烏に単は似合わない

KARASU NI HITOE WA NIAWANAI

Chisato Abe

Russian translation Copyright is arranged with Bungeishunju Ltd., Tokyo and Tuttle-Mori Agency, Inc., Tokyo

Copyright © ABE Chisato 2012

All rights reserved.

Originally published by Bungeishunju Ltd., 2012

Cover illustration by NATSUKI

© Румак Н.Г., перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство АСТ», ООО «Реанимедиа ЛТД.», 2021

Названия ворот соответствуют элементам одной из основных категорий китайской философии У-син, предполагавшей пятичленную структуру мироздания. Времена года – весна, лето, осень, зима – соответствуют также направлениям – востоку, югу, западу и северу. Центральные ворота – это центр мира и межсезонье.

Здесь и далее – прим. переводчика.

Дворец Окагу, который находится в ведении госпожи Сакуры, супруги наследника (до ее назначения дворцом управляют придворные дамы, обитающие в павильоне Глициний). Ее выбирают среди дочерей четырех аристократических семей, представленных ко двору.

Каждой претендентке отдают в распоряжение один из павильонов, входящих в состав дворца Окагу: Весенний, Летний, Осенний, Зимний.

Ямаути-сю – стража дома Сокэ. Охраняет дворцы правителя, в том числе дворцы Токагу и Окагу на женской половине.

Кэйсоин – академия для подготовки гвардейцев Ямаути-сю.

Фудзимия-рэн – придворные дамы в доме Сокэ, но при необходимости могут быть защитницами и воинами.

Впервые я подумал, что она мне подходит, когда мне было лет пять или шесть.

Это случилось приятным утром в разгар весны, когда ветер дул чуть сильнее, чем обычно.

С криком «Сакура зацвела!» явилась моя дурная компания. Суми обычно приходит, когда хочет вытащить меня на улицу. Так и есть: тащит меня на обрыв на границе нашей земли, куда взрослые ходить запретили.

По словам Суми, с той стороны обрыва, на соседней земле, чуть-чуть видны в белой дымке распустившиеся цветы сакуры. Мы со смехом бегаем друг за другом и забираемся в лес.

А там Суми подворачивает ногу.

Наверное, Суми отвлек широкий просвет между расступившимися деревьями. Я холодею, услышав грохот летящего с обрыва тела.

Едва успеваю сорвать кимоно и превращаюсь в птицу, чтобы ринуться вниз. Однако когда я снова оборачиваюсь человеком и подбегаю к Суми, то слышу энергичную ругань и, не удержавшись, смеюсь.

В неглубоком ущелье мой смех разлетается эхом. Суми с несчастным видом держится за голову, но вдруг поднимает взгляд выше моего плеча и замолкает. Проследив за тем, куда смотрит Суми, я вижу нечто невероятно прекрасное.

За обрывом начинается чужая земля. Там, на вершине утеса, и правда цветет великолепная сакура.

А под гордо распустившимся деревом видна человеческая фигура.

Я вижу сияющие золотом позвякивающие украшения на волосах.

Мягкие волосы – таких в нашей семье нет – завиваются светло-каштановыми локонами. На нас с Суми удивленно глядят светлые, будто прозрачные глаза. Длинные рукава кимоно – нежно-розового цвета. Разбросанный по ткани узор из лепестков сакуры очень идет этой маленькой девочке.

Дует ветер.

По бледно-голубому небу летят лепестки.

Кажется, уже расцвела слива.

Отовсюду доносится легкий, нежный сладковатый аромат. Если остановиться и оглядеть двор, между темными сосновыми иглами можно заметить белоснежные лепестки.

Самое начало цветения.

Почти одновременно с восхищенным вздохом зазвучали нежные звуки кото [1]. Музыка явно старалась передать ощущение весны. Стараясь не шуметь, мужчина прошел по открытой галерее и со спины увидел того, кто играл, сидя за легкими занавесками.

– Какая славная мелодия! – произнес он, дождавшись, когда отзвуки музыки смолкли. Игравший удивленно обернулся.

– Ой, отец! А я вас не заметила!

Мужчина широко улыбнулся смущенной девушке и живо подошел к ней.

– А где остальные? Как там ее, Укоги? Где она?

– Ушли собирать полынь. Наверное, скоро вернутся.

– Ясно.

Словно примирившись с этим обстоятельством, мужчина сам вытащил из угла комнаты круглую соломенную циновку и уселся перед дочерью.

– То, что ты играла сейчас, – это твое сочинение?

– Ах, вы слышали? Мне так неловко! Это просто пустяк, от нечего делать, – беспечно улыбнулась девушка. Но если она считает это безделкой, музыканты двора будут бледно выглядеть на ее фоне.

Вторая дочь Восточного дома – девушка со светлыми волосами и глазами. Умненькая девочка, талантлива в музыке, высокая, миловидная. Отец с задумчивым видом внимательно оглядел дочь, вздохнул и покачал головой.

– Да уж, теперь и не скажешь, что ты дочь своего отца. Полна талантов, да еще и такая красавица. Как же хорошо, что ты похожа на мать.

Вторая дочь Восточного дома игриво хихикнула и прикрыла рот рукавом.

– Не говорите таких грустных вещей. Все говорят, что я похожа на вас, отец.

– Вот еще! Интересно, чем же?

– Укоги говорит: «Ты слишком кроткая, на тебя невозможно смотреть с волнением».

– Да уж, это точно, – рассмеялся отец, но тут с лестницы послышался шум: похоже, вернулись придворные дамы.

Возвращение главы Восточного дома, который служил при дворе, в центральном городе Тюо, крупным чиновником, и так событие нечастое. Тем более неожиданным оно было сейчас, когда никаких событий не планировалось. Отец остановил потрясенных дам, хлопотавших об устройстве надлежащего приема, и позвал к себе Укоги.

Укоги – опытная дама-нёбо[2], ей в этом году уже сорок лет. Девушка, которой она прислуживает, по некоторым причинам живет в отдельном павильоне. Вот туда без всякого предупреждения и нагрянул глава дома. Сначала Укоги была настороже, пытаясь разгадать причину его появления, но потом у нее разболелась голова. Однако глава дома вел с дочерью светский разговор, не собираясь переходить к делу: какая красивая у вас в саду слива, как вы хорошо стали играть на кото…

– Кстати, ты ведь не появлялась на пиру в честь начала нового года, который устраивали в главной усадьбе?

– Прошу прощения. Я ведь так ждала этого праздника… Но вам не стоит волноваться, ничего серьезного – слегка разболелся живот.

– Что ж, тогда хорошо. Ведь ты должна быть особенно аккуратна, правда, Укоги?

Укоги была рада, что отец с дочерью так мило беседуют, и уже начала надеяться, что все обойдется, поэтому очень удивилась, когда глава дома внезапно позвал ее.

– Да-да, чего желаете?

– Ты ведь распоряжаешься здесь хозяйством, верно? Когда приходили люди из главной усадьбы, ничего не говорили про Футабу?

– Про госпожу Футабу?

Футаба живет в главной усадьбе, она Первая дочь Восточного дома, то есть приходится старшей сестрой хозяйке Укоги – Второй дочери Восточного дома.

– Ах да, говорили, что она изволила разболеться…

– Так и есть! – Глава Восточного дома с беспокойством нахмурил брови. – На том пиру по случаю Нового года она, похоже, подхватила оспу.

Укоги и Вторая дочь Восточного дома переглянулись, широко открыв глаза от удивления.

– Но ведь госпожу Футабу вот-вот должны были представить ко двору!

Представление ко двору было этапом, предваряющим выбор девушки в качестве супруги или наложницы правителя. Формально это означало прислуживать при дворе, но в случае с дочерью такого известного дома, как Восточный, работать оказывалось почти не на кого. Придворной дамой девушка становилась только по названию, это была система выбора супруги для наследника правителя. Уже и специальный дворец, где должны были собраться претендентки, был подготовлен. Назывался он Дворцом цветущей сакуры, Окагу, а когда девушку переселяли туда, считалось, что она представлена ко двору. Там их впервые встречал наследник правителя, молодой господин, и впервые официально вводил девушек во дворец.

Что ж, если его дочь станет прислуживать при дворе, он займет более высокое положение в политике. Хозяин Восточного дома спокойно пожал плечами.

– К счастью, угрозы жизни нет, однако ясно, что с оспинами путь во дворец ей заказан.

– Ах…

– Так вот. Вторая дочь Восточного дома, не согласишься ли пойти вместо нее?

Отец так легко сказал это, что Укоги на миг замерла, а потом робко переспросила:

– Вместо кого?

– Я же говорю – вместо Футабы.

– Куда – вместо Футабы?

– Во дворец же!

– Во дворец?

Ух ты! Девушка вытаращила глаза.

– Неужели я смогу отправиться ко двору?

– Именно так. А я закажу для тебя много красивых кимоно.

Вторая дочь Восточного дома радостно обернулась:

– Укоги, ты слышала?

Но осеклась, увидев потрясенное лицо дамы-нёбо:

– Что с тобой, Укоги?

– Госпожа, здесь разговор не о кимоно.

– Да?

– Вас ведь ко двору представят! Ко двору!

– Но ведь это значит, что я попаду в главную усадьбу Сокэ?

Девушка радовалась, ведь впервые за много лет ей удастся куда-то поехать, но Укоги в волнении повысила голос:

– Дело не в этом! Вы, госпожа, стали претенденткой на роль супруги Его Высочества молодого господина из дома Сокэ – вот что важно!

Сокэ – это дом Золотого Ворона, старейшины рода. Значит, молодой господин из дома Сокэ – сын правителя, то есть наследник престола.

Восточный дом – один из четырех знатных домов, связанных с родом дома Сокэ. Название дома связано с тем, что однажды прародитель рода – Золотой Ворон – разделил горную страну Ямаути на четыре части между своими детьми. Каждый из четырех домов унаследовал по одному наделу на востоке, западе, юге и севере: Восточные дом – восточные земли, Западный – западные…

Все это – историю страны и прочее – положено знать при представлении ко двору. Но, к сожалению, живущая в отдельном павильоне младшая дочь, которая и не мечтала попасть ко двору, ни в чем, кроме музыки, не преуспела. Укоги закатывала глаза, предвидя ожидающие девушку сложности, а та спокойно сидела перед дамой-нёбо, наклонив голову набок.

– Не знаю, как сестрица Футаба, но, если я попаду ко двору, я ведь не сумею делать ничего другого, кроме как прислуживать придворным дамам из дома Сокэ.

Отец взглянул на нее с улыбкой и кивнул.

