромеком Брандтом. Две ночи я не спал, думая о том, каково будет жить с этим именем. Но что такое имя? Что оно для меня значит?

«117098», – сказал я человеку за столом.

В вагонах для скота нас привезли в Бухенвальд. Абе, другие мужчины и я выстроились в очередь на улице и ждали, пока у нас по одному проверяли идентификационные документы.

Я держал голову опущенной, отводя глаза – чтобы выжить, нельзя было привлекать к себе внимание и уж тем более смотреть эсэсовцам в глаза, и надеялся, что мужчина за столом не заметит моих ожогов. На листке бумаги я заметил дату – 3 февраля 1945 года. Вчера был мой день рождения. Мне исполнилось четырнадцать лет.

Я протянул мужчине идентификационную карточку, где были указаны мой номер, должность в HASAG – рабочий, и национальность – еврей.

По-прежнему не поднимая головы, я рассматривал его начищенные черные сапоги. С Ченстоховы я ходил только в деревянных сабо – клогах, нещадно мозоливших ноги и вечно застревавших в грязи.

Мужчина просмотрел мои документы и приказал отойти в сторону. Я открыл рот, готовясь протестовать. Тех, кого проверяли до меня, отправляли дальше, видимо, в душевую. Так почему мне надо ждать?

Абе велели дожидаться вместе со мной. Почему? Уж его-то точно не собирались расстреливать. Он работал бригадиром на одном из немецких заводов и командовал подчиненными лучше любого взрослого.

Мы с Абе постарались встать поближе друг к другу, но не прижиматься, потому что капо, еврейская полиция в лагерях, и эсэсовцы не одобряли дружбы между заключенными. Я почувствовал, как по ноге потекла струйка мочи. Все мое тело дрожало. Мы оба вот-вот умрем.

Когда мужчина за столом закончил с остальными, то повернулся к Абе и ко мне.

– Ваши документы я придержу, – сказал он грубым басом. Мне хотелось поднять голову и разглядеть его лицо – заглянуть в глаза, чтобы понять, лжет он или нет. Но я не осмелился. – Следуйте за мной.

Со спины я увидел, что на нем синяя форма и черный берет. Раньше я не видел такой одежды ни на немецких солдатах, ни на полицейских. Но, напомнил я себе, я раньше и не был в Германии. Возможно, у них тут есть другая полиция, еще более жестокая, чем СС. Я не чувствовал ни ног, ни рук, ни головы. Я даже не понимал, действительно ли куда-то иду или это все только сон. Помню только, что сердце у меня отчаянно колотилось.

Меня не раз перевозили из лагеря в лагерь, и я знал, что нацисты отбирают на работу подростков старше шестнадцати лет. Тех, кто младше, они считали недостаточно крепкими и здоровыми. А если заключенный не может работать, то он бесполезен и его надо убить. Вот так вот просто. Я начал кричать, умолять, упрашивать этого человека, уверять его, что я хороший работник. Я ставил клейма на оружие в HASAG и делал это быстрее, чем все остальные, чем взрослые, выполнявшие ту же работу.

– Мы старше, чем сказано у нас в бумагах, – услышал я слова Абе. – Старше, чем выглядим. Пожалуйста… мы можем работать, – взмолился он тоже.

Мужчина обернулся. Я, вздрогнув, замер на месте. Он вздохнул и подошел к нам ближе. Прижал палец к губам, приказывая замолчать, и сказал:

– Все хорошо. Просто следуйте за мной. Вы в безопасности.

Пока Жан и Жанна готовили документы для моего усыновления, я решил оставаться в Ле Везине с друзьями и продолжать занятия с профессором.

По пятницам я ездил в Шампань, на Шаббат с Анри, Жаком, Розой и Ганной. В местной школе, в классе с ровесниками, я изучал математику и физику, решал задачи, учился обрабатывать данные и готовился к техникуму, в который переходил в январе. Чтобы я не отстал, профессор продолжал ежедневно заниматься со мной.

Но во время всей этой суеты, в самые неожиданные моменты, например в душе или за чтением книги, мне вдруг слышался голос Якова. Не его настоящий голос, а воспоминание об одном нашем разговоре в Бухенвальде.

– Ты можешь остаться единственным, кто выжил, – сказал он незадолго до освобождения, когда в лагере было опаснее всего, потому что нацисты стремились перебить всех оставшихся евреев, чтобы скрыть от мира следы своих преступлений.

– Ты должен выжить, – продолжал он. – За тобой – будущее.

В другой раз я услышал голос мадам Минк и вопрос, который она когда-то задала мне: «Какого будущего ты хочешь, Ромек? Ты знаешь, что такое будущее?»

А потом мне вспомнился профессор – как он спрашивал, чего родители хотели бы для меня.

Я понял, что хочу для себя того, о чем кричал в тот день, когда Абрама увезли на грузовике – а потом я услышал выстрелы из леса.

«Абрам всегда помогал людям, и мне тоже! – кричал я, и ветер уносил мои слова. – Он никогда не женится и не заведет семью. Он никогда не будет жить».

Вот чего я хотел для него.

А для себя? Чего я действительно хотел для себя?

Я только начал работать в HASAG. Это было, видимо, зимой 1942 года.

Друг из хедера, старший мальчик по имени Шмуэль, работал на том же заводе, на одном этаже со мной.

Он отвечал за большие тяжелые станки, которые приводил в движение резиновый ремень, а тот со временем протирался. Когда ремень заменяли, то старый отправляли в утиль.

Однажды Шмуэль взял такой протершийся ремень, разрезал на куски и раздал их нам.

– Положите себе в ботинки, – прошептал он. В то время мы ходили в собственной обуви. Но она была вся стоптанная, потому что никому не хватало денег даже на покупку еды с черного рынка, не говоря уже о новых ботинках. Шмуэль сказал, что резиновые стельки закроют дыры у нас в подошвах.

Эсэсовец поймал Шмуэля с резиной в руках.

Этот человек, под два метра ростом и с усиками над губой, выстроил всех рабочих с нашего этажа в круг, а сам встал со Шмуэлем в центре.

– Никто не смеет красть у Третьего рейха! – рявкнул он. – Никто!

Дальше эсэсовец выхватил револьвер – с такой скоростью, что он серебряным пятном промелькнул в воздухе, словно гигантское насекомое.

