Краткие необходимые пояснения

Юпитер – обитаемая планета (не Солнечной системы), на которой находятся материки Септиколия и Атлантида.

Европа и Элизиум – обитаемые спутники Юпитера.

Разлом – три каньона (Шрама) на материке Септиколия. В Шрамах периодически открываются порталы (прорывы) в принадлежащее демонам иномирье.

В дополнительных материалах есть набросок карты Септиколии и некоторые пояснения.

Первые люди – коренное население Септиколии.

Терране – потомки тамплиеров и владеющих магией жителей планеты Земля, в 1312 году бежавших на Юпитер от гонений и инквизиции.

Индигеты – люди, владеющие магией и пользующиеся покровительством богов. Они же – первое сословие. Магия индигетов-терран и индигетов-первых людей различается.

Второе сословие – слабо владеющие магией аристократы без богов-покровителей, службой на защите границ Разлома выкупающие себе права и привилегии.

Третье сословие – аристократы, не служащие на защите границ Разлома.

Дом или фамилия – владеющая магией династии, клановая организация индигетов.

Гильдии – сословные объединения свободных граждан.

Зеленая корона, или Сияние – свечение верхних слоев атмосферы Юпитера. Внешне похоже на земное Полярное сияние. Изредка случаются сияния золотое, пурпурное или красное – особо сильное, знаменующее очередной прорыв демонов в Шрамах Разлома.

Постоянное сияние атмосферы связано с тем, что на Юпитере бушуют геомагнитные бури, в том числе мощные – на Земле последняя подобная произошла в 1859 году.

Мир – техномагический, с упором на сложные магические технологии, такие как портальное перемещение. Происхождения большинства магических технологий, а также способы их реализации, держатся в тайне Орденом Хранителей. Развитие обычной техники примерно на уровне 50-х годов XX века на планете Земля.

Электричество септиколийско-терранской цивилизации известно, но сложная электроника, ввиду невозможности постоянного использования из-за геомагнитной активности Солнца, распространения не получила.

По земному летоисчислению год начала рассказываемой истории – 2022.

«Да это вообще не твой ребенок!»

Эхо слов, произнесенных почти пятнадцать лет назад, до сих пор отчетливо звучало в памяти. И до сих пор, несмотря на минувшие годы, выжженные в памяти слова не оставляли его равнодушным – боль еще жила. Пусть приглушенная, застарелая, но она по-прежнему ворочалась внутри, глубоко раня душу острыми шипами.

– Доминик!

Воспоминания прошлого прервал громкий хлопок ладонью по столешнице.

– Ты вообще слышишь, что я тебе говорю!? Твой сын – ничтожество! Ты воспитал настоящее чудовище! Ты сделал из моего внука…

– Это не твой внук.

…посмешище, он недостоин фамилии-и-ичто?

Герцог Десмонд Веспасиан де Рейнар, канцлер палаты лордов Сената Римско-Септиколийской империи, лорд-протектор Западной Варгрии и почетный префект Равенны на Темной стороне Европы, замер на полуслове, подавившись окончанием фразы. Глаза герцога расширились, а широкое, с тяжелой – словно высеченной из камня челюстью лицо, приобрело глуповатое выражение.

– Не волнуйся, отец, – усмехнулся Доминик. – Это ничтожество, как ты сказал, не твой внук. Потому что это не мой сын.

Герцог Десмонд попытался вздохнуть, и вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха. С побагровевшим лицом он смотрел на Доминика, не в силах понять и принять новую реальность.

– Почему ты… как… почему я не знаю…

Доминик, видя замешательство старого герцога, невесело усмехнулся.

– Почему ты не знаешь? Может быть потому, что ты и не подумал узнать истинную причину, почему твой младший сын отказался от прав фамилии и вступил в Орден белых тамплиеров? Или может потому, что ты семнадцать лет назад даже не счел нужным проанализировать, почему именно тебе, варгарианскому мяснику с окраины империи, Великий Дом Альба вдруг решил отдать в фамилию одну из своих дочерей? Или может быть ты не знаешь этого потому, что мы с тобой видимся впервые за пятнадцать лет, отец?

– Что ты себе позволяешь!? – в коротком приступе ярости ударил кулаком по столу старый герцог, приподнимаясь со стула. – Как ты смеешь так со мной разговаривать?

– Ты сам скажи, как мне с тобой разговаривать, – со злым выражением произнес Доминик. – Если как с отцом, который неудачно использовал сына в своей грызне за власть и забыл о нем на пятнадцать лет, а сейчас заявился без приглашения, то будь добр выслушать меня и не перебивать. Если же ты хочешь поговорить со мной как с рыцарем-командором, то я прямо сейчас же попрошу тебя покинуть мой дом и запросить разрешение на встречу по официальным каналам…

Доминик говорил что-то еще – высказывая все, что у него, волею судьбы и политики отца выброшенному из фамилии, накопилось за долгие годы. Десмонд слушал его, но уже не слышал. Старый герцог наконец осознал, что вся его жизнь, весь долгий век кропотливой и кровавой работы по возвышению Дома Рейнар буквально пошли прахом.

Все рушилось, как карточный домик.

– Ты слышишь меня!? – уже Доминик звучно хлопнул по столу, привлекая внимание отца.

– Слышу, – кивнув, негромко произнес Десмонд.

Доминик хотел продолжить, открыл было рот, но осекся на полуслове. Потому что сидящий напротив него старый герцог вдруг из одного из могущественных людей в обитаемом мире превратился в усталого старого человека. Он ссутулился и погрузнел, взгляд его потускнел, заметно проявился второй подбородок, а щеки опустились массивными брылями.

Старый герцог поднялся – ему категорически не хватало воздуха. Пошатываясь от вдруг накатившей слабости, Десмонд прошел через кабинет и толкнув высокие двери, вышел на балкон. Здесь ноги его чуть было не подвели, и Десмонд почти рухнул вперед – удержавшись от падения только вцепившись в резные поручни балкона.

Глубоко дыша, старый герцог пережидал приступ слабости, понемногу приходя в себя. Подняв взор, он разглядывал панораму огромного, занимающую более половины неба Юпитера. Отсюда, со Светлой стороны Европы, были хорошо заметны очертания зеленого материка, лазурь и синева морей в северном полушарии, желто-коричневые просторы Великой пустыни в южном; хорошо виднелись и три багровых, тлеющих шрама Разлома – протянувшееся через всю Септиколию каньоны, места прорыва демонов из иномирья. Гноящаяся адским огнем рана на поверхности Юпитера.

Багрянец отблеска магмы в каньонах Разлома прорывался даже через свет зеленой короны Сияния, венчавшей северное полушарие. И глядя туда, где на Юпитере находились фамильные земли, герцог Десмонд думал о том, что ведомый им Дом Рейнар его стараниями ведь уже практически получил статус Великого. Думал о том как глупо, и практически в один миг, все закончилось.

В эти мгновения Сияние короны Юпитера вдруг стало ярче и даже пошло рябью. Как будто в ответ на его пораженческие мысли.

Десмонд не был на Севере долгие годы. Жизнь в благополучных столицах его изнежила – вдруг с полной ясностью понял он, досадуя на самого себя за приступ слабости. Еще ничего не закончилось – зло усмехнулся старый герцог, глядя на яркие вспышки на короне Юпитера.

Как все просто – как и большинство гениальных решений, подумал он, глядя на мерцание Сияния, что было и силой, и проклятьем обитаемого Севера. Зеленый свет небес нес особый, отличный от других магический дар – дающий власть не над элементами и стихиями, а над телами и душами; но при этом Сияние влияло на людей, изменяя их. Так, что после смерти человек превращался в неуправляемое, движимое инстинктами чудовище. И ни один город, гарнизон или даже простая деревня на Севере, в зоне активного Сияния, не выжили бы без штатных некромантов, борющихся за посмертный покой.

Посмертие – еще один великий дар и проклятие, которое владеющие даром фамилии индигетов Севера еще в незапамятные времена сумели поставить себе на службу.

Десмонд, бросив последний взгляд на корону Сияния, за отсветами которой хорошо виднелись очертания снежных шапок Варгрийского хребта, улыбнулся. Даже, скорее, опасно оскалился. И прислонив в почтительном жесте кулак к левой стороне груди, отдавая должное богине-покровительнице, он вернулся в кабинет. Уверенно шагая – теперь это был прежний герцог де Рейнар, канцлер, лорд-протектор и префект, один из самых могущественных политиков объединенной Империи индигетов, терран и первых людей.

Доминик внимательно смотрел на вернувшегося с балкона отца. Который не заставил себя долго ждать.

– Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар, который не является твоим сыном, и не приходится мне внуком – с сегодняшнего дня единственный наследник герцогского титула де Рейнар, – негромко проговорил Десмонд.

Доминик попытался что-то сказать, но лишь сипло выдохнул – настолько он оказался потрясен услышанным. Старый герцог, глядя ему в глаза, кивнул.

– Прорыв демонов в Бернгланде. Форт Марии Терезы полностью уничтожен, весь гарнизон и два последних курса практикантов из Академии погибли. Сорок восемь индигетов, двенадцать из которых из Великих Домов.

– Даниэль… Давид? – все еще не веря, шептал Доминик. – Кальвин, Кетрис, Катрин…

– Все! – не сдержал эмоции, и рявкнул Десмонд, стараясь заглушить криком боль.

Несколько минут двое оставшихся в живых членов некогда многочисленного Дома Рейнар просидели в молчании.

– Я про это еще не слышал, – негромко произнес Доминик, демонстративно покосившись на белый щит с красным мечом-и-серпом на своей груди. Намекая на то, что в Ордене о случившемся не знают.

– И не услышишь. Это государственная тайна, ни Ассамблея, ни Орден пока не готовы к такой информации. Сорок восемь погибших индигетов и…

– И кто?

– Не могу пока сказать, – насупился герцог Десмонд. – А теперь расскажи мне про… Кайдена.

– Все просто. Сесилия Альба, которую Великий Дом Альба позволил тебе сосватать для меня, в момент помолвки была уже беременна.

– То есть… Они сознательно отдали нам ее?

– Да.

– Но почему ты мне об этом не сообщил?

– Это ничего бы не изменило. Ты не задал самый главный вопрос.

– От кого она нагуляла?

– Неправильный вопрос.

– Но тогда как…

– Сесилия была любовницей Макса.

Герцог Десмонд вскочил из-за стола, сжав кулаки. Теперь он все понял.

Тиран Максимилиан, седьмой своего имени, правитель Римско-Септиколийской Империи, primus inter pares, первый среди равных, первый среди владеющих даром индигетов. Император, погибший в результате покушения через два месяца после коронации – и после расследования Конгрегации обвинены в организации убийства императора были белые львы, Великий Дом Альба.

Герцог Альба и двое его старших сыновей были казнены, еще четверо мужчин фамилии приняли присягу ордену Тамплиеров, а трое пропали без вести. И после такого удара Дом Альба до сих пор не оправился. Пусть и сохранив постоянное место в Палате лордов – волею тирана Фридриха, вступившего на престол после смерти своего старшего брата. Но после казни и лишения прав фамилии всех мужчин рода, Великими Альба являлись теперь лишь номинально – во главе Дома только совсем недавно, наконец-то приняв полномочия от назначенных Сенатом регентов, встала уже как год достигшая совершеннолетия восемнадцатилетняя Алисия.

– Тем более почему ты мне не сказал? Это же указывает, что Альба в убийстве Императора не были замешаны, и…

Доминик смотрел на отца, пытаясь скрыть презрение. Потому что именно то, что старый герцог словно стервятник, как будто шакал из многочисленной стаи, рвал владения упавших Альба, формально и послужило причиной их размолвки и выхода Доминика из фамилии Рейнар.

– Это является для тебя тайной? – усмехнулся он. – Об этом даже шуты диких лесных батарнских баронов догадывались, как мне кажется. Да и скажи я – ты отказался бы от добычи? Отказался бы от желтого лириума?

Герцог Десмонд после его слов дернулся и сжав кулаки, замер.

– Нет, это не является для меня тайной, – сквозь зубы проговорил он. – Почему ты не воспитал Кайдена как нормального человека? Тем более, что ты знал, что это ублюдок Макса?

– Сесилия помешала. Она ненавидела своего сына не меньше, чем меня.

– Почему? – удивился Десмонд. В его представление о мире просто не укладывалась мысль что женщина способна ненавидеть собственного ребенка.

– Потому что Сесилия, по ее разумению, должна была жить на Элизиуме или войти в один из Великих Домов, или даже занять трон Империи… но вместо этого оказалась в покрытой зеленой плесенью Равенне, замужем за вонючим варгарианцем, от которого за лигу смердит мертвечиной, – явно процитировал Доминик, – и похоронила свою жизнь на Светлой стороне Европы. – Ей надо было кого-то в этом винить, а организаторы ее интрижки с Максом и нашего с ней замужества – герцог Альба и его сыновья, окончили жизнь на плахе. Сесилия выбрала в кандидаты для ненависти и презрения меня, ну а Кайден в ее мироощущении сгодился на роль причины собственного падения. Она к нему первые пять лет даже не подходила.

– Ты мог бы сам…

– Заняться его воспитанием? – усмехнулся Доминик. – Мне это зачем? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Но последние годы она изменила к нему отношение, – проигнорировав вопрос, произнес Десмонд.

– Да. Она поняла эмоциональную ошибку, успокоилась, приняла новую реальность, и даже пару лет назад воспылала материнской любовью. Но уже поздно – Кайден… ты сам назвал его ничтожеством. Недавно он, вернувшись домой пьяный, в ответ на нравоучения просто сломал ей руку и скинул с лестницы.

– Даже так?

– Даже так. После этого я отдал ему старый особняк в предместьях, и он теперь живет один. Но мне кажется, хватит на сегодня моего грязного белья. Говори, зачем пришел.

– Ты знаешь, что Кайден спит с баронессой Бланшфор?

– Об этом вся Европа знает. Он не только с ней спит, если тебе будет это инте…

– Послезавтра Кайдену исполняется семнадцать лет, он становится совершеннолетним.

– Спасибо что напомнил, но я знаю. Мы с Кайденом все же хоть изредка, но встречаемся, так что я в курсе о его возрасте.

– Уже завтра, заранее, барон Бланшфор пришлет ему вызов на дуэль.

– Вот как? Он же из третьего сословия.

– Барон вчера, тайно, вошел в Дом Кастельмор. Ему отдали второй женой владеющую из побочной ветви фамилии, так что теперь при соблюдении формальностей он имеет право…

– Отец.

– Да?

– Механизм я понял, а на детали мне плевать. И на Кайдена, на Бланшфора, и на то как Кастельморы собираются это провернуть, мне тоже плевать. Имеют право.

– Кайден – наследник нашего Дома, он не должен умереть!

– Отец, похоже горе затуманило тебе разум. Кайден – не мой сын, он не кровь фамилии. Если это недоразумение погибнет, я грустить не буду. Если же ты хочешь его спасти, то можешь нанять бретера, дать ему задание спровоцировать Бланшфора на дуэль и заранее его убить. Или же найти бандитов, которые проломят ему голову в подворотне, или устроить ему несчастный случай… но даже тебе это с рук не сойдет, все будет шито белыми нитками и в Ассамблее определенно потребуют лишить тебя должности канцлера.

– Сияние, Доминик.

– Кайдену пройти посвящение в Сиянии? Сила его не признает, волки и тем более Морриган не откликнутся, отец! Это не мой ребенок, это сын Макса и Сесилии, ты уже забыл?

– Я знаю, что нам делать, – негромко произнес герцог Десмонд.

– … Кроме того, – даже не заметив его слов, продолжил Доминик, – как ты не можешь не понимать, Кайден – это оружие, которое можно повернуть против тебя. Даже если ты сможешь организовать убийство барона, или подтасовать результаты Испытания, Кайден не Рейнар по крови! Тебя смешают с грязью, и…

– Я знаю, что нам нужно делать, – перебивая, с уверенной настойчивостью повторил Десмонд.

– Что же? – скептически хмыкнул Доминик.

– Я сам убью Кайдена.

В ответ на это Доминик лишь удивленно поджал губы.

– А зачем? – вкрадчиво спросил он.

– Посмертие. По Реке Крови я призову душу одного из наших предков в его тело.

– Это же… запрещено Кодексом, – ахнул Доминик.

– Кодексом? – усмехнулся Десмонд. – Кодексом Конгрегации инквизиторов, который утверждает Сенат? Я варгарианец из Дома Рейнар. Я выше этого Кодекса.

– Никто не может быть выше Кодекса, – оцепенело произнес Доминик.

Десмонд вдруг расстегнул ворот мундира, и достал небольшой амулет в виде раскинувшего крылья ворона. Сжав его, так что крылья взрезали ладонь и напитались кровью, Десмонд спрятал амулет, застегнул ворот и поднялся из-за стола, расправив плечи.

Глаза его были закрыты, вены на висках набухли, кулаки сжались. И когда Десмонд открыл глаза, они загорелись живым зеленым сиянием, а за спиной, как показалось Доминику, широко раскинулись непроглядно черные крылья ворона.

– Никто? – голос Десмонда разнесся по комнате, вернувшись эхом тысячи голосов.

За спиной герцога, за черными, словно сотканными из тьмы крыльями, Доминик явно ощутил незримое присутствие девы Морриган, почитаемой на Севере триединой богини.

– Ты ставишь правила Конгрегации выше воли нашей богини? – произнес Десмонд. Его слова вновь обволокли Доминика эхом тысячи голосов, а черные крылья ворона стали еще больше и плотнее в сгустившейся тьме.

Доминик попытался было что-то сказать, но не смог – у него пропал дар речи. Десмонд шагнул вперед, и взял его за горло; Доминик чувствовал, как по его коже ползут, обвивая и отдавая могильным холодом, сгустками тьмы черно-зеленые змейки.

– Ты отказался от прав и привилегий нашей фамилии… хочешь ли ты сейчас отказаться от варгрийской крови? – негромко поинтересовался Десмонд, глаза которого уже полностью заполнил зеленый отсвет.

– Моя кровь останется на моей земле, – ответил Доминик, произнеся единственно возможные сейчас слова. Единственные слова, которые оставили бы ему право на жизнь.

Хватка Десмонда ослабла и Доминик, рыцарь-командор Ордена Тамплиеров, опустив взгляд преклонил колено – не перед герцогом, а перед незримо стоящей у него за Морриган. Черные крылья за спиной герцога растворились, как не было, зеленое сияние глаз погасло.

Долгое время в кабинете стояла полная, звенящая тишина.

– Б-б… б-б-б… – не справился сразу с голосом Доминик. – Б-б-богиня не защитит тебя от Сената и Императора. А им это не понравится – и за такие дела ты сам очень быстро окажешься в Реке Крови, отправившись на плаху следом за герцогом Альба.

– Ты!.. – вновь приподнимаясь, упер руки в стол мгновенно разъярившийся герцог, который воспринял это как угрозу от Доминика рассказать о планируемом ритуале замены души.

– Нет, отец. Не я. Сесилия.

– А ты побежишь ей докладывать? – уже почти прорычал Десмонд.

– Да успокойся ты наконец, – устало покачал головой Доминик. – Ты думаешь, Сесилия не почувствует, что ее сын – больше не ее сын?

– Пусть даже и почувствует. Когда это случится, поставишь ее перед фактом и…

– Отец. Она – истинная Альба. Индигет, первое сословие. Сесилия из Великого Дома, ты думаешь она примет отправку души сына в посмертие и просто так это оставит?

– Реши с ней вопрос.

– Что значит реши вопрос? Я не смогу заткнуть ей рот.

– Ты забываешься, Доминик! На кону сейчас не просто власть и влияние, а само существование Дома Рейнар!

– Это ты забываешься, отец, – усмехнулся Доминик. – Я уже давно не член фамилии.

– Значит я заберу Кайдена и сделаю то, что собираюсь. С Сесилией потом разберусь сам…

– И настроишь одну из Альба против себя.

– Альба уже давно Великий Дом только на бумаге! А Сесилия – твоя жена!

– Как минимум она может придать твою некромантию огласке, и я не смогу ей помешать. И в случае, если твой план станет известен, против тебя ополчится вся Европа.

Десмонд, который видя цель, привык переть как бык, скривился – понимая, что Доминик прав.

– Чего ты добиваешься? – глухо спросил старый герцог.

– Признай моих дочерей. Введи их в Дом Рейнар, и я помогу тебе решить вопрос с Сесилией.

– Признать дочерей от твоей новогородской шлю… – взвился было Десмонд, но осекся под жестким взглядом Доминика. Под взглядом не младшего сына, но рыцаря-командора Ордена белых тамплиеров.

– Признать и ввести в Дом детей от твоей наложницы, купленной у какого-то купчишки из Новогорода?

– Да, – просто ответил Доминик.

– Сесилия тебя ненавидит, – сквозь зубы произнес Десмонд. И это было больше вопросом.

– Отец. Мы с Сесилией уже пятнадцать лет изображаем идеальную семью, образцовую пару высшего общества Равенны. Поверь, несмотря на взаимную нелюбовь, мы уже давно научились находить общий язык, – грустно усмехнулся Доминик. – Но дело не в этом. Уж поверь, если я говорю, что решу вопрос, значит я его решу. Тебе это не очень понравится, но… результат я гарантирую.

Десмонд некоторое время смотрел на младшего, давно ставшего ему чужим сына.

– Хорошо. Я признаю твоих дочерей и возьму их в фамилию с полными правами, а ты обеспечь меня лояльностью и молчанием Сесилии.

– Обеспечу. Будь уверен.

В особняк Кайдена в предместьях Равенны старый герцог отправился сразу же после разговора с Домиником. И расположившись на террасе второго этажа, Десмонд ждал уже третий час.

В Равенне к этому времени наступила «неночь» – Европа проходила над ночной стороной огромного Юпитера, который полностью скрывал маленький спутник от лучей солнца. Но темно не было – улицы города теперь были озарены отсветом Сияния Зеленой короны.

Именно поэтому обращенную к Юпитеру сторону Европы и называли Светлой: она всегда была освещена, либо отраженным от Юпитера светом солнца, либо зеленым отблеском Сияния. «Зеленой плесенью», как презрительно, скрывая страх перед подчиняющим души зеленым сиянием, сопровождающим волшбу некромансеров, называли этот свет жители Темной стороны Европы.

Десмонд сидел, смотрел на Юпитер, ждал и ждал, не выказывая нетерпения. Даже не менял позу, глядя вглубь воспоминаний и отключившись от реальности.

Наконец, когда через час после полуночи, пасторальную тишину предместий разорвал приближающийся рокот двигателя, герцог встрепенулся. Он услышал, как скрипнули открываемые сторожем ворота, увидел, как мазнул по стене и террасе особняка свет фар. Услышал, как двигатель рыкнул, разгоняя мобиль в небольшом дворе.

Судя по скрипу тормозов и хрустящему металлическому звуку удара, припарковался водитель прямо в высокие ступени широкого крыльца. Впрочем, несмотря на досадное недоразумение, прибывшая компания совершенно не расстроилась. Захлопали двери, громкий смех и веселые пьяные выкрики разорвали ночную тишину – судя по звукам, Кайден приехал с большой компанией, вернувшись с очередной гулянки.

Звонкий, рвущий ночную тишину смех довольно быстро переместился в здание, став более приглушенным. Но все равно прекрасно слышимым – дверь кабинета на галерею старый герцог оставил приоткрытой.

Еще несколько минут Десмонд слушал, как в доме то и дело раздаются бодрые выкрики, пару раз гремела и звенела бьющаяся посуда, звучали надменные окрики на прислугу. Видимо, кто-то попытался доложить Кайдену, что в особняк прибыл герцог де Рейнар, но не сумел: послышался хлесткий звук удара и сдавленный вскрик боли. За которым Десмонд различил пьяную отповедь о том, что когда хозяин веселится, не стоит лезть под руку без причины. А так как дом не горит и под лестницей не спряталась боевая звезда инквизиторов, то и причины отвлекать хозяина нет.

В этот момент у герцога негромко завибрировал коммуникатор на поясе. Десмонд прижал два пальца к коже перед ухом, активируя связь.

– Сэр Десмонд. Фон Карловиц на связи, – послышался голос, который Десмонд узнал несмотря на искажение помех: Сияние короны сегодня ночью было настолько яркое, что сбивало даже магическую связь на Европе – а на Юпитере коммуникаторы сегодня вообще бесполезны.

– Слушаю, сэр Пауль, – ответил Десмонд коннетаблю Ордена белых тамплиеров.

– Десмонд. Ваш сын, Доминик.

– Что случилось?

– Около получаса назад, когда Доминик возвращался с приема де Лариан, его мобиль сорвался с горного серпантина. Мы отправили на поиски команду риттеров и некромансеров, но… я не могу обнадежить вас надеждой, эманаций сияния жизни по пеленгатору не выявляется. Есть только эхо посмертия. Примите мои соболезнования.

– Спасибо, сэр Пауль. Я отправлю на место своих людей.

– Не буду препятствовать, – произнес фон Карловиц и прервал связь.

«Тебе это не очень понравится, но… результат я гарантирую», – прозвучали в памяти герцога слова Доминика.

Поморщившись со злостью и раздражением, старый герцог поднялся и прошел на балкон. Досадуя, что не догадался, что именно хочет сделать Доминик. Видел же, но не обратил достаточно внимания, что тот выглядит крайне усталым и утомленным от самой жизни. И сейчас – когда Доминик решил вопрос с введением дочерей своей наложницы в фамилию, жить ему стало просто незачем.

Глядя на зеленую корону Юпитера, Десмонд вдохнул свежего ночного воздуха.

Слишком много потерь за последние дни. Сыновья, внуки и внучки… Дом Рейнар истончался, исчезая словно на глазах – и Десмонд чувствовал, как сила фамилии стремительно утекает, как будто песок сквозь пальцы.

Пока Десмонд смотрел в небо, внизу, во дворе, уже намечалась рабочая суета – гильдейский механик, судя по его форменной ливрее, вместе с дворецким и садовником откатывали машину от крыльца. И убирая созданный беспорядок – собирая осколки фар, подбирая отвалившийся бампер и хромированную радиаторную решетку.

Десмонд, глядя на суету персонала с разбитой машиной невидящим взглядом, через коммуникатор вызвал капитана своей личной гвардии. Ждать его пришлось недолго – когда длинный серебристый мобиль Кайдена, с так модным сейчас среди молодежи Европы открытым верхом откатили в гараж, на дальнем конце улицы уже показался свет фар. Несколько секунд, и темная машина с черно-зеленым щитом Дома Рейнар на капоте заехала в ворота.

Седой Вальдер, вот уже более полусотни лет бессменный капитан личной гвардии Дома Рейнар, выскочил из машины и сразу увидел герцога на балконе. И замер, когда Десмонд сделал ему знак подождать. После чего старый герцог развернулся и вышел с террасы. Широким шагом Десмонд прошел по галерее второго этажа, и остановился у испуганной от его появления прислуги, убиравшей следы разлитого в гостиной вина и осколки разбитых бутылок.

– Где Кайден? – поинтересовался Десмонд у ближайшей оцепеневшей горничной.

– У себя в покоях, достопочтенный, – склонилась в низком поклоне девушка. Учитывая, что она и так стояла на коленях, вытирая разлитое вино, при поклоне она лбом коснулась пола.

– Проводи.

Испуганно дернувшись, горничная вскочила и повела Десмонда к комнатам Кайдена. Здесь герцог коротким жестом отправил горничную прочь, сам же без задержек распахнул двери. На комнату был наложен шумовой полог – так что безмолвие коридора, едва Десмонд перешагнул порог, одномоментно сменились громкими звуками.

В первой комнате, в большой зале, расположилось человек пять – все молодые, в мундирах гимназистов и костюмах студиозов. Время они проводили с вином, песнями и плясками – любуясь на извивающуюся на столе полуголую распутную деву.

И почти все, в том числе и дева, едва герцог шагнул в комнату, замерли. Все кроме одного студиоза – тот, отвернувшийся от двери, продолжал рассказывать смешную историю. Слова которой нелепо звучали в наступившей тишине – впрочем, пьяный рассказчик на это внимания не обращал. Но и заткнулся он почти сразу, звучно хакнув вышибленным воздухом после ощутимого тычка в бок. Не обращая никакого внимания на гостей Кайдена, старый герцог прошел через комнаты и вошел в спальню.

Но широко распахнув дверь, на пороге он невольно замер. Потому что открывшаяся его взору картина вполне соответствовала недавней тенденции гиперреализма в живописи, набирающей популярность на Европе: реалистичное и правдивое изображение гламурного прожигания жизни, вульгарной роскоши с привкусом порока.

В центре спальни, на огромной круглой кровати, в любовном экстазе слились двое. На спине, прижимая к груди колени сведенных вместе ног, возлежала, извиваясь и сжимая в ладонях простынь, прекрасная Филиппа, баронесса Бланшфор. Хорошо известная всей Европе своими статями, привлекательностью и истинно лангобардским темпераментом.

Над Филиппой, словно укрощающий богиню античный герой, возвышался – стоя на коленях, Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар. Пепельноволосый юноша одной рукой – словно поводья, держал Филиппу за щиколотки сведенных вместе ног, а во второй, в поднятой словно с флагом руке, у него была пузатая бутылка игристого вина. Как раз сейчас Кайден картинно клонился назад, словно объезжающий строптивую лошадь наездник. И с азартным возгласом он перевернул бутылку: пенистый искрящийся напиток полился прямо на баронессу, придавая влажного блеска всей картине сплетенных обнаженных тел.

– Ах! Ах! А-а-ах! – стонала Филиппа, широко раскинув руки, еще сильнее сжимая и сбивая забрызганную вином простынь.

Кайден сделал паузу в ритме движения. Переведя дыхание, юноша сделал несколько глотков вина. С шипением напиток вспенился, потек у него по подбородку, капая на грудь и искристо проливаясь дальше, на мокрую от пота и вина Филиппу.

– Allez, allez, mon cher! Allez! – реагируя на его остановку, выдохнула в нетерпении томления Филиппа. Освобождая щиколотки от захвата Кайдена, баронесса резко раздвинула и широко развела ноги, продемонстрировав растяжку гимнастки. Кайден возмущенно фыркнул, выплевывая вино, а Филиппа уже требовательно обхватила его бедрами, сплетая ноги за спиной.

– Ох! Ох! О-оох… ох… – уже вскрикивала Филиппа, притягивая к себе Кайдена и задавая темп. Когда юноша прянул вперед и обнял ее, она упруго выгнулась дугой, притягивая его к себе. Филиппа даже вцепилась ему в длинные пепельные волосы, ища губы для поцелуя. Но Кайден роль укротителя отдавать не желал – отстранившись от обнимающей его баронессы, он подхватил ее под бедро, с уверенной резкостью переворачивая на живот.

Меняя позу, Филиппа широко раскрытыми, но невидящими глазами скользнула по комнате. Впрочем, ее взгляд, затуманенный вином и наслаждением, все же сначала зацепился, а после сфокусировался на фигуре герцога. Кайден, навалившись на баронессу сверху, продолжил ритмично двигаться, комнату вновь оглашали звучные шлепки мокрых тел. Но Филиппа уже не реагировала, вырвавшись из томной неги. Она трезвела буквально на глазах, понимая кого видит перед собой.

И окончательно уверившись, что герцог де Рейнар на пороге – это реальность, а не мираж, баронесса тоненько и испуганно взвизгнула. Кайден даже не обратил на это внимания – не желая прекращать волнительное торжество плоти, он отбросил бутылку на кровать, и обеими руками крепко сжал и потянул Филиппу за ягодицы, заставляя встать на колени.

Филиппа же, вместо того чтобы упасть лицом в подушку, попыталась соскочить с кровати. На локтях она ползла вперед, подминая под себя простынь и подушки. Кайден ее не отпускал, притягивая к себе и воспринимая происходящее как продолжение любовной игры. Более того, навалившись сверху, юноша пьяно бормоча пытался целовать ее в шею.

– Кайден, милый… обернись! Кайден, мы не одни… – наконец обретя дар голоса, тонко заголосила Филиппа.

– Пшли вон! – Кайден и не подумал оборачиваться. Более того – подхватив с мокрой простыни полупустую бутылку, он не глядя швырнул ее в сторону двери. Не глядя, но очень точно – пузатая бутылка полетела прямо в незваного гостя.

Герцогу потребовалось всего мгновение – быстрое движение большого пальца, переворачивающее перстень печаткой вниз, сжатый кулак, – и материализовавшийся в его руке артефакторный меч взмахом описал широкую дугу, создавая импульсное силовое поле. Защитившее герцога не только от летящий в него бутылки, но и от сопровождающих ее полет искрящихся брызг.

С упругим шипящим звуком пузатая бутылка врезалась в щит, и мгновенно исчезнув с глаз, стремительно отлетела прочь – обратно и вверх. Врезалась бутыль в зеркало на потолке, разбивая его и разбиваясь сама на мириады осколков – которые посыпались на кровать. Филиппа, пользуясь тем, что Кайден отвлекся, наконец освободилась от хвата его рук – и не обращая внимания на мелкие порезы, на четвереньках скатилась с постели. Подхватив платье, она стремительно побежала к выходу из комнаты.

– Милорд, – на бегу она умудрилась даже продемонстрировать поклон герцогу.

Десмонд на баронессу и мельком не посмотрел. Он сейчас, с выражением презрительного омерзения, взирал на Кайдена. Пьяный юноша, который так и стоял на коленях посреди кровати, обернулся к нему. Балансируя при этом руками, пытаясь сохранить равновесие – потеряв точку опоры в виде Филиппы, сохранять вертикальное положение ему теперь было непросто.

– Т-ты кто, во имя шерстежопого дьяболо, такой? – затуманенным опьянением взором осмотрел Кайден неожиданного визитера. – Эй, человек… ты б убрал свою ковырялку, ей же порезаться можно, – не очень внятно произнес Кайден, заметив артефакторный меч в руке названого гостя.

– Я твой дед, Десмонд Веспасиан де Рейнар, – ровным голосом ответил герцог.

– П-поу! – невнятно то ли кашлянул, то ли удивился Кайден. – Дед? Надо же, к-какие люди и без охраны… Слушай, подожди за дверью, дед, будь добр, я вроде как еще не кончил… одно дело, ахах. Фили?.. – осмотрелся по сторонам Кайден в недоумении. – Фили, а ты где, mon amour?

Десмонд во время слов Кайдена лишь скривился. Понимая, что юноша пьян до такого состояния, что кроме удовлетворения животных инстинктов его не интересует больше ничего. И если Кайден сейчас осознает, что Филиппы рядом больше нет, он может просто рухнуть в мокрые простыни и заснуть мертвецким пьяным сном.

Отпустив меч, резким движением большого пальца возвращая перстень на место, Десмонд заставил артефакторный клинок разматериализоваться. И быстрым широким шагом прошел к кровати и на кровать, ступив сапогами прямо на простыни.

– Дед, а дед, ты вообще куда пре…

Кайден прервался на полуслове – герцог, чуть склонившись, кулаком ударил его в середину груди. Юноша хакнул, упал на спину и с широко открытыми глазами безуспешно пытаясь вздохнуть. Десмонд схватил его за волосы, и грубо швырнул с кровати – ближе к креслу, рядом с которым валялись детали снятой в спешки Кайденом одежды.

– Одевайся, – с металлом в голосе, добавив эха силы, произнес герцог.

Кайден, хотя и был юн и пьян, но он был сыном Альба и Максимилиана – так что даже в таком состоянии на повеление голоса не отреагировал. Обычный человек от слов герцога замер бы словно замороженный, но не Кайден. Резко и сипло выдохнув, он стряхнул с себя легкое оцепенение, собираясь сказать герцогу что-то резкое. Но Десмонд уже был рядом – массивный и широкоплечий, он надвигался на Кайдена словно скала. Еще один удар в грудь, и поднявшийся было Кайден вновь рухнул на спину.

– Я сказал: одевайся! – уже без голоса, но убедительным тоном повторил Десмонд.

Сквозь хрип Кайдена он услышал неубитый протест. Оглянувшись вокруг, старый герцог подошел к перевернутому столику – на котором, подготовленное слугами к прибытию юного господина, стояли подносы с фруктами, мясной нарезкой, свежими морепродуктами; поодаль таял лед из рассыпавшегося ведерка, из которого выкатилась неоткрытая пузатая бутылка игристого вина.

Откинув в сторону оказавшуюся на столике часть ажурного нижнего белья Филиппы, Десмонд забрал из опрокинутой мешанины накрытого столика короткий нож для разделки устриц. Также поднял с пола почти полное ведро со льдом и вернулся к обездвиженному вторым ударом Кайдену. Высыпав тающий лед ему на голову и грудь, Десмонд в тот же миг опустился рядом с ним на одно колено. И поймав взгляд юноши, не глядя вниз воткнул нож для устриц ему в бедро. Кайден, выпучив глаза от боли, глухо и истошно взвыл, но короткий тычок костяшками пальцев в кадык заставил его захлебнуться стоном.

– Или ты сейчас одеваешься сам, и едешь со мной… Либо же я выбью из тебя дух, после чего тебя оденут другие люди, и ты поедешь со мной в состоянии овоща. Твой выбор?

Все еще сипло шипя, безуспешно пытаясь вздохнуть широко открытым ртом, Кайден – постепенно сбрасывая с себя пелену опьянения, все же немного пришел в себя. Мутным, но уже более-менее воспринимающим реальность взглядом он осмотрел склонившегося над ним герцога. Узнав и поняв наконец, кто перед ним, Кайден мелко покивал.

– Вот и хорошо. Одевайся, и делай это быстро, – поднялся Десмонд на ноги и отошел к выходу из спальни.

Справившись с дыханием и самостоятельно вырвав нож из бедра, Кайден лишь мельком посмотрел на рану. Едва морщась, он начал одеваться. Слегка пошатываясь при этом.

Выходили из спальни они вместе с Десмондом. Старый герцог шел позади Кайдена, изредка подгоняя его хлесткими окриками. Ни в зале, ни в остальных помещениях особняка приехавшей с Кайденом компании больше не было – студиозы и привезенная ими дева были не так пьяны, и канцлера Палаты лордов узнали сразу. Скрывшись моментально как можно дальше и переживая лишь о том, чтобы он не запомнил их лиц. Исчезла и Филиппа, оставив после себя лишь валяющееся в спальне белье, туфли на шпильках и легкий аромат духов.

Пройдя через гостиную, не обращая внимания на прыснувших по стенам слуг, герцог вышел из особняка и подгоняя Кайдена на степенях крыльца, сел в открытую гвардейцем-водителем дверь мобиля. Капитан Вальдер проследил за тем, чтобы Кайден сел в машину с другой стороны.

– Куда мы едем? – глухо поинтересовался юноша, когда мобиль отъехал от особняка.

Десмонд после его слов поморщился – в салоне и так с появлением Кайдена повис густой алкогольный дух, а уж когда он открыл рот, нормально дышать стало невозможно.

Не отвечая сразу, Десмонд покрутил ручку стеклоподъемника, приспуская окно и впуская в салон свежий и чистый воздух.

– Мы едем домой, – произнес он, когда Кайден уже и не ждал ответа.

– Домой? – глуповато переспросил Кайден.

Десмонд не ответил.

– Эм… а «домой», это куда? – поинтересовался Кайден чуть погодя.

– Мы отправляемся в замок Арль. Это на Юпитере, в Западной Варгрии. Фамильное гнездо Дома Рейнар, – пояснил Десмонд, не оборачиваясь к Кайдену.

Юноша после этих слов вздрогнул.

Во всей Империи, во всех ее благополучных городах и весях, а тем более на Европе, варгрийских всадников Врангарда боялись едва ли не больше, чем демонов Разлома. Потому что демоны и твари Разлома были где-то далеко, за чередой застав Пограничной стражи, а вот адских всадников варгарианских равнин, жутких некромансеров и безжалостных мясников, можно было встретить и в поседениях людей вживую.

– Зачем мы туда едем?

Кайден, ни разу не бывавший в Западной Варгрии, во Врангарде, явно испугался.

– Мы с тобой обратимся к духам предков по Реке Крови, – не соврал Десмонд.

– Зачем нам Река Крови? – шепотом спросил Кайден.

– Все мои истинные сыновья и внуки погибли два дня назад. Ты теперь – наследник титула, будущий глава фамилии. Тебе нужно засвидетельствовать богине и предкам свое почтение.

Кайден не ответил – от шока услышанного он потерял дар речи.

Десмонд на него по-прежнему не смотрел. Глядя в окно, старый герцог вдыхал свежий воздух и думал о том, что не только Кайден, но и сам он сегодня, после обращения к предкам в Посмертии, может не дожить до рассвета.

Потому что Десмонд никогда не забывал, как и чьей именно кровью заплатил за свое возвышение – не только на политическом Олимпе Империи, но и в иерархии фамилии. И Десмонд знал, что рано или поздно за братоубийство ему придется ответить.

Отмеренный Десмонду век пролетел довольно быстро и похоже настала пора отдавать долги. Впрочем, старый герцог намеревался еще побороться, и надеялся, что сегодня он не умрет.

Ведь все, что он делал в своей жизни, он делал только для возвышения фамилии. Предки, чьи души жили в Реке Крови Посмертия, это видели и знали – ведь сто девятнадцать лет назад он убил своего старшего брата прямо на алтаре рода.

Сейчас же настало время узнать, одобряют ли предки его действия.

Осознание себя возвращалось постепенно.

Я видел и чувствовал.

Я жил. Но жил как будто неполноценно – я словно пребывал в состоянии полусна, отстраненно наблюдая за происходящим вокруг меня. Не чувствуя собственного тела, я сейчас парил как птица, наблюдая под собой картину времен начала эпох.

Я наблюдал за происходящим снизу с высоты птичьего полета, но при этом воспринимал картину вплоть до мельчайших деталей. Вплоть до мельчайших деталей и даже эмоций – я невесомо парил, наблюдал, чувствовал и видел, что бегущая рядом с людьми волчья стая находится в отчаянном положении. Худой матерый волк, много лет бывший бессменным вожаком, в недавней стычке потерял глаз, и теперь держался ближе к двигающемуся последним человеку – самому сильному в племени. Самому сильному в племени людей, которое находилось в еще более отчаянном положении, чем волчья стая – волчата, в отличие от человеческих детей, хотя бы имели острые зубы и могли умереть сражаясь.

Они, конечно, сцепились бы – люди и варгрийские волки – варги, волколаки. Лютые враги, они бы уже рвали бы друг друга мечами и когтями, кололи копьями и рвали зубами, пробивали стрелами.

Люди и волки давно сражались бы, если бы не преследовавшие их демонические твари другого мира, лезшие из Разлома. И именно поэтому бегущий последним человек, такой же седой и матерый, как волчий вожак, лишь потрепал по холке огромного зверя, позволяя занять место рядом.

Конец был близок. Все это понимали. И люди, и волки были истощены голодом, ранами; люди, кроме усталости, несли с собой детей. Старики и раненые племени людей, как и самые ослабевшие волки, уже давно остались позади. Пытаясь своими жизнями купить сородичам, бегущим от нового, открывшегося в земле шрама Разлома, хоть капельку времени.

Это произошло еще тогда, когда еще была надежда на спасение. Сейчас же, когда демоны загнали беглецов к реке, все – и люди, и варги, все понимали, что бег – лишь агония. Все они знали, что и впереди, и слева и справа изгибающаяся излучиной Великая река, которую истощенным беглецам, с погоней на плечах, не переплыть. Демонические твари же прекращать преследование не собирались – стылый вой то и дело слышался позади. Раздаваясь все ближе и ближе.

– Туда! – крикнул вдруг человек-вождь, и показал бегущим впереди людям на путь вдоль леса. Ведущий на скальный, озаренный сиянием утес – на место, куда никогда не ступала нога обычного человека. В точку концентрации Сияния. Не Сияния неба, а Сияния земли – туда, где в скальной породе жили медленно убивающие людей зеленые кристаллы лириума, озаряющие округу слабым изумрудным мерцанием.

Место, к которому никто из обычных людей, кроме жрецов Морриган, не имел права подходить под страхом смерти. Впрочем, во время появления шрама Разлома попробовавшие остановить демонов жрецы погибли первыми. И сейчас больше никто не мог запретить вождю позволить умереть так, как он того пожелает.

Авангард демонических тварей настиг беглецов у самого подножия озаренного Сиянием холма. Первый из преследующих демонов, выскочив наперерез из подлеска, врубился в середину вереницы людей и волков. После него из чащи выскочило еще три демона. Страшные и опасные, в полтора раза выше человеческого роста твари ломали кости ударами тяжелых копыт, разрывали когтями шкуры волков, втаптывая их в землю. Женщины, несущие детей, бежали вперед, подгоняемые криками, мужчины останавливались и умирали с оружием в руках, выкупая своими жизнями остальным немного времени.

– Вперед, вперед! – закричал чудом выживший вождь племени, проломив последнему демону, которого обездвижили сразу десяток людей и варгов, череп булавой. Люди с волками поднимались с земли и продолжили бежать, оставив за собой страшный след из изломанных и окровавленных тел. Кристаллов сияния, возле которых находился каменный алтарь Морриган, достигло меньше половина беглецов. Считанная горстка людей и волков – все окровавленные, искалеченные.

Алтарь находился прямо под вырубленной в скальном массиве статуи богини, и вокруг него собрались последние беглецы-мужчины. Оставаясь прикрывать обход тех женщин и детей, кто тянулся вниз по незаметной тропе к берегу реки. Волки все до единого остались на месте, почувствовав, что выжившие мужчины собираются принять здесь свой последний бой.

Матерый волк, вожак племени, собирался было затянуть последнюю песнь, но не стал: он недоуменно смотрел на вожака племени людей. Который достал нож и полоснул себе вдоль по руке – от запястья до локтевого сгиба, взрезая вены. Варг не понимал, зачем рвать стальным когтем себя, когда его можно попробовать воткнуть в демонов.

Вождь людей же протянул руку, из которой хлестала кровь, над кристаллами алтаря.

– Моя кровь останется на моей земле! Приди же и прими мою жертву, дева Морриган! – обратился к богине вождь.

И богиня пришла.

Я чувствовал ее присутствие – чувствовал, как меня словно мягкими крыльями подхватывает, все выше поднимая в воздух. И от касаний вороньих крыльев к моему телу постепенно возвращалась чувствительность.

При этом все так же, с высоты птичьего полета я видел, как вместо того чтобы превратиться в нежить принесшие себя в жертву мужчины, наделенные силой богини, в алтарном круге дают отпор демонам. Видел, как на месте круга силы появляется поселение, вырастающее в замок. Видел, как ширятся владения племени, народа, варгрийской нации, – породнившихся кровью с варгами людей; смотрел как вырастают массивные башни замка Арль, как двигаются по Врангарду колонны воинов и стаи варгов, как трепещут черно-зеленые знамена на флагштоках.

Сквозь мелькающие столетия я видел историю варгарианцев, и видел историю дома Рейнар – с того самого момента открытия второго и третьего шрамов Разлома, разделившего Запад и Восток Септиколии.

И я видел все это уже второй раз – первый раз было во время испытания посвящения, когда я принял силу Сияния. Сейчас же я видел все это второй раз…

Почему?

Осознанные мысли, чувства, эмоции и осознание возвращалось постепенно. Сначала меня отпустила фокусировка на истории народа и фамилии, и я понемногу начал ощущать собственное тело.

А потом я понял и вспомнил, кто я такой.

Толстая каменная плита подо мной легко вибрировала, в голове раздавался шепот тысячи голосов; перед внутренним взором мелькали тысячи призрачных лиц, взглядов, осколков образов минувших поколений и эпох. Все это обволакивало меня теплым ветром родной энергии – Река Крови рода Рейнар прощалась и отпускала в мир живых меня, Доминика Веспасиана из Дома Рейнар.

После того, как осознал себя вернувшимся из Посмертия в мир живых, вернулись и воспоминания – детство, юность, гимназия, Имперский Лицей и Корпус Спарты, доблесть и трусость, штандарты легионов и гербы индигетов, война и мир, пыль военных дорог и белоснежные одеяния светских приемов, страдания и наслаждения, скандалы и почести, и… Смерть?

Вот только как я умер? Это воспоминание было преградой, стеной, которую было сложно сломать. Пытаясь вспомнить, как именно покинул бренный мир, я распахнул глаза. В этот самый момент я, впервые за время, прошедшее с осознания себя, вздохнул. Поняв вдруг, что это мой первый самостоятельный вдох после того, как я вернулся по Реке Крови из Посмертия, воскреснув на родовом алтаре.

То, что я в замке Арль – в родовом гнезде Дома Рейнар, сомнений никаких: на потолке искусно выполненный, непроглядно черный силуэт ворона. Ворон Дома Рейнар – единственной варгрийской фамилии индигетов, которая вместо изображения лютого северного волка, варга, использует в гербе крылья ворона.

Знак девы Морриган, покровительствующей нам богини.

Силуэт ворона был настолько темен, что казалось поглощал свет. Он выглядел самым настоящим черным провалом в иной план бытия. Но по самому краю крылья ворона были подсвечены мягким зеленым светом – знак касания девы Морриган, триединой хранительницы любви, жизни и смерти.

Зеленые лоскутья отблесков Сияния мерцали и по стенам – алтарный зал Дома Рейнар, вырубленный глубоко в скале, находился в центре Источника, в одном из богатейших месторождений кристаллов зеленого лириума на Юпитере.

Голос памяти между тем стих, в зале повисла полная, звенящая тишина; защита алтарного круга погасла, как и зеленый отсвет очертаний крыльев ворона – богиня ушла, забрав с собой освещающий крылья отблеск. Но при этом на несколько мгновений в центре непроглядного мрака силуэта ворона загорелись очертания моего личного герба – знак пробуждения крови, возвращения в этот мир.

Я пошевелил пальцами – надо же, как приятно может быть элементарное действо. Особенно когда ты… сколько лет, интересно, я провел в полумраке забытья?

Глядя на пятно мрака на куполе зала, я вспоминал. Словно блок стоял – сохраняя мне рассудок, отодвигая момент, когда я вспомню момент своей смерти. Я знал, чувствовал, как умирал – казалось, это произошло совсем недавно; знал, что это случилось, но не мог вспомнить как именно.

Нет, уже мог.

– Десмонд, – практически беззвучно пробормотал, даже прохрипел я.

Десмонд. Меня убил мой собственный брат.

Убил здесь, в этом самом зале, подлым ударом в спину. И умирая, я сумел оглянуться, посмотреть ему в глаза.

– Прости, брат, – эхом в памяти прозвучали сказанные им тогда, в момент удара в спину, слова.

Так.

А это было и не эхо – голос определенно Десмонда. Но этот голос совсем не тот звонкий и молодой, что прозвучал, как казалось совсем недавно, под сводами этого зала.

Сжав кулаки, я поочередно напряг мышцы рук, ног; пошевелился, чувствуя, как в тело возвращается чувствительность. И только окончательно придя в себя, я приподнялся и сел на каменной плите алтаря.

– Прости, брат, – снова повторил Десмонд.

Он изменился. Я помнил его двадцатисемилетним, полным сил и энергии. Сейчас же передо мной стоял пусть и внушительного вида, полный силы, широкоплечий, но… старый человек.

Это же сколько же лет прошло?

– Сто девятнадцать лет, – ответил он на мой невысказанный вопрос.

«Сто девятнадцать лет», – замер даже я от навалившегося осознания.

Вернувшуюся было в тело жизнь, радость от вернувшихся ощущений, словно перерубили топором, почти оборвав связь с реальность. У меня же через неделю… через неделю, только сто девятнадцать лет назад, должна была состояться свадьба…

Подавив импульс задать вопрос Десмонду, я промолчал. Сто девятнадцать лет – вряд ли Джессика меня ждала столько времени. Даже если и ждала, мы немного разминулись в реке времени – ей сейчас уже сто сорок шесть.

От осознания того, сколько времени я провел в Посмертии, я впал в прострацию. Несколько долгих секунд я даже не дышал, пытаясь оценить услышанное. И только после этого почувствовал, что сжал кулаки настолько сильно, что ногти впились под кожу. Разумом понимая, но сердцем не желая воспринимать услышанное, я впал в странное оцепенение. Через которое, чувствуя, но не обращая внимания на боль, опустил взгляд и принялся рассматривать сжатые кулаки.

Не мои руки. Раскрыв ладони, я посмотрел на длинные и тонкие холеные пальцы, на ухоженные, также длинные (вот почему больно было) ногти. Причем ногти, некоторые из которых были покрашены в черный цвет.

Это так модно сейчас у молодежи? В мое время такого не было.

Не обращая внимания на Десмонда, пока не обращая внимания, я рассматривал руки и ноги своего нового тела. Юнец, причем… не то чтобы женоподобный, нет. Но очень уж… прилизанный. Нет, и в мое время мы щеголяли эпатажным внешним видом, но тогда все же мода более делилась на моду мужскую и моду женскую. Но сейчас, глядя на эти длинные ногти, на аляповатый красный цвет пиджака, на V-образный, растянутый почти до пупка вырез футболки, через который видно голую грудь и крупную золотую цепь, подкатанные почти до колен узкие, обтягивающие ноги штаны… я немного растерялся.

Так, как я сейчас одет, в мое время могла бы выглядеть куртизанка из борделей Антверпена, Амальфи или Любека. А вот в Спарте или в Новогороде такую одежду даже у куртизанки бы не поняли. Не говоря уже о… Вдруг я почувствовал слабое касание по щекам, как будто теплый ветерок подул. Касание, и эхо эмоций – спокойно-уверенных, покровительственных.

Ну да, ну да. Понятно все, умолкаю – подумал я, вспомнив как на нашу молодежную моду реагировало старшее поколение. Которое, памятью предков, сейчас мне об этом отчетливо напомнило, устыдив мое брюзжание при виде внешнего вида моего нового тела.

Но, кроме эха памяти предков, было и еще кое-что, отчего оказалось легко отставить мысли о своем внешнем виде в сторону. Потому что в тот момент, когда я присел и опустил взгляд, осматривая себя, заметил, как в поле зрения мелькнули пепельные волосы.

Ни у кого в Доме Рейнар не было таких светлых волос. Кровь варгов – не водица, и все члены нашей фамилии, в мое время, были с темными как ночь волосами.

Так. А я вообще теперь кто?

– Это… кто? – поднял я взгляд на Десмонда, разведя руки в стороны.

– Это теперь ты.

– Дес, не делай из меня идиота и ответь на вопрос.

– Еще час назад это был мой… внук. Кайден Доминик Альба. Наследник титула и будущий глава Дома Рейнар.

Кайден Доминик Альба. Альба. Великий Дом – чья кровь, получается, оказалась сильнее крови Рейнаров. Вот и разгадка светлых пепельных волос. У Альба, правда, волосы были белоснежными – как снег вершин Варгрийского хребта.

Кровь фамилий Рейнар и Альба вместе, надо же. Кто бы мог подумать. В результате и получилось у меня на голове такое пепельно-сизое недоразумение.

– Твой внук?

– Это долгая история, и я готов тебе ее рассказать.

– Кайден Доминик Альба… ты назвал сына моим именем?

– Да. Младшего сына.

– Что ты сказал отцу?

Десмонд открыл было рот, и… закрыл. Глубоко вздохнув, он попытался собраться с силами, снова открыл рот… и снова закрыл.

Я вопрос повторять не стал. Опустив взгляд еще раз, осмотрел себя. Спрыгнул с алтаря, опустился на корточки, и одну за другой раскатал штанины – так, что они теперь не оголяли щиколотки. Снял с шеи золотую цепь, жалея, что рядом нет ножниц – хотелось обрезать эту странную косу на голове. Нет, я без предубеждения к длинным волосам, – в Гильдии авантюристов те же ведьмаки с длинными хвостами ходят, как и половина охотников; но не так же фигурно выбривать, как гриву у ухоженного скакового жеребца? Боже, еще и несколько тонких длинных косичек заплетено…

Выполнив весь набор действий, который в ситуации позволил мне хоть чуточку избавиться от аляповатости в облике, я принялся аккуратно ходить взад-вперед. Делая вид что волнуюсь.

Сам же слушал свое тело. И с каждым шагом мне становилось все грустнее и грустнее. Тело теперь было полностью мое, я его чувствовал и двигался вполне плавно. На чужой взгляд – на взгляд обычного человека, двигался я плавно… Сам себе я же казался неуклюжим пьяным клоуном, который впервые попробовал передвигаться на ходулях.

Попытался сформировать пару знаков – пальцы даже не гнулись; разворачиваясь, обозначил намек на боевой пируэт девятого круга, но в нужном моменте даже до уровня четвертого не повернулся.

Навыки знаний со мной остались – вот только новое тело не было к ним готово. И зная, как воззвать к силе, способной сжечь сотню демонов, я сейчас даже против десятка легионеров пехоты не выстою в тренировочном бою. Против десятка – пфф, мне бы и с одним справиться.

Я не готов. Мое тело не готово.

Это тело юнца, не прошедшего ни посвящения, ни принявшего Сияние.

Я вдруг отчетливо почувствовал себя беззащитным и голым. Ни щит поставить, ни знак простейший сформировать. Силы – пшик. Нетренированные мышцы не слушаются, отзвука Сияния не ощущаю. И если я попробую применить что-то из прежних навыков… Спешите видеть: гвоздь сезона, юный Кайден Альба Рейнар пытается показать боевую связку девятого круга, и у него ничего не выходит! Как вы думаете, почему?

Я зачем-то снова попробовал потянуться к силе Сияния – молчание. Уже не утаивая оценку возможностей нового тела от Десмонда, спустил пиджак с левого плеча – кожа чистая, метки варга нет. Как так?

Этот Кайден…

Этот я…

Я…

Это теперь «не этот Кайден», не «тот парень», а «я» – сказал я сам себе, заставляя принять новое мироощущение. И я почему-то еще даже адской боли от Когтя варга не отведал – хотя буквально каждому европейцу известно, что любой Рейнар пробует на вкус адское пламя раньше, чем начинает сосать материнскую грудь.

Поведя плечом, надев пиджак обратно, я пристально смотрел на младшего брата, который за минувший век так сильно изменился. Не думаю, что он вызывал из Посмертия именно меня – кому суждено вернуться, решает… а я и не знаю, кто решает. Может быть коллективный разум предков фамилии, может воля богини, может быть коллегиально. Никто этого не знает – после возвращения воспоминания о посмертии стерты. Не врут семейные и национальные предания, не врут.

Я глубоко вздохнул.

Сейчас передо мной стоял младший брат, который когда-то меня убил. Но это тогда Дес мне был младшим братом, сознательно отказавшимся от магии слабосилком во владении, но подающим надежды в политике; сейчас же он – судя по мундиру с пурпурными лентами в золотой тесьме, канцлер Палаты Лордов.

Надо же. Первый человек Септиколии – вне императорских земель, конечно же.

Глыба просто. Скала.

Кто бы мог подумать. Нет, я конечно знал, что в искусстве интриг Дес невероятно талантлив, но добиться подобного выходцу из Дома Рейнар, причем за одну жизнь, всего за сто девятнадцать лет…. Невероятно.

И я уверен, что вернул Десмонд меня не за тем, чтобы попросить прощения – а вернул определенно как инструмент, который должен ему помочь подняться на очередную ступень.

Инструмент, кстати, в лице меня был категорически против. Но для того чтобы об этом заявить – делом, а не словом, мне нужно для начала хотя бы понять, куда я попал и зачем Десмонд обратился к Реке Крови предков. Понять, что за нужда заставила его отправить в посмертие собственного внука?

Между тем Десмонд, под моим внимательным взглядом, сухо сглотнул.

– Так что ты сказал отцу… брат? – посмотрел я ему в глаза. От слова «брат» Десмонд заметно вздрогнул.

– Я сказал, что убил тебя в честном поединке.

– Ты. Сказал. Что убил меня… В честном поединке, – раздельно, все еще осмысливая услышанное, говорил я, шаг за шагом подходя к нему ближе.

Одно откровение за другим – не знаю даже, что меня больше поразило. То, что Дес стал канцлером Палаты лордов, или то, что он так нагло соврал отцу.

– Да. Я сказал, что убил тебя в честном поединке.

– Какая же ты мразь. Брат.

– Я сделал это ради благополучия Дома! И сделал это ради…

Десмонд прервался на полуслове – хакнув, он согнулся, прижав руки к животу.

А парнишка этот… Кайден, хоть и разодет как шлюха из-под красных фонарей Любека, физически – для еще не принявшего посвящение, подготовлен неплохо. Явно прошел полный курс трансмутации и занимался с хорошими, если не лучшими мастерами меча.

«Неплохо» – в смысле недосягаемо для обычного человека. Но не для индигета первого сословия, и тем более не для той планки умений первого меча Запада, на которой я закончил жизнь.

– Я сделал это ради… – снова заговорил Десмонд.

Я снова ударил его. Несколько раз, а завершающий апперкот в подбородок заставил Десмонда замолчать. Пошатнувшись, он с трудом удержался на ногах.

– Молчи, лучше. Брат, – сказал я, как плюнул. – Молчи, а то не все твои зубы доживут до намечающегося нашего с тобой серьезного разговора.

Кулаки непроизвольно сжимались и разжимались. Страсть как хотелось кого-нибудь убить.

– Я! Сделал это! Во имя благополучия нашего… – Десмонд выпрямился и ощерился, показав окровавленные из-за рассеченных десен зубы.

Вот упрямый, а?

Договорить я ему не дал. Носком ботинка врезал в голень, обработал уже длинной серией ударов, как по манекену и добавил пару раз коленом в голову. Десмонд едва не упал, пошатнувшись и присев на одно колено. Но не упал.

– Перед лицом богини и предков я попросил тебя молчать, – тяжело дыша, сквозь зубы произнес я. – Или я тебя сам здесь просто убью, а содержание нашего предстоящего важного разговора пройдет мимо меня.

Десмонд, скривившись, положил руку на колено и толкнувшись, выпрямился, поднимаясь.

– Я не сопротивляюсь тебе, заметь. Я действовал в своем праве, и если ты продолжишь меня бить…

Хлесткий прямой удар, и действительно потерявший пару зубов (а я ведь предупреждал) Десмонд дернул головой. Отступать ему было уже некуда, и затылком он ударился о каменную стену зала.

– Я тебя попросил молчать.

Избиение не имело никакого смысла. И я понимал, что Десмонд сейчас – через сто девятнадцать лет, единственная возможность узнать кусочек правды о происходящем там, в мире за пределом алтарного зала. Узнать о новых реалиях нового для меня времени.

Но в то же время я не хотел слышать его голос. Не хотел оставить последнее слово за ним – тем более, последнее слово в оправдание воткнутого им мне в спину отравленного красным лириумом меча.

Десмонд всегда был упрямым – как и все в нашей семье. И никогда не терпел, когда кто-то в беседе с ним, по его мнению, неправ. Импульсный звук силового поля, резкий взмах руки и я отпрыгнул от мелькнувшего перед лицом фамильного меча, который материализовался в руке Десмонда.

– Я сейчас сильнее тебя! Я понимаю твои чувства, но больше не позволю избивать себя как…

Мои возможности сейчас – смех по сравнению с правильно воспитанным, и владеющим индигетом, прошедшим посвящение. Но кое-что от своего тела я все же добился – и мне, против Десмонда, который всю жизнь занимался политикой, а не войной, этого хватило.

Скользящим шагом, в раскачке маятника рвано меняя скорость движения, я врубился прямо в центр поставленного им силового щита. Кожу ожгло болью – я как будто протискивался среди острых шипов. Десмонда мой маневр застал врасплох – наверное, никогда не сталкивался с таким. Я же в полупируэте прошел совсем рядом с мечом, коснувшимся обжигающе холодным лезвием моей щеки – и через миг раздался сухой треск кости.

Десмонд глухо вскрикнул от боли, и выронил из сломанной руки меч. А после – после моей подсечки, упал сам. Он сразу попытался подняться, но я вбил ступню ему в затылок, так что его лицо со звучным шлепком ткнулось в каменный пол.

– Не позволит он… позволялка за сто девятнадцать лет так и не выросла, – сплюнул я густую, ставшую красной слюну. Преодоление импульсного силового щита даром не прошло: кровь бежала из носа и из лопнувшей брови, во рту появился резкий медный привкус. Но это сейчас казалось настолько мелочью, что я даже почти не замечал.

Десмонд, хрипя – все же упрямство у Рейнаров в крови, вновь попытался подняться на четвереньки, и вновь – после того как я толкнул ступней его затылок, врезался лицом в каменный пол.

– Я спартанец, даже в этом хилом теле! – упав на колени рядом с ним, за волосы я поднял его голову, глядя в залитые кровью глаза. – Такой как ты может меня убить только исподтишка. Ты слышишь? Ты слышишь меня… брат?

Десмонд что-то прохрипел, а я опустил его голову и выпрямившись, не справился с собой. Рванувшаяся ярость – «сто девятнадцать лет!» – захлестнула разум, и я несколько раз ударил его ногой. Совсем не сдерживаясь – на все имеющемся в новом теле силы. После пятого или шестого удара остановился. Тяжело дыша и сам уже хрипя, как после первого преодоления дистанции на полигоне новичков-кандидатов в Корпус.

Наклонившись, уперев руки в колени, постоял немного, приводя в порядок дыхание. Наблюдая при этом, как из носа на пол капают увесистые капли крови. Отдышавшись наконец, я выпрямился. Звучно выдохнув, развернулся и прошел к алтарю, вытирая текущую по лицу кровь.

– Достопочтенные, – положив окровавленные ладони на алтарь, склонил я голову. – Прошу простить, был немного не сдержан.

Тысячи лиц предков взирали на меня из непроглядной тьмы глубины веков, зеленоватый отблеск света богини (вернувшейся и наблюдающей) вновь озарял крылья ворона и алтарь.

В ответ на мои слова предки, как и богиня, промолчали.

Надеюсь, не сильно я их оскорбил семейной разборкой. Еще раз низко поклонившись и предкам, и деве Морриган, я направился к выходу из алтарного зала. По пути подхватив за ногу бесчувственного Десмонда, потащив волоком.

Отпустил его сразу за порогом алтарного зала, так чтобы слуги могли подобрать. Уже в одиночку, не оборачиваясь, двинулся наверх по высоким, тысячелетним каменным ступеням: сердце фамилии, сердце Дома Рейнар, его родовой Источник и Алтарь, находились в глубоком, вырубленном в теле замковой скалы зале.

Наверху, в холле – куда выходила лестница из сердца горы, меня уже ждали. Кастелян замка, горничные, дворецкие, охрана, несколько варгрийских всадников – знакомая униформа и мундиры, незнакомые все лица. И все смотрели на меня в немом изумлении.

– Лорд Десмонд случайно упал с лестницы, потерял сознание и несколько зубов. Отправьте ему лекаря, он на пороге алтарного зала. Когда лорд придет в себя, скажите, что я жду его в… в его кабинете, – чуть было не сказал я «в своем кабинете».

Подумал немного, и добавил:

– Пришлите ко мне, в кабинет лорда, цирюльника и портного. И еще лекаря, как только тот подлечит моего бр-р-ра…

Осекся я вовремя, снова едва не совершив ошибку.

…моего бравого многоуважаемого деда. Выполнять.

Кастелян кивнул, и без единого вопроса мне принялся отдавать указания. Я хотел было добавить, чтобы Десмонда привели в чувство побыстрее, но нужды в этом не было – движение и так началось стремительное, четкое и направленное. Лекарь как оказалось был среди комитета по встрече, и уже почти бежал в сторону лестницы вниз.

– Ты, – ткнул я пальцем в абсолютно седого, с угольно-черным шрамом на лице варгрийца в форме адского всадника. – За мной.

И, даже не оглядываясь на возникшую за спиной суету, я двинулся к парадной лестнице. Лорды Врангарда, герцоги Дома Рейнар, в своем фамильном замке традиционно занимали кабинет в Восточной башне. Я, пока не умер от руки Десмонда, также, как и многие герцоги до меня, жил и работал там. Не думаю, что Десмонд решил сломать традицию.

Миновав первый широкий пролет парадной лестницы, я замер.