– Тебе достаточно будет сидеть и улыбаться. Необязательно лезть из кожи вон, чтобы понравиться молодому господину. Остальные молчать не будут, так что ничего страшного не произойдет, ты просто быстро вернешься домой.

– Господин! – простонала Укоги. – Что вы такое изволите молвить…

– А разве не так?

Вот вам – отец, у которого дочь на выданье. Девушка улыбнулась отцу, который сидел с несчастным видом, и принялась нежно увещевать Укоги.

– Смотри же, Укоги, какая я счастливая: отец так меня бережет!

– Так-то оно так…

– Не волнуйтесь, отец. Я скоро вернусь. И я так рада, я ведь никогда не была в Тюо.

Отец кивнул.

– Думаю, тебе это пойдет на пользу. Там будет твоя подруга, госпожа Фудзинами, и много других девушек твоего возраста. Тебе стоит с ними подружиться.

– Хорошо.

Укоги при этих словах слегка нахмурилась. Ей уже случалось сопровождать девушек ко двору. Она могла бы многое рассказать о том, что там происходит, но пока сочла правильным промолчать.

– Интересно, что это за место?

Укоги тихонько вздохнула, чтобы девушка, не помнившая себя от радости, ее не услышала.

С того дня Вторая дочь Восточного дома начала хлопотать, готовясь к путешествию во дворец. К счастью, вещи, которыми должна была пользоваться сестра, можно было просто забрать себе, а вот с ее любимыми служанками, да и с образованием дело обстояло не так просто. Что-то в общих чертах удалось вколотить ей в голову путем напряженных занятий, но, когда пришел день отбытия, оставалось еще много поводов для беспокойства.

Для подготовки к отправлению в Тюо свита, прибывшая в главную усадьбу Восточного дома, сразу же взялась за дело.

– Единственное ваше спасение – это хорошо усвоить манеры и этикет, – наставляла довольная Укоги, облачая девушку в парадные одежды. – Здесь я могу это сказать. Я ведь всегда, всегда мечтала о том, чтобы вас, госпожа, приняли во дворце. Надеюсь, мне удалось научить вас хотя бы тому, как вести себя при дворе, – я всегда имела в виду такую возможность. Иначе ведь у нас ничего бы не вышло.

Она почти хвасталась.

На аккуратно уложенных волосах закрепили венец с драгоценными камнями и металлическую заколку, на плечи набросили персикового цвета шлейф – вот все и готово. Укоги оглядела девушку с головы до ног и восхищенно выдохнула.

– Нехорошо так говорить про свою госпожу, но какая же вы у нас красавица! И пусть хозяин говорит что угодно, а я уверена, что сын правителя выберет вас!

Укоги безудержно превозносила хозяйку, и Вторая дочь Восточного дома, смутившись, поспешила сменить тему.

– Сколько времени добираться до Тюо?

– На летающей колеснице – всего полдня. Вы-то не привыкли к дальним поездкам, тяжеловато покажется, но это и правда очень быстро.

– Я не боюсь!

Укоги потянула девушку за руку, и та, пройдя по коридору, ахнула, увидев летающую колесницу, которую вытащили из-под навеса. На украшенном великолепной тонкой резьбой экипаже сверкал герб Восточного дома. А запряженное в колесницу животное девушка вообще видела впервые.

Сначала ей показалось, что это птица. Ее перья и клюв отливали черным, круглые глазки все время двигались. Однако размером она была со взрослого человека или даже двух, которые могли бы спрятаться под ее крыльями, а ног, которых должно быть у птицы две, было целых три.

– Укоги, что это? – чуть-чуть отступив от острого клюва, спросила девушка.

Укоги ответила:

– Это конь.

– Конь? Вот это – конь?

– Госпожа, вы что, впервые видите коня? – Немолодой мужчина, держащий поводья огромного ворона, улыбнулся девушке.

– Так ведь я впервые поеду на летающей колеснице. В свитках я коней видела, но это были звери с четырьмя ногами, а эта птица не такая.

– То божественные кони. Они исчезли много сотен лет назад, и теперь мы называем конями вот их.

– А он не кусается?

– Бывают норовистые, но наш спокойный. Когда узнал, что повезу барышню, приготовил для вас лучшую лошадку.

Укоги усмехнулась и указала на мужчину:

– Он ведь давно уже управляет конюшней. Рад, наверное, что госпожа заинтересовалась его лошадками.

– Так оно и есть. – Мужчина радостно закивал.

– Ведь отвезти девушку, которую представляют ко двору, в Тюо – такая честь, которая выпадает только раз в жизни, да еще и неизвестно, выпадет ли вообще. Все наши работники льют слезы восхищения.

Вторая дочь Восточного дома только открыла рот, чтобы ответить, как ее ласково окликнула Укоги. Девушка послушно двинулась за дамой, которая манила ее во внутренний двор: там выстроились все работники дома.

– Госпожа, от всего сердца поздравляем вас с грядущим представлением ко двору! – Все слуги и служанки, которые работали на нее до сегодняшнего дня, склонив головы, прокричали хором поздравление. У всех на лицах были разные выражения: печальные, досадующие, возбужденные от невероятного счастья…

– Вы… – Она не могла говорить.

Из-за слов отца она не думала, что быть представленной ко двору – это какая-то особенная удача. Ей было приятно, что все так радуются за нее, но она также ощущала и какую-то вину.

– Спасибо вам! Но я наверняка скоро приеду обратно.

При этих ее словах служанки возмутились:

– Госпожа, не извольте такое говорить!

Увидев недоуменное лицо Второй принцессы, заговорил молчавший до сих пор слуга.

– Госпожа! Мы всегда будем рады встретить вас дома.

– Каскэ…

Каскэ – молодой слуга, который всегда заботливее других относился к девушке.

– Берегите себя, госпожа! – попросил он со слезами в голосе, и Вторая дочь Восточного дома тепло улыбнулась ему.

– Мне так приятно это слышать.

Она помахала всем, прощаясь, и все работники выпрямились и наперебой закричали:

– Счастливого пути!

– Поздравляем с представлением ко двору!

– Ну же, пойдемте, – заторопили девушку, и она, не в силах сдержать возбуждения, уселась в колесницу. Интересно, как она полетит? Девушка выглянула наружу и увидела, что позади появились еще два ворона. Они поддерживали колесницу сзади, а первая птица, видимо, должна была вести остальных.

Мужчина-возничий прикрикнул на коней, и та птица, что была впереди, широко взмахнула крыльями. Тут же поднялся ветер, и с, казалось бы, чисто выметенной земли взметнулась туча песчинок. Ветер растрепал челку Второй дочери Восточного дома, и она почувствовала, как прыгает в груди сердце. Ворон несколько раз взмахнул крыльями, и вся повозка вдруг взмыла в воздух. Девушка ухватилась за устроенные внутри поручни и выглянула в окошко: ей хотелось понаблюдать за взлетом. Она успела заметить, как из усадьбы кто-то смотрит ей вслед. Человек прятался за колонной, но она увидела, как мелькнул подол белого нижнего платья. В следующий миг их взгляды встретились. Вторая дочь Восточного дома вытаращила глаза и ахнула.

Это же…

– Госпожа, мы отправляемся. Пожалуйста, сидите тихонько.

Окошко захлопнулось перед ее носом, и девушка, не говоря ни слова, уселась на место. Она ничего не сказала вслух, но была уверена, что узнала стоявшего там человека.

Конечно же, это сестрица Футаба.

Сердце снова сильно забилось, но совсем не так, как раньше. Она вдруг почувствовала, как внутри все холодеет, будто ее облили водой.

Ведь по-настоящему на ее месте должна быть сестра.

Она сидела бы здесь, облаченная в окуренные благовониями алые одежды, цвет которых бледнеет от верхнего слоя к нижнему, а вокруг нее хлопотали бы придворные дамы. В груди бы пело от предвкушения того, что должно случиться, от беспокойства и надежды сердце бы сжималось, а щеки краснели.

Ее сестру растили для того, чтобы представить ко двору. И вот что вышло…

Несложно представить себе, что было у сестры на душе.

– Бедняжка… «Лучше бы я тогда отправилась на новогодний пир, а сестрица бы отдыхала», – не удержавшись, пробормотала девушка.

Наконец, они поднялись над землей и двинулись вперед, словно скользя по воздуху. Навес для экипажей в усадьбе тянулся до самого крутого обрыва. Колесница спланировала, чтобы взлететь с обрыва, и, когда выровнялась, девушка снова выглянула в окошко, но уже не смогла увидеть ни возбужденных от радости слуг, ни сестру.

Еще до того, как солнце поднялось в зенит, показалась центральная гора Тюо.

В стране Ямаути почти нет ровных участков земли. Куда ни глянь – везде только горы. Поэтому в четырех домах – у высшей аристократии – обычно строили усадьбы на вершине самой высокой горы в тех наделах, которые они получили. Вторая дочь Восточного дома, которой почти не доводилось покидать свой уединенный павильон в Восточном доме, думала, что и в доме Сокэ все точно так же. Но там, похоже, все было совсем по-другому.

Все казалось иным, даже высота горы заметно отличалась. Вернее, сама высота, наверное, оставалась примерно такой же, но вокруг все было гораздо ниже и склоны были гораздо круче. Обрывы ощетинились пиками, в нескольких местах низвергались водопады, и, словно сшивая их вместе, между ними на высоких платформах стояли жилища придворных. Все они были великолепны, а горизонтальные и вертикальные подпорки, поддерживающие навесные полы, выглядели будто рощи, замерзшие зимой. Девушку впечатлили галереи, соединяющие дома.

– У господ из дома Сокэ жилища не на платформах. Как думаете, где они живут? – Девушка не слушала до конца рассказов Укоги, поэтому задумалась. – На горе? – ткнула она пальцем в небо.

Укоги не рассердилась: видимо, и она чувствовала возбуждение от того, что впервые за долгое время посетит Тюо.

– Что вы! На вершине обитает горный бог Ямагами-сама – защитник нашей страны. Вся территория вокруг пика запретная. Когда-то мы – род ятагарасу – вслед за богом пришли на эти земли. Чтобы прислуживать божеству, наш старейшина, Золотой Ворон, раскопал склон горы и принял решение жить внутри. Вот почему дети Золотого Ворона даже сейчас, после того, как вышли из этой горы, продолжают называть эти земли Ямаути – «Внутри горы».

– Так что, двор находится в горе?

– Именно так. И поэтому такие, как ваш отец, – главы четырех домов, их дети и младшие члены семей – строят дома на склонах гор. Ведь внутренняя часть горы признана обиталищем членов дома Сокэ и местом, где вершится политика.