Пуля вошла Шмуэлю в лоб. Мгновение он стоял, не мигая, и кровь от раны расплывалась по его лбу, словно чернильное пятно.

Когда он свалился на землю, я решил, что буду следующим, потому что у меня в кармане лежал кусок резины.

Однако я выжил. Эсэсовец не сообразил, что остальные обрезки Шмуэль раздал другим.

Но я знал, что моя жизнь зависит от многих условий. Надо следовать правилам – абсолютно всем; не привлекать к себе внимания; быть здоровым; выполнять свою работу. Ошибаться нельзя.

В тот день я забыл свое имя – стер его из памяти до тех пор, пока американский солдат не спросил, как меня зовут.

В тот день я превратился в порядковый номер.

Мы с Салеком, Мареком и Джо остались одни в нашей спальне. Все остальные мальчики разъехались: либо нашли себе жилье в городе после того, как устроились на работу, либо эмигрировали в другие страны, к родным. С тех пор, как мы покинули Бухенвальд, никто из нас не упоминал про лагерь. Но в ту ночь, когда осенний ветер кружил сухие листья у нас за окном, а освещение мигало из-за непогоды, мы внезапно стали вспоминать прошлое.

Бухенвальд, напомнил нам Салек, был основан в 1937 году как лагерь для политзаключенных и преступников. По статистике, которую во Франции сообщали в радионовостях и газетах, через ворота Бухенвальда прошло почти четверть миллиона заключенных. У него были лагеря-сателлиты, окружавшие центр, словно лучи звезды. В лагере имелся медицинский центр, где на заключенных испытывали вакцины от тифа и других вирусов. Иногда эксперименты были такими жестокими, что заключенные умирали или впадали в кому, из которой уже не выходили. Их хоронили – иногда живыми.

Заключенные лагеря трудились, как рабы, на близлежащем оружейном заводе, который, помимо прочего, производил компоненты для ракет и немецких высокотехнологичных военных танков. Хотя в Бухенвальде не было газовых камер, там, по оценкам прессы, погибло более 55 тысяч заключенных – в результате голода, болезней, медицинских экспериментов и изнурительного труда.

Когда в 1944 году советская армия вступила в Польшу, нацисты начали уничтожать следы совершенного ими геноцида. Многих евреев и других заключенных отправляли в «марши смерти», заставляя идти, пока они не умрут. Некоторые лагеря сжигали, а архивы уничтожали. Но заключенных, еще способных работать, вывозили в Германию. В их число входили мужчины трудоспособного возраста и мальчики.

Когда весной и летом 1944 года в Бухенвальд начали прибывать составы из польских лагерей смерти, лагерное подполье было потрясено. Еврейские каменщики из Польши, жившие в отдельном бараке, часть которых работала на подполье, а также другие польские евреи, включая Джека Вербера и пресловутого Густава, придумали план, как обмануть нацистов. Они сказали, что хотят открыть для мальчиков школы, где те будут изучать немецкий язык, немецкий порядок и то, как быть образцовыми немецкими рабочими. Они заверили нацистов, что благодаря школам нас, мальчишек, удастся держать в узде, чтобы мы не бегали по лагерю, не воровали еду и не создавали проблем. Порой подпольщики, надзиравшие за прибывающими составами, подделывали для мальчиков документы, записывая там христианские имена и помечая, что они коммунисты, а не евреи. Они устраивали так, чтобы мальчиков не отправляли на работы за пределами лагеря. Хотя целью Сопротивления в Бухенвальде было бороться с нацистами и в конце концов свергнуть их, Густав и Джек убедили остальных, как важно спасти нас, детей.

В случае Джека, как рассказал мне Яков, причина была в том, что его жену и дочь, которой исполнилось год и два месяца, когда в 1939 году Германия оккупировала Польшу, убили. Его семью, включая родителей, братьев и сестер, отправили в Треблинку. А перед тем, как казнить, их убедили в том, что Джек тоже мертв. Нацисты сыграли над его семьей жестокую шутку, отправив им прах другого человека, якобы Джека.

– Это было больше, чем жестокость! – воскликнул внезапно Джо. – Это нацисты – недочеловеки, а не мы, евреи. Они – крысы и пища для червей.

Я никогда не видел Джо настолько разъяренным. Он с такой силой сжал кулаки, что костяшки побелели.

Джек тоже хотел умереть, продолжал Салек. «Когда он услышал про свою семью от другого заключенного… пока мы, мальчики, не приехали, он думал покончить с собой». На собрании, где обсуждалась судьба мальчиков, Джек сказал: «Мы все понимаем, что если слухи о том, что делают с евреями в Европе, правда, то для нас крайне важно сделать что-то положительное и значимое… Наша задача – спасти им жизнь и дать надежду на будущее».

Подпольщики это могли, потому что занимали в лагере влиятельные посты. В начале 1940-х, когда количество заключенных в Бухенвальде стало быстро расти, нацистов оказалось слишком мало, и им, пока шла война, приходилось бороться за собственное выживание, поэтому сами управлять лагерем они не могли. Требовались заключенные, готовые работать на них. Сначала эсэсовцы привлекли к сотрудничеству преступников, но быстро оказалось, что, отдав власть в руки грабителей и убийц, они только повысили в лагере количество преступлений, в том числе против нацистов. У СС не осталось другой альтернативы, кроме как обратиться за поддержкой к коммунистам, которые играли в опасную игру, делая вид, что работают, но в то же время принимая участие в подпольной деятельности.

Члены бухенвальдского подполья, или Сопротивления, как его еще называли, часто не знали друг друга – это был способ защитить их и их акции. Начиная с 1941 года, они похищали еду, чтобы накормить детей, и укрывали их как только могли. Еврейские каменщики в 1943-м построили рядом военный завод Густлофф-Верке, где многие заключенные трудились как рабы. Его разбомбили в августе 1944-го, еще до моего приезда в Бухенвальд. Поблизости от лагеря находилось много ферм, где узники работали тоже. И, конечно, рабочая сила требовалась самому лагерю: в прачечных, на кухнях и на складах, где разбирали и хранили вещи новоприбывших. Чтобы надзирать за всем этим, подпольщики в 1942 году убедили нацистов создать внутреннюю полицию, большинство членов которой сотрудничали с Сопротивлением, но немцы этого не знали. Полиция отвечала и за прибывающие в лагерь железнодорожные составы. Эти люди ходили в синей форме с беретами.