«Дьяболо!» – беззвучно и мысленно выругался я, увидев на лестнице двух девочек близняшек лет тринадцати-четырнадцати. Обе с широко раскрытыми глазами, полными ужаса, обе не отрываясь смотрели на меня.

Хм. Судя по всему, близняшки и мои сестры – темные волосы, широкие скулы, знакомый разлет бровей, миндалевидные глаза с изумрудной, цвета июньской зелени яркой радужкой, – узнаваемые не только во всей Септиколии, но и во всем обитаемом мире черты Рейнаров.

Не очень удачное время и вид для встречи с младшими членами фамилии – я растрепанный, весь в крови. Старшие не должны так показываться младшим. Правда, совсем скоро я узнал, что девочки – не Младшие, а Старшие фамилии. Причем принятые в род Десмондом только сегодня – он, как оказалось, сделал это в алтарном зале прямо перед тем, как отправить своего внука в Посмертие, открывая моей душе путь возвращения. Сейчас же я жил еще в старой системе координат – думая, что фамилия наша, как и раньше, раскидистое ветвистое древо.

– Миледи, прошу простить мой неподобающий вид, – кивнул я юным близняшкам. – Давайте сделаем вид, что ни я вас, ни вы меня не видели, – нашел я, как показалось, оптимальный вариант в данной ситуации и двинулся наверх.

Близняшки одновременно опустили глаза в пол, я сразу же прошел мимо. Прошел мимо них и седовласый капитан гвардии, двигающийся за мной бесшумной тенью.

«Сто девятнадцать лет!» – с каждым шагом билось в висках понимание, пока я поднимался наверх.

Понимание того, что пусть я и воскрес волей предков, вернувших в мир мою душу по Реки Крови, старый я – герцог Доминик Веспасиан де Рейнар, военный трибун, карающая длань Императора и первый меч Запада, для всех окружающих давным-давно умер.

Впрочем, на это – на «всех», мне было совершенно наплевать.

Я умер для Джессики. Для Джессики Агилар из Дома Лариан. С которой у нас через неделю, в моем неслучившемся будущем сто девятнадцать лет назад, должна была состояться свадьба.

И кое-кто, по имени Десмонд, за это заплатит. Определенно заплатит.

Вот только для начала мне нужно понять, насколько все плохо – раз уж Десмонд, зная, что я волей предков могу вернуться из Посмертия, обратился к богине и нашей Реке Крови за помощью.

Переступив порог кабинета, я прошел к окну, осматривая родные просторы на огромной излучине Великой реки, поблескивающей в свете Сияния далеко на горизонте. Услышав, как позади щелкнул замок, обернулся к вошедшему следом за мной, и остановившемуся у двери седому варгрийцу.

– Имя.

– Вальдер.

– Должность?

– Капитан личной гвардии Дома Рейнар.

– Вальдер, у меня есть для тебя задание, – начав было говорить, я каждое слово произносил все тише и тише.

Ага, как же. Задание у меня есть – так он меня и послушал. Седой варгриец, с уродующим его лицо чернильным шрамом от адского огня (все остальные шрамы лекари умеют убирать, как не было), пусть внешне и демонстрировал почтение мне, как члену фамилии Рейнар, но… смотрел он четко над моим плечом, не глядя в глаза, а вид как полагается любому служаке имел лихой и крайне внимательный.

Все забываю в динамике событий, что я больше не герцог Доминик Веспасиан, а какая-то сизая приблуда. Тем более для варгрийских всадников. «Альба» в имени конечно добавит мне веского авторитета в Септиколии и на Европе (О Боги-боги-божечки, Великий Дом!), но точно не здесь, на Севере.

Любое мое указание для капитана – пустой звук. Нет, он конечно выслушает, начнет кипучую деятельность, и даже выполнит что-то – но результат даст лишь после того, как мое указание одобрит истинный Рейнар, герцог Десмонд. А Десмонд, если мы сейчас с ним не договоримся, вполне может отдать приказ отправить меня обратно в Посмертие.

Мда. И как в короткий срок завоевать расположение капитана адских всадников? Да проще простого, – усмехнулся я своим мыслям.

– Капитан. Дайте-ка посмотреть ваш варгрийский коготь, – приказным тоном попросил я.

Поколебавшись несколько мгновений, капитан – явно преодолевая внутренний протест, вытащил из ножен короткий меч, передавая его мне.

Знаменитый во всей Септиколии варгарианский клинок, вооружение адских всадников. Короткий, сантиметров в сорок; широкое, и изогнутое словно в пламени волнистое лезвие, массивная рукоять. В эфесе которой, удерживаемый артефакторный привязкой, в сфере пустоты плавает Око Силы – ограненный кристалл, заряженный лириумом.

Кристалл красного цвета.

К месторождениям красного лириума, или пряности, кровавой пыли, сухой крови – как его только не называли, у северян доступа никогда не было. Свой красный лириум мы всегда добывали из крови демонов.

Поэтому адских всадников так и опасались, с… с долей нелюбви, так скажем. Мы, варгарианцы, мало того что почитали некромантов и, будучи неупокоенными, причиняли много проблем после смерти (если не похоронить павшего по обряду), так мы еще и били демонических тварей их же оружием. Поэтому были в Империи – в основном в незнающих прорывов Европе и императорских землях Рима, те, кто ставил варгарианцев едва ли не на одну доску с демонами.

Приняв клинок, я держал его на ладонях и рассматривал. Относительно небольшие размеры и внешне непрактичный вид не могли обмануть: рукоять была артефакторная, и при нужде превращалось либо в короткое древко – делая из Когтя глефу, либо же в длинное – после чего в руках у всадника оказывалась пика. Кинжал, глефа или пика – которые, из-за накопленной в кристалле лириума силы адского пламени, могли пробить любой силовой щит или защитное поле.

Страшное оружие, смертельно опасное даже для индигетов. И этим самым оружием, сбросив пиджак, я один за другим сделал себе на плече три неглубоких надреза. Каждый из которых мгновенно наполнился живым адским пламенем красного лириума, заражающим раны.

Жгло немилосердно, но я позволил себе лишь дернуть уголком губ. И то сделал это демонстративно, показывая не отклик на боль, а неприязненное отношение к неподходящему времени и месту для нанесения метки.

Седой капитан смотрел на меня во все глаза – он начал понимать, что происходит.

Касание когтя, след варга – метка, отличающая адских всадников. У меня такая – в прошлой жизни, была. У Кайдена, хоть он и Рейнар, почему-то нет.

– Так нормально? – как ни в чем не бывало, не обращая внимания на горящие болью и огнем порезы, поинтересовался я, протягивая меч капитану.

Обычно касание когтя проводилось в торжественной обстановке, перед строем адских всадников и под взглядом Морриган и предков. Но у меня сейчас просто не было на это времени.

– Господин, – принимая клинок, преклонил колено Вальдер.

Капитан уже догадался, что я – это совсем не тот юноша, который спускался в подвал с Десмондом. Некромантия на Севере – спутница и подруга, а не жуткое пугало, как в остальном обитаемом мире. И возвращение из Посмертия – здесь пусть и не обыденность, но воспринимается милостью богини, а не неведомой жутью.

Конечно, вслух никому и никогда капитан о своей догадке не скажет, и даже думать сам с собой об этом не будет. Но преклонял колено он только что не перед Кайденом, а перед одним из вернувшихся Рейнаров. А вот перед кем, кстати, он тоже меня никогда не спросит.

– Капитан. Прямо сейчас нужно отправить… в мое постоянное место жительства двух сообразительных гвардейцев. Пусть доберутся и просто ждут, больше им никаких указаний не давать. Если же герцог Десмонд спросит зачем они убыли, ему необходимо будет ответить, что я самолично дал им указание – в случае своего пленения в темнице замка, или в случае моей смерти, им необходимо отправиться в отделении Конгрегации и подробно рассказать обо всем, чему сегодня они стали свидетелями.

Я блефовал. Конечно, я бы никогда в жизни не стал связывается с Конгрегацией, тем более подводить под расследование фамилию. Но Десмонду придется поверить, что я готов сдать его инквизиторам. Гвардейцы пусть и не видели произошедшего в алтарном зале, но даже их косвенное свидетельство будет настолько красноречиво, что даже последний дурак из инквизиторов догадается, что здесь сегодня произошло. Догадался бы, конечно – ведь никто никому ничего рассказывать не будет.

– Будет сделано, милорд. Что-то еще?

– Да. Когда выйдете, взбодрите там народ, пусть цирюльник поскорее пошевелится.

Вальдер, когда разворачивался на каблуках, едва заметно улыбался. Явно довольный тем, что наконец кто-то из настоящих сынов фамилии Рейнар оказался в замке Арль.

Бодрить никого ему не пришлось – сразу после того, как капитан покинул кабинет, через дверь проехало сначала зеркало, потом человек шесть внесли наполненную мыльной водой медную ванную (как только затащили по лестнице), забежали девушки, помогающие цирюльнику и портному.

Раздевшись, я погрузился в теплую воду – откинувшись на удобную подушечку и отдавшись на волю оттиравших кровь девушек. Настоящие варгрийки – горящее в порезах на плече адское пламя их совсем не смущало. Какая-нибудь европейка уже в истерике бы билась, стремительно убегая прочь и не видя ничего перед собой.

Шрамы, впрочем, довольно скоро закрыл прибывший лекарь – использовав для этого шепотку лириума (зеленого) и короткую просьба-молитву Морриган. И вместо трех горящих алым пламенем порезов у меня на плече осталось три угольно-черных шрама.

Навсегда осталось.

После того как с меня смыли всю кровь, я вылез из ванной. Сразу же был вытерт, причесан, одет в белоснежный халат и усажен в кресло. Глядя на себя в зеркало, рассматривал незнакомого юношу. Пепельноволосый, скуластый, на вид даже… крайне надменный и дерзкий. Ну, это от Альба, определенно, у них вот это – «лицо кирпича просит» – фамильное. Это не исправишь, но хотя бы прическу в порядок привести стоит, а то… эти выбритые виски и длинный, словно конская грива хвост, спускающийся за спину, дикость какая-то.

– Милорд, что будем…

– Коротко. Давай как у…

Сейчас надо что-нибудь придумать, при этом не выдать незнания новых местных реалий.

– Давай как у префекта претория стрижку. У этого, как его….

– Как у лорда Мстислава Воронцова?

– Да, – просто ответил я.

Надо же, один из Воронцовых – командующий императорской лейб-гвардией. Сто девятнадцать лет назад это была бесправная (в первом сословии) и потрепанная фамилия политических беженцев, а сейчас вот как… Долго же меня не было.

Цирюльник довольно быстро избавил меня от длинной гривы и смог изобразить на голове нечто вменяемое. И даже, судя по его скупым комментариям, при этом стильное, модное и молодежное.

– Вам очень идет, милорд, – подытожил он, после того как закончил.

Поблагодарив цирюльника, я переключился вниманием на портного. Который за время, пока я отмывал кровь и приводил себя в вид не удивляющий зеркало, подогнал под меня темно-зеленую офицерскую форму гвардии Дома Рейнар, убрав по моей просьбе знаки различий.

Крой формы поменялся – чувствовалось все же минувшие сто лет. Высокие и неудобные, но традиционные яловые сапоги (наконец-то, уж как мы этого ждали) сменили высокие и удобные шнурованные ботинки. Знаки различия переместились с воротника стойки на левую сторону груди. Причем стали не такими яркими – черный ворон Рейнаров теперь был вышит на зеленом, а не на белом щите, став практически незаметным. Ну, теперь можно без боязни и в Дикое Поле – усмехнулся я. Потому что теперь вражеским стрелкам сходу и не отличить, где офицер, а где рядовой боец, можно не бояться первой пули.

В тот момент, когда я полностью переоделся и знакомился с новым собой, в кабинет вошел Десмонд. Выглядел он немного помятым, но следы избиения исчезли. Да и без крови на одежде – переоделся. С появлением Десмонда и цирюльник, и портной кабинет спешно покинули, торопливо унося вместе помощниками кресло, зеркала и прочие свои принадлежности. Ванную только оставили.

Десмонд прошел и мимо ванны, и мимо меня, даже не глянув. Посмотрел он на меня, только когда присел во главе рабочего стола, в кресло с высокой спинкой. Практически трон, с вороньими крыльями, словно нависающими сверху над сидевшим. Крылья, как будто напоминающие, кому именно Дом Рейнар и варги обязаны своим существованием.

У меня, кстати, такого вызывающе-внушительного кресла не было: я к этой мишуре показухи как-то равнодушен был.

– Ты точно свое место занял? – поинтересовался я, отвернувшись от зеркала.

Десмонд даже дернулся, как от удара. Он было напрягся и открыл рот что-то сказать, но я его опередил.

– Да ладно, ладно, сиди… пока, – махнул я рукой с показательным спокойствием, прерывая его едва начатую фразу.

Понятно, что он сейчас хотел сказать. Доминик Веспасиан, его старший брат и герцог де Рейнар – умер. И я сейчас всего лишь какой-то Кайден Доминик Альба. И во избежание недоразумений, нам на людях необходимо соблюдать субординацию, бла, бла-бла-бла, бла-бла, бла-бла. Десмонд всегда умел красиво и убедительно говорить. За это я его и любил.

Раньше, до самого момента смерти.

Сейчас же, при всей моей жгущей, клокочущей ненависти… Уверен, дела фамилии – если уж Десмонд обратился к Реке Крови, печальные. И он единственный сейчас человек, который может меня посвятить в нюансы происходящего. Правда явно не во все нюансы – уверен, как только Десмонд сочтет, что дела Дома выправляются, он снова попытается… если и не убить, то избавиться от меня. И информацию сейчас наверняка мне будет выдавать дозированно.

Но все равно, пока он мне нужен. Как и я ему.

– Рассказывай. Бр-р-рат, – уже деловым тоном произнес я, и подошел ближе к столу. – Желательно рассказывай с самого начала: куда я попал, что происходит, и зачем ты решил меня вытащить из Посмертия.

Десмонд скривился. Посидев немного, раздувая ноздри, он все же заговорил.

– Ты – Кайден Доминик Альба, мой внук. Я – герцог Десмонд Веспасиан де Рейнар, лорд-протектор Западной Варгрии, канцлер палаты лордов Сената и почетный префект Темной Стороны Европы. Это, – расстелил на столе карты Юпитера и Европы Десмонд, с заметными яркими зелеными пятнами территорий, – владения нашего Дома. Септиколия, Европа, Атлантида – на всех обитаемых землях появились территории под крылом ворона и когтями варгов, владения Дома Рейнаров…

– Вот давай нормально только, а? – прервал я его. – Мне пожалуйста без изысков, я как помнишь простой и тупой спартанец: мечом рублю, головой ем.

Вот не смог сдержаться – не люблю столь явную постановку в речи, он как агитку с бумаги читает. Пусть лучше перед Сенатом так красиво ртом работает, мне лучше краткую выжимку, и все по существу.

Десмонд поморщился, но комментировать мои слова не стал.

– У нас, кроме всего прочего, кроме новых и старых земель, что было при тебе, в пользовании две шахты желтого лириума, а наша гвардия контролирует границы разлома не только здесь, в Западной Варгрии…

– Во Врангарде, – прервал я его. – В мое время эту землю называли Врангардом.

– Не только здесь, в Западной Варгрии, но и на юго-восточной границе Первого шрама, у Великой пустыни, – упрямо повторил Десмонд. Причем произнес фразу таким тоном, что в контексте я безошибочно прочитал: «Твое время закончилось сто девятнадцать лет назад».

Десмонд продолжал перечислить владения фамилии, словно бахвалился передо мной тем, чего он смог достичь за минувший век. Рассказывая в деталях, как Дом, под его неглупым и чутким управлением, прирос землями и имуществом.

– Мы сейчас, по могуществу, – подытожил он, – уже стоим рядом с Великими Домами терран-индигетов. Еще несколько лет, и я планирую поднять вопрос о представлении Дому Рейнар постоянного членства в Палате лордов, и…

– Если все хорошо, зачем ты убил своего внука и призвал меня?

Десмонд тяжело вздохнул. Помолчал немного, а после заговорил совсем о другом.

– Мой младший сын. Доминик. Чтобы ты знал – он родился для того, чтобы ты смог вернуться. И в мир, и на свое место.

– Ой ли? – я буквально почувствовал лапшу на ушах.

– Да. Доминик должен был стать наследником, такова была моя воля.

– Но?..

– Но вместо того, чтобы принять предназначение, Доминик вышел из рода и вступил в ряды тамплиеров.

– Красный орден? – удивился я.

Орден Красной Розы, Красный орден, падшие ангелы – как только не называли ветвь рыцарей храма, обратившихся к силе красного лириума. И, в результате, внешним видом они не сильно и отличались от тварей Разлома – у них были такие же как у демонов горящие алым сиянием глаза.

– Нет.

– Обычный храмовник?

В мое время белые тамплиеры как-то… без уважения воспринимались. Парни в белых простынях, чья единственная заслуга – смогли сохранить сокровища ордена, которые унесли при бегстве со своей Терры.

– Сейчас белые храмовники взяли большую силу, – покачал головой Десмонд. – И называют себя Союзом Зерна и Стали. Орден белых тамплиеров, и объединенный Ганзейский союз. Они, в конгломерате, владеют землями и замками на всем Западе, а также в Варгрии и в Новогородской республике.

– То есть, Доминик, такой негодник, по каким-то неведомым тебе причинам почему-то не захотел отправиться в Посмертие.

– Нет, – чуть было не оскалился Десмонд в ответ на мое насмешливое замечание.

– Каким образом же ты собирался сделать его наследником? Это ведь… третий твой сын?

– Да, третий сын. Ответ в твоем имени – я смог организовать его брак с Сесилией Альба.

– Так почему же ты призвал меня?

Помолчав немного, Десмонд начал рассказывать. О смерти нашего отца, о полном переходе власти к нему. О том, как он расширял владения и влияние фамилии; рассказывал о том, как смог получить в Дом невесту Альба, и о последовавшем сразу после падении Великого Дома белых львов, с разделом ставшего вдруг легкодоступным имущества. Вот откуда у нас две шахты желтого лириума, оказывается.

Десмонд говорил и говорил – расхваливая себя. К самому главному он перешел не сразу – сдавленно сообщив, что его сыновья и внуки погибли совсем недавно, во время прорыва демонов. Рассказал о том, что Кайден остался единственным наследником, единственным владеющим в семье. Рассказал, как сегодня ночью самоубился сын Десмонда – рыцарь-командор Доминик, вместе со своей женой Сесилией Альба.

Я слушал и едва скрывал удивление – Река Крови фамилии, оказывается, за последние дни получила много новой крови ушедших в Посмертие.

Десмонд между тем рассказывал о том, что Доминик Кайдена не воспитывал, и «что выросло, то выросло»; рассказывал о моих сестрах-близняшках, дочерях Доминика от наложницы, принятых им сегодня в фамилию – которая, как оказалось, насчитывает теперь всего четырех (!) человек.

Рассказал мне Десмонд и о том, что Кайдена вот-вот вызовет на дуэль оскорбленный муж, барон Бланшфор, и о том, как он собирается помочь мне избежать дуэли. Десмонд говорил что-то еще, но глядя на карту новых владений и ресурсов Дома Рейнар, я уже не слушал.

– Корова, – прервал я его на полуслове.

– Что? – осекся Десмонд.

– Мы больше не волки. И не вороны. Мы – коровы.

В ответ на мои слова Десмонд ощерился, ноздри его раздувались. Но он промолчал – ожидая дальнейших комментариев.

– Брат, несмотря на то, что мое сердце – справедливо, между прочим, полнится ненавистью к тебе за подлое убийство, я легко могу отбросить лишнее и спокойно проанализировать услышанное от тебя. И посмотреть на ситуацию совершенно холодно, предвзято и без эмоций. Свежим, так скажем, взглядом. Но даже глядя на ситуацию хладнокровным взглядом, единственное, что я могу заявить, как с чистого листа, это то, что ты… полный идиот. Прости, если обидел.

Десмонд, глядя на меня, молчал. Ждал продолжения.

– Ты убил меня потому, что видел в моем браке с Джессикой Агилар тупик развития фамилии. Ты так пекся о влиянии нашего дома, что пошел на братоубийство…

– Да!

– Не перебивай меня, – недовольно поморщился я. – Здесь, несмотря на яркие пурпурные помпончики на твоем мундире канцлера, я истинный герцог де Рейнар, а не ты.

Десмонд отвечать не стал, глядя на меня уже с нескрываемой злобой. Ну вот, что и требовалось доказать – если бы не острая нужда, никогда бы он в отмеренный ему век не призвал меня обратно из Посмертия.

Злится он, по взгляду вижу, ох как злится. Пусть. В то, что Десмонд собрался отдать мне власть и вернуть на потерянное место, я сразу не поверил ни на йоту. Человек, который вонзает в спину меч собственному брату ради удовлетворения собственных амбиций, не может измениться. Даже за сто девятнадцать лет.

Но сейчас я нужен Десмонду, а Десмонд – нужен мне. Впрочем, при этом никто не обязывает меня быть уважительным к его гордости.

– Так вот… о чем я? – дождался я, пока он опустит взгляд. – А говорю я о том, что ты видел стагнацию и угасание фамилии Рейнар в браке с маркизой Дженнифер Агилар из Дома Лариан, считая ее фамилию недостойной нашего Дома. И довольно неожиданным, неожиданным для меня способом тебе скажу, этот брак ты предотвратил…

– Я действовал во имя интересов фамилии!

– Десмонд. Брат. В отличие от тебя, я не идиот – и то, что ты действовал в интересах фамилии, как их представляешь, я понял с первого раза, когда ты пытался сказать мне об этом еще на алтаре. Ну давай посмотрим, что ты сделал в интересах фамилии? Гвардия Дома Рейнар, hellequin, внушающие ужас адские всадники и гроза всего обитаемого мира… где? Они, с твоего позволения, раскиданы по всем шрамам Разлома малыми отрядами. Сколько у тебя здесь и сейчас в замке гарнизона, хоть полсотня наберется?

Судя по взгляду Десмонда, даже полсотни всадников в замке не было.

– Наш дом, гордый и независимый Врангард, наша истинная земля… стал вдруг Западной Варгрией, подчиняющимся решениям Ассамблеи периферийным имперским округом. Как? Как ты это мог это допустить? Мы были воинской элитой, верными слугами Морриган и цепными псами Императора. Мы были теми, кто всегда мог открыто сказать веское слово против Великих Домов индигетов-терран, мы открывали ногой любые двери! Ты же…. Лорд-протектор, канцлер, почетный префект… это ведь все мишура. Ты променял нашу свободу на погоны и ленточки титулов. Тебя купили красивыми табличками на дверях кабинетов! Стеклянными бусами! Купили так, как когда-то наши предки покупали золото и лириум у батарнских варваров!

Скажи мне, брат, убивая меня ты серьезно думал, что я совсем тупой? Ты думал, что я не умею в политику? Я пять лет провел в Корпусе, столько же в отрядах свободных охотников, а потом десять ошивался при дворе Великого Императора! Я убивал тварей разлома бок о бок с индигетами из Великих Домов, и с ними же после плел интриги в столице, и на форуме, и в альковах! Ты всерьез думал, что моя свадьба с Джессикой – лишь результат моей влюбленности? Когда я стал первым мечом Запада, мне предлагали в жены своих дочерей сразу три фамилии Великих Домов – и твой путь в Палату лордов я мог пройти гораздо раньше, не продавая нашу свободу. Но прежде чем забраться на скалу, нужно решить, что ты там будешь делать!

Эти сто девятнадцать лет, за которые ты менял наши мечи и свободу на титулы, я бы потратил на то, чтобы увеличить нашу силу и защитить нашу свободу. Только так можно войти в число Великих Домов – обретя Силу, а не пришить помпончики к мундиру! Везут всегда только того, у кого палка в руке, а не того, кто красивее оделся! Ты идиот не потому, что преступил законы чести перед предками, когда убил меня на их глазах! Пусть, неприятность – для меня, но это твоя ошибка, это бывает. Ты идиот потому, что преступил законы чести, когда после падения Дома Альба начал дербанить их имущество! Конченый идиот!

Десмонд хотел было что-то сказать, но видимо что-то увидел в моих глазах, и промолчал. Правильно промолчал – открыл бы рот, мир живых имел бы шанс покинуть, я сейчас себя не очень контролировал.

– От звания Великого Дома нас сейчас отделяет дорога гораздо более длинная, чем в тот момент, когда ты мне ударил в спину. Более того, я не уверен, что та дорога, по которой идет наш Дом, не ведет к его уничтожению! Отвернувшись от императора, ты попытался встать на одну доску с пришлыми индигетами Терры… но они тебя не примут, максимум – похлопают по плечу за усердие. Ты теперь чужой – и для Сената, и для Ассамблеи, и для императора! Ты корова, которую накормили, а сейчас собираются доить.

Твои сыновья и внуки, которые все погибли меньше чем за неделю – ты думаешь, это случайно? Ты остался один из истинных Рейнаров, и ты досидишь свой век почетным префектом Темной стороны Европы в конуре, которую тебе выделят. Наших всадников уничтожат случайными ошибками, затыкая дыры при прорывах демонов, а меня или убьют – не просто так эта дуэль, или женят на ком-нибудь из Великого Дома. Только меня возьмут в оборот и загонят в чужую фамилию без прав и привилегий Дома Рейнар, а после приберут к рукам весь Врангард, а после заберут и подачки, что тебе накидали. В том числе и желтый лириум белых львов, который ты хапнул под шумок! Лорд-протектор, канцлер, префект… ты для индигетов – забавная зверушка из провинциального болота, прирученный волк, которого можно нарядить в платьице, надеть красную шапочку и тыкать в него пальцем!

Длинный монолог неожиданно вымотал меня так, как дуэльный поединок с активным силовым щитом. Я тяжело дышал, мне не хватало воздуха – несмотря на бесстрастный вид и спокойный тон, я уж слишком перенервничал.

– Что там с моей дуэлью? – уже спокойным тоном поинтересовался я.

– Секунданты барона уже связались с нашим поверенным на Европе.

– Почему я об этом еще не знаю?

– Дуэли не будет.

– Почему не будет?

– Завтра ты пройдешь посвящение в Сиянии, время настало. Официально станешь первым сословием, и барон уже не будет иметь права потребовать с тебя…

– Чушь! – даже хлопнул я ладонями по столу. – Отдай мне мой коммуникатор, и расскажи кто из моего круга общения может стать моим секундантом.

– Бланшфор – умелый и опасный бретер.

– Брат. Ты зачем вызвал меня из Посмертия? Только честно.

– Спасти нашу фамилию от уничтожения.

– Молодец. А теперь заткнись, и дай мне исправить все то, что ты за минувший век натворил. Дуэль – это дело чести. Тот, кто совершает проступок, за который его могут вызвать на дуэль, нарушает законы чести. И нарушая законы чести, нужно быть готовым отвечать за содеянное, и иметь мужество ответить на вызов. В уклонении от вызова – чести нет. Ты слишком долго занимался политикой, брат, и по дороге потерял приверженность тем идеалам, которые делают нас, Дом Рейнар, избранниками богини и народа варгов. Если ты хочешь спасти наш Дом от уничтожения – бегать от дуэли это совсем не то, что нужно для этого делать.

– Барон, с большой долей вероятности, может тебя убить.

– Может быть именно для этого предки и вернули меня обратно по Реке Крови, – пожал я плечами. – Чтобы своей смертью я спас остатки чести нашего Дома. Не думал об этом?

Судя по глуповатому выражению лица Десмонда, об этом он совершенно не подумал.

– Если Бланшфор меня убьет, значит такова воля богини и провидения. Так коммуникатор мой где? Прикажи принести. И озаботься пожалуйста человеком, который хорошо знал Кайдена. Скажи ему, что я сильно ударился головой и полностью потерял память.

– У меня нет такого человека.

– Что значит нет? Твой внук один в заброшенной пещере рос?

– Нет такого человека, который может сохранить это в тайне. Тем более если Бланшфор тебя убьет, такой человек не потребуется.

– А если не убьет, потребуется. Выполни все, о чем я прошу и приказываю, и можешь проваливать на свою Темную сторону Европы, дальше торговать нашей свободой в Палате лордов. Только всю ее не продай, пока я буду смотреть по сторонам и решать, как спасти нашу фамилию от забвения и позора… брат.

Каждый раз, когда я называл Десмонда братом, он вздрагивал – очень уж, в контексте, это оскорбительно и с нескрываемым презрением звучало. Но терпел.

– Ты не знаешь, что происходит. Все гораздо сложнее, чем ты думаешь…

– Удиви меня, – посмотрел я ему в глаза.

Десмонд замялся. На краткий миг, но мне этого хватило, чтобы понять – он что-то скрывает. Что-то очень серьезное. Не то, чтобы я в этом сомневался, просто получил очередное подтверждение.

Мое воскрешение из Реки Крови поставило его в невыгодное положение – уж, наверное, он надеялся на возвращение из забвения другого нашего предка.

– Ну же. Говори, что я должен знать?

– Это… долго и сложно. В несколько слов не объяснить, ведь с твоего ухода прошло больше ста лет, и ты просто не представляешь себе новые политические расклады, все нюансы и…

Стандартное бла-бла-бла, как я и думал. Он так может целый день мусолить разговор ни о чем.

– Мне наплевать, – прервал я Десмонда. – Наплевать на политические расклады, наплевать на тебя, и на свою собственную жизнь тоже наплевать. Я уже умер, если ты не забыл. Но, если уж ты отдал жизнь своего внука, а Река Крови сочла именно меня достойным возвращения – то прими и смирись, что вернувшись, я буду делать то, что считаю нужным, и делать это так, как считаю правильным. Ты понял?

– Ты делаешь большую ошибку, – с долей угрозы произнес он, сверкнув глазами. – и она дорого тебе будет…

Я широко улыбнулся. Ну вот, не зря перестраховывался.

– Десмонд. Пока мне сбривали недоразумение на голове, два варгрийца твоей гвардии уже отправились на Европу, в мой дом. И если я завтра не прибуду к ним, они отправятся в офис инквизиции и расскажут ищейкам Конгрегации кое-что, что тебе не понравится.

– Пфф… – фыркнул Десмонд. – Кто ты такой, чтобы тебя…

Расстегнув ворот, я распахнул китель и оголив плечо, продемонстрировал ему метку адского пламени, похожую на шрам от удара волчьей лапы. Сам он, кстати, такую нанести так и не решился.

– Ты думаешь, брат, я не могу заставить старого варгрийского волка себя послушать? – посмотрел я Десмонду в глаза.

И на миг увидел там обреченность.

– Пойми, что политические расклады могли поменяться как угодно, но не поменялись законы чести, на которые равняются индигеты. И не поменялись традиции, по которым живут варгрийские волки Севера. Твой век кончается, Десмонд, и постарайся за оставшееся время, разомлев от греющего твою задницу тепла бархатной подушки кресла, окончательно не растерять остатки чести нашего Дома. Остальное я сделаю сам. И прикажи наконец принести мой коммуникатор!

Близился рассвет, и Сияние в ночном небе понемногу блекло. Сегодня корона была мягкого и чистого зеленого цвета – без вкрапления пурпура, золота и тем более красного – индикатора намечающихся прорывов. Да и свечение неяркое – магнитная буря слабая настолько, что даже связь с Европой работает почти без перебоев.

Подобные моменты не так часто бывают на Севере, поэтому не задерживаясь я активировал отпечатком пальца «мой» портативный коммуникатор. И принялся изучать содержимое, в основном переписки – открыв окно в жизнь того Кайдена, прошлого владельца тела.

Список его контактов был невероятно обширен – сотни имен, номеров, фотографий. На меня с экрана смотрели в основном молодые лица, сокурсники и, как понимаю по некоторым подписям, друзья. Было несколько непрочитанных сообщений, которые я мельком пролистал – ничего значимого. Кроме, конечно, официального оповещения о том, что префектура Равенны заверила вызов на дуэль от барона Бланшфора, и информация об этом передана в Дворец Правосудия.

Само письмо с вызовом даже открывать пока не стал. Но в меню текстовых сообщений задержался. Пролистывая жизнь Кайдена. И из коротких фраз и сообщений составляя представление о нем, его друзьях – вернее сказать, больше собутыльниках.

Девушки же… как я понял из тона посланий, они для него в большинстве делились на одноразовых любовниц – или те, с кем уже, или те, с кем еще нет. Исключением оказались только переписки с баронессой Бланшфор и с Алисией Альба. Но если с баронессой сообщения я прочитал – вполне дежурное воркование, я такие еще полтора века назад с методичек по обольщению списывал, то вот с юной герцогиней история переписки сохранилась только в виде списка плашек удаленных сообщений.

Около часа мне потребовалось на то, чтобы попробовать составить список лиц, которые, как полагаю, были Кайдену более-менее близки. И среди них нужно найти тех, кто по праву рождения или положения в обществе может стать моим секундантом. Не хотелось ошибиться – новая жизнь, в которой я никого не знаю, только начинается. А отправить запрос собственному недоброжелателю, или неподходящему по праву рождения – это серьезный промах, не хотелось подобное совершать.

Действовал в поиске я просто – брал фамилию имя, забивал в поисковик коммуникатора, смотрел светскую хронику. И раз за разом удивлялся: именно представители третьего сословия в большинстве и были среди постоянного круга общения Кайдена в последнее время. В списке выделенных мною контактов и переписок находились либо явные недоброжелатели, в большинстве дети индигетов и второго сословия – общение Кайдена с которыми завершилось почему-то в основном около трех месяцев назад, либо же третье сословие.

Боги, да у него в постоянной компании собутыльников даже актеры и актрисы были – в мое время сам факт общения с искусниками лицемерами и лицедеями мог бросить тень на репутацию, теперь же…

Что за времена, куда катится мир?

Наконец, после долгих кропотливых изысканий, список возможных секундантов был мною сформирован. Решил вопрос на удивление просто – выбрал список тех немногочисленных детей индиго и аристо, кто прислал лично мне соболезнования об утрате родителей.

Им всем, а набралось едва больше двух десятков персон, я и отправил одинаковое сообщение с просьбой стать моим секундантом для помощи организации дуэли с бароном Бланшфором. Едва отправил, сразу набросал формальный текст – отказывать тем, кто опоздает с согласием.

Подождал минуту. Две. Три. Ожидание затягивалось – прошло уже четверть часа. Многие сообщения были прочитаны, но реакции никакой не следовало. И каково же было мое удивление, когда я начал одну за другой получать вежливые формальные отписки в том, что секундантами адресаты быть не могут. Причины указывались самые разные – от болезни, до срочной необходимости в поездке.

Коммутатор периодически пиликал оповещениями. Отказ, отказ, отказ… Куда я попал? Что за реальность вокруг меня? Отказаться от просьбы быть секундантом, это вообще нормально?

Или, может быть, дело не в ненормальности новой реальности, а в самой личности Кайдена? – подумал было я, как отвлекся. Потому что увидел, неожиданно, согласие. После череды отказов положительный ответ меня даже удивил, но еще более удивителен оказался сам тон письма:

«Неожиданное предложение – я уж было начал сомневаться, что в тебе нет предела мерзости. Благодарю что разуверил. Я готов стать твоим секундантом, но только ради памяти твоего отца».

Написал это Себастиан Агилар из Дома де Лариан. Не успел я серьезно задуматься над тоном письма, как пришло второе сообщение. От Андрея Воронцова:

«Кайден, последний кальян как обычно был для тебя явно лишним. Если же ты писал мне в трезвом уме и памяти, потому что никто не хочет связываться с таким приятным во всех отношениях… господином, как ты, то я конечно готов – фамилии Кастельмор и Рейнар я уважаю одинаково небрежно, и с удовольствием поучаствую в вашей сваре».

Хм. Десмонд упоминал что-то о марионетке Бланшфоре, но я тогда не сильно внимание обратил. Теперь же тон Воронцова напомнил и уверил: организация дуэли – совсем не прихоть обиженного изменой супруги барона, а веление покровителей.

Кастельморы, значит.

Плохо-то как – в мое время я с бычарой Кастельмором бок о бок сражался с демонами, и мы жизнь другу-другу спасали. Как этот… братец мой смог ополчить против нашей фамилии старых соратников?

Покачав головой, я вернулся вниманием к коммуникатору. Оба сообщения не сказать, чтобы оказались приятными. Вот только… других положительных ответов просто не было. Все кому писал уже откликнулись, и согласились только двое. Удалив заранее написанный шаблон с отказом, я с короткой сухой благодарностью отправил Воронцову и Агилару контакты секундантов барона. Оба которых, кстати – как только теперь обратил внимание, были из нижних ветвей Дома Кастельмор.

К благодарности добавил моим секундантам также пожелание, чтобы дуэль назначали не ранее завтрашнего утра, так как сегодня я еще на Юпитере. После того, как завершил формальности, отправил сообщение сенешалю замка и капитану Вальдеру о том, что на обед не останусь, присовокупив просьбу-приказ организовать мне трансфер на Европу.

Подтверждение и от капитана, и от сенешаля пришло практически сразу же.

Десмонда, который удалился в библиотеку, и о планах мне не сообщал, в известность об отбытии я не поставил. Видеть его не хотелось – в его присутствии мне становилось мерзко и душно.

Собираться мне здесь – только подпоясаться, поэтому уже через несколько минут я стоял во внутреннем дворе, где меня уже ждал автомобиль, вместе с вооруженной охраной.

В эскорте было два внедорожника – с открытым верхом, на высоких рубчатых колесах. В команде каждого – по четыре всадника. В одновременно знакомой, и в то же время незнакомой мне форме: расцветка камуфляжа, как и раньше, была стандартная для варгрийских лесов и равнин – темно-зеленая, с пятнами более светлых тонов. Вот только пятна теперь были не в форме округлых клякс, а непривычным собранием маленьких квадратиков.

Кроме того, в каждой команде теперь было трое стрелков, а не один, как раньше. И оружие поменялось – винтовки стали короче, но выглядели технологичнее и опаснее. Да и зеленые насечки на стволах показывали, что оружие усилено лириумом.

Единственное, что осталось неизменным – артефакторные пояса силовых сфер, браслеты щитов и варгрийские когти на поясе. Рукояти которых также едва заметно сияли изумрудным отсветом, в тон с заполнявшим небо Сиянием.

Адские всадники выглядели внушительно и опасно, как и всегда, вот только… зацепила меня в их облике какая-то неправильность. Присмотрелся, вновь осмотрев бойцов как новым взглядом. И понял. Оружие, амуниция, экипировка – большинство не новое, где-то потертое; подсумки, ранцы, пояса – у некоторых разных цветов, разной степени изношенности. Все собранное словно по разным полкам разных лавок.

Если бы это была группа, встреченная в полевом выходе, никакого непонимания у меня бы не возникло – мы в свое время в Корпусе, когда патрулировали границу Шрамов в составе малых рейдовых групп, вообще выглядели как разноплеменной сброд, собиравший амуницию и экипировку по разным концам Септиколии. Но в Диком Поле и на границах Разлома всегда главным является вопрос удобства и личных предпочтений.

Здесь же – парадный плац фамильной усадьбы, крыльцо донжона, сердце фамилии, и такое…. Всадники передо мной здесь и сейчас – отряд замка фамильной гвардии. И глядя на бойцов, я отчетливо видел – при сохранении боевого духа и традиций, они испытывают явный недостаток финансирования.

Варгрийские всадники, похоже, больше не в списке первых статей бюджета фамилии. Всадники Севера, стараниями Десмонда, больше не прерогатива для Врангарда. Да его стараниями и Врангарда то больше не было: Десмонд, за минувший век, явно определялся другими приоритетами в политике развития.

На меня, кстати, бойцы совершенно не обратили внимания. Я демонстративно не был для них своим – залетный гость с Европы, тем более с пепельными, а не черными как у всех Рейнаров волосами. Сопровождающие меня всадники выказывали должное почтение к высокородному аристо, но не более. Ни единого лишнего взгляда, ни капельки интереса. Я сейчас, если быть честным с самим собой, для них непонятная пепельноволосая приблуда.

Ошибался, кстати. Недооценил капитана Вальдера – уже когда садился в машину, открывший мне дверь гвардеец кивнул, едва заметно обозначив короткий поклон. И, будто невзначай, коснувшись кулаком левой стороны груди.

– Милорд, – услышал я от него едва слышное.

Вряд ли Вальдер говорил что-то вслух своим бойцам обо мне. Но информация уже расходилась без слов, кругами по воде. И внешне адские всадники Врангарда будут смотреть на меня как на пустое место, но это будет взгляд для чужих. Сами они уже все что нужно знают. Север всегда видит и слышит больше чем то, что не видят и не слышат другие.

Путь до портальных врат в Лонгфьорд – в порт-цитадель ордена Хранителей в Белом заливе, занял более трех часов. Причем все время пути я с интересом глядел в окно – раньше идущий через весь Врангард старый батарнский тракт был узкой, выложенной брусчаткой дорогой – которую мостили еще пленные септиколийские легионеры. Сейчас же меня везли по новой, широкой асфальтированной магистрали – во времена моей прошлой жизни я такие видел только на Европе и в императорских землях Рима.

Шагает прогресс по Юпитеру, определенно шагает – думал я, глядя на аккуратные дома периодически встречающихся вдоль дороги поселений, и два раза пересекая Великую реку через удивительные вантовые мосты, буквально чудо инженерной мысли.

Портальная станция Лонгфьорда, впрочем, со времени моей прошлой жизни не изменилась. Все та же оставшаяся от Древних монументальная конструкция, с небольшим солнцем – горящим желтым Сиянием ядром силы в высоком шпиле.

Две шахты желтого лириума, которые теперь принадлежат фамилии – сказочное богатство. Именно желтый лириум, не реагирующий на колебания силы Сияния зеленой короны Юпитера, служит энергией для камней силы, обеспечивая бесперебойную работу порталов. И доходы Дома Рейнар, после того как Десмонд поучаствовал в грабеже павших белых львов, должны были приносить невероятную прибыль.

Только почему-то поток доходов не добрался до варгрийских всадников. Десмонд идиот, вот как есть идиот. Не хочешь кормить свою гвардию, будешь кормить чужую – это же прописная истина, ее владеющие с молоком матери впитывают. Хотя… что я хочу от человека, который ради власти убил собственного брата.

Здание портальной станции не изменилось, но теперь оно не было одиноким строением – на площади с другой стороны, напротив, находилась не менее монументальное здание торгового представительства. Перед входом в которое висел незнакомый мне герб: стилизованный под крест меч, и снизу колосья пшеницы, пересекающие его направленным остриями вверх полумесяцем.

Под щитом угадывались три сплетенные буквы: USS.

Союз Зерна и Стали, Union of Seed and Steel. В отличие от Конгрегации и Ассамблеи, других организаций терран, тамплиеры и купцы Ганзы в официальных случаях всегда использовали не латинский или французский, а англосаксонский язык. Ну и в отличие от разговаривающей на русском Новогородской республики, конечно же. Но Новогород далеко на Востоке, за шрамами Разлома, через которые есть только два узких и опасных торговых пути.

Глянув последний раз на торговое представительство Союза рыцарей и торговцев, так неожиданно для меня взявшего большую силу, развернулся и двинулся под своды портальной станции.

Внутри здесь все осталось по-прежнему – как я помнил. Большой зал, в котором раздавалось гулкое эхо шагов, разговоры полушепотом, молчаливые служащие-хранители с закрытыми масками лицами, пустые арки ворот в разные концы света. Меня, проверив личность и удостоверившись положительными балансом и репутацией в Гильдии космогации, проводили к одной из арок под надписью «Europa» и активировали портал в Равенну.

Портальная станция в Равенне также не изменилась. И все также впечатляла – это был огромный зал – на порядок больше того, из которого только я прибыл. Неудивительно – здесь, в единственном месте на Светлой стороне Европы, соединялись портальные пути всего Юпитера и Европы. И по ушам сразу ударил гомон сотен голосов – разительно отличающийся от камерной тишины портала в Лонгфьорде.

Хранителей здесь было в десятки раз больше – и едва я покинул портал, как меня сразу несколько провожатых повели к выходу, освобождая проход для других путешествующих в пространстве. Провели как индигета, по зеленому коридору, выходящему под козырек стоянки мобилей. Где меня уже ждал люксовый автомобиль с гербом Гильдии механиков и щитом таксомоторной компании на дверях.

– Особняк Кайдена Доминика Альба де Рейнар, – только и сказал я, усаживаясь в салон.

– Будет исполнено, господин, – кивнул пожилой водитель в мундире Гильдии механиков.

Пока ехали, он несколько раз поглядывал на меня в зеркало, думая, что я этого не вижу. Я внимания не обращал – смотрел во все глаза по сторонам. Впрочем, мы почти сразу поехали в предместья, и кроме озаренных зеленым отблеском сияния парков и высоких заборов я мало что видел.

Впервые в этом районе. И особняк «Кайдена» я тоже видел впервые. В мое время владений ни на Темной, ни на Светлой стороне Европы у Дома Рейнар не было. Впрочем, над воротами в каменных стенах виднелись вырезанные щиты Альба – понятно, откуда у фамилии этот особняк. Приданое, полагаю, к свадьбе с Сесилией Альба. Или шакалья добыча, которую урвал Десмонд после падения львов.

Щиты со львами, кстати, над воротами были оскорбительно неухожены. Несколько голов были совсем недавно сбиты – сколы свежие.

Дом показался мне пустым. Прислуга вела себя тише воды, ниже травы – кроме скованного (испугом?) дворецкого никто не показывался. Так как прибыл я без предупреждения, в своих комнатах обнаружил горничную. Она, меняющая постельное белье на круглой кровати в центре комнаты, после моего появления явно готова была провалиться под землю или раствориться, скрывшись с моих глаз.

– Простите, господин, простите, – как-то уж очень обреченно пискнула девушка.

Согнувшись, глядя в пол перед собой, она подхватила неподалеку стоящие ведро и тряпку, и побежала к двери. При этом двигалась так, что у меня не было сомнений – явно удара ожидает.

– Стоять, – скомандовал я.

Девушка дернулась – вжав голову в плечи, и послушно остановилась.

– Посмотри на меня.

Крупно задрожав, горничная подняла взгляд. Симпатичное миловидное лицо, обезображенное широким шрамом, косо спускающимся со лба через переносицу на щеку и дальше на шею. След раны, недавно залеченной, но не до конца – так делают только в спонсируемых меценатами бесплатных клиниках для опустившегося бессословного отребья. Вот только почему слуга моей фамилии получает помощь бесплатной медицины?

– Что это такое? – показал я на шрам. – И почему это незалеченное?

Горничная едва слышно охнула, и, по-моему, даже чуть было не потеряла сознание. От страха. Ну да, от страха и совсем не «чуть было» – руки у нее задрожали, а из глаз непроизвольно брызнули слезы.

– Простите, господин, – шепотом прошептала девушка, а через мгновение покачнулась и начала мягко оседать на пол, закатив глаза.

Подхватив упавшую в обморок девушку, я перенес ее на кровать. Сходил к бару, достал маленькую бутылку минеральной воды. Намочив руку, чуть побрызгал ей на лицо. Горничная пришла в себя, открыла глаза, и… из положения лежа буквально отпрыгнула в ужасе, при этом запутавшись в покрывале, и кулем рухнув на пол.

– Тихо, тихо, – попытался успокоить я девушку.

Горничная, вконец запутавшаяся в покрывале, сейчас как из кокона смотрела на меня, будто кролик из ловушки на удава. Дав глотнуть воды, я потянул ее под локоть, помогая подняться, после чего отбросил одеяло на кровать.

– Я тебе не буду делать больно, не бойся, – произнес я, глядя ей в глаза. – А теперь скажи, что произошло? Кто это сделал?

– Вы, – едва слышно прошептала девушка.

В принципе, не удивила – чего-то подобного я и ожидал.

– Почему шрам не залечен?

– Вы сказали, что это должно послужить остальным наглядным напоминанием о том, что свои обязанности нужно выполнять безукоризненно.

– Ясно, – кивнул я. – Не волнуйся, никто в этом доме, и я в том числе, больше не причинит тебе ни вреда, ни боли. Ступай вниз, найди кого-нибудь кто здесь главный, и передай ему мое повеление собраться всему персоналу особняка внизу, в зале. Я спущусь через десять минут.

– Будет исполнено, господин, – также дрожащим шепотом произнесла девушка, и быстрым шагом, почти бегом, выскочила из моих комнат.

Постояв немного, я подошел к зеркалу.

– Вот ты какой… Кайден Доминик, – сообщил я глядящему на меня с той стороны худощавому пепельноволосому юноше с волевыми скулами и наглой рожей Альба.

Рассматривая нового себя, я вдруг поймал ощущение, что варгийская кровь в создании этого тела даже не участвовала. Ни намека на фамильные черты Рейнар. Вот не думал никогда, что наша сильная кровь при встрече с индигетами-терранами Великих Домов окажется столь слаба. Неприятно.

– Вот ты какой… Кайден Доминик Альба, – повторил я, и потом добавил чуть погодя: – Был.

Спустившись вниз, обнаружил собравшихся и явно взволнованных людей из персонала – не только слуги фамилии, но и парочка гильдейских наемников. В основном передо мной стояла молодежь из септиколийцев – горничные, садовники, повара. Все явно волновались, неумело пытаясь скрыть испуг.

Спокойным были только наемные гильдийцы, среди которых выделялся массивный широкоплечий мужчина, в черной куртке с шестеренкой эмблемы Гильдии механиков на груди. Ну да, с гильдиями связываться себе дороже, будь ты хоть индигет, хоть сам император, – так что уж гильдейскому механику-водителю нарисовать шрам на лице даже этот дятел Кайден вряд ли бы догадался.

Приветствовав всех, я попросил остаться только слуг фамилии. Несколько человек, выглядящих невозмутимо и независимо – в том числе и механик-водитель, зал покинули. Я прошел мимо оставшегося неровного строя, глядя себе под ноги и считая шаги. Задумался было, с чего начать, а потом вдруг даже замер – понял, что собравшиеся до дрожи боятся неизвестности; того, что может взбрести в голову этому ублюдку…

Так, стоп.

Ублюдку. Догадка буквально озарила пониманием.

Десмонд явно что-то недоговаривает, причем мнется он как благородная европейка на первом свидании. Может быть Десмонд недоговаривает о том, что Кайден – не его внук? Член фамилии, но без варгарианской крови? Ну не может быть, чтобы наша кровь была столь слаба.

Понятно тогда, почему он решил выгнать душу этого у… Кайдена в посмертие, и вызвать одного из предков по Реке Крови.

– Уважаемые, я вас всех приветствую, – оборвав мысли, обернулся я наконец к собравшимся. – Сегодня у нас случилось несчастье: будучи в фамильном замке Дома Рейнар я споткнулся на лестнице и упал. Сильно, больно, и не один раз – там лестница крутая, ступенек много, я почти каждую на прочность головой проверил. И в результате этого прискорбного случая я потерял память. Так бывает при сильном ударе, а мне их досталось сразу много. Но память потерял я не совсем – помню имя, помню, как нужно держать ложку с вилкой, помню даже, что нужно делать на первом свидании с девушкой… но забыл все, что связано с моей предыдущей жизнью. И я только что узнал, что… как тебя зовут?

– Мэри, молодой господин, – пискнула горничная со шрамом.

– Я только что узнал, что увечье Мэри – оказывается моих рук дело. Более того, с удивлением я узнал, что это именно я запретил ей лечить шрам на лице, чтобы это было для вас для всех наглядным уроком. Так?

Судя по несмелым кивкам и шепоту «да, господин», все было так.

– Ясно. Сейчас… как тебя зовут, уважаемый?

– Гервант, молодой господин, – сделал шаг вперед пожилой управляющий.

– Сейчас Гервант отвезет Мэри в лечебницу богини Живы, где ей уберут шрам и исправят все недостатки внешности, и сделают это за счет Дома Рейнар. Вы же все, остальные, каждый за это время составите по письму – по письму мне, с перечислением боли и страданий, которые я причинил вам за время вашей службы. Прошу быть откровенным, кто будет что-то утаивать, будет наказан. Для остальных – тех, кто не является членами и слугами фамилии Рейнар, мои слова и задание держать в тайне. Выполняйте, – кивнул я ошарашенным слугам особняка, и направился к себе в кабинет.

Мэри и Гервант вернулись через три часа. «Исправление недостатков внешности» вылилось в то, что Мэри из симпатичной (если бы не уродливый шрам), но простой провинциальной девчонки превратилась в самую настоящую диву, способную будоражить любые умы.

Внешне она изменилась не сильно, но жрицы богини Живы, как это они умеют, сделали из нее красавицу, от которой взгляд невозможно оторвать. Так, что девушка теперь лучилась жизненной силой, буквально озаряя все вокруг. Настолько она изменилась, что и среди девушек-индиго не выделялась бы.

До самого вечера я, вместе с Мэри – которую позвал как информатора, чередовал ее расспросы, обращение к светской хронике через коммуникатор, и читал записки от прислуги. Некоторые из слуг фамилии, скрупулезно выполняя мое указание, накидали страданий на два, три, а двое даже на четыре листа. И перечитывая художества Кайдена, этого больного ублюдка, я все меньше и меньше испытывал светлой грусти о том, что этот молодой человек наш мир покинул. Но еще более я был… поражен и ошарашен, мягко сказать, когда узнал причину того, почему была удалена переписка с Алисией.

Алисия Юлия Альба – младшая дочь фамилии, которая оскорбительным решением Сената, отозвавшего регентов, совсем недавно ставшая главой Великого Дома Альба. Оскорбительным потому, что тянул Сенат с отзывом регентов целый год, причем без видимых причин.

С Алисией Кайден крутил образцовый роман – как в романтических книгах что печатают для юных леди, раз за разом удивляя Алисию романтическими ухаживаниями. Которые Мэри описывала с чувством и смаком – явно завидуя.

Вот только совсем недавно – в январе как раз, на закрытом приеме среди узкого круга молодежи индигетов, Кайден оскорбил и обсмеял Алисию, признавшись при всех, что все случившееся было игрой. Высказав девушке, что считает, что она реагировала на его ухаживания только ради того, чтобы получить его, Кайдена, обратно в свою фамилию. Ему же, сыну тамплиера и внуку канцлера, павшие и дохлые львицы с обочины истории даром не нужны. После такой отповеди Алисия, опозоренная, с приема просто убежала.

Мэри рассказывала ярко, в красках – она была в курсе всего этого, потому что прием проходил как раз в этом особняке. Мне же теперь, после ее рассказа, еще сильнее хотелось кого-нибудь убить. Вернуть из Посмертия, чтобы убить снова.

Теперь мне стал понятен и тон ответов Воронцова и Агилара, и круг общения Кайдена из третьего сословия и лицедеев. Я бы сам с таким дерьмом общаться бы не стал. Другое дело, что этот парень похоже не отличался большим умом – и у меня сражу же возник вопрос, самостоятельно ли он решил так жестко унизить новоиспеченную герцогиню, смешав ее с грязью (хорошо хоть на малом молодежном приеме, не перед всем светом), либо же ему кто подсказал?

И еще что было мне непонятно, самое главное – почему только Бланшфор вызвал это ничтожество на дуэль?

Когда язык Мэри от долгих рассказов уже заплетался, и все ярче светилась зеленая корона Юпитера, озаряя призрачным зеленым отблеском стены кабинета, дверь распахнулась и в мои комнаты широким шагом вошел Десмонд. Мэри при появлении канцлера Сената (явно разъяренного) едва снова не упала в обморок.

– Вон, – коротко бросил Десмонд и Мэри, спотыкаясь, исчезла практически телепортацией. Надо потом с ней, и с остальными поговорить – о том, что в моем доме слушаться нужно только меня.

– Ты что делаешь? – даже без приветствия начал Десмонд.

– Меняю жизнь к лучшему, – пожал я плечами, внимательно глядя на так непривычно выглядящего, постаревшего брата.

– Ты что творишь, придурок! Ты хочешь, чтобы нас с тобой обоих отправили на плаху за некромантию?

– Ты вообще о чем?

– Зачем ты рассказал слугам фамилии о своей потере памяти? Ты бы сразу пошел в отделении Конгрегации и…

– Десмонд. Брат, – спокойным голосом ответил я. – Случилось несчастье, в родовом замке я упал головой и потерял память. Такое бывает, не волнуйся…

– Зачем тебе кричать об этом всем так громко!? Это же может быть поводом подозревать… – заорал Десмонд, брызгаю слюной.

– Ой, да мне насрать, – уже грубо прерывая его, только и махнул я рукой. – Во-первых, я рассказал о потере памяти лишь слугам фамилии, они все связаны клятвой. Понимаешь, это как и вопрос чести – или есть, или нет. Или для тебя слуги фамилии уже не члены фамилии? Во-вторых, – повысил я голос и не дал ему и рот раскрыть, – в мире есть только несколько вещей, которые стоит уважать и о которых стоит переживать, и ради которых стоит жить и умереть. Рассказать тебе об этом, или…

– Что ты собираешься делать? – рявкнул Десмонд, прекрасно видя как я, даже не скрывая насмешливого выражения на лице, включил долгую пластинку.

– Сейчас я собираюсь покушать, на кухне повар обещал мне приготовить карбонару как я люблю. Потом я немного потренируюсь, потом лягу баньки на пару часов, а потом, когда отблеск коснувшегося Юпитера солнца утром осветит Европу, я поеду на дуэль.

Десмонд, похоже, от моего спокойно-насмешливого тона подошел к грани неконтролируемой ярости. Ладно, хватит его провоцировать.

– Брат, ты не волнуйся так, дуэли не будет, – соврал я. – Сатисфакцией за оскорбление гордости Бланшфора я отдам два года жизни службой на передовой границ Разлома – ничего ведь не изменилось, за чужую жену по-прежнему два года службы дают? Твой внук, – внимательно посмотрел я ему в глаза, – попользовал чужую жену при живом муже. Так не делается, это не по чести, и за то надо заплатить.

– Ты должен пройти посвящение в Сиянии!

– Почему? – уже с выражением «да ладно тебе, я же все понимаю», поинтересовался я.

Десмонд уже понял, что я догадался.

– Кайден – Рейнар не по крови.

– Да? И кто же он?

– Сесилия нагуляла его от своего конюха, поэтому мне ее и отдали, – отведя взгляд, буркнул побагровевший Десмонд.

– И тебе нужно подтверждение, что я – кровь фамилии, принятый богинями и предками?

– Да.

– Знаешь, что?

– Что?

– Мой тебе совет – возвращай адских всадников во Врангард, и возвращайся туда сам. Скажись больным, хромым, усталым, влюбленным, все что угодно. Возвращайся, и собирай вокруг себя наших волков – так, чтобы тебя не смогли забрать из Арля, не оставив в наших лесах три или четыре легиона. Возвращайся домой, или скоро окажешься на плахе. Не сверкай так глазами, неужели ты не понимаешь, что тебя откормили, и даже без меня скоро поведут на бойню? Это был мой тебе добрый совет, из тех времен, когда я тебя любил как брата. Потому что сейчас, если ты окажешься на плахе, грустить об этом я совершенно не буду. А теперь у меня осталось очень мало времени для того, чтобы подготовиться…

К дуэли – я хотел сказать. Но вовремя вспомнил, что соврал Десмонду, что дуэли не будет.

– …к утренней встрече с посланниками стражей границы. Поэтому проваливай отсюда, и, если будет что по делу, пиши текстом. Пшел вон.

Десмонд, с исказившимся лицом, поднялся, раздувая ноздри. Я сидел, и насмешливо смотрел ему в глаза.

Расстегнув ворот, Десмонд достал фамильный амулет с крыльями ворона – амулет главы фамилии, который невозможно потерять. Сжав его в кулаке, так что крылья напитались кровью, Десмонд убрал амулет обратно. Закрыв глаза, он сжал кулаки и воззвал к богине.

Момент истины.

Секунда. Две. Три.

Дева Морриган ему не отвечала. Не отвечала владельцу амулета, обратившемуся к покровительнице рода за поддержкой в подтверждении полномочий главы фамилии. Осознание этого так меня порадовало, что я даже не смог скрыть непослушную улыбку.

– Ты так тужишься, что я боюсь, как бы ты сейчас громко не…

Закончить фразу я не успел – развернувшись, с грохотом опрокинув стул, Десмонд выбежал из комнаты, хлопнув дверью.

Я же откинулся на спинку кресла, и несколько минут просидел с закрытыми глазами. Чувствуя, что спина полностью мокрая от пота, да и виски щекочут сбегающие струйки.

Ф-фух.

Это было опасно.

Позволив себе лишь немного расслабиться в кратком отдыхе, я поднялся из-за стола, подошел к окну. И склонил колено перед зеленым сиянием, благодаря Морриган за поддержку.

Крайне редкое зрелище – Рейнар сам преклонил колено. Как знает каждый септиколиец и римлянин, варгарианцы Врангарда преклоняют колени только перед Рейнарами. А сами Рейнары – только перед женщинами: дочерями своей фамилии и триединой богиней.

Крайне редкое зрелище… вот только я еще не знал, что судьба снова поставит меня на колени завтра, причем перед огромным количеством зрителей. Сейчас же, поднявшись через пару мгновений на ноги, я уже настроился на рабочий лад.

Времени оставалось немного – утром за мной уже заедут секунданты. Так что нужно немного потрудиться и получше освоиться в новом теле, чтобы завтра не отправиться обратно в Посмертие.

По пути в тренажерный зал я сходил в хранилище за церемониальным фамильным мечом. На месте оказались все три первичных копии – Кайден, как оказалось, никуда с ними не выходил и принадлежащее ему церемониальное оружие похоже даже и не трогал.

Все три меча – обычных, не артефакторных, были красивы и богато украшены. Оружие для дуэлей и показа на высоких приемах. Вот и пришло время продемонстрировать вороненый клинок – хмыкнул я, забирая сразу два меча. И вместе с ними провел время до утра в тренировочном зале, изрубив несколько десятков манекенов.

До моих старых возможностей, конечно, новому телу было далеко также, как третьему сословию от Европы до Юпитера без портала Гильдии космогации… Но хотя бы не порезаться с обнаженным мечом в руках я уже смогу – резюмировал я итог ночной тренировки.

Поспал всего час. Большего и не требовалось – Кайден действительно прошел полный курс трансмутаций, в жизни имел возможность много тренироваться и отдыхать, вкусно и вовремя кушать. Так что сутки без сна – для меня в нынешнем состоянии легко, тело и дело молодое.

После короткого отдыха успел принять душ, переодеться, и легко позавтракать. Едва, кстати, не опоздал – вышла заминка с одеждой. Вчера не озаботился, а сегодня пришлось побегать: мундир гвардии Дома Рейнар по протоколу дуэли – из-за моего плана событий, не подходил. А нормальных, в моем понимании вещей, у Кайдена в гардеробе просто не было.

Второпях, мешая русские и итальянские ругательства, восхваляя свой «ум и сообразительность», я все нашел кое-что: кожаную куртку с воротником стойкой, белую футболку с воротом не до пупка, и более-менее подходящие джинсы. Пусть небесно-голубые, пусть и довольно узкие, но хотя бы не обтягивающие в облипку.

Обрадовался было, вот только джинсы, pezzo di merda, оказались короткими! Время уже поджимало, и как это обычно бывает в таких ситуациях решение пришло быстро и экспромтом: ботинки оставил из старого наряда формы гвардии Рейнар, на высокой шнуровке, и подкатал под них штаны. Вид, теперь конечно… вызывающий.

Особенно если в комплексе смотреть, с учетом нагло-дерзкой рожи, доставшийся мне от Альба. Нет, так-то наряд был нормальным, для моды этого времени… но не очень подходящ для того, чтобы явиться во Дворец Правосудия. Ладно, с репутацией и так беда – протухшее свежим не становится, так что внимания не обращаем и гарцуем дальше.

Оделся я как раз к тому моменту, как за мной прибыли секунданты. Воронцов и Агилар одновременно выбрались из массивного, блистающего хромом решетки и фар представительского мобиля, одновременно хлопнули дверьми. Плечом к плечу, они преодолели подъездную площадку и подошли к крыльцу особняка, у которого я их ждал. За три шага до меня оба одновременно остановились. Глядя на меня с бесстрастным презрением, а я вот с неподдельным интересом рассматривал их обоих.

Андрей Воронцов – широкоплечий, русоволосый. Терран-индигет, из младшей ветви фамилии Воронцовых, княживших сейчас в Новогороде. В ходе смуты в борьбе за власть его прадед (которого я когда-то знал лично) Республику покинул, перейдя на другую сторону Разлома и обосновавшись на Западе. И сейчас герцоги Воронцовы – один из Домов официальной опоры трона в обитаемых землях Запада Септиколии.

Воронцов был в щегольском костюме – стильном, но мне очень непривычном. Но не так конечно непривычно выглядящим, как мой вид в момент осознания себя на алтаре – все же в его костюме было больше духа классики. На безымянном пальце заметен массивный перстень, белая печатка с черным крестом: артефакторный меч преторианской гвардии.

Впечатляет, в его то годы – мысленно удивился я. Хотя… больше ста лет прошло, а уже в мое время офицерские патенты в лейб-гвардии покупали. Тем более что префект претория – тоже из фамилии Воронцовых. С другой стороны, глядя на волевое лицо этого молодого Воронцова не кажется, что он способен на покупку патента, без прохождения службы на границе.

Ростом Воронцов был хоть и чуть пониже меня, но при этом позу принял такую, чуть задрав подбородок, что умудрялся смотреть и с насмешкой, и словно сверху-вниз.

Себастиан де Лариан, маркиз Агилар, будучи одного роста с Воронцовым, не так хорошо владел языком тела. И видом от него кардинально отличался. Худощавый, смуглый, с темными, с оттенком глубокой синевы волосами, и подсвеченным сиянием небесно-голубым взглядом: восточная ветвь де Лариан, маркизов Агилар, традиционно во взрослении детей фамилии использовала вместо мутагенов только синий лириум, и на внешний вид это влияло соответствующе.

Агилар, как и Воронцовы, принадлежали к терранам-индигетам. И, как и Воронцовы, Агилар бежали из родовых земель. Только случилось это раньше, три века назад. Дом Агилар заимел проблемы с инквизицией, и в полном составе бежал из Рима и с Юпитера сюда в Равенну, на Темную сторону Европы – где Конгрегация не имела сильного влияния.

Глядя на темные, густо-синие волосы Себастиана, я вспомнил Джессику – подумав, что стоящий передо мной Агилар может быть даже ее внуком. Грудь на короткий миг защемило, дыхание перехватило. Я даже с трудом удержался от искажающей лицо гримасы ненависти.

Агилар и Воронцов при этом переглянулись. Заметили, и вероятно одновременно пришли к выводу, что это следствие моего волнения или испуга.

– Почтенные господа, – возвращая самообладание, кивнул я сразу обоим. – Спешу выразить свою безмерную благодарность за то, что изъявили желание выступить моими секундантами.

Воронцов и Агилар вновь переглянулись.

– Это ты так обтекаемо сказал, что больше никого на эту роль не нашлось? – хмыкнул Воронцов, не принимая официальный тон. – Остальные побрезговали?

Он смотрел на меня с отстраненным, даже брезгливым интересом. А вот во взгляде темных глаз Себастиана читалась неприкрытая неприязнь.

– Нет, не нашлось, – легко ответил я. – Да, побрезговали. Или может испугались – кто знает? – чистым взглядом ребенка я посмотрел на небо, пожав плечами.

– Надеюсь, в этом поединке жабы и гадюки победителей не будет, – буркнул Агилар.

Воронцов при этом едва заметно поморщился – прямые оскорбления никогда не считались достойным и красивым аргументом во время куртуазного обмена уколами.

– Дорогой Себастиан, смею заверить – разочарованным ты не будешь, – кивнул я ему с прежней усмешкой. – Еще раз спасибо что откликнулись, я также очень раз вас видеть. Не пора ли нам в путь?

Воронцов и Агилар вновь переглянулись. Посмотрев на меня, синхронно кивнули. Агилар, выполняющий роль второго секунданта, прошел мимо и взял заранее мною приготовленный массивный кейс с дуэльной экипировкой, в котором были артефакторные браслет щита-эгиды и силовой пояс – генератор полной защиты, а также фамильный меч.