Пока женщины разговаривали, мужчина, сидевший на ведущем вороне, сообщил, что они скоро прибудут. Вторая дочь Восточного дома удивилась, пытаясь понять, куда они собираются приземлиться, но тут перед ее глазами появилось большое строение на платформе.

Это были ворота алого цвета. Щель между ними и поверхностью скалы была замазана штукатуркой, и формой все строение ничем не отличалось от ворот в обычной усадьбе, но сильно превосходило их по размеру. Перед воротами стояло несколько летающих колесниц, которые выглядели будто игрушки для праздничного набора кукол, представляющих собой двор правителя.

– Мы там приземлимся?

– Нет, это Оо-мон, «Большие ворота» для чиновников. Ворота дворца Окагу называются воротами Межсезонья – они выше.

Как и было сказано, они еще некоторое время поднимались вверх, и вот наконец показалась площадка несколько меньше, чем Оо-мон. Наверное, это и были ворота Межсезонья.

Видимо, возница был хорош: повозка почти без толчка скользнула на площадку. Когда колеса выровняли ход, девушка выглянула наружу и увидела, как группа нарядно одетых придворных дам движется к экипажу.

Выбравшись из колесницы, Вторая принцесса наконец смогла оглядеть окрестный пейзаж и ахнула от восхищения.

– Красота! Какой большой водопад!

Совсем рядом с воротами со скалы с ревом низвергался водопад. Капли висели в воздухе туманом, и холодный воздух освежал лицо. Вода падала куда-то в глубину: дно ущелья было так далеко внизу, что отсюда оно было почти неразличимо, так что можно было представить себе высоту платформы. Вторая дочь Восточного дома вырвалась от Укоги, державшей ее за руку, и подошла к краю платформы, но дама-нёбо в панике сразу подскочила к девушке.

– Госпожа, держите себя в руках. Придворные дамы из дома Сокэ изумлены вашим поведением.

Девушка спохватилась и прикрыла рот рукавом. Она совсем забыла, что теперь к ее нёбо добавится несколько дам из дома Сокэ. И действительно, оставшиеся сзади придворные дамы с кривыми улыбками глядели на девушку. Большинство из них под нарядными кимоно носили простые черные одежды. А их волосы, поскольку весь дом Сокэ имел статус служителей горного бога, были ровно обрезаны у плеч.

Девушка проворно вернулась к ним и поклонилась с улыбкой.

– Простите, мне так неловко. Я Вторая дочь главы Восточного дома. А вы ведь придворные дамы из дома Сокэ?

Видно, не ожидав услышать такое безыскусное приветствие, придворная дама постарше, которая стояла впереди, оглядела Вторую дочь Восточного дома несколько более благосклонным взором.

– Я Такимото, прибыла встретить вас по приказу госпожи Фудзинами. Добро пожаловать в Окагу.

– Как поживает госпожа Фудзинами?

Госпожа Фудзинами была младшей дочерью нынешнего правителя и приходилась родной сестрой наследнику престола. Поскольку мать Второй дочери Восточного дома занималась воспитанием Фудзинами, девочки с детства росли вместе.

Суровое лицо Такимото несколько смягчилось, и она кивнула.

– Да, она часто рассказывала о вас. Госпожа пребывает в добром здравии.

– Вот и славно!

– Прошу сюда. Вас ждут, конечно, и дочери других домов, и сама Госпожа в лиловом.

Девушкам из знатных домов, которых представили ко двору, дозволялось появляться во дворце под предлогом прислуживания супруге правителя, его дочерям или знатным дамам дома Сокэ. Старейшину рода называли Золотым Вороном, а его супруга носила официальное имя Алый Ворон, однако среди тех женщин, которые попали во дворец, это имя использовалось редко. Гербом дома Сокэ была свисающая глициния на фоне солнца, и, поскольку лиловый цвет был запрещен для ношения всем, кроме семьи правителя, самую влиятельную женщину обычно называли Госпожой в лиловом.

В глубине площадки стояли великолепно сделанные ворота Межсезонья, с них свисал огромный занавес: на лиловом поле были золотом вышиты цветы сакуры и трехлапый алый ворон, широко раскрывший крылья. Заметив, что Вторая дочь Восточного дома не отрывает глаз от алого ворона, Укоги объяснила:

– Это женские покои, дворец супруги правителя, поэтому здесь герб с изображением алого ворона, но истинная власть во дворце Окагу обычно принадлежит госпоже Сакуре.

– Госпоже Сакуре?

– Да. Это супруга наследника, сына правителя. Поскольку супругу сына правителя не причисляют официально к дому Сокэ, пока сын не взойдет на престол в качестве Золотого Ворона, она носит одежды светло-лилового цвета, уподобляемые лиловым. Их цвет похож на цвет лепестков сакуры, поэтому ее стали называть госпожой Сакурой – так говорят. На гербе женских покоев – Токагу, дворца Глициний, которым управляет Госпожа в лиловом, – изображены цветы глицинии, так что герб с изображением сакуры в стране Ямаути можно увидеть только здесь.

– Вот как. Госпожа Сакура – какое красивое имя…

По обе стороны от ворот стояли – тоже на платформах – здания, соединенные галереями.

– Девушек из Восточного дома из поколения в поколение принято селить в Весеннем павильоне. – Теперь роль проводника взяла на себя шагавшая впереди Такимото. – Южный дом селят в Летнем, Западный – в Осеннем, а Северный – в Зимнем павильоне. Пока не выберут госпожу Сакуру, усадьбу, где живут придворные дамы, которым доверен контроль над всем, называют павильоном Глициний.

– Вот как.

– Только павильон Глициний напрямую соединен с дворцом супруги правителя. Поэтому в названиях обоих зданий есть слово «глициния». Попав ко двору, вы должны выразить там почтение Госпоже в лиловом и госпоже Фудзинами, а потом получить разрешение управлять Весенним павильоном. Вам нужно переодеться, поэтому сначала проследуем туда.

Вслед за Такимото девушка прошла по галерее, расположенной с краю площадки, мимо Летнего павильона, но его хозяйку увидеть не удалось.

В Весенний павильон пока зайти было нельзя, потому что Вторая дочь Восточного дома еще не владела им официально, но ее проводили в устроенный рядом с павильоном тент. Не успела она переодеться и чуть-чуть перевести дух, как появился посланник из павильона Глициний.

– Госпожа в лиловом желает видеть вас.

Рядом судорожно втянула воздух Укоги и с напряженным лицом посмотрела на девушку.

– Вот и настал этот момент, госпожа! Теперь ваша Укоги больше не сможет вам подсказывать. Приветствуйте Госпожу в лиловом, как я вас учила.

– Хорошо. Я знаю, – сказала Вторая принцесса и на секундочку прикрыла глаза.

Теперь уже некому будет сглаживать ее оплошности, если она их допустит.

Она резко подняла голову и кивнула ожидавшей ее придворной даме из дома Сокэ:

– Пойдемте.

Дама, к которой был обращен кивок, низко поклонилась и звонким голосом объявила:

– Госпожа Вторая дочь Восточного дома изволит прибыть ко двору!

Услышав этот голос, все сопровождавшие разом направились к павильону Глициний, а придворная дама из дома Сокэ зашагала вперед по галерее. Галерея была устроена прямо на склоне горы и вела в основной дворец. Вторая дочь Восточного дома прошла между придворными дамами, приподнявшими для нее полог тента, и двинулась следом.

Дул весенний ветерок.

Где-то цвела горная сакура – на досках цвета жженого сахара тут и там попадались ее белые лепестки. Девушка оглянулась: сразу за ней шла Укоги. Позади нее следовали девушки, которым уже минуло двадцать лет, каждая была по-своему наряжена.

Вдалеке послышались голоса, возвещавшие о прибытии во дворец Первой дочери Южного дома. Вторая дочь Восточного дома подняла глаза: там, где галерея немного поднималась из-за большой скалы, были хорошо видны ворота Летнего павильона. Ей удалось, хоть и издалека, разглядеть фигуру, выходящую из глубины тента.

По сравнению с придворной дамой, стоящей перед ней, фигура выглядела довольно высокой. Лица толком было не разглядеть, но гладкие черные волосы и величественная поступь позволяли представить сильную девушку.

Когда молодая особа из Летнего павильона прошла по длинной галерее и вышла на площадку перед павильоном Глициний, из галереи с противоположной стороны показалась еще одна процессия, сопровождавшая следующую девушку.

Видимо, это была госпожа из Осеннего павильона. Она также выглядела величественно, ничуть не уступая хозяйке Летнего павильона. Ростом, правда, она была пониже, однако ее одежды и украшения сопровождавших ее дам сверкали и переливались на солнце. Платье было выткано золотыми и серебряными нитями и даже по сравнению с одеждами придворной дамы из дома Сокэ, которая вела ее, выглядело превосходно. Волосы девушки, распущенные по плечам, казалось, слегка отливали красным.

Девушки из Летнего и Осеннего павильонов встретились как раз перед главным дворцом и одновременно вошли туда. Тихо и спокойно обе процессии исчезали в павильоне Глициний. Когда Вторая дочь Восточного дома, которая оказалась позади госпожи из Летнего павильона, подошла к главному дворцу, она оказалась лицом к лицу с хозяйкой Зимнего павильона.

Впервые увидев так близко дочь другого дома, Вторая дочь Восточного дома открыла глаза чуть шире обычного.

Девушка из Северного дома оказалась маленькой, стройной и очень миленькой. Ее тонкие черные волосы, тщательно расчесанные, были аккуратно подрезаны. Глаза с чуть опущенными уголками выглядели очень мило на крохотном личике, обрамленном волосами цвета эбенового дерева.

Но прекраснее всего была ее дивная кожа. Словно никогда в жизни не видевшая лучика солнца, она выглядела чудесно. Дочь Северного дома пристально посмотрела на Вторую дочь Восточного дома, которая даже оторопела от этой режущей глаза белизны, а затем резко отвернулась. Испугавшись, что отстанет, девушка быстро нагнала дочь Северного дома, и бок о бок они вошли во дворец.

Невероятно. Какая она красавица!

Вторая дочь Восточного дома, смущенная, краем глаза поглядывала на чопорно вышагивавшую девушку из Северного дома. На ком-либо другом одежды, основным тоном которых был белый, смотрелись бы холодно, но на этой девушке, подчеркивая ее чистоту, этот наряд выглядел очень уместно.

Пока Вторая дочь Восточного дома рассматривала остальных, нарядная группа дошла до залы главного дворца. Это было просторное, вытянутое в длину помещение с дощатым полом. Процессии из Летнего и Осеннего павильонов уже расселись по обе стороны залы. Дочери Южного и Западного домов уселись в середине спиной к саду, так, что остальные придворные дамы сидели лицом друг к другу. После них, как ее научили, села Вторая дочь Восточного дома – по левую руку от дочери Южного дома, справа от девушек из Северного и Западного домов.