После того как нас окунули в дезинфицирующий раствор, мужчина, наблюдавший за мной и за Абе, вернул нам документы. Теперь там говорилось, что я политический заключенный, коммунист и мне шестнадцать лет. Желтую звезду на моей робе заменили на красную. Подполье управляло даже центральным бюро лагеря.

Нацистская партия согласилась организовать школы в бараках. Ходили слухи, что нацисты даже похищали детей, выглядевших, как немцы или арийцы, чтобы потом их германизировать. Нацисты не знали, что каменщики учат нас идишу, национальным песням и истории, географии и математике. В моем бараке располагался изолятор. Нас окружал металлический забор с воротами. Яков слышал, когда скрипучие ворота открывались, и знал, что приближаются нацисты. Лидер Барака 66, Антонин, сообщил СС, что в бараке свирепствует тиф и к нему нельзя приближаться.

Лидеры бараков, где детей было больше всего, также убедили нацистов проводить переклички для мальчиков внутри, а не на Аппельплац, говоря, что мы – будущее нацистской партии. Нельзя, чтобы мы болели, а зимы в Германии холодные.

Дети продолжали прибывать, и так называемых «детских» бараков стало для нас мало. Мальчиков помещали в бордели, где их прятали женщины, которых нацисты использовали для удовлетворения собственных нужд. Также детей отправляли в лагеря-сателлиты. Когда нацисты сказали, что мальчики обязаны работать, подполье распределило нас в основном на кухни, где было тепло.

Подпольщики добывали для нас дополнительную еду, одеяла и теплую одежду. Как сказал Джек Вербер: «Из-за моей личной утраты я осознал, что хочу спасти детей любой ценой. Каждого из них я считаю своим».

Мы, все вчетвером, плакали. Впервые в жизни мы делились своими воспоминаниями. Мы держались за руки. В какой-то момент Салек скрылся и вернулся с бутылкой коньяка, которую пустил по кругу. Я впервые ощутил опьянение – голова у меня кружилась, и слезы лились из глаз.

– Почти год, – сказал я, тяжело дыша и вспоминая, как я стоял у окна и ждал, не вернутся ли папа или Абрам.

– Я видел столько людей, проходивших мимо, и открывал рот, чтобы окликнуть одного их них, видя в них Хаима, Мотла, Абрама, Мойше, папу… глядел даже на женщин-охранников и замирал… То, как какая-нибудь из них стояла или держала голову, вызывало во мне желание броситься к ней, схватить в объятия, крича мама, Лия… А потом она оборачивалась… И это был кто-то другой. Я ни разу не увидел никого знакомого. Ни разу. И тогда я перестал смотреть, потому что эта боль в сердце, эта мука была слишком тяжела.

Все мы в ту ночь били кулаками в подушки, рвали на себе волосы, молотили ногами – мы были злы, очень злы. Но с первыми петухами, все вчетвером, оглушенные и потерянные, но в то же время избавившиеся от многого, что так долго держали внутри, разбрелись по своим комнатам, где проспали весь следующий день.

Я проводил выходные у Жанны в ее квартире, когда Ральф пришел повидаться со мной.

Мадам Минк сообщила ему, где меня отыскать.

Я впустил его в дом, ответив на звонок снизу. Ральф присвистнул, войдя в просторный холл с черно-белой мраморной плиткой на полу и большим зеркалом в золотой раме.

– Неплохое местечко! – воскликнул он.

Он сильно изменился. Для начала, он больше не одевался исключительно в черное. На нем был темно-серый пиджак и брюки в тон с заглаженными стрелками, белая рубашка и галстук. Волосы, которые раньше он гладко зачесывал назад, рассыпались кудрями и выглядели светлей, не такими черными. И он больше не источал прежней самоуверенности. Пожалуй, казался даже немного растерянным, словно сильно нервничал. Здороваясь с Жанной, он не смотрел ей в глаза.

– Можем мы пойти прогуляться? – шепнул он мне на ухо, нервно потирая руки.

Я надел черные лакированные ботинки, которые купила мне Жанна, взял поводок и свистнул своего пуделя.

На улице Ральф прикурил сигарету и протянул пачку мне.

– Я не курю, – ответил я, прищелкнув языком. – Так и не научился.

Мы с ним пошагали в сторону Сены.

– Ты не будешь упрекать меня за общение с Жанной? – поинтересовался я наконец. – Знаю, она – олицетворение всего, что ты ненавидишь.

– Я уезжаю в Канаду, – сказал он, игнорируя мой вопрос.

Я замер на месте, уставившись на него. Он пожал плечами, зная, о чем я хочу спросить, хоть я и не произнес еще ни слова.

– В Восточной Европе меня ничего не ждет.

Ральф запрокинул голову, глядя в небо. День был пасмурный. До нас донесся низкий гудок с баржи, проплывавшей мимо по реке. Группка школьников – девочки с косичками, мальчики во французских беретах – обогнала нас, хихикая, с зонтиками в руках.

– Я ошибался. Хочу сказать… я не знаю… во что верить, – продолжил он после того, как дети убежали вперед. Он все время запинался; это был не тот Ральф, великий оратор, которого я знал.

– А что насчет Красной армии и Сталина? – спросил я.

– Думаю, сейчас мне хочется обрести мир, – сказал он тихо, глухим голосом. – Я хочу прекратить борьбу – и внутреннюю, и внешнюю. – Ральф покачал головой. – У меня внутри постоянно шла борьба из-за того, что я повидал и пережил. Легче было забыть о ней и бороться за что-нибудь еще, чтобы совладать со своими демонами.

Я медленно кивнул. Несмотря на то, что он говорил метафорами, я его понимал – как понимал Эли.

Дождь усилился. Я предложил Ральфу пойти в «Ля Мер Катрин», где меня теперь все знали. Персонал наверняка разрешит привязать Тарзана под навесом, где сидели хозяева с собаками, наблюдая за прохожими и попивая кофе с молоком. В ресторане были даже угощения для собак, а для Тарзана – его личная серебряная миска.

Ральф, однако, не сдвинулся с места.

Тарзан сделал кучку. Я вытащил из кармана брюк бумажный пакет и убрал за ним, как показывала Жанна, собираясь потом выкинуть пакет в урну.