Сразу после я пошагал вперед, а они, подождав пока я пройду, двинулись следом. В машине я занял переднее пассажирское место, чтобы не стеснять в общем салоне господ секундантов, явно недоброжелательно ко мне относящихся.

– В зал правосудия, – сразу отдал Воронцов указание водителю, и мы поехали.

Все поездку в салоне сохранялась полная тишина. Не знаю, как парни позади, но я молчанием совсем не тяготился – осматривал такое знакомый, почти не изменившийся город. Тем более, что выехав из зеленых парковых кварталов, где располагались особняки аристо, мы проехали по предместьям с кварталами из восьмиэтажных инсул, или человейников, как их называли в мое время. В мое время такие только начинали строить, а сейчас – удивительное дело, целый город вырос.

Миновав нарезку гильдейского жилья, а после кварталы более высоких человейников, где жили бессословные, не принадлежащие ни к одной гильдии граждане, мобиль покатил по центру, по Старому городу.

Здесь все осталось по-прежнему. Даже вывески практически не поменялись – я видел знакомые банки, рестораны, гостиницы; как будто и не минуло больше ста лет. Лишь модели и марки машин изменились, но и то не слишком сильно. Равенна, старый город, вообще старался быть вне времени – в мое время тут еще вовсю катались конные экипажи, хотя в остальных городах их уже вытеснили мобили с двигателем внутреннего сгорания.

Самое заметное что изменилось – это одежда. Большинство прохожих все же предпочитали или классику, или гильдейские мундиры, но среди молодежи часто я замечал наряды подобные тому, в котором очнулся в алтарном зале. Да, мода – если ты не ее участник, бывает достаточна зла, и даже беспощадна: несколько десятков лет назад, да и через несколько десятков лет вперед, полагаю, на такие наряды смотрели и будут смотреть с небрежением или даже смехом. Зато сейчас в порядке вещей.

Миновав длинный Ипподром, объехав по широкой дуге гладиаторскую Арену, мы проехали по огромной площади перед Пантеоном богов Рима и Септиколии. И, не доезжая до конца, остановились у здания Дворца Правосудия, портик которого был увенчан статуей Фемиды с мечом-и-весами.

Здесь, на просторной стоянке, уже собралось немало машин. Не менее сотни. Самые разные гербы на дверях и капотных флажках разбавляли черные и серебристые цвета – два разрешенных цвета для мобилей, использующихся фамилиями индигетов в официальных целях.

Неужто все собрались на меня посмотреть? Интересное начало.

Мы, кстати, прибыли точно ко времени – за что спасибо Воронцову. Несмотря на неприязнь, обязанности первого секунданта он выполнял как полагается. И выдерживал негласное правило, когда истец, зрители и императорские чиновники собирались заранее, а ответчик появлялся строго ко времени.

Миновав заполненную мобилями, но пустую от людей стоянку перед Дворцом Правосудия, мы прошли под огромным портиком, удерживаемым рядом массивных колон. Сразу за колоннами, над высокими дверьми, как и в любом имперском здании, нас встретила знаменитая надпись: SPQRAS.

Сенат и народы Рима, Атлантиды и Септиколии.

Пройдя через просторные и сейчас пустые коридоры, слушая множащееся эхо своих шагов, мы подошли к дверям зала правосудия. Два безмолвных преторианца в парадных, стилизованных под древность доспехах распахнули перед нами двери, и мы прошли внутрь.

Раз, два, три, четыре, пять – считал я шаги, глядя только на секундную стрелку часов прямо напротив.

Раз, два, три, четыре, пять, – отсчитывал стрелка секунды. В тот момент, когда я остановился, с едва слышным звуком минутная стрелка встала под ровным углом.

Девять часов утра. Мы прибыли секунда в секунду.

Негласно, чем ближе к назначенному времени, тем более это впечатляет зрителей и дает пищу для пересудов в светских салонах. С учетом того, что толпиться и ждать в коридорах дворца правосудия ответчику и его секундантам запрещено, путь нужно четко рассчитывать с момента прохода через двери с улицы. При этом прибыть позже, даже на секунду – проявить неуважение к ведущему рассмотрение дела арбитру. А значит проявить неуважение и к Императору. Мало кто шел на такой риск, чтобы зайти секунда в секунду. Воронцов же риска не побоялся – меня он откровенно не любит. Впрочем, у него получилось, а победителей не судят.

По залу меж тем прошел шепоток – похоже, собравшиеся зрители наше появление оценили. Будет о чем поговорить, и что обсудить сегодня – Воронцов, как мой первый секундант, свою минуту славы получил. Но обсуждали явно не только Воронцова – мой оскорбительно-дерзкий наряд, больше подходящий для молодежной прогулки, а не для зала правосудия, тоже без внимания определенно не оставили.

На трибуны вокруг я внимания не обращал – просто сонм лиц, который предстал сейчас передо мной размытой пеленой. Не смотрел я и на барона Бланшфора – массивную фигуру напротив. Отметил только, что здоровый он, однако. Барон расположился в центре зала вместе с двумя своими секундантами, в мундирах с красно-белыми аксельбантами цветов Дома Кастельмор.

Смотрел же я сейчас поверх них, на ложу, в которой традиционно присутствовали посланники стражей границы. Три военизированные организации Септиколии, защищающие и зачищающие границы Разлома, а также близкие к ним территории от вторжения и присутствия демонических тварей. И каждый из посланников расположился под щитом с гербом.

Красно-оранжевый щит, ожившее пламя: Legio Rapax – Легион хищников, принимающий в ряды не только индигетов и аристо, но и гильдейцев и бессословных граждан, обеспечивая их мутагенами за счет императорской казны. А еще принимая в свои ряды полудемонов, обеспечивая им прекращение гонений Инквизиции.

Красно-синий щит: Guilde d'aventuriers sorceleurs, chasseurs de mercenaires. Гильдия авантюристов, ведьмаков и наемных охотников. Гильдия, которая обеспечивала своих членов лириумом, оружием, экипировкой и гарантированными контрактами. Специализировались авантюристы больше на патрулировании и истреблении одиночных, беспокоящих округу тварях, но в случае крупных прорывов ведьмаки и охотники отправлялись и на передовую, в усиление легионов.

Третий – черный щит, круглый в отличие от остальных, был с красной буквой «Λ» в белой окантовке. Корпус Спарта. Единственная организация, которая новобранцам ничего не обещала, а только требовала. Корпус требовал силы, умения и воли. Требовал терпения, уверенности и сдержанности. Тех же, кто не был к этому готов, Корпус еще на пороге лагеря подготовки, провернув через морозную мясорубку, просто вышвыривал вон.

Все трое посланников дежурно присутствовали здесь для того, чтобы тот, кто не хочет дуэли, мог обратиться к ним и заплатить за совершенный проступок годами своей жизни, отправившись на защиту границ от демонов иного мира.

В ложе, по традиции, был и четвертый посланник, расположившийся не под щитом, а под гербом в виде Всевидящего Ока. Инквизитор имперской Congregatio pro Indigetes, Конгрегации по делам Индигетов – департамента Инквизиции, подчиняющейся непосредственно Императору и занимающимся расследованиями дел, связанными с индигетами. Избежать дуэли можно было и обратившись к следователю Конгрегации, но стать инквизитором – это уже на всю жизнь, обратного выхода после такого не предполагалось.

Такое здесь, во дворце правосудия, редко случалось. Очень редко. Учитывая отношение индигетов и Конгрегации. Которая наблюдала за тем, чтобы используемая владеющими Домами магия не переходила в разряд запрещенной, нарушая Кодекс. В основном наблюдала за использованием магии, занимаясь и расследованиями дел против трона: именно инквизиторы Конгрегации, как я вчера вечером узнал, обезглавили Великий Дом Альба – в буквальном смысле слова. И с ними же, если информация о замещении души всплывет, придется иметь дело мне, Десмонду, да и вообще всей фамилии Рейнар.

Обо всем этом я думал, встретившись глазами с сухим, согбенным даже в кресле немощным стариком, узкое лицо которого несуразно выглядело под высокой красной шапкой с золотой тесьмой. Вот только цепкий взгляд инквизитора мысли о его немощи сразу отметал. Мы еще встретимся – отчетливо увидел я в его заинтересованном взгляде, перед тем как отвел глаза от иссохшего лица императорской ищейки.

– Ответчик! – разорвал тишину голос поднявшегося в соседней ложе арбитра в белой мантии. – Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар! Желаете ли вы выслушать обвинения, выдвинутые в вашу сторону истцом, бароном Бланшфор из Дома Кастельмор?

Барон при этих словах арбитра не сдержался, поморщился. Неудивительно – его представили без имени, как собаку фамилии Кастельморов. Обращаясь, словно к третьему сословию – хотя формально барон уже был членом второго, и был достоин упоминания первого имени. Но видимо арбитр был из старых фамилий и таким образом, не боясь последствий, продемонстрировал презрение к Бланшфору. Неудивительно, впрочем – ручных псов из третьего сословия, желающих быстро стать частью сословия второго, в интригах используют почти все, но никто их не любит.

– Желаем? – между тем эхом слов арбитра, как и полагалось по протоколу, поинтересовался Воронцов, наклонившись к моему уху.

– Нет, – также негромко ответил я.

– Не желаем, – озвучил мой ответ на весь зал Воронцов.

Зрители заволновались, зашептались – тот, кто пришел решать дело поединком, обвинения всегда выслушивал. Перешептывания зазвучали громче, а взгляды зрителей все чаще оборачивались на ложу посланников стражей границ. Многие заметили, что перед началом речи арбитра я смотрел именно туда, и поняли к чему идет дело.

– Какой же ты трус, Рейнар, – видимо, пытаясь меня уязвить как можно сильнее, негромко буркнул из-за спины Себастиан.

– Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар. Знакомы ли вы с обвинением от истца?

– Да, – негромко ответил я, наклонившись к Воронцову.

– Знакомы, – громко ретранслировал он в зал мой ответ.

– Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар, желаете ли вы принести извинения? – вновь вопросил арбитр.

– Да. Но прежде слово защиты, – шепнул я Воронцову.

– Желаем принести извинения и сказать слово защиты!

Зрители вновь заволновались. Слово защиты без заслушивания обвинения – это что-то новое в практике, такое случалось нечасто.

– Принято, – невозмутимо провозгласил арбитр. – Ответчик! Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар, вам предоставляется право на слово защиты.

Воронцов и Агилар синхронно сделали несколько шагов назад, и я остался в одиночестве, без поддержки. Скрестив руки за спиной, я сделал несколько шагов вперед, и развернулся вокруг своей оси, рассматривая зрителей. Среди которых только сейчас увидел белоснежное пятно – белые волосы, отличительный признак фамилии Альба. И судя по миловидному лицу окруженной телохранителями девушки, Альба прибыли сюда самым высоким представительством.

Присмотревшись, понял, что ошибки быть не может. Я видел вчера вечером изображения этой леди: юная Алисия Виктория Альба, сама глава Великого Дома почтила дуэль своим присутствием. Коротко поклонившись взирающей на меня высокородной родственнице, я заметил как дернулось ее прекрасное лицо в гримасе отвращения и презрения.

Ну да, сейчас мой кивок – после того как я ее смертельно оскорбил, буквально втоптал в грязь прилюдно, выглядит самым настоящим плевком в душу. Скривившись сам, от отвращения к «своему» прошлому, я вновь скользнул взглядом по зрителям. И после начал говорить. Причем, судя по реакции, говорить совсем не то, что от меня ждали:

– Нынешняя молодежь привыкла к роскоши. Она отличается дурными манерами, презирает авторитеты… Не почитает старших и традиции, не уважает менторов. Эта молодежь невыносима, невыдержанна, просто ужасна! – повысив голос, закончил я цитировать творчески сокращенные и объединенный мной знаменитые цитаты Сократа и Гесиода.

– И я, Кайден Доминик Альба де Рейнар, образцовый представитель нынешней золотой молодежи. Плоть от плоти.

Зрители зашумели – в общем-то, я озвучил популярную во все времена и эпохи точку зрения. Но все равно для слушавших меня это оказалось неожиданностью. От того, кто именно эту точку зрения высказывал.

– Последние годы я провел в праздности, и провел их так, как не красит ни моих предков, ни звание индигета септиколийской земли. Хочу попросить у вас у всех прощения за свое неподобающее поведение. Простите меня… если можете.

Прощать меня, судя по гомону, не хотели. Отдельных слов и фраз я не слышал, но хорошо ощущал общий лейтмотив: «Это так не работает».

Ну да, глупо было бы рассчитывать на иное. Только у жрецов христианского культа есть схема – делать все что хочешь, хоть жги воруй и убивай, а потом попроси прощения, или даже купи у своего Единого Бога индульгенцию, и обнули тем самым все прегрешения, став чистым пред лицом неба и земли.

Но пришедшие вместе с терранами в наш мир христианские традиции в Риме, Атлантиде и Септиколии соблюдали только на Элизиуме и в Инквизиции, остальные терране и первые люди жили по законам нашей земли и других богов, старых и новых. Поэтому мой запрос на прощение никто даже всерьез не принял. Кроме, кстати, инквизитора, который на меня крайне внимательно теперь смотрел.

– Слово защиты! – повысил я голос, пресекая гомон. – Теперь я хочу сказать слово защиты. Живя в пьяном дыму и угаре, я существовал в постоянном ритме развлечений, не соображая кто я и что я делаю. Совершенно забыв о законах чести и репутации фамилии. Ведя себя как самый настоящий подонок и конченая мразь, – обернувшись непосредственно в сторону Алисии, я коротко склонил голову.

– На меня как будто помутнение нашло, – сказал я непосредственно ей, и вновь осмотрел остальных зрителей. – Конечно, это не никак не извиняет моего участие в адюльтере и прочей, более стыдной творимой мерзости. Но! В защиту своей чести я хотел бы сказать, что я пошел на это не как свободный охотник, а как уступающий желанием женщины мужчина.

При этих словах посланник авантюрист открыто усмехнулся, а полудемон и вовсе громко – особенно в повисшей в зале тишине, расхохотался. Но быстро оборвав смех, негромко попросил – в первую очередь у арбитра, прощения. Впрочем, по тому как полудемон кривился, откровенно сдерживая улыбку, было видно, что за хохот ему совсем не стыдно.

Спартанец и инквизитор остались бесстрастны. На трибунах же, после первого шока, мои слова вызвали постепенно нарастающий гомон. Всем ведь уже казалось, что они поняли, что я собираюсь сделать – отказаться от имени на два года, сломать фамильный меч и уйти в стражи границы на положенный срок, избегая дуэли. Но теперь, после открыто заявленного мною в сторону Бланшфора обвинения «сам виноват, за женой не уследил», зрители даже не представляли, чем именно все это закончится.

Потому что избежать дуэли, оскорбив перед этим истца – до такого даже клинический идиот не додумается. Тем более что был прецедент – больше ста, вернее уже двухсот лет назад. И попробовавший так сделать Эйк Черный получил отказ от всех посланников – после чего, естественно, был убит истцом. Не знаю, как сейчас, но во времена моей молодости для обозначения предельной формы объединенных тупости и наглости мы использовали присказку «сообразительный, как Черный Эйк».

Зрители между тем гомонили все громче, не представляя, что теперь будет.

Правильно, кстати, не представляли. Потому что для начала мне нужно спасать не только Дом Рейнар, но и свою честь. И триединая богиня, с какого же бездонного дна пропасти мне придется ее доставать!

– Что, опять же – невнимание барона к симпатиям и увлечениям своей жены, меня никоим образом не извиняет! – продолжил я, вновь перекрывая гомон зрителей. – В связи с чем я желаю принести официальные извинения Императору, Сенату и народам Рима, Атлантиды и Септиколии. И в знак признания своего скотского поведения и порочащего честь поступка я отказываюсь от прав и привилегий фамилии! Отказываюсь для того, чтобы попробовать искупить вину, и отдать два года своей жизни охране жизни и нашей цивилизации в роли стража границы!

Вернувшись к своим секундантам, я принял у Себастиана фамильный меч, резким движением вытащил его из ножен. И, подержав на вытянутых руках, резким движением сломал клинок об колено. Специальной закалки третья копия фамильного меча, как раз для этого – для возможности сломать его картинным жестом, и предназначенная. И из-за этого действа, кстати, мне и не полагалось присутствовать в зале в форме гвардии Рейнар – потому что сломав меч на два года я отказывался от своего имени. А человеку без имени надеть форму со знаками различия фамилии индигетов – очень серьезный проступок.

Когда две половинки клинка остались в моих руках, зрители снова загомонили, некоторые даже подскакивали с мест, активно махали руками.

«Позор, позор!» – все сильнее нарастал гомон.

Посланники стражей тоже не остались безучастными. Инквизитор смотрел на меня с интересом, положив подбородок на кулак; взявший себя в руки авантюрист и спартанец взирали бесстрастно. А вот полудемон из Легиона Хищников по-прежнему открыто усмехался, показывая нечеловеческие клыки. Кажется, что если я сейчас попробую ему передать свой сломанный меч, он может даже и не откажется. Все же во времена Эйка Черного легиона хищников еще не было, и тем более не было полудемонов офицеров.

– Но прежде чем отдать свою жизнь посланникам стражей, я хотел бы принести извинения и истцу, барону Бланшфору. Барон, я виноват перед вами, и прошу извинить мою ошибку.

После этих моих слов в зале снова повисла мертвая тишина. Я сейчас словно маятник качал, с каждым движением увеличивая амплитуду движений раз за разом, и вызывая с каждым разом все более сильный отклик эмоций зрителей.

Сломав меч и отказавшись от прав и привилегий фамилии, собравшись передать сломанный клинок посланникам корпуса (в случае их согласия), я становился неподсудным. И все думали, что я – уязвив Бланшфора, сделал это специально, из юношеской глупости растаптывая остатки собственной чести. Но теперь, после того как я извинился и перед бароном лично, еще не передав клинок посланникам, между стражами границы и мной стояло его решение. Извинения же он мог не принимать – а мой намек на распутность его жены никаких иных вариантов ему и не оставлял. Мне же, кроме всего прочего, ход событий не оставлял шанса получить другого оружия – я так и остался со сломанным мечом.

Вообще, если бы в истории с интрижкой Кайдена и Филиппы все было сделано не так топорно, и барон не выступал бы в роли собаки Кастельморов, я бы извинился перед ним безо всяких намеков. Но он лает и прыгает на меня по чужой команде, поэтому деликатничать я не собирался. Правда, это решение может стоить мне жизни, но… если ты индигет, в первую очередь ценить нужно несколько иные вещи.

– А ты хорош, – прошептал Воронцов, глядя на меня с явным интересом.

– Истец! Принимаете ли вы извинения ответчика? – все также невозмутимо, несмотря на громкий гомон, поинтересовался арбитр.

– Не принимаем и требуем призвать Кайдена Доминика Альба из Дома Рейнар к ответу! – практически сразу же последовал ответ от секундантов Бланшфора.

Причем в зале заметили и явно отметили гулом, что секундант у самого Бланшфора мнением даже не поинтересовался.

– Ввиду отказа истца принимать извинения ответчика, с прискорбием сообщаю, что дело не решить никак иначе, чем поединком, – сообщил арбитр. – Секунданты, подготовьте дуэлянтов.

Себастиан по-прежнему смотрел на меня с отвращением. Но обязанности свои, как и Воронцов, выполнял безукоризненно – сразу после слов арбитра он поднял колено, уложив на него кейс, открывая крышку.

Бланшфор – умелый бретер. Но он уже большой, тяжелый и даже грузный. Я же – молодой и легкий, а еще я быстро бегаю. Поэтому единственный мой шанс, если трезво рассчитывать ход поединка – это банально бегать до того момента, пока барон не устанет. А дальше уже попробовать поймать момент его невнимательности.

Именно поэтому силовой пояс я надевать не стал. Генерируемый им щит разряжает воздух в защитном коконе, и с поясом через десять-пятнадцать минут я просто не смогу бегать от барона, дышать нечем станет. Не бегать же от него – верная смерть: Бланшфор в два раза больше меня, и он, под защитой силового поля, меня просто сметет как кеглю.

Надел я лишь браслет щита-эгиды на запястье – на миг активировав его. Непривычный, малый пехотный – не тот, к которому я привык; но тут уж выбирать не приходится. Тот, к которому я привык, мне сейчас никак не получить.

– Он тоже отказался от пояса, – прошептал вдруг наблюдающий за Бланшфором Воронцов.

«Да ладно?!» – обернулся я.

Действительно, Бланшфор от генератора полного силового поля отказался. Ну, невелика беда. Просто теперь развязка, когда или бык тореадора, или тореадор быка, может наступить или гораздо раньше, или наоборот, гораздо позже.

Через несколько секунд приготовления были закончены, а секунданты покинули площадку. Сломанный меч я взял в обе руки – в правой рукоять с обломанной половиной клинка, в левой – вторая половина, прижатая к предплечью обратным хватом. Причем пехотный щит я так и не активировал пока. Он мне и не нужен, в принципе – это защита последнего шанса в случае непредвиденных обстоятельств, и то защита негарантированная.

Стоял я со скучающим видом, демонстративно не глядя на противника, а озираясь по сторонам. При этом, краем глаза, цепко держа в поле зрения Бланшфора. И в момент удара третьего гонга заметил, что он так и не активировал щит в руке.

Не закрываясь – чтобы не выглядеть смешно перед таким юнцом как я.

Чтобы никто не подумал, что он, умелый бретер, меня опасается. Глупо. В легионах на стрельбах вообще друг на друга даже незаряженное оружие запрещено под страхом наказания направлять – это же не повод говорить, что легионеры боятся?

Но кому глупо, а кому и хорошо. Решение пришло мгновенно: в момент третьего удара гонга в бросок я вложился целиком и полностью. И мой сломанный меч, его часть с рукоятью, вращаясь, устремился к противнику. Среагировать Бланшфор не успел – обломанное лезвие врезалось ему в щеку рядом с носом, выбивая глаз и снимая хороший пласт кожи, обнажая и ломая кость скулы.

Брызнула кровь, раздался сдавленный вскрик – прикрывая рукой страшную рану, пытаясь вернуть на место щеку, Бланшфор рухнул на колени. И сразу же глухо застонал от боли. Не открывая рта, он поскуливал раненым зверем, опускаясь все ниже и ниже. С его руки, закрывающей лицо, густо лилась кровь, растекаясь лужей по отполированными тысячами шагов площадке арены. Да, рана страшная, но…. Я бы, наверное, в такое мог поверить только лет двадцать, и еще плюс сто девятнадцать назад – барон явно играл.

Можно было просто подождать, но я решил рискнуть. И по широкой дуге обошел барона, оказавшись позади него. Клинок подбирать не стал, и ступал я совершено бесшумно – тишину нарушали только глухие стоны Бланшфора. Зрители хранили полное молчание – как и полагалось по дуэльному кодексу.

Оказавшись за спиной барона, я шаг за шагом приближался к нему. Бланшфор терял кровь и силы – стоны его становились все глуше, голова опускалась все ниже – вот-вот, казалось, он упадет лицом в пол. Последний шаг я сделал длинный, скользящий – занося левую руку с обломанным острием фамильного меча.

Бланшфор этого и ждал. Перехватив свой длинный меч обратным хватом, он ударил – назад, не глядя, словно делающий сепукку самурай. Только его длинный меч прошел у него под мышкой, целясь прямо в меня.

Мой длинный скользящий шаг превратился в пируэт – левой рукой, в развороте, прижатым к предплечью сломанным клинком я отбил удар Бланшфора, и на мгновенье оказался к нему спина к спине, перекатываясь через массивного барона. Отскочив от него на пару метров, я уже окончательно был без оружия – острие фамильного меча, на выходе из пируэта, осталось торчать в ухе Бланшфора. Постояв немного на коленях, он начал опадать, и через мгновение с глухим стуком рухнул лицом в пол.

Громкий вздох трибун ознаменовал окончание поединка. И сразу же на скамьях вновь забурлило гомоном. И гомоном явно недружелюбным.

Репутация – это важная вещь. Сначала ты работаешь на нее, потом она работает на тебя. Кайден Доминик Альба де Рейнар поработал очень и очень хорошо – его репутация на уровне много ниже нуля. И та бездна, с которой мне придется ее вытаскивать, сейчас только углубилась.

Потому что пусть я, в моменте разборки с Бланшфором, не совсем не прав (ну кто виноват, что его жена настолько любвеобильна и неконтролируема, тем более что Кайден в ее постели отнюдь не первый гость, прошедший мимо мужа?), но если смотреть через призму моей репутации, то я здесь и сейчас выгляжу наглым, самодовольным и удачливым мясником. А был бы кто другой на моем месте – с нормальной репутацией, за подобные действия восхваляли бы, восхищались и как бы даже и не на руках носили.

Меня же сейчас… ненавидели и презирали. Тем более что я де Рейнар, варгарианец. А любой варгарианец, как известно каждому европейцу и римлянину, перед тем как попробовать молоко матери, сначала пьет кровь своих врагов, ну или хотя бы невинных младенцев, опционально. Пьет сразу после адского пламени, конечно же – сначала пламя, потом кровь и мясо врагов, и только потом материнское молоко – и то материнское молоко можно заменить на молоко лютых волчиц.

Маятник эмоций трибун, кстати, продолжал качаться – гомон в зале вдруг снова смолк, как отрезало. Вот только в этот раз маятник не я качнул: все взгляды устремились на юную главу Великого Дома Альба, которая поднялась с места.

Алисия замерла на месте, глядя на меня сверху вниз. Если она сейчас развернутся и уйдет, это будет очередной плевок на мою репутацию. Жест крайнего презрения – доступный по статусу только индигетам Великих Домов: прервать церемонию правосудия или ранним уходом, или спуском на арену к дуэлянту.

Возможность выразить презрение или почтение.

Что ж, после того как Десмонд, пользуясь заемной силой сената, словно стервятник рвал владения ее ослабевшей фамилии, после того как я унизил ее на закрытом приеме… Поступок Алисии с уходом заранее я могу прекрасно понять.

Алисия между тем направилась по проходу трибун в сторону лестницы, ведущей к парадному выходу – к той самой лестнице, по которой совсем недавно мы спускались на арену вместе с Воронцовым и Агиларом.

Мда – смотрел я на идущую между скамей трибун невысокую и хрупкую девушку в окружении телохранителей. Уход Алисии – это неприятно, больно, оскорбительно, несет мне явные трудности, но… я предполагал, что легко не будет. Тем более после того, как этот ублюдок Кайден унизил ее прилюдно. Так что наказание демонстративным презрением от юной Альба я воспринимал даже стоически. У христиан, по-моему, подобное называется епитимья.

Вот зачем сегодня Алисия посетила дуэль: тот, кто из зала правосудия отправился на Границу, но при этом оказался отмечен презрением Великого Дома, на месте службы гарантированно подвергался обструкции. И то, что я поединок выиграл, а Великий Дом Альба сейчас крайне слабый, даже марионеточный, роль вряд ли сыграет: на местах службы я теперь буду как прокаженный, объектом всеобщего предвзятого отношения, насмешек и презрения.

Глядя на уходящую Алисию, я видел только один вариант: отдать два года жизни службой в Легионе демонов. Судя по улыбчивому оскалу их посланника, проблем в Legio Rapax от жеста презрения герцогини никаких у меня не будет. Другое дело, что после службы среди хищников у меня и путей в высший свет не будет…

И что делать?

Аудитория между тем ахнула, а кто-то из присутствующих леди даже, не проконтролировав эмоции, взвизгнул. Мой дерзкий наряд, точность Воронцова, даже обстоятельства смерти Бланшфора – вряд ли это сегодня вечером будет обсуждаться в салонах. Потому что то, что сейчас прямо сейчас исполняла Алисия, в очередной, который уже раз качнув маятник эмоций, просто не укладывалось в голове.

Ни у зрителей, ни у меня.

Умеет удивить – подумал я, пораженно поймав взгляд такой юной главы Великого Дома.

Чувствуя на себе множество изумленных взглядов, Алисия двигалась по проходу между скамей трибун. Подошла к лестнице, посмотрела наверх, в сторону выхода, замерла на несколько мгновений и… под общий громкий выдох, через который даже послышался чей-то короткий ошарашенный взвизг, развернулась и направилась по ступенькам вниз. К площадке арены. И с каждым шагом она сейчас буквально кожей чувствовала изумление лишившихся дара речи зрителей.

Неудивительно.

Подниматься со своего места до официального конца дуэли разрешалось только индигетам из Великих Домов. И только лишь в двух случаях. В первом – выразить презрение поступком дуэлянта, покинув зал до окончания церемонии. Подобный способ иногда использовался – попытки уйти от ответственности за содеянное, спрятавшись в рядах стражей, встречались часто. И многие индигетов Великих Домов пользовались своим правом, обеспечивая ответчику пытку презрением на месте службы, чтобы восстановить справедливость. Так, как понимали справедливость в каждой отдельно взятой фамилии: все же справедливость императорского правосудия Дом Альба совсем недавно полностью прочувствовал на себе.

Во втором случае подниматься с места индигетам разрешалось для того, чтобы выразить почтение отдающему годы жизни дуэлянту, спустившись к нему на арену. Подобное – от юной главы Дома Альба, к представителю Дома Рейнар, для зрителей выглядело немыслимо. Все же произошедшее на малом приеме унижение не осталось тайной – официальной информации об это не было, но слухи и перешептывания ходили. Все, кто был по статусу выше третьего сословия, об унижении марионеточной герцогини, как ее называли за глаза, прекрасно знали. Знали в подробностях о том, как именно Кайден де Рейнар втоптал ее в грязь при свидетелях.

И вот сейчас она спускается к нему на арену.

Полностью ошарашенные происходящим зрители между тем продолжали сдавленно охать и ахать. Алисия прекрасно их понимала: еще вчера выражение почтения фамилии Рейнар для самой Алисии выглядело бы немыслимо; выглядело немыслимо до самой сегодняшней ночи, когда она проснулась от касания богини. И, поднятая из сна волей Дианы, девы-охотницы, сидя на смятой кровати и глядя в сияющую в ночи зеленую корону Юпитера, Алисия раз за разом вспоминала такой реальный сон. В котором богиня показала ей образами, что пепельноволосый варгрийский волк – спасение Дома Альба.

И какими образами!

Продемонстрированная богиней картинка выглядела так, что Алисия больше не смогла уснуть – ее трясло крупной дрожью, буквально выворачивало от стыда и отвращения. Видеть и вспоминать сон, в котором беловолосую охотницу, в которой Алисия легко узнала себя, покрывает пепельногривый оборотень-варг в человеческом обличье – тем более видеть это на фоне незаживший раны недавнего унижения от Кайдена де Рейнара, было мерзко. Хотелось провалиться под землю, хоть куда, пусть даже в портал к демонам и быть сожженной там адским огнем, лишь только чтобы больше этого не видеть и не вспоминать.

Алисия еще ни разу не смотрела даже простые эротические визиофильмы, не говоря уже о визиофильмах с погружением в процесс, запрещенные, и от этого так популярные среди воспитанниц благородных пансионов. Знала, что такие есть, конечно же, но видела подобное только краешком глаза, мельком; сегодня же ночью, благодаря богине, она практически… поучаствовала в процессе – настолько сильным было ее восприятие реальности во время посланного Дианой видения.

Алисия как будто сама испытала ранее неизведанное наслаждение любви. И до сих пор девушка не могла избавиться ни от стыда, ни от омерзения – не только к образу варга, оборотня человека-волка, но и к себе.

Потому что… сквозь жгучую ненависть и склизкую мерзость к чертову де Рейнару, Алисии приходилось признать: ощущения, посланные и навязанные богиней, ей понравились.

Сейчас, преодолевая последние ступени к площадке арены, Алисия даже глаза закрыла. Увидев и приняв к сведению ночной совет богини-покровительницы фамилии, по способу передачи больше похожий на повеление, Алисия до самого начала дуэли не знала, последует ли ему.

Ненависть ко всему Дому Рейнар, который после крушения белых львов обогатился больше всех на пепелище Дома Альба, и лично испытанное унижение от Кайдена мешали Алисии принять волю богини. Ее фамилию обезглавили, практически уничтожили, саму ее унизили и бросили в грязь, а сейчас в этой грязи предлагали искупаться. Да еще и кто предлагал – сама богиня-покровительница!

Но то, что Алисия увидела на площадке, поменяло ее настрой.

Кайден только что впервые поступил не как полное ничтожество; не как порченый, или сивый волк, как его называли вполголоса в салонах и среди своих тесных компаний. Поступил как человек Чести… если он, конечно, и в этот раз не соврал – похолодило ужасом спину девушки.

Ужасом не только от того, что она боялась личного унижения. Судьба Великого Дома Альба, в котором не осталось ни одного владеющего мужчины – зависит сейчас только от нее. Ей уже восемнадцать, самая пора рассматривать женихов. Еще можно протянуть год, два, но дальше – если не будет объявлена помолвка, не только общество не поймет промедления, но и палата лордов начнет откровенно давить на нее. А инструментов давления у палаты лордов на марионеточный Великий Дом (Алисия всегда была честна сама с собой) предостаточно.

Но жених из любых остальных шести фамилий Великих Домов – путь к тому, что она, как Альба, потеряет последнюю иллюзию власти в фамилии, фактически передавая бразды правления в сферу чужих интересов.

Единственный, в теории, способ вернуть крупицы независимости и, возможно, даже тень былого величия – получить себе или сестрам в мужья Кайдена Доминика Альба, вернуть его в семью. Вернуть независимость и влияние не сразу, конечно, это вопрос долгого пути. Вопрос, который недавно сам Кайден и закрыл, унизив ее на малом приеме – Алисия в тот вечер, не справившись с позором, наложила на себя руки. И только богиня-покровительница удержала ее в этом мире, показавшись в последний момент и помешав свести счеты с жизнью.

Если же Кайден сейчас (снова) отвергнет ее предложение, репутация теперь не только ее лично, но и всей фамилии будет официально растоптана, а Альба станут не просто марионеточной фамилией, а официальным посмешищем – с кристально-чистой ясностью поняла Алисия.

Но богиня недвусмысленно повелела ей вернуться к Кайдену и к нему повернуться… Вспомнив, как именно велела богиня, и вспомнив как именно в видении ей пришлось поворачиваться, Алисия покраснела до самых кончиков ушей. Ступив на площадку арены, не поднимая глаз на замершего в удивлении Кайдена, юная герцогиня двинулась вперед и обошла массивное тело Бланшфора.

Шаг, еще один. Достаточно.

Алисия старалась сохранять внешнюю невозмутимость. Но внутри у нее все обрывалось, щеки горели огнем, а сердце колотилось в горле. Вознеся короткую просьбу-молитву богине – прося только лишь о том, чтобы голос не подвел, юная герцогиня, глава марионеточного Великого Дома заговорила. Чувствуя, как дрожит ее голос:

– Мой дорогой брат. Рада, что ты смог преодолеть соблазны юности и признать собственные ошибки. Когда ты полностью отдашь долг служения защите нашего мира, двери нашего Дома будут для тебя гостеприимно открыты.

Кайден, внимательно глядя на Алисию, молчал.

И молчал. И смотрел, и молчал.

Дура, какая же она дура! – подкатил к горлу ком. За что ей такое унижение? Почему богиня отправила ее сюда? Или она не просто не так поняла богиню?

Или… может быть Диана теперь дева-покровительница не только фамилии Альба?

Не в силах больше справляться с эмоциями, прерывисто вздохнув, Алисия закрыла глаза – чувствуя, что дрожащие веки больше не в силах сдержать набегающие слезы.

Какая она красивая, юная и беззащитная – думал я, глядя на взволнованную Алисию, которой в столь тяжелое для фамилии время пришлось стать назначенной лордами сената герцогиней-марионеткой. И сколько ей сил требуется, чтобы внешне не замечать презрение и изощренные, с улыбкой, плевки от всего первого сословия. О том, что эти плевки присутствуют, я даже не сомневался – в высшем свете знают толк в умении красивого унижения.

Когда мне будет трудно в морозильной мясорубке отбора, если конечно спартанец примет мой меч и мою службу, обязательно вспомню как сложно ей, тем более сейчас – ведь она поступается своей гордостью. Не уверен, правда, что от этого воспоминания в мясорубке мне станет легче… но, наверное, это будет самая лучшая из возможных попыток мотивации не страдать от сложностей отбора в Корпус.

Алисия вдруг прикрыла глаза – и я с удивлением увидел, что из-под ее дрожащих век показалась крупная слеза, а потом сразу вторая, прочерчивая дорожки по щекам. Да она сейчас панически, причем на грани обморока боится, что я откажусь! – вдруг пришло понимание. Как там меня Десмонд недавно назвал? Придурком вроде… может быть он не был не так уж и не прав.

От предложения Алисии отказываться я и не собирался – просто задумался немного, разглядывая такую слабую, но в то же время сильную духом юную главу Великого Дома, только что назвавшую меня братом. Хотя брат я ей, если смотреть по родословной, такой же примерно, как «все люди братья, а если не братья, то сестры».

Сесилия Альба, моя мать, из полностью уничтоженной и преданой забвению главной – золотой ветви фамильного древа Альба. Алисия – из ветви побочной и нижней, серебряной или даже бронзовой, ветви второстепенной. И кровное родство наше с ней затерялось далеко внизу, как бы и не у самых корней фамилии.

– Моя дорогая сестра. Благодарю тебя, что первой приняла мои извинения перед Императором, Сенатом и народами Рима, Атлантиды и Септиколии. Безмерно рад и счастлив твоему предложению, и надеюсь войти в двери Великого Дома Альба сразу после того, как отдам двумя годами жизни свой долг на защите границ нашей человеческой цивилизации.

Алисия распахнула влажные от слез глаза, и пронзительно смотрела на меня, замерев в оцепенении. Судя по ее реакции, это было много больше того, что она вообще ожидала от меня при самом положительном исходе своего поступка. Она настолько удивилась, что мне даже пришлось поймать ее взгляд и глазами показать вниз. Девушка с заминкой поняла, что от нее требуется и немного неловко протянула мне руку для поцелуя.

От моего прикосновения Алисия крупно вздрогнула, все также пронзительно на меня глядя своими огромными небесно-голубыми, льдистыми глазами. Когда я поцеловал тонкую ладонь Алисии, снова ощутимо вздрогнула. Глядя уже пораженно и крайне ошарашенно: ведь для того чтобы поцеловать ей руку, в знак почтения я опустился перед ней на одной колено. Причем сделал это под общий неверующий и изумленный вздох.

Вот уж не думал, что сегодня зрители на арене увидят меня в такой ипостаси. Первый случай, когда де Рейнар преклонил колено не перед своей «дикой северной ведьмой Морриган» или дочерью фамилии. Это был формально, конечно же, первый случай преклонения колена Рейнаром перед кем-то чужим: по факту же я сам только что назвал Алисию сестрой, а она меня братом. Вот если мы с ней… не подружимся, так скажем, вот тогда да, у меня – на Севере, во Врангарде, могут быть проблемы. И со всадниками, и с девой Морриган.

«Прости», – прошептал я одними губами, глядя в распахнутые, полные слез глаза юной герцогини. Еще раз вздрогнув и скованно кивнув мне на прощанье, Алисия накинула вуаль – скрывая лицо и нежелающие высыхать слезы. Развернувшись, она быстрым шагом направилась к выходу – и едва ступила за границу площадки, как к ней снова по бокам пристроились телохранители.

Потрясенные зрители молчали. Воздух, по ощущению, настолько плотный от удивления, что его можно хоть ложкой черпать.

Правильно удивляются – ответил на слова Алисии я так, что их можно было интерпретировать и как мое согласие войти в ее фамилию. Поэтому теперь, если ей будут назначать женихов Сенат, она может отправлять всех подождать до возвращения «дорогого брата». Если «дорогой брат», конечно, выживет за эти два года – а то что-то я сразу резко гарцевать начал, едва на дистанцию вернувшись. Все забываю, что больше не первый меч Запада, а порченный сивогривый волк – как меня, оказывается, называют в свете за глаза.

Проводив взглядом юную главу Великого Дома, я повернулся в сторону ложи посланников. Разбираться с долгами чести, которые набрали Кайден и Десмонд перед Домом Альба я буду позже – у меня до этого момента есть еще два года.

Правда, в тот момент я не подозревал, что судьба вновь сведет нас с Алисией гораздо раньше. Сейчас же, отбросив мысли о такой хрупкой и беззащитной беловолосой молодой львице, несшей на своих хрупких плечах бремя главы ослабленного и потерявшего независимость Великого Дома, я направился к ложе посланников.

Инквизитор по-прежнему меня рассматривал с интересом. Как и полудемон, как авантюрист – оказавшийся ведьмаком. Неожиданно – ведьмаки ведь все больше по лесам бродят, а официозом в Гильдии авантюристов охотники ведают.

Лишь спартанец хранил абсолютное спокойствие, глядя сквозь меня блеклыми, серыми глазами. Именно такими – серыми, стальными, глаза становятся у тех кто часто пользуется разными видами лириума. Неважно каким – зеленым, синим, желтым, в моменты прорыва не до выбора, и любой лириум становится много ценнее золота.

Глаза становятся серыми после смешения любого лириума, кроме красного – в этом случае уже после буквально нескольких потреблений радужка становится безвозвратно алой. Почти как у демонов, только без живого адского отблеска. Как раз такими, красными глазами, на меня сейчас взирал полудемон – но у них это с рождения.

Лишь подойдя ближе к ложе посланников, я вспомнил что после выхода на площадку Алисии так поразился, что напрочь забыл вытереть поднятый меч от крови Бланшфора. Перехватив обломки клинка в одну руку, скинул куртку, вытер кровь об подкладку, и только после этого положил сломанный фамильный меч перед спартанцем.

Зрители загомонили – никто не поверил, что я просто забыл, все явно почему-то считали, что это я продолжаю сознательно эпатировать публику. Репутация Кайдена по-прежнему работала на меня. Пусть и совсем не в ту сторону, куда мне хотелось, чтобы она работала.

– Прошу принять мою службу, – глядя в серые глаза спартанца, произнес я.

Коротко покосившись на меч, посланник Корпуса осмотрел меня с головы до ног. Поднялся.

– Пойдешь со мной? – поинтересовался он.

Это не была кодовая фраза ритуала вербовки. Он сейчас просто предлагал мне сразу проследовать в тренировочный лагерь, ожидать начало отбора: набор в тренировочный лагерь офицерской школы Спарты, в школу для индигетов, проводился раз в три месяца. Последний проходил в первых числах месяца Марса, на дворе же только расцветал Априлис. Так что ждать мне оставалось еще два месяца, до первого дня месяца Юноны, июня как его называли в просторечии. И эти два месяца мне можно было провести на территории Корпуса здесь, на Европе.

– Приду по зову, – отрицательно покачал я головой.

Посланник Спарты достал перстень рекрута – с круглой черной печаткой и красной буквой «Λ» на ней. С щелчком положил перстень передо мной.

– Откроет путь, – традиционно лаконично ответил спартанец на мою просьбу, и без задержек удалился.

Забрав перстень, я кивком попрощался с остальными посланниками, и двинулся к выходу, обойдя убирающих тело Бланшфора распорядителей арены. На границе площадки ко мне пристроились Воронцов и Агилар.

– Впечатляет, – негромко произнес Воронцов, когда мы проходили по высоким коридорам Дворца Правосудия.

Отвечать я не стал. Устал что-то, морально.

Миновав открытые гвардейцами высокие двери, спустились по крыльцу, прошли по стоянке. И тут я почувствовал на себе чужой взгляд. Замедлив шаг, принялся было внешне незаметно осматриваться, как вдруг одна из машин на стоянке моргнула фарами.

Повернувшись на блеск, увидел массивный, привлекающий внимание мобиль. Видом совершенно отличающийся от плавных обводов остальных собравшихся на парковке машин. Этот мобиль выглядел дерзким и резким хищником: блестящее серебро кузова и массивная квадратная радиаторная решетка, непривычно утопленные в кузов фары, блестящий хромом бампер с массивными клыками, спицевые красные (!) диски массивных и агрессивно-широких колес. По капоту и крыше опять же две широких красных полосы – что как бы не нарушало положение об официальном цвете машин индигетов, но грубо на это положение положило… две широкие красные линии, допустим, положило.

Серебристый мобиль был двухдверным, но по размерам мало отличался от припаркованных вокруг массивных представительских колесниц. И судя по вытянутому капоту, с обтекаемым воздухозаборником, на месте двигателя находился какой-то стальной и определенно прожорливый монстр.

В мое время на Европе, а тем более на Юпитере, на машинах с такой низкой посадкой ездить особо было некуда – асфальтированных дорог и трактов мало, сплошные пешеходные улицы и грунтовки. Да и вообще в то время мощные и быстрые машины стояли лишь на вооружении легионов. Но, видимо, дорог за время моего столетнего отсутствия понастроили немало, раз такие колесницы по улицам общего пользования катаются.

Впрочем, привлекала примечательная машина внимание не только своим внушительным, хищным и стремительным (даже в неподвижном положении) видом: она, кроме прочего, была явно потрепана. Сдвоенная правая фара разбита, часть переднего бампера оторвана и болтается у самой земли, а по видимому мне отсюда левому боку, через длинную дверь, идут многочисленные глубокие царапины.

Такие повреждения бывают, когда машина выезжает через ворота, которые кто-то забыл открыть. И я даже знаю, откуда машина выезжала – явно из ворот особняка Дома Кастельмор. Потому что их герб – бело-красный щит с черной головой кабана, ни с чем не перепутаешь.

Вот только в этом мобиле Кастельморов, как я видел через широкое и непривычно склоненной назад лобовое стекло, за рулем на месте водителя сидела, судя по силуэту, девушка. Причем леди-водительница явно пожирала меня взглядом.

– Прошу извинить, – повернулся я к секундантам, – но видимо мне требуется несколько минут. Надеюсь, не обременю вас ожиданием?

Агилар хотел что-то сказать, но Воронцов едва заметно коснулся его предплечья.

– Мы подождем, – произнес Воронцов. Говорил он уже мне в спину – я шагал к машине.

По пути к серебристому побитому мобилю я заметил еще несколько машин, которые здесь – на стоянке Дворца Правосудия, выглядели совершенно не в тему. Неприметные транспортные повозки – задача которых не выделяться на улицах города; вот только здесь и сейчас, в царстве роскошных представительских колесниц, они выглядели очень заметно. И я даже знаю, кто внутри вот этих двух фургончиков – наверняка группы захвата, которые получили задание вернуть беглянку. Кто же находится в серебристой машине, даже еще точно не видя черты лица, я не сомневался. Наверняка Филиппа, баронесса Бланшфор.

Серебристый мобиль был заведен – двигатель мягко, но внушительно и раскатисто рокотал под капотом. Или только что приехала, или просто не глушит. Когда я открыл дверь, заглянув в салон, увидел, что не только мобиль потрепан, но и сама Филиппа пребывает в весьма примечательном виде: по раскрасневшимся щекам пролегли высохшие дорожки слезы и следы растекшийся туши; волосы распущены и растрепаны, из одежды только легкомысленное платье, больше похожее на соблазнительную ночную рубашку. В мое время так только ночные рубашки и выглядели, но так как сейчас странная мода, я уж делать выводы не тороплюсь. Зато выводы о кое-чем другом можно было делать уверенно: платье-рубашка было порвано на плече – и на белоснежной коже заметно несколько царапин, а на шее определенно видны темнеющие пятна наливающихся густотой кровоподтеков.

Бежала от Кастельморов баронесса явно с боем. И на фоне вида Филиппы в восприятии терялась даже полностью красная, слепяще-яркая бархатная отделка салона. Я на этот праздник алого даже почти внимания не обратил.

– Кайден, милый, – прошептала Филиппа, едва наши глаза встретились. – Кайден, спаси меня, пожалуйста.

Хм. Вот не ожидал.

Со смертью барона Бланшфора, по идее, титул отходил его первой жене, Филиппе. Она же, как сейчас вижу и понимаю, частью Дома Кастельмор становиться сегодня почему-то явно не захотела. А собравшиеся вокруг машины – миньоны Кастельморов, которые должны «попросить» явно взбрыкнувшую Филиппу вернуться домой. Туда, где за высокими стенами уговорить поменять мнение и поменять позицию, причем приняв любое удобное и самое главное «добровольное» решение, очень легко.

Был и еще один вариант – как мне, прошлому Кайдену, подложили ее в постель недавно, чтобы спровоцировать дуэль, так подсовывают и сейчас. С самыми разными целями – от того, чтобы просто войти в доверие, вплоть до того, чтобы ночью сунуть отравленный лириумом мизеркорд в сердце.

Ладно, поговорить с Филиппой можно и чуть позже. Сейчас же… немного искрометного веселья никому из юных индигетов никогда не мешало – принял я решение.

«Действуем сейчас, а зачем – разбираемся после», – кстати, любимая присказка как раз моего старого друга и соратника Кастельмора. Он так всегда говорил, когда открывал каждую бутылку, начиная с третьей.

– Почтенные, – обернулся я к подошедшем ближе секундантам. – Благодарю, что откликнулись на мою просьбу. Обстоятельства вынуждают меня вас покинуть, прошу извинить.

Пока я говорил, внимательно смотрел на Агилара и взглядом показывал ему закинуть чемодан с дуэльными принадлежностями в открытую мной пассажирскую дверь. А тот совершенно не понимал, что я хочу, глядя на меня своими синими глазами.

Помог Воронцов – разгадавший мою пантомиму. Взяв за предплечье Себастиана, он развернул его, при этом под прикрытием открытой двери выдернул у него из руки чемодан, и аккуратно бросил его на пассажирское сиденье.

– Удачи, Рейнарссон, – на новогородский манер переиначил мою фамилию Воронцов. – Она тебе явно понадобится, – добавил он, улыбнувшись. Причем улыбался этот боярский сын с предвкушением – свара Домов Рейнар и Кастельмор явно приносила ему удовольствие.

– Я любимец Фортуны, – дежурно улыбнулся я Воронцову в ответ. И захлопнув пассажирскую дверь, обошел машину, подходя к двери водительской.

Филиппа, увидев что я взялся за ручку, собралась перелезать на пассажирское сиденье прямо в салоне, чтобы не выходить. Но прежде, развернувшись и изогнувшись, она перекинула чемодан на заднее сиденье.

Потом, для того чтобы перелезть через рычаг коробки передач, ей пришлось приподняться и изогнуться. Я в этот момент как раз открыл водительскую дверь и увидел, как невесомый шелк платья-ночнушки скользнул по коже. Мелькнули оголенные, до самой талии, бедра – нижнего белья на Филиппе не было.

Если это постановка, то весьма недурственная – мысленно усмехнулся я. Вышибить разумные мысли вернувшемуся с дуэли вьюноша такое зрелище должно гарантированно, далеко и напрочь.

Между тем перебравшись через рычаг коробки – с массивным набалдашником в виде головы кабана, Филиппа приземлилась на пассажирское сиденье своими примечательными ягодицами. Которые, как я уже знал со слов горничной Мэри, крайне волновали мужские комнаты светских салонов Равенны. И сразу после Филиппа изящно перекинула через рычаг и ноги, усаживаясь как полагается. При этом я обратил внимание, что ноги ее босые, грязные; кроме того, с удивлением заметил подсохшую кровь на ступнях и пальцы с еще кровоточащими ссадинами – явно сбитыми, пока сбегала от Кастельморов.

Если это действительно постановка, то не просто недурственная, а невероятно качественная. Сложно представить, как новоиспеченная глава фамилии Бланшфор колотила ногами по камням, или терпела, пока ей били чем-то по пальцам ног, чтобы так качественно содрать кожу.

Когда я сел на водительское сиденье и уже захлопнул дверь, Воронцов в этот же момент на прощанье хлопнул ладонью по крыше, после чего они с Агиларом от мобиля отошли, не оглядываясь.

Больше к стальному, красному (в душе и внутри) кабану, как я этот мобиль теперь называл про себя, никто не приближался. При этом на стоянке Дворца Правосудия машин становилось все меньше – собравшиеся на дуэль зрители разъезжались.

Стоянка освобождалась, но неприметные в иной другой ситуации машины, фургоны-повозки, оставались на месте. Но никто к нам не подходил. Неудивительно, ведь бегство Филиппы из-под покровительства Кастельморов – это личное дело фамилии. И выносить на публику внутрисемейную разборку, устраивая прямо перед Дворцом Правосудия в самом центре Равенны грязную сцену, явно никто не собирается.

– Позади тебя чемодан. Откинь спинку своего сиденья назад, открой его и достань оттуда силовой пояс.

– Ага, – только и выдохнула Филиппа.

Покрутив ручкой справа, она полностью опустила спинку кресла. Легла, перевернувшись на живот, щелкнула застежками.

Пока Филиппа крутилась, я краем глаза снова зачем-то убедился, что никакого нижнего белья на ней нет. Краем глаза – потому что смотрел вперед невидящим расфокусированным взглядом, всматриваясь в глубь своих воспоминаний. Вспоминая дорогу до особняка Кайдена.

Равенну, старый город, я знал хорошо. Но в районе своего нынешнего места жительства раньше не бывал – поэтому сейчас нужно было вспомнить и понять, как мы с Воронцовым и Агиларом оттуда приехали, и как мне теперь туда добираться. Хорошо еще я на переднем сиденье по пути сюда сидел и видел дорогу.

Филиппа между тем уже изогнулась обратно и вернула спинку кресла в прежнее положение. Поглядывая на меня, она держала силовой пояс в руках.

– Надевай. Нет-нет, так чтобы видно не было, – добавил я.

Филиппа, совершенно не стесняясь, задрала платье до самой груди. И даже чуть-чуть повыше. Я при этом невольно вынырнул из глубин воспоминаний о дороге: Мэри все же не соврала, рассказывая что верхние девяносто прекрасной баронессы волнуют мужские комнаты светских салонов Равенны не меньше, чем ее нижние девяносто. Сама Филиппа в это время, прихватив шелковую ткань зубами, защелкнула пояс на талии.

– Активируй.

Собрав ткань платья горстью, держа ладонь почти у самого подбородка, Филиппа хлопнула второй рукой по пряжке. Послышался шелестящий импульсный звук, а я почувствовал дуновение на щеке – вокруг баронессы сформировалось плотное защитное поле.

– Пристегнись, – буркнул я, осматривая богато отделанную панель приборов.

– Что? – не поняла Филиппа.

– У тебя над правым плечом пряжка ремня. Протяни левую руку над правым плечом, возьми пряжку, плавным жестом вытяни ремень и проведя его через центр груди, воткни пряжку в застежку слева… Филиппа, – добавил я чуть погодя, видя ее суматошную возню.

– А? – обернулась она.

Глаза распахнуты, рот приоткрыт, грудь бурно вздымается, бледная как мел. Нет, такое волнение явно не подделать. Понимает, что идет по краю – и если это действительно постановка, то я, Кайден, не сын конюха и Сесилии, а внебрачное дите самого императора.

– Филиппа.

– А?

– Платье. Можешь отпустить. Удобней будет.

– А… ага, – как болванчик кивнула растерянная от испуга Филиппа, и наконец отпустила собранное у подбородка платье.

Шелковая ткань живым струящимся пологом спустилась вниз, скрывая и высокую грудь, и молочно-белую кожу баронессы, и застегнутый на талии силовой пояс.

Так. Пассажир приготовлен. Теперь что с машиной… Для пробы я нажал на педаль – мотор под капотом зарокотал, словно разбуженный зверь. Нет, ну какая прелестная колесница – жаль принадлежит Дому Кастельмор, и себе забрать этого «красного в душе» кабана нельзя будет.

Обратив внимание на коробку передач, я посчитал скорости. Целых шесть, надо же – в мое время пять то встречалось редко-редко. Подергав рычагом, приноровился к расположению передач и поднял взгляд.

Предельно аккуратно вырулив из парковочного ряда, я на прямом проезде чуть притопнул педаль. Мобиль буквально прыгнул вперед, а спину вжало в спинку, очень удобную надо сказать, сиденья.

Воу-воу, чуть помедленнее, кони! – не удержался я даже от мысленного восхищенного возгласа. И чувствуя предстоящее веселье, я улыбнулся.

– Кабан бежит без разбега! – обернувшись к взвизгнувшей от неожиданного ускорения Филиппе, вспомнил я неофициальный девиз Кастельморов. Девиз, с которым они шли не в бой, а традиционно знаменовали начало гулянки или попытку завладеть вниманием прекрасной дамы.

Как давно в последний раз я слышал этот клич – еще тогда, когда Рейнары сражались и кутили с Кастельморами бок о бок, а не расположились на разных сторонах баррикад столичных интриг.

– Н-ну… поехали, что ли, – произнес я, поворачивая в сторону выезда с площади. – Н-но, кабанчик! – продолжил я ерничать.

Какой-то я сейчас веселый слишком – тут же одернул себя.

Не к добру это, как бы плакать не пришлось.

Серебряный мобиль, глухо порыкивая рокочущим мотором, уверенно катил нас с Филиппой к выезду со стоянки. Поглядывая по зеркалам я заметил, что следом за нами практически сразу же тронулись несколько машин. Одна с секундантами Бланшфора, близнецами одинаковыми с лица, оба фургона, и еще два мобиля, на которые я раньше не обратил внимания.

Вот это неплохая компания загонщиков. Похоже будет интересно, – хмыкнул я.

Выехав с главной площади, соблюдая все правила дорожного движения, я медленно и аккуратно рулил по узким мощеным улочкам. Сопровождающая компания пока в активные действия ненавязчивое преследование не переводило, катясь кавалькадой позади. Наблюдая по зеркалам, заметил, как от колонны отделилось две машины, поворачивая направо и налево. По параллельным улицам поведут, полагаю.

Пока не выедем из Равенны.

Потому Старый город, центр, брат-близнец того, что остался на Терре после Сопряжения, разборок и нарушений закона не терпел. Ссориться с магистратом ни с руки никому: Равенна – единственное место, где можно комфортно жить в случае неудовольствия инквизиции, и в некотором случае даже Императора. Так что хулиганить здесь, в центре, противопоказано здравым смыслом – даже таким фамилиям как Кастельмор или Рейнар.

Один из неприметных фургонов между тем пристроился сразу за нами. Уже открыто демонстрируя намерения, на красных сигналах светофоров он вставал сзади буквально бампер в бампер. За ним, также почти вплотную, двигался еще один мобиль.

Как раз сейчас, на очередном светофоре, едущий следом фургон легонько ткнул меня сзади в бампер.

– Ах вы… наглые свиньи, – не удержался я.

Миньоны Кастельморов не хотели свары в городе. Но и действовали они крайне демонстративно – пусть и в рамках правового поля. Свидетелей много, все видели, что и как происходит. Здесь и сейчас миньоны кабанов всем явно показывали: это наша добыча, и мы ее возьмем. Хотя могли бы действовать не так демонстративно, и попробовать провести операцию захвата в предместьях, без лишних глаз. И без вот этой вот наглой демонстрации.

Я бы так и делал на их месте – вдруг что пойдет не так, не отмоешься потом от позора.

Филиппа, кстати, в момент легкого удара бампер в бампер невольно ойкнула. Она, скованная переживаниями, крайне волновалась: недавно отпустив руль и отдав свою судьбу в мои руки, баронесса сейчас серьезно нервничала. Филиппа кусала губы так, что они стали полностью белыми. Пока она сама бежала от Кастельморов, у нее получалось сохранять самообладание, сейчас же – явно не очень.

На следующем светофоре нам вновь легонько ткнули в задний бампер. Только это был уже не фургон, а встроившийся в колонну преследователей мобиль с секундантами Кастельморов.

А может быть они меня просто нервируют, для того чтобы я первый сорвался в истерику и начал беспредел на улицах Старого города? Да без проблем, будут вам действия – хмыкнул я.

Когда зажегся зеленый, поехал чуть быстрее. Но едва разогнался, как тут же вильнул рулем, заезжая в правую полосу пустого парковочного кармана. И ударив по тормозам, высунул руку в заранее опущенное окна, показывая секундантам притормозить. Их мобиль остановился, так что машины встали теперь бортами друг к другу.

Опять же рукой я показал опустить тонированное стекло. Некоторая заминка, стекло поползло вниз. И на меня смотрели два широких близнеца, одинаковых с лица.

– Собаки, что ли? – поинтересовался я у них.

Недоумение, возмущение, непонимание – самый разный спектр эмоций промелькнул на лицах секундантов за пару мгновений.

– Если нет, тогда зачем жметесь так близко? Так только собаки делают, когда нюхают друг у друга жо-о-о… – говоря довольно громко, показал я назад. И конец моей фразы потерялся, потому что не договорив, я уже нажал на педаль. И серебряный кабанчик, спрыгнув с приподнятого над дорогой парковочного кармана, вновь бодро покатил по мощеной улочке.

Филиппа, которая не сразу поняла смысл моей остановки, нервно хихикнула. И еще раз, а после ее вовсе догнало смехом, переросшим в истеричный хохот.

Нервничает, ох как она нервничает.

Задний бампер мне больше не трогали, кстати. Но и дистанцию по-прежнему держали минимальную, вплотную сопровождая в две машины. Таким порядком мы и выехали из Старого города.

Потянулась прямая нарезка коробок человейников, улицы стали шире. Преследователи никак пока себя не проявляли, и я по-прежнему вел мобиль медленно и аккуратно. Для этого приходилось контролировать как себя, так и этого стального кабана – рокочущий под капотом двигатель откликался на малейшее касание педали.

Впереди показался очередной перекресток. И, как и прежде – соблюдая аккуратный стиль, когда рамка над дорогой от яркого разрешающего зеленого начал светлеть, приближаясь к желтому оттенку предупреждения о близком включении запретного красного, я начал притормаживать заранее. Но в этот раз, дождавшись желтого, топнул по педали. Кабанчик не подвел – меня ускорением вдавило в кресло, и буквально прыгнувший вперед мобиль проскочил перекресток по желтому свету, который через миг стал красным.

Обе движущиеся за мной машины не успели разогнаться, и уперлись в красную арку.

Нарушать правила они не стали – я же, стремительно крутя руль, проскочил сразу несколько однотипных перекрестков. Эти кварталы все на одно лицо – видел один, видел все, так что я сейчас ехал просто по направлению, в сторону предместий со своим особняком. Проскочив лесенкой по одинаковым улицам, я прибавил скорость – улицы стали еще шире, а дома еще выше – гильдейское жилье кончилось.

Правила я, кстати, по-прежнему не нарушал, просто ехал очень быстро. Двигатель утробно рокотал, тяжелая машина уверенно разгонялась – но, на грани разрешенного. И когда попал в красный капкан – без разрешенного правилами поворота направо, остановился.

– Merdoso, – не удержавшись, прокомментировал я неудачную остановку.

На мобиле Кастельморов наверняка стоит метка, и сейчас мне останавливаться ну никак нежелательно. Но и правила нарушать первому тоже не стоит – иначе меня и назначат инициатором и…

– Merda! – уже выругался я, увидев что слева, также на грани нарушения скоростного режима, со взвизгом резины выруливает с параллельной улицы и уже приближается ко мне один из фургонов. Ехал он быстро, и проснувшаяся чуйка сказала, что мимо точно не проедет. Еще и, как назло, сзади в этот момент встала машина городского такси, также почти подпирая.

Чуйка меня не обманула. Действительно, в момент проезда перекрестка приближающийся слева фургон-повозка прибавил скорость, и вдруг вылетел из своей полосы, пересекая перекресток и целя прямо в скулу моего мобиля, в переднее колесо.

«Спровоцировать аварию, обездвижив мой мобиль, забрать с места Филиппу» – мгновенно понял я планы преследователей.

Был наготове – рычаг на первой передаче, осталось только топнуть на педаль. Поэтому авария получилась, а обездвижить моего кабанчика нет. Широкие колеса с визгом резины за мгновения до столкновения бросили мобиль вперед; кабан действительно прыгнул без разбега, и фургон ударил мне не в переднее, а в заднее крыло. Зад понесло, и наш серебряный мобиль, вихляя, выскочил через перекресток – под гул клаксонов и визг резины других машин.

Ударивший в меня фургон на полной скорости врезался в стену – практически под прямым углом. Две фигуры вместе с лобовым стеклом вылетели метеорами и прилетели прямо в стену, опав вниз бесформенными кулями. Пристегиваться потому что надо, придурки, – мелькнула мысль.

От удара кабанчика развернуло на сто восемьдесят градусов, но снова крутиться я не стал – увидел приближающиеся мобиль секундантов и второй фургон. Педаль даже не отпускал, только рулем крутил: так и поехал обратно, в сторону гильдейских кварталов.

Первым был не я (это было важно), так что на правила я уже со спокойной душой наплевал: выжимая педаль до упора, я понесся по одинаковым улочкам, то и дело меняя направление. Преследователи знают, куда именно я еду. Другое дело, что они не знают по какой дороге я поеду это раз, и попробуй догони – два. А три – я сам не знаю, куда я вообще еду.

Вот такой вот я загадочный.

Держа в уме общее направление к предместьям, и стараясь не обращать внимание на визг испуганной Филиппы, я вновь по широкой дуге улиц развернулся в нужную сторону. Проскочив уже на красный несколько перекрестков, я вдруг выскочил на узкую, заставленную машинами улочку. Расположенную между двумя длинными домами, в которых явно располагались деловые центры. Мобили здесь стояли настолько вплотную, что считанные сантиметры отделяли их зеркала от моих. Даже скорость пришлось снизить, когда нескольким зеркала сложил в обратную сторону.

– Mille cazzi nel tuo culo! – уже грязно выругался я, увидев, как на другом конце улочки передо мной, перекрывая проезд, с визгом тормозит второй фургон-повозка. Боковая дверь его распахнулась, и на дорогу посыпались бойцы в форме без знаков различий, и в шлемах с закрывающими лицо масками.

Я включил заднюю передачу, и развернувшись – держась рукой за сиденье, поехал назад. И через мгновение выругался уже на русском – потому что сзади появился черный мобиль с гербом Кастельморов. Секунданты.

Останавливаться они не стали – ехали ко мне. Передом. Я ехал к ним. Задом. Они поняли в чем дело, и начали тормозить. Я понял, что они поняли, и продолжил разгоняться.

Ширина улочки, учитывая припаркованные машины – едва один мобиль проезжает. Что делать? Правильно: прем напролом. Удар, скрежет железа, звон и хруст лопающихся задних фар, крики Филиппы – все уместилось в миг столкновения.

Кабанчик был плотный и сильный, и он с визгом резины и скрежетом железа потащил, толкая, мобиль Кастельморов обратно, к выезду. Оставалось совсем немного, меньше десяти метров, как водитель-секундант додумался что делать – он вывернул руль и сам включил заднюю передачу. Так, что его разбитый мобиль развернулся боком, перегораживая улочку и со скрежетом пробкой закрывая бутылочное горло улочки.

Спереди уже, догоняя, бежали бойцы группы захвата из гвардии Кастельморов.

Одно дело нарушения правил, другое – кровь, поэтому прямо мне и не проехать, а без увечий и направленной агрессии всех этих ребят я не остановлю.

И опять вопрос – что делать?

– Поднимаем ставки, – ответил я сам себе, обращаясь к замершей от ужаса Филиппе. Она поняла, что мы в ловушке, но похоже еще не поняла с кем связалась, когда попросила меня помочь. Я как раз в этот момент выкрутил руль и нажал на педаль. Кабанчик прыгнул вперед на несколько метров, разворачиваясь – я вывернул руль так, что машина встала поперек улочки.

Действительно словно кабан – раненый и разъяренный, расталкивая две припаркованные машины, с хрустом подвески наш мобиль залетел на бордюр, отделяющий проезжую часть от тротуара. Мелькнули прыснувшие в сторону глазеющие на нас служащие в серых рубашках, и серебряный мобиль, врезавшись в панорамную витрину, заехал прямо в здание. На первом этаже которого, в большом холле, располагались небольшие офисы и торговые ряды. Сквозные – я сюда и заехал, потому что недавно мельком увидел противоположную улицу с другой стороны, сквозь прозрачные витрины.