Прислушиваясь к тому, как сопровождавшие придворные дамы усаживались одна за другой, Вторая дочь Восточного дома смотрела прямо перед собой. Из-за бамбуковых занавесей над почетным местом раздавался тихий шорох одежд – там находилась Госпожа в лиловом. А еще Фудзинами, с которой они воспитывались в детстве, как подружки. «Ой, как хочется услышать ее голос», – с надеждой ждала Вторая дочь Восточного дома, но заговорила Такимото: за церемониальным приветствием последовала поздравительная речь. Торжественно завершив свое поздравление словами «Пусть в этот чудесный день пребудет с вами благословение горного бога», Такимото продолжила обычным тоном:

– Имейте в виду, что во дворце Окагу девушки, которые без позволения вышли куда-то или без позволения привели к себе кого-то извне, будут строго наказаны, невзирая на свое высокое положение. Посещение дворца мужчинами разрешается только в павильоне Глициний и только в тех случаях, когда мужчины происходят из дома Сокэ или являются представителями гвардии Ямаути-сю, которые осуществляют охрану и прибыли для визита к Госпоже в лиловом или к госпоже Фудзинами. Кроме того, связываться с внешним миром дозволено только через павильон Глициний. Если возникает необходимость выйти наружу, прошу воспользоваться сопровождением дам, приставленных к вам домом Сокэ.

Такимото изящно поклонилась и села рядом с почетным местом. Дальше церемония шла своим ходом, и настал момент, когда Госпожа в лиловом должна была вручать каждой из четырех девушек ключи от четырех усадеб.

– Дочь Южного дома!

Вызванная девушка проворно отозвалась. Двигалась она бодро и резко, по-мужски. Черты ее лица тоже были резкими. Грудь и бедра этой красивой, уверенной в себе девушки были пышными, ноги и руки – стройными, но она совершенно не казалась кокеткой.

– Первая дочь главы Южного дома, Хамаю [3].

– Наслышана о тебе. Когда-то Летний павильон был моим. Это хороший дом, позаботься о нем.

– Повинуюсь.

Придворная дама, подчиненная Такимото, приняла из-за занавесок ключ и передала его Хамаю. Подождав, пока Хамаю примет ключ и вернется на свое место, Госпожа в лиловом вызвала дочь Западного дома.

Прозвучавшее «Я!» было каким-то чувственным. Вторая дочь Восточного дома, уголком глаза следя за грациозными движениями девушки, невольно ахнула про себя: «Красавица». Она подумала, что никогда еще не видела такой неотразимой девушки. Дочь Северного дома и Хамаю тоже были хороши, но эта красота была совершенно иного уровня. Блестящими волнами струились черные волосы, отливающие красноватым блеском, очаровательная розовая кожа,

казалось, источала благоухание. Когда она делала шаг, ее движения были так прекрасны, что становилось не по себе. Свежие губки были подобны сладким, спелым ягодам.

– Старшая дочь главы Западного дома, Масухо-но-сусуки. Я очень рада возможности встретиться с Вами.

Госпожа в лиловом высокомерно молчала и в ответ сказала лишь:

– Позаботься об Осеннем павильоне… Дочь Северного дома! – продолжила она.

– Я! – Девушка из Северного дома, видимо, от волнения ответила очень тихо, соответственно своей внешности. – Третья дочь главы Северного дома, меня зовут Сиратама.

Пробормотав «Сиратама, значит», будто ей больше и нечего было сказать, Госпожа в лиловом только попросила девушку заботиться о Зимнем павильоне.

– Дочь Восточного дома.

– Ой, я!

Вот и ее очередь. Девушка, следя, чтобы голос не дрожал, старалась говорить ясно и отчетливо:

– Вторая дочь главы Восточного дома. Большая честь познакомиться с Вами.

Воцарилось долгое молчание, как будто все смотрели только на нее. Вторая дочь Восточного дома вздрогнула.

Она повторила в голове сказанное – может быть, опять повела себя невежливо? – но убедилась, что все в порядке. Однако Госпожа в лиловом молчала.

– Простите?..

Потеряв терпение, Вторая дочь Восточного дома робко подала голос, и из-за занавеса наконец ответили:

– У тебя что, прозвища нет? Вторая дочь Восточного дома – скучновато. Кажется, я слышала имя Футаба.

Прозвище – это имя, которое используют вместо настоящего имени. Настоящее имя обычно говорят только мужу при бракосочетании, поэтому тем, кто служит при дворе, прозвище иметь обязательно. Футабу готовили для того, чтобы представить ко двору, поэтому ей дали прозвище, но Вторая дочь Восточного дома, тихонько росшая в отдельном здании, такого не получила.

– Простите, Футаба – моя старшая сестрица, она внезапно заболела, поэтому вместо нее я, младшая…

– Ну, хватит, – прервали ее, и Вторая дочь Восточного дома покраснела, оттого что не умела красиво говорить. Однако не похоже, чтобы Госпожу в лиловом это рассердило. Она хлопнула в ладоши:

– Будешь Асэби [4], как тебе? С надеждой на карьеру Восточного дома.

Тут же отовсюду послышались вздохи и шепот.

– Что, не нравится?

Девушка не поняла, что ей сказали, и растерянно застыла, но потом сообразила, что ей дали прозвище, и даже подпрыгнула на месте.

– Что Вы, что Вы, как можно, такая честь! Это слишком для меня!

– Что ж, тогда решено. Асэби. Ну, доверить тебе Весенний павильон?

Асэби – теперь это будет ее имя здесь.

Ошеломленная неожиданной удачей, Асэби приняла от придворной дамы ключ на подносе. В тот же момент изысканный аромат внезапно стал сильнее, и ее мысли перескочили на тех, кто был за занавесом.

– Сестрица!

Асэби, выйдя после окончания церемонии приветствия из главного дворца, обернулась на оживленный голос.

– Ах, госпожа Фудзинами! Как я рада, что вы в добром здравии!

– И ты, сестрица! Я и не думала, что доведется встретиться с тобой здесь.

Бросив сопровождающих, Фудзинами радостно подбежала к подруге. Госпоже Фудзинами только минуло двенадцать. Она была одета в темно-лиловое кимоно, совершенно неподходящее к ее невинному личику, мягкие волосы были убраны красным шнурком, завязанным в форме цветка.

Фудзинами тоже внимательно взглянула на Асэби, а потом вздохнула.

– Как же я рада, что мы встретились. Про тебя всегда говорили, что ты вырастешь и станешь красавицей, и я так хотела увидеть твою красоту…

– Мою? – Асэби печально улыбнулась и покачала головой. – Спасибо. Но не стоит, я прекрасно знаю, что выгляжу хуже всех.

В Окагу она постоянно чувствовала, что другие девушки превосходят ее. Но Фудзинами сердито поджала губки.

– Я не льщу тебе. Конечно, и остальные три девушки красивые. – Произнося эти слова, она, наверное, вспомнила только что произошедшее. Восхищенно прикрыв глаза, Фудзинами прошептала, словно охваченная жаром: – По дощатому полу раскинулись узорчатые одежды. Цветы на ткани только что не источали аромат. Словно богини четырех времен года ненадолго спустились к нам с небес…

Она озорно засмеялась и добавила:

– А все равно ты, сестрица, была самая красивая! Ах, вот бы ты и правда могла быть моей старшей сестрой. Как это было бы замечательно!

При этой мысли она расплылась в улыбке, но тут же нахмурилась и посмотрела снизу вверх, будто желая проверить реакцию Асэби.

– Ох, ты такую ужасную вещь сделала. Кажется, Госпожа в лиловом была недовольна.

Асэби склонила голову, не понимая, о чем она.

– Так ведь Госпожа в лиловом одарила меня милостью. Даже имя дала – Асэби! Надо же, какое прекрасное имя мне удалось заполучить!

– Что?! – Фудзинами раскрыла рот. Асэби почувствовала, что молчавшая после выхода из дворца Укоги вздрогнула и сжалась. Что-то не так. Пока девушка озадаченно смотрела на застывшие лица обеих, в спину ей ударил мощный смех.

– Радоваться имени Асэби? Ты и впрямь деревенщина.

Асэби с удивлением оглянулась, и первое, что бросилось ей в глаза, был редкий для женщины рост девушки, которая стояла сзади.

– Госпожа Хамаю из Летнего павильона?

– Можешь называть меня просто Хамаю. Что ж, мы с тобой в одной компании. Будем знакомы. – Хамаю, глухо посмеиваясь, нагло встала перед Асэби.

– «Асэби» пишут иероглифами «дерево, от которого кони пьянеют». А знаешь почему?

Асэби удивленно сказала, что не знает.

– В этих цветах яд. Если глупый конь его съест, тут же опьянеет. Госпожа в лиловом, стало быть, высказала свое недовольство молодым господином.

Асэби не понимала, что Хамаю имеет в виду, и только растерянно оглядывалась. Рядом с недовольным лицом стояла Фудзинами.

– Если хочешь что-то сказать, говори прямо. – И голос, и выражение лица Фудзинами изменились.

– Что, Ваше Высочество? Не нравится, когда оскорбляют любимого братца?

Фудзинами вдруг побледнела, услышав насмешливые слова.

– Госпожа из Летнего павильона, есть вещи, которые можно говорить, и есть те, которые говорить нельзя!

– Ты не должна на меня сердиться. Если хочешь развеяться, поищи кого другого! Впрочем, из «других» осталась только Ее Величество супруга правителя, – рассмеялась Хамаю.

Фудзинами покраснела от злости, но, не сумев ничего ответить, ушла в павильон Глициний.

– Госпожа Фудзинами!

– Оставь ее, Асэби. Девчонка не умеет держать себя в руках. И это дочь правителя? Курам на смех!

Асэби была расстроена и укоризненно посмотрела на Хамаю. Та никак не отреагировала и спокойно оперлась на перила.

– Понимаешь, сын нынешнего правителя – политический враг Госпожи в лиловом. Таким образом она сказала тебе: «Он не выше коня по положению, наверняка опьянится страстью к тебе, так что делай с ним что хочешь». В общем, шутливо подбодрила тебя.

– Не выше коня по положению?

– Это про молодого господина.

Больше не в силах выносить несообразительность Асэби, Укоги сказала низким голосом:

– Госпожа, изредка бывают случаи, когда человека, низкого по происхождению, в поте лица зарабатывающего себе на жизнь, презрительно называют «конем». Это не очень хорошее слово, и люди благородные избегают им пользоваться.