– Во что бы ты ни верил, – сказал он наконец, скользя глазами по водам реки, – это должно идти от души. Не от сердца, в котором горят страсти и которое может быть слепо, и не от разума, который стремится все объяснить. От души. Коммунисты в Бухенвальде помогали нам не из-за своих политических убеждений. Они помогали, потому что были хорошими людьми.

Мы с Ральфом пошли в сторону «Ля Мер Катрин». По дороге я думал про Якова, еврейских каменщиков и коммунистов в Бухенвальде. Они видели в людях хорошее. Густав тоже видел, хоть и позволил себе решать, кто хороший, а кто плохой, и разделываться с последними.

– Ты прав, – сказал я приглушенным голосом. – Это доброта, а не коммунистическая политика спасла меня – всех нас.

– И папа, – продолжил я после того, как мы заказали себе завтрак, – он верил, что немцы не причинят нам вреда. Я винил его…

Я не знал, откуда появились эти слова, но мне было легко говорить с Ральфом, потому что он внимательно слушал. Это меня тоже поразило, потому что он производил впечатление человека, который любит говорить, а не слушать других.

– Может, он и не был так глуп, как мне казалось, – размышлял я. – Может, он не виноват в том, что произошло со мной, с Абрамом, со всей семьей. Папа искренне считал людей хорошими.

И тут я вспомнил кое-что еще, запертое в глубинах памяти. В первые дни работы в HASAG я споткнулся и едва не упал на перекличке, потому что у меня подгибались колени и кружилась голова из-за недостатка пищи и долгих часов работы. Еврейский капо ткнул в меня пальцем и приказал лезть в телегу – большую деревянную телегу, в которую грузили больных и умирающих. Руки у меня были в крови, и я обвязал их лоскутами, оторванными от рубашки, потому что мозоли еще не затвердели. Папа бросился бежать за телегой, убеждая капо, что я помогаю германской военной машине. Папа умолял сохранить мне жизнь, потому что все мы уже тогда знали – телега означает смерть. Папа клялся отдать ему деньги и драгоценности, что угодно, лишь бы я остался в живых. Капо остановил телегу, поцокал языком и сказал мне вылезать. «Мне ничего не надо от тебя, старик, – обратился он к отцу. – Раздобудь мальчишке еды и полечи ему руки. Он должен быть крепким. Второго шанса не будет».

«Спасибо, спасибо», – повторял папа, держа меня в объятиях. Он благодарил этого человека и кланялся, как во время молитвы, пока капо отъезжал.

«От рождения все люди хорошие, – шептал он мне, пока мы шли с ним назад в барак. – Мы все хотим одного – любви. Что бы с тобой ни случилось, не забывай, что ты добрый. И что другие тоже добрые. Ты можешь создавать великие произведения искусства, быть образованным, преуспеть во многих смыслах, вести роскошную жизнь, но если забудешь о доброте, то будешь по-настоящему страдать. Не позволяй нацистам отнять ее у тебя».

– Тебе не нравится Жанна? – спросил я Ральфа, пока мы шли домой. Дождь перестал, но небо все еще было хмурым и низким. – Такое впечатление, что тебе неприятно было знакомиться с ней.

Ральф вздохнул.

– Нет. Мне неловко. Возможно, она и не в курсе, но я-то знаю… Я же призывал к войне с людьми ее класса. Проблема не в ней. А в людях вроде Гитлера, которые злоупотребляют своей властью… вот в ком.

– Когда ты уезжаешь в Канаду? – спросил я, чтобы сменить тему.

– Через несколько недель.

– А что это за место – Канада?

Я понятия не имел, где находится эта страна. В Бухенвальде, когда еврейский каменщик учил нас географии, он приносил с собой миниатюрный глобус, который кто-то помог ему добыть из кладовой. Он говорил, что в Аушвице был такой барак, под названием Канада, где заключенные-евреи, преимущественно женщины, обыскивали чемоданы новоприбывших, вспарывая подкладки одежды, и где хранилось все ценное, в том числе золотые зубы, вырванные нацистами.

– Там довольно холодно, – ответил Ральф. – Но от Европы Канаду отделяет огромный океан. Если начнется новая война, я буду далеко.

– А снег там идет? – спросил я, вспоминая, как катался на санках в Скаржиско-Каменне с Мотлом, Мойше и Абрамом.

– Еще как.

– А озера есть? Чтобы купаться, а зимой кататься на коньках?

Я подумал про Хаима и качели из старой автомобильной шины, которые он привязывал к длинной ветке дуба на берегу и с которых мои братья прыгали в воду. Я тогда боялся плавать. Но сейчас мысль об озере, где в жаркое лето можно купаться, привела меня в восторг.

– Да.

– А девушки?

Я сам не мог поверить, что задал этот вопрос.

Ральф щелкнул языком.

– Еще больше, чем озер, и все хорошенькие.

– Хм… – пробормотал я. – Хм…

Каждый второй или третий четверг месяца бригадир моего цеха в HASAG отправлял меня в главное бюро за накладными. Там была женщина, секретарша – с соломенно-белыми волосами, завитыми в кудряшки, высокая и стройная. Она не смотрела на меня, передавая стопки документов, только сквозь зубы напоминала, чтобы я ничего не потерял и не перепутал и чтобы скорей бежал обратно в цех. Raus. Raus! – прикрикивала она, приказывая мне скрыться с глаз.

Но каждый раз в стопке, среди бумаг, завернутый в газету, лежал толстый кусок свежего хрустящего хлеба и маленькая баночка варенья.

Я думал об этой женщине, пока прощался с Ральфом, и смотрел, как он уходит, направляясь к трамвайной остановке. Я думал о ней, когда спрашивал Жанну и Жана, можно ли с ними поговорить.

Я думал об этой женщине, когда, закрыв глаза, говорил Жанне и Жану, что они для меня очень много значат и что их доброта помогла мне снова почувствовать себя человеком. Я сказал им, что они – мои маяки, которые, как предсказывала Лия, сами отыщут меня.

– И вы отыскали. Вы меня нашли, – сказал я. – Но, видите ли, думаю, может, ради выживания, а может потому, что очень тяжело быть настолько одиноким, я вытеснил воспоминания о папе и о моей семье. Я винил папу за то, что случилось со мной… с нами всеми. Но теперь я понял, что сам отрезал его от себя, а не наоборот. Наверное, мне просто слишком больно было вспоминать, кто я и откуда, потому что все это исчезло. Я забыл, кто я такой.