В мириадах блестящих осколков, рассыпавшихся фруктов, овощей и разбегающихся людей я проскочил по торговым рядам, вновь разбив – уже изнутри, еще одну витрину. Но едва покинув здание, я нажал на тормоз. Со звоном стекла кабанчик проехался юзом – в торможении, по брусчатке тротуара.

Включив заднюю передачу, я задом заехал обратно в витрину – когда ее бил, увидел неподалеку остолбеневшего охранника. Быстро и еще на ходу раскрутив ручку стеклоподъемника, опуская боковое стекло, я высунулся из машины.

– Счет пришлете в Кастельмор, – хлопнул я по гербу на двери, глядя на охранника. И сразу же занял место за рулем как полагается, вновь выезжая из разбитой витрины. Чуть быстрее разгоняясь, чем нужно – догоняя время, потому что своим желанием добавить перчика в погоню секунд пятнадцать потерял.

И из-за моих необдуманных действий, спрыгивая на большой скорости с высокого бордюра, мобиль зацепился днищем. Причем хорошо так зацепился – что-то под ногами ощутимо дернуло, и со скрежетом, похоже, даже отвалилось. На скорость, к счастью, не повлияло; вот только чем быстрее я ехал, тем громче внизу скрежетало – а сзади за машиной оставался шлейф искр.

Глушитель – понял я, когда кабанчик с финальным громким хрустом чуть взбрыкнул задом, рокот двигателя стал многократно громче, а сзади в зеркалах мелькнула отвалившаяся деталь. Словно дикий и необъезженный зверь серебряный мобиль теперь несся по улице, разгоняя ревом мотора случайных прохожих.

Одинаковые коробки как-то вдруг кончились, и вокруг теперь расстилались парки. Так, и где я? Кратко осмотрелся, узнал ограду и понял, где: слева – парк Марии-Терезы, по которому я в прошлой юности исходил все дорожки, что с компаниями друзей, что с приятными дамами.

Место знакомое, и возможное решение меня озарило простотой и наглостью. Дороги я знаю? Нет. Парк я знаю? Да. Значит, что нужно делать? Правильный ответ!

Серебряный кабан, ревя мотором, спрыгнул с асфальтовой дороги и оставляя за собой шлейф поднятой пыли и гравийной крошки, пронесся по второстепенным аллеям парка. Я непрерывно сигналил, и без зазрения совести орал в открытое окно, чтобы челядь уступила дорогу, потому что тачанка Кастельморов едет. Без боязни привлечения к ответу – вот если бы я сообщал, что едет Кастельмор, это было бы ложью и совсем неэтично.

Такие тонкости дебоша в цивилизованных городах варгрийские варвары впитывают с волчьим молоком матери: так, что и страшно рядом с ними находиться, и к ответу не привлечешь. Это любой римлянин и септиколиец про нас знает.

Раз за разом поднимая ставки уровня веселья, о последствиях, для себя, я совершенно не боялся: Кастельморы первые начали. И машина с их гербом, так что много платить и искреннее каяться магистрату, возмещая ущерб гражданам Равенны, предстоит не мне, а им и только им. Конечно, Кастельморы могут инициировать разбирательство призвав имперского арбитра, но тогда и мне, и Филиппе дадут слово – а вот этого им определенно не нужно. Тогда мне у Кастельморов ведь и подробности организации дуэли можно будет спросить при арбитре. А это – я уверен, ну очень неудобные вопросы для них.

Проще заплатить, восстановить и покаяться.

Проскочив через горбатый мостик (на нем впервые вполне целомудренно поцеловался с европейкой из пансиона благородных девиц, кстати, имени только ее уже не помню), я вырулил на главную аллею, и выехал через парадные ворота парка на магистраль. Здесь ударил педалью в пол, разгоняя машину.

Мимо замелькали зеленые изгороди, высокие заборы, массивные ворота особняков: почти приехали. Цель была совсем рядом – особняк Кайдена, как помню примерно, вот за этим лесопарком. Вот только доехать туда я не смог – двигатель вдруг сипло кашлянул и замолчал. Как отрезало.

Выкрутив руль затихшего и теперь безжизненного стального кабана, растерявшего всю мощь, я съехал на обочину. В тишине слушая, как хрустит гравий под колесами. И вспоминая, как услышал и ощутил звук удара, от которого машина дернулась.

Стреляли. Причем из чего-то серьезного. В двигатель. Прикинув как именно дернулась машина, я выкрутил руль и на остатках инерции скорости загнал машину в небольшую канаву, встав задом по направлению стрельбы.

– Расстегни ремень, пригнись и жди. Через лес пойдем, – обратился я к Филиппе впервые с начал гонки.

– А?.. Ага, – закивала она, дрожащими руками пытаясь расстегнуть ремень. И вздрогнула, когда я выругался. Потому что вдалеке, со второстепенного проезда, вильнув на большой скорости задом, на дорогу выскочил побитый черный мобиль со свернутой бычьей головой на капоте.

Секунданты Бланшфора. Упорные ребята.

– Не выходи из машины, – еще раз напомнил я Филиппе, выскакивая на улицу.

Теперь кроме того, чтобы избавиться от стрелка, нужно еще с этими парнями разобраться. Причем сделать это без оружия и очень быстро.

Я конечно могуч и талантлив – но ведь только в теории, пока лишь по памяти. А сейчас мне что делать? – с опустошающей ясностью предчувствия проигрыша возник вопрос.

Черный и искореженный мобиль перекрыл дорогу, и оба секунданта – в черных с красно-белыми аксельбантами мундирах гвардии Кастельморов, выскочили из машины. Без слов, обходя меня с двух сторон и держа наготове оружие. Какое, я не видел – руки пустые, оружие явно артефакторное. Может и боевое, может и парализаторы.

Дьяболо! – выругался я, услышав приближающийся звук мотора.

Еще гости. Повернулись на звук и я, и оба секунданта одновременно.

Белый мобиль – почти близнец моего серебряного кабанчика, мелькнул стремительной стрелой, приближаясь. И вдруг с визгом резины он вильнул вбок, резко разворачиваясь. Зад массивной приземистой машины, по инерции проехавшийся в развороте вперед, смачным ударом врезался в секундантов Бланшфора – обоих, как болванчиков, стремительно унесло в кусты парка. Пролетев метров двадцать, обе фигуры с треском веток исчезли среди зелени.

– Как рукой! – широко и весьма довольно оскалился через открытое водительское стекло Воронцов. Он, когда его белый мобиль в заносе развернулся на триста шестьдесят градусов, вновь глядя в прежнюю сторону движения, оказался совсем рядом со мной.

В машине Воронцов был один – ни Агилара, ни водителя.

Метка.

Это все метка Воронцова, которую он поставил: я вспомнил, как он, на парковке перед Дворцом правосудия, уходя хлопнул по крыше мобиля.

– Садитесь, подвезу, – громко произнес Воронцов, продолжая широко улыбаться.

Наверное, именно этот его веселый возглас и сподвиг Филиппу вылезти из машины. Я просто не успел среагировать – смотрел на кусты, где исчезли секунданты Бланшфора.

Сухой веткой треснул выстрел, и выбравшуюся из салона кабанчика Филиппу бросило вперед. Спину ее окутало синим сиянием – сработал генератор щита.

– Зачем… – только и протянул я с горечью.

Так, нет – не надо горечи: выжила, щит не пробило. Но приложило ее весьма и весьма, протащив по дороге пару метров. Сознание Филиппа явно потеряла.

Воронцов уже был на улице. Длинный скользящий шаг с поворотом, второй, третий – такие же длинные, и стремительные. Что-то очень похожее, если смотреть движения, на технику олимпийцев в метании диска или молота. А смотрел я с интересом – не каждый день, да и не каждый год, можно в деталях и безопасности рассмотреть вблизи одиночную боярскую боевую технику высокого круга. Видел я такое нечасто, но каждый раз впечатлялся – на Западе при обучении индигетов используют иные стили. Этот же, с Востока, Воронцовы используют традиционно, и детей после бегства на Запад похоже по-нашему учить так и не стали.

На третьем шаге с рук раскрутившегося в двух оборотах Воронцова сорвался крупный багровый шар, устремившийся в подлесок, откуда только что прозвучал выстрел. Сразу несколько деревьев вспыхнуло как спички, а столб пламени поспорил бы плотностью и жаром с Римским огнем. Фигурка стрелка, который попытался было скрыться, мгновенно стала заметна среди вспухшего огня. Синяя вспышка уничтожения его силового щита, и мгновенного превратившийся в горящий факел манекена стрелок рухнул на землю.

– Вот это было крайне нагло, – прокомментировал удивленный Воронцов.

Я был с ним согласен – одно дело вернуть беглянку, а другое – ее убивать. Что же такое знает или видела баронесса, что ее не хотят отпускать?

Не слишком пока задумываясь над этими вопросами, я поднял на руки Филиппу и уже грузил ее на заднее сиденье белого мобиля. Баронесса только сейчас открыла глаза и пыталась вздохнуть. Получалось у нее плохо. Ну это и неудивительно после выстрела из такого калибра, а там был явно не меньше восьмого. Если в спину, пусть и под щитом, ощущения как от мощного удара широкой доской. По себе знаю.

– Сказал же, не выходить! – не сдержался и выказал я ей неудовольствие.

Филиппа естественно не ответила – только глазами хлопала.

– Поехали, поехали, – запрыгнул в машину Воронцов. Он, пусть и старался выглядеть спокойным, все же нервничал.

– Не хочу все вокруг здесь палить, пусть это будет только твоим бенефисом, – добавил он, как будто оправдываясь, уже тронувшись с места. Заметил, что я заметил его проскользнувшее беспокойство.

Но едва отъехали от разбитого и убитого кабанчика, которого я проводил грустным взглядом, белозубая улыбка вернулась на широкое лицо Воронцова. Вспоминал, наверное, как секунданты Бланшфора красиво летели.

Километр, который оставался до усадьбы, мы проехали без приключений.

– Сочтемся, – только и сказал я Воронцову вместо прощания. Он все еще улыбался – произошедшее сегодня доставило ему истинное удовольствие. И осознание огромных проблем Кастельморов после такого выступления явно приносило Воронцову истинное наслаждение.

Меня же их трудности и грядущие разборки с магистратом Равенны совершенно не колебали – думать надо головой прежде чем что-то делать. А не бежать сразу, и без разбега.

– С днем рождения, Рейнарссон! – уже отъезжая, крикнул мне Воронцов не прощание.

Сначала я даже не понял, что он имел в виду. Намекает, что я сегодня заново родился? Или… он что-то знает? – вдруг повело по спине морозцем.

И только когда белый мобиль вырулил за ворота моего особняка я вспомнил, что у отправившегося по Реке Крови в посмертие Кайдена сегодня вообще то день рождения.

Филиппа к тому моменту, как мы подъехали к особняку, немного отдышалась. Но сама передвигалась еще с трудом, поэтому в дом я ее занес на руках. И поэтому не сразу даже увидел группу персонала особняка, которая встречала меня с волнением.

– Лекаря, набор одежды и стакан воды со льдом и лимоном для леди ко мне в кабинет, – дал я указания Герванту, который сразу же убежал.

– Чай с мятой и чабрецом, а также обед на одну персону в столовую для меня, – это уже Мэри, которая тоже тут же убежала.

Поднявшись по лестнице с Филиппой на руках, я ногой открыл дверь в свой (бывший Кайдена) кабинет, и усадил Филиппу на диван. Она, держась за грудь и болезненно кривясь, подтянула под себя ноги и пыталась дышать часто и аккуратно – так, чтобы этот процесс не доставлял сильной боли.

– Филиппа.

– Кайден, милый, – шепотом сказала она, поймав мой взгляд. В глазах ее я отчетливо прочитал страдания, но меня это совсем не смутило.

Прости, дорогая, но придется тебе еще немного пострадать.

– Филиппа…. Мы в безопасности, так что теперь рассказывай: что, почему и зачем. Очень кратко, пока лекарь не пришел. Чтобы пока он тебе приводит в порядок, я мог подумать и обдумать произошедшее.

Филиппа удивленно, и – как мне показалось немного затравленно, посмотрела на меня. Может быть она думала, что я ослепленный любовью вообще никаких вопросов кроме как о ее самочувствии задавать не буду?

Но баронесса дурой не была, поэтому принялась рассказывать.

– Граф Кастельмор. За этот год трижды пытался уложить меня к себе в постель, я ему отказывала. Последний раз он выступил прилюдно, в свете, ну я ему прилюдно и отказала. Он счел за оскорбление. Разъярился, решил… вот так. Купил Бланшфора женой и вторым сословием, вместе с ним забрал и меня. Сегодня утром, когда Бланшфор уехал на дуэль, меня вывезли к графу в родовые земли, я сделала вид что согласна, разоделась вон… как видишь. Подловила его со спущенными штанами, сумела убежать. Ехала туда не знаю куда, услышала, что ты победил, приехала ко Дворцу.

– Кастельмор пытался уложить тебя в постель до того, как тебе дали задание прыгнуть ко мне в койку, или после?

– Кайден!

– Что?

– Я не потаскуха, – ощерилась Филиппа.

– Ближе к телу, милая Фили, пожалуйста, – скривился я. – Ты поняла, о чем я.

– Я прыгнула к тебе в койку потому, что хотела этого сама, а не потому, что мне кто-то дал задание! Если бы я не хотела, я бы с тобой… – у нее от столь долгой фразы перехватило дыхание, и она скривилась от боли.

– Да я все понимаю, не нужно лишних слов. Хорошо, спрошу по-другому: тебе прозрачно намекнули, что я интересная персона для любовных игр до того, как Кастельмор позарился на твои прелести, или после? Не смотри на меня так, моя хорошая, речь о жизни и смерти сейчас.

– После, – опустив глаза, сказала она.

– То есть сначала граф захотел тебя, ты ему отказала… а потом уже тебе намекнули, что не хочешь ли обратить внимание на меня?

– Да.

– Кто именно намекнул?

Филиппа тяжело сглотнула и промолчала.

Я ее понимаю – если дело с дуэлью срежиссировано, а это так, то роли строго расписаны: Бланшфор – инструмент, Кастельмор – исполнители.

Остается только узнать имя прямых интересантов.

– Фили. Mon amour. Я больше не буду спрашивать, кто именно, если ты не ответишь. Но мне почему-то кажется, что для тебя после всего случившегося хранить тайну не имеет…

– Кавендиш.

Ну да, Великий Дом. Кто бы сомневался.

– Прямо сами Кавендиши на тебя вышли, или ты просто догадываешься? – спросил я на всякий случай.

Баронесса на меня посмотрела с усмешкой. Ну да, конечно – будут Кавендиш напрямую на нее выходить. Но и в догадке Филиппы я не сомневался – представляя конкретно те круги, в которых она вращается. Вращалась – среди ее любовников числились люди из первых фамилий Империи. Поэтому и мой (Кайдена) с ней скоротечный роман прогремел на всю Европу.

– Почему ты сбежала?

– Потому что я не потаскуха! Я сплю только с теми, кто мне нравится! А уязвленный Кастельмор решил меня обесчестить. И счастье что я сбежала – после смерти Бланшфора он бы просто утопил меня по-тихому, забрав баронство. Неужто ты не знаешь методы… этого старого борова?

«Этого старого борова» я не знал.

Вот с его дедом, молодым и бесшабашным Кастельмором, мы были друзьями: сначала вместе гуляли по кабакам во время студенчества, после сражались рука об руку в Корпусе. И Шарль «Кабан» де Кастельмор умер у меня на руках во время осады Меца, во время баронского восстания – попал под мощный конструкт, так что даже магистр-лекарь не смог удержать его душу от ухода в посмертие. И сейчас мне было очень неприятно, что Дом Кастельморов оказался на другой стороне баррикад.

Вот только в последние слова Филиппа явно вложила другой смысл. Намекая совсем не на «старого борова Кастельмора».

Когда третье сословие влезает в игры первого, перья летят: но в большинстве у участников из третьего сословия. И баронесса была не просто «не дурой», а была явно неглупой. И понимала сейчас, что Кавендиши после неудачи с дуэлью следов оставлять не хотят, а с ней вскоре может произойти «трагический несчастный случай». И Филиппа совсем не сожалела, что уничтожая собственную репутацию, бежала от Кастельморов босой, даже не обращая внимания на сбитые в кровь пальцы.

Кстати, ведь может быть, что сделать так ей подсказали боги. Да, у третьего и второго сословия нет покровителей, как у старых фамилий, но никто не мешает прийти в храм и принести жертву, спросив у богов совета. Или можно прийти не в храм… а обратиться к забытым, как их называют, богам. Это конечно крайне опасно вниманием Инквизиции, но часто дело того стоит.

Ладно, неважно как Филиппа это сделала. Главное, что она, похоже, из кучи плохих и очень плохих вариантов стечения обстоятельств сегодня вытянула себе счастливый билет, с главным призом: сохранением жизни и сохранением чести.

– Что ты сейчас собираешься делать? – спросил я у Филиппы.

– Ты дашь мне приют на пару недель, или может… месяцев?

– У меня два месяца до отбытия в Корпус.

– Спарта? – удивилась Филиппа.

– Да. А что?

– Ты… и Спарта…

– Бывает, – только и пожал я плечами.

– Так ты примешь меня?

– Будет нелогичным, если после гонки по городу и помощи от подавшего нам руку Воронцова я выставлю тебя сейчас за ворота на расправу… старому борову, – тоже не стал я прямо произносить имя Великого Дома. – Что будет через пару недель или месяцев?

– Подучу русский, он у меня не идеальный, – усмехнулась Филиппа.

– Хочешь сбежать в Новогород?

– Да.

В принципе, рабочая идея. В Новогороде – главном цивилизационном центре на другой стороне Разлома Септиколии, жемчужине городов Востока, такая… неглупая и приятная во всех отношениях женщина точно не затеряется.

– Что с баронством?

– Хочешь тебе подарю?

Хм. Серьезно спрашивает.

– Я подумаю над этим. Не уверен, что мне нужна война с Кастельморами.

– А после сегодняшнего…

Филиппа осеклась под моим недоуменным взглядом. Но потом я вспомнил, что пусть она и… вращалась в самых высоких кругах двора, но вращалась она там скорее на… по определенной, так скажем, орбите. И баронесса – все же третье сословие, не первое, и у нее совершенно иной взгляд на мир и иные критерии оценки происходящего. Ведь что позволено Юпитеру, не дозволено быку.

– Не путай юношеское веселье защиты дамы с вопросами чести и престижа фамилии. Пусть даже Кастельморы и сыграли очень грязно со стрелком, и после обязательно за это ответят, – попробовал я объяснить ей кратко.

– Но… – все еще не понимала она.

– Сегодняшние чудеса на виражах Кастельморы решат деньгами с Магистратом, а также напрямую с гильдиями, которые от наших гонок понесли ущерб. Такое бывает, молодежь повеселилась – ты же видела возраст секундантов, они моих лет. А вот если я отберу у Кастельморов твое баронство, этот будет оскорбительный даже не щелчок по носу, а шлепок мокрой тряпкой по морде, и никаким золотом это не решишь. Это репутация, ее за деньги не купишь. И на это им обязательно нужно будет ответить – а это уже открытая война.

Филиппа молчала, глядя на меня совершенно новым взглядом.

– Знаешь, что… – наконец, подумав, снова заговорил я.

– Что?

– Пока, наверное, Бланшфор я брать не буду. Сейчас. А вот дальше… кто знает? Может быть в Новгороде мы с тобой встретимся, и вопрос решим.

Как раз в этот момент в дверь постучались. Прибыл вызванный Гервантом гильдейский лекарь – который коротко мне поклонившись, и после разрешающего жеста направился к Филиппе. Я сразу двинулся к выходу – меня ждал чай с лимоном и чабрецом, обед и долгие думы.

– Кайден! – окликнула меня от двери Филиппа. – Кайден, милый, спасибо, – негромко произнесла баронесса, приложив руки к груди в жесте почтения.

Еще раз кивнув, я вышел из комнаты.

С Филиппой мы за этот день больше не увиделись. Я дал указание Мэри выделить ей апартаменты, а себя тревожить только в исключительных случаях. И до самого позднего вечера я сидел у себя и читал светскую хронику, периодически усмехаясь. Да, ребят, вам еще повезло что я в Спарту собрался, а то скучно в Равенне точно бы не было.

Учитывая, что в покое меня скорее всего оставлять не собираются.

Под это дело я даже написал Десмонду просьбу отправить мне десяток варгрийских всадников – в усиление охраны особняка. Пусть идиотов, чтобы попробовать убить рекрута Корпуса найти непросто, но… Так спокойнее будет. Я не Бланшфор, выглядеть глупым в осторожности не боюсь.

Филиппа пришла ко мне в спальню ночью, далеко за полночь. Я еще не спал и даже не собирался – лежа на спине и глядя в потолок думал о будущем, прошлом и настоящем. И в полной тишине, окутавшей особняк, услышал шаги баронессы еще из коридора.

Подойдя к двери, Филиппа постояла немного, потом осторожно взялась за ручку и приоткрыла дверь. Зашла, закрыла дверь за собой. Послушала мое дыхание. Я при этом специально задышал громко и ровно.

– Кайден, милый… ты спишь?

Хотелось ей ответить: «Да», но я сдержался. Продолжил ровно и глубоко дышать. Делая вид, что сплю. При этом, конечно же, наблюдая за ней из-под опущенных ресниц.

Филиппа повела плечами, сбрасывая халат и оставшись полностью обнаженной. Да, не зря ее во всех мужских салонах обсуждают – тело, подсвеченное зеленым сиянием короны Юпитера, выглядит просто божественно, вот до мурашек по спине.

Слушая мое ровное дыхание, Филиппа постояла немного, потом осторожно присела на кровать. Мягко и грациозно опустилась ниже, забираясь под одеяло. Практически бесшумно потянулась, как кошка, и прильнула ко мне холодным, но таким соблазнительным телом.

– Кайден, мне страшно одной… можно я полежу с тобой? – зашептала она мне на ухо, едва-едва касаясь губами.

Отвечать я снова не стал. Но и без движения больше не лежал – забормотав что-то невнятно, отвернулся от нее и лег на бок, подбирая одеяло.

Филиппа, замерев, подождала немного. Потом практически бесшумно снова подвинулась ко мне, обнимая со спины. Прижалась тяжелой грудью и бедрами, горячо задышала мне в шею. Несколько секунд подождала, потом начала меня целовать – опять едва-едва касаясь губами.

Мне, в принципе, нравилось. Но когда горячий и уже требовательный язык скользнул по плечу к шее, зубки закусили мочку уха, а рука баронессы скользнула мне по животу и дальше вниз, я снова дернулся. Сонно-возмущенно невнятно промычал (на самом деле это была непечатная фраза на родном варгарианском) и снова отстранился.

Конечно, молодое тело на близость баронессы уже давно среагировало. Да и будь мое тело старым, как традиции Сената, думаю реакции это бы не помешало – от Филиппы исходила невероятная притягательная сила; я такую чувствовал только у… ладно, отставить, не вспоминать, а то ведь не выдержу.

Тем более что ничего не мешало мне сейчас «проснуться» и обернуться. Но я же не вечно-голодный приверженец из паствы Приапа, не пропускающий вниманием не то что любую деву, но даже и дуплистое дерево, и не озабоченный семнадцатилетний юнец…

Хм. Мда. Все никак не получается перестроиться – я еще воспринимаю себя владетельным герцогом, а не непонятным юным сизым недоразумением, в судьбу которого мне довелось вернуться из посмертия.

Баронесса больше разбудить меня не пыталась. Обнимая и по-прежнему тесно прижимаясь, но больше уже без активностей. Кожа ее постепенно согрелась, став горячей, дыхание выровнялось.

Филиппа полежала немного рядом, а потом заснула.

Я же так до утра и пролежал, изредка меняя позу, стараясь не касаться находящихся рядом выдающихся статей. И невидящим взглядом глядя то в стену, то в потолок, то на рассыпавшиеся по подушке локоны Филиппы.

Думал.

О том что сделано, что наделал, и что мне еще предстоит сделать.

Едва небо за окном потеряло зелень Сияния, а небосвод посеребрило рассветом, я бесшумно соскочил с кровати и направился вниз, в тренажерный зал. Прыгая по ступенькам лестницы, я ритмично напевал:

Чтобы не сдохнуть – в буквальном смысле, и не опозориться на отборе в Корпус, мне предстояло очень много работы. Хорошо, что время у меня было. Два месяца долгий срок, за это время можно ко многому подготовиться.

Ко многому, да…

Пусть это и будет мой второй отбор, но никакого облегчения от этого я не чувствовал. Наоборот – мне, в отличие от других рекрутов Корпуса, даже сложнее: я ведь знаю, что именно всем нам, всему набору офицерских курсов, предстоит.

Все минувшие с момента дуэли недели я не покидал порога дома. Крепко и хорошо спал, а также очень много тренировался.

Тренировался, тренировался и снова тренировался.

В перерывах между тренировками и сном вел беседы с Мэри и Гервантом, скрупулезно выясняя подробности своей жизни, расспрашивая о Кайдене, его знакомых, манерах, и привычках. Кроме этого, я штудировал книги из библиотеки – восполняя пробелы знаний за минувшие сто лет.

Филиппа ночь за ночью снова приходила ко мне, уже понимая, что я просто делаю вид, что сплю. Дежурно и безуспешно пробовала «разбудить», а после – иногда даже до того, как я с рассветом просыпался на тренировку, так же тихо уходила.

Днем мы с ней не встречались – сначала невзначай получалось, а потом как-то даже начали словно избегать друг друга. А потом, в одну из ночей, я все же обернулся. Не потому, что не выдержал – бурление желания у меня вполне гасило утомление от тренировок.

Просто… чувствовал, как Филиппа расстраивается. Словно преданная кошка, от которой отказывается хозяин. Я чувствовал, что ей мое странное и непонятное невнимание причиняет неподдельные страдания. Мне однажды даже Морриган во сне явилась, и намекнула, что так просто не делается – все же наша родная триединая богиня и покровительница любви в том числе. Но я, правда, не совсем уверен – был ли этот мой сон действительно явлением богини, или естественной реакций на близость такой соблазнительной баронессы.

Последней каплей для решения обернуться к Филиппе стало то, что в числе наемной гильдейской прислуги особняка, какая неожиданность, оказались щебечущие пташки. И с расстройством я узнал, что в салонах не только Равенны, но даже и Рима обсуждают как Филиппа, после того как я увел ее из-под носа у кабанов, живет у меня в роли любовницы. Посещая мои покои почти каждую ночь. Причем как оказалось обсуждалось все это с подробностями такими, которые известны только тем, кто бывает под крышей моего особняка.

Щебечущую на сторону пташку прибывшие из Врангарда варгрийские всадники быстро вычислили, мне даже вмешиваться не пришлось. Оказался механик-водитель: видимо весьма щедрой оплаты гонорара и от фамилии, и от Гильдии ему для счастья не хватало, рубил монету на стороне.

Посланцы от Гильдии механиков, когда прибыли за трупом и увидели на теле следы пыток, сначала явно настроились попить мою кровь. Но после ознакомления с заверенным ментатом протоколом допроса серьезно приуныли. Понимая, что таким образом мы в этот раз совсем не страшные и охамевшие в край варгрийские варвары, а полностью в своем праве.

Гильдейцы так приуныли, что мне даже потом благодарственное письмо пришло, рамочное, официальное. О трупе механика-водителя там не было ни слова, зато много и цветасто об удовлетворении нашим – Кайдена лично, и Гильдии механиков взаимовыгодным долговременным сотрудничеством, с сообщением о крупной скидке для меня на веки веков.

Поблагодарили таким образом – потому что я выносить сор из избы не стал: если бы протокол допроса отправил в магистрат, Гильдия бы серьезно попала на репутационные и материальные издержки.

В общем, если бы не пташка водитель, так бы и шло все прежним чередом. Но опрометчивый шаг – когда я решил в одну из ночей обернуться к Филиппе, аукнулся мне серьезно. Ночные с ней забеги теперь выматывали меня не хуже дневных тренировок – баронесса Бланшфор оказалась просто ненасытна, с неимоверным, куда там даже лангобардскому, темпераментом.

Я подобный, похожий, лишь однажды только и встречал. У суккуба – с которой мне, было дело, довелось ночь провести. Но тогда это происходило в Диком Поле, и являлось частью испытания, от которого в тот момент зависела жизнь моего отряда; сейчас же я на подобное подписался добровольно. И уже на пятую ночь марафона я думал, когда закончится мое здоровье и запас сил – или утром на тренировке, или ночью с Филиппой. Кому я откажу первому – себе перед входом в тренажерный зал, или Филиппе, когда она придет в очередной раз?

Решать не пришлось: в шестой по счету вечер, когда я уже был на пределе сил и на грани капитуляции, Филиппа пришла в дорожной одежде. Пришла прощаться – правда, так расчувствовалась, что в одежде ей быстро стало некомфортно, и ее пришлось снять. И только после тесного прощания, заставив прибывших посланцев довольно долго подождать, баронесса покинула особняк. Тайно убыв из Равенны и с Европы, отправившись в Новогород, в сопровождении прибывших за ней наемниками Ганзы.

А я после этого вздохнул с некоторым облегчением.

Кроме Филиппы за все минувшее время ожидания начала отбора меня никто не навещал, никто не являлся в гости. Не только потому, что у Кайдена была соответствующая репутация: все же, судя по изученным мною перепискам в комме, круг общения у него был невероятно широк. Вот только все это было алкодружбой – что и показали мои просьбы стать секундантом. Просьбы, на которые откликнулись только враги.

Подруг-любовниц у Кайдена тоже было в достатке: все же для некоторых девиц из третьего сословия репутация его вовсе была не важна – важен ведь сам факт общения с индигетом старой фамилии, который может кое-кому помочь получить возможность блеснуть в свете.

Причина моего затворничества была не в этом – не в недостатке круга общения. Меня даже не позвали и не пустили бы, явись я сам, на траурную церемонию. Ведь от имени своего я отказался, и поэтому даже не мог присутствовать на похоронах родителей. Правда, тел Доминика и Сесилии так и не нашли: поисковые команды тамплиеров и позже прибывшие на место трагедии гвардейцы Дома Рейнар обнаружили только отдельные части одежды и амулеты. Так что ритуал прощания и проводов в посмертие проводили в храме с пустыми гробами.

Таким образом два месяца ожидания, слившись в один нескончаемый почти одинаковый день, промелькнули быстро. Вроде казалось только недавно я заходил в ворота на руках с Филиппой, а сегодня утром уже произношу речь перед персоналом особняка – неожиданно переживающим, взволнованным; Мэри и несколько других горничных даже плакали. В общем, тепло попрощавшись со слугами фамилии, я с чистой душой отбыл на спартанский отбор.

И, неожиданно, убыл в прекрасном настроении. Не то, чтобы я радовался грядущему отбору – один раз уже проходил через эту пытку, и не скажу, что это может доставить удовольствие. Просто моя жизнь, наконец, пришла в движение. Я, наконец-то, сделал шаг, тронувшись с места.

До портального зала Равенны меня довез Гервант, не доверив это новому гильдейскому механику-водителю. Попрощавшись с расчувствовавшимся управляющим, который неожиданно и для себя и для меня пожелал мне удачи, я вышел из мобиля и направился в сторону своей старой-новой жизни.

Старой – потому что я уже шел однажды этим путем. И не сказать, что мне очень уж хотелось вновь идти тропой новичка корпуса Спарты. Сделал шаг к новой обстановке, возродил движение в жизни, но… недолго запала хватило. Настроение из хорошего постепенно переходило в разряд удовлетворительного.

Показав скрывающему лицо служителю Ордена Хранителей перстень рекрута, я прошел в самый дальний, закрытый конец зала. Здесь уже собралась небольшая очередь – из портального зала Равенны отбывало в лагерь Спарты около десятка человек. Но мое внимание привлекли только двое. Завидев их, я словно на невидимую стену натолкнулся и напрочь потерял дар речи. Мое внимание привлекли двое, но смотрел я сейчас только на одну – ее спутника я и заметил только оттого что он находился рядом с ней.

Замерев, я смотрел и смотрел, не в силах оторвать взгляд. Любуясь юной девушкой с живыми, подсвеченными сиянием лириума глазами, с яркой синей, ультрамариновой – цвета спокойного глубокого моря, радужкой. Ее стянутые в тугой хвост густые черные, с глубокой синевой волосы открывали изящную смуглую шею; точеная фигура, царская осанка, грациозные движения, такие невероятно знакомые до боли жесты – передо мной, словно вживую, стояла Джессика де Лариан, маркиза Агилар.

Забыв как дышать, я наблюдал, как она – вместе с сопровождающим ее Себастианом белозубо смеется, реагируя на его шутку. Себастиан, в отличие от нашей прошлой встречи, не выглядел нахмуренным, колючим и злым – сейчас он вполне живо общался с близким человеком, а не смотрел на члена ненавистной ему фамилии.

Почувствовав мой взгляд, первой обернулась… конечно, это была не Джессика. Дженнифер, Дженнифер де Лариан. Внучка Джессики. Сестра Себастиана.

Я изучал фамильные списки домов индигетов второго сословия, и конечно не мог пройти мимо Дома Лариан. Но за черными по белым листам буквами не было понятно, что Дженнифер – буквально копия Джессики.

Моей любимой Джессики.

Следом за Дженнифер обернулся и Себастиан. Сказал что-то сестре, та усмехнулась, напоследок окинула меня полным презрения и отвращения взглядом, после чего отвернулась.

Это – не Джессика. Это – совсем другой человек, увещевал себя я, подходя к концу очереди к порталу. Впрочем, не помогало – перед глазами стоял образ такого родного лица моей любимой, единственной и неповторимой…

Неповторимой. Это – не Джессика, еще раз сказал я сам себе.

Но сквозь переживания и воспоминания уже пробивалось суровая реальность. Кулаки бессильно сжимались: зачем? Почему она, зачем ей Корпус? Тем более что по информации, которая была в картотеке Дома Рейнар, Дженнифер Агилар де Лариан числилась студенткой первого курса Имперского колледжа, готовящего кадры для административных имперских институтов.

Этот путь – стать имперским чиновником, для многих Агилар был популярным способом возвращения на Юпитер, избегая при этом вопросов враждебной фамилии Конгрегации. Я с Джессикой так и познакомился – когда она с выпускным курсом колледжа прибыла в Рим на стажировку, а я в то время при дворе особо важным советником императора ошивался, ножнами церемониального меча углы дворцовых коридоров околачивая.

Мысли у меня уже путались, я даже не знал, что делать. Джессика, вернее ее копия Дженнифер, и мясорубка отбора, месячный лагерь новичка… Это не для нее, она просто не должна там быть!

Хотелось подбежать к такой знакомой незнакомой девушке, взглянуть в такие удивительные ультрамариновые, озаренные сиянием глаза, и попытаться отговорить от участия в отборе…

Она – не Джессика. Она – Дженнифер. И она меня даже не послушает. Бессилие что-то изменить – чувство, которое я просто ненавижу.

Но я здесь, на пороге отбора – не в первый раз. И я (в отличие от всех остальных здесь собравшихся) в курсе грядущих событий. Мне известно, что совсем скоро я услышу истинную причину того, зачем Дженнифер и Себастиан отправились в Корпус. Просто потому что во время отбора все вынуждены раскрыть эту причину прилюдно, под взором ментата Корпуса.

И – решил я, если причина, на мой взгляд, будет несерьезна, я обязательно сделаю так, чтобы мясорубки отбора Дженнифер избежала, изменив решение. Или хотя бы узнала заранее, что именно ей, да и всем нам, предстоит.

В очереди к порталу я, из-за того что засмотрелся на Дженнифер Агилар, оказался последним. Преодолев по жесту служки Хранителя светящуюся арку, вышел в чистом поле – в пустынных предгорьях Варгрийского хребта. На высокогорном плато которого, при контролирующей перевалы цитадели Мессена, расположился и тренировочный лагерь Корпуса.

Портальная площадка здесь была расположена в чистом поле. Тут даже крыши не было – арки стояли под открытым небом. Без стен, без охраны – место, как и все владения Корпуса, защищала репутация спартанцев. Ворота к очерченному простым рвом кругу арок порталов и вовсе символизировали два воткнутых в землю комья.

И через эти «ворота» прибывшие проходили на вытоптанную площадку плаца, на котором нас уже ждали несколько инструкторов в бело-черной камуфляжной форме горной бригады Корпуса. И еще нас ждали выставленные на землю массивные рейдовые ранцы – предназначенные каждому из новоприбывших.

Всего, как я мельком посчитал, вокруг меня собралось сорок три кандидата в офицеры Корпуса. Все – молодежь из индигетов, в основном из первых людей, но увидел я и парочку терран.

Здесь сейчас не только такие как я, отдавшие годы жизни во имя искупления. Служба в стражах границы – для тех, кто не принадлежит к первому сословию, один из немногочисленных вариантов получить возможность попасть в большую политику на земле Рима; трамплин для карьеры. Правда, очень многие выбирают для подобного трамплина легионы – служить пусть и в три раза дольше, для преодоления ценза выслуги для «политика», но и не так опаснее.

– Проходим и встаем на белые круги с вашим прежним именем, – громко, но лениво и немного растягивая слова произнес встречающий нас мастер-сержант со спокойным, и даже на вид немного глуповатым лицом. Традиции соблюдаются – всегда таких выбирают, словно усыпляя бдительность кандидатов.

После слов мастер-сержанта возникла некоторая суета, но меньше чем через полминуты все полсотни юных индигетов заняли свои места, рассматривая подписи на белых кругах рядом с ранцами. И едва последний кандидат в офицеры занял свое место, как встречающий нас спартанец заговорил.

– Прежде чем научится командовать, вам необходимо научиться подчиняться. Поэтому первый этап, четыре недели тренировочного лагеря, если конечно же пройдете сегодняшнее начало отбора, вы проведете в экипировке пехотного легионера. И подготовка ваша от стандартной подготовки рядовых рекрутов пехотного легиона не будет отличаться никак.

После его слов многие кандидаты в офицеры Корпуса опустили изучающий и уже понимающий взгляд на массивные рейдовые ранцы.

– Прежде чем мы начнем процедуру отбора, мне нужно вам сообщить несколько важных вещей. Первое: отбор для вас может быть прекращен в любой момент. Для этого вам просто нужно не выполнить приказ, или сказать о своем нежелании продолжать одному из инструкторов. Второе: мое имя и мое лицо можете не запоминать, тренировки с вами я проводить не буду – моя задача сегодня только довести вас до конца… маршрута.

После каждой фразы мастер-сержант делал долгие паузы, словно давая время осмыслить услышанное.

– Перед вами, как можете наблюдать, находится большой рейдовый рюкзак, а внутри в нем собранный, а также частично принайтовленный полный комплект снаряжения, обмундирования и амуниции воина пехотного легиона, с дополнительной экипировкой для действий в гористой местности в зоне холодной температуры при наличии снежного покрова. Не хватает только оружия, но оружие вам в руки выдавать еще рано. Для начала вам нужно увидеть, как работает система креплений амуниции и экипировки. Есть три вида креплений…

Один из сержантов шагнул вперед из-за спины говорившего мастер-сержанта, подавая безымянному наставнику несколько кусков камуфляжной черно-белой ткани, с образцами креплений трех видов использующихся в экипировке легионеров систем. Мастер-сержант молча показал нам принцип действия каждой системы креплений, после чего вернул образцы сержанту. И только после заговорил вновь.

– Сейчас, под моим присмотром, мы с вами изучающе разберем и соберем амуницию и экипировку пехотинца-легионера. Начнем с того, что присядем перед рейдовым рюкзаком и отстегнем с креплений компактно свернутую всесезонную палатку, являющуюся частью модульной спальной системы…

Мастер-сержант остался на месте, а два сержанта по сторонам каждый присели, демонстративно медленно отстегивая палатку от рейдового ранца. Дождавшись, пока все кандидаты повторят за ними, мастер-сержант продолжил.

– Теперь отложим палатку вправо, насколько хватает длины руки, и следом отстегнем также принайтовленный снизу сложенный теплоизолирующий коврик. После того как отстегнем теплоизолирующий коврик, также протянем руку максимально вправо, и положим его снизу. На расстоянии двух сложенных пальцев, среднего и указательного, от компактно-свернутой всесезонной палатки…

Шум движений, суета замешкавшегося рекрута, и сорок три коврика заняли место на вытоптанной земле слева. А я вот, когда в первый раз занимался этой нудно-раздражающей бесполезной херомантией, делал это под проливным дождем. Сегодня повезло, солнышко светит нежаркое и веселое – глянул я на чистое небо.

Мастер сержант продолжал равномерно отдавать указания, и под его руководством перед нами раскладывались малая саперная лопатка, отдельно крепящиеся к рюкзаку подсумки, ботинки, шлем, снегоступы – один за другим предметы отделялись от большого рейдового ранца, ложась рядом на плацу в строгом порядке.

После этого настал черед большой ранец открыть – и на вытоптанную землю начали ложиться сначала крупные предметы: малый штурмовой рюкзак, утепленные штаны и крутка, маскировочные халаты, индивидуальные аптечки, тенты индивидуального укрытия, ветро-влагозашитный костюм, упаковки рационов питания – с расчетом на три дня марша, водонепроницаемые мешки для упаковки вещей – опять же в рейдовом и штурмовом варианте экипировки.

После настал черед мелочей: шапки, перчатки – штурмовые и рабочие, лицевые платки, малые и большие подсумки самых разных назначений, веревки, гидрационные системы и индивидуальные водные фильтры, пояса, кружки, фляжка и небольшая кастрюля под форму фляги – компактно собираемый набор для приема пищи; нижнее белье и прочие мелочи вплоть до сетки, предназначенной для сбора и последующей сдачи в прачечную грязной одежды.

Особое внимание мастер-сержант уделил наборам теплого термобелья на разные температуры, трех разных уровней – на теплую, на холодную, и на очень холодную погоду. Уточнив, что каждый комплект выполнен индивидуально на каждого из нас, по представленным в медицинской карте меркам.

Около полутора часов нам потребовалось только на то, чтобы полностью освободить рейдовый ранец, и разложить перед собой каждую деталь амуниции и экипировки – вплоть до самых мелочей вроде зубной щетки.

После этого мы принялись укладывать все обратно. В таком же темпе, только затянулось это на более долгое время: после каждого убранного предмета по рядам между нами проходили сержанты, проверяя правильность укладки.

Во время происходящего я просто отключил мозг – знал, что занимаемся бессмыслицей, да и знал, что ничем хорошим это дело не закончится. Лишь изредка, когда позволяла возможность обернуться – потянувшись за очередным предметом, я бросал взгляды в сторону Джесси… Дженнифер. Невольно любуясь девушкой, которая была буквально копией моей любимой невесты. Понимая при этом прекрасно, что это – не Джессика. Но ничего не в силах с собой поделать. Все равно оборачивался.

Между тем по сторонам слышались утомленные вздохи. Кандидаты в офицеры Корпуса уже понемногу уставали от однообразного и крайне долгого занятия, утомлялись от гнусаво-нудного голоса крайне неторопливого мастер-сержанта.

Наивные. Инструктора только начали тянуть резину – для того, чтобы в скором времени отпустить напряжение натяжения. И совсем скоро вот этот вот самый момент, с пустыми перекладываниями вещей под веселым солнышком, каждый из вздыхающих вспомнит как свой персональный рай. Они, я уверен, каждый из утомленно сейчас вздыхающих, если дойдут до начала отбора просто мечтать о возврате этого момента будут.

Мечтать только лишь о том, чтобы в него вернуться.

Наконец затянувшееся знакомство с пехотной легионерской экипировкой закончилось.

– Каждый из вас! – повысил голос безымянный мастер-сержант. – Как и полагается, прибыл к началу отбора в едином стандарте полевой форме, положенной военизированной гвардии фамилий индигетов. Поэтому переодеваться мы сейчас не будем. И сейчас каждый из вас, держась за верхнюю ручку рюкзака, поднимет его, поставив на нижнюю поверхность, переведя ранец в вертикальное положение. Опустившись на правое колено, правую руку необходимо просунуть в лямку, и резким движением выпрямиться захватив лямку левую, наклонившись при этом с одновременным шагом вперед – чтобы не потерять равновесие.

Оба молчаливых сержанта на своем примере показали, как именно это нужно сделать.

– Выполнять! – скомандовал мастер-сержант.

Через пару секунд все сорок три кандидата в офицеры стояли, чуть согнувшись под тяжестью рюкзаков.

– Теперь вам нужно поочередно застегнуть поясную и грудную систему поддерживающих креплений, и вывести трубку гидратора под ваше природой предназначенное для питья отверстие на лице.

«…под ваше природой предназначенное для питья отверстие на лице…»

Боги, Корпус, как я по тебе скучал!

Уже ведь начал забывать, как здесь все просто и понятно. Ноги – чтобы ходить и бегать. Руки – чтобы держать оружие, поднимать то что квадратное, и катать то что круглое; голова – в первую очередь предназначена для того чтобы принимать в нее воду и пищу для того, чтобы обеспечить энергией ночи, чтобы они могли ходить и бегать, и руки, чтобы…

Вновь демонстрация сержантами настройки положения трубки гидратора, и вновь последовавшая команда к выполнению.

– Сейчас первая и вторая шеренги по команде «первая и вторая шеренга направо!» выполняют поворот направо, и по команде «первая и вторая шеренга марш!» следуют за сержантом с белой повязкой на рукаве. После этого третья и четвертая шеренги после команды «третья и четвертая шеренги направо!» выполняют поворот направо, и по команде «третья и четвертая шеренги марш!» следуют за сержантом с золотой повязкой на рукаве.

Нам с вами предстоит шестичасовой марш наверх, в горы, к пристани аэростата, который отвезет вас в лагерь начальной подготовки. Ваша задача – двигаясь в колонне по двое, переставлять в шаге ноги с такой скоростью, чтобы не отставать от ведущих вас сержантов. Неподчинение приказам и невозможность следовать установленной скорости передвижения являются провалом отбора.

Рекруты заволновались. Многие проглотили наживку: «…отвезет вас в лагерь начальной подготовки», «…является провалом отбора». Да, глупо, но всегда были такие, кто решал, что шестичасовой марш в горы это и есть первичный отбор.

Решали в том числе и потому, что в легионы юных индигетов принимали как раз после довольно легкого отбора. Процедура же отбора рекрутов в Корпус была засекречена, и спартанцы хорошо хранили свои секреты. И… ну да, время. И вот почему секреты хорошо хранились:

– Но прежде…

Мастер-наставник сделал паузу и перевел дыхание.

– Откройте небольшой клапан на поясе поддержки своего большого рейдового ранца, под шевроном «CS». Достаньте блистер, он там единственный. Откройте. Вы видите две таблетки – красная, и белая. Возьмите красную таблетку и сожмите ее в левой ладони. Теперь правой рукой закройте и уберите блистер на предназначенное место и хорошо запомните, где он у вас находится. Принимать красную таблетку только после разрешения инструкторов сержантов. Теперь правой рукой подготовьте трубку гидратора, чтобы после употребления таблетки ее запить.

Молчаливые сержанты пошли вдоль строя, контролируя каждого рекрута, принимающего красную таблетку. Таблетки памяти – именно благодаря им процедура отбора была неизвестна тем, кто не являлся спартанцем.

Съел свою красную таблетку и я. И меня привычно передернуло, когда по телу прошел разряд эха высвободившейся силы, а глаза ощутимо полыхнули отсветом белого. Да, хотя таблетки красная и белая, обе они созданы на основе белого лириума.

Но даже после приема таблеток в путь мы не двинулись: все кандидаты женского пола, по команде мастер-сержанта, сняли рюкзаки и поставили их на землю. И, пока рекруты мужского пола ожидали, сержанты частично освобождали рюкзаки девушек – выкидывая на землю много крупных элементов и уменьшая их вес.

Мужчины и женщины – не равны по силе владения силой Сияния. Мужчины гораздо сильнее в прямом столкновении, женщины – на дистанции, и в командах поддержки. Именно поэтому среди индигетов всегда, с момента открытия шрамов Разлома, недостаток мужчин при большом количестве женщин: мужчины в сражении с демонами Разлома гибнут чаще.

В Корпус Спарты всегда принимали как мужчин, так и женщин. Тем более, что полноценная боевая звезда Запада без хотя бы одной девушки в команде невозможна в принципе. Вот только из-за разности применения умений владения нагрузки при отборе в Корпус были разные: каждая девушка кандидат, после того как сержанты поработали с их ранцами, сейчас несла на себе едва треть от того веса, который предназначался кандидатам мужского пола.

Многие переглядывались – потому что мастер-сержант, на контрасте, сейчас происходящего не объяснял. Я же знал обо всем этом просто потому, что отбор уже однажды проходил.

– Первая и вторая шеренги, напра-во! Первая и вторая шеренги, шагом… марш!

Выстроившиеся впереди меня шеренги нестройно двинулись вперед, к виднеющимися впереди белым пикам гор.

– Третья и четвертая шеренги напра-во! Третья и четвертая шеренги, шагом… марш!

Ну, пошли что ли – подумал я про себя, поводя плечами и поправляя широкие лямки ранца. Кое-кто из рекрутов, уходя, оглядывался на выброшенную и оставленную прямо в чистом поле на земле амуницию.

Дженнифер, как назло, шагала через трех человек впереди меня, и я постоянно смотрел на ее стянутые в хвост волосы и видимую изящную шею. Вспоминая Джессику, и наше несостоявшееся семейное счастье.

Первые полчаса мы шли по равнине. Усталости особой не было, все же каждый из присутствующих – владеющий индигет, прошедший курс трансмутаций и не манкирующий физическими нагрузками в ходе… или манкирующий? Что-то мне не очень нравился худой светловолосый римлянин справа, который понемногу начинал утомленно бормотать себе под нос о том, как он рад оказаться в такой прекрасной компании с таким тяжелым грузом за спиной.

Постепенно дорога начала подниматься вверх – и натоптанная бесчисленными шагами новобранцев грунтовка превратилась в каменную тропу. Теперь оказался понятен смысл колонны по двое – более широкая бы в этих местах не прошла.

С периодически скрежещущим под подошвами щебнем – следами недавних обвалов, мы поднимались все выше и выше. Римлянин рядом со мной уже начинал откровенно похрипывать, сипло выдыхать, и периодически сплевывать густую тягучую слюну. Один раз плевок не разогнался до должной скорости, прилетев ему на подбородок – вызвав ругательный шепот и попытки очистить лицо и воротник.

Несмотря на возню и громкие бормотания соседа я на него даже не смотрел. Кажется, что с такой подготовкой в Корпусе делать ему нечего. Долго он скорее всего не протянет, значит, смысла запоминать особого нет. Не смотрел я на него тем более и потому, что впал в близкое к бессознательному состояние. Словно перейдя в спящий режим, в котором тратил минимум сил.

Ориентир: ранец впереди идущего. Задача: делая шаг за шагом, переставлять ноги в ритме, позволяющим сохранять одинаковое расстояние от кончика моего носа до прикрепленного на ранце впередиидущего шлема. Спать на ходу, как раньше умел, у меня пока не получалось, но силы экономить – вполне.

Горная тропа между тем поднималась все выше, уклон периодически становился круче. Несколько раз мы пересекали бурные ручьи, переходя броды по двое, поддерживая друг друга. Благодаря этому я рассмотрел соседа-римлянина – худощавый паренек с серо-стальными глазами элементаля. Причем лицо совсем незнакомое – в нем не угадывались черты ни одной из фамилий индигетов; неужто гильдеец или даже гражданин? Вопрос как промелькнул, так и исчез, вновь заглушенный состоянием, близкому к сну на ходу.

Вскоре мы поднялись еще выше, и кое-кто не сдержал удивленных возгласов. Потому что здесь уже лежал снег. Вообще, как я знал по истории, для терранской Европы (части света на покинутой терранами Земле, а не нашей Европы, спутника Юпитера) – снег был явлением частым и неудивительным. Потому что ось наклона планеты Земля находилась под углом, и времена года там менялись часто и с постоянной периодичностью. Менялись так, что летом в одном и том же месте было тепло, а зимой – холодно.

Юпитер же обращен к солнцу без наклона по оси, и природных признаков смены года тут нет – здесь постоянно тепло. «Постоянный средиземноморский климат», как говорят научные трактаты сравнения климатов Терры и Юпитера. Настоящий снег на Юпитере можно встретить только на высокогорье. И сейчас некоторые рекруты даже ему радовались, увидев впервые. Идиоты малолетние, было бы чему радоваться – не удержал я комментарий от старого себя, однажды прошедшего отбор.

К концу шестичасового марша я устал. Несмотря на готовность моего нового тела, несмотря на двухмесячную подготовку, подъем по горной тропе, нагруженному словно мулу – нелегкое занятие. И совершенно понятными мне были вздохи облегчения забирающихся на каменную площадку кандидатов в спартанцы.

Также понятным мне были и удивленно-разочарованные вздохи – потому что с каменного уступа было прекрасно видно, что к причальной площадке снизу ведет удобный и широкий серпантин.

– Проходим и встаем на белые круги с вашим именем, – громко произнес встречающий нас мастер-сержант в бело-серо-черной полевой форме спартанцев.

Гнущиеся под тяжестью ранцев кандидаты побрели в центр площадки, расходясь по белым кругам.

– Расстегиваем сначала систему крепления поддержки на груди, после на поясе. Освобождаем левую руку, и наклонившись вперед, ставим ранец перед собой. Выполнять! – произнес мастер-сержант.

Ранцы ударили в камень площадки практически одновременно.

Несколько минут мы – в полной тишине, просто стояли и ждали. Ничего не происходило, и я видел, как некоторые в строю начинают волноваться. Это было заметно по едва видным движениям, попыткам оглянуться. Буквально через пару минут молчаливого ожидания под общий, но едва слышный вздох удивления, из-за скального утеса за спиной мастер-сержанта выплыл массивный аэростат. Длинный и широкий, комфортабельный воздушный корабль с открытой верхней палубой.

«Гордость Клавдия».

Комфортабельный, люксовый, вызывающе роскошный дирижабль – доставшийся Корпусу еще двести, вернее уже триста лет назад, как шутка одного из императоров. Шутка императора, как нетрудно догадаться, по имени Клавдий. Который таким образом решил пошутить над своим племянником Леонидом, тогдашним командиром Корпуса: Клавдий решил проверить на прочность знаменитую спартанскую выдержку, проверить иммунитет тяги к роскоши командиров Корпуса.

Проверил: Корпус вот уже три сотни лет пользовался аэростатом, стоимость которого обошлась Империи в полтора миллиона золотых дукатов. Четыре палубы, семь разных спа-зон, королевские номера, зеленые сады на верхней палубе и обогревающий их тепловой конус… Это было одно из самых роскошных судов Империи даже сейчас. Причем, волею Клавдия, состоявшее на балансе бюджета Рима, а не Корпуса.

Вот только использовался «Гордость Клавдия» здесь, на задворках Запада, в малонаселенных предгорьях. И в основном только для того, чтобы катать рекрутов и новобранцев Корпуса туда и обратно от пристани в цитадель Мессена. В цитадель, где находились тренировочные лагеря Корпуса, причем не только офицерские.

Да, на «Клаве», как аэростат среди своих называли, еще часто отдыхали вернувшиеся с боевых выходов и рейдов в Дикое Поле спартанцы, но вот об этом широкая публика не знала. Зато широкая публика прекрасно знала о том, что Клавдий много времени на троне не провел, а следующего императора звали Леонид. Первый и единственный император-спартанец. Который правил больше сорока лет, число его деяний не умещается в исторических томах, зато известен он больше потому, что теперь все знают: шутить над спартанцами – плохая затея даже для Императора. Знали, что в Корпусе шутки юмора, смешные для обычных людей, не понимают.

«Гордость Клавдия» между тем приближался, понемногу снижаясь к пристани, так что вскоре нам открылась панорама зеленого парка на палубе, за которым исходили паром голубые, как чистое небо, бассейны спа-зоны. В центре палубы были поставлены укрытые белоснежными скатертями длинные столы с яствами, вдоль которых двигались официанты, завершая последние приготовления к приветственному обеду-ужину. Все же солнце уже давным-давно перевалило за полдень, и даже было готово близиться к закату – а мы ведь во время марша даже на короткий привал не останавливались.

– Поздравляю вас с преодолением первой ступени отбора, – привлек наше внимание мастер-сержант. – Сейчас, после того как аэростат «Гордость Клавдия» причалит, первая и вторая шеренги по команде «первая и вторая шеренга направо!» выполняют поворот направо, и по команде «первая и вторая шеренга марш!» следуют за сержантом с белой повязкой на рукаве на палубу аэростата. После этого третья и четвертая шеренги после команды «третья и четвертая шеренги направо!» выполняют поворот направо, и по команде «третья и четвертая шеренги марш!» следуют за сержантом с золотой повязкой на рукаве. С вами до самого конца, до лично вашего окончания отбора, мы больше не увидимся. Напоследок хочу вам пожелать удачи, и дать важный совет. Запомните всего три постулата, которые помогут вам закончить оставшуюся, более простую часть отбора.

Пауза на вдох.

– Будьте сдержанными. Будьте терпеливыми. Будьте уверенными.

Мастер-сержант замолчал, оглядывая строй. Уголок его рта едва искривился в легкой усмешке: его фраза про оставшуюся «более простую» часть отбора была понята так, как и полагалось. И самые главные слова при начале отбора, как и полагается, затерялись. Для этого, впрочем, все способствовало – расслабление усталости после тяжелого марша, официанты в накрахмаленных рубашках, мягкая музыка, льющаяся с палубы аэростата.

– Первая и вторая шеренга напра-а…во! Первая и вторая шеренга, шагом… марш!

Пока кандидаты один за другим, негромко переговариваясь, двигались по трапу, я смотрел в затянутое облаками небо.

Усмехаясь также, как и мастер-сержант. Который не соврал – впереди была действительно более простая часть отбора. Все действительно просто – во время нее как требовалось выполнять в основном только две команды: бежать и спать.

Другое дело, что и первое и второе было настоящей пыткой.

Потому что совсем не зря предстоящая нам часть отбора называлась «мясорубка в морозилке».

До настоящего начала отбора у меня оставалось всего несколько счастливо-спокойных часов. И напрасно тратить я их не собирался. Первым поставив ранец в белый круг предназначенного мне места, уже налегке прошел к ближайшему столу. Есть хотелось, но плотно живот набивать нельзя ни в коем случае – «будьте сдержанными», первый постулат отбора, произнесен мастер-сержантом был не просто так.

Игнорируя официантов (а это и не официанты, а переодетые офицеры Корпуса на самом деле), я опять же первым среди кандидатов забрал со стола с посудой большую плоскую тарелку. И, не обращая внимания на остальных, явно опасающихся подвоха, прошел ко столам.

Так, возьму вот эту красную, приготовленную в духовке рыбу – аж рассыпающуюся на ломтики, и вот эти крупные устриц, полдюжины, сюда же накидать перепелиных яиц, немного зелени и десяток молодых, совсем маленьких поджаренных картофелин. Парочка… троечка… нет, четверочка и-и-и даже пятерочка самых разных соусов, настоящих произведений поварского искусства, фруктовая тарелка и безалкогольный глинтвейн – не собираясь плотно наедаться, я все же собирался получить последнее за грядущий месяц удовольствие от хорошей кухни.

Сложной конструкцией удерживая сразу две тарелки и высокий стакан с глинтвейном на них, придерживая его подбородком, я под взглядом кандидатов прошел к одному из пустых столов на возвышении. Видимо, все решили посмотреть на реакцию двух безмолвных сержантов, которые – в отличие от мастер-сержанта, отправились в полет с нами.

Не обращая внимания на чужие взгляды, я поставил тарелки на стол, развернул кресло и расселся максимально удобно. Наслаждаясь видом: с палубы ресторана прекрасно видно панораму пиков Варгрийского хребта – который мы огибали, чтобы попасть в сердце Первой горной бригады Корпуса, в цитадель Мессена.

Удобно устроившись за столом, я любовался видом и наслаждался вкусной едой. Сидел спиной к накрытым столам и сгрудившимся на палубе кандидатам в офицеры Корпуса. Но краем глаза все же замечал, как остальные, видя, что мои действия реакции спартанцев не вызвали, понемногу осваиваются. Расходятся по палубе, подходят ко столам, набирают еду.

Только сейчас я подумал, что, решив не терять времени, немного погорячился. Все ведь видели, что я набрал две тарелки еды, но мало кто присматривался что именно я себе положил. А я ведь брал калорийное и сытное, а не жирное и объемное.

Наедятся ведь сейчас некоторые до отвала… а впрочем, пусть своим умом думают, отстраненно и лениво размышлял я, накалывая очередную маленькую картофелину на двузубую вилку. И больше беспокоясь о то, какой соус для нее выбрать, и что взять после – зелень или уже политую лимоном устрицу.

После того как завершил неторопливый прием пищи, поднялся и глядя на остатки былого благополучия на пустых тарелках, попрощался с подобным удовольствием на месяц. Если пройду отбор, только через месяц, после прохождения и начальных курсов, на этом же самом месте смогу снова вкусно пообедать.

Аккуратно убрал за собой (под одобрительными взглядами официантов, которые не официанты совсем), отнес пустые тарелки на тележку и двинулся вдоль столов, выглядывая знакомые черные с синевой волосы. Нашел почти сразу. Себастиан сидел за одним столом вместе с Дженнифер. В принципе, это хорошо – одна она, возможно, меня и слушать бы не стала.

– Привет, – подошел я к парочке Агилар.

За стол присаживаться не стал.

Юные члены фамилии Лариан в ответ на мое приветствие отвлеклись, повернулись, но сразу не ответили.

– Тебе здесь не рады, Рейнар, – наконец недовольно поморщился после долгой паузы Себастиан. Дженнифер же просто отвернулась.

Как я узнал за месяц затворничества, граничащая с ненавистью неприязнь Агилар ко мне была следствием не столько моей репутации. Неприязнь к Кайдену шла от их неприязни к моему брату, вернее деду – к Десмонду. Сам Десмонд это кстати отрицал, в стиле «ничего не знаю»: мы с ним связывались по моей инициативе как раз по этому поводу. И фальшь в словах Десмонда чувствовал хорошо.

При этом граничащая с ненавистью неприязнь лично ко мне была тем более страннее, что к отцу моему (Кайдена) Себастиан, да и вообще весь Дом Лариан, испытывал уважение – что и подтвердил сам Себастиан участием в моей дуэли. В общем, большой клубок вопросов, которые пока без ответов. А спросить пока и не у кого.

– Всего пара слов и секунда внимания. Прошу вас, – посмотрел я в глаза сначала Дженнифер, очень коротко, чтобы не дать волю эмоциям, а потом повернулся к Себастиану.

Агилар переглянулся с сестрой, после коротко кивнул.

Присев за стол, я повернулся так, что моего лица никто из рядом находящихся не видел. Для того, чтобы никто – в том числе «официанты», не смогли прочитать по губам.

– Что хотел? – демонстрируя агрессивную невежливость, опередил меня Себастиан.

Какой он… грубый и невоспитанный. Если бы не Дженнифер, я бы, наверное, ему уже сказал о том, что приличные люди неприлично выставляют себя в свете подобным детским поведением.

Если бы не Дженнифер.

– Третий комплект, – произнес я, глядя ей в глаза. – Термобелье. Здесь, в спа-зонах, есть раздевалки. Переоденьтесь заранее, наденьте оба третий комплект термобелья, на холодную погоду, под свою одежду.

Сообщив это, я смотрел на обоих, дожидаясь понимания сказанного в поблескивающим синим отсветом глазах брата и сестры Агиларов.

– Совет, которому я вас очень прошу, – выделил я интонацией это слово, – последовать.

Не дожидаясь вопросов, кивнул озадаченному Себастиану и больше стараясь не смотреть на Дженнифер, поднялся и направился к ближайшей спа-зоне.

Последняя возможность хорошо погреться, упускать которую я не собирался.

На выложенном декоративным булыжником краю бассейна я остановился и оглянулся по сторонам. Многие из кандидатов, как будто невзначай, внимательно посматривали на меня.

Отвернувшись, я полностью разделся, аккуратно уложив одежду на ближайшем шезлонге аккуратной горкой. На меня, пока я раздевался, смотрели. По-разному: внимательно, с интересом, с насмешкой.

Обнажение среди своих в сословиях индигетов не было зазорным: в коммутаторе Кайдена я нашел самые разные фотографии самых разных мероприятий, где одеждой совсем не заботились. Другое дело, обнажаться в компании с совсем незнакомыми людьми, пусть и индигетами, было все же не принято. Но мне, после первого прохождения курса спартанца, было все равно. Да и остальным, тем кто пройдет морозную мясорубку, тоже будет все равно – обнажение в общей душевой казармы будет казаться незначительной мелочью. Другое дело, что мы пока не прошли мясорубку, и мое свободное поведение некоторым неприятно, непривычно и даже смешно.

Но на многих мне наплевать – меня волновала только Дже… Дженнифер. Поэтому я и предупредил ее о том, чтобы переоделась. Чтобы ей не испытывать неудобств совсем скоро, переодеваясь в толпе на палубе среди всех кандидатов. И пусть даже, если не пройдет отбор, после белой таблетки Дженнифер забудет все что произойдет, мне не хотелось, чтобы она испытывала лишние неудобства. И вообще я очень надеялся, что мясорубку она предпочтет не проходить и поедет домой.

Осталось только услышать истинную причину, которая привела ее сюда.

Сейчас же, не обращая внимания на крайне внимательные и заинтересованные взгляды, я прыгнул ласточкой в исходящий паром бассейн. Проплыл несколько метров под водой, вынырнул и в несколько гребков добрался до искусственного грота, утопающего в зелени.

Здесь и расположился в каменной чаше джакузи, неподалеку от небольшого водопада, отмокая в горячей воде и наслаждаясь массажем плотных струй. Пока отмокал, шум движителей сменился, ощутимо загудев: «Гордость Клавдия» переваливал через гряду Семерых. По сути, мы сейчас пересекали границу Запада и Востока: цитадель Мессена находилась на территории Республики форпостом империи.

Большая часть из кандидатов этот факт без внимания не оставила – я видел и слышал суету. Многие подходили к бортам, смотрели вниз. Вид действительно чудесный, аэростат ведь поднялся сейчас над самыми облаками, сравнявшись по высоте с самыми высокими вершинами гряды.

Самому мне туда смотреть было совершенно неинтересно – я мало того, что сверху все это дело неоднократно видел, так и ножками многие горные тропы гряды Семерых исходил.

Краем глаза, сквозь приспущенные веки уловив движение неподалеку, я открыл глаза. И заметил на краю «моего» бассейна девушку кандидатку в офицеры Корпуса. Воу-воу-воу, как интересно – сказал не только я себе. Причем так сказал себе не только я, но скорее всего и бо́льшая мужская часть кандидатов.

Посмотреть было на что. Девушка была тарнейкой из Альтаира, настоящая голубая кровь. Кровь у них правда обычная – и у этой девушки, и у всех голубых тарнейцев Альтаира. Видел, знаю. Зато голубого цвета у альтов кожа: до прихода терран именно голубокожие тарнейцы Альтаира были первым сословием на Востоке, продвигая в массы мечом и словом идею расового превосходства обладателей голубой кожи.

От идеи расового превосходства голубых альтов отучили терране, использовав веские аргументы. Настолько веские, что с момента появления на Септиколии терран альтаирцев осталось не так уж много. И оставшиеся «признали ошибки прошлого» и «мирно» вошли в дружную семью индигетов. Все же среди повелителей воздуха и воды равных альтам было немного, и человеческой цивилизации альтаирцы были определенно нужны. Разлом – именно он часто становился последним аргументом для решения многих проблем.

А еще сейчас, через века, все уже прекрасно знали, что голубая кожа альтов вовсе не подтвержденное богами превосходство, а следствие воздействия синего лириума и повышенного содержания серебра в источниках питьевой воды на клановых землях Альтаира.