– По-моему, ты на что-то намекаешь. Впрочем, мне все равно. – Хамаю с усмешкой снова повернулась к Асэби. – Но если ты и этого не знаешь, значит, ты совсем наивная простушка.

– Я никогда не покидала моих покоев в Восточном доме.

Вытаращив глаза, Хамаю оторвалась от перил.

– У меня всегда было слабое здоровье… С мужчинами тоже почти не общалась. Да и с нынешним представлением ко двору все решилось так внезапно.

– Что за глупости! Ты, наверное, шутишь.

– Я говорю правду.

Укоги, которой, видимо, не понравилась реакция Хамаю, холодно заметила:

– Госпожу с детства растили так, чтобы она не подвергалась воздействию открытого воздуха. Она выходила только в основную усадьбу или в ближайшие горы, чтобы полюбоваться сакурой.

Хамаю в замешательстве коснулась лба рукой:

– То есть из всех людей вы решили представить ко двору девушку, которая даже не получила образования?! Ничего более абсурдного не слышала. На что только рассчитывает твой отец?!

Асэби, вспомнив отца и его «возвращайся скорее», серьезно ответила:

– Думаю, ни на что.

Она сказала это совершенно искренне, но Хамаю не обратила на это внимания.

– Слышала я, что в Восточном доме живут коварные хитрецы. Наверное, это какой-то глубокий замысел. Возможно, собираются поставить на другого фаворита.

Асэби переспросила, что такое «фаворит», и Хамаю многозначительно сказала:

– Я говорю про старшего сына дома Сокэ. Ты и этого не знаешь? Сын нынешнего правителя – второй сын, к тому же побочный. У Госпожи в лиловом был родной сын, но его заставили отречься.

– Несмотря на то, что он старший сын официальной супруги?

– Да. Я слышала, так принято издавна. Ведь говорят, что этот молодой господин – Истинный Золотой Ворон.

Истинный. Эти слова странным образом задели Асэби, и она умолкла. Хамаю же продолжала болтать, ничего не замечая:

– Госпожа в лиловом – из Южного дома. И недовольные тем, что власть сосредоточилась у нас, отстранили ее от трона наследника. Сейчас-то все успокоилось, но многие до сих пор втайне верны прежнему наследнику. Говорят, что нынешний – незрелый дурачок.

– Так уезжай отсюда поскорее! Здесь тебя никто не будет удерживать!

Асэби вздрогнула от внезапно прозвучавшего звонкого голоса.

– Э-э… вы госпожа Масухо-но-сусуки?

– И тебе здравствовать, Асэби. Попалась этой злодейке? Мои соболезнования. – Улыбаясь только губами, Масухо-но-сусуки злобно посмотрела на Хамаю.

– И как это тебе удается говорить столько гадостей о том, кто, возможно, станет твоим супругом? Если ты так его ненавидишь, не надо было приезжать во дворец.

Хамаю дерзко рассмеялась:

– Глупая! Разве я сказала, что ненавижу его? Пусть он дурачок, но я его люблю.

– А может быть, ты любишь его положение?

– Да ты сама все понимаешь. Женщины из Южного дома все такие. В отличие от обольстительниц из Западного.

Масухо-но-сусуки ответила на смех Хамаю холодным взглядом. На мгновение показалось, что между девушками сверкнули искры.

– А я так ждала этой встречи. Жаль, нам вряд ли удастся подружиться с тобой, госпожа из Летнего павильона.

– Мне тоже жаль, госпожа из Осеннего павильона. Мне не нравятся расфуфыренные девицы.

Придворные дамы за спиной Масухо-но-сусуки зароптали от такой наглости:

– Вы знаете, кто это? Уж извините, но это старшая дочь Западного дома…

Хамаю прервала слова дам, будто они ей надоели:

– А я – старшая дочь Южного дома. И кто из нас неправильно понял ситуацию? Молчали бы, мелкие сошки!

С этими резкими словами Хамаю повернулась прямо к Масухо-но-сусуки:

– Можешь смотреть и завидовать. Пусть ты и держишь в руках Его Высочество наследника престола, но в конце концов все решает могущество дома. Твоя красота тут ничем не поможет.

Масухо-но-сусуки с изящной улыбкой ответила без стеснения хохотавшей Хамаю:

– Возвращаю тебе твои слова. Никто из людей Тюо не забыл, что в результате сделал Его Величество нынешний правитель. Буду от всей души молиться, чтобы с тобой не случилось то же, что с Госпожой в лиловом.

– Ах, какая заботливая! – фыркнула Хамаю и, подобрав длинный подол, повернулась к дамам: – Меня тошнит. Уходим.

Придворные дамы, сопровождавшие Хамаю и до сих пор не сказавшие ни слова, так же молча последовали за ней. Даже их шаги звучали громко, пока они следовали к своему павильону. Масухо-но-сусуки фыркнула им вслед:

– Южный дом только вид такой делает, а на самом деле нет у них никакой власти. Занервничали, потому что Западный дом обрел силу.

Асэби не ожидала такой резкой отповеди и неловко повернулась, услышав слова Масухо-но-сусуки:

– Занервничали?

– Да. С Госпожой в лиловом уже покончено.

После этого она вдруг улыбнулась и склонилась перед Асэби в поклоне:

– Простите, что сразу не представилась. Буду очень рада с вами подружиться. Надеюсь, между нами не возникнет никаких недоразумений.

Асэби от этой улыбки почувствовала сильное возбуждение.

– Конечно. Надеюсь и на ваше расположение. И что не поставлю вас в неловкое положение своей неопытностью.

Масухо-но-сусуки радостно улыбалась ее бессвязным речам.

– Вы очень милая, как я и думала. Мне нравится все красивое и изящное.

Асэби пробормотала что-то невнятное и отвела глаза. Но Масухо-но-сусуки, не замечая ее замешательства, приподняла тонкие, будто ивовые ветви, брови:

– Но эта неженственная девица из Южного дома – что за поведение?! Вам не кажется, что это так неизящно? Я уж не говорю о ее внешности, но с таким характером… По-моему, ее ни за что не возьмут во дворец.

Она сделала паузу и громко, манерно засмеялась.

– Впрочем, какой бы ни была эта Хамаю, супругой Его Высочества буду я, так что мне все равно. Да, Сиратама?

– Ах, конечно, – ответил ей равнодушный голос, и Асэби только сейчас заметила, что за Масухо-но-сусуки прячется дочь из Северного дома.

– Госпожа Сиратама! – от неожиданности громко выкрикнула Асэби.

Та недовольно нахмурилась и закрылась веером. Масухо-но-сусуки рассмеялась и дотронулась до ее щеки.

– Сиратама у нас такая застенчивая! Даже парадную одежду выбрала вон какую скромную. Происхождение у нее неплохое, но она несколько простовата. Я поделюсь с тобой нарядами, можешь примерить. Тогда нас с тобой не различат.

Действительно, наряд у нее был роскошный: на парчовой накидке золотыми нитями вышиты бабочки и цветы, темно-красный цвет кимоно сменялся более светлым оттенком от верхнего слоя к нижнему, так что выглядела она обворожительно, словно пион, принявший человеческий облик. Украшения на венце с драгоценными камнями слегка позвякивали, словно льдинки, создавая ощущение прохлады.

«Но ведь… – подумала Асэби, – но ведь этот наряд не подойдет Сиратаме».

Например, на Хамаю была накидка, где по ткани насыщенного синего, как у ириса, цвета шел золотой узор, изображающий текущую воду. На первый взгляд узор казался дерзким, но Хамаю он шел, так как она с уверенностью носила свой наряд. Она, похоже, и сама это понимала. Асэби тоже выбрала для этого дня наряд, соответствующий ее характеру и внешности: алый сначала показался ей слишком ярким, слишком детским, но ее волосы были бледноваты, поэтому она решила, что этот цвет как раз подойдет. Вот и Сиратама наверняка точно так же сама ломала голову над тем, какое кимоно выбрать.

Однако неожиданно для Асэби, которая ожидала решительного отказа, Сиратама послушно поблагодарила подругу. На миг Асэби неприятно удивилась, однако при звуке звонкого голоса Масухо-но-сусуки это чувство развеялось, не успев оформиться.

– Ах, как же это я! Чуть не забыла о самом главном! Я ведь пришла, чтобы преподнести вам подарок в честь нашего знакомства! Кикуно! Подай! – важно произнесла она, и придворная дама, которую перед этим Хамаю назвала мелкой сошкой, вышла вперед. Она протягивала красный шелк, такой же, из которого был сшит наряд Масухо-но-сусуки.

– Это шелк, окрашенный цезальпинией [5], который со всем старанием изготовили мастера нашей земли. Это очень ценный цвет, пользоваться которым позволил нам дух старой камелии, проживший на западных землях многие тысячи лет. Эту ткань специально вышили нитью волшебной паучихи Дзёрогумо. Полюбуйтесь, как прекрасен этот узор из цветов сакуры!

Нечего и сказать, вышивка серебряными нитями была великолепна.

– Сущая безделица, но вы уж примите этот подарок.

– Вот этот?! – в ответ на слова Масухо-но-сусуки растерянно переспросила не Асэби, а Укоги.

– А какой же еще? – рассмеялась Масухо-но-сусуки.

Укоги робко, дрожащими руками приняла подарок вместо хозяйки, но потом она так и застыла с вытянутыми руками.

Асэби не знала ценности подарка, но по состоянию Укоги догадалась, что вещь очень хорошая. Она попыталась было поблагодарить Масухо-но-сусуки, но та просто светилась от счастья.

– Я и Сиратаме такую же подарила. А еще у вас такие красивые волосы – пусть и не такие, как мои. Думаю, их будет красиво оттенять этот цвет.

Асэби открыла рот, пытаясь что-то сказать, но вдруг почувствовала страшную усталость.

– Ничего, не волнуйтесь. У меня такого добра хоть метлой мети. Отец перед самым моим отъездом во дворец принес и оставил. Впрочем, он всегда так. Когда ты слишком красива, тоже не очень удобно, – чуть нахмурилась Масухо-но-сусуки. Впрочем, даже это не портило ее красоту.

– Госпожа, пора переодеваться!

– Ах, и правда! Прошу простить меня. – И Масухо-но-сусуки, оставив за собой эхо громкого смеха, унеслась, будто на крыльях ветра – хоть и не так, как Хамаю. Асэби и Сиратама проводили взглядом блестящую процессию, следующую за девушкой.

– Она, конечно, красавица…

«Но уж слишком… как бы это сказать… подавляет». – Слова не были произнесены, но в целом было понятно. Из-за веера выглянул темный, почти черный глаз, слегка изумленный.