– Я так долго злился на папу, – продолжал я. – Я уже не видел его, не видел его любви, не принимал ее. Но теперь я его вижу. Хил Вайсман – вот как звали моего отца. И он живет у меня внутри.

Я не хотел, чтобы меня усыновили.

– Я должен найти в жизни собственный путь, последовать по стезе, которой папа хотел для меня и которую я сам для себя хочу, – сказал я Жанне и Жану. Я хотел поехать в другую страну, но сохранить верность своей родине, своему имени, своей религии и ценностям, которые родители прививали мне. То, что предлагают Жан и Жанна, добавил я, это настоящая мечта для любого брошенного мальчишки. Но я не брошенный. Теперь я знаю, кто я.

– Я – Ромек Вайсман. Я родился и рос в Скаржиско-Каменне, в Польше. Меня растили в еврейской общине, где все помогали друг другу, в вере и любви. Меня научили принимать и дарить эту любовь.

Ромек эмигрировал в Канаду в ноябре 1948 года. Профессор Манфред Рейнгвиц сопровождал его до корабля.

По прибытии в Канаду Ромек сменил имя на Роберт (Робби) Вайсман. Ему было семнадцать лет.

Поскольку Ромек знал французский язык, он хотел осесть в Монреале, но организация, обеспечившая ему переезд, Канадский еврейский конгресс (Canadian Jewish Congress), вместо этого предложила Калгари. В Калгари Ромек выучил английский и стал работать в одной из компаний, занимающихся производством шляп. Как и во Франции, на его пути встретились люди, которые помогли Ромеку наладить свою жизнь, когда он в этом нуждался, предоставили ему убежище и свою любовь. К их числу относилась семья Горехт, которая поселила его у себя и помогла стать своим в новой стране. Работая на шляпной фабрике, Ромек накопил денег на учебу в университете, где он собирался получить диплом инженера, исполнив тем самым мечту своего брата Мотла. Однако через год он бросил университет, потому что решил использовать отложенные деньги на то, чтобы перевезти Лию, ее мужа Абрама и их сына Майкла в Канаду, поскольку у себя в стране, ставшей теперь Израилем, им жилось очень тяжело. Позднее он перевез в Канаду также Анри и Жака и поддерживал их, пока они не встали на ноги. В Канаде у Лии и Абрама родился второй ребенок, которого они назвали Натаном.

Ромек продолжал работать и учиться на бухгалтера. В 1958 году на свидании вслепую он познакомился со своей половиной и будущей женой Глорией Лайонс. Глория, из Саскачевана, изучала в то время физику в Университете Альберты. Пара поселилась в Саскачеване, где они вместе открыли сеть магазинов детской одежды. В Саскачеване родились их дети: в 1962-м – дочь Арлайна Джой, а в 1964-м – сын Говард Стивен. В 1977 году семья перебралась в Ванкувер, где Ромек дополнительно занялся отельным бизнесом. С тех пор они постоянно жили там.

В Канаде Ромек предпочитал не вспоминать о холокосте, даже в разговорах с детьми, поскольку не хотел расстраивать их и стремился оставить этот печальный опыт позади, хотя не проходило и дня, чтобы он не думал о своих родных, убитых нацистами или пропавших без вести, включая Натана, Мотла и Мойше. Однако в 1984 году, услышав из новостей о том, что школьный учитель в Альберте Джеймс Кигстра внушает своим ученикам, что холокост был обманом и заговором со стороны евреев, он решил выступить с заявлением. Ромек вспомнил те голоса, которые слышал в темноте в лагерном бараке, которые говорили ему, что если он выживет, то будет «должен рассказать всему миру, свидетелем чего стал». Центр просвещения в вопросах холокоста (Vancouver Holocaust Education Centre), который они основали с доктором Робертом Креллом, организовал мероприятие, на котором Ромек одним из первых Бухенвальдских мальчиков, оставшихся в живых, высказался публично и рассказал о том, что пережил в детстве во время холокоста.

Ромек стал известным и признанным международным оратором и часто выступал вместе с Леоном Бассом, афроамериканским солдатом, состоявшим в 183-м инженерном батальоне, который прибыл в Бухенвальд после освобождения, чтобы обеспечить там порядок и доставить все необходимое. Благодаря своей международной деятельности Ромек получил множество наград в гуманитарной сфере, в том числе в 2013 году канадскую премию Почетного гражданина. В 2018 году Ромек стал почетным доктором права в Университете Виктория.

Он помогал многим жертвам геноцида, в том числе из Руанды. Ромек принимал участие в работе Комиссии по установлению истины и примирению (Truth and Reconciliation Commission of Canada), основанной в 2008 году, которая оказала важное влияние на реформирование канадской системы школ для коренного населения, а также на коренных жителей Канады в целом.

Ромек любит выступать перед студентами, особенно из числа коренного населения. Многие из них видят в его истории сходство со своей: тут и отлучение от семьи, и потеря своей культуры и наследия. Больше всего их привлекает то, что он сумел найти в жизни новый смысл, несмотря на перенесенные тяготы.

Когда Ромек не путешествует с выступлениями, он проводит время в кругу семьи и очень любит своих двух внучек, Аву и Киру. Он поддерживал отношения с Жаном и Жанной до самой их смерти, а сейчас продолжает общаться с их детьми и внуками.

Еврейские ученые и врачи из Санкт-Петербурга в России основали OSE в 1912 году. Организация тогда называлась Общество здравоохранения евреев, или ОЗЕ. Ее основной целью было предоставление медицинской помощи евреям, пережившим погромы.

После большевистской революции, именуемой также Русской революцией 1917 года, ОЗЕ стало заниматься помощью еврейским сообществам в Польше и других восточноевропейских странах, граничащих с Россией. В 1922 году под руководством своего первого президента Альберта Эйнштейна ОЗЕ превратилось в сеть организаций, действующих в разных странах, со штаб-квартирой в Берлине. В Берлине она получила название Union OSE.

Из-за нацистских преследований в Германии штаб-квартира переехала во Францию, где стала называться Œuvre de Secours aux Enfants (OSE).