В общем, оказалась передо мной девушка приметная. Даже просто ее голубая кожа внимание привлекала; а в особенности внимание привлекало то, как именно обладательница голубой крови полностью раздевалась перед купанием: грациозно избавляясь от предметов одежды, девушка словно наслаждалась всеобщим вниманием.

И, скинув с себя последнюю, символическую деталь туалета, она неожиданно для всех зрителей вдруг даже немного попрыгала. Обняв себя руками и делая вид что ежится от придуманного холода. На ее равномерно и дерзко покачивающуюся высокую грудь в этот момент смотрел не только я.

Вот именно это – показательно покачивающаяся высокая грудь с крупными темно-синими сосками, меня и смутила. Как-то слишком демонстративно голубокожая альтаирка все это делает. И вот сейчас я даже совсем не удивился, когда жестом, от которого у многих присутствующих (и у инструкторов-офицеров, наверное, тоже) сперло дыхание, альтаирка поправила полосы, стягивая их в хвост.

Большинство, я уверен, любовались ее формами. Я же в этот момент уже смотрел не сколько на волнующие изгибы изящного тела, а осматривал кожу в поисках клановых татуировок. Которых не было. Странно все это, очень странно. Альты – это прежде всего клан, и только потом индивидуальная личность. И встретить альтаирца без клановых татуировок мне раньше не доводилось.

Замерев на несколько мгновений, подарив возможность всем зрителям полюбоваться своим прекрасным телом, девушка изящно нырнула, исчезнув под водой. Увидев, что голубокожая альтаирка плывет под водой прямо в мою сторону, я быстро покинул удобную выемку горячего бассейна и поплыл в другую сторону грота. В несколько широких гребков преодолев расстояние до похожего на покинутый джакузи.

В этот самый момент альтаирка вынырнула. Точно рядом с той купелью, где только что находился я. Причем вынырнула голубокожая девушка медленно и картинно, с закрытыми глазами и изгибаясь так, что… в общем, внимание при этом не уделять ей было непросто.

В некоторых виденных мною визиофильмах, в которых нет особого сюжета, действие начиналось именно с этого. Даже выныривала девушка из воды бассейна также изящно и словно невзначай обнаруживая нежданного соседа по спа-процедурам. Только вот меня в гроте уже не было, и голубокожая альтаирка на краткий миг не сдержала удивления. Я заметил, как она едва-едва дернулась, но сразу сдержалась, чтобы не посмотреть по сторонам.

Отдых закончился – вдруг понял я.

Потому что вот это вот прекрасное голубое тело прибыло явно за мной. Внешне сохраняя невозмутимость, из-под полуприкрытых век я наблюдал за голубокожей альтаиркой. Девушка же забралась в бассейн, который недавно занимал я.

О каком-либо отдыхе речи теперь даже не шло. Я ждал продолжения. И оно последовало – только минут через десять. Насладившись упругими потоками воды в джакузи, альтаирка собралась из него выбираться. На меня не смотрела, но дожидаться ее случайного появления рядом я не стал. И чтобы не убегать демонстративно, мягко сполз из небольшой чаши джакузи в воду и первым поплыл в сторону шезлонга с оставленной одеждой.

Надо же, меня даже по пути в Корпус пытаются достать.

Кому-то явно не нужен Кайден Доминик Альба в Корпусе, и… не нужен живым? Здоровым? Или альтаирку отправили просто войти ко мне в доверие? Или я вообще ошибаюсь, и она просто хочет со мной с таким красавцем познакомиться?

Потому что я молод, красив и умен?

Ладно, скоро узнаю.

Переплыв парящий бассейн, в котором уже купалось несколько человек, я выбрался на берег. Полотенец не было, поэтому я смахнул, насколько возможно, воду с себя руками и подхватил стопку с одеждой. Символически прикрывая одеждой наготу, двинулся к своему ранцу.

На палубе по-прежнему стоял световой день, а вот за бортом сгущалась темнота. Закат, а значит и прибытие к пристани цитадели, было уже близко. Как раз к тому моменту, как я обсох, надел термобелье третьего слоя, оделся в свою форму и застегнул куртку, аэростат миновал очередной высокий каменный пик.

Вдали показались огни пристани причала, расположенного неподалеку от высоких бастионов цитадели Мессена. Главенствующий на перевале – контролирующий один из двух путей через шрамы Разлома, по которому Новогородская республика и Варгрия вели торговлю с имперской Септиколией.

На причале нас ждала небольшая делегация, все в одинаковой черно-белой горной форме Корпуса. И едва аэростат мягко причалил к пристани, по опущенному трапу спартанцы поднялись на борт.

Без команды все кандидаты выстроились в белых кругах, на каждом из которых были написаны наши старые имена. Встречающие спартанцы тесной группой подошли к нам, но по мере приближения все, кроме одного, остановились. Последний же сделал еще несколько шагов вперед, встав в одиночестве перед нашим строем.

Несколько минут провели в молчании.

Ждали ментата – который только-только появился из-за далеких ворот цитадели, и сейчас неторопливо двигался к нам. Пожилой и грузный, явно злоупотребляющий чревоугодием: ментаты вообще народ особый, к ним и отношение особенное. И многое ментатам прощается, вплоть до попустительства. Даже в Корпусе.

Когда ментат приблизился, стало видно еще и выражение усталого раздражения на его лице. Судя по виду, ментата оторвали от крайне важного дела – или чай пил, или спал, или с прессой знакомился. Хотя нет, судя по жирным пятнам на кителе, он ужинал чем-то жирным. Возможно индейкой – их сюда из Варгрии доставляют.

Пока ментат неторопливо ступал по трапу, за спиной каждого кандидата, кстати, уже оказался официант. Вот только теперь каждый из недавних так незаметных официантов держал наготове активированный артефакторный гладий – я хорошо почувствовал эхо касания силы позади, и услышал легкое гудение вызванного из пространственного кармана меча.

Ментат между тем подошел к первому стоявшему в шеренге. Рядом с ним уже двигались зашедшие на борт спартанцы – все, как и «официанты», наготове и с оружием.

По жесту ментата первый в шеренге кандидат приподнял руку, которую ментат крепко сжал и воткнул в кожу запястья кончик подсвеченного белым сиянием кинжала. Глаза ментата закатались, став полностью белыми, также озаренными белым сиянием.

– Истинная причина поступления в Корпус. Неискренний ответ означает провал отбора, – проскрипел ментат.

– Я хочу славы и денег, – услышал я голос первого испытуемого.

– Неплохое желание, мое почтение, – буркнул ментат, возвращая глазам нормальный вид и проходя дальше.

Второй кандидат желал получить трамплин в политической жизни. Третья ненавидела старших детей фамилии из-за того, что им родители приносили на блюдечке все, а ей – по ее мнению, не полагалось ничего. Четвертый хотел произвести впечатление на девушку, которая отказала ему во внимании.

Ментат, услышав эту причину, даже скинул маску раздражения. Он, выйдя из транса, расхохотался «впечатлителю» в лицо и ободряюще похлопал по плечу.

– Это мой мальчик, берегите его, – услышал я, как ментат негромко сказал старшему инструктору.

По мере продвижения ментата вдоль ряда кандидатов звучали самые разные причины – как вполне тривиальные, так и довольно необычные.

Я ждал только две. Мне важно было откровение Дженнифер, и ответ альтаирки. Пока стояли в ожидании, я сам кстати уже начал даже сомневаться в том, что голубокожая девушка охотилась за мной. И мое бегство от нее в бассейне сейчас казалось глупостью.

Первой очередь откровения перед ментатом дошла до Дженнифер.

Укол кинжала в запястье, закатившиеся глаза ментата и…

Затаив дыхание, я слушал.

– Меня хочет получить неполной женой сэр Торвальд фон Дракенсберг, маркграф Союза Зерна и Стали в Скаргейле. Фамилия Лариан ему отказала в этом два года назад, а рыцарь-командор сэр Доминик из Врангарда помог моей фамилии избежать гнева Дракенсберга. Сейчас, после смерти сэра Доминика, Дракенсберг сделал фамилии второе предложение. Отказать ему – навлечь на фамилию недовольство маркграфа, а у нашей семьи прииски в Скаргейле, это уязвимое место. Корпус – способ для меня уйти от навязчивого предложения неполного замужества, не потеряв возможность карьеры, а также вывести из-под гнева Дракенсберга фамилию.

Хм. Вообще конечно спорно, но… Спорно, но все же наверное лучший из возможных вариантов для Дома Лариан – кратко проанализировал я услышанное.

Ментат слова Дженнифер комментировать не стал. Просто кивнув ей, подошел к Себастиану. У того все оказалось крайне просто – брат последовал за сестрой, чтобы попробовать помочь ей во время службы и во время отбора, о сложности которого знал по слухам.

В раздумьях о причинах решения Дженнифер отправиться в Корпус, и о том – что оказывается мой (Кайдена) отец был настолько близок Агиларам, я даже пропустил момент, когда ментат подошел к голубокровной тарнейке. И когда, даже перед тем как она просто успела открыть рот, ее голова отделилась от плеч и покатилась по палубе, я даже не удивился. Ментат вышел из транса, и коротко мотнул головой, показывая, чтобы труп как можно быстрее убрали.

Все произошло так быстро, что никто из кандидатов даже удивиться сильно не успел. Только через несколько секунд раздались ошарашенные приглушенные возгласы. Несколько спартанцев между тем уже упаковывали труп и голову тарнейки в плотный (и, как отметили многие кандидаты, заранее приготовленный) черный мешок. Который двое из спартанцев бегом понесли в сторону крепости.

Ментат дал задание обезглавить альтаирку превентивно. Он наверняка даже не пытался залезть ей в голову и приказ отдал, едва почувствовав попытку поставить ментальный блок, возможно даже лишь его слабое эхо уловив. Все по инструкции, без ненужного риска. Тем более, что (еще одна тайна Корпуса) некроманты скоро вытащат из альтаирки причины того, зачем она решила явиться на отбор. И, если это как-то связано со мной, я об этом – если пройду отбор, конечно – совсем скоро узнаю.

Подобное – перед началом отбора, бывает нечасто. Но бывает – никто из спартанцев, в отличие от большинства ошарашенных произошедшим кандидатов, совсем не удивился.

– Истинная причина поступления в Корпус. Неискренний ответ означает провал отбора, – прозвучал голос ментата в очередной раз.

Процедура проверки искренности намерений продолжилась своим чередом. Вскоре невозмутимый ментат подошел ко мне, и его сияющий белым кинжал кольнул мне в запястье.

– Истинная причина поступления в Корпус. Неискренний ответ означает провал отбора.

Теперь голос ментата для меня звучал по-иному: он раздавался как будто внутри моей головы.

– Вернуть жизнь и честь фамилии, – ответил я, практически не слыша своих слов.

Ментат смотрел на меня белесым, озаренным сиянием взглядом и молчал. Невидимый клинок едва-едва коснулся кожи: «официант» позади явно занервничал. Ментат продолжал молчать – и теперь нервничал не только официант за спиной, а все спартанцы.

– Почему ты вернулся сюда? – вдруг проскрипел голос ментата в моей голове. Говорил он сквозь транс, не размыкая губ и обращаясь только ко мне.

– Потому что я – спартанец.

Кончик кинжала из-под кожи вышел, ментат вновь посмотрел на меня обычным взглядом.

– Тут все свои, мой мальчик. Кто не свой, тот умирает, ты же… сам это знаешь, – уже беззвучно, одними губами закончил фразу ментат. – Сразу сказать не мог? – укоризненно поинтересовался он вновь уже вслух.

– Я и в первый раз не соврал.

– Поговори мне еще!.. Щ-щегол, – внешне раздраженно прокаркал ментат, но мне при этом подмигнул. Глаза же его и вовсе смеялись.

Дальнейшая проверка прошла без эксцессов, а кровь на палубе быстро вымыли. И после того как ментат удалился, не прощаясь, вперед вышел один из спартанцев.

– Уважаемые и почтенные. Отказавшиеся от имен. Кандидаты. Я приветствую вас в цитадели Мессена, воинской базе Корпуса Спарты на Варгрийском перевале, в форпосте Римско-Септиколийской империи на Востоке. Я капитан Лассаль, и я командир учебной роты, взводом которой вы станете, если пройдете трехдневный вступительный отбор. Прежде всего, прошу вас принять положение «вольно»: для этого вам нужно поставить ноги на ширине плеч, скрестить руки за спиной, ладонью левой перехватив запястье правой.

Подождав, пока мы все встанем в положении «вольно», капитан Лассаль продолжил.

– В случае прохождения отбора вы станете новобранцами Корпуса, учебным взводом в статусе Rouge. В красном статусе ваш взвод ждет четыре недели начальной подготовки. Проходить она будет не в цитадели, а внизу, в долине, во временном учебном лагере.

Мастер-сержант сообщил всем вам, что первые четыре недели ваша подготовка ничем не будет отличаться от подготовки пехотного легионера. Он немного лукавил. Вам, если вы пройдете отбор, за это время будет много тяжелее, чем обычным рекрутам легионерам. Потому что наша задача и во время отбора, и за четыре недели начальной подготовки – адаптировать вас к военной жизни и полевым условиям, позволить проникнуться духом сплоченности коллектива, традициями и культурой Корпуса Спарта. Запомните, что в Корпусе мы и побеждаем, и умираем вместе. И задача курсов лагеря начальной подготовки – увидеть, можете ли вы действовать в команде, являться частью целого. Так что даже прохождение грядущего отбора не гарантирует вам службу в Корпусе. Имейте это ввиду.

Подождав, Лассаль продолжил.

– Трое суток отбора вы меня не увидите. Вами будут командовать инструктора Корпуса. Хочу предупредить, что все отдающие приказы инструктора и отбора, и начальной подготовки – сержанты. Вы же – кандидаты в будущие офицеры. И вам следует знать, что мои сержанты кровно заинтересованы в том, чтобы отсеять тех, кто, по их мнению, будет плохим офицером Корпуса. Причина этого проста и банальна – солдаты плохих офицеров погибают гораздо чаще, чем солдаты хороших офицеров. Поэтому я прошу вас с пониманием отнестись к тому, что инструктора отбора и начальной подготовки будут к вам обращаться без подобающего к вашему статусу индигета и, возможно, будущему статусу офицера Корпуса должного почтения.

Впрочем, у меня есть и хорошая новость. Она предназначена для представительниц прекрасного пола: в Корпусе царят старомодные патриархальные порядки. Мы не признаем новомодных идей мужского и женского равенства. Справедливо считая, что при использовании магических способностей в ближнем бою преимущество имеют мужчины, в бою дальнем – женщины. Поэтому подразделения Корпуса четко разделены, и штурмовыми отрядами, за очень редким исключением, у нас в Корпусе командуют мужчины. Подразделениями магической поддержки – женщины.

Наши традиции – следствие банальной физиологии. Мужчины способны не обращать внимания на боль, женщины приспособлены дольше боль терпеть. Мужчины наносят удар силой Сияния сильнее и быстрее, женщины – ввиду лучшей концентрации, точнее, дальше, а также способны держать защиту дольше. Поэтому, сухая статистика – в столкновении когти в когти с демонами мужчины выдерживают лучше, а если их при этом прикрывают владеющие силой Сияния женщины, шанс выжить у мужчин гораздо выше. И в результате такой сегрегации, мы – спартанцы, меньше и реже умираем.

К чему я веду столь долгим вступлением: и в ходе первичного отбора, и в ходе четырех недель начальной подготовки к представительницам прекрасного пола инструктора будут чуть менее предвзяты. К примеру, когда для должного усвоения материала или более полного понимания традиций и культуры Корпуса старший инструктор сочтет нужным сломать кому-то ногу, он обязательно для этого выберет из вас юношу, а не девушку. Имейте это ввиду.

Кто-то неподалеку от меня после слов капитана негромко хмыкнул. Да, это действительно была хорошая шутка. Только главная шутка этой шутки в том, что это была совсем не шутка.

– Теперь я прощаюсь с вами, и желаю вам удачи на вашем нелегком пути. Последнее, о чем хотел бы вам напомнить.

Лассаль набрал воздуха, и сделал долгу паузу.

– Будьте сдержаны. Будьте терпеливы. Будьте уверены. Хорошо запомните эти три требования, и это поможет вам преодолеть отбор.

Вновь пауза.

– Прежде чем уйду, попрошу вас достать из ранца третий комплект термобелья – на холодную погоду, и переодеться в него. Убедительно советую не задерживаться с выполнением моей просьбы, инструктора отбора, особенно старший инструктор мастер-наставник Блайд не любят долго ждать.

Кивнув всем нам на прощание, капитан Лассаль развернулся на каблуках и направился к трапу.

Не задерживаясь, я расстегнул китель, ремень, сбросил с себя одежду. Расшнуровал, быстро стягивая, ботинки. Снял носки, положил их на аккуратно сложенную одежду, поставил рядом ботинки и встал в положение «вольно». Переодевшись первым в шеренге.

Первым среди всех кандидатов. Как и в прошлый раз.

Вот только в первый раз у меня это получилось случайно, сейчас же – сознательно.

Старший инструктор мастер-наставник Блайд, как гласила нашивка на груди его кителя, это естественно заметил. Едва я снял все лишнее, оставшись в заранее надетом термобелье, он стремительно ко мне приблизился. И встав почти вплотную, молча сверлил меня взглядом. Знаю этот прием – сфокусироваться на переносице, не давая поймать взгляд. Я, впрочем, и не пытался – смотрел сквозь инструктора, расфокусировав взгляд.

Секунды тянулись, Блайд по-прежнему смотрел на меня не моргая. И постепенно шорох рядом и за спиной прекращался – последние кандидаты заканчивали переодеваться. Удар прилетел как раз тогда, когда я его и ждал – резкий, от бедра. Удар сильный, но не калечащий – и я отлетел назад, врезавшись в стоящих позади других кандидатов.

Пытаясь справиться с дыханием, сипло выдыхая, я устоял на ногах. И, с трудом сглотнув, вернулся в строй на свое место.

– Что можешь сказать в свое оправдание?! – брызгая слюной, заорал мне прямо в лицо старший инструктор. Которого – когда мы все получим возможность и право говорить, никто по имени называть и не будет. Потому что у всех старших инструкторов отбора и начальной подготовки есть традиционная кличка: Глотка. По иному старшего инструктора и назвать то сложно.

– Был не готов, старший инструктор мастер-наставник Блайд! – как можно громче произнес я.

Ответив Глотке, испытал чувство дежавю.

Почти сто пятьдесят лет назад я стоял на этой же палубе, и также получал – первым из всего потока, удары от старшего инструктора. В прошлый раз, правда, второй удар мне прилетел за то, что я фамильярно – «мастер-наставник», а не как полагается «старший инструктор мастер-наставник» обратился к инструктору.

Сейчас второй удар застал меня в самом конце фразы. Ну да ну да, если повода нет, бить можно и просто так. Улетел я во второй раз подальше, дыхание перехватило сильнее. И в этот раз на ногах я не удержался – упал. Не в силах нормально вдохнуть, я с трудом поднялся.

– Что можешь сказать в свое оправдание?! – вновь крик прямо в лицо.

– Был не готов, старший инструктор мастер-наставник Блайд. Виноват, исправлюсь! – сиплым голосом произнес я.

– Имя?

Вопрос определенно с подвохом. Но один раз я в этом веселом знакомстве с нравами инструкторов уже участвовал, так что сейчас прошлых ошибок готов был избежать.

– Раньше меня звали Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар, старший инструктор мастер-наставник Блайд! – более-менее справился я с дыханием и голосом.

– Я тебя запомнил, тот, кого раньше звали Кайден Доминик Альба из Дома Рейнар, – шипящим шепотом произнес старший инструктор мастер-наставник, приблизившись практически вплотную – едва не касаясь меня кончиком носа. – Пока тебя будут звать Первый…

Я ожидал следующего удара, но его не последовало.

Вернее, последовал, даже последовали – удары, но не мне.

– Второй, Третий, Четвертый, Пятая… – двинулся вдоль строя инструктор, и от него один за другим, как кегли, отлетали кандидаты. Причем только кандидаты – девушек кандидаток инструктор не бил, просто плотно похлопывал по щекам.

После одного из ударов послышался характерный звук и неприятно, кисло дохнуло рвотой. Кто-то явно недавно обожрался и опустошил желудок еще прямо здесь, на палубе.

Какой позор – говорилось же, причем не раз – будьте сдержанными.

– Первый! – рявкнул вдруг старший инструктор, стремительно оборачиваясь и находя меня взглядом.

– Да, старший инструктор мастер-наставник Блайд!

– Что я люблю наблюдать по вечерам?

– Хороший фонтан рвоты, старший инструктор мастер-наставник Блайд?

– Хох-хо, похоже у меня в вашей своре появился любимчик! – довольно оскалился мастер-наставник.

Остальные кандидаты посмотрели на меня с явным вниманием. Наивные – не знают еще, что значит быть любимчиком старшего инструктора. Любимчика старшего инструктора и бьют, и кидают в пропасть всегда первого.

Следом за Глоткой разошлись вдоль строя сопровождающие его молчаливые сержанты. Каждый из них держал в руках черный маркер, и рисовал кандидатам на щеках цифры. Некоторое время потребовалось, чтобы у каждого из кандидатов появилось цифровое значение его имени на период отбора и начальной подготовки.

– Внимание на меня, организмы! Ставлю задачу: следовать за мной, не останавливаясь при этом. Бежать, шагать, ползти, катиться, забраться к кому-нибудь на ручки – мне без разницы! Кто не сможет двигаться вперед, тот отбор не проходит. Первый вперед бежать пошел, Второй вперед бежать пошел, Третий, Четвертый, Пятая вперед бежать пошли! Вперед, вперед, все вперед бежать пошли, желудки!

Волей старшего инструктора я побежал вперед первым, а вот основная группа толкалась на трапе. И судя по вскрикам и звукам ударов получала недвусмысленную мотивацию стимулами – тонкими, но крепкими артефакторными стеками, которые были в арсенале каждого сержанта.

Я следовал за Глоткой, и не оборачивался – чревато. Старший инструктор бежал уверенно и размеренно, не оборачиваясь. И, не приближаясь к воротам цитадели, он свернул с дороги, двигаясь прямо по сугробам.

Ах, как я скучал по возможности побегать босыми ногами по хрустящему насту колкого снега – думал я, двигаясь по следам инструктора, высоко поднимая колени. Пытка снегом продолжалась довольно долго, но вскоре поле кончилось, и спускаясь вниз по узкой тропе в окружении скал, мы теперь двигались по каменистому ущелью среди замерзших водопадов. Снег здесь, на тропе новичка, на некоторых участках инструктора-воздушники специально растапливают – чтобы поверхность была ровно-ледяная.

Инструкторам в форменных ботинках с шипами на подошвах по льду бежалось легко – по сравнению с почти голыми и босыми кандидатами. Позади я то и дело слышал болезненные вскрики, и звуки падений. С размаха на лед, прямо в кость – да даже и мягкими тканями, это больно.

За первый километр я ни разу не упал, и заметивший это недоразумение Глотка довольно быстро исправил дело, однажды подтолкнув меня словно невзначай. И едва я упал, начал подгонять криком, высказывая какое я неуклюжее животное.

Прокатившись по льду, чувствуя ладонями обжигающий холод и не слушая вопли Глотки, я, поднимаясь, беззвучно выругался.

Осталось продержаться всего семьдесят один час – раз за разом как мантру повторял я с каждым шагом, следуя за широкой спиной старшего инструктора. Их надо просто прожить, перетерпеть, преодолеть.

Все проходит, и это пройдет.

Пройдут мимо и эти, оставшиеся семьдесят один час отбора. Всего семьдесят один час, это же совсем немного.

Очень и очень долгий час времени нам потребовался, чтобы добраться до временного лагеря на период отбора. И финальный спуск, последние пара сотен метров, простыми не были: пусть здесь снег и лед уже отсутствовали, но босыми ногами приходилось бежать под все более крутой уклон по грудам осыпающейся щебенки.

Не удержав равновесие и съехав последний десяток метров на заднице по щебню, слыша, как за спиной также съезжают остальные, я поднялся и выбежал следом за Глоткой из каньона. И сразу ощутил на лице порывистый ветер с ледяным колким снегом. Небольшая долина с редким перелеском словно бутылочное горлышко собирала горные ветра, а приветственный снег в лицо – во время прибытия очередного учебного потока, добавляли погодные маги из состава инструкторов школы.

Старший инструктор первым добежал до длинного щелистого барака, небрежно сколоченного из грубого горбыля. Перейдя с бега на шаг, я остановился рядом. Глотка уже взялся за сколоченную из четырех досок узкую дверь, дернул – и она отвалилась.

– Так, – задумчиво посмотрел на лежащую у ног дверь. – Так, – обернулся Глотка к нам, дожидаясь пока остальные кандидаты и сопровождающие инструкторы окажутся рядом. И когда кандидаты в офицеры Корпуса сгрудились вокруг проема входа в барак, Глотка пошел мимо нас, заглядывая каждому в глаза.

– Желудки! – вдруг громко закричал он. – А где ваши плащи, которые в списке выданного имущества значатся как «тенты индивидуального укрытия?» Где они, я вас спрашиваю!? Почему вы, тупые бараны и овцы, почему никто из вас не додумался взять с собой плащ чтобы укрываться от ветра и снега? Где ваш индивидуальный паек, который остался лежать в рейдовых ранцах?! Кругом! Кругом!!! Возвращаемся! Вперед, вперед бежать пошли!

В учебной роте Корпуса во время отбора нет слова назад. Мы либо бежим вперед, либо разворачиваемся, и снова бежим вперед. И, как правило, заниматься этим предстоит большинство времени из оставшихся нам семидесяти часов.

Ко временному лагерю я прибежал первым, и сейчас стоял у самой двери неказистого барака. Поэтому, когда все развернулись, я побежал последним. Это было сделано специально – звание «первого» мне надо оправдывать.

Сейчас всех кандидатов ждал отдельный ад новичка – забираться обратно вверх по щебенке финальной части крутого спуска в долину. Причем рядом была вырубленная в скале тропинка со ступенями, но по ней поднимались инструктора – и никому, к счастью, не пришло в голову дурацкой мысли забираться там.

Периодически кто-то из кандидатов на крутом склоне оскальзывался, падал. И я, так как шел последним, в большинстве случаев оказался именно тем, кто ловил упавших. Мимо меня никто не прошел – хотя старший инструктор, как я знал по прошлому отбору, этого ждал поводом поучить как меня персонально (как Первого), так и всех кандидатов жизни и традициям Корпуса.

Один раз упало сразу трое, и я вместе с ними доехал вниз почти до самого начала подъема. Одной из съехавших вниз была Дженнифер – бледная даже через смуглую кожу, с горящими синим сиянием глазами. Когда она катилась вниз среди прочих, я подхватил именно ее, пытаясь удержать. И все остальное вокруг на несколько мгновений перестало существовать. Вот только этот миг промелькнул как не было: куча мала остановилась, я попробовал помочь ей подняться, но Дженнифер только со злостью посмотрела на меня, отстранившись и выдернув руку. И вновь полезла вверх.

Остается всего шестьдесят девять часов и еще сколько-то минут – попробовал я себя приободрить, перебирая руками ускользающую из-под скрюченных замерзших пальцев щебенку.

Чтобы вернуться к аэростату, нам потребовалось гораздо дольше времени, чем в первый раз добраться до временного лагеря. Приближаясь к площади перед цитаделью, наша группа все еще бежала. Но гораздо медленнее. И как раз в этот момент кто-то в центре колонны в очередной раз поскользнулся и упал со стоном.

Сразу подняться упавший явно не поторопился, и моментально получил перехлестнувший через спину удар. Чтобы взбодриться: один хороший удар стеком стимула легко заменяет стакан крепкого кофе с сахаром, лимоном и имбирем – как громко, во всю глотку, сообщил нам всем старший инструктор.

Для меня происходящее было привычно – а вот для большинства юных индигетов знакомая реальность жестко оборачивалась ожившим ужасом. Даже безжалостные скалы, снег и лед не так пугали многих, как показательная жестокость инструкторов, которые не проявляли ни грамма сочувствия к чужой боли.

То ли еще будет, ребята. То ли еще будет – хмыкнул я мысленно.

Когда мы – усталым бе́гом, который по скорости равнялся быстрому шагу, наконец-то вышли к освещенной пристани и аэростату, все сорок два кандидата представляли плачевное зрелище. Большинство пошатывалось, все сипло дышали. И на лицах выражения непроизвольно менялись, как только каждый кандидат преодолевал трап и выходил на палубу, согретую теплым конусом.

Здесь было удивительно тепло, уютно, светло; все также мягко обволакивая играла приятная музыка, у источающих божественные ароматы столов в готовности расположились «официанты».

– Желудки! – жестко нарушил миг прикосновения к привычной реальности Глотка. – Забираем из ранца тент индивидуального укрытия, и один индивидуальный рацион. Один! Кто из вас организмов попробует взять два, сразу отправится домой! Имейте ввиду, желудки, один рацион – на все трое суток отбора! Быстро, быстро, вперед шевелитесь, тупые животные, что встали?! – закричал старший инструктор, быстрыми шагами передвигаясь вдоль строя.

После того как каждый кандидат достал свертку плащ-палатки, перекидывая ее через плечо и убирая в карман свернутого тента один индивидуальный паек, сержант-инструктор обернулся.

– Первый! Где ты, мой любимчик, которого я запомнил?

Боги, ну почему именно сейчас? Он же мог сделать это позже!

– Здесь, старший инструктор мастер-наставник! – откликнулся я.

– Ты слишком хорошо выглядишь! Мне это не нравится! – подскочив вплотную сообщил Блайд, брызгая слюной мне прямо в лицо. Ответить я даже не успел – он тут же отстранился, последовал резкий удар, и я упал с беззвучным криком.

Этот у-у-у-ухх какой хороший профессионал своего дела ударил мне стеком по бедру, добавив импульса силы, и по ощущениям сломал ногу.

– Больно? Ути-пути, мой хороший… – наклонившись надо мной, сочувственно поинтересовался старший инструктор.

– …может обратно к девочкам? – добавил он повысив голос и уже крича мне прямо в лицо, привычно брызгая слюной. – Может быть вы все, желудки, уже хотите домой?! – выпрямился он, оглашая палубу криком, заглушавшим даже приятную музыку.

У кого другого голос сел бы еще на бегу к временному лагерю; Глотка же на то и Глотка, чтобы истошно орать на нас все сутки отбора. Не знаю, что они – старшие инструктора едят, но факт: глотки у всех луженые.

– Никак нет, старший инструктор мастер-наставник Блайд! – ответил я, с усилием поднимаясь, и принимая положение «вольно». Получалось не очень – палуба аэростата блаженно теплая, и замерзшие ступни оттаивали, уже начиная кровоточить. Так, что ноги иногда чуть проскальзывали по ровном полированном покрытии.

– Слушайте меня, организмы! Сейчас мы снова уходим в лагерь отбора, и больше сюда, на аэростат, не вернемся. Все, что будет с вами – это плащ-палатка чтобы накрыться от снега и ветра, ваши соратники чтобы согреться теплом их тел и один дневной рацион, который вы сожрете только на исходе вторых суток, желудки! Те, у кого в пустых котелках осталось хоть чуточку мозгов, могут остаться здесь и завершить свою нелепую попытку стать спартанцем!

По трапу я переходил последним. С трудом двигаясь со сломанной ногой. И видел всех, кто шел впереди меня – явно уже не сорок два кандидата. Оборачиваясь, рисковал. Но интересно же. Да, так и есть – сразу шестеро остались на палубе.

И когда обернулся обратно, по направлению движения, столкнулся со взглядом серо-стальных глаз сопровождавшей нас инструктора-спартанки. Как появилась, не было же ее? Телепортация или пелерина невидимости?

На эту сопровождающую нас девушку спартанку, изредка попадавшуюся мне на глаза, я уже обращал внимание – лекарь, судя по небольшой выцветшей татуировке змей-и-посоха Асклепия на шее под ухом.

– В твоих интересах как можно раньше упасть и ползти, – негромко произнесла инструктор, словно невзначай оказавшись рядом.

Спартанка сейчас не врала, и не провоцировала: для подтверждения искренности она подняла руку, на которой блеснул силой перстень спартанского гладия. Целительница определенно и искренне хотела мне помочь.

Уж кому, как не мне, это знать: отбором мясорубки руководят немногочисленные инструктора, а вот остальные сопровождающие, якобы рядовые сержанты – это индигеты, офицеры Корпуса, ответственные за жизнь и здоровье кандидатов. Я сам, во время службы в Корпусе, сопровождал так несколько отборов. И знал, зачем именно мне сейчас нужно упасть и ползти.

Но делать этого не собирался. Не дождетесь: потому что тогда я, есть вариант, перестану быть «Первым». И забрать это звание обратно будет непросто.

Прошлый отбор первым я начал, и первым закончил. Правда в прошлый раз ногу мне ломали гораздо позже. Но я осознавал, что мучаться оставалось недолго: каждый рассвет – время лекарей, когда кандидатов приводят в полный порядок. До рассвета оставалось всего несколько часов, и всего лишь одна дистанция пройденной тропы новичка.

Так что отвечать я спартанке-целительнице не стал. Да и не смог бы – она уже, я даже не заметил как, снова исчезла из вида. И я снова так и не понял, телепортация это, или же пелерина невидимости.

Зато ковыляя вперед, я видел, что колонна передвигается вперед уже бегом, скоростью больше близкой к быстрому шагу. Я шел последним, с трудом переставляя ноги по расхоженной снежной каше поля. Но все еще не теряя из виду хвост колонны – так, чтобы меня не сочли безнадежно отставшим.

В голове пульсировала только одна мысль – двигаться вперед, держаться на ногах.

Просто продержаться. Осталось всего шестьдесят восемь часов, это исчезающе краткий миг в масштабе одной жизни.

Безнадежно продолжая ковылять в конце колонны, я вдруг увидел лежащее в снегу и едва подающее признаки движения тело.

Я дождался. Я смог.

Падали на тропе многие. Но не я первым не поднялся.

Передо мной, в растоптанном снегу проторенной тропы валялся худой и светловолосый парень. Тот самый слабый римлянин с серо-стальными глазами лириумщика, привлекший мое внимание еще во время марша в горы. Неподалеку от упавшего возвышался инструктор, внимательно наблюдая. Римлянин пытался ползти, но получалось у него это не очень хорошо – действо больше походило на барахтающегося жука.

Почему опять я крайний? – с грустью, через боль, подумал я, опускаясь на одно колено рядом с упавшим. И, подхватив его, протянул вверх, помогая подняться. Краем глаза при этом заметил совсем рядом спартанку с выцветшей татуировкой Асклепия.

Странно, у нее ко мне что-то личное? Судя по всему, она меня персонально сопровождает…

Эти мысли, под тяжестью обессилевшего римлянина, отошли в сторону. Он шел с трудом, подволакивая правую ногу – сильно изрезанную, уже с красными пятнами обморожения. Я с трудом ступал на сломанную левую. И таким нелепым организмом, с двумя ходячими ногами на двоих, мы смогли преодолеть около сотни метров, пока остальная колонна уходила все дальше вперед, постепенно скрываясь из вида.

И когда основную группу впереди уже стало не различить, инструктор-спартанка, сопровождающая лично меня, что-то сказала в коммутатор. И уже через несколько секунд с той стороны где скрылась из вида общая группа, послышались крики.

Сначала невнятные, а теперь приближающиеся.

– Животные! Скот! Вы все – тупой скот! Только и думаете что о тепле для своей жопки и жратве для желудка! Тупые организмы! Только о себе думаете!!! – срываясь на истеричный визг, исходил криком старший инструктор Блайд.

Которого все те, кто преодолеет отбор и получит право голоса, обязательно будут называть Глоткой.

– Почему только калечный Первый, которому я сломал ногу, остался помочь вашему соратнику?! И вы еще про себя таите обиду, что я называю вас скотами и желудками, тупорылые скоты и желудки? Только о себе думаете, только о своих желудках!

Судя по звукам, старший инструктор Блайд возвращал колонну обратно, щедро угощая кандидатов ударами и стека, и кулаков. Полминуты, и чуть больше трех десятков человек стояли вокруг нас с обессиленным септиколийцем.

– Что вам сказал господин капитан, желудки! А!? – голос Глотки сорвался уже в инфернальный визг. – Напомнить?! – продолжал он надрываться.

– Господин капитан сказал вам, тупые скоты, что отбор позволит вам проникнуться духом сплоченности коллектива, традициями и культурой Корпуса Спарты! Он сказал вам о том, овцы и бараны, что спартанцы и побеждают, и умирают вместе. А что я сейчас вижу, желудки? Почему вы бросили двоих соратников? Твари! Бездушные тупые твари, недостойные звания офицера Корпуса! Еще один подобный проступок, и вы все, вы все! Все пойдете обратно за белой таблеткой! Вы меня поняли, организмы?! Тупые скоторогие твари! Только о себе думаете!!! – кричащим визгом брызгал слюной каждому из ушедших вперед Глотка.

Старший инструктор исходил криком, а несколько человек по молчаливым жестам других инструкторов уже подошли к нам – подхватывая и римлянина, и меня под руки. Идти с чужой помощью оказалось ненамного легче – обмороженных ступней я уже почти не чувствовал, шагая ногами как деревянными. Бедро все сильнее стреляло болью; в полубеспамятстве, то и дело теряя сознание и безвольно опадая в чужих, меняющихся руках, я дошел до конца тропы.

И здесь, в грубо сколоченном щелистом бараке, когда забрезжил рассвет и появилась реальная опасность потери обмороженных конечностей, вступили в дело целители, приводя нас всех в порядок. Нас всех ожидало четверть часа блаженства лечения – под теплым куполом во время осмотра и работы лекарей.

Единственный момент в отборе, которыми можно наслаждаться.

– Первый! Третий! Седьмая! Восьмая, Десятый, Пятнадцатый! Тридцать третий! Сорок первый! Три шага вперед! Вы теперь первое отделение, желудки! Командир – Первый! Первое отделение, три шага назад!

– Второй! Пятая, Двенадцатый, Тринадцатый! Шестнадцатый… – продолжал выкрикивать имена Глотка.

Делил на отделения он на первый взгляд хаотично, но я знал, что его решение – взвешенная и выверенная рекомендация наблюдающих за отбором офицеров. В том числе наблюдений «официантов».

Следящие за кандидатами инструкторы уже имели первичный план состава отделений, по рекомендациям психологов. Сейчас, по мере выбытия кандидатов и первого испытания возвратом по тропе новичка, первоначальный план был скорректирован и наконец озвучен.

Причем составлены отделения были в том числе по рекомендациям максимальной несовместимости: к примеру в моем отделении кроме Сорок первого, слабого римлянина которой упал первым, и значит самого слабого физически кандидата на выбывание, оказались и оба Агилара – Себастиан, и Дженнифер.

Их неприязнь ко мне тайной для офицеров Корпуса определенно не была, так что в ближайшие шестьдесят пять часов нам вместе с ними одной командой предстоит преодолевать снежные равнины, форсировать ледяные ручьи, пытаться согреться в холодном лесу, спать под укрытием из тентов, тесно прижимаясь друг к другу в поисках хоть капельки тепла. Восемь человек – как раз оптимальное число для того, чтобы из индивидуальных тентов сделать хорошее укрытие, и отогревать в центре по очереди всех постепенно замерзающих.

Нам оставалось всего шестьдесят пять часов отбора, которые из моего отделения преодолели все. Из других отделений выбыло четверо – самостоятельным решением. Еще троих исключил Глотка, а двое получили серьезные увечья и убыли в госпиталь на лечение. Этим последним двоим полагалась белая таблетка памяти, но при этом также возможность второго, и последнего шанса – на еще одну попытку пройти отбор.

Мы же, остальные, на остатках физических и моральных сил прожили, преодолели и вымучили оставшиеся часы отбора. И вечером третьего дня, на его закате, мы – двадцать семь оставшихся кандидатов, в последний раз преодолевали тропу новичка, поднимаясь из долины к стенам цитадели.

Грязные, измученные, с обмотанными разрезанными на тряпки плащ-палаток ступнями, дрожащие от холода – в рваном термобелье, кутающиеся в остатки тентов… Мы словно ожившие мертвецы двигались в сторону цитадели. Разительно отличаясь от тех пышущих жизнью юнцов, которые семьдесят часов назад выбегали по трапу пришвартованного аэростата.

Глотка, на обратном пути в цитадель, кстати, больше ни разу никого из нас не назвал ни желудком, ни животным. Более того, он – как и остальные инструктора, шел рядом, помогая и поддерживая тех, кто больше всего устал. И многие кандидаты уже, как я видел, облегченно вздыхали. Слышались даже обессиленные всхлипы.

Нам ведь оставалось два часа испытания. Дошли. Выжили. Еще немного – и закончится жестокая морозная мясорубка отбора. Так, похоже, считало подавляющее большинство.

Наивные.

За минувшие трое суток нам показали, как это – быть сдержанным и терпеливым. Теперь нам предстояло, в заключительной части отбора, продемонстрировать свою способность быть уверенными.

В себе.

Для этого каждому из нас поочередно нужно было миновать глухой колодец внутреннего двора после западных ворот цитадели. Глухой колодец внутреннего двора, в котором нас всех – каждого по отдельности, ожидал измененный демон Разлома. Мимо которого нужно было пройти.

И выживания при этом никто не гарантировал.

Небольшой сплоченной группой, в сопровождении инструкторов, мы медленно подходили к западным воротам Цитадели.

Подошли. Так, что до ворот нас отделяло не больше десятка метров. Остановились.

Створки ворот оставались закрытыми.

Глотка и остальные инструктора молча прошли вперед, выстроившись по обеим сторонам дороги, создавая живой коридор перед нами и воротами. Над которыми по камню полукруглой арки крупными буквами было выбито: «Aut cum scuto, aut in scuto».

Со щитом или на щите.

Энтузиазм облегчения у кандидатов понемногу затухал. Судя по виду, у некоторых еще оставалась надежда, что нас здесь перед закрытыми воротами просто помаринуют немного, а потом организуют красивую церемонию и запустят внутрь.

Кандидаты в офицеры Корпуса из моего отделения все чаще поглядывали на меня. По выражению моего лица и взгляду видели, что дело дрянь, после чего расстраивались. Судя по короткому шепотку и волнению, через несколько минут иллюзий не питал уже вообще никто из общей группы.

– Кандидаты. Кругом, – довольно спокойно скомандовал старший инструктор мастер-наставник Блайд.

Впервые за трое суток он не просто забыл все эпитеты животных, скотов, организмов и желудков, но и говорил совершенно спокойно.

Повернувшись, мы увидели приближающуюся к нам группу воинов Корпуса в белых с черным парадных мундирах, сверкающих серебром эполет. Каждый из них нес знаменитый аспис – большой круглый спартанский щит. Без эмблемы Корпуса, просто большой круглый щит красного цвета. Кроме того, в руках у каждого спартанца было пехотное копье с широким листовидным наконечником. Вполне обычное, не артефакторное.

К нам подошло двадцать восемь человек – как раз по количеству кандидатов, и еще один – капитан Лассаль. Основная группа вооруженных спартанцев остановилась поодаль, обходя нас полукругом, вперед же вышел командир учебной роты. Подождав несколько секунд, осматривая каждого из нас, Лассаль коротко склонил голову.

– Кандидаты. Я снова приветствую вас в цитадели Мессена, воинской базе Корпуса Спарты на Варгрийском перевале. Вы близки к завершению отбора, и каждому из вас остался последний шаг. Последний шаг, который каждый из вас совершает в одиночку. Последний шаг для того, чтобы завершить отбор и показать, что вы готовы стать частью Корпуса.

Капитан замолчал, оглядывая каждого из нас.

– Предупреждаю: этот шаг будет непрост. Но я надеюсь и верю, что каждый из вас сможет сделать его, этот последний шаг. Во время отбора мы убедились, что каждый из вас может быть сдержанным. Во время отбора мы убедились также, что каждый из вас может быть терпеливым. Теперь настало время убедиться, что каждый из вас может быть уверенным. И я, перед вашим последним шагом в Корпус, желаю всем и каждому из вас удачи.

Сразу после слов капитана один из спартанцев вышел вперед, вручая мне – первому, щит и копье. Когда спартанец передавал мне оружие, за нашими спинами гулко заскрипело. Это поползли в стороны тяжелые створки ворот, открывая проход во внутренний двор.

Едва ворота открылись на достаточное расстояние, как рядом раздался общий слитный выдох кандидатов. Потому что все увидели, что в центре глухого колодца внутреннего двора на цепи сидит измененный. Да, граница Разлома недалеко – и в катакомбах цитадели всегда находится полсотня другая плененных спартанцами тварей и демонов, использующихся для тренировок новобранцев.

Измененная тварь в свою очередь уже увидела нас и с шипением рванулась вперед. Но порыв был тут же погашен зазвеневшей натянувшейся цепью, и гибкое тело отбросило назад. С яростным визгом, прыжком поднявшись на ноги, тварь открыла широкую зубастую пасть и издала животный, жаждущий крови вой.

Когда-то это существо было человеком. Но разум его давно был убит адским пламенем, а тело захвачено враждебной нам, людям, силой – и теперь это была опасная, измененная тварь.

Полностью нагая, так что взгляду открывалась темно-коричневая кожа с многочисленными черными костяными наростами; пробивающиеся во лбу рога, молодые – только начинающие изгибаться; короткие, но массивные черные когти на пальцах и рук, и ног. Ног, изогнутых в обратную сторону – как задние лапы у собаки. И, самое главное, глаза: горящие живым багровым отсветом адского пламени.

Тварь перед нами представляла самый низкий ранг, начальную стадию изменения. По идее – обычный упырь, который еще даже не стал полноценным демоном. Но каждому из нас – с простым древним щитом и копьем, и такой твари может быть достаточно.

– Сюда, сюда все подошли, – вдруг, повысив голос, произнес я. – Быстрей, быстрей, – повторил я, широко разведя руки в стороны с копьем и щитом, предлагая всем встать в круг. И довольно быстро все двадцать семь кандидатов встали, положив друг другу руки на плечи.

В прошлый раз, больше ста лет назад, я тоже шел на демона первым. Но в прошлый раз ничего подобного не делал – тогда я и не видел ничего кроме упыря на своем пути, и не чувствовал ничего кроме страха. Но тогда рядом со мной не было и воплощения любимой девушки. Вернее, ее тени – прошедшей через столетие, и сейчас такой реальной.

– Я во всех вас верю, вы пройдете. Это несложно: думать вам не нужно – просто двигайтесь вперед, и будьте уверены в себе, – произнес я, оглядывая каждого из тех, кому предстояло пройти через внутренний двор следом за мной. – Вы это можете. Вы все.

Вновь я оглядел каждого.

Оглядел каждого только для того, чтобы увидеть глаза Дженнифер. Чтобы увидеть уверенность в ее взгляде. После этого подмигнул ей, улыбнулся остальным, развернулся и двинулся вперед, к воротам. С каждым шагом дыша все глубже, разгоняя по венам кровь и кислород.

– Удачи. Удачи. Удачи… – слышал я от инструкторов, сопровождавших нас все трое суток отбора, и которые сейчас выстроились живым коридором.

В Корпусе любят Фортуну, и богиня удачи отвечает нам взаимностью. Неудачники же Корпусу не нужны – это каждый спартанец знает.

Заходя в арку ворот, я поймал красный взгляд упыря и широко, очень широко, улыбнулся. Губами, не глазами – показывая измененному оскаленные зубы.

В этот момент за спиной громко лязгнуло: упала решетка, закрывая мне путь к отступлению. Кроме того, позади меня сейчас возник полог пелены – никто из оставшихся перед воротами меня больше не видел.

Последний шаг в Корпус каждый кандидат делает в полном одиночестве.

Все также улыбаясь, я широко развел в стороны руки со щитом и копьем – словно предлагая демоническому существу обняться. Звучный удар гонга сопроводил отделение цепи, и измененный бросился на меня. Рванулся он так, что когти заскрежетали по брусчатке, оставляя на камнях тонкие белесые следы.

Влажные от слюны длинные клыки распахнутой пасти оказались совсем рядом, когти взметнулись в атаке – тварь с воем прыгнула на меня. В последний момент я закрылся щитом и сгруппировался, упав на одно колено. И мигом позже демон ударился в щит, обхватывая его когтями. Длинными когтями: заскрежетал металл, ожгло болью плечо, на лицо брызнула кровь. Сверху заходилась искаженная яростью морда – измененный упырь в иступленной ярости грыз край щита.

Поднимаясь на ноги, и оттолкнув упыря щитом, я при этом выпустил копье, воткнутое в тело твари. Отлетев и едва не упав, но сохранив равновесие, демон снова бросился на меня – но уже согнувшись, неуклюже. Все же копье в подбрюшье жизненной силы не прибавляет.

Отступив еще на пару шагов, я скинул с руки щит, перехватил его за кромку, и со звучным шлепком ударил им в демона. Тот сбился с шага, упал – а я ударил щитом еще раз, уже ему в затылок.

Выдернув копье из тела раненого и оглушенного демона, оставив того негромко шипеть в бессильной ярости, я двинулся к следующим воротам, ведущим на площадь цитадели. Добивать измененного упыря не стал и даже не собирался – очень уж это сложное дело, захват живых демонов. Этого же подлечат, и снова он встанет на какой-нибудь тренировочной площадке напротив обучающихся спартанцев.

Ворота передо мной, внутренние, начали открываться. Не так тяжело и со скрипом как внешние: быстро, бесшумно. И когда я прошел на территорию цитадели, на плац перед казармами учебной роты, внутренние ворота за моей спиной также быстро и бесшумно закрылись.

Сейчас измененного уберут, заменят на нового, и настанет очередь Второго – индигета из терран, которого Блайд назначил командиром второго отделения. Слушая удары сердца, я ждал. Ждал, почти не обращая внимания на подошедшего лекаря, который вкатил в меня пакет первой помощи, останавливая кровь и приводя в обще-нормальное состояние.

Дождался – послышался лязг цепей: незримая мне сейчас решетка первых, внешних ворот, поднималась.

Второй преодолел упыря быстро и уверенно. Судя по окровавленному лицу и глубоким ранам на боку и плече, преодолел не без проблем. Но вышел из двора последнего шага сам.

Дальше кандидаты шли все также по списку. Тянулись долгие минуты, ворота один за другим проходили те, кто нашел в себе силы сделать последний шаг.

Третий… Пятая… Седьмая…

Измененного необязательно было убивать, необязательно было даже с ним справляться. Достаточно было лишь сделать шаг навстречу, попробовать пройти мимо: в колодце внутреннего двора, незримо, присутствовало несколько целителей Корпуса и сразу два ментата. Они менялись, и поочередной каждый из них держал на ментальной привязи контроля измененную тварь. Так, что в случае опасности для жизни кандидата ментат просто глушил разум измененного.

Убивать демонов в Корпусе учат. И учат этому хорошо. Вот только делать самостоятельный шаг навстречу опасности, шаг навстречу чужой твари иного мира, кандидат в офицеры должен уметь сам.

После того, как внутренние ворота за Седьмой, коротко стриженной светловолосой римлянкой закрылись, я с замиранием сердца ждал. Старался держать чувства и эмоции в узде, но не получалось.

При всем при этом я понимал, что к моей любимой Джессике Дженнифер, кроме родственных связей, не относится никак. И ко мне она также относится, никак. Но я чувствовал за нее громадную ответственность. Ответственность перед Джессикой – мне казалось правильным, что я должен помочь ее внучке, не прося и тем более не рассчитывая ни на что взамен.

Внутренние ворота открылись, и через них прошла Дженнифер – такая невероятно красивая, даже с забрызганными кровью, свалявшимися черно-синими волосами, в порванном и грязном термобелье. В ответ на мой взгляд Дженнифер впервые не отвела глаза. И вдруг кивнула, как мне показалось, даже благодарно.

Следом за Дженнифер, через несколько минут, ворота прошел Себастиан. Прихрамывая на правую ногу – он явно торопился. Торопился узнать, получилось ли у Дженнифер – ведь оставшиеся перед воротами кандидаты не знают, преодолели ли остальные вошедшие последнее испытание отбора.

Себастиан так спешил пройти мимо демона, что получил серьезные раны – и его сейчас лекари приводили в порядок, уложив на землю.

Во время этого возникла долгая пауза. Удар гонга, знаменующий спуск с цепи очередного демона, недавно прозвучал, а вот ворота все никак не открывались. Когда раздался очередной удар гонга, стало понятно – один из кандидатов отбор не прошел.

Всего таких оказалось двое. Двенадцатый, так и не появившийся после Себастиана, и Сорок первый. Тот самый худощавый римлянин, которого я подобрал на тропе новичка, и который был самым физически неподготовленным из всех кандидатов.

Как он вообще до исхода третьих суток отбора добрался, еще вопрос.

Последний шаг не смогли сделать двое. Далеко не факт, что они погибли от когтей и клыков измененных – кандидат мог просто отступить. Или не показать уверенности – а Корпусу не нужны те, кто отступает перед опасностью. Те, кто может разрушить строй или испугавшись в минуты опасности, дрогнуть и сорвать построение конструкта.

Минус два. Плохо, конечно. Но не так плохо, как могло быть – в мой первый набор демона не прошло четверо.

Между тем и внешние, и внутренние ворота уже открылись. Капитан Лассаль вместе с сопровождающими воинами спартанцами прошел через залитый людской и демонической кровью колодец дворика и уже стоял перед нами.

Лассаль молчал.

Инструкторы, до этого момента незаметные – но сопровождавшие нас все трое суток отбора, оказались рядом. Передо мной встала та самая спартанка с выцветшей татуировкой Асклепия, которая советовала мне в первый день как можно быстрее упасть и ползти. И которая, я только сейчас понимаю, все сутки отбора почему-то так и находилась неподалеку от меня. Пусть и под пелериной невидимости, но она была словно персональным… спутником? Хранителем?

А еще спартанка-инструктор, что неожиданно, оказалась совсем не целительницей – глаза ее уже сияли зеленым отсветом. Некромант, или некромансер, как называют таких в Риме и Инквизиции.

В руках зеленоглазая спартанка держала массивную золотую чашу, куда окунула руку. И провела мне пальцами по лицу – широкими мазками по скулам, замазывая нарисованные маркером цифры с номером.

Щеки сразу же защипало и довольно сильно обожгло: в чаше была переработанная кровь демонов, после того как из нее вытащили адское пламя. Без адского пламени, но с некоторыми добавками.

– Как тебя зовут? – сильным голосом, звонко нарушившим морозную тишину вечера, обратилась ко мне спартанка.

– Раньше меня звали Кайден Доминик Альба де Рейнар.

– Ты вернул свое имя, Кайден Доминик Альба де Рейнар. Я приветствую тебя в Корпусе, – кивнула мне спартанка. Глаза девушки во время нанесения крови воссияли так ярко, что в воздухе у ее лица взвились зеленые змейки лоскутного сияния.

Это еще не ритуал посвящения – с полноценным приемом в Корпус и вручением артефакторного меча. Но пройдя отбор я доказал, что – как спартанец, достоин своего имени, и достоин стать слушателем офицерских курсов Корпуса.

Рядом другая спартанка-инструктор с горящими белым сиянием глазами уже замазывала черные цифры на щеках стоявшему рядом со мной кандидату.

– Как тебя зовут? – прозвучал ее вопрос.

– Гаррет, – ответил тот, кого я последние трое суток знал как Второго.

– Я приветствую тебя, Гаррет из Корпуса Спарты.

Корпус может себе позволить многое. В том числе – дать любому кандидату новое имя. По допросу ментатов я помнил, что Гаррет (прямо сейчас отказавшийся от своей фамилии) отправился в Корпус за деньгами и славой. Возможно он был сыном нижней ветви фамилии из второго сословия, на которого у Старших были планы, а он к этим планам был не готов. Возможно. А возможно, и нет – все равно. Главное, что он был искренен с ментатом, и он вместе со мной прошел морозную мясорубку отбора.

– Как тебя зовут? – третья спартанка, также с белым сиянием во взоре, подошла к той, которую я знал как Пятую.

– Несса.

– Я приветствую тебя, Несса из Корпуса Спарты.

– Как тебя зовут? – сразу же прозвучал следующий вопрос: доселе молчаливых и почти незаметных владеющих инструкторов, сопровождающих нас весь отбор, вокруг стало сразу как-то много.

– Раньше меня звали Даниэль Юлий де Соуза.

Еще один прибывший в Корпус ради искупления, поменявший прощение на годы жизни на защите людской цивилизации.

– Ты вернул свое имя, Даниэль Юлий де Соуза. Я приветствую тебя в Корпусе.

– Как тебя зовут? – это уже снова зеленоглазая спартанка.

– Венсан Кавендиш.

Неожиданности в том, что один из Великого Дома, заказавшего меня Кастельморам, проходит отбор вместе со мной, не было. Очень уж узнаваемые черты: рыжие волосы, густые веснушки, посверкивающие глубоким желтым отсветом глаза. Кавендиши, как и Агилары, воспитывали детей фамилии без трансмутаций, только на лириуме. Только не на синем, как в Доме Лариан, а на желтом – гораздо более редком и дорогом.

Поэтому я его, Тринадцатого, приметил давно. Но и без особого внимания: запомнил, что ментату Венсан сообщил, что в Корпус пришел за коротким путем в погоне за своими политическими амбициями.

Еще один беглец поперек воли фамилии: Кавендиши, традиционной волей глав Дома, на передовой Разлома почти никогда не появлялись, отдавая долг защите человеческой цивилизации в имперском Флоте.

– Я приветствую тебя в Корпусе, Венсан Кавендиш.

– Как тебя зовут? – продолжали звучать вопросы.

– Дженнифер Агилар из Дома Лариан.

– Я приветствую тебя в Корпусе, Дженнифер Агилар из Дома Лариан.

Один за другим помазанные красной меткой прошедшие отбор кандидаты вновь обретали собственные имена, от которых они отказывались в искупление, или забывали на время отбора.

В закрашивании очищенной кровью демонов цифр на наших щеках был не только сакральный и церемониальный смысл. Глаза инструкторов-спартанок, которые проводили ритуал, во время касания кровью мягко отсвечивали Сиянием – каждая из них ставила магическую метку. Для того, чтобы банально не потерять каждого из нас в предгорьях во время четырех недель начальной подготовки, во время которой нам предстояли дальние самостоятельные выходы. Кроме того, метка из очищенной крови демонов выжигала из нас белый лириум красной таблетки – оставляя навсегда в нашей памяти пережитые мгновения прохождение отбора.

После того как инструктора закончили ритуал, пройдя по всей шеренге из преодолевших морозную мясорубку двадцати пяти юных индигетов, заговорил капитан Лассаль, привлекая наше внимание.

– Кандидаты. Курсанты. Я поздравляю вас с прохождением отбора, с попаданием в учебную роту. Это еще не означает, что вы стали спартанцами. Это означает, что вы прошли второй этап. Впереди у вас лагерь начальной подготовки. Там вы проведете четыре недели. Это третья, и последняя ступень вашего отбора перед принесением клятвы спартанца.

Капитан сделал паузу, оглядывая каждого из нас.

– За эти четыре недели вы пройдете усиленную нормативами Корпуса базовую подготовку новобранцев пехотного легиона. Ничего особенного и экстраординарного от вас не требуется – просто подчиняться приказам инструкторов. Для чего вам это нужно. Не каждый легионер – спартанец. Но каждый спартанец – легионер. И принимая под свою руку подразделения легионеров вы всегда – подчеркну это, всегда, должны быть как минимум не хуже своих солдат. Для этого вам и предстоит пройти этот начальный курс, и иметь возможность представления что это такое – тяготы полевой воинской службы для обычного пехотинца. И начальный четырехнедельный курс также является третьим этапом отбора. На вас будут смотреть, оценивая коммуникативные навыки, и по итогу каждому будет вынесена характеристика о возможности, или невозможности, службы в Корпусе, а также предварительно рекомендуемые каждому из вас подразделения.

По окончанию курса начальной подготовки каждый из вас получит свое первое артефакторное оружие – меч офицера Корпуса. Для того, чтобы вы были готовы принять в пользование такое серьезное оружие, с момента прибытия в лагерь начальной подготовки каждому из вас выдадут по деревянной копии меча, с которым вы в моменты отдыха от обучения и сна не будете расставаться, привыкая к оружию в руке.

Теперь я прощаюсь с вами на четыре недели. Но прежде чем уйду, хочу напомнить: для того чтобы научится командовать, вам необходимо научиться подчиняться. Поэтому инструктора, заинтересованные в том, чтобы вы стали хорошими офицерами, будут весьма внимательно относится к процессу вашей подготовки, не обращая внимания на ваш статус за пределами учебного лагеря. Прошу это учесть. И последнее: сегодня, по причине окончания второй ступени отбора, по причине окончания морозной мясорубки, у вас в распоряжении есть девять часов. До нуля восьмиста часов завтрашнего дня можете отдыхать. Также завтра утром вы освобождены от вводных занятий.

Сообщение кандидаты, уже официально слушатели офицерских курсов, встретили сдержанной радостью.

Когда капитан Лассаль ушел, мы в сопровождении инструкторов двинулись в казарму учебной роты. В предназначенном нашему взводу помещении было двадцать пять коек. И рядом с каждой стояли большие рейдовые ранцы, который мы когда-то давно, целую вечность назад разбирали-собирали. И в дополнении к ним на каждой кровати обнаружился комплект аккуратно сложенных спортивной обуви и одежды.

Здесь, в царстве тепла и света, нас всех, уже предметно, осмотрели и привели в порядок целители Корпуса. К окончанию процедуры некоторых разморило так, что они буквально валились на койки, прямо на покрывала, не раздеваясь и мгновенно засыпая. Я от остальных почти не отстал – сил не было даже глазами шевелить. Но все же заставил себя добрести до душа, привести себя в порядок. И только встав под упругие струи горячей воды, почувствовал чужое внимание.

Обернувшись, увидел что совсем рядом от меня находится Дженнифер. И впервые я увидел ее без одежды не в экстремальной обстановке без опасности замерзнуть. И впервые посмотрел не сквозь нее, а на нее. «Старым новым» взглядом, невольно залюбовавшись.

Не смог справиться с собой.

– Ты специально? – прикрываясь руками, прошипела Дженнифер.

– Специально что?

– Ты меня как будто преследуешь, – сощурившись, также негромко произнесла она.

Хм. В общем-то доля правды в ее словах была. Вот только…

– Если бы ты была повнимательней, то заметила бы, что в нашей казарме – раздельная душевая. И это – мужская.

Смуглая кожа Дженнифер, я даже сквозь густой пар это увидел, потемнела. Схватив несессер с принадлежностями, она вылетела из душевой. Н-ну… бывает. Кричать Дженнифер вслед, что это видимо не я ее, а она меня преследует, как я сделал бы в случае с любой другой девушкой, я конечно же не стал.

Когда помылся и добрел до койки, заснул я еще в полете. Даже раньше, чем падая, коснулся щекой покрывала.

Утром, довольно поздно по ощущениям – часов в семь, нас разбудило вспыхнувшее яркое сияние светильников. Но ни криков, ни команд не последовало: никого из инструкторов рядом не было, до нуля восьмиста часов, до восьми утра если переводить с армейского на человеческий, мы были предоставлены сами себе.

Растолкав некоторых непроснувшихся из оставшихся семерых курсантов своего отделения, я заставил всех встать, привести себя в порядок и переодеться в спортивный комплект. После этого мы, весь взвод – остальные командиры отделений видели что я делаю, и сочли правильным повторить, нестройной гурьбой вышли на завтрак.

Часы в столовой показывали «07:27». И это значило, что нашего отдыха оставалось всего тридцать три минуты.

Перед самым входом в столовую я задержался.

– Не обжирайтесь, – посоветовал я всем сразу курсантам. – Будьте сдержанными.

Моему совету последовали не все. Потому что в столовой нас ждали накрытые столы и царство умопомрачительных запахов. Вмешиваться я не стал – если слов до сей поры не понимают, лучше пусть обучаются на практике.

Быстро перекусив, намешав себе мюсли с голубикой и закусив это дело парочкой яиц, оставив на тарелке желтки, я неспешно потягивал травяной чай. Наблюдая за тем, как остальные с удовольствием завтракают. Да и действительно, почему бы и нет: Лассаль ведь сказал, что утро будет освобождено от занятий.

В 07:59 я, использовав громкий голос, вывел свое отделение на плац. Гаррет и Даниэль де Соуза, который теперь командовал третьим (перетасованным из остальных выбывших) отделением, глядя на меня также подняли с мест свои команды и двинулись следом.

На выходе нас уже ждали. У красных кругов с нашими именами выстроились трое инструкторов лагеря начальной подготовки – по одному на каждое отделение. Перед ними, сложив руки за спиной, стоял старший инструктор мастер-наставник Блайд.

Который приветствовал нас так громко и радостно, что все поняли – вчерашняя его нежность закончилась, любимый всеми Глотка снова вернулся. И через минуту мы уже бежали к воротам цитадели, и старший инструктор мастер-наставник Блайд задавал темп песней, которая за сто пятьдесят лет изменений не претерпела:

Да, от вводных теоретических занятий мы сегодня были освобождены. А про ФИЗО капитан Лассаль ведь и не говорил ни слова.

Маршрут утренней пробежки шел вокруг цитадели, по мокрому тяжелому снегу, в котором увязали ноги. И уже на исходе первого круга раздались характерные звуки тех, кому плотный завтрак мешал исполнять бодрящую песню во время утренней пробежки.

– Запомните, неудачники! Рвота фонтаном по утрам – вот что я люблю! – орал Глотка, подгоняя ударом стека по голеням самых нерасторопных.

Блевать на бегу – не самое лучшее занятие даже в такое солнечное утро как это, поэтому думаю так часто повторяемый постулат про сдержанность наконец-то будет всеми усвоен.

Ну а если нет – у нас впереди еще четыре недели начальной подготовки.

Наша адаптация к тяготам и невзгодам воинской службы в полевых условиях происходила в лагере начальной подготовки – в долине, на границе тепла и холода. Спали мы на прекрасных, сколоченных из горбыля двухъярусных нарах, вместо постельного белья используя спальные мешки. На сон нам отводилось удивительно много времени – целых пять часов в сутки. Но иногда немного поменьше. Часа на два или на три.

Питание тоже баловало. Без изысков, но оно было – практически каждый день мы получали возможность использовать аж целый дневной индивидуальный пехотный рацион. Дней пять в неделю – точно.

Кроме комфортабельного размещения и плотного питания программа начальной подготовки предлагала нам пешие марши по горам с рейдовым рюкзаком за плечами, обучение ориентированию на местности, разнообразные военные игры, физическую и строевую подготовку.

Практически ежедневно у нас имелась возможность искупаться в чистейшей воде горных озер. Купались не все: в казарме нам были обеспечены прекрасные бытовые условия – в постоянном лагере даже была душевая. Настоящая, с кафелем, смесителями и настоящим мылом. Правда, душевая была очень тесной для двадцати пяти человек, а включали воду нам только холодную, причем всего на две минуты утром и на три минуты вечером.

Утром этого прекрасно хватало взбодриться, а вечером смыть еще не начавшуюся отваливаться грязь. Но не хватало для того, чтобы почувствовать себя чистым – тем более что мыться приходилось в тесной толпе, сгрудившись словно сельди в банке. Впрочем, недовольных не было – возможность купаться в чистейшей воде озер в свободное время у нас никто не отбирал.

Конечно, кроме хорошего, присутствовало в ходе курса начального отбора неудобство. Одно, незначительное: не все сразу привыкли к деревянному мечу, который приходилось постоянно держать в правой руке в свободное от занятий время. Особенно неудобно с деревянными макетами офицерских силовых мечей в первое время было в тесной душевой. Но все быстро привыкли, и эта мелочь не могла нам испортить наслаждение от прохождения усиленного нормативами Корпуса курса начальной подготовки рекрута-пехотинца имперского легиона.

Кроме практических, у нас были занятия и теоретические. Мы прослушали краткие курсы истории народов мира и геополитики, классификации демонов, историю артефакторного оружия, узнали правила поведения легионера в больших городах, обновили навыки управления транспортом, изучали матчасть – кратко и сжато узнавали все то, чему обучают имперских легионеров.