– Как можно быть такой беспечной?

Асэби взглянула на девушку, и та как будто немного сердито посмотрела на нее в ответ.

– Наверное, считает, что у нас нет шансов стать официальными супругами молодого господина. Не видит в нас соперниц.

Только сейчас, при этих словах, Асэби потрясла догадка: все думают, что она приехала на равных сражаться с остальными тремя.

– Я и забыла…

– Забыла?

Голос Сиратамы прозвучал слишком громко, и Асэби спохватилась:

– Я ведь не получила такого хорошего воспитания, как вы, госпожа Сиратама… Я хотела сказать, что не могу соперничать с вами.

Асэби растерянно говорила что-то бессвязное, и взгляд Сиратамы становился все холоднее.

– Допустим, ты просто приехала представлять восточные земли. Может быть, тебе нужна более соответствующая этому твердость характера? – Бросив это, Сиратама тоже ушла в свой павильон.

Старуха, следовавшая за ней, бросила на Асэби укоризненный взгляд, и та поняла, что сделала что-то не то.

– Госпожа!

Услышав смущенный голос, Асэби поникла, словно растеряв все силы.

– Укоги, я ничего не понимаю, – сказала она с несчастным видом.

Укоги прикусила губу и почему-то выглядела раздосадованной.

– Это я виновата. Нужно было лучше объяснить вам, как обстоят дела.

Затем она сказала, что сначала нужно переодеться, и они прошли по галерее в Весенний павильон. Асэби официально получила ключ, поэтому они могли свободно зайти внутрь.

Внутри павильон оказался опрятнее, чем можно было предположить, и, как ни странно, обстановка походила на усадьбу в восточных землях: небрежно расставленная дорогая мебель и все вокруг напоминали о доме. Правда, там, где должны были быть стены, почему-то везде находились раздвижные двери. Женщины открыли одну и выглянули наружу: вид красивый. Наверное, в теплое время года эти двери можно не закрывать – вот будет приятно! Оглядывая просторный павильон, Асэби переоделась и впервые с тех пор, как прибыла сюда, смогла перевести дух. Укоги принесла ей плетенку для сидения и сама села лицом к удобно устроившейся госпоже.

– Итак, госпожа Асэби. Выражаю вам свою радость по поводу того, что вы без помех были представлены ко двору.

– Спасибо… Или так простенько нельзя поблагодарить?

Не скажешь, что совсем без помех. Укоги низко поклонилась:

– Дочери других домов выглядят очень грозно, правда? Видимо, каждая думает про себя: «Уж я-то!..» Так происходит во все времена, во всех поколениях. Честно говоря, я подумала, что «подружиться», как изволил говорить ваш отец, с ними не получится.

Асэби вспомнила, что привлекло ее внимание в словах Хамаю:

– А что значит «компания»? Госпожа Хамаю сказала, что мы с ней в одной компании и должны держаться друг друга, помните?

– Да-да, – с едва заметной неприязнью пробормотала Укоги и взглядом подала знак одной из находившихся позади дам. – Пожалуй, это будет легче понять, если вы взглянете сюда.

Дама-нёбо развернула свиток с изображением генеалогии дома Сокэ и четырех других родов. Если смотреть по порядку сверху, сразу было видно, что супругами правителя гораздо чаще становились девушки из Южного дома. Следующим шел Западный, а девушек из Восточного и Северного домов можно было пересчитать по пальцам.

– У нынешнего правителя, Его Величества Золотого Ворона, всего две супруги. Госпожа в лиловом, которую мы только что видели, – официальная супруга, то есть Алый Ворон, она из Южного дома.

«Южный дом. То есть дом Хамаю».

Ткнув веером в уголок генеалогического древа, Укоги посмотрела на Асэби:

– У Госпожи в лиловом и нынешнего правителя родился лишь один ребенок. Это бывший наследник престола – старший брат молодого господина. Он настоящий старший сын дома Сокэ по прямой линии. Пока все понятно?

Асэби, пытаясь уложить в голове связи между людьми, несколько раз кивнула:

– Да.

– Тогда расскажу про вторую супругу. Это родная мать хорошо известной вам госпожи Фудзинами. Она была наложницей правителя, но родила двоих детей.

– Госпожу Фудзинами и нынешнего молодого господина?

– Верно. Матушка молодого господина и госпожи Фудзинами – из Западного дома.

– Из Западного…

Это дом Масухо-но-сусуки.

– Около десяти лет назад между сторонниками Южного дома, который поддерживает старшего наследника, и сторонниками Западного, который отстаивает права молодого господина, разгорелась политическая борьба. Остальные два дома из четырех должны были решить, на чьей стороне они будут выступать. Тех, кто возмущен многолетней тиранией Южного рода, немало. Дело в том, что Южный дом, пользуясь своим положением родственников по материнской линии, захватил себе много привилегий, начиная с права монопольной торговли с родом тэнгу. Северный дом принял сторону Западного. В результате молодой господин отобрал трон у старшего брата – наследника престола. Все стали думать, что теперь Восточный дом наверняка тоже поддержит Западный…

На этом месте у Асэби возникло неприятное предчувствие. Если говорить о времени, когда все это происходило, велика вероятность, что в то время Восточным домом должен был управлять человек, к которому она имеет отношение. Причем самое прямое.

– Не может быть…

– Да. Ваш отец не примкнул к Западному дому.

Отец… Асэби вдруг поникла.

– Но почему он так поступил? – спросила она слабым голосом.

Укоги в ответ невесело рассмеялась и устало ответила:

– Судя по всему, пока он пытался уклониться от смуты и оттягивал решение, все пришли к мнению, что он собирался поддержать Южный дом. На самом деле он, видимо, хотел сохранить нейтралитет, но вдруг оказалось, что расстановка сил завершена и Южный дом вместе с Восточным противостоят Западному и Северному.

Так вот о какой компании говорила Хамаю. Укоги неодобрительно продолжала:

– Хозяин всегда говорил, что он ничего такого не замышлял, поэтому глава Южного дома тоже сохранил не очень хорошие воспоминания…

Асэби опять осознала смысл слов Хамаю.

– Вот почему «Восточный дом – коварные хитрецы»?

– Так говорят.

Асэби с Укоги некоторое время смотрели друг на друга, и Асэби вдруг почувствовала, что вот-вот расплачется.

– Я хочу домой.

– Не поддавайтесь слабости! Что бы там ни было, силы, стоящие за старшим братом и за молодым господином, начали борьбу. Оба дома решили, что самым действенным средством, которое сможет помочь всем выйти из кризиса, будет нынешнее представление ко двору. Нет сомнений, что дом той девушки, которая станет супругой молодого господина – нового Золотого Ворона, – в следующем поколении обретет политическую власть. Эти два дома прислали госпожу Хамаю и госпожу Масухо-но-сусуки, доверив им судьбы семей.

– Вполне понятно, – вздохнула Асэби. – Ничего удивительного, что они не видят во мне соперницы.

Теперь, выслушав рассказ, она поняла, почему девушки так держали себя с ней. Укоги гневно взглянула на помрачневшую Асэби:

– Ничего подобного! С точки зрения положения семей все четыре девушки равны. Сейчас Северный дом, приславший госпожу Сиратаму, всерьез рассчитывает сделать ее супругой правителя. Пусть из этой семьи их до сих пор вышло немного, но Северный дом обладает самой большой военной мощью в стране Ямаути. И если госпожа Сиратама станет супругой наследника, расстановка политических сил наверняка изменится.

С другой стороны: избрание в качестве Сакуры-но-кими будет иметь для девушки огромное значение. В случае, если Асэби станет супругой наследника, даже Восточный дом наверняка обретет огромную силу. Асэби совершенно не нужно скромничать и принижать себя. Наоборот, нужно подумать о семье и приложить все силы, чтобы стать супругой молодого господина, – горячо убеждала девушку Укоги. – До сих пор Южный и Западный дома слишком активно лезли в чужие дела. Сколько раз дочери Восточного рода пытались занять это место, однако каждый раз им грубо мешали…

Асэби даже побледнела, увидев, что Укоги рассказывает об этом, чуть не скрежеща зубами. Такой она Укоги не видела с тех пор, как одна украдкой ходила смотреть на сакуру.

Укоги, воодушевившись, надвинулась на невольно отшатнувшуюся под ее напором Асэби:

– С моей стороны, конечно, это самонадеянно, но ваша Укоги возлагает на свою госпожу большие надежды. В восточных землях немало таких, кто затаив дыхание следит за тем, займет ли госпожа это вожделенное место.

Асэби неохотно кивнула и попыталась отодвинуться от Укоги, но та, словно не замечая этого, схватила девушку за плечи и наклонилась к ее лицу:

– Не беспокойтесь! Укоги приложит все силы, чтобы вас защитить. Моя хозяйка наверняка завоюет расположение молодого господина.

«Защитить – это хорошо, – подумала Асэби про себя. – Но как бы не погибнуть еще раньше от ее руки, обещающей эту защиту. Плечи-то вон как болят».

Наступило утро.

Вечером, сказавшись усталой, Асэби легла пораньше, но из-за возбуждения долго не могла уснуть. Теперь она медленно выбиралась из постели, протирая заспанные глаза, и все утро Укоги не переставала ее бранить.

Пройдя церемонию очищения, они вернулись в Весенний павильон и там принялись за завтрак.

Завтрак был легким: каша из вареных бобов да маринованные овощи. После этого пришло время заняться наведением красоты. Девушке расчесали волосы, нанесли белила, добавили румян. Асэби никогда не была смуглой. Пусть ей не сравниться с Сиратамой, но порозовевшая после умывания холодной водой кожа была мягкой и гладкой, так что лучше и желать нельзя. Было даже жалко наносить на эти щечки белила, так что их разбавили как можно сильнее.

Когда туалет окончили, пришла посланница из Осеннего павильона: Асэби приглашали на небольшую чайную церемонию, и девушка отправила в ответ свое согласие.

Во дворце Окагу есть ворота между галереями, которые соединяют павильоны. Ворота, ведущие от павильона Глициний к Весеннему и Летнему павильонам, называют воротами Весны и Лета, а ворота, ведущие к Осеннему и Зимнему павильонам, – воротами Осени и Зимы. Асэби прошла через эти ворота, и через некоторое время впереди показался Осенний павильон. Оттуда доносился оживленный смех. Укоги отправила вперед одну из дам, та сообщила о прибытии Асэби, и ей передали, что они могут войти.