Во время Второй мировой войны миссией OSE стало спасение еврейских детей. Благодаря разветвленной сети поддержки организации удавалось вывозить еврейских детей из других европейских стран в Виши, регион в Южной Франции, который не был оккупирован. Там OSE управляла четырнадцатью детскими домами, основанными еврейскими фондами поддержки. В самой OSE и непосредственно в детских домах трудились еврейские доктора, психологи и социальные работники, которым при нацистах запрещено было заниматься профессиональной деятельностью и которые могли в любой момент оказаться в лагере смерти.

Когда нацисты усилили притеснения евреев во Франции и заняли в 1942 году территорию Виши, французские еврейские семьи также стали передавать своих детей на попечение OSE. OSE организовала развернутую подпольную сеть, которая фабриковала документы для вывоза детей в страны, державшие нейтралитет, в том числе в Швейцарию и Испанию. По официальным оценкам во время войны OSE спасла более 1200 детей.

В конце Второй мировой войны в швейцарское отделение OSE поступила телеграмма от командующего американскими войсками, освободившими Бухенвальд: «Обнаружили в Бухенвальде тысячу еврейских детей. Немедленно предпримите действия для их эвакуации». OSE потребовалось чуть больше двух месяцев, чтобы вывезти 427 младших мальчиков из Бухенвальда во Францию.

Бухенвальдские мальчики, как их стали называть, оказались самой многочисленной группой еврейских детей-сирот, обнаруженных после холокоста. С помощью еврейских ученых, медицинских работников, деятелей искусства и психологов OSE постаралась обеспечить этим мальчикам медицинскую и психологическую помощь, в которой они нуждались, чтобы снова влиться в человеческое общество. OSE находила для них наставников, обычно взрослых, которые помогали мальчикам справляться с учебой, осваивать иностранные языки и заново овладевать повседневными навыками, в том числе относительно гигиены, питания и ухода за собой. Поначалу многим в OSE казалось, что дети не смогут преодолеть пережитые травмы и стать полноценными членами общества.

Но мальчики из Бухенвальда доказали обратное.

Январь 1933 года: Адольф Гитлер, глава национал-социалистической рабочей партии Германии, становится канцлером страны. Платформа нацистской партии заключается в усилении германских народов на основании превосходства арийской расы. Для защиты ее чистоты не-арийцы и арийцы с психическими и физическими расстройствами подлежат изоляции, а в дальнейшем уничтожению. Евреи и социалисты, боровшиеся с Гитлером за власть в Германии, становятся первоочередной мишенью.

27 февраля 1933 года: нацисты поджигают Рейхстаг, здание парламента, и обвиняют в этом коммунистов, после чего вводят чрезвычайное положение, и граждане Германии лишаются большей части своих свобод.

Март 1933 года: нацисты начинают строительство в Германии концентрационных лагерей, куда планируют отправлять своих оппонентов, а именно коммунистов, преступников и других врагов режима.

Март 1933 года: из-за чрезвычайного положения парламент Германии наделяет Гитлера полномочиями диктатора.

Апрель 1933 года: бойкот еврейских торговых и производственных предприятий, нацисты издают декрет, определяющий, кто не является арийцем. В этот же год евреям запрещается заниматься искусством, владеть землей и издавать газеты.

1934 год: евреям в Германии запрещается заниматься политикой, работать в государственной системе здравоохранения и юриспруденции, в том числе в должностях адвокатов и судей.

Август 1934 года: умирает президент Германии Пауль фон Гинденбург. Гитлер становится фюрером Германии, дополнительно упрочив свое положение диктатора и фашистский режим.

15 сентября 1935 года: нацистская партия принимает Нюрнбергские расовые законы, по которым евреи становятся изгоями в германском обществе и государстве.

7 марта 1936 года: нацисты начинают осуществление плана экспансии, занимая долину Рейна на территории современной Западной Германии. По Версальскому договору, заключенному после Первой мировой войны, эта территория находилась под контролем Франции.

12 и 13 марта 1938 года: нацистские войска вступают в Австрию. Австрия заключает союз с Германией.

15 октября 1938 года: нацистские войска занимают Судеты, немецкую территорию вдоль чешской границы, которая в то время была аннексирована как часть Чехословакии.

9 и 10 ноября 1938 года: Хрустальная ночь, или Ноябрьский погром – массовые убийства, направленные на уничтожение еврейского населения, – в Германии. Разрушены более 250 еврейских синагог, а также дома евреев, их больницы и школы. Ликвидированы тысячи еврейских предприятий, 30 000 мужчин-евреев отправлены в концентрационные лагеря в Германии. Начало массовой отправки евреев в концлагеря.

15 и 16 марта 1939 года: нацистские войска захватывают Чехословакию.

1 сентября 1939 года: нацисты вторгаются в Польшу, где живет самое большое в Европе число евреев – около 3,35 млн.

3 сентября 1939 года: Великобритания и Франция объявляют войну Германии, но не оказывают польским войскам помощь в борьбе с нацистами.

Середина сентября 1939 года: СССР во главе с Иосифом Сталиным и Германия заключают пакт о ненападении, в соответствии с которым советские войска не препятствуют Германии в захвате Польши в обмен на контроль за ее восточной частью. Красная армия входит в Польшу с востока. Нацисты и советские войска делят Польшу надвое. Нацисты убивают евреев и поляков, занимающих ответственные посты в политике, судебной системе и образовании, а также писателей, музыкантов и представителей других профессий, способных организовать движение сопротивления.

1940 год: на территории Польши, контролируемой нацистами, создаются гетто. Миллионы евреев принудительно переселяются в эти еврейские кварталы, окруженные заборами из цемента и колючей проволоки под током. Евреи в Польше лишаются практически всех прав и получают паек, не превышающий нескольких сотен калорий в день.

10 мая 1940 года: нацисты захватывают Нидерланды, Бельгию и Францию.

22 июня 1940 года: перемирие между Францией и Германией; Франция делится на свободную зону на юге и оккупированную Германией северную территорию.

7 октября 1940 года: нацисты захватывают Румынию.

Ноябрь 1940 года: Венгрия, Румыния и Словакия становятся союзниками нацистов.

Лето 1940 года: комендант Аушвица Рудольф Хёсс получает уведомление о том, что его концентрационный лагерь станет центром реализации Окончательного решения еврейского вопроса – ликвидации евреев в континентальной Европе. В Аушвице пройдут испытания газа Циклон-Б, предназначенного для массовых казней евреев.