В общем, четыре недели пролетели довольно стандартно и не сильно запоминающееся. Курорт самый настоящий – в сравнении с отбором.

И сейчас, после того как на торжественной церемонии мы прослушали поздравительную речь командира Первой горной бригады Корпуса, и получили каждый из его рук именной перстень артефакторного меча, мы все – все двадцать пять курсантов, выходили на ресторанную палубу «Клавдия». Накрытые столы, с повторением яств, наличествовавших в первый наш день появления на аэростате, теперь были полностью в нашем распоряжении. И я уже бессовестно обжирался, наслаждаясь искусством команды поваров «Клавдия» и позволив себе даже бокал вина. А потом сразу второй.

Атмосфера за столами царила благожелательная, но громких разговоров и обсуждений почти не было – все мы устали, даже вымотались. И сейчас просто тихо радовались тому, что отбор и курсы начальной подготовки закончились.

Впереди нам предстояла уже настоящая подготовка офицерской школы, нагрузки обещали побольше – как физические, так и психоэмоциональные, но каждый из нас понимал: мы начали движение вверх. И перстень на руке каждого курсанта – артефакторный меч, доступный лишь избранным представителям человеческой цивилизации, не давал в этом усомниться.

«Клавдий» давно отвалил от пристани, и поднял нас и над цитаделью, и над облаками. За бортом постепенно темнело, и один за другим курсанты отправлялись отмокать в горячих бассейнах, а кто-то просто отправлялся отсыпаться в каюты. Кто-то даже и вдвоем.

Сам я, старательно избегая общего – пусть и сдержанного веселья, вернулся за тот самый стол, за которым сидел по пути в цитадель. И сейчас просто наслаждался закатом.

За спиной все реже звучали бодрые выкрики из бассейнов, постепенно стихал плеск воды, прекращались разговоры, уже не звучали тосты. Несколько раз гремело общим хохотом, один раз даже звенела бьющаяся посуда. Но шум случился, а драки все не было, так что я даже оборачиваться не стал.

Лениво.

Динамическое освещение теплового конуса, реагирующее на количество людей на палубе, понемногу гасло. И вскоре ночная темнота пришла на палубу – похоже, я остался здесь один. Любуясь отсветами Сияния в небе, на короне Юпитера.

Боги, как же хорошо.

Как прекрасно просто сидеть в тепле, вытянув ноги на соседнее кресло, смотреть на зеленую корону и неторопливо потягивая слабое тарнейское вино с цветочными оттенками, наслаждаясь бархатистым вкусом свежих и уваренных сладких фруктов.

Как долго я ждал этого момента – целых семьдесят два часа, плюс еще четыре недели.

Вечность целая.

«Ты… ты… да как ты можешь?!» – мысленно не просто спросил, а даже закричал Себастиан.

Он сейчас стоял практически вплотную к Дженнифер, а его глаза отсвечивали синим сиянием – как всегда бывало, когда они с сестрой общались, используя мыслеречь.

Дженнифер не отвечала, и только прямо смотрела на брата. Не зная, что сказать. Себастиан же распалялся все больше – глаза его посверкивали все ярче.

«Ты должна перестать обращать на него внимание! Он враг, он конченый человек, нам с ним не по пути! Или ты все уже забыла? Что с тобой случилось, неужели у тебя настолько короткая память, сестра?»

Дженнифер не отвечала, хотя у нее были аргументы и… не ответы пусть, но предположения. Но Дженнифер не могла их озвучить.

Не могла озвучить свои догадки даже для брата, с которым они вместе росли и познавали мир, вместе взрослели, вместе учились. Их связь была настолько сильна, что к одиннадцати годам они научились использовать мыслеречь – что не каждому прошедшему посвящение силой Сияния доступно.

Правда, мыслеречь Дженнифер и Себастиан использовали только вдвоем – с другими даже в фамилии подобного пока не получалось. Ни с кем другим в фамилии… кроме Джессики Агилар, бабушки Дженнифер.

Общаться с ней мыслеречью умела одна Дженнифер. И больше никто – по просьбе Джессики об этом не знал. Не знал даже Себастиан.

Только Дженнифер и Джессика. Внучка и бабушка.

«Молчишь, значит. Молчишь… предательница!» – вдруг хлестко сказал Себастиан, и от избытка чувств даже бросил под ноги бокал с вином, разлетевшийся на многочисленные мелкие осколки.

«Предательница?» – оторопело переспросила ошеломленная до крайней стеепни Дженнифер. Кажется, она даже сделала это вслух.

«Да!»

«Предательница нашей с тобой дружбы, или предательница всей фамилии? Уточни, будь добр. Мне это важно», – холодно поинтересовалась Дженнифер, вернув самообладание.

Не отвечая – лишь выругавшись вслух, Себастиан развернулся и направился к трапам на нижнюю палубу, по пути прихватив со стола с собой бутылку вина.

Дженнифер осталась стоять на месте, оцепенев. Она совсем не знала что делать, и как воспринимать случившееся. И пытаясь справиться с горькой обидой старалась представить, как повела бы себя на месте брата, если бы они поменялись местами.

Постояв немного, пока остальные курсанты – после звона разбившегося бокала обратившие на Агиларов внимание, потеряли к ней интерес, Дженнифер отошла в тень. Удобно расположившись в закутке ресторанного дворика, спрятавшись от чужих взглядов, она просто ждала.

Вопрос с Себастианом нужно было срочно решить. Но прежде чем решить с ним вопрос утраченного доверия, Дженнифер нужно было получить один очень важный ответ. Тянулись минуты, компании курсантов постепенно расходились. Дженнифер с удивлением проводила глазами Гаррета и Нессу, которые скрылись по трапу в обнимку.

Курсанты расходились, и только Кайден Доминик Альба де Рейнар так и сидел на возвышении за дальним столиком, любуясь закатом. Дженнифер по-прежнему ждала – ждала, когда он направится в свою каюту, чтобы подловить его для разговора. Ждала, и не отводя глаз смотрела на высеченную темнотой на фоне багрянца неба фигуру.

Она его ненавидела.

Когда-то давно дед Кайдена – Десмонд, убил деда Дженнифер.

Это не было официально доказано, но все в фамилии прекрасно знали имя убийцы.

Люди не умирают внезапно накануне дуэли – на которую Энрике, маркиз Агилар, вызвал Десмонда де Рейнара. Не умирают так показательно и неожиданно, как умер Энрике, вызвавший тогда еще сенатора Десмонда де Рейнара на дуэль в круг справедливости.

Истинную причину дуэли – как сообщила внучке Джессика, теперь знали только три живых человека. Десмонд де Рейнар, сама Джессика, и вот совсем недавно ее узнала и Дженнифер: Энрике, маркиз Агилар, подозревал Десмонда де Рейнара в том, что тот убил своего брата Доминика, жениха Джессики Агилар, совсем не в честном поединке, как Десмонд сообщил в ходе расследования сенатской комиссии.

Дом Лариан даже в тот момент не мог сравняться влиянием с Домом Рейнар – и после формального слушания сенатской комиссией дело гибели Доминика де Рейнара оказалась закрыто. Вердикт был оскорбительно прост: «У Сената нет причин не доверять словам лорда Десмонда де Рейнар».

Дело о смерти Доминика было спущено на тормозах также, как после оказалось закрыто дело о внезапной гибели Энрике, маркиза Агилар. Конгрегация, как и комиссии Сената, хорошо умеют с выборочной внимательностью смотреть на самые разные события.

Отношения Домов Лариан и Рейнар после этого совсем прекратились. И в некотором роде возобновились только тогда, когда отказавшийся от фамилии сэр Доминик неожиданно помог Агилар разобраться с предложением Дракенсберга. После этого, как узнала Дженнифер, Старшие фамилии даже вынашивали робкие планы выдать ее – Дженнифер, замуж за Кайдена.

Без Рейнаров Агилары на Юпитере во все времена мало что значили.

Впрочем, сэр Доминик легко отговорил старших фамилии от этой затеи: он просто поинтересовался мнением самого Кайдена насчет Дженнифер. От того, что именно и как именно младший Рейнар озвучил в ее характеристике – в которой эпитет «тупая провинциальная корова» был самым приличным, Дженнифер до сих пор испытывала мерзкие чувства.

Но сейчас…

Дженнифер видела, как Кайден разительно изменился. Это был уже не тот юноша, который, в картинке сохраненных на носитель мыслеобразов сэра Доминика, как она хорошо помнила лил ртом на нее вонючую грязь изощренных насмешек и оскорблений. Это уже был сильный и уверенный в себе лидер.

Совсем другой человек.

Который – как многие заметили, и во время отбора, и во время курсов начальной подготовки неявно оберегал именно ее. Об этом уже даже не молчали: в женской душевой казармы цитадели сегодня утром причины подобного поведения Кайдена были главной темой горячего обсуждения, а Дженнифер хорошо чувствовала на себе откровенно-завистливые взгляды, скрытые за веселыми шутками.

Опеку Кайдена заметили не только девушки курса. Хорошо это видел и Себастиан, который совсем недавно – в очередной уже раз, завел разговор о том, что Дженнифер сама непозволительно много обращает внимание на организм, который принадлежит к фамилии Рейнар. Обращает внимание и принимает помощь – и даже благодаря за нее, вместо того чтобы отшить Рейнара словом и делом раз и навсегда.

Во время начального курса времени для разговоров у брата с сестрой было немного. Зато сегодня его оказалось достаточно. И Себастиан хотел, чтобы Дженнифер вспомнила некоторые вещи из прошлого и определилась в своем отношении к Рейнару.

Дженнифер же не могла сейчас Себастиану ничего ответить.

Не потому что ответить ей было нечего. Дженнифер видела то же, что и остальные. Но она знала: так просто не бывает. Люди не меняются так кардинально за короткий срок.

И подобному случившемуся с младшим Рейнаром преображению у Дженнифер было только одно объяснение. Объяснение, тайну которого совсем недавно открыла ей бабушка. А еще бабушка просила ее, если вдруг у Дженнифер появится возможность, выполнить одну небольшую просьбу.

Джессика знала о том, что души погибших Рейнаров уходят в Посмертие по Реке Крови. По Реке Крови, по которой в мир живых из Посмертия можно и вернуться. И Джессика, после неожиданной смерти жениха, ждала и надеялась на его возвращение.

Годы шли, возвращения Доминика Веспасиана де Рейнара из Посмертия Джессика не дождалась. И после того, как по мере бега времени стало понятно, что Дженнифер – внешне почти полная ее копия, Джессика – учитывая наличие ментальной связи, по большому секрету рассказала внучке о Реке Крови фамилии Рейнар. Сообщив, что возможно Доминик Веспасиан де Рейнар может вернуться в мир живых.

Джессика верила в это потому, что считала смерть жениха несправедливой. И верила, что Морриган, покровительница фамилии Рейнар, считает также. И Джессика сообщила внучке, что если вдруг Доминик Веспасиан де Рейнар вернется из Посмертия по Реке Крови, он может обратить внимание на Дженнифер. Потому что они – бабушка и внучка, похожи как две капли воды И похоже, Джессика де Лариан, маркиза Агилар, была права в своих предположениях и вере – думала сейчас Джессика.

Поэтому, когда свет на палубе почти погас, она тихо поднялась, и – танцуя с тенями, направилась к столику, за которым расположился Кайден де Рейнар.

– Не помешаю?

Голос раздался словно из ниоткуда и я вздрогнул от неожиданности вопроса.

Обернувшись к незаметно подошедшей ко столу Дженнифер, даже дар речи потерял: вот уж не думал, что могу пропустить мимо ушей чьи-то шаги.

За Джессикой я никогда такого не замечал – ее шаги, пусть и практически бесшумные, я всегда слышал. Изменили методику лириумных мутаций, нашли новые способы усиления фамилии? Это же самый настоящий танец с тенями – даже свет теплового конуса на Дженнифер не отреагировал.

И сейчас я, если честно, оказался весьма удивлен. И озадачен – как я вообще мог пропустить чужое приближение? Похоже, теперь спокойно расположиться спиной к двери больше никогда у меня не получится.

Дженнифер между тем присела напротив, зябко поведя плечами. Холодно не было, это она определенно волнуется. Не глядя на меня, девушка кусала губы, явно не зная, с чего начать.

Я тоже ждал. Если уж пришла, значит есть повод, и помогать ей точно не следует.

– Ты изменился, – вдруг произнесла Дженнифер, посмотрев прямо на меня.

«Да», – не отвечая, я просто едва кивнул, на миг прикрыв глаза.

– Ты сильно изменился, – уже полувопросительно произнесла она.

Наверное, правильным для меня сейчас было бы встать и уйти. Но я уже ушел один раз – сто девятнадцать лет назад, пусть и не по своей воле. И сейчас встать и уйти из-под взгляда этих так знакомых глаз я просто не смог.

«Да», – вновь кивнул и прикрыл я глаза, но почти сразу же выставил открытую ладонь, словно предостерегая Дженнифер от дальнейших вопросов.

– Почему?

Вот зачем ты спрашиваешь? – так и хотелось спросить мне вслух.

Мы ведь еще не прошли посвящение Сиянием, и еще можем оказаться во власти Инквизиции. И такие вопросы – даже озвученные, опасны как для нее, так и для меня.

Сделав несколько плавных движений открытыми ладонями, словно говоря: «Спокойнее, спокойнее», я взглядом показал на бокал с вином и вопросительно поднял брови.

Дженнифер смотрела на меня пронзительным взглядом, и я, глядя ей в глаза, просто коротко покачал головой.

Ну помолчи, пожалуйста. Я не хочу уходить – меня как магнитом к тебе тянет. Но я не могу сейчас и ничего тебе отвечать. Я сейчас словно иду по тонкому льду, который может треснуть в любой момент.

– Почему ты не можешь мне ответить? – не отступилась Дженнифер.

«Потому что это может быть опасно. И для тебя, и для меня», – мог бы сказать я ей.

Но не сказал. Я промолчал и пожал плечами, отведя взгляд от таких знакомых подсвеченных ультрамариновым отблеском глаз. Отставив бокал в сторону, я поднялся из-за стола и двинулся прочь.

– Я знаю, что Рейнары могут… – догнали меня слова Дженнифер в спину.

Когда я резко обернулся, она под моим взглядом осеклась на полуслове.

Знает она, надо же – мысленно ругнулся я. Знания есть – ума нет. Надо было мне вставать и уходить раньше.

Надо было.

Теперь еще как бы эта моя ошибка нам боком не вышла – до посвящения в Сияние у нас три месяца офицерских курсов, за это время может многое случиться.

– Кто тебе такую чушь сказал? – впервые произнес я что-то вслух во время нашей с ней «беседы».

– Джессика Агилар де Лариан, – глядя мне прямо в глаза произнесла, также поднимаясь из-за стола, Дженнифер.

С козырей пошла – только и усмехнулся я.

Ну да, Джессика ведь наверняка меня ждала из Посмертия. Но не дождалась. И явно рассказала что-то внучке, так что та сейчас определенно начала догадываться о подноготной происходящего со мной.

И я даже знаю с какого момента Дженнифер начала догадываться. С того самого, как я подмигнул ей перед последним шагом отбора. После этого я заметил, что она начала ко мне пристально присматриваться. Причем сразу: уверен, что и наша «случайная» встреча в душевой тогда уже совсем не была случайной.

Дженнифер, пристально присматриваясь ко мне, наверняка сравнивала прежнего Кайдена с нынешним, и явно сделала вполне определенные выводы.

– Дженнифер.

– Да?

– То, что ты сейчас хочешь узнать… даже неозвученное, это крайне опасное знание. Для тебя в первую очередь, для твоей жизни и чести, и для чести твоей фамилии.

– Почему?

– Потому что тебе, если ты сейчас же, сегодня или максимум завтра не доложишь о своих подозрениях Инквизиции, обвинения предъявят более тяжелые чем мне. Если… если до этого дойдет.

Дженнифер после моих слов даже вздрогнула. С этой стороны она определенно о происходящем не думала.

– А тебе следовало бы об этом подумать, – не скрывая неудовольствия в голосе, произнес я. – И я теперь даже не знаю, что нам с тобой с ним делать.

Дженнифер под моим взглядом смутилась.

– Но… мы же в Корпусе?..

– Но мы еще не плоть от плоти Корпуса, и мы еще не приняли силу Сияния. И до этого момента любой имперский ментат может вскрыть и твою, и мою память. А кто знает, куда заведут нас пути судьбы до того момента, как ты встанешь пред оком Богов готовая принять силу?

Эти мои слова заставили девушку крепко задуматься.

– Поэтому наша с тобой задача – просто не дать никому из ментатов добраться до наших сознаний до того момента, как мы не окончим курсы и не пройдем посвящение.

– А после этого ты ведь мне расскажешь, почему так изменился?

Какая порывистая молодость. Как все просто – только и усмехнулся я.

Вопрос, кстати, оставил без ответа.

– Мне надо кое-что тебе передать…

– Прекрати уже пожалуйста. Ты меня без ножа режешь.

– Она сказала, что ты для нее навсегда остался единственным и любимым, – выпалила взволнованная Дженнифер.

Если бы я недавно услышал шаги приближающейся ко мне девушки в последний момент, испугался бы и от неожиданности вырубил ее до беспамятства – было бы, наверное, гораздо лучше, подумал я.

Но подумал совсем мельком – потому что со словами Дженнифер меня практически ощутимо коснулось эхо того хорошего, что было со мной в прошлой жизни.

Еще долго после этого мы с Дженнифер молча сидели и в ночной тишине наблюдали за мерцанием зеленой короны Сияния.

Утром, в ноль четыреста сорок пять часов, или в «04:45» по человеческому, после объявленного по громкой связи пробуждения и после уже привычной пробежки, мы все привели себя в порядок. Не за две минуты, а за целых пятнадцать, при этом имея в распоряжении полноценные ванные комнаты. С горячей водой, махровыми полотенцами и даже с шампунем.

Переодевшись в выданную вчера форму учебной роты с курсантскими лычками, в восемь утра вместе с сопровождающим инструктором мы – все двадцать пять курсантов, покинули борт «Клавдия» и подошли к нашей учебной аудитории. За закрытыми дверьми которой будущие офицеры Корпуса узнают много из того, что недоступно простым смертным. В том числе недоступно рядовым спартанцам не-индигетам.

В аудитории нас ждал невысокий и пожилой служитель Ордена Хранителей. Причем он, что было сразу отмечено шепотком удивившихся зрелищу курсантов, был с открытым лицом. Невиданное зрелище – Орден Хранителей хорошо хранит свои тайны.

Как и Корпус.

Служитель ордена, едва курсанты оказались в аудитории, причем многие замирали, сбивались с шага и врезались в спины впередиидущих, изумлено глядя на хранителя, широким жестом предложил нам проходить и присаживаться на удобные места. И только двигаясь по проходам амфитеатра аудитории ближе к трибуне мы увидели, что кроме хранителя здесь присутствует еще и капитан Лассаль. Который как раз поднялся со своего места.

Выйдя из тени, капитан поднялся и осмотрел всех нас.

– Господа курсанты. Сегодня – ваш первый день в новом статусе. В новом статусе, который позволит вам многое узнать, и на многое посмотреть новым взглядом. Потому что офицерское собрания Корпуса Спарты – это закрытый клуб. И все, что становится известно офицерам Корпуса, при необходимости остается в пределах офицерского клуба Корпуса.

Лассаль приподнял руку, заставив в подтверждении своих слов блеснуть силой перстень артефакторного меча.

– Наш Корпус стоит на передовой линии защиты человеческой цивилизации. Задача, которая является основной для широкой массы народонаселения планеты. Но кроме этого, кроме защиты человеческой цивилизации на Юпитере, как вы знаете Корпус является еще и хорошим трамплином для политической карьеры. Это не является секретом. Секретом является то, что не только Корпус заинтересован в том, чтобы наши офицеры в любой момент занимали ряд ключевых должностей при дворе Императора: уже давно Корпус работает в коллаборации с Орденом Хранителей. Мы работаем вместе для того, чтобы ни в Риме, ни в Европе, ни на Атлантиде делающие политику люди не забывали, что над нашей человеческой цивилизацией постоянно висит дамоклов меч уничтожения.

Выходцы из Корпуса – серые кардиналы императорского двора. Мы почти не участвуем в интригах, но при необходимости интриги мы прекращаем. В том числе отсекая опасные – по нашей точке зрения, мнения. Иногда отсекая их вместе с шеей. Мы – Корпус, защищаем нашу цивилизацию не только от демонов. В первую очередь мы защищаем ее от тех, кто готов поступиться соображениями безопасности человечества в угоду своих интересов. Всегда помните об этом.

Кивнув ожидавшему окончания его вступительной речи хранителю, капитан Лассаль после столь огорошившего всех (ну, кроме меня, конечно) вступления попрощался с нами и покинул аудиторию.

– Доброе утро, господа курсанты, – заговорил служитель Ордена. – Меня зовут Корнелиан Мак, и я капеллан септиколийского приората Ордена Хранителей. Но кроме этой должности, я также являюсь архивариусом цитадели Мессена. Можете называть меня господин Корнелиан. Моя задача – детально познакомить вас с истинной историей и моделью нашего мира. Чем мы и будем, с постоянной периодичностью, плотно заниматься в ближайшие двенадцать недель вашего обучения в Цитадели. Но и когда ваши офицерские курсы закончатся, мы с вами не прекратим наших занятий – только лишь скорректируем индивидуально с каждым направление взгляда на нужную вам по месту службы часть существующей модели мира.

Сегодня у нас с вами первое, вводное занятие, в ходе которого мы вместе посмотрим на первичную картину мира так, как на нее можно смотреть незашоренными глазами. Несомненно, каждый из вас обладает знаниями по теме, но предостерегу от того, чтобы ими козырять или пытаться доводить до меня свою осведомленность – курс вводный, одинаковый для всех. И каждый высказанный мною постулат, каждый озвученный сегодня факт мы с вами вместе будем впоследствии препарировать и изучать, осмысливая, подтверждая или даже опровергая. Но это будет после. Сейчас же наконец перейдем к первой нашей лекции.

Хранитель хлопнул в ладоши, и в аудитории погас свет. Яркой осталась только магическая проекция модели Юпитера и Европы. Элизиума, закрытого спутника – где обитал капитул Ордена, что характерно на созданной капелланом-архивариусом схеме не было.

Пока не было.

– Итак, начнем. В триста сорок третьем году Эпохи Империи на нашей планете, на материке Септиколия, произошло Сопряжение миров, в результате которого на Юпитере появились гости с планеты Терра.

Предтечей Сопряжения стали события, произошедшие на недосягаемом для нас расстоянии во времени и пространстве. События, произошедшие на планете Терра в одна тысяча триста двенадцатом году по местному летоисчислению.

Первой предтечей искусственно вызванного терранами сопряжения стало то, что на Терре постепенно набирал силу особый церковный трибунал. Inquisitio – организация, занимающаяся предотвращением, обнаружением, расследованием и наказанием ересей – всех отступлений от канонов веры в Единого Бога. И по мере усиления инквизиции все терране, все кто владел способностями к магии, чувствовали призрак надвигающейся на них опасности.

Второй предтечей сопряжения послужило то, что в этом же году начались гонения на рыцарей-тамплиеров, вылившиеся в уничтожение Ордена на планете Терра.

Усиление Инквизиции подвигло тех, кто имеет дар владения первородной магией, искать пути бегства с планеты, которая становилась для них опасной. Хорошо подготовленная и действенная атака же на орден тамплиеров дала владеющим магией терранам умелых и решительных союзников – из тех рыцарей храма кто выжил, тех кто скрылся. Союзников, а также необходимые для создания пробоя в ткани реальности и Сопряжения миров ресурсы. Сокровища тамплиеров – и это не только золото, но и божественные артефакты из хранилищ разгромленного Ордена. Сокровища, которые скрывшиеся от преследования рыцари храма смогли спасти и применить.

И в результате этих двух исторических процессов на далекой и недосягаемой сейчас для нас планете здесь, на Юпитере, и конкретно в Септиколии появились форпосты терран.

Наш первый урок мы начнем с азов. Для начала хочу напомнить вам о том, что ввиду того, что на Юпитере в триста сорок третьем году Эпохи Империи встретилось сразу три цивилизации – третьей были как вы понимаете демоны, в обществах нашего мира в результате этого повсеместно используется сразу четыре системы летоисчисления.

Первая – септиколийская, имперская. По ней мы с вами живем сейчас в одна тысяча пятьдесят третьем году Эпохи Империи.

Вторая система ведет отсчет от года Сопряжения Юпитера и Терры. По ней мы с вами сейчас живем в семьсот десятом году с момента Сопряжения.

Третья система – летоисчисление, используемое в Конгрегации, а также в Союзе Зерна и Стали. Ведет отсчет от года рождение Единого бога христиан на Терре, и согласно ей на дворе сейчас две тысячи двадцать второй год.

Есть, как вы знаете, еще и четвертая система летоисчисления. Запрещенная к упоминанию и применению Кодексом. Но. Главное для вас на сегодня откровение: Кодекс создан Конгрегацией и Сенатом для контроля, управления и подавления индигетов. Мы – Орден Хранителей и Корпус Спарты, созданы для защиты. В том числе для защиты нашей цивилизации от тех самых ретивых чиновников, что ответственны за содержание Кодекса. Поэтому уложения Кодекса и для хранителей, и для спартанцев мало что значат, мы их соблюдаем только внешне, и только из вежливости.

Итак, четвертая система летоисчисления начинается от даты возникновения разрыва в ткани реальности, от даты появления Разлома. С момента появления на нашей планете этого страшного места прошло уже девятьсот девять лет.

Корнелиан поднялся, и выкатил в круг света от модели проекции старомодную доску.

– Запишу озвученные даты в их общепринятом изображении, – взял он в руке мел, и вывел на доске:

Выжженная, мертвая земля нейтральной полосы – отделяющая шрам разлома от мира живых, недавно осталась позади. И сейчас мы летели на малой высоте над зеленым покрывалом. Кажущийся бескрайним морем листвы лес расстилался внизу насколько хватало глаз. Но впечатление было обманчиво – мы сейчас находились почти над центром леса, и совсем скоро впереди из туманной дымки низких облаков должны были показаться горные вершины.

Мы летели над лесом Фегервар, раскинувшимся на юго-востоке от нижнего шрама-близнеца. Над лесом, расположенным между двумя отрогами варгрийских гор, сужающимися на восток бутылочным горлышком. Расположенными так, что граница леса и шрама разлома на западе протянулась на расстояние более пятидесяти лиг, а вот на его противоположной восточной, узкой части, между сужающимися отрогами Варгрийского хребта, граница Новогородской республики с лесом составляла менее десяти лиг.

Фегервар был одним из немногих мест в обитаемой Септиколии (кроме Разлома), неподвластных ни имперской, ни терранской, ни гильдейской, ни инквизиторской, ни гильдейской, ни боярской, ни княжеской – никакой человеческой власти. Это был лес, принадлежащий дриадам.

Сроднившиеся с природой лесные девы жили здесь испокон веков. До открытия шрамов Разлома будучи к людям откровенно враждебны, сведя контакты с обычными людьми (исключительно с мужчинами и маленькими, как правило похищенными девочками) лишь к утилитарным целям сохранения популяции.

Да и после открытия Разлома отношение дриад к людям поменялось не сильно. Люди же лесных дев не просто не любили, их ненавидели даже больше суккубов – в случае игры суккуба с мужчиной у последнего хотя бы был шанс сохранить жизнь и рассудок. В случае попадания в плен к дриадам – нет. В случае попадания в плен к дриадам не было шанса даже на легкую смерть – это было в большинстве недосягаемой привилегией.

Ситуация постепенно начала меняться после того, как в Септиколии появились терране. Близкие к природе лесные нимфы с Терры, поклоняющиеся богине Живе, в Фегерваре прижились, и постепенно политика полного отчуждения с человеческой расой начала меняться. По прошествии пяти сотен лет дриады уже не были открыто враждебны людям.

Но не были и сильно дружелюбны. Ныне между Фегерваром, Варгрией, Новогородом и Ганзой была налажена торговля. В лес двигались самые разные товары, взамен Фегервар отдавал свою плоть-от-плоти: большинство самых умелых жриц в лечебницах Живы являлись именно юными дриадами. В основном дочери народа лесных нимф, прибывших с Терры.

Кроме того, природные целительницы периодически появлялись в самых разных фамилиях, а также при дворе. Заполучить себе на контракт целительницу-дриаду – было не просто успехом, это было статусным успехом.

Впрочем, обычными людьми дриады по-прежнему были откровенно нелюбимы. Чувства простого народа балансировали даже ближе к границе ненависти. Потому что в лечебницах богини Живы лечились в основном индигеты, и потому что до сей поры не каждый мужчина, приблизившийся к лесу, возвращался обратно домой. Впрочем, никто в здравом уме к границам Фегервара без приглашения или дозволения старался не приближаться.

Не только из-за покровительства Рима, признавшего лес отдельным имперским округом: несмотря на близость к Варгрии и Новогороду, несмотря на барьер между имперскими землями и Фегерваром в виде разлома, лес еще по старому делению границ являлся частью Запада Септиколии.

Не только из-за покровительства варгрийского кесаря, которому Фегервар был выгоден: дриады закрывали более пятидесяти лиг границ шрама разлома, и со стороны леса можно было не ожидать атаки демонов. На выходе из бутылочного горлышка между отрогов находился лишь небольшой варгрийский форт с двумя патрульными ротами Пограничной стражи – Хвойная застава.

Леса избегали по большей части из-за поддержки дриад богиней Живой.

Однажды, во времена моей молодости (первой молодости), новогородский князь, у которого по воле совета старших дриад отозвали в лес его любимую (во всех смыслах) целительницу, отправил за ней в лес небольшой отряд. Сотню своих лучших воинов, из которых треть была индигетами.

Об этом до сих пор было известно лишь считанным людям вне узкого круга в Новогороде. Мне в том числе: я был в курсе потому, что присутствовал в составе малого посольства, прибывшего в Фегервар на переговоры. Морриган также почитали в Великом лесу, а я тогда – как герцог Рейнар, пользовался прямым благословением богини.

Поэтому после того как отряд воинов новогородского князя сгинул в Фегерваре, в Мессену, где я на тот момент занимал пост Советника Сената по политическим вопросам при командире Первой горной бригады, новогородский князь отправил вестника с просьбой ко мне тайно прибыть в Новгород. И только там князь Владимир озвучил мне просьбу поучаствовать в посольстве.

Отказывать Владимиру я тогда не стал, и к малому посольству присоединился.

Переговоры завершились успешно. Вернее, переговоров даже не было – всех пленных, всю сотню воинов, нам передали без какого-либо торга и даже без условий, удивительное дело. Впрочем, дриад вообще сложно понять – у них совершенно иное, нечеловеческое мировоззрение и часто непонятная людям и индигетам логика. «Время вашей оплаты еще придет», – только и сказала нам прибывшая на поляну встреч главная дриада, после чего дала указание освободить всех пленных и не прощаясь с нами, удалилась.

Сейчас, глядя на зеленое море листвы за бортом, я вспоминал все это, стоя на баке аэростата Нереида – одного из двух двухпалубных патрульных фрегатов Императорского Воздушного флота, дислоцированных на Севере, в Лонгфьорде. Фрегаты Нереида и Наяда уже третью неделю проводили патрулирование шрамов-близнецов с севера на юг, по пути прибыв в Мессену и приняв на борт курсантов офицерской школы, а также рекрутов Корпуса.

На Нереиде находились мы, красный офицерский взвод, на Наяде – рядовые рекруты, которым после прохождения своего начального курса подготовки предстоял пеший рейд по окраинам Дикого поля – собирать первую кровь демонов.

Как раз в этот момент идущие борт о борт корабли начали расходиться. Наяда легко накренилась, с негромким гулом маневровых движителей меняя курс, уходя западнее. Нереида продолжала двигаться дальше прямо, в сторону уже видимых впереди в туманной дымке отрогов Варгрийского хребта. За которыми мы должны были «показать флаг» в Наволоке-на-Великой, новогородском портовом речном городе и после, вновь соединившись с Наядой, отправиться в обратный путь на Север, в Мессену.

Наблюдая за удаляющейся Наядой, я не мог оторвать глаз от патрульного фрегата, притягивающего взгляд своей опасной красотой. И Наяда, и Нереида были боевыми аэростатами одной серии. Отличались фрегаты от привезшего нас в Мессену круизного «Гордость Клавдия» так, как ухоженная и наевшая лишний вес домашняя собака отличается от молодого поджарого волка, собравшегося пообедать.

Хищные обводы фрегатов мягко светились голубым сиянием силового каркаса щитов, узкие корпуса, по сравнению с пузатым «Клавдием», выглядели опасно-стремительными. На носу и корме из утопленных в корпус боевых башен топорщились иззубренные стрелы снаряженных скорпионов. Оставляя по ходу движения за собой в воздухе след Сияния – каждый наконечник стрелы скорпиона был напитан лириумом.

Но усиленные Силой Сияния скорпионы не являлись основным оружием фрегатов. Нос Наяды (как и Нереиды) венчала голова дракона, а его будто бы сложенные в пикировании крылья частично закрывали линии бортов. Пасть дракона сейчас была закрыта, синим отблеском горели только глаза.

Горе тому, кто видел атакующий аэростат Императорского Флота со стороны открытой пасти. Liber ignium, или римский огонь, или напалм – как его называли в простонародье с подачи тамплиеров, выжигал абсолютно все на своем пути. Горели не только люди, горело и плавилось железо, песок и даже камень. Напалм невозможно было потушить – горел он долго, постепенно угасая сам.

Там, где прошли атакующие драконы императорского флота, оставалась только выжженная земля и прах от всего, что попало под сине-красный магический огонь. Даже каменные крепости превращались в нечто, напоминающее замки из песка, оплывшие после сильного дождя.

Эксклюзивная артефакторная защита и римский огонь «драконов», как обобщенно называли боевые аэростаты империи – именно это делало Флот весьма убедительным аргументом в пользу лояльности Императору абсолютно для всех на Западе Септиколии. И для Великих Домов в том числе.

Наяда между тем, выходя из пологого виража, полностью легла на курс в сторону Дикого поля. Двигаясь теперь обратно к границе малого шрама. Нереида продолжила движение вперед, не меняя ни курс, ни высоту.

Формально задача Нереиды состояла в том, чтобы показать в Наволоке-на-Великий имперский флаг. Неформально, как каждый из курсантов узнает уже по возвращении в Корпус, посещения Наволока было в том числе частью нашего испытания веры. Веры в Корпус.

В Наволоке находилось отделение Конгрегации. И для курсантов остановка Нереиды в городе было возможностью попытки его посетить, чтобы доложить о крамольных речах капеллана-архивариуса (а точно ли он хранитель Ордена?) в цитадели Мессена.

Иначе – как и в случае с узнавшей мою тайну Дженнифер, каждый из слышавших, но не доложивших о речи еретика капеллана-архивариуса, для Конгрегации становился соучастником крамолы. Политика Конгрегации была последовательна и однозначна: если кто-то стал обладателем крамольных знаний или участником ереси, но не сообщил об этом в Инквизицию сразу и при первой же возможности, значит – это просто соучастник ереси. Который не докладывал о крамоле и ереси лишь потому, что размышлял над более удобной для себя стороной дела. Решавший, что ему более выгодно – сотрудничество с нарушителями Кодекса, или же законопослушное поведение. И таких нарушителей, промолчавших о крамоле и ереси сразу, судили даже более строго, чем «идейных» еретиков и нарушителей уложений Кодекса.

Об этом нам, по возвращении в Мессену, причем сразу, предстояла целая лекция в формате дискуссии. По крайней мере полтора века назад так было, не знаю, как происходит сейчас. Впрочем, почти также наверняка и происходит – некоторые вещи как в Корпусе, так и в Ордене Хранителей неизменны с самого момента начала истории.

Нерушимые традиции. Столп нашей цивилизации, при этом тормозящий прогресс развития, как об этом мы тоже вскоре узнаем на предстоящих…

Мои мысли прервали громкие возгласы за спиной. Обернувшись, я посмотрел на ходовой мостик, на котором держась за поручни расположилась что-то активно обсуждающая группа офицеров фрегата. Привлекающих к себе внимание: весь флотский экипаж традиционно был выряжен с шиком – вплоть до белых перчаток, и как обычно (ничего за минувший век не изменилось) посматривал на нас свысока. Очень свысока.

Но был среди общей группы и тот, кто даже на этом фоне выделялся. Капитан Нереиды, командир патрульной группы из двух фрегатов – Роберт Патрик Финнеган-младший. Он среди яркой белизны флотских мундиров напоминал ожившую античную статую, а синий плюмаж его стилизованного под древность шлема мог сравниться по яркости блеска с павлиньим хвостом. Блистал Финнеган-младший – в прямом и переносном смысле так, что хоть прямо сейчас на плакат.

Стражи границы, легионы, демоны на расстоянии клинка – это все для Запада. Флотский экипаж Римско-Септиколийской Империи, его высший офицерский корпус, формировался только из римских патрициев. Потому что основная задача флота – вовсе не бороться с демонами Разлома: уже на нейтральной полосе, недалеко от границ шрамов возмущение границ реальностей настолько сильно, что щиты и движители аэростатов работают нестабильно.

Приближаться на аэростатах к сами границам разломов – самоубийство. Гоняться же Флоту за отдельными прорвавшимися сквозь людские заслоны демонами – нецелесообразно. С этим проще, дешевле и быстрее справляются ведьмаки и охотники из гильдии авантюристов.

Основная задача Флота – бороться с врагами Империи из числа людской цивилизации. С врагами как внешними, так и внутренними. И именно императорский флот обеспечивал легитимность решений Конгрегации в делах домов-индигетов Запада. Флот – это последний аргумент тирана, как его иногда называли.

Мне, как варгарианцу, никогда не нравились ни аргументы тирана, ни Императорский флот. Но сейчас даже больше чем тирания и флот не нравился мне конкретно вид нашего капитана. Весь облик Финнегана-младшего говорил, кричал даже, что место на мостике фрегата – для него лишь разбег перед дальнейшей политической карьерой.

Патрициям Рима, в отличие от индигетов Септиколии, в политику попасть было проще: два года на капитанском мостике любого военного аэростата, и уже можно претендовать на место в Сенате, или даже – в зависимости от силы влияния фамилии, отправиться сразу в блистательное Семиградье, к императорскому двору.

Судя по тому, что Финнеган уже являлся капитаном патрульной группы, метил он совсем не в простые сенаторы. И мне он совсем не нравился. Не потому, что Финнеган-младший из римских патрициев, и не потому что у него плюмаж явно рукодельный по индивидуальному заказу.

Не нравился мне Финнеган потому, что в мое время «молодым политическим пассажирам» не доверяли ответственных должностей. Да, у таких трамплин в политику мог находиться на капитанском мостике гораздо более серьезного по военным возможностям аэростата. Но, на моей памяти, всегда такие «молодые таланты» действовали подчиненно, в составе групп и эскадр. В мое время политические пассажиры Флота всегда находились под присмотром «настоящих» капитанов.

Самостоятельное же командование патрульной группой – это в первую очередь ответственные решения. Но, в мое время и императором был Константин, выходец из Флота, хотя бы разбирающийся в его специфике. Сейчас же правил тиран Фридрих, он вообще на трон попал, минуя военную карьеру: изначально наследником был его старший брат Максимилиан, служивший во Флоте. Фридрих же, как я уже знал – после ознакомления с пропущенной историей, до восшествия на трон занимался финансами Империи. Он некоторое время даже руководил налоговой службой.

Так что беспокоившее меня положение Финнегана-младшего на ответственной должности, в принципе, неудивительно. Особенно если вспоминать о том, что территорию границ малых шрамов-близнецов уже какие-то умники из Генерального штаба записали в условно-безопасную зону. Основным противником Империи на Западе заявляя банды полевых командиров Дикого Поля. И это при том, что в этой условно-безопасной зоне совсем недавно уничтожен форт Марии Терезы с сорока индигетами. Причем об этом ведь до сих пор не заявлено официально.

Не сдержавшись и раздраженно, почти зло фыркнув, спрятав этим просящееся на язык оскорбление – очень уж ярко все у поручней ходовой рубки, я вновь обернулся по ходу движения фрегата. Край зелени листвы был уже виден. Впереди, из облачного тумана, наконец полностью проявились пики Сизой лапы – отрога Варгрийского хребта, ограждающего лес Фегервар с юга. Пики, среди которых выделялась острая вершина – словно чуть оттопыренный средний палец, выпростанный из лапы. Вершина так, кстати – Средний палец, и называлась.

И глядя на него, я понимал, что он мне тоже сильно не нравится. Не потому, что южный отрог Варгрийского хребта напоминает когтистую лапу демона с выставленным средним пальцем. Оттопыренным, если смотреть сверху – именно эта часть отрога, своеобразный средний палец лапы, далеко вклинивалась в лесной массив.

Не нравилось мне происходящее за Средним пальцем потому, что позади вершин виднелась темная низкая туча магической бури. Такие часто случались близ границ реальностей, и аэростатам империи совершенно не рекомендовалось в них попадать.

Впрочем, магическую бурю, собиравшуюся на границе видимости горизонта, можно обойти поверху. Вот только даже я, к флотским делам в прошлой жизни, не имевший практически никакого отношения, понимал, что высоту для этого надо начинать набирать уже сейчас. Иначе все грядущие маневры пройдут со статусом рискованных.

Горы были уже близко, и мы давным-давно должны были начать подниматься. Потому что, если подниматься перед самыми пиками по крутой дуге, большая часть ресурса будет направлена в движители на обеспечение тяги, и силовой каркас будет ослаблен. И это значит, что во время подъема аэростат будет уязвим.

Это довольно просто к пониманию даже для к флоту непричастных.

Кроме того, во время нашего нахождения на борту тренировочные занятия – как практику, так и теорию, никто не отменял. И мы, как красный взвод учебно-боевой роты Корпуса, сейчас в экипаже фрегата числились отдельной командой воздушной пехоты. И из каждодневных брифингов знали, что Сизая лапа, над которой нам сейчас предстояло пройти, находится в статусе мертвой территорией.

Поселений, из-за частых магических бурь, там не было. Из-за трудной проходимости не было и торных путей, даже контрабандных. Торговля Новогорода с Фегерваром происходила через бутылочное горло сходящихся вместе двух отрогов, через рынок Хвойной заставы.

Склоны Сизой лапы не были даже условно-безопасными – и показывая над ними уязвимое днище в момент набора высоты, мы имели защитой лишь репутацию Флота Империи. Да, это конечно весомый аргумент. Кроме того, чтобы причинить вред имперскому фрегату под щитами, даже при условной уязвимости, нужна очень большая сила. Которая здесь – на Лапе, может присутствовать только теоретически.

Но даже при всей теоретической опасности мне казалось дуростью подставляться.

Сам я никогда не был сторонником подобных смелых до попустительства действий. В отличие, похоже, от Финнегана-младшего. Который только что громко рассмеялся. И судя по всему, подниматься выше пока даже не собирался.

Выйдя из закутка у трапа, я спустился с полубака вниз и быстрым шагом прошел вдоль борта. Походя к находящимся поодаль инструкторам-спартанцам во главе с Глоткой, собравшимся в тени боевой башни со скорпионом. При моем появлении инструкторы прервались на полуслове.

– Курсант Рейнар. Вопросы? – поинтересовался старший инструктор мастер-наставник Блайд.

– Так точно. Вопрос, старший инструктор мастер-наставник Блайд.

С того момента, как каждый из курсантов получил свой перстень с артефакторным мечом, старший инструктор разговаривал с нами теперь по-разному. В официальные моменты вне тренировок – как невладеющий магией человек с индигетами, с показательным почтением; в неформальной обстановке мог обратиться по имени. Во время теоретических занятий – общение проходило строго как с подчиненными, в границах этики. Во время практических тренировок… ну, Глотка он не просто так Глотка.

– Задавай свой вопрос, курсант Рейнар.

– Мы идем на рискованной высоте.

Инструктора после моих слов переглянулись.

– Это вопрос? – посмотрел на меня старший инструктор.

– Именно так.

– Для тебя это проблема?

– Меня беспокоит перспектива риска.

– Ты боишься? – насмешливо на меня глядя, хмыкнул Блайд.

– Даже если бы я боялся, я бы сумел справиться со своим страхом. Вопрос не в этом.

– Так в чем же? – довольно надменно поинтересовался Блайд.

– Нужно разделять храбрость и глупость.

В ответ на мои слова старший инструктор неожиданно посерьезнел и кивнул. Потом взглядом показал в сторону мостика. Отсюда, с места где мы стояли, группу офицеров видно не было. Лишь синий плюмаж Финнегана.

– Да, мы рискуем. Из-за этого павлина, – совершенно нормальным голосом произнес Блайд, показывая в сторону мостика. В этот момент я понял, что его наигранная насмешка над моими страхами, это лишь моделирование беседы с капитаном. Причем сам Блайд только что, в разговоре со мной, сыграл роль надменного патриция. И у него, надо сказать, это хорошо получилось.

– Мы скоро будем проходить над фортом Эйгор, – негромко заговорил Блайд. – Форт контролируется выборными вольницы полевых командиров Дикого Поля. У Рима с ними нечто вроде необъявленного перемирия, а Финнеган явно хочет устроить демонстрацию флага. И, скорее всего, сделать пару парсун на фоне форта и драконьей глотки – на борту фрегата, если ты еще не заметил, корреспонденты «Вечернего Семиградья» и «Богемы». Капитан Финнеган собирается любезно помочь им получить материал для репортажа.

Хм. Я думал это личная свита Фегервара из обслуги и любовниц, а не корреспонденты. Надо же, не туда смотрел – минус мне за ненаблюдательность.

– Еще вопросы, курсант Рейнар?

– Никак нет, старший инструктор мастер-наставник.

Кивнув сержанту-инструктору, я поднялся на полубак. Но теперь пришел уже на смотровую площадку, где собралось два наших отделения. Наблюдающие за приближением гор курсанты довольно живо обсуждали происходящее. И никто из них, надо сказать, не выказывал беспокойства – как я, или как инструктора.

Лес внизу редел, земля постепенно начала подниматься – острыми скалистыми уступами. И вскоре мы оказались в зоне прямой видимости укрепленного форта, над которым развевалось зелено-красное знамя вольницы Дикого Поля. Причем подходили к форту вольницы мы четко со стороны солнца.

При приближении к Эйгору капитан Финнеган действительно, как и предполагал Блайд, проследовал на полубак с целью запечатлеть себя в моменте. Прошел он вместе с группой из своих офицеров и еще нескольких человек – командированной группой корреспондентов столичных изданий. Под уверенным руководством режиссера капитан Финнеган и красивая девушка-диктор с микрофоном и со смелым декольте несколько минут общались на фоне туманных пиков Сизой лапы, видимой вдали набирающей силу тяжелой тучи магической бури, а также на фоне стен Эйгора.

После капитан Финнеган уже как в одиночестве, так и с группой офицеров перед объективами визиокамер по просьбам режиссера несколько минут принимал героические, безмятежные, задумчивые, совещательные, бесстрастные, озабоченные и насмешливые позы и выражения.

Суетящиеся вокруг операторы ловили фокусировочными визорами лучшие ракурсы. Как подсказывал режиссер, так чтобы был виден и красно-зеленый флаг на башне форта, и голова дракона, и чернота надвигающейся бури, и сам сиятельный – в прямом смысле, патриций капитан Роберт Патрик Финнеган-младший.

– Придурок, – только и прокомментировал происходящее Себастиан.

Мне, как командиру, нужно было его сейчас одернуть, научить себя вести и возможно даже применить воспитательные санкции. Но я даже и не подумал этого делать.

Не тот повод.

Остальные из нашего отделения после слов Себастиана по теме промолчали, но несогласных не было. Ни с комментарием Себастиана, ни с моей позицией.

На Западе вообще Флот Империи не любят. При всех разногласиях фамилий индигетов – это у нас общее. Вне зависимости от сословия – первое, второе или третье, вне зависимости от того терран ты или из первых людей, вне зависимости из гильдии ли ты, из слуг фамилии, или же бессословный. Ну а уж если в кадре визоров на твоих глазах уверенно позирует такой вот капитан Финнеган…

После того, как фото и визио сессии закончились, офицеры воздушной колесницы тесной группой вернулись на ходовой мостик. И уже после этого палуба Нереиды завибрировала, движители окутались густым синим лириумным сиянием.

Но драконья голова даже и сейчас не начала приподниматься, набирая высоту. Причем на полубаке, у самой драконьей головы, до сих пор находились операторы, которые и не думали убирать свое визиокамерское хозяйство. Рядом с ними осталась и корреспондентка. Она уже самостоятельно – на вытянутой руке, делала с помощью своего комма череду фото-самострелов, полагаю для личной колумнисткой колонки.

Как будто ни в чем не бывало, как будто мы сейчас не будем проходить мимо условно опасной зоны и мимо магической бури, мимо нас медленно и с громким кряхтеньем прошли два матроса. Которые неведомо зачем протащили неведомо куда неподъемную неведомую деталь. А нет, не неведомо куда – двигались они, судя по мимике, к боевой башне скорпиона.

Форт Эйгор был совсем близко, а набор высоты Нереида еще не начала. Горн приготовительную команду «по местам стоять» даже не играл. Мы как будто на прогулке на частной яхте – уже на гране возмущения удивился я.

– Этот долбак собирается перепрыгнуть через Лапу и оседлать бурю на форсаже? – не выдержав, даже произнес я вслух.

Теперь для меня стала понятна непрекратившаяся суета операторов на полубаке. Они, видимо, собирались снимать процесс быстрого набора высоты аэростата, с проходом облаков в слепом прыжке – прямо через окутавший пики гор обычный, немагический белесый туман.

– Курсант Рейнар! – стеганул вдруг раздавшийся позади оклик Блайда.

Глупая ошибка. Совсем забыл, что я – курсант Кайден Доминик Альба де Рейнар, а не советник Императора сиятельный герцог Доминик Веспасиан, который вроде как еще совсем недавно командовал оперативной тактической группой из двух легионов и приданной флотской эскадры.

Увлекся.

– Да, старший инструктор мастер-наставник Блайд.

– Даже если капитан имперского флота глуп как пробка и наряжен как павлин, он остается капитаном имперского флота. Учись проявлять уважение, – произнес Блайд негромко. Впрочем, весь его вид говорил о том, что мое мнение он разделяет.

– Так точно, старший инструктор мастер-наставник Блайд.

– Чтобы тебе лучше помнилось о проявлении уважения к опытным, неглупым и чутким в командовании офицерам имперского флота, чистота комнат телесного отдыха казармы в ближайшие три дня после возвращения в цитадель – задача твоего отделения.

– Так точно, старший инструктор мастер-наставник Блайд, – произнес я, полностью осознавая вину.

Вибрация под ногами между тем усиливалась, а тишину вокруг начал заполнять постепенно нарастающий свистящий звук. Совсем тихо, едва-едва рождаясь, только готовясь стать именно тем пикирующим свистом, который морозил тело и волю до оцепенения ужаса. Те, кто слышал этот звук во время атаки имперских драконов, в подавляющем большинстве о своих впечатлениях рассказать не могли. Но вот те кому посчастливилось выжить – в эпитетах не стеснялись.

Но даже для тех, кто наблюдает со стороны, медленно и неотвратимо падающий с неба аэростат, несущий римский огонь – страшное зрелище. Вот только сейчас вой основных и маневровых движителей был направлен не на то, чтобы удерживать машину от сваливания в быстрое падение вниз, держа ее в рамках заданной траектории полета. Сейчас движители разгонялись для того, чтобы крутым прыжком вверх поднять фрегат над облаками.

Свист между тем нарастал, а голова дракона все еще смотрела на окутанные туманной пеленой склоны Среднего пальца. Снизу мелькнули стены и крыши форта Эйгор – с маленькими фигурками разбегающихся людей.

Вой движителей даже самые смелые сердца не оставляет равнодушными, и я видел, как некоторые бегущие просто падают в уличную грязь, сжимаясь словно в материнской утробе и закрывая головы руками. После над ними смеяться никто не будет: в момент атаки дракона, когда все вокруг заполняет свистящий звук, предвестник сошествия огня, даже самых стойким духом наполняет паника и хочется лишь или бежать как можно дальше, или вжаться в землю и молиться всем богам. Впрочем, как шутят на флоте, лучше никуда не бежать – чтобы не умирать уставшими.

То, что фрегат не падает с неба в боевом заходе, а просто проходит на низкой высоте, большинство обителей форта вольницы не понимало и не видело – Нереида ведь заходила со стороны солнца, немногие ее заметили.

Визиокамеры на носу дракона работали, операторы с упоением ловили самые сочные кадры, корреспондентка с развевающимися волосами даже, по-моему, визжала от восторга. Или просто рот открыла – сейчас, из-за свиста движителей, даже мысли то свои не всегда слышно. Да, всем демонстрациям демонстрация – появление Нереиды над фортом долго будут помнить, полагаю. Форт Эйгор остался позади, и лишь немногие провожали взглядами фрегат. Большинство сейчас наверняка не может понять, почему они еще живы.

Нос аэростата наконец рывком потянуло вверх. Крепко держась за поручни, я видел, как приближается к нам пелена облаков. Несколько мгновений, поплыли мимо отдельные лоскутья, и вот мы уже движемся в плотной белесой пелене.

Офицеры, владеющие стихией воздуха, могли разогнать облачный туман на пути фрегата легко: в моменты прорывов демонов всегда сопровождает скрывающая пелена самой разной природы. С ней научились справляться и иногда даже успешно противодействовать этим же оружием. Так что обычные облака на пути фрегата – смешная задача. Но разгонять их – значит показать форту Эйгор уязвимую корму аэростата. Поэтому фрегат нырнул в облачную пелену и исчез, а маги-воздушники действовать не стали.

Мы сейчас шли исключительно по приборам, направляясь ввысь к небу через белесую пелену. Красиво, и продумано – с одной стороны. Да и картинки в прессе будут ошеломляющие: «…слепой прыжок фрегата Нереида через облака, ах-ах, спешите видеть, как это удивительно смело и прекрасно! Как вы еще не видели, это ведь еще вчера было освещено в самой „Богеме“?!»

С другой стороны, то что мы сейчас делаем – глупо и самонадеянно. И я, честно сказать, равнодушным совсем не остался. Потому что испытывал сейчас чувство, которое просто ненавижу: бессилие что-то изменить и бессилие повлиять на ситуацию. Личный кошмар потери контроля, когда от тебя ничего не зависит, доставляет мне буквально физическую боль.

Движители ровно гудели, молочная пелена густыми клубами проходила мимо бортов, и вот-вот мы должны были вырваться из нее. Но, подспудно ожидая беды, я сейчас даже совсем не удивился, когда снизу, на невидимом сейчас склоне горы, увидел голубой отсвет. Второй, третий, четвертый, пятый… С земли по нам отработали сразу вереницей из пяти ледяных стрел, которые все летели в левый передний маневровый движитель.

Щиты, прогибаясь, вспыхивали защитной аурой – раз, другой, третий, четвертый…

Атакующие конструкты полностью уничтожить защиту фрегата не могли. Но одна из глыб, на излете, цели все же достигла. Раздался скрежет, в свист вторгся звонкий звук, как будто лопнула огромная струна, и левый маневровый двигатель вырвало из передних креплений короткого крыла.

В этот момент Нереида дернулась, словно споткнувшись на взлете, палубу под ногами повело. Загудели генераторы щитов, перекрывая даже свист движителей, налились сиянием линии силового каркаса. Левый маневровый движитель, удерживаемый энергетическим каркасом, на месте остался – часть креплений выдержали.

Вот только сейчас едва не оторвавшийся движитель находился уже не в прежнем положении – его сопло смотрело вверх и вбок. Я видел в разорванном крыле движения рычагов управления, но заклинивший в одном положении движитель на них не реагировал.

Нереида из-за этого уже изменила курс, палубу под ногами по-прежнему вело куда-то в сторону. Привязаться к ощущению пространства у меня не получалось – вокруг лишь белая пелена. И кроме поручней, соседей, нескольких метров палубы и отсвета ярких огней на ходовом мостике ничего больше не видно. Где верх, где низ – после рывка не совсем еще понятно.

Движители взвыли громче – похоже, штурман принял решение все же перескочить скалистый пик, уходя из-под возможного продолжения атаки. Вот только при этом он или не видел, или не учел изменении геометрии левого движителя. Или просто не успел или не смог отключить на него подачу энергии.

По итогу возврата мощности Нереида клюнула носом – мы словно в воздушную яму попали, в животе ощутимо ухнуло. В этот же момент облачная пелена осталась позади, а прямо перед нами возникла скальная поверхность – мы были у самой высокой вершины среднего пальца. И бессильно наблюдали, как двигающаяся враздрай (корма вперед-вверх, нос вперед-вниз) Нереида врезается форштевнем прямо в острый край скального пика.

Импульсные щиты аэростатов отражают только летящие с большой скоростью конструкты; поэтому от столкновения со скалой фрегат магическая защита не спасла. Заскрежетало сминаемыми переборками, палуба у меня прямо под ногами пошла дугой, со звучным хрустом начали лопаться доски.

Нереида, напоровшаяся форштевнем на препятствие, в это время продолжала двигаться по инерции. Скрежетал по камню киль, но Нереида совсем не скользила по кромке скалы: левый движитель по-прежнему соплом смотрел вверх и в бок, и его сила буквально вдавливала нос фрегата в острую кромку вершины. Кроме того, Нереиду разворачивало вокруг своей оси. Днище снизу промялось, глубоко насадившись на скалу, переборки корпуса продолжали скрежетать; корма в это время продолжала двигаться вперед, уходя все больше в сторону из-за насаженного и сминаемого о скалу носа.

И даже сквозь свист движителей сейчас были слышны отзвуки усиленных голосом повеления криков с ходового мостика – там сейчас, видимо, царила деятельная паника непонимания ситуации.

– Держаться! Держаться! – а это уже я орал остальным, вцепившись в поручни.

Кричал, потому что хорошо слышал, как со звоном лопаются силовые линии каркаса и рвется металл. Если не остановить фрегат, он сейчас просто сломает сам себя, свернет свою драконью голову – неужели это не понятно?

Мне было понятно. Как ребятам на мостике – не знаю.

Кричал я, кстати, не зря. Надраенные доски палубы уже очередью лопались совсем рядом, по линии слома корпуса на полубаке. И я видел, как в рваном проеме исчезают падающие вниз, в обнаженные открытой палубой каюты люди – среди которых заметил несколько курсантов третьего отделения с другого борта, и двух операторов. Они, со своими камерами, падали молча. Один из операторов, вроде бы, даже продолжил в падении снимать. Настоящий профессионал своего дела.

Несмотря на изменение геометрии корпуса, несмотря на расширяющуюся трещину, еще несколько секунд у нас даже сохранялась возможность спасения: нужно было просто убрать тягу с двигателей. Но этого сделано не было, и нанизанный на скальный шпиль фрегат сломал сам себя. На линии прошедшего поперек через корпус слома оказался и правый маневровый движитель – который, оторванный, вдруг кометой улетел куда-то в небо, оставляя за собой дымный след.

Громкий звон лопнувшего киля рассказал, что Нереида развалилась надвое. На две неравные части – основной корпус, двигаясь теперь боком, все сильнее разворачиваясь кормой вперед, поднимался ввысь, а голова дракона и его крылья, вместе с большей частью полубака, остались на вершине скалы.

Фрегат лишился драконьей головы: ее как будто скрутило огромной неведомой рукой, как отворачивают голову курице. Нереида, основная ее часть, сохранившая более чем две трети корпуса, стремительно поднималась над горой, уже вращаясь как юла. Тягу с движителей так и не убрали, и теперь хищный фрегат с обломанным размочаленным обрубком носа пошел вращением.

Дикость.

Невероятная дикая дичь, которую не совершить даже специально: пять простых ледяных стрел, просто пять больших сосулек, которые вывели из строя имперский фрегат с артефакторной защитой – это нонсенс.

Стрелы – даже очередь ледяных стрел, пусть даже созданные полноценной звездой боевых магов, для имперского фрегата, даже направленные в его уязвимое во время форсажа днище – это просто ничто. Произошедшее можно сравнить с тем, что обычный, чуть более наглый чем сверстники подросток решил бросить придорожный камень в идущего в полной артефакторной броне патрульного. И камень попал патрульному в шлем, а тот настолько этому удивился, что поскользнулся и падая случайно отрубил себе голову силовым мечом, который до этого сам же положил на землю перед собой во время падения.

Даже несмотря на опасность возникшей с нами ситуации я не мог об этом не думать. Так просто не должно происходить, в мире не должно быть места такой глупости.

Я не мог об этом не думать, хотя происходящее требовало максимального внимания: оторванный нос фрегата остался насаженным на острый пик Среднего пальца Сизой лапы. Впереди наливалась силой магическая буря, снизу в разрушенных каютах свалившиеся туда люди, и надо организовать спасательные…

Мои планы опоздали: продержались мы на вершине совсем недолго. Со скрипом и скрежетом оставшийся на горе полубак с головой дракона медленно накренился и поехал вниз по снежному склону.

– Держаться! – успел я крикнуть последний раз перед тем, как мы вернулись в зону белесого тумана. Постепенно ускоряясь, мы съезжали вниз по склону, а вокруг белела теперь не только облачная пелена, но и снежная взвесь. Поручень под руками дергался – несколько раз мы как кегля меняли направление, сталкиваясь с большими валунами по ходу движения, но к счастью не перевернулись.

Скорость рывком замедлилась – на что-то наскочили, днищем. Но и палуба выправлялась – склон стал более пологим, и вы совсем скоро остановились.

Видимо, съехали на плато.

Выжили. Надо же. Повезло, – мелькнули у меня мысли.

И даже появилось некоторое облегчение. Надеюсь, никто не погиб – экстремальных столкновений не было, шансы есть даже у тех, кто падал вниз с палубы в каюты. Еще надеюсь, что капитан Финнеган и его офицеры получат достойную оценку своим действиям, а…

Дьяболо.

Совсем рядом, в окружающей нас пелене, я услышал знакомый стылый вой. Вой вечной жажды горячей крови и живой плоти. И в этот же момент по щеке мазнуло порывом ветра: вдогонку нам отработали воздушники с Нереиды. Простой конструкт, разгоняющий туман – как обычный, так и слабый магический. И теперь на сотни метров вокруг воздух очистился, и появилась возможность оглядеться.

Искореженный нос фрегата замер на самом краю небольшой скальной площадки. Мы оказались на гребне, слева от которого был спуск к видимом отсюда Форту Эйгор, справа – длинный пологий склон, со множеством расселин. И где-то там далеко внизу, за туманной пеленой, находилась граница леса Фегервар.

Мы, на оторванном от фрегата полубаке застыли на самом краю, опасно накренившись. Частично находясь над пропастью – голова дракона зависла в воздухе. Но не это было самым страшным: неподалеку от нас я заметил черные узнаваемые фигуры демонов – берсеркеров. Еще чуть поодаль виднелись колебания воздуха – явно защитный полог, под которым прячутся отработавшие по нам ледяными стрелами маги.

Черные хищные фигуры демонов, некоторые из которых были в дымке алого отсвета, застыли. Берсеркеры не способны удивляться – это страшные твари, искусственно созданные мутанты, которые рождаются в кузницах душ из инферналов и тел павших низших демонов и человеческих воинов.

Берсеркеры – одни из самых опасных тварей, что можно встретить в Диком поле вне зоны прорыва. Но мне показалось, что черные демоны крайне удивлены произошедшим. Также, как был бы удивлен подросток, который провокационно кинул булыжником в патрульного и увидел, как тот от удивления поскользнулся, упал, отрубил сам себе голову, и эта самая голова подкатилась под ноги обомлевшему от изумления подростку-метателю.

Правда, если берсеркеры и удивлялись, они уже начали действовать. Демонов было немного – судя по всему, отряд в несколько десятков берсеркеров прикрывал звено владеющих, которые пульнули по нам очередью ледяных стрел.

Вот только нам сейчас и двух десятков берсеркеров, даже без владеющих достаточно.

– Вот попали, – только и пробормотал я.

Привычным жестом перевернул перстень на пальце, активируя меч, и оглянулся по сторонам, пытаясь оценить сколько рядом с нами осталось воинов. Воинов – кроме уже изготовившихся к бою трех инструкторов, не увидел. И то воином из них был только Блайд, остальные двое – спартанки, сильные в магической поддержке, а не в прямом столкновении с берсеркерами.

Остальные рядом – испуганные и озадаченные курсанты, двое матросов, которые так и не бросили свою неведомую деталь, и визжащая от ужаса (я только сейчас это понял) корреспондентка столичного издания.

Рядом заскрежетало – не только берсеркеры, проваливаясь сквозь снег, двигались к нам. По бортам, по металлическим крыльям дракона, уже забиралось не менее десятка гибких тварей. Извиваясь как ящерицы, стремительные и мерзко верещащие хищники лезли по борту, цепляясь острыми, прожигающими металл когтями. Адские псы, дикие гончие – дежурная свита каждого берсеркера-колдуна. А колдунов среди видимых мною демонов было как минимум трое.

Перекрывая истошный визг корреспондентки, Глотка уже что-то кричал. Что, я не слышал и даже не слушал – ну что он сейчас может кричать. Я видел и понимал: дело дрянь. Кроме трех инструкторов, на полубаке сейчас находились пусть и готовые сопротивлению, но не готовые к бою с берсеркерами люди.

Короткий взгляд наверх. Нереида все еще во вращении, и очень далеко. Кинуть порыв ветра вслед нам кто-то смог, но с вертящейся палубы сформировать более сложный, тем более атакующий конструкт, еще и направить его прямо в цель – просто нереально.

А это все значит, что жить нам – совсем недолго.

Если только не обратиться к божьей помощи. Я не был первым в фамилии – официально. И у меня не было амулета главы Дома. Но у меня были основания надеяться, что Морриган поможет.

Есть такое выражение – кусать локти от бессилия. Не просто так это говорят – на предплечье, ближе к локтю, у самой кожи проходит один из каналов энергетического каркаса, до которого можно добраться зубами. Мешая силу сияния (которая, даже неразбуженная, есть в любом индигете) и собственную кровь. И я сейчас, сбросив китель, от осознания бессилия укусил себя практически за локоть: подняв левую руку, закусив клыками кожу с обратной стороны предплечья.

Даже индигету свою богиню-покровительницу просто так – «Дева Морриган, ты меня слышишь?», не позвать. Боль, Сила Сияния и кровь, все в месте – вот это хорошие катализаторы. И прокусив кожу, я взмахнул рукой, символизируя расправленное кровавое крыло ворона. Сделал это не сильно надеясь на успех, но уже в самом начале движения увидел, как за моей рукой возникает черно-зеленое крыло.

Богиня откликнулась.

Морриган пришла и дала мне сил. Которых здесь – у самого леса Фегервар, у нее было немало.

У меня были старые навыки, а мое тело – только что, миг назад, еще неготовое к ним, с помощью богини больше не могло мне помешать их использовать. Конечно, завтра я буду лежать пластом и беззвучно выть от боли отката, но это будет завтра – до него еще нужно попробовать дожить.

Гончие и несколько берсеркеров уже были рядом. Когти и лапы появились на виду, виднелись черные головы с костяными пластинами защиты, клыкастые пасти, алые глаза. Один их берсеркеров и вовсе запрыгнул на борт длинным прыжком – видимо накопил много силы крови.

Двигаясь навстречу демоническим тварям, я коротко разбежался и заскочил на перила. Балансируя на тросу поручня как канатаходец, стремительно двинулся вперед. Сильный кровью берсеркер умер первым: я сейчас шел самым настоящим черным ангелом – с расправленными крыльями за спиной, стремительным росчерком. Шел по тросу поручня, танцуя с объятым зеленым Сиянием мечом – выполняя один пируэт за другим. И каждый взмах меча увлекал за собой шлейф багровой, почти черной, холодной демонической крови.