Осенний павильон совершенно не походил на Весенний по своему замыслу. В отличие от Весеннего павильона, где ощущалась теплота дерева, в Осеннем все – и навес, и колонны, и балки – было покрыто черным лаком. На шелковых перегородках и развешанных для украшения нарядных кимоно перекликался узор из цветов цезальпинии, а вышитые на тканях бесчисленные золотые цветы и гравировка на мебели ослепляли.

– Восхитительно!

– Ах, просто вульгарные привычки, – тихонько прошептала Укоги в ответ на искренний вздох восхищения и слова, вырвавшиеся у Асэби.

Пожалуй, да, здесь хватило бы одной лишней детали, чтобы нарушить гармонию. Однако же оттеняющий белые стены черный цвет, алые и золотые краски Осеннего павильона выглядели утонченно. Асэби показалось, что назвать это вульгарным, пожалуй, будет некоторым преувеличением.

Следуя за провожатой внутрь покоев, Асэби оказалась в уголке, где сидели как придется придворные дамы в ярких кимоно. За приоткрытой дверью виднелся клен с еще ненабухшими, твердыми почками. Как здесь, наверное, красиво осенью, когда все двери открыты и можно любоваться алыми листьями!

– Добро пожаловать, Асэби. Садись, – с почетного места обратилась к ней хозяйка павильона, Масухо-но-сусуки.

Она в свободной позе устроилась на сиденье и в многослойных розовых одеждах выглядела очаровательно.

Асэби поблагодарила ее за приглашение и огляделась. Сиратама уже прибыла, а вот Хамаю видно не было. Возможно, ее не позвали, а возможно, она сама не захотела прийти – похоже, на сегодняшней встрече ее не будет.

Увидев перед девушками жаровню и почувствовав мягкий аромат, Асэби поняла, что они воскуряли благовония. Кикуно, заметив взгляд Асэби, улыбнулась:

– Ничего особенного, просто развлекаемся, смешивая благовония. Госпожа Масухо-но-сусуки заинтересовалась смесями, которые привезла с собой госпожа из Зимнего павильона.

– Конечно, я с такими ароматами незнакома! – Масухо-но-сусуки обмахивалась веером: видимо, аромат был слишком силен.

При виде этого сопровождавшая Сиратаму старуха изобразила притворно вежливую улыбку:

– Эти благовония много веков составляются в Северном доме по тайному рецепту.

– Это напоминает смесь благовоний «Куробо», так что состав примерно понятен, – отмахнулась Масухо-но-сусуки, и улыбка сошла с лица пожилой дамы-нёбо.

Кикуно торжествующе ухмыльнулась, а Масухо-но-сусуки отодвинулась от жаровни, словно потеряв к игре интерес.

– Свои благовония я составляю сама. Как вам? – спросила она с улыбкой.

Сиратама ответила с каменным лицом:

– Мне кажется, запах мускуса слишком силен. В целом похоже на жасмин, а что это?

Масухо-но-сусуки обрадовалась:

– Вы прекрасно разбираетесь! Это смесь тэйкэй – «прибрежных шипов» – и кисо – «желтой пары». Чтобы получить этот сладкий аромат, нужно при смешивании соблюдать строгие пропорции.

Кикуно хвастливо подхватила:

– Тэйкэй добывают из цветов терна, выросшего на спине белой водяной змеи. Кисо делается из глаз дрозда, которого с рождения поили только чистой водой. Из трех драгоценных благовоний страны Ямаути мы можем позволить себе использовать эти два без ограничений. – Она надулась от гордости. – Оба можно найти только в западных землях.

За спиной у Асэби Укоги утомленно вздохнула, но Масухо-но-сусуки вряд ли услышала ее. Очень довольная, она повернулась к Асэби.

– Ну? А какие благовония у тебя, Асэби-но-кими?

– Что? – Асэби до сих пор рассеянно следила за беседой, поэтому теперь захлопала глазами. Укоги, спохватившись, попыталась принять приличный вид, но поздно. Асэби были известны только те благовония, которые ей составляла Укоги. Точно она не знала, но вряд ли это было что-то выдающееся, изготовлявшееся по секретному рецепту восточных земель.

– Ах, простите, я в этом особо не разбираюсь.

– В чем – в этом?

– Я, наверное, дорогими благовониями – гвоздикой или мускусом – и не пользовалась никогда. Да и смешиванием никогда не занималась.

Потрясенная Масухо-но-сусуки заявила, что это, должно быть, шутка.

– Неужели восточный дом не может себе этого позволить?

– Прошу прощения! – громко вмешалась Укоги, видимо, не выдержав презрительных взглядов.

– Благовония госпожи благородные, секрет их изготовления передается из поколения в поколение. Полагаю, госпожа просто не задумывалась об этом, так как привыкла ими пользоваться.

– Но как же она ни разу не занималась смешиванием благовоний?

– Это странно для девушки из благородного дома Воронов! – перешептывались придворные дамы из Осеннего павильона.

Асэби, покраснев, потупилась, но Укоги, кажется, не собиралась отступать.

– Наша госпожа не очень крепка здоровьем. Поэтому ничего удивительного в том нет.

Придворные дамы обменялись удивленными взглядами: мол, и что с того? Атмосфера создалась странная, но тут, проявив понимание, тему сменила Кикуно.

– Госпожа слаба здоровьем – наверняка это оттого, что плохой воздух застоялся. Совсем скоро праздник хиина, ей должно стать лучше.

– Конечно, очищение Дня Змеи, праздник Дзёси! [6]

Про это Асэби знает. Во время церемонии очищения Дзёси скверну с тела переносили на кукол и сплавляли их по воде. Этих кукол каждый для себя изготовлял заранее, а некоторые носили их при себе.

Кикуно, увидев, что лицо Асэби просветлело, видимо, успокоилась и опять начала нахваливать свою госпожу:

– Госпожа Масухо-но-сусуки так прекрасно изготавливает кукол хиина!

– Ах, что ты такое говоришь, гадкая Кикуно!

Масухо-но-сусуки засмеялась в притворном недовольстве, а Асэби, обрадовавшись, что может поучаствовать в разговоре, вставила словечко:

– Я тоже их хорошо делаю! У меня куколка с собой!

Она не обратила внимания на недоуменные лица дам: «С собой?» – и с теплым чувством достала из-за пазухи скромную куколку.

– Кукла ведь отгоняет злых духов, вот я и ношу ее обычно с собой как оберег…

На этом месте, видимо, не сумев сдержаться, одна из дам прыснула в веер. Вслед за ней захохотали и другие.

Асэби вздрогнула и вытаращила глаза, одна в этом водовороте хохота. Судя по тому, как потупилась побледневшая Укоги, Асэби поняла, что смеются над ней. Но она не понимала, что тут смешного.

– Наверное, это хиина для церемонии очищения на воде, которую устраивают вороны-простолюдины? – со смехом спросила старуха из Зимнего павильона.

Воронами-простолюдинами – яма-карасу – называли простых людей, носивших грубые одежды, в отличие от аристократов рода ятагарасу, которых титуловали благородными воронами – мия-карасу. Услышав слова «вороны-простолюдины», Сиратама, даже не улыбнувшись, презрительно отвернулась. Но почему дама-нёбо так сказала?

– Мы, благородные вороны, во время церемонии очищения в День Змеи не совершаем таких простеньких действий. – Все еще смеясь, замахала веером на своих дам Масухо-но-сусуки, веля им перестать. – Так и быть, я покажу тебе свою куклу.

По ее знаку одна из дам что-то принесла. Перед Асэби оказалась действительно великолепная кукла хиина – довольно большая, так что ее можно было держать на руках.

Кожа у нее на ощупь гладкая – да как такую можно изготовить? Кимоно сшито из той же алой, окрашенной в цвет цезальпинии ткани, что и платье Масухо-но-сусуки. Заколка кандзаси размером с ноготок явно была сделана рукой мастера.

– Я над ней три месяца трудилась. – Голос Масухо-но-сусуки звучал звонко: она явно была довольна готовой куклой. – Мелочи я заказала еще раньше – примерно год назад.

– Цвет кимоно тоже изволила выбрать госпожа Масухо-но-сусуки!

– Ах, какие у госпожи изысканные увлечения!

Придворные дамы на все лады расхваливали свою госпожу, даже не пытаясь скрыть гордость. Дама, сопровождавшая Сиратаму, искоса поглядывая на это, фыркнула.

– Уж не знаю, насколько великолепна эта хиина, но для благородных воронов это обычное дело. Впрочем, вы, кажется, не знаете, что уже никто не проводит церемонию очищения на воде.

У аристократов праздник Дзёси проводился для того, чтобы помолиться о здоровье своих дочерей. Кукол также пускали по воде, как и в церемонии простолюдинов, но сами эти куклы стали изысканными предметами искусства. Их уже язык не поворачивался назвать простыми оберегами, которые отводили от человека угрожавшие ему беды.

– Ведь не может жалкое изделие заменять благородную девушку. Каждый дом готовит превосходную куклу, заботясь о своем престиже.

Потом этих кукол хиина пускали по реке на великолепных лодочках, изготовленных руками домашних слуг или даже ремесленников. Конечно, их сразу же вылавливали и ставили в усадьбах для украшения, но, пока лодочки плыли, многие внимательно рассматривали красиво наряженных кукол. Это были юноши из благородных воронов. Молодые люди, вошедшие в брачный возраст, разглядывали кукол вместо спрятанных от мира утонченных барышень, раздумывая о будущей супруге. Нередко бывало и так, что владелица хорошо сделанной куклы после праздника получала любовное послание. Именно поэтому во дворце Окагу праздник Дзёси был единственным из пяти сезонных праздников, когда появление молодого господина во дворце не считалось обязательным.

Наоборот, для девушек из простых семей встречаться с мужчинами – обычное дело, так что не было никакой необходимости изготавливать великолепных кукол. Вот почему у них были такие же, как у Асэби, куколки с нарисованным на кусочке дерева лицом, одетые в простенькие кимоно из цветной бумаги. И вот почему девушки из аристократических семей называли церемонию очищения Дня Змеи праздником хиина, а не праздником очищения на воде.

Обо всем этом Асэби впервые услышала от придворной дамы из Зимнего павильона.

– Надо же, она даже о празднике хиина не знает! – в замешательстве сказала одна из дам, все еще продолжавших смеяться.

– Да точно ли она дочь Восточного дома?!

– Ей даже куклу хиина никто не сделал!

– Может быть, ее не любит отец?

Масухо-но-сусуки, возможно, решив заступиться за Асэби, со смехом сказала:

– Что ж, Асэби, напротив, очень идет такая простота. Ведь даже простенькие вещи благородных воронов для выходцев из деревни слишком изысканны. Правда?