22 июня 1941 года: Гитлер разрывает советско-германский пакт о ненападении и вторгается на советскую территорию, в том числе в контролируемые СССР регионы Польши.

Август 1941 года: Советский Союз позволяет польским гражданам сражаться в составе Красной армии. Остатки польской армии перегруппировываются в СССР.

Январь 1942 года: евреев из Франции и Словакии депортируют в Аушвиц-Биркенау, нацистский концентрационный лагерь на оккупированной Германией территории Польши.

Май 1942 года: в Биркенау нацисты проводят первые «отборы» евреев. Тех, кто был отобран, отправляют на казнь.

1942 год: евреев из Франции, Дании, Бельгии, Германии, Норвегии и Хорватии, а также цыган свозят в Аушвиц. Евреев из Польши отправляют на казнь также в другие нацистские лагеря смерти, в том числе в Треблинку, открывшуюся 23 июля 1942 года.

29 января 1943 года: нацисты приказывают свезти всех цыган в концентрационные лагеря для казни.

Март 1943 года: евреев из Греции отправляют в Аушвиц на казнь.

9 и 10 июля 1943 года: союзнические войска высаживаются на Сицилии.

3 января 1944 года: Красная армия начинает вытеснять немцев из Польши.

19 марта 1944 года: нацисты оккупируют Венгрию. Около 440 000 венгерских евреев депортировано в Аушвиц. Свыше 80 % из них казнены по прибытии.

6 июня 1944 года: день «Д»: союзники высаживаются в Нормандии и начинают операцию по освобождению Франции и последующему уничтожению нацистов в Германии.

24 июля 1944 года: советские войска, наступающие на Германию с востока, освобождают первый концентрационный лагерь в Майданеке.

Август 1944 года: освобождение Франции.

1944–1945 годы: в то время, как союзнические войска наступают с запада, а Красная армия – с востока, нацисты отправляют в «марши смерти» тех, кто выжил в концентрационных лагерях на территории оккупированной немцами Польши. Трудоспособных узников увозят на работы в Германию.

27 января 1945 года: советские войска освобождают Аушвиц.

4 апреля 1945 года: Ордруф, лагерь-сателлит Бухенвальда в Германии, освобожден американской армией.

11 апреля 1945 года: американские войска освобождают Бухенвальд. К своему удивлению, солдаты находят там более тысячи мальчиков в возрасте до восемнадцати лет.

Конец апреля 1945 года: врачи, доставленные в Бухенвальд, обеспокоены тем, что мальчики, возможно, не сумеют оправиться от перенесенной травмы. Один из них считает, что из-за ослабленного психического и физического здоровья они проживут максимум до сорока лет.

7 мая 1945 года: Германия капитулирует.

Начало мая 1945 года: колонна грузовиков с 250 мальчиками из Бухенвальда отправляется в Прагу; мальчики возвращаются к себе на родину в Чехословакию, Венгрию и Румынию.

15 июня 1945 года: OSE, или Организация помощи детям, которая во время немецкой оккупации Франции укрывала и спасала тысячи французских еврейских детей, принимает во Франции транспорт с 427 Бухенвальдскими мальчиками. Организация ставит перед собой цель создать им условия для реабилитации, содействовать в поисках выживших родственников и помочь тем, кому есть куда вернуться, уехать домой. Позднее около 250 Бухенвальдских мальчиков переправляют в Швейцарию на попечение Красного Креста.

Конец 1940-х годов: массовые убийства евреев получают название Холокост и статус геноцида – попытки одной группы людей полностью уничтожить другую.

Мне хотелось бы перечислить здесь тех людей и организации, которые вдохновили меня поделиться своей историей. Прежде всего эта книга никогда не была бы написана без поддержки и усилий со стороны моей покойной супруги Глории, всегда находившейся со мной рядом. Она была любовью моей жизни и главным доверенным лицом, которому я начал рассказывать о своем прошлом, скрытом от всего мира. Это она внушила мне уверенность и подтолкнула к тому, чтобы наконец заговорить. Я буду вечно признателен моей Глории; надеюсь, она улыбается сейчас с небес, видя, что эти мемуары все-таки увидели свет. Я люблю тебя больше, чем можно выразить словами.

Моим детям, Арлене и Говарду, я выражаю свою любовь и глубочайшую признательность за поддержку и одобрение. Я благодарен моим внукам, Аве и Кайре, а также зятю Иену и невестке Шерил, которые помогли мне на моем пути из тьмы на свет. Я снова живу полной жизнью благодаря тому, что вы рядом со мной. Я знаю, что мои мать и отец тоже улыбаются где-то сейчас.

Также я хотел бы поблагодарить всех людей, без которых мне бы не удалось рассказать о человеческих злодеяниях и о победе над этим злом. Прежде всего это мальчики из Бухенвальда, в том числе мои братья. Абе, Салек, Марек, Джо, Люлек и все остальные: наша связь нерушима. То, что мы смогли выжить в этом аду, подтверждает, какие мы сильные. Все вы стали частью меня, и течете, как кровь, у меня в венах. Мой друг Эли Визель, который должен был написать предисловие к этим мемуарам, к несчастью, скончался в 2016 году. Эли был блестящим ученым и писателем, и те вопросы, которые он ставил, следует рассмотреть для себя каждому человеку. Мне очень тебя не хватает.

Конечно же, наше возвращение в нормальное общество было бы невозможно без заботливого персонала и волонтеров OSE. Они верили в нас тогда, когда никто больше не верил. Один из этих волонтеров, Манфред Рейгнвиц, стал моим ангелом-хранителем, моим наставником, и в наших долгих беседах помог мне справиться со своими демонами и понять, что я могу снова жить.

Спасибо вам, Мишель и Бриджит Рено, а также Джейн Брандт, за то, что помогли мне опять стать человеком. Вы дали мне свою любовь и поддержку, открыли бесконечные возможности, которых иначе у меня никогда бы не появилось. Я буду вечно вам признателен. А Жак и Генри Мидлорски стали для меня друзьями после войны: сначала просто как французские мальчишки, близкие мне по возрасту, а потом, когда открылось, что мы кровные родственники, как двоюродные братья. Мерси. Без вас я никогда не рассказал бы свою историю.