Спартанцев-индигетов часто так называли, за глаза – танцорами. В Корпусе самые лучшие учителя танцев – из тех, что учат вальсировать с самой смертью. И для того, чтобы избавиться от гончих и первой партии берсеркеров, мне потребовалось всего семь секунд.

Мой акробатический этюд и стремительный пробег по перилам удивил не только замерших демонов, но и курсантов. Забыв об опасности многие открыв рот глазели на меня.

– Гаррет, Даниэль! На левый борт, быстро! Глотка! Вниз, в Эйгор! Спускай все свое мясо в Эйгор!

Курсанты не называют старших инструкторов «Глоткой» в присутствии старших инструкторов. Инструктора в присутствии курсантов офицерской школы не называют «мясом», или «отборным мясом» курсантов офицерской школы. Но сейчас у нас было совсем немного времени для того чтобы выжить, и я грубо нарушил, даже попрал сразу два неписаных правила учебной роты Корпуса.

И некоторые курсанты, глядя на меня сейчас, совсем забыли об опасности. Я же в горячке снова забыл, что всего лишь курсант учебной роты, а не военный трибун, советник Императора.

Впрочем, Блайд на «Глотку» даже внимания не обратил – короткими командами и резкими тычками он помог сразу нескольким избавиться от удивления и задумчивости, и погнал всех к левому борту – с которого можно было спуститься, и двигаться по пологому склону в сторону форта Эйгор.

Магическая буря приближалась – а у форта наверняка есть защита, и под его стенами можно остаться в поле зрения владеющих с Нереиды. Когда наконец (короткий взгляд вверх) Финнеган справится со своей командой дегенератусов и вернет контроль управления фрегатом.

Мелькнуло взвизгом и росчерком волос – оцепеневшую от испуга корреспондентку Глотка решил просто выкинуть за борт, подхватив ее за собранный на спине пиджак, словно собаку за холку. Пуговицы не выдержали, сам пиджак остался в руках у Глотки, а корреспондентка – взлетев на метр, рухнула на пол. Хоть замолчала, и то плюс. Но Глотка уже подхватил ее подмышки, и снова выкинул в снег, крича кому-то персонально гнать ее вниз.

Я наблюдал все это краем – еще несколько берсеркеров в сопровождении стаи гончих оказались рядом. Живучие твари, цепкие – даже на обрубках ног и лап ползут к тебе, стараясь убить. Но продолжая танец пируэтов, я наблюдал не только за налаженной Глоткой ретирадой с полубака. Видел я и колебания далекой пелерины – прятавшиеся за пологом невидимости владеющие, недавно атаковавшие фрегат, вновь явно что-то готовили.

Видели это и две спартанки – они, стоя плечом к плечу, готовились поставить щит. Но их двое, под пелериной пятеро – и далеко не факт, что девы-инструктора выживут, уже не говоря о том, что их щит удержит атаку.

Поэтому я оказался перед спартанками, повелительным голосом отправив их на помощь Глотке в эвакуации. Несколько мгновений, и незнакомцы под пелериной сказали свое слово. Ничего необычного: в нашу сторону полетела вторая вереница ледяных глыб. Также пять штук, которые одна за другой появились из-под полога невидимости, и устремились в нашу сторону.

От этого, кстати, и спартанки бы даже защитили – выставили бы щит под углом, и все стрелы вверх бы ушли. В Корпусе такому еще на полигонах учат.

Малая сила атаки владеющих под пелериной подтвердила мои догадки: атака на фрегат – это не попытка повредить имперский корабль. Все произошедшее с искалечившим самого себя фрегатом – следствие лишь умелых действий его команды и капитана.

Атака на фрегат – это провокация, причем показательная. Не знаю для чего – может быть, подставить полевых командиров Дикого поля, может варгрийцев, может еще кого.

Сейчас это не очень важно.

Ледяные стрелы были уже совсем рядом – и я взмахнул руками им навстречу. Крылья ворона за моей спиной прянули вперед, навстречу свистящим в полете конструктам. Раздался звон столкновения сил – и мне в лицо дохнуло ледяной взвесью.

«Не впечатлили» – кровожадно ухмыльнулся я. Но моя кровожадная улыбка сползла с лица – потому что впечатлился уже я сам: крылья ворона вырвались у меня из-за спины, прянув вперед. Они словно обняли, накрывая, купол полога невидимости.

Раздался звон, и на краткий миг я увидел пятерку беловолосых ведьм, чарующих следующий конструкт. Увидел лишь на краткий миг – удар силой богини был настолько силен, что на месте ведьм остались стоять лишь чистые белые скелеты, с которых моментально сдуло и одежду, и плоть.

Я даже не увидел, из какого демонического легиона, гильдии или ковена были ведьмы. Удар богини оказался настолько силен, что похоже у Морриган к этим ведьмам или их архонту-повелителю есть что-то, наверное, глубоко личное.

Теперь может и не нужно будет бежать в сторону Эйгора, под прикрытие его стен. И даже может не придется надеяться на прикрытие владеющих с Нереиды: я еще чувствовал остатки силы богини, и думаю, что мог бы…

В этот самый момент раздался громкий треск, и оторванный нос фрегат раскололся еще раз. Полубак, основная его часть, осталась на месте. А вот опасно свисавшие над коротким обрывом голова дракона, вместе с часть обшивки борта, с драконьим крылом, откололись с треском и начали медленно оседать вниз.

Опять раздался громкий треск. Уже окончательно оторвавшись, пролетев несколько метров вниз, голова дракона, измочаленный форштевень, и часть обшивки борта в виде драконьего крыла рухнули с невысокого уступа на снег.

Постепенно ускоряя скольжение, отколовшаяся драконья голова на крыле поползла дальше вниз, двигаясь по склону Среднего пальца в противоположную от форта Эйгор сторону. Туда, где в туманной дымке угадывались трещины ущелий ледника, и где за ними располагался лес Фегервар.

Это все я видел и осознавал краем взгляда и сознания лишь мельком. Потому что перед взором у меня стоял только черно-синий росчерк хвоста волос – одной из тех, кто сейчас ехал дальше вниз по крутому склону на обломанном крыле дракона, была Дженнифер.

После того как увидел падающую с обрыва голову дракона, на несколько мгновений восприятие времени для меня просто остановилось. Замерло все – сухие снежинки перед глазами, кровавый шлейф от перерубленного наискось берсеркера, костяные мечи которого тянулись в мою сторону, бросившиеся на меня в прыжке сразу две адских гончих.

Я видел, смотрел сейчас – в сохраненной картинке воспоминаний, только лишь на то, как за поручни над крылом дракона вцепились Дженнифер, Себастиан – их я узнал по черным с синевой волосам, и еще несколько фигур в черной курсантской форме. Но на скатывающейся прочь части борта были не только они – к отвалившемуся крылу прицепились несколько гончих и сразу два берсеркера.

Между тем рядом глухо стукнул в доски палубы костяной броней берсеркер, кашлянули кровью перерубленные гончие. Привычным движением отряхнув от черной крови меч, я осмотрелся. Отсюда, с оставшейся на скале части полубака, Глотка уже отправил вниз большую группу курсантов. Которые под защитой отгоняющих гончих спартанок сгрудились на каменистом уступе, с площадки которого порывистые ветра сдули весь снег.

Демонов рядом не было. Рядом не было – а вот вдали, за уничтоженным мною куполом, внутри которого все еще стояли голые белые скелеты, появились новые фигуры. Прикрывающих ведьм групп демонов оказалось две – и вторая сейчас спешила с нами со всеми пообщаться.

Это плохо. Очень и очень плохо.

Еще короткий взгляд на каменную площадку. Многие из курсантов за спинами выставляющих щиты спартанок с активированными силовыми мечами, но толку от них сейчас не будет никакого. В дуэльном круге показать умение сможет каждый из них, сражаться наравне со стремительными, опережающими во время атаки время демонами – нет.

Коротко посмотрев наверх, я лишь выругался. Нереида все еще не могла справиться с управлением. И все также медленно вращаясь, поднималась ввысь – без двух передних маневровых движителей рулевые не могли добиться от аэростата послушания. Они там вообще чему-то хоть учатся, или «нештатная ситуация» исключена из подготовки как класс!? – возмущенно подумал я.

Очень мельком подумал, потому что забыв о Нереиде, вновь смотрел на происходящее здесь, внизу.

– Глотка! – рявкнул я, привлекая внимание.

Блайд обернулся. Заметил старший инструктор меня не сразу – крылья за спиной после уничтожения купола исчезли. Поэтому одновременно с криком я махнул рукой, привлекая внимание. И едва старший инструктор нашел меня взглядом, чередой быстрых жестов показал ему, что он сейчас вместе со всеми идет с максимально возможной скорость вниз, под защиту стен форта Эйгор, а я отправляюсь в другую сторону, следом за головой дракона.

В ответ Глотка коротко отсалютовал мне мечом, показывая что все понял. Я уже на него не смотрел – с громким, сопровождающим рывок выдоха возгласом оторвал широкую деревянную панель обшивки, отрубая и вырубая в фигурную форму ее часть – длиной метра в полтора. И, схватив за передний конец широкой доски, разбежавшись, перепрыгнул вместе с ней через перила. Полетев прямо туда, куда совсем недавно упала голова дракона.

В полете, держа доску за передний конец, подсунул ее под ноги. И когда сначала доска приземлилась на снег, а после уже я встал на доску, смог не упасть и удержать равновесие. За спиной возник столб взметнувшегося снега, и я уже ехал вниз по прямой – оставляя за собой клубящийся шлейф кружащихся снежинок.

Стремительно съезжая, почти летя вниз, я периодически тянул на себя переднюю часть доски – притормаживая, уменьшая скользящую поверхность. Вытягивая иногда на пару мгновений доску практически перпендикулярно поверхности. Все же набрать дикую скорость, упасть и потерять доску, а после покатиться дальше кубарем мне не хотелось.

По мере того как я съезжал по пухлому нетронутому снегу, двигаясь неподалеку от глубокого следа, оставленного драконьей головой, склон становился более пологим. Но скорость не уменьшалась – подо мной сдвинулись, и поехали вниз сразу несколько пластов снега. И я, словно на гребне волны, только белой, летел вниз, оседлав небольшую лавину. Катились мимо плотные ледяные комки, дважды в движущихся пластах снега меня обгоняли кувыркающиеся гончие. Отставшие, видимо, и завязшие в снегу в падении до этого.

У драконьей головы, к которой я приближался, уже было жарко. Несколько человек отбивались от пяти ярящихся гончих. Вой, прыжок, удачный выпад Венсана – растрепанные рыжие волосы которого хорошо видны на фоне белого склона, и гончих уже четыре.

Можно сказать, повезло: двигались твари без ускорения силы крови. Их поводырь, высокий берсеркер-колдун с горящими алым глазами, был немного не в тонусе. Путешествие вниз на крыле дракона не прошло для него даром: правая рука колдуна безжизненно болталась, совершенно неестественно выгнутая сразу в двух местах, а из спины торчал деревянный обломок – видимо, в ходе падения берсеркер-колдун оказался под частью корпуса, и его хорошо провернуло. Хорошо провернуло, но к сожалению, не до конца: в левой руке пришедшего в себя берсеркера зажегся хлыст, которым он сразу ударил.

Себастиан – ближайший к берсеркеру, закрылся мечом, умело создав импульсный щит – с которым вместе и улетел далеко прочь. Антоний, курсант из третьего взвода, щит создать пытался, но не успел – двойная огненная плетка легко перерубила его в поясе и груди. И на самом излете оба хвоста плети, друг за другом, со звучным щелчком достали Дженнифер. Она вниманием была обращена на скалящуюся на нее гончую, и удара берсеркера не видела.

Дженнифер даже не успела среагировать – когтистый кончик первой плетки рассек ей плечо и грудь, второй – совсем на излете, едва-едва стеганул по лицу. Хлыст берсеркера был наделен частицей адского пламени – и на щеке, и под разорванной на груди одеждой стало видно, что раны Дженнифер мгновенно наполнились паразитическим багряным отсветом с яркими алыми прожилками.

Как раз в этот самый момент на место действия прибыл я – отпустив доску и как можно сильнее оттолкнувшись от нее в прыжке вверх. Прыгал я вверх, а вперед меня влекло и так инерцией – и в полете я снял голову берсеркеру-колдуну. Пролетел мимо и эффектно затормозил о крыло дракона. Попытался затормозить: с последним ударом заемная мощь богини кончилась, так что я теперь вновь был в прежнем теле с прежними возможностями.

И прилетев в крыло дракона, я хотел остановить полет, спружинив в него ногами параллельно земле. Но подошвы – с налипшим снегом, очень неудачно скользнули по блестящему металлу. Со звонким гулом я сложился и приложился о металлический борт со всей инерции разгона. Как колоколом ударило – причем и вокруг, и внутри, у меня в голове. Я успел услышать даже зарождающийся звук, но свет в этот момент погас.

Пришел в себя я от удара. Второго, третьего, четвертого…

В колокол теперь превратилась моя голова, которая моталась из стороны в сторону, а сознание не могло соединиться с ощущением восприятия тела, мотаясь как грецкий орех внутри трясущейся банки.

– Кайден! Кайден! – доносились до меня крики словно издалека, пробиваясь через ватную пелену беспамятства.

«Да вы что творите, дьяволы?! Остановитесь!» – очень хотелось закричать мне. И закричал бы, если бы у меня был в груди воздух для этого.

Сиплый вздох, широко открытые глаза, очередной – к счастью последний, хлесткий удар по щеке. Понимание и воспоминания вернулись моментально, едва глянул снизу-вверх в серую хмарь облаков.

Хлестала по щекам меня, кстати, Несса – ее узкое лицо в обрамлении светлых волос хорошо заметно на фоне неба. Вот только на ее лице я даже фокусироваться не стал – заметив кое-что наверху. Именно там, в небе. Сразу после этого приходить в себя стало совсем некогда, потому что нужно было действовать без разбега и раскачки.

Отталкиваясь от проминающегося под локтями и ладонями рыхлого колкого растоптанного снега, я поднялся на ноги. Держа краем глаза окружающую картину – лежащая на снегу и кричащая от боли Дженнифер, добивающие последних гончих Венсан, Гаррет и Себастиан. Твари были дезориентированные от потери поводка: разрыв ментальной связи с колдуном – это как сильный удар по ушам. Убил колдуна, и полминуты после можешь хоть кухонным ножом гончих добивать без опаски.

Но это все прошло мимо меня краем. Даже подскакивая к Дженнифер, вырывая из клапана на ее поясе синий медпак а-нейтрализатора, я совершал это не сильно задумываясь, второстепенным действием. Сбросив защитный колпачок с ампулы-шприца, я резко и уверенно воткнул ъ толстую иглу в шею Дженнифер. Действуя при этом словно двумя потоками сознания, держа вниманием все больше небо над головой.

Дженнифер, поймав мое лицо взглядом в последний момент сохраненного сознания, дернулась и замерла. От места укола по коже девушки потянулась изморось лириумной выжимки, которая на некоторое время, от часа до двух, вводит организм в состояние близкое к анабиозу – разрубая связь души и энергетических каналов.

Поднимаясь на ноги, на Дженнифер я даже уже не смотрел.

– Себа, сюда! Дженнифер, взял-поднял, быстро! – я это крикнул, даже не сильно задумываясь о произносимых словах.

Обращая в первую очередь внимание на иные вещи. В первую очередь отчетливо чувствуя запах, густо наполнившей все вокруг. Запах, который никого не оставляет равнодушным, вызывая самые разные эмоции – от жгучей ненависти, до разливающейся по телу слабости паники. Густой, терпкий, насыщенный технический аромат – по снегу рядом с нами медленно разливалась плотная, вязкая и темная жидкость, поблескивающая синим и фиолетовым блеском лириумного отсвета.

Напалм.

Бак, который находился внутри дракона, в его шее, пробило во время последнего падения. И я только сейчас направленно увидел, что по склону, по пути вниз головы, остался темный мокрый след. Расширяющийся по мере приближения к тому месту, где мы находились сейчас. И снег вокруг постепенно темнел – напалм растекался все шире и шире.

Именно это – в том числе, и стало причиной моего столь быстрого возвращения в реальность. Разлившийся вокруг напалм, а еще то, что из положения лежа я увидел не только лицо озабоченной моим беспамятством Нессы, но и зависшую над нами изуродованную Нереиду. Аэростат, наконец, обрел прочное положение в пространстве и теперь задержался в статике – вращение, наконец-таки, сумели остановить.

Пусть и висел в воздухе фрегат кривовато, с креном, но его больше не крутило. Кроме того, операторы-механики восстановили силовой кокон, и сейчас отсутствующая часть корабля воссоздалась из горящих синим сиянием линий силового каркаса. Возвращая фрегату прежний, хотя бы в общих очертаниях – пусть и без головы дракона, облик.

Но самое главное было не это.

Мы находились на склоне, фрегат – с креном к нам, завис вверху и в стороне. Сверху, но из-за сильного крена его палуба была видна даже отсюда. И мое внимание привлекло движение на рубке – с ориентиром на едва заметный отсюда синий плюмаж капитана Финнегана. Определенно руководившим сейчас сразу двумя боевыми командами, которые – судя по построению, плели атакующие заклинания. И обе команды, состоящие из трех владеющих офицеров каждая, сейчас формировали одинаковые конструкты – два нацеленных в нашу сторону огненных копья.

Финнеган, по идее, действовал по инструкции. Принцип работы установки римского огня – главная тайна имперского флота. И эта тайна, как и установка, не должны попасть в руки никому. Нереида повреждена и неуправляема – спуститься за своей головой не может, потому что вблизи уже темная туча магической бури.

Поэтому что? Правильно, поэтому драконью голову нужно уничтожить. Этим соображением сейчас явно руководствовался капитан, собираясь пульнуть прямо в нас (в драконью голову рядом с нами) два огненных копья и превратить все вокруг в огненный ад.

То, что рядом с драконьей головой остались выжившие, для Финнегана определенно было маловолнующим фактором. Ведь об этом даже можно будет и в докладе и не упоминать.

– Венсан! Перстень Антония! – это эхо моего крика еще слышу. Кричал я еще в тот момент, когда Дженнифер шприц в шею втыкал. Время в моем восприятии вновь двигалось скачкообразно, не всегда за мной поспевая.

Кавендиш после моей команды кивнул и бросился, проваливаясь по колено в снег, к телу недавно убитого хлыстом берсеркера курсанта – снимать перстень артефакторного меча.

– Несса, Гаррет, вниз, вниз, бегом! – уже кричал я, двумя тычками отправляя их прочь от головы дракона. Отправляя дальше вниз, в сторону каменных со льдом склонов ущелий, за которым находился лес Фегервар.

Сам же, краем глаза видя как Венсан забирает перстень Антония, подскочил к еще одному безжизненному телу в черной форме телу. Это был, судя по нашивке, еще один курсант из третьего отделения. Опознать только я его не смог – головы у погибшего частично не было, а по груди, скрывая нашивку, расползалось паразитное пламя бездны, от которого уже тлела даже одежда.

Это рана посерьезнее, чем у Дженнифер. Несколько минут, и оживший труп уже поднимется на ноги. В теории – потому что через несколько секунд здесь уже будет огненный ад, после которого останется только пепел и расплавленный камень. Поэтому свою ампулу а-нейтрализатора на погибшего, которого уже поглощал адский огонь, я тратить не стал.

Подломленная правая рука курсанта была глубоко под снегом, из-под которого я ее рывком достал. И одновременно с этим рыхлый снег вдруг вздыбился, и из-под него прямо передо мной появился второй, потерявшийся (во время падения, как я думал) берсеркер. Наши взгляды встретились, но почти моментально в голове у демона оказался посторонний предмет – я даже не ударил, просто провернул на пальце перстень, и артефакторный меч материализовался прямо в голову берсеркеру.

Движение вверх, короткое возмущение воздуха на месте убранного в пространственный карман меча, и не обращая больше внимания на опадающее тело с раскроенной надвое головой, я вновь повернулся к погибшему. Наконец сняв с пальца безымянного курсанта перстень, я – на бегу, надел его на левую руку. На бегу, потому что уже бежал обратно к Дженнифер.

Едва оценил увиденное, захотелось громко и обидно для кое-кого выругаться. Потому что Себастиан жестоко тупил: вместо того, чтобы как я дал ему команду взять и поднять Дженнифер, он сейчас с ужасом смотрел на потерявшую сознание сестру. Взрезанная щека и грудь которой уже поблескивали огнем. Буквально – в открытых ранах уже жил отсвет Бездны.

Кожа вокруг ран Дженнифер была тронута изморозью – не допуская распространения огненной скверны. А-нейтрализатор мог моментом загнать пострадавшего в анабиоз, но адское пламя нейтрализовать, несмотря на название, не мог. И если в ближайшее время мы не сможем Дженнифер помочь, она совсем скоро превратится в отверженную, измененную. Если, конечно, мы еще успеем сбежать отсюда до того, как этот синехвостый петух сумеет построить огненные конструкты и запустить их в место падения драконьей головы.

– Себа! Себа! – чтобы привести Агилара в чувство, потребовалась хлесткая пощечина.

Он, судя по реакции, когда отгонял гончих даже не видел ранения сестры. Не уберег, хотя для этого в Корпус и пришел.

– Взяли, понесли! – рявкнул я ему, подхватывая Дженнифер под правую руку.

Себастиан словно очнулся, подхватил ее под левую, и мы вдвоем подняли и потащили девушку прочь, вниз, к видневшимся неподалеку стенам скал и ледника.

– Быстрей, быстрей, Себа, еще быстрее! – кричал я, когда мы с ним бежали прочь, иногда попадая в языки растопившего снег разлива напалма. Под ногами, под взломанным настом снега, хлюпала тягучая вязкая жидкость, которая словно не хотела нас отпускать.

И только сейчас я заметил, что никто из троих выживших – ни Венсан, ни Несса с Гарретом, далеко не ушел. Не бросили, остались рядом с нами, думая что прикрывают, держа наготове мечи.

Идиоты.

Приказы надо исполнять – вас же именно этому учили последние пять недель! – мог бы сказать я. Сказал бы обязательно, если бы у меня был на это воздух и время.

Впрочем, польза от оставшихся была. Венсан уже шел первым, с хрипом и свистом запаленного дыхания протаптывая – проламывая даже путь, двигаясь по колено, а иногда и по пояс в снегу. Гаррет и Несса двигались следом, расширяя тропу, и уже за ними мы с Себастианом несли Дженнифер. Оскальзываясь на снегу, проваливаясь по колено, мы двигались к спасительному ущелью.

Мы шли и шли. Шли и шли – хотелось бежать, а мы ковыляли по снегу, передвигаясь с черепашьей скоростью. Я не оборачивался, но слушал. Слышно долго ничего не было – и я уже подумал, с робкой надеждой, что нас увидели и синехвостый петушара свой приказ отменил, давая нам время отбежать подальше от головы гребаной имперской ящерицы. От головы дракона фрегата славного Императорского флота Римско-Септиколийской Империи, простите-извините. Ave, и все такое прочее.

Зря надеялся – как только дал волю надежде, услышал позади нарастающий громкий гул – первое огненное копье было сформировано и отправилось в полет.

Долго. Очень долго – норматив по времени раза в два превысили. Хоть какой-то плюс есть в том, что команда Финнегана даже на конкурсе самых тупых дегенератов заняла бы только второе место.

Мы, хотя бы, успели отойти от головы дракона.

– Держи, крепче! – крикнул я Себастиану, отпуская и передавая ему Дженнифер. – Стоять! Всем стоять! Венсан! – окликнул я Кавендиша, который еще пер вперед через снег – явно в трансе на пределе сил, и меня сразу даже не услышал. Чтобы он отреагировал, пришлось даже добавить голоса повеления.

Так услышал.

– За меня встали! Плотнее! Мечи убрать! – продолжал кричать я. Меня бы и так услышали, но если в такой ситуации орать – действует убедительнее, и исключает вопросы по типу: «А зачем?»

Увидев, что мои указания выполняют, я развернулся к спутникам спиной. Держа наготове два активированных артефакторных меча – свой и безымянного курсанта. Глядя теперь то на небо, то на голову дракона.

Брошенное с Нереиды огненное копье – сотканное из пламени, с тяжелым пламенеющим ядром наконечника в виде распахивающего пасть черепа, летело по пологой траектории, постепенно ускоряясь. Все быстрее и быстрее – разгоняемое тяжестью огненного ядра, набирая скорость вместе с падением.

Ударило в землю огненное копье ровно в то место, где лежала перекошенная драконья голова – череп буквально ее поглотил. И на этом месте моментально встала огненная, оранжево-черная, с синими вспышками лириума внутри, стена. Огонь рванулся и вверх – по борозде в снегу, оставленной скользившим по склону драконом.

В лицо дохнуло жаром, потянуло паленым волосом – я слышал, как у меня с треском плавятся ресницы и волосы; но стоял и ждал. Дождался – бак с напалмом взорвался. Поймав миг перед этим, я взмахом левого меча поставил импульсный щит, и почти сразу, в кровь раздирая кожу запястья правой руки, через первый щит выставил второй.

От ринувшегося во все стороны всепожирающего огня нас это спасло, остановив волну испепеляющего жара, но от удара взрывной волны не помогло. И вместе с двойным щитом, мы – тесная компания, в небольшом коконе жизни среди беспощадного пламени, улетели прочь. Нас отбросило метров на тридцать – и мы, покатившись по снегу, болванчиками манекенов влетели в ледяную стену, совсем немного не попав в тесный проход ущелья.

Я летел спиной вперед, все еще удерживая щит, и ударился обо что-то мягкое: кто-то послужил амортизирующей подушкой, приняв на себя мой удар в ледяную стену. Я даже не обернулся. Поднявшись на ноги, сначала бросил взгляд в сторону столба пламени – куда уже залетало второе копье. Еще один колыхнувшийся столб пламени, еще одна волна жара: на месте уничтожения драконьей головы с установкой римского огня сейчас плавился даже камень.

Внимание мое было настолько приковано к происходящему, потому что от команды, а тем более от капитана Нереиды, я ожидал чего угодно: вплоть до того, что второе копье полетит непосредственно в нас, как в свидетелей. Нереиды, впрочем, видно больше не было – черная стена густого вязкого дыма отделила нас от криво парящего над нами фрегата.

И только сейчас, удостоверившись что с неба нас пока больше не убивают, я обернулся. Вроде все живы, все – кроме бесчувственной Дженнифер, понемногу шевелятся. Венсан постанывает, держась за ребра – похоже, это я в него прилетел как в амортизационную подушку.

Припадая на ушибленную ногу, я сделал несколько шагов вперед, всматриваясь вверх по склону. Огонь на месте драконьей головы и по следу ее схода все еще бушевал; но не так яростно, как в момент взрыва. И отсюда мне было видно, как, держась подальше от огня, со снежного склона – со стороны оставшегося на небольшом скальном уступе основной части отвалившегося полубака, съезжают берсеркеры. Много, больше десятка – причем в сопровождении адских псов.

Вторая группа демонов, сопровождающих ведьм, предсказуемо решила не преследовать Блайда, двигающегося к форту Эйгор, а заглянуть к нам на огонек. С невидимой мне кстати сейчас Нереиды уже начали по демонам стрелять. Но стрелки на фрегате оказались никудышные – выстрел скорпиона пропал в никуда, уничтожив только несколько кубометров скального массива и семь тысяч золотых дукатов (и это только стоимость работы по созданию лириумной стрелы, без учета стоимости самого лириума), а выстрелами из винтовок воздушные пехотинцы экипажа фрегата пока сняли только одного берсеркера. И тот оказался лишь ранен – едва его попаданием бросило в снег, как почти сразу же берсеркер поднялся.

Мы оказались в ловушке – слева и справа скальные и ледяные возвышения. Позади – проходы разветвленного ущелья в скалах и массе ледника. Но и бегущие из зоны видимости берсеркеры также стремятся в это ущелье. Не столько преследуя нас, сколько просто уходя с чистого места, скрываясь с глаз имперцев на фрегате.

А что делать сейчас нам?

Пытаться убежать в сторону, вдоль стены ледника? Но нам и нескольких черных за глаза хватит – они просто не смогут пройти мимо, и вместо спасения в ущелье часть из них точно последует за нами. И обменяют свои жизни на наши с настоящим удовольствием, если демонам известно такое чувство.

Надеяться на помощь с Нереиды? Так там такие специалисты, что в гору то не каждую попадут, не говоря уже о том, чтобы поставить заслон между нами и демонами. И пока они следующую огненную стрелу сформируют, и будут ли делать это ради нас… Спустится же фрегат сюда только тогда, когда пройдет магическая буря и здесь уже все решится. Часов через десять.

Бежать в ущелье за спиной? За ним, по идее, Фегервар. Но если ущелье непроходное?

Впрочем, иного выбора нет: если оставаться здесь, то нас гарантировано прикончат – не берсеркеры, так уникумы с фрегата что-нибудь придумают.

Ненавижу летающих драконов.

– Пройдем через ущелье, спустимся вниз, – приняв решение, обернулся я остальным. – Стимпакеты всем вколоть, Себа, поднимай Дженни, давай-давай-да…

Я осекся на полуслове. Себастиан, лицо которого было искривлено гримасой боли, взглядом показал себе на ногу. Этот сегодня уже никуда не пойдет – мысленно вздохнул я, глядя на глубокую открытую рану, через которую было видно кость.

– Уходите, – негромко сказал Себастиан, поднимаясь с помощью Гаррета. – Уходите, я их задержу.

Я подошел к бесчувственной Дженнифер. Очень быстро перевернул девушку на спину, и просунул руку под ее ногу, выше колена. Резким кувырком – прямо через нее, поднялся на ноги. Краткий миг, и бесчувственная Дженнифер уже на мне, перекинута через спину – так что левой рукой я придерживаю ее правые руку и ногу, а вторая моя рука осталась свободна. Кувырок рейнджера для поднятия с земли и эвакуации раненных, которому нас еще не успели обучить в Корпусе. Кувырок рейнджера, который сам я выучил больше ста лет назад.

Себастиан в этот момент положил ладонь на пряжку силового пояса, и держал ее не отпуская – выставляя на максимальную мощность. Разгоняя защитный кокон до состояния экзоскелета – Себастиан даже неудобств в искалеченной ноге некоторое время не будет замечать. Правда и далеко уйти не сможет: в таком режиме форсажа пояс мог проработать не больше нескольких минут. Но это были те самые минуты, которые могут спасти нам всем жизнь.

Свой силовой пояс я, кстати, так еще даже и не включал – мне бы вместе с ним просто воздуха не хватило на недавние забеги, прыжки и поездки по склону.

– Увидимся еще, – отсалютовал я мечом Себастиану. – Гаррет налегке, Несса помогаешь Венсану, пояса все деактивировать, бегом-бегом-бегом, за мной!

– Только спаси ее, Кайден! Я ведь тебя и из Посмертия если что достану! – услышал я, как кричит мне вслед Себастиан. Голос его, из-за плотного защитного кокона, звучал глухо и гулко, словно очень издалека и из металлической бочки.

Оборачиваться и тратить дыхание я не стал – бежал с Дженнифер на плечах так быстро, насколько хватало сил. А сил – сохраняя такой быстрый темп, хватило на пару сотен метров. Один раз только коротко рявкнул на Гаррета, когда он начал останавливаться, видя, что Несса и Венсан отстают.

– Гаррет! – крикнул я через некоторое время, чувствуя, что выдыхаюсь, теряя темп.

Гаррет остановился, по моим коротким командам встал ко мне спиной и чуть подсел, перехватывая Дженнифер зеркально от моей позы. Недолгий миг остановки, и мы снова бежали – догнавшая нас Несса все также поддерживала и тащила вперед ковыляющего Венсана, а я приходил в себя после бега с Дженнифер на плечах. Еще пара сотен метров, и мы с Гарретом – снова чуть оторвавшись от Нессы и Венсана, вновь поменялись ношей, пока они над догоняли, в этот раз уже быстрее.

Позади раздался глухой множественный вой – гончие добрались до входа в ущелье.

Мы бежали.

Еще одна замена с Гарретом. И еще. И еще. Вокруг по-прежнему мелькающие стены ледяного ущелья, через которого проглядывают скальные уступы. Развилки, одна за другой, повороты по наитию, снежная каша и чистый камень под ногами. Едва слышный вой адских гончих позади, метающийся эхом. Себастиан еще даже не умер, надо же. Когда гончие получают свободную живую кровь, воют они иначе.

В глазах уже мерцали красные круги, в ушах стучала кровь, из горла вырывались сиплые хрипы. Я даже не заметил, как мы выскочили из ущелья, оказавшись на пологом склоне. Не заметил в том числе потому, что вокруг все было закрыто белой пеленой – низкие, тяжелые из-за снега тучи магической бури, которые хотел обойти поверху Финнеган, наконец подошли и к Среднему пальцу.

Магическая буря была где-то там, в сердце туч, а сейчас начиналась, предваряя ее, снежная буря. Плотная метель, которая не развеивается ни одним воздушным конструктом, хоть всю Императорскую академию сюда пригони.

– Вперед, вперед! – произнес я, и в этот момент налетел порыв ветра, который даже заставил меня пошатнуться.

– Пошли-пошли-пошли! – крикнул я, пряча открывающийся рот от вдувающего в него обратно слова ветра.

И мы пошли.

Двигаться вновь приходилось сквозь снег, высота которого иногда достигала и до пояса. В лицо периодически било стылыми порывами ветра, которые пару раз опрокидывали даже меня, что уж говорить об остальных. Ветер взывал по сторонам, вокруг все наполнилось густой белой взвесью – бившей в лицо, залетавшей в воротник.

Мы шли и шли, перебирая ногами по сугробам – часто лавируя против ветра так, как лавируют парусные корабли против ветра. По моей команде то включая, то выключая генераторы силового поля. Когда щиты включены – мороз и стылый ветер лишь частично жалили сквозь кокон. Но от быстрой ходьбы не хватало воздуха, и все задыхались.

Все шли с помощью своих защитных поясов. Все, кроме меня: есть среди нас та, кому вскоре энергия моей артефакторной экипировки будет нужнее.

– Шевелите ногами! Вы можете, вперед, вперед! – подгонял я бредших сквозь метель спутников.

Неправду говорил. Уже не могли. И хоть от выхода из ущелья мы отдалились ненамного, но как же тяжело нам далось это расстояние.

– Кайден… я больше не могу, – с трудом произнес Гаррет. Он, после того как в очередной раз передал мне Дженнифер, шел рядом и даже изредка придерживался за меня, чтобы не упасть.

«Я знаю».

Больше Гаррет Дженнифер не удержит – он и без нее скоро сам упадет и не встанет.

– Встали! Встали! Топчем поляну, ищем землю! – закричал я, опуская Дженнифер в снег.

Приходилось громко кричать – ветер нес снег практически вертикально, унося негромкие слова прочь еще до того, как звук достигал ушей.

Заглянув в лицо Дженнифер – все еще без сознания под нейтрализатором, я показал Нессе, Венсану и Гаррету место, где именно нужно убирать снег. Сам же, активировав оба меча, принялся нарезать снежные блоки из твердого наста.

Двумя руками – четыре длинных выпада линий вдоль, четыре поперек. Четыре шага вперед. Четыре линии вдоль, четыре поперек. Снова четыре шага вперед.

Так, хватит пока.

– Несса, таскаем блоки. Венсан, Гаррет, продолжаем копать. Активней, активней! Сюда… клади… да, вот так…

Под моим руководством Венсан и Гаррет продолжили выкидывать снег с места будущего укрытия, Несса подтаскивала ближе нарезанные мною снежные блоки. Я их укладывал – выстраивая сначала плотную, более толстую чем остальные стену к ветру, постепенно собирая снежный купол. В котором смогут уместиться пятеро.

Когда положил первые несколько рядов основания, блоки рядом кончились. Странно, должно быть больше – я много нарезал. Обернувшись, увидел рядом Гаррета и Венсана – они сейчас перекладывали Дженнифер на расчищенное место рядом с невысокой стеной.

Нессы не увидел.

Римлянка обнаружилась в снегу, без сознания – силы кончились. Как шла с двумя снежными блоками в руках, так и упала. Подтащил Нессу под защиту выстроенной невысокой стены, на которую уже намело приличный сугроб, и вернув должок хлесткой пощечиной, приводя в чувство, оставил ее осознавать себя в поисках сил.

Вместе с Гарретом и Венсаном завершили первые ряды сужающихся и постепенно скругляющихся кверху стен, после чего я нарезал еще снежных блоков. Еще немного работы, и купол оказался готов. Причем, что оказалось кстати: поверхность, где мы строились, была наклонной – так что даже не пришлось ничего придумывать с отдельным коридором. Выход и так получился в нижней части купола, ниже общего уровня, обеспечивая нужную циркуляцию воздуха.

Гаррет преломил тонкую капсулу света, и внутренности снежного шалаша озарило неяркое зеленое сияние. Внутри купола, по сравнению с метелью снаружи, оказалось немного тепло и даже уютно. Парило дыханием, не бил в лицо ветер с колким снегом, не забирались под воротник стылые порывы.

– Гаррет, – обернулся я к нему. – Мы с тобой дежурим по два часа. Задача – очищать выход от снега, чтобы нас совсем не завалило. – Первое дежурство мое, сейчас ты спать. Но прежде одно дело. Несса, Венсан, – обернулся я к остальным спутникам. Несса все еще смотрела мутным взглядом, неокончательно придя в себя. Венсан, пусть и морщась от сломанных мною ребер, выглядел даже пободрее.

– Так, смотрите, что нужно делать.

Пригибаясь, я обогнул Дженнифер – так, что оказался с одной стороны от нее, а Венсан, Гаррет и Несса с другой и могли наблюдать за моими действиями.

Дженнифер по-прежнему была без сознания. Но изморось а-нейтрализатора отступала. Алые змейки в багрянце скверны в ее ранах вновь начали посверкивать, девушка уже хрипло и прерывисто дышала, на лбу ее выступили бисеринки пота. Рана на щеке Дженнифер горела внутренним огнем – в нее словно раскаленной лавы залили. Края раны побагровели – и от них уже начали расходиться черные и багровые ниточки.

Это плохо.

Не выключая силовой пояс Дженнифер, я медленно – преодолевая некоторое сопротивление щита, начал расстегивать на девушке китель. Раскрыв его, выругался. Рана на груди выглядела еще хуже, чем на щеке. Здесь пореза было два – один поверхностный, а вот второй более глубокий. Малая рана шла через плечо, а вот вторая проходила прямо над левой грудью, наискось вниз до живота.

Разорвав взрезанную плетью облегающую футболку Дженнифер, от ворота до пояса, и растянув в сторону края, я выругался еще раз: кожа вокруг второй, более глубокой раны уже начала чернеть.

Очень, очень плохо.

– Венсан. Ты самый тяжелый, держи ей ноги. Нет, не так. Садись на них. Да, да, вот так. Несса! Давай сюда, держи ей плечи и голову. Да, вот так. Когда откроет глаза, успокаивай ее голосом сразу, чтобы она поняла – среди своих. Гаррет, сядь справа от Нессы. Ты тоже, плечо и голову, держи крепче. Приготовьтесь, она будет вырываться как припадочная. Крепче держим, ясно?!

Вроде, судя по кивкам, всем ясно.

Активировав меч, я с некоторым трудом – медленно-медленно, просунул его сквозь поле силового кокона щита Дженнифер. Держа меч над раной, рукоять отпустил: уже щит теперь его поддерживал, клинок так и остался парить в нескольких сантиметрах от груди Дженнифер. Сам же я быстро достал из кармана пояса склянку с синим лириумом (его не было в составе полагающейся аптечки, но я давно привык носить с собой эссенции синего, зеленого и желтого – которые в иных случаях дороже золота, потому что это стоимость жизни), и капнул Дженнифер в рот почти половину. Хорошо ей от этого – от такого количества эссенции, не станет. Но и хуже точно не будет – учитывая живое адское пламя в ее теле.

Плотная, подсвеченная внутренним сиянием жидкость мгновенно впиталась в сухие, потрескавшиеся губы девушки – которые на пару мгновений приобрели густой синий цвет. Не теряя времени, я взял меч за рукоять, и приложив сверху ладонь к лезвию, начал медленно опускать клинок к длинной ране на груди.

– Держите, крепче держите!

Едва клинок коснулся открытой, самой большой раны, как Дженнифер моментально очнулась. Она дернулась, пытаясь выгнуться, и истошно завизжала от боли.

– Дженни, Дженни, это мы, потерпи немного, потерпи сладкая… – говорила, обращаясь к ней Несса, держа Дженнифер за голову и пытаясь установить визуальный контакт. Не получалось – Дженнифер, пусть в тисках чужих рук, изгибалась и билась, как припадочный одержимый.

– Дженни, Дженни, это мы!

Дженнифер не слышала – глядя невидящим взглядом, она кричала от боли. Выгнувшись в очередной раз, она вырвалась из рук Нессы – и меч соскользнул с раны.

– Вашу чертову демонову рать! – рявкнул я. – Я сказал вам держать, а не держаться за нее! Давайте снова, второй раз, теперь ее боль на вашей совести!

Со второго раза получилось. Клинок накрыл рану, и удержался на ней нужные секунды. Синий лириум прошел через энергетический каркас Дженнифер, протянувшись через рану к мечу.

Да, это была очень грубая очистка раны от адского пламени. Опасное лечение, иногда ломающее энергетический каркас – причем так, что его восстановить не каждый магистр может. Но выбора сейчас нет: кожа уже начала чернеть, а это значит что адское пламя, если ничего не сделать, сожрет Дженнифер еще до полуночи.

А магическая буря продержится над нами дольше.

Еще раз громко закричав, Дженнифер открыла глаза – лучившиеся сейчас, от лириума, яркой синевой. Я убрал от раны меч и увидел, как на кожу девушки капают капли. Мой пот со лба – от напряжения момента я сам взмок как испуганная мышь.

– Дженни, Дженни, это мы, все хорошо… – продолжала приговаривать Несса.

В том, что все хорошо, я бы мог с ней поспорить.

Глаза Дженнифер, кстати, уже закрыла – я вколол ей успокоительное с обезболивающим. Которое тоже за свои покупал у каптенармуса в Мессене из-под полы, в составе индивидуальной аптечки курсанта его не было.

– Все, Несса, все, она спит. Все, все молодцы. Теперь смотрим, – поворачивая перстень и убирая меч, произнес я. И достав нож, медленно и аккуратно – преодолевая сопротивление щита, откромсал от футболки Дженнифер несколько кусков. Положив в центр первого отреза ткани немного снега, плотно умял его, заворачивая ткань. Приложив импровизированный холодный компресс к малой ране на груди, после сделал второй и приложил его к изуродованной щеке Дженнифер.

Глубокая же рана на груди уже была просто раной – неприятной, болезненной, требующей лечения. Но адское пламя из нее ушло – возможно, ценой магических способностей девушки. Об этом мы – если конечно получится выжить сегодня в буре и доставить Дженнифер к целителю, скоро узнаем.

Малые раны «лечить» подобным образом, купируя заражение адским пламенем, я не собирался: это тот случай, когда лечение может быть хуже болезни. А вот холодным компрессом, если менять его постоянно, пламя можно пригасить на время, даже без использования а-нейтрализатора. Который, в общем-то, тоже здоровья не добавляет.

– Держим компрессы вот так. Всю ночь. Когда снег начинает таять, его нужно менять. Несса, ты сейчас спишь, два часа. Венсан – держишь компрессы. Следите за ее поясом, как только заряд упадет, нужно будет поменять на мой. На нем заряда до утра хватит.

С этими словами я открыл застежку, снял свой пояс и положил его рядом с ногами Дженнифер. Несса, как и Венсан, как и Гаррет ошарашенно посмотрели на меня – они лишь только сейчас, увидев полную полоску заряда на кромке пряжки, поняли и осознали, что все время после столкновения Нереиды со скалой я был без защиты щита.

– Несса, Гаррет, вы спать. Спать я сказал, выполнять! – голосом пресек я возможные возражения обоих.

Практически синхронно кивнув, Гаррет и Несса отползи в самый угол, и подтянув колени практически к лицу, скрючились каждый в позе эмбриона, закрыв глаза.

После отбора и начального курса мы изучили пару ментальных практик и теперь умели засыпать тогда, когда это нужно – и Гаррету с Нессой сейчас, с активным коконом активированного пояса, будет даже немного комфортно.

Пусть пока отдыхают, впереди очень долгая и тяжелая ночь.

Во время которой снежный купол и Фортуна, очень надеюсь, защитят нас и от призрачного гона Дикой Охоты в небе, и от рыскающих по склону берсеркеров и гончих из второй группы сопровождения ведьм.

Ветреная Фортуна, вероятно, вчера ходила в гости к кому-то из других богов на вечерний прием. Иначе и не объяснишь, почему нам настолько не повезло – слишком уж много злой глупости сложилось для того, чтобы мы оказались в центре магической бури под защитой лишь наспех сложенного снежного купола. Тем более в центре магической бури у подножия Среднего пальца – около этой высокой горы бури как правило всегда задерживались, иногда делая вокруг горы несколько кругов. Словно где-то рядом находился центр их притяжения.

К счастью, отошедшая от дел Фортуна с наступлением темноты к нам вновь вернулась и правильно повернулась, потому что за долгую ночь не произошло ничего страшного. Мы даже всего лишь один раз услышали отзвуки воя Дикой охоты – которая, огибая круги вокруг Среднего пальца, проходила или далеко, или слишком высоко над нами.

Дженнифер, после уничтожения адского пламени в большой ране, всю ночь пролежала в беспамятстве. Ее потрясывало крупной дрожью, периодически бросало в пот – так что приходилось обтирать; иногда Дженнифер начинала стонать, от этого помогал успокоительный шепот.

Ей было плохо, очень плохо – но она жива, и это главное.

Венсан с Нессой, под моим приглядом, поочередно следили за ее состоянием, постоянно меняя компрессы. Я же вместе с Гарретом, также меняясь каждые два часа, расчищал заметаемый проход.

Ближе к рассвету буря начал утихать. На улице еще завывала метель, но магических возмущений больше не чувствовалось – сердце бури или ушло дальше по Варгрийскому хребту, или вовсе рассеялось. Всегда облачная Сизая лапа называется так не только потому, что ее форма сверху напоминает когтистую лапу. Но и оттого, что именно этот отрог Варгрийского хребта частенько останавливает магические бури, словно хватая их за хвост.

В очередной раз высунув нос наружу, прокапываясь через проход, я послушал стихающую метель, подумал немного и поднял всех. Мы покинули давший нам пристанище купол, не дожидаясь пока метель совсем уймется и небо очистится – чтобы не оказаться под взглядом берсеркеров. С них станется ночь в засаде просидеть.

Первые десятки метров с трудом двигались по сугробам, но к огромному облегчению вскоре вышли на твердый наст, который под нами не проваливался. Ветер теперь даже дул нам в спину, и мы спускались – под небольшой уклон, довольно быстро. Еще немного, и появились первые деревца. Короткая остановка, и после мы двигались еще быстрее – сделав из двух кителей и двух молодых обрубленных стволов носилки для Дженнифер.

Вскоре снег под ногами уже таял. Крупные мягкие хлопья еще сыпались с неба, низкие облака все еще закрывали солнце, но ветра зимы отступали, и тепло возвращалось на накрытую магической бурей землю. Хорошо было слышно, как по сторонам весело журчат ручьи, на прогалинах виднелась густо-зеленая трава – наваленный магической бурей снег активно таял.

Как оказалось, до опушки Фегервара мы не дошли совсем чуть-чуть, пару километров. С другой стороны, мы эти километры пройти скорее всего бы не смогли, да и опушка Фегервара – негарантированное спасение от магической бури. Сердце и основную часть леса сила Сияния защищает, а по окраинам во время прихода ветров зимы даже патрульные отряды не всегда ходят.

Носилки с Дженнифер несли мы с Нессой, а Гаррет вел под руку Венсана, который – после долгой ночи, выглядел не очень хорошо. Ребра у него точно сломаны, мы выяснили, что это именно я об него затормозил; а судя по тому, что Венсана несколько раз рвало, там и сотрясение мозга ему вместе со мной прилетело.

Под своды леса мы ступили, когда с неба уже лил дождь – вполне обычный, летний, ласкающий после воспоминаний вихрей колкого снега. Густо шумела сверху листва, хлюпали под ногами лужи. Несмотря на то, что все были мокрыми, мы наслаждались теплым дождем.

Мне бы сейчас радоваться вместе со всеми спасению от Дикой охоты, но я, если честно, на ногах сам уже держался с трудом. Казалось, что все мышцы вынули из тела, заменив их рассохшимися резиновыми жгутами, которые не хотели ни сгибаться, ни разгибаться. Каждый шаг давался с трудом, боль отката после вчерашних танцев с мечом поселилась уже во всем теле.

И это ведь еще только начало.

Патруль дриад появился, как это обычно и бывает, совершенно незаметно. Вроде бы мы только что шли в одиночестве среди вековых дубов, как вдруг рядом с нами материализовались фигуры лесных дев. Миг, и мы уже среди тесной группы. Дриады были привычно без одежды – в лесу она им и не нужна. Но каждая из них накрыта размывающей глаза пелериной, так что очертания фигур и лиц терялись.

Впрочем, чуть погодя через пелену сокрытия я все же заметил, что на некоторых нимфах есть некое подобие одежды: лиственные как будто панцири, закрывающие грудь. На некоторых девах с удивлением увидел подобие обтягивающих штанов и юбок.

Неожиданно. Да, раньше подобное у дриад тоже встречалось, но в меньшем выражении – я в прошлой жизни пару раз видел на них наколенники, или одну перчатку у тех, кто учился стрелять из обычных луков прежде чем взять в руки артефакторный.

За сто с лишним лет многое изменилось. Давно я здесь не был – ведь главная идея лесных нимф всегда была в полном единении с природой. Дочери леса под сводами Фегервара чувствовали себя комфортно: здесь им постоянно было тепло и уютно, а сам лес благожелателен к своим детям. И всегда готов был помочь.

Как и сейчас, когда не говоря ни слова четыре молодые дриады оттеснили нас с Гарретом от носилок с Дженнифер. Когда четверка дриад забирала у нас носилки, пелерина невидимости с них спала. Они слаженно поставили носилки на землю, откуда тут же полезли тонкие молодые побеги, плотной сеткой обвивая и Дженнифер, и нашу конструкцию.

Несколько секунд и четверка дриад уже быстро и легко бежит прочь с новыми, более прочными и удобными носилками. Но за то время, пока они были рядом, я рассмотрел лесных нимф пристально. Понимая, что все же их лиственные одеяния за полноценную одежду считать не очень и получается. Да, все же листва на их коже, как мне теперь кажется, больше для утилитарного удобства – чтобы, к примеру, ничего не прыгало и не тряслось при беге.

Глядя лесным нимфам вслед, при этом я больше смотрел сквозь свои воспоминания. И сравнивая старый опыт с новыми картинками, думал, что не помню такого, чтобы раньше удобство или неудобство наготы их заботило. Дриады ведь раньше, в моей памяти, что терранские, что септиколийские, обладали примерно одинаковым типом фигур – все сплошь худенькие, невысокие, словно угловатые и неоформившиеся девушки подростки. Сейчас же… показавшиеся из-под пологов размытия девушки оказались, прямо скажем, фигуристыми.

Как это обычно бывает, чтобы отвлечься от надвигающейся боли и не обращать внимания на неудобства, я думал о чем-то отстраненном. И очертания фигур сбросивших пелерину сокрытия дриад вполне подходили под то самое «отстраненное», на чем легко сосредоточиться.

Когда лесные нимфы уходили прочь, Несса попыталась мне что-то сказать, но я остановил ее резким жестом. Невольно резким – откат от вчерашнего танца начинал меня догонять быстрее. Тело ломило все сильнее, и я чувствовал, как стекают по вискам капельки пота.

С Дженнифер ничего плохого не случится. Как минимум сразу – потому что мы, во-первых, индигеты, а во-вторых курсанты Корпуса. И даже если дриады нас решать убить (что очень и очень вряд ли), сделают это совсем не сразу. Прежде из тела Дженнифер уберут адское пламя, а потом мы все, вместе или по-отдельности, предстанем перед советом старших дриад.

Потому что в лес нас не приглашали, мы пришли сюда сами.

Между тем нас уже обступило сразу несколько лесных дев. Не похожие не тех, которые только что убежали прочь с раненой Дженнифер. Это я увидел, потому что на двух из обступивших нас лесных девах исчезла размывающая движения пелерина.

Дриады не властны над временем – как люди, они рождаются и умирают. Но время, в границах леса, не властно над их внешностью – и даже двухсотлетняя дриада может выглядеть как молодая девушка на границе совершеннолетия. Именно такие, «дриады старой формации», как я их хорошо помнил, перед нами сейчас и стояли. Это не были терранки, которые на людей похожи почти неотличимо. Перед нами сейчас показались септиколийские дриады: нежно-зеленая кожа, удивительные в своем совершенстве юности фигуры, подсвеченные зеленым отблеском Сияния глаза. И – нечеловеческие черты лица.

Под сводами леса Фегервар никогда не бывает ветра, и глаза у местных, септиколийских дриад заметно больше, чем и у обычных людей, и у дриад потомков переселившихся с Терры. У смотревших сейчас на нас лесных нимф были огромные глаза миндалевидной формы, без белка и радужки – чистая густая зелень.

Они обе были красивы, но холодной красотой – такими дриадами можно было любоваться только эстетически. Они, своей нечеловеческой холодностью, не вызывали привлекательность как женщины. В отличие от других лестных нимф – потомков тех, кто пришел с планеты Терры. Вот они в значительно большей мере были похожи на людей. И Гаррет, как и Венсан кстати, совсем недавно очень внимательно провожали взглядом четверку человекоподобных дриад, унесших носилки с Дженнифер. И явно не только потому, что их волновала дальнейшая судьба Дженнифер.

Когда сбросившие пелерину сокрытия септиколийские дриады встали перед нами, молчаливо требуя ответа, я поднял сжатый кулак, продемонстрировав им перстень со знаком Корпуса.

– У меня… есть что сказать совету старших сестер, – из-за пересохшего горла слова давались нелегко.

Не ответив ни словом, ни жестом, обе дриады развернулись. Миг, и обе фигуры вновь стали размытыми – взгляд проходил сквозь них, совершенно не цепляясь, оставляя в восприятии лишь призрак силуэта. На который можно смотреть, рассматривая, лишь краем глаза, без фокусировки. И в такой силуэт – если не обладать необходимым умением или набором ментальных практик, ни из лука, ни из винтовки даже не прицелиться.

Против подобного размытого сокрытия прекрасно работает пулемет – когда неточность даже самого плохого стрелка прекрасно нивелирует размер эллипса рассеивания, как говорят инструктора в легионах. Выражаясь проще – если стрелять из пулемета, точность каждого отдельного выстрела вообще не важна, он ведь по площадям работает. Но пулеметы запрещены Кодексом, и состоят на вооружение лишь преторианской гвардии Рима. И дриады с ними – к своему большому счастью, не знакомы.

Между тем и заманчивые очертания фигур дриад-терранок с носилками, как и холодные черты дриад-септиколиек из поля зрения исчезли. И теперь мысли о пулемете, пулеметах – представления о том, что может сделать в Фегерваре усиленная пулеметами пехотная ротная, или даже батальонная тактическая группа, помогали мне не обращать внимание на полноценно приближающийся откат. Который уже был готов меня догнать – уж слишком я вчера много и активно бегал в танце двух мечей, используя заемную мощь богини.

Обе старших рангом дриады-септиколийки исчезли из поля зрения совсем, а некоторая часть патруля лесных нимф нас плотно окружила, показывая дорогу. И в их сопровождении мы двинулись дальше в глубь леса. Из вида дриады не скрывались, провожая и ведя нас, но присутствовали рядом словно размытыми тенями, группой призраков.

– Кайден! – окликнул меня Гаррет.

Только сейчас я понял, что со мной пытаются говорить, и обращаются уже не в первый раз. Даже не стараясь вспомнить, о чем меня спрашивали, я поднял руку, привлекая к себе внимание всех троих спутников.

– Меня сейчас вырубит откатом, вполне возможно надолго. Пока я в отключке, ни на что не соглашайтесь, ни с кем на контакт не идите, просто ждите пока я приду в себя. Говорите что я главный, решения без меня принять не можете, совету уполномочен отвечать только я. Да, и не вздумайте участвовать в любовных играх, даже если вежливо попросят.

– В любовных играх? – в один голос спросили Несса и Гаррет.

– Да. Это опасно.

– Почему? – спросил Венсан, которого они сейчас вели под руки вдвоем.

– Потому что дриады те еще затейницы, лучше тебе не знать почему.

В этот момент я заметил, как одна из сопровождающих нас лесных нимф бросила на меня укоризненный взгляд. Пусть она и была под пелериной сокрытия, но тень движения я уловил.

– Информация не бывает лишней, – произнес Гаррет.

Если бы не реакция дриады, я бы промолчал. А так, сдержав желание подмигнуть приостановившейся лесной нимфе, я продолжил.

– Дриады накачивают попавшееся им мужское тело или l'homme, как они называют мужчин, афродизиаками. Потом перетягивают тонкой лозой эксклюзивно мужской рабочий инструмент у основания, останавливая поток крови, и используют l'homme на потоке для оплодотворения или удовлетворения множества сестер. Это у них называется карусель плоти. Смерть мужского тела в большинстве случаев наступает от истощения – иногда приходиться обслужить и полусотню лесных нимф. Но от истощения – это если повезло. Если не очень, и дочерей леса рядом в момент эксплуатации мужского тела рядом было не сильно много, и все желание и потребности удовлетворили, то смерть приходит от развившегося некроза тканей рабочего прибора по итогу любовного марафона. Потому что сохранность рабочего инструмента после подобной эксплуатации на форсаже, как ты понимаешь, невозможна…

Вновь укоризненный взгляд одной из дриад. Да, я сейчас лукавил – подобная незавидная участь ждала в любовных играх с дриадами обычного человека, по своему неразумению забредшего под своды леса. Индигеты для продолжения рода дриадами не использовались: с владеющими магией людьми любовным играм предавались только старшие дриады, находящиеся высоко в иерархии закрытого общества лесных нимф. И не для оплодотворения, а для удовольствия. Были у меня догадки почему, но озвучивать я их конечно же сейчас не собирался.

– А? – вновь я не сразу услышал, что мне что-то говорят.

– Ты очень сильно изменился, Кайден Доминик Альба де Рейнар, – произнесла Несса, очень внимательно на меня глядя. Она уже шагала совсем рядом, даже отпустив Венсана, оставив его на одного Гаррета. Оу, и даже держала меня за руку. И смотрела Несса на меня прямо и очень внимательно. Словно устав от неизвестности и решив, что сейчас самое время получить интересующий ее ответ.

Долго же собиралась – мысленно усмехнулся я.

Я ждал этого разговора. Потому что видел ее фотографии в коммутаторе Кайдена. Интересные, надо сказать, фотографии – с одной из закрытых вечеринок на Темной стороне Европы. И явно, что знала меня Несса, она же Амелия Карина фон дер Биллен, вторая дочь маркграфа Вистельгаузена, раньше довольно близко. И с моим «старым» характером наверняка была знакома.

Вот только момент для разговора она выбрала как нельзя подходящий.

– Хочешь знать почему я так изменился? – усмехнулся я.

– Очень хочу, – совершенно серьезно кивнула Несса. – У тебя же есть ответ?

– Конечно. Я вчера воспользовался секретной магией фамилии, и меня сейчас так крючит, что даже плющит… понятно что я изменился, я ведь даже сам себя в зеркале сейчас не узнаю, так мне плохо.

Боги, когда же мы придем? У меня ноги уже еле-еле двигаются, и только язвительный сарказм совсем немного красит реальность.

– Я говорю про другое, – твердо произнесла Несса, не обратив внимание на мой тон.

Забавно. Мы сейчас под сводами чужого леса, непонятно с какими перспективами, а она хочет именно сейчас узнать причины, почему я изменился. И это ее «я хочу сейчас», вполне характеризует девушку. Как и то, зачем и почему она отказалась от имени и отправила в Корпус делать себя сама.

Но не только характеризует именно ее. Есть запрещенная (Кодексом) к обсуждению теория, что люди Терры произошли от обезьян, а люди Юпитера – от кошек. И то, что сейчас происходит, теорию – в плане происхождения людей Юпитера от кошек, подтверждает. Кошачий тип психологии – приняв решение, реализовывать его несмотря на сторонние факторы. Кошка может сидеть на обочине дороги и долго решаться ее перебежать, но, когда решится, бежит без остановки к намеченной цели даже не смотря по сторонам и не обращая внимания ни на что кроме выбранной точки конца пути.

Прямо как Несса сейчас – рядом патруль дриад, а она не обращая внимания на них решила именно сейчас выяснить причину почему я так сильно изменился. Даже не думая, что вблизи чужих ушей я не буду раскрывать свои тайны. Как кошка не думает о том, что рядом в ее сторону мчится мобиль и продолжает стремиться к намеченной цели.

– Это все Корпус, Несса, – от усилия каждого шага стараясь не хрипеть и не пыхтеть словно утомленный тяжелой работой старый дед, произнес я. – Ты видела, что они делают утром?

– Что они делают утром?

– Они предлагают мне выбор! И я не могу справиться с собой: накладываю в глубокую тарелку запеченные мюсли с орехами, заливаю их сливками, добавляю туда свежую голубику и землянику. Это же самый настоящий завтрак чемпиона, он буквально на ходу меняет людей! Попробуй, ты сама в этом убедишься…

Послышался громкий кашель – это Венсан споткнулся и громко закашлялся. Я обратил внимание на перекосившую его лицо гримасу боли. Мда, мне вот кажется, что индигет из Великого Дома должен лучше уметь держать себя в руках.

– Рейнар, прекрати, во имя всего тебе святого, – прохрипел Венсан, и только тут я понял, что перекосившая его лицо гримаса – это рвущийся через боль в сломанных ребрах смех, который он не может удержать.

Несса ожгла Кавендиша взглядом, но дальнейшего я уже не видел и в обсуждении больше не участвовал: ноги подкосились, и я как шел, так и упал. Все тело скрутило болью, настолько сильной, что я не выдержал и застонал.

Рядом со мной возникла суета. Я видел движения лиц, отблеск зеленых глаз, движение листвы – меня уже куда-то несли. А комментарии дриад, которых стало вокруг вдруг очень много, однозначно говорили о том, что дело дрянь и «мы его теряем».

В своей прошлой жизни я не раз пользовался заемной силой богини. Но никогда она не давала мне сразу столько силы – причем настолько несоразмерно уровню развития тела. И никогда меня еще не нагонял такой мощный откат – казалось, я попал в самые настоящие раскаленные жернова.

Я даже, вроде бы, кричал – до того момента, как перед самым спасительным беспамятством перед взором стало темно.

Любовь стоит того, чтобы умереть.

Это я понял, когда провел ночь с суккубом в Диком поле, в Огненном круге недалеко от границ Разлома.

Любовь стоит того, чтобы жить.

Это я понял прямо сейчас. На Месте силы леса Фегервар, сжимая в объятиях гибкое и горячее тело.

Любовь стоит того, чтобы жить. Любовь стоит того, чтобы умереть. Эти два понятия взаимосвязаны.

И если сейчас я пойму их взаимосвязь, я стану обладанием тайны мироздания – появилось у меня отчетливое понимание.

Разгадка, как казалось, была невероятно близка. Но приоткрывшаяся передо мной вуаль сокрытия тайн мироздания все ускользала и ускользала. В немалой степени оттого, что чужие ногти глубоко царапали спину, острые зубки, в попытке погасить крик, сомкнулись на плече. Взгляд мне застилал светлый, с зеленым отливом густой водопад локонов на лице, а под руками в объятиях я чувствовал молодое, упругое и мокрое от пота тело дриады.

По мере того как все больше приходил в себя, все дальше отступала возможность коснуться тайны мироздания – потому что всепоглощающая любовь, плотское ее проявление, заполонила все области моего восприятия. Я чувствовал это в воде – как раз сейчас мы скатились в парящий источник. Чувствовал в земле, которая поддерживала нас мягкой периной; ощущал в воздухе – который уже дрожал под негасимыми криками обнимающей меня дриады. Ну и конечно, чувствовал это в горячем девичьем теле, с которым мы сплелись так крепко, что стали практически одним целым.

Крикнув в последний раз, обнимающая меня дриада обмякла; словно пропало натяжение струны, и гибкое тело расслабилось. Девушка легла на меня, крупно дрожа и находясь на грани обморока от утомления. Успокаивающе поглаживая ее по спине и волосам, я аккуратно поменял позу. И увидел рядом совсем юное лицо. Взгляд – человеческий, пусть и радужка глаз неестественного, ярко-зеленого цвета июньской листвы.

Дриада передо мной – терранка, определенно.

Глаза лесной нимфы были широко распахнуты, рот приоткрыт, дыхание неглубокое и частое. Дриада смотрела на меня, но не видела – она сейчас в том состоянии, когда наверняка способна уловить ускользнувшую от меня взаимосвязь любви в смерти и любви в жизни.

Вот так.

Тайну мироздания должен был постигнуть я, но в созерцательную нирвану ушла моя партнерша. Причем, судя по ее только что раздавшемуся негромкому, но долгому и протяжному стону наслаждения – эхом воспоминания минувшего праздника любви, на все тайны мироздания именно сейчас ей было совершенно наплевать.

Понемногу дыхание лежащей на мне дриады успокаивалось. Но осмысленность во взгляд все еще не возвращалась. Поморщившись – в порыве неконтролируемой страсти лесная нимфа глубоко расцарапала мне всю спину, почти насквозь прокусила губу и искусала ключицу, я мягко потянул с себя девушку. С приглушенным вздохом она скатилась в неглубокую воду (мы лежали на краю парящего источника) и, широко раскинув руки, оказалась на спине. Грудь ее все еще бурно вздымалась, невидящий взгляд устремился сквозь зеленый полог листвы над нами.

Чуть приподнявшись, я внимательно, и с интересом осмотрелся по сторонам.

Место силы леса.

Запретная территория, куда есть доступ только дриадам, состоящим в совете старших.

Надо же, куда меня занесло. Но сквозь удивление начало проскальзывать и раздражение. Даже несмотря на то, что воздух вокруг пьянящий, словно наполняющий хмелем – голова все еще чумная, а лежащее рядом юное тело манит как магнитом. И манит не только взгляд.

Собственное «я», осмысленность оценки происходящего, я сохранял в немалой степени оттого, что искусанное плечо саднило, как и располосованная ноготками спина. Во рту – привкус крови из-за прокушенной губы. И именно это все помогало мне не сорваться в чарующую атмосферу места, где можно потерять не только трезвость мысли, но и самого себя.

Раздражение становилось все сильнее.

Мне не очень нравится, когда меня используют, тем более без моего ведома. И эта – на первый взгляд юная дриада, старшая леса, только что хорошо так на мне поездила.

И хорошо бы ее об этом спросить.

Нет, теперь ведь моя очередь на ней поездить.

Нет, нужно взять себя в руки и сразу перейти к серьезному разговору.

Место силы пленило, боль из спины и плеча уходила, и я не мог договориться с самим собой. Глядя, как небольшая грудь дриады опускается уже не так часто, и подмечая, что дыхание стало глубоким, я повернулся к ней. Глаза лесной нимфы вернули было фокусировку – самое время начать разговор. Начать… разговор. Но прежде чем начать разговор, я мягко, кончиками пальцев, провел по такой бархатной коже. И еще раз. И еще раз. Глаза лесная нимфа уже закрыла – в предвкушении нового путешествия. При этом очень странно реагируя на мои прикосновения – немного, как будто бы, зажато. Что меня еще больше распаляло.

Да, я знал, что дриада, имеющая доступ на Место силы – это всегда прожившая не меньше ста лет лесная нифма, умудренная опытом… во всех, так скажем, отношениях. Я же сейчас, такое ощущение, имел дело с весталкой, только-только расставшейся с обетом служения богине Весте и первый раз оказавшейся с мужчиной.