Спасибо семье Горехт, которая приняла меня в свой дом в Канаде, когда я не знал ни слова по-английски, и помогла начать жизнь сначала, о чем я не мог и мечтать. Я также хочу поблагодарить всех членов совета, персонал, волонтеров и спикеров Центра памяти Холокоста в Ванкувере, который я основал в 1994 году с моим дорогим другом доктором Робертом Креллом. Вместе мы заложили основы для продолжения борьбы с расизмом, который никогда не должен повториться. Именно доктор Крелл убедил меня вступить в эту борьбу с ненавистью, заговорив публично. Он предоставил мне платформу – многочисленные лекции и симпозиумы, – чтобы получить доступ к юной аудитории.

Говоря о несправедливости, следует отметить, что даже у моей прекрасной Канады, одной из самых толерантных и гостеприимных стран в мире, в прошлом тоже есть неприятные эпизоды относительно обращения с аборигенным, японским и пенджабским сообществами. Сообщество коренных наций (Fist Nations) пригласило меня поделиться своим опытом с коренными народами, подвергавшимися систематическим преследованиям, а также оказало мне честь вступить в Комиссию по установлению истины и примирению. Задачей этой комиссии является расследование несправедливого отношения к молодежи аборигенного происхождения в школах-пансионах для детей индейцев, система которых разрушала семьи и стремилась уничтожить всю индейскую культуру. Они также вдохновили меня расти дальше как личность и пытаться проливать свет на темные истины – а еще написать эту книгу.

Я также хотел бы поблагодарить профессоров Университета Британской Колумбии: доктора Грэма Фореста, доктора Джей Эйдельман и доктора Ричарда Менкиса, а также преподавателей вузов по всей Канаде и США, которые предоставляли мне возможность делиться своей историей со студентами. Чтобы прошлое не повторилось, нам необходимо о нем напоминать, а с ходом времени все меньше и меньше молодых людей интересуется холокостом.

Спасибо Леону Бассу, солдату из афроамериканского подразделения армии США, вступившему в Бухенвальд вскоре после его освобождения. Согласие Леона рассказать о том, чему он стал свидетелем в освобожденном Бухенвальде, а также о его собственном опыте дискриминации чернокожего населения в Америке и, в частности, в американской армии, помогло многим людям понять, что страдания и унижения не связаны с одной конкретной расой или религией.

Хочу также поблагодарить Стивена Спилберга и персонал Фонда холокоста, тщательно собирающих свидетельства очевидцев, которые пригласили меня поделиться и своим опытом.

За прошедшие годы я познакомился со множеством невероятных людей, которые присоединились ко мне в борьбе против угнетения человека человеком. Один такой человек – Элог Бутера, который в десять лет пережил резню в Руанде 1994 года. Как и я, он перенес тяжелейшие страдания и потери, но нашел себе силы продолжать жить, перебравшись в Канаду. Его страшный опыт напомнил мне, что человечество склонно повторять былые ошибки и что стремление делиться любовью и состраданием в борьбе против ненависти не теряет свою актуальность.

Я также хотел бы поблагодарить моего друга Арона Эйхлера из Калгари, который вдохновил меня стать лектором-просветителем по теме «Холокост». И я никогда бы не справился без поддержки еще одного друга, тоже пережившего в детстве войну, знаменитого писателя Джека Купера и его супруги Терри.

В 2002 году компания «Дэвид Паперный Филмс» под эгидой Национального совета кинематографии Канады сняла документальный фильм Мальчики из Бухенвальда. Там прослеживается путь нескольких из нас из Бухенвальда в Экуи и дальше – в страны, куда мы эмигрировали. Большое спасибо всем, кто участвовал в работе над фильмом, за эту память.

Невозможно преувеличить роль одного человека в моем решении нарушить молчание – это пресловутый школьный учитель из Эквилля в Альберте, Джеймс Кигстра. Господин Кигстра внушал ученикам, что холокоста никогда не было и все это еврейские выдумки и заговор. О нем сообщили в новостях, и с тех пор я начал выступать и свидетельствовать о холокосте публично. Я хотел бы поблагодарить Канаду за признание того факта, что свобода слова – краеугольный камень демократии, но она подразумевает и ответственность. Я благодарен, что живу в стране с моральными ценностями, где ложь и искажение истории не проходят без последствий. Я также благодарен Канаде за то, что она открыла свои двери и приняла меня, как и других выживших, позволив нам начать новую жизнь.

И наконец я хочу выразить свою глубочайшую признательность Сьюзан Маклелланд за то, что вдохнула магию литературы в мою историю. Ее владение языком и умение рисовать впечатляющие картины с помощью слова далеко превосходят мои собственные литературные таланты. Для меня большая честь, что она выразила желание стать соавтором моих мемуаров.

Роберт Вайсман

Hugo Schneider AG (сокр. HASAG) – немецкая компания по производству металлических изделий из Лейпцига, позднее – один из крупнейших концернов германского военно-промышленного комплекса. Основана в 1863 году, прекратила свое существование в 1947 году. (Здесь и далее – прим. ред.)

Талит – молитвенное облачение в иудаизме, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало.

Гофтман Яков Семенович, клоун-эксцентрик Ростовского цирка. Попал в немецкий плен осенью 1941 года под Ельней. Ради сокрытия еврейского происхождения в плену пользовался чужими документами на фамилию Никифоров. Активный участник подпольного лагерного движения. После войны вернулся в Ростов.

«Болотными солдатами» называли работавших на торфяных болотах узников концлагерей. Одноименная песня, созданная ими в 1933 году, стала символом Сопротивления и одной из первых и наиболее известных песен, созданных в лагерях.

Аппельплац (нем. Appelplatz) – площадь в лагере, на которой проходила проверка, перекличка.

Мордехай Гебиртиг (1877–1942) – еврейский композитор и поэт-песенник. Один из самых известных авторов песен в еврейском мире 1920–1930-х годов. Погиб во время ликвидации Краковского гетто 4 июня 1942 года.

«Песня Бухенвальда» (нем. Buchenwaldlied) создана в 1938 году узниками Бухенвальда Германом Леопольди и Лёнер-Беда.

Чолнт или чулнт – традиционное еврейское субботнее горячее блюдо из мяса, овощей, крупы и фасоли.

Музельман, дословно с идиша «Мусульмане» (нем. Muselmann) – слово из жаргона узников нацистских концлагерей; означает сильно изможденного узника на грани смерти. По-видимому, происхождение прозвища связано с фаталистическим мировоззрением, ошибочно приписываемым исламу.