Это ведь наигранность, она опять меня использует – сказал я сам себе. Но сам себя не услышал, даже не думая и не сильно на этом акцентируясь. Просто потому, что в таком месте, где сам воздух наполнен пьянящей силой, сложно думать о чем-то трезво. Здесь не нужно даже вина, чтобы потерять голову.

И пока я отстраненно размышлял о показной стеснительности и зажатости дриады, наше с ней путешествие уже началось. Сначала я, с помощью рук, показал и рассказал зажмурившейся лесной нимфе об Антверпене и его искусствах; после этого мы с ней двинулись в глубину страны наслаждения, отправившись в столичный регион Фламандского Брабанта, изучив его сразу в нескольких ипостасях. А потом, после того как дриада оказалась готова к новым открытиям – вновь теряя голову и периодически оглашая стонами и криками Место Силы, я перевернул ее на живот. И теперь мы отправились на окраины Фландрии – в Брабант Валлонский. Судя по некоторому удивлению, дриада никогда столь Нижние Земли не посещала, даже не догадываясь о дороге туда, и поначалу отправляться по этому пути совершенно не хотела. Я даже не миг было подумал, что она действительно так юна, насколько и выглядит. Да ну, бред какой-то, тут же оборвал сам себя.

И это было последнее, о чем я подумал более-менее трезво, потому что чем больше я приходил в себя после беспамятства, тем сильнее пьянящая атмосфера места на меня действовала. Дальнейшие события превратились в нескончаемый марафон, который я воспринимал словно самый настоящий сон. Сон наяву. Очнувшись от которого сквозь целую вечность, понял, что сам запалено дышу, глубоко и часто. Такая юная на вид дриада снова лежала рядом, крепко прижавшись и в бессильном утомлении постанывая мне в ухо.

Долгое время мы так и лежали, не шевелясь и просто приходя в себя.

– Cuach aep arse… богиня, как же мне хорошо, – произнесла вдруг дриада, отпуская и даже отталкиваясь, скатываясь с меня. – Я почти не чувствую ног, это нормально? – с проскальзывающей сквозь томную негу озабоченностью спросила лесная нимфа, продолжая играть в неопытность.

Отвечать я не стал, пытаясь поймать убегающий ритм дыхания и сглотнуть стук сердца из горла вниз, туда где он и должен быть. Не дождавшись ответа, тяжело вздыхая, лесная нифма поднялась. Сначала на четвереньки, потому все же встала и не очень уверенно переставляя ноги, прошла к небольшому лесному озеру с небесно-голубой водой.

Медленно двигаясь, дриада – словно сойдя с картины визиофильмов, прошла сквозь лазурную гладь на глубину по пояс, потом дальше по грудь. Только после она медленно опустилась в воду, поплыв в сторону дерева на противоположном берегу, чьи массивные разветвленные корни образовывали своеобразные купальни.

Наблюдая за лесной нимфой, я полежал немного, приводя в порядок дыхание, а после тоже отправился купаться. Проплыв под водой – чистейшей, в которой видно дно до последней песчинки, я вынырнул у того же дерева, у которого расположилась дриада.

– Знаешь, – едва я показался из-под воды, посмотрела на меня своими такими человеческими глазами лесная нимфа. – Я ведь, когда наблюдала за каруселью плоти, всегда думала какая это мерзость… а как оказалось, это может быть невероятно красиво. И еще я поняла, зачем именно этим делом занимаются те старшие, кто ложится с мужчиной не ради продолжения рода.

«Те старшие». Надо же. А сама ты, подруга, разве не старшая? – так и хотелось спросить мне.

Не спросил.

Мысли были заняты другим. Выражение лица лесной нимфы во время ее краткого монолога было удивительное. Потому, что в нем читались открытые эмоции. Человеческие эмоции, самые настоящие и непосредственные. А ведь обычно в общении с дриадами первое, что бросается в глаза, это их отстраненная, нечеловеческая холодность. Даже те из дочерей леса, кто пришел с Терры, при внешнем сходстве непохожи на людей – при всем физиологическом сходстве, эмоциональный лед ставит просто барьер между двумя расами.

Барьер, которого я сейчас совершенно не видел, даже не видел намека на него.

– Что? – задумавшись, не услышал я.

– Мог бы и сказать спасибо, – совершенно, абсолютно по-человечески надула обиженно карминовые пухлые губки дриада.

– С-спасибо, – кивнул я.

На моих глазах, вот прямо сейчас, полностью подтверждалась моя же теория – о том, почему дриады не спят с индигетами для продолжения потомства.

Сильная кровь.

Сила крови – ради сохранения которой владеющие одноранговые рода и не пересекаются часто браками. Любой представитель фамилии индигетов может взять себе в жены или мужья обычного человека или представителя более слабой фамилии – и их ребенок, по крови владеющего, всегда сохранит силу фамилии и сможет коснуться Сияния.

Но ребенок двух индигетов равных фамилий, с разными родовыми дарами, уже далеко не факт что вообще сохранит силу. Не говоря уже о том, чтобы обрести ее в двойном размере. Это так не работает. Две встретившиеся силы крови усиление дают в очень редких случаях, в основном результат подобного – конфликт крови.

И сам я – тому подтверждение.

Десмонд сказал, что Кайден – дитя Сесилии Альба и конюха. Но даже если Десмонд не соврал, я не думаю, что конюхи в фамилии Альба – тем более на пике ее расцвета, перед самым падением, были из простых людей. Скорее всего второе сословие. И мой внешний вид сизого недоразумения – это как раз-таки конфликт крови. Конфликт, который не завершился победой одного из родовых даров владения. Видимо сила крови фамилии Альба не смогла полностью подавить и поглотить силу рода этого «конюха».

Дриада передо мной сейчас, полагаю, также дитя союза равноправных – ее отец наверняка из индигетов. Потому что при сохранении способностей и признания ее лесом своей дочерью, дева передо мной демонстрирует весь спектр человеческих эмоций. И если бы мы встретились в иной обстановке я бы вообще мог подумать, что это варгарианка, одна из дочерей варгрийских фамилий Востока. У восточных варгов, за Разломом, такие же зеленые в Сиянии глаза.

– Спасибо тебе, – машинально повторил я еще раз, так и не выходя из задумчивости. – А за что?

Дриада сначала, как я и ожидал широко распахнула глаза, а потом рассмеялась, показав жемчужные зубки.

– За то, что спасла тебе жизнь, – отсмеявшись, пояснила она.

– Но ведь…

– От отката никто еще не умирал, ты хочешь сказать? – посерьезнела она. – Ты был бы первым, скажи спасибо своей богине-покровительнице.

Морриган? Сознательно дала мне столь много сил, потому что они могли меня убить?

Не сходится. Это тоже так не работает, богиня не могла меня…

– Когда меня призвали мать, Жива и Морриган, ты умирал. Ты уже перешагнул порог Посмертия и стоял на берегу Реки Крови своей фамилии, откуда я смогла тебя вернуть обратно в мир живых здесь, на Месте силы. Твоя богиня дала тебе столь много сил именно ради того, чтобы мы с тобой здесь встретились, – пояснила в ответ на мое пусть невысказанное, но явно заметное удивление дриада.

«Зачем?» – хотел было спросить я, но не спросил.

Если ответ (очевидный) – встретиться для того, чтобы переспать с этой лесной нимфой на Месте силы, значит мой вопрос оскорбит юную дриаду.

Я слышал об искусстве любви, возвращающей к жизни – но никогда не думал, что дриады к нему причастны, это ведь прерогатива жриц Исиды. И если лесная нимфа сейчас не врет (а на Месте силы лгать физически невозможно), то мы с ней и оказались здесь наедине, чтобы она вернула меня от берегов Реки Крови силой любви. Оказались ради самого процесса – а это уже немало.

Если же ответ не только в этом, то дриада сама сейчас его озвучит.

Впрочем, говорить что-то лесная нифма не торопилась. Грациозно оттолкнувшись от корней деревьев, она проплыла мимо меня, выбираясь на берег на песчаном пляже. И уже не так грациозно двигаясь по белоснежному песку, шагая на непослушных ногах. Совершенно не скрывая неудобств – морщась и даже зашипев пару раз.

– Долго будет вот так… саднить жжением? – с совершенно дриадской непосредственностью обернулась лесная нимфа ко мне, похлопав себе по ягодице.

– Эм… я как бы и не специалист, – не сразу нашелся я с ответом. – Всегда смотрел на вопрос с другой стороны, так что даже не знаю.

Хотел было показать на искусанное плечо и сказать «пока у меня не заживет». Но не стал, потому что следующая мысль показалась более дельной.

– Ты же можешь подлечить себя… ну, и меня заодно, – озвучил я элементарную мысль.

В ответ на это дриада только легко рассмеялась.

– Богиня Жива лечит только телесные раны, полученные в опасности жизни и здоровья. Если я попрошу ее помочь мне исправить мелкие неудобства от минувшего наслаждения любовных утех… она определенно не будет рада. Это называется крайняя степень наглости. От добра добра не ищут, Белый волк.

– Я… не белый, как ты можешь видеть.

– Ничего не знаю, – фыркнула юная, в этом у меня уже не было сомнений, дриада. – Мать сказала про тебя так.

Хм. Мать.

Вот кого она мне напоминает! Та самая жрица-дриада, ради которой новогородский князь Владимир погнал в лес своих лучших людей. Значит, возможно тогда все-таки не только привязанность князя к жрице-целительнице была тому причиной – может быть ее и отозвали обратно в Фегервар как раз из-за беременности.

Да, теперь точно уверен: сейчас передо мной пусть и не копия той целительницы, но черты лица определенно знакомые.

– Что еще сказала тебе мать? – поинтересовался я.

Резкое движение, короткий блеск полета – дриада бросила мне что-то небольшое, и я это машинально поймал. Судя по ощущениям – перстень. Но пока даже не смотрел, потому что все внимание было обращено на лесную нимфу. И на то, что именно сейчас она говорила.

– Мою мать зовут Вера, она третья среди старших совета. Похожа на меня, ты ее узнаешь. Не перепутай ее ни с кем другим, это важно.

– Почему?

– Потому что еще моя мать сказала, что если ты сегодня не поддержишь ее словом и делом на совете старших сестер, ты умрешь. Из Рима старшим дриадам совсем недавно пришел просьба-и-приказ императорской канцелярии не отпускать тебя из леса живым. Твои спутники видели, как тебя – уже мертвого, понесли сюда, на Место Силы. И, если совет решит тебя убить, никто не узнает, что я, волей наших с тобой богинь Живы и Морриган, спасла тебе жизнь, Белый волк.

– Но… – даже не нашелся я сразу что сказать.

– Тебя, кстати, уже ждут на поляне власти. И лучше бы поторопиться, потому что ты уже давно опаздываешь, а совет очень не любит ждать.

Огорошив неожиданной информацией, и добавив пущего впечатления тем, что показала мне на прощанье язык, такая непосредственная и юная лесная нимфа отправилась прочь. По-прежнему с некоторым, едва заметным неудобством переставляя ноги. Но прежде чем девушка пересекла полог Места Силы, она – удивительное дело, на ходу надела через голову легкое платье.

Платье. На дриаде. Пусть это платье из тончайшей, воздушной и просвечивающей ткани, совершенно не скрывающее, даже подчеркивающее очертания фигуры, но это все же платье.

Одежда, самая настоящая. Одежда как явление, а не как утилитарное приспособление в виде недавно замеченных лиственных облегающих панцирей на дриадах-патрульных, а также ранее виденных мною наколенников и наручей.

Никогда такого не было.

– Меня, чтоб ты знал, зовут Цветана, – обернувшись, проговорила вдруг дриада, прежде чем шагнуть за границу Места силы. И только когда плотная пелена полога сомкнулась за ушедшей девушкой, я немного справился с удивлением, поднял руку и открыл ладонь с ее переданным даром.

Ну да, перстень артефакторного оружия. Гладий Пограничной стражи – судя по эмблеме черного волка на зеленой печатке.

Зачем? У меня и так два силовых меча…

А два? Уже нет. Было два – с левой руки перстень с офицерским мечом Корпуса, снятый мною с безымянного курсанта, исчез. Остался только мой личный, на правой руке, с моими инициалами.

Хорошо. Ладно. Пусть. Было два меча, теперь стало тоже два меча. Для поддержки словом и делом дриады Веры, третьей старшей совета.

Но зачем мне второй меч, меч Пограничной стражи, вместо другого, меча Корпуса? По параметрам силы и даже по виду они практически не отличаются. Или… по спине, пока присматривался к перстню, вдруг прошел неуютный холодок. Я даже поднес печатку к самым глазам, рассматривая угловатую голову волка. Вот именно – угловатую. У варгрийцев с Востока, в том числе и у Пограничной стражи, гербы не такие рубленые, линии в них плавные. И еще глаз волка на «моем» новом перстне горит зеленым светом – сейчас едва заметным.

В системе кодировки артефакторного оружия ни одной такой эмблемы я не помню. Юная дриада передала мне запрещенное Кодексом оружие, это точно.

Но вот что это за оружие?

Впрочем, примерно что это за оружие, по едва заметному оттиску «QE» в углу печатки, я представлял. И надев перстень на средний палец левой руки, отвел ее вверх и в сторону, после чего резким движением большого пальца провернул перстень печаткой внутрь.

Руку сразу потянуло приятной тяжестью: из пространственного кармана материализовалось удивительное оружие, самый настоящий редкий артефакт Древних. Это был не новодел, не созданные и использующиеся по образу преторианцами штурмовые винтовки, жалкие копии поделок. Это было самое настоящее, доступное лишь избранным произведение искусства, артефакт покинувшей Юпитер цивилизации.

Слитное, серое пластиковое ложе, черный матовый металл, удобная эргономичная тактическая рукоять – я за нее как раз левой рукой и держался, рассматривая штурмовую винтовку. Непривычно массивную и короткую – в длину меньше метра. Хищно-угловатые очертания, как и на эмблеме волка на перстне, выдвижной регулируемый приклад, широкий массивный магазин с едва светящейся зеленым полоской почти полного заряда.

«339» – остаток выстрелов.

В магазине не привычные патроны, в отличие от обычного оружия легионеров. Что – никто не знает, заряжаются подобные магазины только хранителями. Стреляет винтовка без отдачи, и совершено бесшумно, а короткую очередь с отсечкой из трех выстрелов не может остановить даже силовой щит-эгида. Во Врангарде, в хранилище есть (в мое время было) несколько подобных магазинов, полностью снаряженных. Боеприпас для таких винтовок Кодексом не запрещен, и у некоторых старых фамилий есть такие в наличие. Больше как артефакты минувшей эпохи, а не расходники для применения. Ну и, конечно же, на случай удачи возможного обладания подобным оружием.

Винтовка эта, возможно, была захвачена дриадами во время рейда новогородских воинов. И если у лесных нимф, вернее у Веры, третьей среди старших совета, есть такие щедрые подарки, может быть у них вообще может найтись много чего интересного… Интересного… это становится уже все более интересным.

Прикинув винтовку к плечу, я примерился, вспоминая старые навыки. Ну… локомотиву поезда Императорской континентальной железной дороги Любек – Амальфи, в большую эмблему дракона империи на носу, метров с десяти я попаду без проблем, а большего от этой винтовки и не требуется, в принципе. Враг за укрытием? Не беда, бей через стену, пробивает два метра кирпича. Не попал и выстрел просвистел совсем рядом? Удар уплотнения воздуха и отзвук сияния настолько сильны, что превращает любой венец творения природы в мешок со взбитой мешаниной плоти.

Да, удивительное оружие.

Отпустив рукоять и вернув перстень в прежнее положение, убирая оружие в пространственный карман, я выбрался из озера купальни. И не задерживаясь больше, отправился к смятой траве, где совсем недавно творилось самое настоящее безумие телесной любви. Полотенца мне предложено конечно не было, лес меня за своего не признавал, решая любые бытовые вопросы. Поэтому пришлось некоторое время обсыхать, сгоняя ладонями воду с кожи, и только после этого одеваться. Среди своей одежды, кстати, нашел браслет легионерского щита-эгиды. Который и надел – не просто же так он здесь лежит.

Когда я, усилием, вышел из-под тугой пелены купола Места Силы, меня уже ждали. Конвой из шести дриад, которые – опять же удивительное дело, все были в одежде. В одежде больше символической, не несущей функциональности – лес и так даровал своим дочерям удобство в любой ситуации; но это была одежда. Такие же, как и у юной лесной нимфы, легкие и невесомые платья.

Видимо, я очень многое пропустил. Причем я ведь хорошо, даже несмотря на пелену отката, помню, что, когда нас встретил патруль на опушке, возглавлялся он дриадами «старой гвардии» – нечеловечески выглядящими септиколийками. А молодые дриады- терранки из их сопровождения одеждой, кроме листвы, себя не обременяли.

Лес разделился на фракции старых и новых порядков, мнение дриад теперь не едино? Похоже на то. Особенно если держать в уме предложение «помочь словом и делом» Вере, третьей среди старших сестер совета. Предложение, если иметь в виду и окружающие его толстые обстоятельства, от которого сложно отказаться.

Место Силы находилось совсем недалеко от поляны власти в Сердце леса, на которой собирался совет. Ну как поляна – огромное поле, широко раскинувшееся под сводами высоких, впятером не обхватить, вековых деревьев. Под их сенью примостилось несколько обычных сосновых и березовых рощ, находилось несколько удивительных мест с плачущими ивами на излучинах широкого ручья, и конечно круг справедливости на холмах, где собирался совет.

На границе поляны власти конвой из дриад меня оставил, дальше я пошел один.

Здесь даже трава была другого цвета, более темного. Пение птиц, шепот листвы и иные голоса леса остались позади, я сейчас шел в полной тишине. Несколько сотен метров я двигался под сводами деревьев-великанов, минуя едва пробивающийся через листву лучи солнечного света, обходя березовую рощу. И наконец вышел на площадку небольшой поляны, окруженную тремя невысокими холмами, на склонах которых собрались двадцать три дриады – старшие сестры совета леса.

И едва я шагнул в круг, образованный холмами, абсолютную тишину нарушил сильный звонкий голос.

– Я, дева Вера, третья среди старших совета, созвавшая сегодня всех своих сестер, приветствую избранника богини Морриган, белого волка Кайдена Доминика Альба де Рейнар.

Дева Вера. Ну, перепутать ее было бы, наверное, сложно – с юной дриадой они действительно похожи. Но это определенно не та дриада, из-за которой я отправлялся сюда в составе посольства. Дева передо мной – скорее всего дочь князя и жрицы-целительницы, а та лесная нимфа, с которой я только что купался в океане безумия Места силы – ее внучка.

– Я, белый волк Кайден Доминик Альба де Рейнар, избранник триединой девы Морриган, приветствую тебя, Вера, и приветствую твоих сестер, всех старших совета леса, – склонил я голову в учтивом поклоне.

Ложной скромностью я особо никогда не страдал. И пусть «Белым волком» себя не считал, особенно учитывая недоразумение внешности, но если уж так назвали, то отрицать это перед советом, тем более на поляне власти, не собирался.

Кстати, пока произносил ответ, заметил мелькнувшее недовольство на лицах сразу нескольких старших дриад. Ну да, я в интересное время сюда попал. Даже не будучи физиономистом можно определить, что тут определенно наметился раскол – «очеловеченные» дриады против старших порядков. Хотя…

Нет, не так. Из старших дриад – украдкой осмотрелся я с удивлением, кроме трех по-нечеловечески холодных септиколиек, все остальные удивительно очеловеченные эмоциями. Причем моя догадка о столкновении интересов разных фракций явно подтверждалась – многие на Веру смотрели откровенно без приязни.

Третья среди старших сестер совета леса между тем продолжила говорить.

– Богиня Морриган очень вовремя призвала тебя под своды нашего дома, белый волк Кайден де Рейнар…

При словах о призыве богиней Морриган сразу две дриады демонстративно, причем не мимикой, а короткими жестами, показали свое неодобрительное отношение к такой интерпретации. Но промолчали и Веру не перебивали. И не должны перебивать: я знаю порядки дриад – тот, кто собрал совет, имеет приоритетное право говорить первым. Все возражения – потом.

– …и я благодарна деве Морриган за эту возможность воспользоваться твоим опытом и знаниями. И прежде чем совет призовет тебя к ответу за визит без приглашения, я прошу сестер и отца леса соизволения расспросить тебя в интересах совета.

Сестры, судя по мимике лиц, некоторые из них, были против. Но на совете, как я знал, а теперь увидел воочию, спрашивали и мнение леса. Отца-леса. Листва сверху зашумела, словно отвечая.

Я слышал об этом – что лес Фегервар обладает словно своим коллективным разумом. Подобно Реке Крови рода Рейнар, только в более широком выражении. Слышал, а теперь вот убедился воочию. И судя по всему, в шелесте листвы было выражено согласие, потому что Вера, глядя на меня, продолжила.

– Скажи мне, белый волк Кайден де Рейнар, как ты оцениваешь шансы победы в гипотетически… – Вера подчеркнула это слово паузой, – возможном военном конфликте леса Фегервар и Римско-Септиколийской Империи?

Ух ты. Вот это у них проблемы на повестке дня. Я думал главный камень преткновения мнений – ну максимум фасоны одежды и ее наличия, а тут неожиданно эпический вопрос.

– Прошу меня простить старшую совета Веру, прошу меня простить остальной совет. Прежде чем дать ответ на ваш вопрос, хочу получить ответ на свой. Что с девой Дженнифер, тело которой было поражено адским пламенем?

– Ее душа осталась нетронутой. Дева Дженнифер пока в целительном круге, мы боремся за ее возможность вернуться к прежнему уровню единения с Сиянием, – ответила Вера.

Вот так вот.

Звучит как очередной ультиматум: «Помоги мне сейчас, и дева Дженнифер может вернуться к прежнему уровню владения».

Способности дриад для меня секретом не были – в своем лесу, с поддержкой Живы, они обладали такой мощью, что ответ на вопрос о перспективах Дженнифер, даже при невозможности ей помочь, у целительниц уже наверняка давно есть. Только мне это знание пока отдавать не хотят.

– Я и совет ждем ответа на мой вопрос, Белый волк, – напомнила Вера.

Вновь гримаски и даже перешептывания некоторых старших – в абсолютной тишине слышимые прекрасно. Видимо, не только я не согласен с именованием себя белым волком.

– В возможном военном конфликте леса Фегервар и Римско-Септиколийской Империи шансы совета и народа дриад, шансы леса Фегервар на любой хоть немного положительный исход я, с высоты своего опыта и знаний, оцениваю как нулевые.

Большинство дриад совета после моих слов сохранили бесстрастный вид, но несколько позволили себе краткие замечания. Судя по всему, это были дриады из оппозиции к группировке Веры, третьей старшей совета.

– Попрошу тебя более подробно раскрыть гипотетические перспективы для сторон конфликта, Белый волк.

– У дриад нет абсолютно никаких шансов, Фегервар в прямом конфликте обречен. Лес будет уничтожен, а всем его обитателям придется искать убежища на Востоке, в Варгрии. Но даже если у вас получится спастись и…

В сказанном здесь и сейчас я был абсолютно уверен. Просто потому, что я как советник Императора был членом совета безопасности, и планы на случай потери лояльности дриад видел. Все же имперский округ расположенный в зоне влияния Востока – это место усиленного внимания. Для любого политика или офицера генерального штаба это очевидно. Но для многих старших сестер совета дриад сказанное мной явилось сюрпризом. И только поднятая рука Веры остановила гомон, позволяя мне продолжить.

– Но даже если у вас получится спастись и получить убежище под рукой кесаря, вы потеряете свою широкую автономию, которую вам больше никто и никогда не вернет. Закрытые священные рощи в окрестностях Новогорода и Варгграда, а также гильдейский жреческий патент – это максимум, на что вы…

– Чушь! – не успел я договорить, как меня перебили. – Это полная чушь, заткни свой поганый рот!

Высокая и статная темноволосая дриада-терранка, разъяренная моими словами, даже поднялась со своего места.

Какая несдержанность. Впрочем, для тех, кто не привык к высказанному без купюр и в глаза мнению, прямота суждений может быть сильным ударом, буквально вышибающим самообладание. Я, помнится, на совете у императора одного штабного генерала до истерики довел – со слюнями и соплями, с самыми настоящими.

– Алоя, – негромко произнесла Вера.

– Этот l'homme несет полную чушь, я требую у совета выдворить его из…

– Алоя! Я призываю тебя к порядку пред очами отца-леса!

После резкого окрика Веры начавшей было гомон прекратился.

– Белый волк Кайден де Рейнар. Можешь ли ты обосновать свои слова? Попрошу тебя более подробно раскрыть твою уверенность в утверждаемом прогнозе.

Да пожалуйста – пожал я плечами.

– Сила леса Фегервар – сила богини Живы. Лечебницы вашей богини расположены по всему Западу Септиколии, подпитывая Живу верой и почитанием. Уничтожить лечебницы или передать их в ведении жрецов других культов – даже без прямой конфронтации и народного недовольства, дело буквально нескольких лет. Асклепий, Панацея, Люцина и Илифия, даже Артемида, Эйр и Айя, Эйрмид и девы Туата де Дананн, Бриджит и Сирона, Гера, Телесфор, Исида, Кардея, Неназываемая Богиня – каждый и каждая из богов могущих исцелять только возрадуется прибавлению паствы, жрецов, влияния и территорий…

Я говорил в полной тишине. При этом многие дриады смотрели наверх – как понимаю, ждали ответа леса. Лес же молчал, не отвечая реакцией на мои слова.

– После уничтожения лечебниц Живы на землях Запада лес даже не нужно будет уничтожать или завоевывать вторжением. Заключить договор с варгрийским кесарем, закрыть границы воздушной блокадой, отрезав визиты l'homme, – позволил я себе шпильку в адрес темноволосой Алои, – и работорговцев, которые везут вам юных девочек. Это прервет цикл рождения новых жизней, и подорвет силу леса и богини.

Империя умеет ждать, так что не пройдет даже двух десятилетий, как вы сами запросите переговоров, только происходить они будут из намного более низких, даже унизительно низких позиций, чем вы сейчас можете себе представить. Если же перед генералами Рима будет стоять вопрос завоевания или принуждения Фегервара к миру с необходимостью получения результата прямо сейчас, то это вопрос… максимум двух месяцев. Большая часть которых – переброска экспедиционного корпуса в Дикое поле со стороны отрогов Сизой лапы и согласование планов с ожиданием подтверждения высочайшего дозволения начала операции. После… все грустно: напалм, пулеметы, пара инженерных батальонов и легионеры будут мыть сапоги в источниках ваших Мест силы уже через две недели. Широкая автономия дриад существует, пока Империи это выгодно. В случае войны с Империей вы обречены.

– Ты привела сюда это человеческое чудовище, чтобы оно смущало членов совета своими лживыми велеречивыми речами? – послушался глубокий голос из-за спины.

Обернувшись, я увидел, что говорит дриада с полностью зелеными глазами. Судя по тому, что расположилась она на самом возвышении склона холма, была она первой по старшинству в совете.

– Это не чудовище, а обычный человек, – спокойно ответила ей Вера.

– Перерожденец! – громко выкрикнула темноволосая Алоя, так и не успокоившая своей ярости.

– Почтенная Алоя, – голос Веры был спокоен и невозмутим. – Есть вещи, которые не принято произносить вслух, пусть о них и так все знают.

– Ты слишком спуталась с человеческим племенем, Вера! Ты потеряла саму нашу сущно…

– Алоя! – добавила голоса повеления своим словам Вера. – Я могла бы сейчас напомнить совету, что ты сама тешишь свою плотскую жажду каждые три дня в роще закатного солнца, раз в несколько лун меняя мужчин человеческого племени. Причем! – вновь пресекая гомон добавила голоса повеления Вера. – Причем часто именно ты выступаешь центром карусели плоти, который могут обслуживать и десяток l'homme. Это также одна из тех вещей, о которых все знают, но о которых не принято говорить. И я также могла бы использовать этот факт как аргумент твоего мнимого союза с человеческой расой и потери единения с сущностью леса. Но делать этого я совершенно не собираюсь…

Судя по гомону, факт пристрастий развлечений Алои был известен далеко не всем.

Я же мысленно усмехнулся. Каким бы не было высоким собрание, если оно состоит больше чем из трех участников с диаметрально противоположными мнениями, всегда наступает момент, когда собрание и совет превращается в базар. Посетил одно, значит посетил все – и совет старших сестер леса, при всей нечеловеческой сущности дриад, ничем от человеческих собраний похоже не отличается.

– Ни один человек, ступивший под своды леса, не уйдет отсюда живым, если на то не будет нашей воли, – вновь проговорила зеленоглазая дриада-септиколийка, первая среди старших. – Нас поддерживает богиня, Империя бессильна и беззуба против отца-леса.

Ох ты, а если бы эта первая среди старших совета и дальше продолжила многозначительно молчать, я, наверное, и дальше бы думал, что самая старшая она здесь потому, что самая мудрая. Вот из-за таких почтенных мнений «старых генералов» Врангард и стал имперским, пусть и автономным (в мое время), округом Рима. Стал имперским из-за того, что после двух победоносных войн, когда Рим терял свои легионы, старые хрычи во власти почему-то решили, что варгрийские всадники непобедимы.

Даже в чистом поле, и даже против пулеметов. И в результате такой неподкрепленной знаниями уверенности у села Ратков-Дол на Бруснице закончилась независимость Врангарда и разрушился казавшийся вечным союз варгрийцев и разумных лютых волков.

Тех людей, которые ценой своего самолюбия и самолюбования загубили независимость Врангарда, разрушив союз людей и варгов, я ненавижу даже больше, чем имперских драконов. Летающие ящерицы Имперского флота – оружие врага, пусть и бывшего; свои же самовлюбленные в собственной уверенности дураки – это много, много хуже.

– Белый волк, – между тем совсем невежливо прервала на полуслове старшую совета Вера, обращаясь ко мне. – Ты мог бы показать нам жесткость людей, когда они не отягощены правилами войны? Алоя, – обернулась к оппонентке Вера. – Призови пожалуйста троих своих лучших воительниц, и пусть они, находясь лицом к лицу, попробуют хотя бы причинить неудобство юному воину людей, который даже еще не принял посвящение в Сиянии.

Так. Меня в этой истории, похоже, даже не спрашивали.

– Белый волк Кайден де Рейнар, – снова повернулась ко мне Вера. – Прошу, только не убивай неразумных дев.

Хм, мне бы ее уверенность.

Через некоторое время с другой стороны поляны власти показались три девушки. Без одежды и лиственных доспехов, но зато полностью упакованные артефакторно – у каждой на пальце виднеются перстни силового лука и копья, на запястьях браслеты щита-эгиды.

Все трое со светло-зеленой кожей, но черты лица человеческие. И все трое – «приемные» дочери леса, что подтверждают их подсвеченные Сиянием татуировки на бедрах и плечах. Чистые дриады септиколийки и терранки, рожденные под сводами Фегервара, обращаются к силе Сияния напрямую. «Приемные» дочери леса, привезенные сюда работорговцами или даже проданные родителями маленькие девочки, могут обладать силой лишь с помощью усиления в виде фокусирующей Сияние магической вязи татуировок. Но не обладая силой по праву рождения, именно такие «приемные» лесные нимфы путем тренировок и усиления Сиянием становятся лучшими воительницами – именно такие в большинстве противостоят демонам на границе Фегервара и Разлома.

И ни одной «приемной» дочери леса, кстати, в совете старших сестер не было.

– Девы, – обратилась к воительницам Вера. – Вы видите перед собой белого волка. Постарайтесь его победить.

Я даже поздороваться с противницами не успел – атаковали они одновременно. Зазвенел воздух от активированного артефакторного оружия, метнулись в мою сторону длинные древки копий с широкими наконечниками.

Не знаю, каким образом учились рукопашному бою воительницы, но их инструктору удовлетворительно я бы не поставил. Спокойно отразив только на неопытный взгляд слаженный тройной выпад, я прошел в пируэте мимо всей троицы, выбивая у первых двоих оружие. И завершил короткий проход звучным, смачным шлепком повернутого плашмя клинка по ягодицам последней, третьей воительницы. Которая не от боли, но от возмущения даже сбилась с шага и едва не упала, неуклюже пробежав вперед в попытке поймать утерянное равновесие.

Полагаю, Вера хотела именно этого – увидеть подавляющее превосходство воина перед дриадой лицом к лицу. И, судя по взглядам многих старших совета, случившееся для них случилось откровением.

Да, узкий взгляд на мир часто формирует весьма причудливую, альтернативную картину мира, которая при столкновении с реальностью болезненно рушится.

– Прошу меня простить, милые леди, ввиду обстоятельств вынужден был быть с вами неучтивым и невежливым, – между тем поклонился я обескураженным воительницам.

– Это ни о чем не говорит, – проскрипел голос зеленоглазой старшей. – Мы сильней людей не на арене, и в случае войны мы будем на своей земле, где нам благоволит богиня. Нога имперских солдат никогда не ступит на нашу землю. Я сказала свое слово.

Еще пока старшая дриада говорила, неподалеку раздался шелестящий многогранный звук. Обернувшись, я увидел, как часть березовой рощи за холмом обвивает молодыми побегами.

– Девы, – проговорила Вера. – Ступайте в границу отмеренной мной площадки поединка в роще. Как только белый волк углубится под своды листвы, уходя с опушки, можете его убить.

Вот такой подставы от Веры я не ожидал. И пока провожал взглядом уходящих под своды берез дев, я думал, что именно мне делать. Совет старших дриад при этом внимательно на меня смотрел. Большинство – с предвкушением. Некоторые – с интересом. И только истинные септиколийки, обе, смотрели на меня холодно и без эмоций, своими нечеловеческими зелеными глазами.

И из всего совета одна лишь только Вера ободряюще мне улыбнулась.

За ее матерью, за жрицей-целительницей, состоявшей при дворе новогородского князя и от него забеременевшей, пришла в Фегервар сотня лучших воинов Новогорода. И все они, без оружия, на моих глазах брели длинной шеренгой обратно. И многие в тот момент были, как сейчас помню, крайне утомлены, аж на ногах с трудом держались.

Вот надо же как бывает. Удивительно, как через почти полтора столетия видится двойное дно некоторых событий и решений. Сто владеющих индигетов, которые оказались на территории леса, и мимо которых некоторые авторитетные старшие дриады не смогли пройти.

И судя по тому, что я услышал об Алое, судя по реакции остальных сестер (осуждающий в основном факт огласки или утаивания, а не сам процесс) и по тому, в чем сам сегодня принял участие…

Через призму минувших годов, через расстояние почти в полутора века, я видел сейчас результат того памятного рейда новогородцев. Видел удивительно очеловеченный совет старших дриад, в котором осталось всего две дриады чистой септиколийской крови, откровенно враждебной человеческому роду.

Остальные, для меня сейчас это очевидно, уже больше люди чем истинные дети леса. Интересно, это все получилось спонтанно, или вмешалась сама богиня Жива? Ведь ни одна дриада не может понести ребенка, если богиня-покровительница этого не захочет. Или это действовал, своим коллективным разумом, сам отец-лес, очеловечивая своих дочерей?

Ладно, любили друг друга воины Новогорода и дриады под сводами Фегервара (и, наверное, даже на Местах Силы) больше века назад, а отдуваться теперь за все это мне. В ключевой, как понимаю, для судьбы леса момент – в момент нахождения совета на развилке политического решения.

А если совет стоит на развилке значит что? Значит правильно, кто-то его туда привел. И я даже знаю кто: имперские и, или, варгрийские дипломаты. Нельзя закуклиться в своих границах и продолжать быть субъектом в политике. Подобное всегда превращает территорию в ведомый объект.

И если сегодня из Рима пришла просьба-и-приказ не выпускать меня живым из леса, значит таких просьб-и-приказов могло быть много – и не только из Рима, но и из Варгграда и Новогорода. К примеру, письма или даже визиты с рассказами о красивом и подробном планом-и-предложением короткой победоносной войны против погрязшей в роскоши и внутренних конфликтах Империи – ведь дипломаты кесаря и республики в умении не уступают имперским. Картинки перспектив рисовать умеют точно не хуже.

Варгрийцам и новогородцам прямой конфликт Империи и Фегервара определенно выгоден. Но выгоден он и самой Империи – об этом еще век назад шла речь за закрытыми дверьми Императорского совета, где широкая автономия Фегервара всегда вызывала недовольство. Тогда это – прямой конфликт с Фегерваром, казался слишком затратным. Сейчас, при изменившихся обстоятельствах, вполне жизненный вариант.

Ведь в Фегервар даже не обязательно двигать экспедиционный корпус из легионов. Достаточно самим же организовать провокацию от дриад, договориться с полевыми командирами Дикого поля, с которыми имперцы уже заключают союзы, и отправить усмирять мятежный лес именно их. И под это дело зарубить и широкую автономию дриад, и уничтожить картельной операцией попавшихся на крючок тайных договоров полевых командиров, которые посмели атаковать имперский округ Фегервар. Имперские дипломаты – мастера подобных выгодных для Рима многоходовок.

Держа в уме все это, как и картинку воспоминаний с ободряющей улыбкой Веры, я двинулся к опушке рощи, в которой давно исчезли из вида трое воительниц.

Остановившись у края рощи, постоял немного. Размышляя.

Двигаться дальше – верная и гарантированная смерть. Поэтому под своды леса я не пойду. Но дриад мне нужно как-то победить.

Как?

Правильно – ответ только один. Как ни крути. И поэтому я активировал щит-эгиду на руке. Надо же, большой пехотный, какая прелесть. Подошел к первому дереву на опушке. Активировал силовой меч. Громко попросив прощения у совета старших сестер и отца-леса: «Потому что не со зла, а демонстрации для», я, подняв в левой руке щит-эгиду, закрываясь от теней в глубине рощи, ударил мечом. По стволу дерева.

И еще раз ударил.

И еще.

Каждый мой удар звонко разносился по всей поляне, на которой собрался совет старших дриад. На меня смотрели, оцепенев от происходящего. Я, краем глаза, видел даже открытые от изумления рты. На меня смотрели как на святотатца, который прямо сейчас должен вспыхнуть огнем или быть испепеленным богиней.

Но ничего не происходило.

Отец-лес молчал. Богиня молчала. И только звонкие удары меча в ствол дерева продолжали раздаваться над поляной совета. Под моими ногами не разверзлась земля утаскивая меня в жернова корней, не явились ни Жива, ни Морриган, чтобы покарать меня за святотатство.

И я, удивительно дело, продолжил рубить дерево в самом Сердце леса.

Стрела прилетела только через несколько минут. Отразив ее щитом – чуть наклонив его, так что яркий след ушел высоко в небо, я отступил от опушки.

– Почтенная Вера, мне кажется, что это нарушение условий поединка. Я не заходил вглубь рощи.

– Скажи мне и совету… Кайден де Рейнар… – голос Веры дрожал от удивления и ярости. – Что ты делаешь?

– Пытаюсь срубить дерево.

– А зачем?

– Чтобы углубиться в лес, не заходя под его своды. Я же, прошу простить, не идиот, чтобы переть прямиком под стрелы.

– Кайден де Рейнар! Я не понимаю, почему ты еще жив, но… Как ты знаешь, последний рейд на нашу землю был совершен более века назад. Сто три лучших воина новогородского князя вошли под своды леса, для того чтобы забрать мою праматерь…

Надо же, Вера даже не дочка, а внучка. А… обнимался я, так скажем, совсем недавно на Месте силы с правнучкой жрицы с которой все началось.

…и вернуть ее обратно в Новогород. Тогда все сто три воина индигета, ни один из них, не осмелились поднять топор меча на деревья, понимая последствия для себя. И все сто три воина князя оказались бессильны против мощи нашего отца-леса. Как и демоны, которые уже сотни лет не могут пройти дальше первой полосы отчуждения. Я не знаю, почему сейчас богиня и отец-лес молчит, не знаю почему…

Вера говорила, с трудом находя слова. Было видно, что она глубоко ошарашена произошедшим. Если бы я был в душе молодым и наивным, и безоглядно верил в честность сказанных слов, я бы ей поверил. А вот большинство из старших дриад, кстати, по всей видимости принимали ошарашенное удивление Веры за чистую монету.

– Почтенная Вера. Почтенные сестры совета. Насчет демонов я не знаю, в отражении атак в составе ваших патрулей не участвовал. Но по поводу рейда новогородцев скажу вот что: не стоит путать тайную специальную операцию – воины князя действовали на территории Империи, и это была прежде всего политика, с войной. Ибо большая война – это в первую очередь общевойсковые операции. Да, если оставить покровительство своих богов за опушкой леса, самые лучшие воины будут бессильны перед вами под сводами Фегервара. Самые лучшие воины-индигеты. А простой батальон легионеров, получив задачу командования, взяв в руки вместо мечей топоры, по приказу сержанта просто быстро поменяет ландшафты, причем вручную. Если же из инженерного батальона им подгонят еще два бульдозера, дело вообще примет страшный оборот. А Флот и напалм завершат дело, и величие леса Фегервар сгинет в дыму и стружке…

– Заааткнись, мерзкая тварь!!! – раздался хриплый крик. Похоже, самая говорливая недавно Алоя только сейчас обрела дар речи.

– Совет услышал тебя, Кайден Доминик Альба де Рейнар, – не обратила внимания ни истеричный выкрик Вера. – Прошу, вернись пред наши взоры, и я закрою круг справедливости для решения.

Отходил я от порубленного дерева с опаской – как бы стрела в спину не прилетела. Но не прилетела. И едва я зашел в круг у склонов холмов, как вокруг снова раздался многогранный шелест – многочисленные зеленые побеги взвились из земли. Словно плющ, только более плотный и крепкий, закрывая зеленым куполом холмы с советом старших дриад от всего остального мира.

Поляна власти большая, но, когда принимаются судьбоносные решения, круг всегда сужается до склонов трех холмов, накрытых живым зеленым куполом.

– Я, Вера, третья старшая совета, инициирую рассмотрение вопроса святотатства Кайдена Доминика Альба из фамилии Рейнар, который посмел осквернить одно из деревьев в самом центре нашего леса. Выношу на голосование совета предложение лишить Кайдена Доминика Альба фамилии Рейнар жизни в наказание за его проступок. Прошу высказаться тех, кто за.

Вот так вот. Только что был белый волк, а сейчас – Кайден де Рейнар. Но в принципе, я уже догадался, к чему идет дело.

Первая поднятая рука и зеленая вспышка, отразившаяся на вершине купола. Лес принял голос. Второй, третий, четвертый – довольно быстро поднимались руки, сопровождаемые вспышками Сияния. Пятая, шестая… седьмая… восьмая…

Руки стали подниматься медленнее. Больше половины старших совета не определилось, причем почти все они, откровенно растерянно, поглядывали на Веру. Которая в свою очередь смотрела на меня.

Я растерянных дриад понимал – только что я в ее устах был Белым волком, а сейчас стал обратно человеческим мужчиной. При этом сама за мою смерть Вера не проголосовала – голоса, в отличие от имперских советов, здесь начинались по старшинству, с первой старшей и дальше вниз. И когда настало время ее выбора после первых двух сестер, руку Вера не подняла.

– Восемь сестер требуют смерти Кайдена Доминика Альба из фамилии Рейнар, избранного нам посланником богиней Морриган. Теперь прошу высказаться тех, кто против смерти для него как наказания.

Одна, две… три руки. Надо же, кто-то даже против того, чтобы меня сейчас казнить.

– Восемь сестер за казнь Кайдена Доминика Альба из фамилии Рейнар, избранного богиней Морриган. Трое сестер против. Двенадцать сестер воздержались. Решение совета очевидно. Кайден Доминик Альба де Рейнар. Перед смертью, за которую проголосовал совет, у тебя есть возможность сказать свое последнее слово.

Глубоко вздохнув, я прикрыл глаза.

Очень не люблю, когда меня используют. Вот прямо как пачкающий руки растаявший на жаре горький шоколад с солью и крекерами не люблю. Вот только сейчас у меня не остается иного выбора.

Говорить конечно же я ничего не стал – за меня все сказала винтовка.

Резкое движение большого пальца левой руки, восемь быстрых выстрелов, и первая старшая совета, получившее непредусмотренное природой огромное отверстие в верхней части тела начала заваливаться вперед как раз в тот момент, когда умерла последняя проголосовавшая за мою смерть.

– Ввиду непредвиденных обстоятельств! – повысила голос Вера, добавив силы повеления, заставляя умолкнуть испуганные крики. – Ввиду непредвиденных обстоятельств и неожиданной кончины наших любимых сестер я снимаю с рассмотрения совета дело о святотатстве Белого волка, Кайдена Доминика Альба из фамилии Рейнар. На рассмотрение совета мною, ныне первой старшей совета отца-леса, выносится вопрос изменения формы правления нашим народом – с изменяемым порядком в сторону единовластия под рукой одной из нас, имеющий задатки лидера и пользующейся расположением богини нашей Живы и отца нашего леса. Белый волк, прошу, подойди ко мне ближе, мне потребуется от тебя помощь и совет. От вас же, девы, от каждой, я жду предложения кандидатуры на роль первоизбранной царицы нашего народа.

Затянувшееся, знаковое и последнее заседание совета старших сестер леса Фегервар продолжалось еще более трех часов. И когда оно окончилось, четырнадцать старших дриад расформированного совета, получившая каждая новую должность, остались обсуждать рабочие вопросы начавшейся реформы. Я же, сопровождая царицу леса Веру, первую своего имени, поляну власти покинул, отправляясь вместе с ней обратно на Место силы. Откуда сюда на поляну власти относительно недавно пришел.

Судя по внимательному взгляду Веры, намекнувшему на то, что она «позволяет» мне взять ее под руку, нам с новоявленной царицей было что обсудить.

Даже кроме тех вопросов, что очень активно просились у меня на язык.

Двигаясь следом за Верой к Месту силы, за дорогой сильно и не следил. Больше смотрел на царицу леса, которая шла на пару шагов впереди. Догонять ее даже не собирался – очень уж привлекали взгляд маячащие перед глазами бедра. Не сильно широкие, но в контрасте с тонкой талией они придавали округлым ягодицам настолько идеальный вид, что ни один мужчина не остался бы равнодушным.

Понимая, что мое формирующееся влечение – это следствие напитанной силой Сияния ауры леса вокруг, я все равно не мог оторвать взора от его новой хозяйки, являющей собою завершенную гармонию идеальной красоты. О эта бархатная кожа, грация мягкой походки, равномерное покачивание бедер, эти божественные ямочки над ягодицами в ложбинке спины, от которых просто невозможно оторвать взгляд…

И пока шел следом за царицей леса, не в силах оторвать взгляд от ее ног и не только, у меня никак не получалось трезво подумать о том, как в пользу себе обернуть помощь Вере на совете. Мысли просто соскальзывали с вопроса… какого вопроса? Пытаясь вспомнить, какого именно вопроса, я вновь, в очередной уже раз, убрал взгляд от таких манящих ямочек над ягодицами. Потому что разум буквально засыпал, стоило только подумать, что будет, если Вера встанет на колени, изогнув спину. Ведь тогда ее совершенные бедра, упругие ягодицы и эти ямочки на спине в сочетании с тонкой талией, все это вместе будет выглядеть божественной композицией совершенной красоты, и это зрелище от меня сейчас на расстоянии всего одного вопроса…

Для того, чтобы не потеряться в потоке обвораживающей ауры царицы, мне пришлось даже себя ущипнуть. Очередным усилием воли взяв себя в руки, в последний миг сдержав порыв ускорить шаг и положить Вере руку на талию, я посмотрел вверх, где сквозь густые кроны проглядывало голубое небо. Разорвав таким образом точку притяжения взгляда, провоцирующую самые разные желания, я попытался понять: или это Вера ментальной атакой проверяет мой дух на прочность, или же так действует на меня аура леса. А ведь мы идем на Место силы, где совсем недавно я потерял сам себя. И мне определенно не стоит туда идти, потому что…

Опрометчиво опустив взгляд, я захотел сказать Вере, что переговоры нам с ней нужно вести не на Месте силы. Но взгляд вновь скользнул по качающимися бедрам и ягодицам, и я совсем забыл вообще, что именно сейчас хотел озвучить.

Словно пытаясь выбраться из разлитого вязкого мазута, я барахтался в потоке мыслей, по крупицам собирая собственное сознание, отделяя мироощущение от накрывшего меня желания. Усилие, еще, и меня даже началось получаться, так что постепенно я возвращал контроль над эмоциями.

К счастью, проверка на прочность аурой влечения завершилась как раз тогда, когда мы добрались до Места Силы. Граница размытой пелены раскрылась сама перед Верой – настолько была сильна внутри царицы аккумулированная сила леса. Ей не нужно было проталкиваться сквозь тугую пелену, как мне и даже недавно Цветане. Лес признал Веру за главную – и если раньше сила и воля леса принадлежала сразу двадцати трем сестрам совета, то сейчас, когда новая царица стала единственным проводником воли, это была только ее прерогатива. И Вера, как только сможет обуздать полученную силу, по некоторым сравнится со слабыми богами.

Увидев, как Место Силы словно предупредительно-покорно пропускает через свою границу новую царицу леса, я подумал о том, что мои терзания сейчас возможно и не имеют к ментальной атаке никакого отношения. Просто у Веры теперь такая аура. С ней, как с главной в лесу, и с проводницей воли богини, теперь не каждый владеющий сможет общаться с чистым разумом. И мое помутнение рассудка – это теперь стандартная реакция даже для индигетов первого сословия.

Может быть зная все это, Вера и привела меня на Место силы? Которое, как я почувствовал когда зашел под полог купола, изменилось. Когда пересек границу, я словно глотнул свежего воздуха, очищающего разум от наваждения совершенной красоты. Прекрасно, а то я уж думал, мне предстоит очередное испытание.

Вера между тем, даже не оборачиваясь, прошла вперед по зеленой поляне, потом по белому песку пляжа и зашла в воду. Практически сразу же она нырнула, без всплеска уйдя под воду. Проплыв к противоположному берегу, Вера устроилась в той самой купальне, в которой недавно мы общались с ее дочерью.

Мне ничего не оставалось, как раздеться и присоединиться к ней. И снимая с себя одежду я отчетливо чувствовал, что Место силы действительно изменилось. Я чувствовал это в воздухе, таком освежающе свежем. Чувствовал в земле, которая теперь не была мягкой периной, а холодила ступни; чувствовал в воде – не такой ласкающей как совсем недавно, а удивительно бодрящей. И даже то, что вскоре мы вдвоем с царицей, нагие, расположились в одной маленькой купальне лесного озера соприкасаясь телами, совсем не мешало настраиваться на рабочий лад.

Место силы может быть разным, в зависимости от задач и настроения: сейчас окружение, наполненное силой леса, определенно бодрило и настраивало на серьезный разговор, отметая лишние эмоции. Ну, почти отметая – то и дело приходилось мне заставлять себя вернуть взгляд на лицо Веры, а не смотреть на виднеющиеся над самой линией воды крупные соски высокой груди. Но это точно не ментальная атака: все же царица леса больше человек, чем дриада, и между нами больше не стоит барьер нечеловеческой сущности. Просто красивая женщина, и я как эстет не могу не…

– Не влюбился? – первым делом поинтересовалась Вера, когда я наконец занял место напротив – устроившись так, что наши ноги под водой переплетались. Сама она просто расположилась так, что иначе мне было удобное положение не принять.

– В кого? – машинально переспросил я.

– Жаль, – в моем вопросе Вера услышала и ответ.

Только сейчас я понял, что речь шла про ее дочь Цветану, в объятиях с которой я пришел в себя совсем недавно.

– Жаль, очень жаль, – расстроенно покачала головой Вера. – Это весьма усложняет дело… но мы справимся и без этого. Обязательно справимся. Знаешь почему?

– Почему?

– Потому что у нас нет иного выбора, – усмехнулась царица леса. – Джессика Агилар де Лариан, – предваряя мой вопрос, тут же произнесла она даже без перехода паузы между интонациями.

– Дженнифер, – машинально поправил я.

– Джессика, – сделала ударение на имени Вера.

– Что Джессика? – совсем не понял я нового направления беседы.

– Невеста твоего двоюродного деда, Доминика Веспасиана де Рейнара, – соблюдая приличия, Вера не сказала прямо, что знает обо мне «то, о чем не принято говорить вслух».

– Я не очень хорошо знаю своего двоюродного деда… – осторожно произнес я, еще не понимая, в какую сторону намек и куда нас с царицей леса ведет этот разговор.

– Зато я, – улыбнулась Вера, – очень много слышала о Черном волке де Рейнаре. И многое могу тебе о нем рассказать.

– Было бы интересно послушать, – осторожно произнес я, так и не понимая куда и зачем ведет Вера эту беседу.

– Доминик Веспасиан де Рейнар – варгрийский аристо, избранник триединой девы-богини Морриган. Детство и юность провел в двух местах – воспитывался во Врангарде среди варгрийских всадников, после отправился в Равенну на Светлой стороне Европы, где учился в Императорском лицее среди представителей второго и первого сословия. Едва закончив лицей, пользуясь годом свободы перед посвящением в Сиянии, молодой Доминик принялся безудержно кутить – как в высшем, так и в низком обществе. Юный варгриец, ворвавшись в общество, буквально покорил и влюбил в себя весь высший свет Европы… вернее его прекрасную половину. Благодаря привлекательной внешности, обаянию, которое в обществе леди характеризовали как хищное, он влюблял в себя первых красавиц Европы, как Светлой, так и Темной. Однако сердце Доминика оставалось холодным, и даже многочисленные разбитые сердца прекрасных дам совершенно не трогали Черного волка.

В ответ на взгляд Веры я только плечами пожал. Ну, была такая страница в жизни Доминика Веспасиана, глупо отрицать.

– Слившись в яркий калейдоскоп, минул ровно год до его совершеннолетия, после бурного празднования которого Доминик де Рейнар совершенно неожиданно для всех отправился в Корпус Спарты. Изменение в характере действий Доминика оказалось столь резким, что до сих пор заставляет задуматься архивариусов и хронистов-историков о причине такого его решения.

Вера, вновь сделав паузу, очень внимательно на меня посмотрела. С явным вопросом. Я сейчас, на самом деле, мог ей рассказать причину. Но просто не уловил ожидающую паузу от Веры, потому что наблюдал за ее грудью. То появляющейся, то частично исчезающей под водой. И глядя на манящие полушария, я вдумчиво пытался понять, есть ли в мою сторону сейчас ментальное воздействие, или возникшее подсознательное желание притянуть царицу леса к себе – мое и только мое, сформированное лишь окружающей обстановкой и ощущением касания ее голых бедер под водой.

Вера между тем, увидев, что рассказывать и комментировать ей сказанное я никак не собираюсь, продолжила:

– После получения офицерского патента Корпуса, за время службы в действующей армии, Доминик Веспасиан побывал в разных должностях и ипостасях – от командира рейдовой группы спартанцев в Диком поле до Первого советника Императора по военным вопросам. Курсируя между Септиколией и Римом, между Юпитером и Европой, Доминик, как казалось, был везде – и на полях сражений с демонами, и в дворцовых залах высшего света. И после очередного возвращения от двора в действующую армию, после участия в печально известной военной экспедиции в Большой Шрам Разлома, Доминик покрыл себя лаврами героя – именно ему обязаны жизнью остатки разгромленного экспедиционного корпуса Империи.

«Да-да, было такое» – подняв глаза, кивнул я, встретившись со взглядом Веры. Но когда она снова начала говорить, мой взгляд вновь невольно опустился вниз, скользнув по шее и плечу вниз, на границу воды и изменяемой под ее воздействием формы груди.

– Поражение, только благодаря ему, не превратилось в катастрофу, а получивший тяжелые ранения герцог Доминик де Рейнар был отправлен в Рим для поправки психологического и физического здоровья. И в этот свой визит в столицу Доминик встретился с Джессикой Агилар де Лариан. Знаковая встреча: история любви Доминика и Джессики послужила основой для тринадцати визиофильмов, семи сериалов, и двадцати девяти книг по мотивам – это если не считать произведения с меткой «очень откровенно», запрещенные к общественному показу и распространению. Романтическая сказка самой яркой пары Империи, как их называли, закончилась с неожиданной смертью Доминика Веспасиана от рук брата, Десмонда Веспасиана. По официальной версии Десмонд убил Доминика на дуэли, по неофициальной – ударил его зараженным красным лириумом мечом в спину…

Слушая и отстраненно воспринимая озвучиваемую Верой информацию, я уже думал о том, что никогда раньше не вел переговоры с владетелями земель и народов сидя обнаженным в небольшой купальне Места Силы и соприкасаясь телами. Подобная отстраненность (параллельно с вниманием касания взгляда то появляющейся, то исчезающей под водой груди Веры) помогала мне сосредоточиться на том, чтобы за плетением слов царицы леса вычленить что-то важное. А что-то крайне важное в словах Веры определенно было. Что-то такое, за что платят не золотом; что-то, что просто не имеет объявленной ценности.

– …и до сей поры герцог Доминик Веспасиан де Рейнар является одним из самых неоднозначных мужских образов во всей истории Римско-Септиколийской империи. Его тяга перемене мест, показательная скука и презрение к опасности, не замечаемая им любовь самых завидных невест Империи, яркий роман с Джессикой Агилар и прочая, и прочая, будоражат умы хронистов, писателей и сценаристов, заставляя раз за разом почти каждого творца идти в Императорское Министерство культуры за высочайшим одобрением субсидии для создания очередной книги или визиофильма о Доминике.

Хм. Вот кстати: раздел популярного искусства я как-то упустил за два месяца добровольного заточения в особняке. Так что эта озвученная Верой информация стала для меня не то чтобы откровением, но некоторым сюрпризом. О том, что обо мне и Джессике снимали фильмы и писали книги я знал, конечно, но не знал, что это происходило и происходит в таком масштабе.

– И только несколько человек во всем мире знали, что за маской скучающего повесы, меняющего должности и ипостаси как перчатки, скрывается вполне определенное желание. Желание… получить новые знания о старых вещах. Вся твоя… прости, вся жизнь Доминика Веспасиана была посвящена лишь одной цели: поиску одного-единственного знания. Я права?

– Да, – ответил я, даже не сильно задумываясь. Потому что не видел смысла сейчас утаивать это от Веры.

– И у меня, – удовлетворенно кивнула царица, – есть для тебя это, и не только это, знание. Да, и чтобы два раза не вставать. Еще, за сегодняшнюю помощь словом и делом на совете, я готова уступить тебе принадлежащий мне долг.

– Что за долг?

– Восемь жизней моих сестер я готова обменять на сто три сохраненных жизни новогородской боярской сотни, которая вернулась домой. Принимаешь этот обмен?

– Да, – вновь без раздумий ответил я. От таких даров не отказываются.

– Вот и замечательно. Теперь вернемся к знанию.

– Оно платно или безвозмездно?

– Оно не имеет цены, – улыбнулась мне царица леса. – Шрамы-близнецы. Когда они распахнулись, в мир пришли демоны и…

Пауза, вопросительный взгляд.

– И вместе с ними через шрамы Разлома пришел Орден Хранителей, принеся и свои запретные технологии, секрет которых не известен никому кроме них, – медленно кивнул я.

Вера, не отрывая от меня взгляда, также медленно кивнула. Я же, с некоторым скепсисом, пожал плечами:

– Да, я всегда догадывался об этом. Но… ты же понимаешь – то, что утверждается без доказательств, может быть отвергнуто без аргументов. И в Риме, и в Сенате еще при моей… при жизни Доминика, вернее, были созданы малые оппозиционные группы для дискредитации этой версии. В народ не выходило, но связывать хранителей и демонов уже тогда в свете считалось нечто близким к проповедованию теории плоского Юпитера.

– Это не все, что я хочу тебе сегодня и сейчас сказать. И это совсем не то знание, что у меня есть для тебя, Кайден де Рейнар.

– Так что же тогда за знание у тебя для меня есть, царица Фегервара Вера, первая своего имени? – принял я предложенный тон.

– Знание о том, что Джессика Агилар неслучайно оказалась на твоем пути. Она, своим появлением, невольно направила твою судьбу по иной развилке. Вспомни, куда ты собирался перед тем как… эмм, прости, – загадочно улыбнулась Вера. – Попробуй догадаться, куда собирался отправиться твой двоюродный дед Доминик Веспасиан перед тем, как встретил в Риме Джессику Агилар?

И действительно – вдруг даже вздрогнул я. А может я вздрогнул оттого, что Вера поменяла позу, коснувшись меня. Прянув вперед, она обхватив меня ногами. Так плотно, что касание получилось «очень откровенным», как она сама недавно говорила про романы обо мне и Джессике.

Вера прижалась ко мне, и я почувствовал ее дыхание, почувствовал и прочувствовал касание тяжелой упругой груди, когда Вера обняла меня за плечи. При этом она едва слышно ахнула, прижимаясь еще теснее и словно не в силах справиться с нахлынувшим желанием близости.

Я сопротивлялся навалившемуся вдруг со всей силой наваждению, балансируя на грани сохранения ясности сознания. Но расширившиеся глаза прекратившей улыбаться дриады оказались совсем близко, зеленый отсвет в них словно в водоворот закружил меня, и вдруг словно вспышка сверкнула перед взором – глядя Вере в глаза, я посмотрел через столетие. И словно запретная стена упала: совершенно неожиданно я вдруг вспомнил о том, что в Риме, перед тем как встретить Джессику, практикантку из Имперского колледжа, я собирался (причем тайно) отправиться в лес Фегервар. Надеясь найти здесь следы утерянных во Врангарде манускриптов фамилии. Найти доказательства своих догадок, которые попались мне на пути, и которые заставили отправиться в Корпус в поисках истины.

У меня этот факт просто исчез из памяти, словно вымаранный – и осознание этого меня сейчас просто ошарашило. Но память уже вернулась: да, после встречи с Джессикой я ведь о своем желании, так получилось, даже и не вспоминал почти – сначала отложив поездку в Фегервар в долгий ящик, потом забыв напрочь, а после и вовсе, пусть и несамостоятельно, покинув этот мир.

Вера, несмотря на то, что я молчал, ответ – о том, что я вспомнил все, прочитала в моем взгляде. Царица отстранилась, возвращаясь на прежнее место, а я понял, что ментальная атака все же была. Хорошо подготовленная, неожиданная, сильная – всей мощью самой царицы и Места силы. Только направлена атака Веры была не в меня, а на воздвигнутый в моей памяти барьер.

– Очень вовремя случилась ваша встреча, не находишь? – совершенно рабочим тоном поинтересовалась Вера. – Но речь сейчас не об этом. Ты искал не знания, а доказательства, и они у меня есть. Не только знания о том, что Хранители – причина открытия порталов. И не только доказательства этого. Есть и именно то, ради чего ты вел свой поиск.

– Что именно?

– Знания и доказательства того, что Разлом может быть закрыт.

Долгое время на Месте силы царила тишина. После того, как мы оба помолчали, глядя друг на друга, понимая, что жизнь ни моя, ни ее больше никогда не будет прежней, понимая, что мы теперь связаны крепче чем силой крови, Вера вновь заговорила.

– Эти знания рано или поздно станут достоянием старших фамилий. Не прямо сейчас, но этот момент уже близко. Людей на Юпитере и Европе стало слишком много, как и информации, как и способов ее передачи – и этот процесс уже не остановить. И как только стена цензуры падет, будут после этого хранителями закрыты Разломы, не будут, неважно: обязательно начнется большая война. Рано, или поздно. Ты оказался на самом пороге этих знаний первым, еще сто лет назад. Но тебя за этот порог не пустили. Белые львы, Альба, получили эти знания недавно, семнадцать лет назад. Но получив, сразу же потеряли – вместе с головой фамилии. Но больше подобное не пройдет – Запад уже чувствует опасность, первое сословие Септиколии не простит и не поймет уничтожение второго Великого Дома. Хищник загнанный в угол всегда дерется яростнее, те кто хранит знания о Разломах это понимают. Но я отвлеклась, прости. Я готова передать тебе и имеющиеся у меня знания, и доказательства связи хранителей и Разлома. Доказательства того, что именно Хранители открыли Шрамы Разлома, и они же в любой момент могут их закрыть.

– Но?

– Но я отдам тебе это за определенную цену.

Вовремя, кстати, Вера обменяла долг жизней своих сестер на боярскую сотню. Понятно, что сто три жизни новогородских индигетов – это очень и очень жирный долг, который в перспективе превращает меня в весьма крупного игрока в Новгородском княжестве. Но… Ладно, чего уж теперь. Мое решение было, мой выбор.

– Какова цена? – поинтересовался я у царицы леса.

– Мой лес, и мой народ, в столкновении сильных обречены – ты сам прекрасно все недавно расписал. Война будет, и будет очень скоро – война ли Запада с Востоком, Септиколии ли с Римом, Юпитера ли с Европой, или война демонов с людьми, неважно, сторон слишком много. Что-то висит в воздухе, и это не еловые шишки. Но в любом случае Фегервар обречен, потому что мы находимся на стыке границ интересов – банальная география, с ней, как и с физикой и с волей божьей, спорить бессмысленно. И в случае любой крупной войны наш лес станет полем боя.

Закусив губу так, что она побелела, Вера смотрела на меня. Вся ее аура, вся личная сила и сила леса бессильна перед сдвигами смены эпох, бессильны перед лицом большой войны. И я видел, что смотрит она на меня сейчас с самой настоящей надеждой.

– Какова твой цена? – еще раз повторил я вопрос.

– Мне, чтобы спасти свой лес и свой народ, нужен царь. Это должен быть индигет первого сословия без привязки к интересам собственной фамилии. Ты – лучшая кандидатура, но я уже с сожалением вижу, что мой лес – это слишком мелко для тебя. Найди мне индигета первого сословия, который займет место на троне леса рядом со мной, индигета который позволит мне получить право голоса в Палате лордов и в Ассамблее, позволит своим правом рождения перевести Фегервар из объекта интереса сильных пусть в малый, но субъект политической игры, и после мы поговорим о том, чтобы я открыла хранилище леса, хранилище знаний, для тебя.

– Сколько у меня времени?

– Я не знаю, – устало покачала головой Вера. – Наш мир стоит на самом пороге новой эпохи, и скоро все должно измениться. Но когда точно это произойдет – я не знаю. Не завтра, я очень на это надеюсь. Но это точно произойдет еще при нашей жизни, Белый волк Кайден Доминик Альба де Рейнар.

– Почему ты называешь меня белым волком?

– Потому что так мне сказали богини – и моя, и твоя.

– Что еще сказала тебе богини?

– Они сказали, что пришло время вернуться к истокам. История сделала полный круг, Белый волк. Что-то закончилось, что-то начнется… – еще раз загадочно улыбнулась Вера.

«Начнется что?» – хотел было я спросить, но не спросил. Потому что почувствовал на Месте силы чужое присутствие.

Резко обернувшись, я даже забыл, как дышать.

На берегу озера стояло больше трех десятков огромных лютых волков. В пришедшей на Место силы стае были не только живые варги – я видел и несколько белых, призрачных фигур. Среди которых легко узнал одноглазого вожака стаи – того самого худого и матерого волка, вместе с которым мой дальний предок больше тысячи лет назад встретил атаку демонов, приняв ценой своей жизни силу Сияния и силу богини, открыв путь Реке Крови фамилии Рейнар.

Призрак одноглазого матерого варга между тем, оскалив кинжально-острые клыки, степенно вышел вперед из стаи, остановившись на самом берегу. И вдруг опустил голову, словно предлагая потрепать его по холке, признавая власть человека.

– Еще моя богиня сказала, – негромко заговорила царица леса, – что во Врангарде снова есть тот, чья сила духа может сделать из него Волчьего пастыря. Север очень долго ждал твоего возвращения, Кайден Доминик Веспасиан Альба де Рейнар.

Уважаемые читатели, всех приветствую.

В дополнительных материалах к книге уже выложена карта приличного качества. Карта пока только материка Септиколия, неполная. Также по плану карта будет дополняться городами, землями и территориями по мере расширения географии истории. Кроме того в дополнительных материалах планируется появление портретов героев. Пока есть только один портрет, на подходе еще два.

И, традиционно, да пребудет с нами сила!

Amen.