Эхом зазвенел громкий смех женщин.

Сделанная Асэби куколка жалко смотрелась рядом с пышно убранной хииной хозяйки. Асэби чувствовала себя так, будто бессердечные слова женщин глубоко вонзаются ей в грудь. Она опустила голову, чувствуя, что вот-вот расплачется, но тут прозвучал треск, словно что-то разбилось.

– Ах, простите, – с безучастным видом произнесла Сиратама. У нее в руках была разбитая чайная чаша: кажется, девушка стукнула ею о жаровню.

– Это же любимая чаша Масухо-но-сусуки, с рисунком серой цапли!

– Ах! – вскрикнула Кикуно.

Но Масухо-но-сусуки строго одернула ее взглядом, а потом криво улыбнулась:

– Над разбитым не плачут. Не переживайте об этом.

– Я была уверена, что госпожа Масухо-но-сусуки так и изволит сказать. – Сиратама с невинной улыбкой беззвучно поднялась с места. – Что-то воздух здесь застоялся. Я выйду на улицу.

Приказав своим придворным дамам убрать осколки чаши, Сиратама взглянула на Асэби:

– Госпожа Асэби, не изволите ли присоединиться ко мне?

– Да… – Асэби была тронута ее заботой.

Вряд ли Сиратама специально разбила чашу, но она явно постаралась изменить общее настроение. Не дождавшись ответа, Асэби пошла вслед за Сиратамой на улицу.

Дойдя до галереи, откуда Масухо-но-сусуки уже не могла услышать их голоса, Сиратама остановилась.

– Госпожа Сиратама, спасибо, что позвали меня, вы меня очень выручили. Спасибо вам.

– Не стоит благодарности. Я вовсе не собиралась тебя спасать, – холодно ответила Сиратама, все так же стоя спиной к Асэби. Затем, немного подумав, она буркнула, обернувшись: – Впрочем, я хотела с тобой поговорить, только не думай, что я требую от тебя платы за одолжение… Ты не попросишь свою даму-нёбо отойти?

Стоявшая за спиной Асэби Укоги откровенно скривилась.

– Укоги!

– Как изволите. Я на некоторое время вас оставлю.

Укоги резко поклонилась, прошла мимо Сиратамы и отошла подальше. Сиратама, удостоверившись, что ее дамы-нёбо находятся достаточно далеко, повернулась к Асэби:

– Я хочу, чтобы ты оставила попытки стать супругой молодого господина.

– Что?! – Асэби вытаращила глаза.

Вот уж такого она не ожидала услышать от девицы из другого дома на следующий же день после представления ко двору. Если она действительно имеет в виду то, что сказала, то это крайне эгоистичная просьба. На мгновение Асэби показалось, что это шутка, но глаза Сиратамы оставались пугающе серьезными.

– Возможно, ты удивлена таким внезапным заявлением, но у нас с тобой изначально разное положение. Насколько я слышала, ваш дом не заинтересован в нынешнем представлении ко двору. И ты должна была лучше всех это почувствовать, – скороговоркой пробормотала девушка. – Разве не ты больше всех растеряна, потому что тебя отправили сюда без всякой подготовки? Мне не кажется, что Восточный дом ожидает, будто ты станешь супругой наследника. А вот у Северного дома, в отличие от Восточного, от этого зависит судьба рода. И мы начали готовиться к этому за много поколений до моего рождения, так что даже представить невозможно, будто мы с тобой находимся в одинаковом положении.

В голове Асэби промелькнули образы слуг Восточного дома, поздравлявших ее с представлением ко двору, и лицо Укоги, на которое она смотрела вчера вечером. И все же она даже по ошибке не могла сказать, что на нее возлагают какие-то надежды.

– Я…

– Тебя люди твоей земли простят, даже если ты не станешь супругой наследника. А для меня это невозможно. Поэтому я тебя прошу. Пожалуйста, откажись от попыток занять это место.

Асэби не знала, что ответить, у нее перехватило дыхание, но тут за спиной Сиратамы возникла чья-то тень, и девушка ахнула.

– Как ты смеешь говорить такое, девчонка из Зимнего павильона! – В голосе звучал неприкрытый гнев, но он показался Асэби таким родным: это был голос Фудзинами. Однако хотя Сиратама на миг и приняла удивленный вид, но, когда повернулась к Фудзинами, на ее лице не отразилось никаких колебаний.

– Это всего лишь шутка, госпожа Фудзинами.

– Мне послышалось иное! – Фудзинами в распахнутой лиловой накидке наступала на Сиратаму. – Предупреждаю: возможно, для тебя это шутка, но, если госпожа из Весеннего павильона воспримет это серьезно, смехом ты не отделаешься. И тогда не только восточные земли, но и я лично стану твоим врагом, запомни.

Ничего не ответив, Сиратама, все с той же улыбкой, словно приклеенной к лицу, по которому невозможно было понять ее чувства, изящно поклонилась. Старуха последовала за девушкой, и Фудзинами, проводив взглядом процессию из Зимнего павильона, которая скорым шагом направилась к Осеннему павильону, вдруг смягчилась.

– Надо же! Разве можно так, сестрица? Я так перепугалась! – Причитая, Фудзинами приложила руки к щекам, но Асэби смотрела на нее, ничего не понимая. Она словно не могла сообразить, куда повернулся разговор, но тут кто-то с улыбкой похлопал ее по плечу:

– Это я позвала госпожу Фудзинами.

– Ты, Укоги?

Как только придворных дам попросили удалиться, Укоги сразу отправилась к Фудзинами. Вмешаться в секретную беседу девиц из четырех домов могла, конечно, только она.

– А я как раз собиралась к тебе, сестрица, какое счастье. Неосторожным ответом здесь можно было вызвать множество проблем.

– Совершенно верно. Вы уж, госпожа Асэби, больше не отсылайте меня. Только не говорите, что вы уже дали положительный ответ.

Асэби поспешно начала отнекиваться, но в ее голове уже засела неясная мысль. Намерения Сиратамы словно все еще висели в воздухе, и звенящее чувство напряжения оставило неизъяснимую тень беспокойства.

– Госпожа Фудзинами, у вас было какое-то дело к госпоже Асэби?

При этих словах лицо Фудзинами просветлело.

– Да, я хотела тебе кое-что показать, сестрица.

– Тогда я предупрежу госпожу из Осеннего павильона, хорошо? – попросила разрешения Укоги, и Асэби послушно кивнула. Укоги и сама наверняка обрадовалась, что можно туда не возвращаться.

Пока Укоги ходила в Осенний павильон, Фудзинами повела Асэби в павильон Глициний.

– Госпожа Фудзинами, а где ваши сопровождающие?

Такимото, которая всегда была рядом с Фудзинами, сейчас не было видно. Фудзинами, высунув кончик языка, захихикала:

– Я по секрету от Такимото. То, что я хочу тебе показать, сестрица, находится в таком месте, что это может привести к недоразумению. Вот сюда.

Асэби послушно следовала за подругой, не понимая, куда они направляются. Фудзинами уверенными шагами следовала вглубь павильона Глициний.

– Подождите!

Куда же они идут? Если пройти еще глубже, они выйдут к месту проживания людей из дома Сокэ, а там и женская половина дворца – это Асэби знала. Они шли все дальше и дальше по коридору, и там, где Асэби уже заволновалась, – ведь дальше-то! – Фудзинами вдруг остановилась.

Там, в отвесной скале, находились огромные ворота.

Наконец-то обернувшись к Асэби, Фудзинами приложила палец к губам, давая ей знак вести себя тихо, и вынула из-за пазухи старинный ключ. Она легонько тряхнула ключом, снова повернулась к воротам, и Асэби услышала клацанье металла о металл, а затем громкий скрежет.

– Открылось!

И действительно, перед Фудзинами на задвижке болтался открытый замок – больше ее ладони, тяжелый на вид. Но само наличие двери с замком не означало ли, что входить сюда нельзя? Пока Асэби думала, как бы вежливо отказаться и уйти, не обидев Фудзинами, та уже сняла засов и проскользнула внутрь.

– Го… госпожа Фудзинами!

От испуга Асэби громко вскрикнула, но в ответ прозвучало только тихое «Не кричи». Фудзинами схватила напуганную Асэби за руку и потащила ее внутрь.

– Не бойся, главное – чтобы нас не нашли.

Фудзинами, смеясь, объяснила, что в этой комнате складывают принадлежности для банкетов.

– Сюда почти никто не заходит, так что вряд ли кто-нибудь появится.

То есть для Асэби это все-таки запретное место.

– Но… но ведь… – Асэби колебалась: а вдруг кто-нибудь обвинит ее в нарушении, но следующие слова Фудзинами заставили ее замолчать.

– Я хотела показать тебе нагон.

Нагон – большое кото – это музыкальный инструмент, игра на котором считалась секретным искусством, передававшимся из поколения в поколение только в Восточном доме.

Фудзинами объяснила, что, увидев здесь однажды нагон, она все время о нем думала. Ей ужасно хотелось показать инструмент Асэби, но выносить отсюда вещи без разрешения Золотого Ворона строжайше запрещено, поэтому она хитростью утащила ключ и привела сюда подругу.

Только из нескольких забранных бамбуковыми решетками окошек в темную комнату проникали снаружи солнечные лучи. Помещение оказалось больше, чем можно было представить, вверх до самого потолка тянулись прочные полки. Асэби представилось, будто ее запихнули в огромную кладовую, и она, поддавшись атмосфере этого места, молча шла вслед за Фудзинами. У той глаза блестели от предвкушения, она, не умолкая, радостно болтала.

– Я так удивилась, что в доме Сокэ есть нагон! Наверное, тому должны быть какие-то причины, но я хотела показать его тебе: уж сестрица-то наверняка разберется, что это за вещь! А если получится, может быть, когда-нибудь и сыграешь мне на нем!

– Но ведь есть гораздо более искусные музыканты, чем я…

Асэби росла без возможности близко познакомиться с книгами, но, чтобы восполнить их нехватку, ей предоставляли разные музыкальные инструменты. Среди прочих нагоном прекрасно владела ее покойная мать. Образ матери почти стерся из памяти, но звуки мелодий, которые она наигрывала вместо колыбельных, оставались где-то глубоко внутри Асэби. Так что вполне естественно, что, подрастая, Асэби полюбила именно нагон. Дело, конечно, совсем не в этом, но все-таки ей было немного интересно, что это за нагон такой, которого она до сих пор не видела.

У Асэби не было сил сопротивляться Фудзинами, поэтому, хоть и помимо своей воли, она шла за подругой, и они бродили туда-сюда между полок. На полках числа не было ценным керамическим изделиям, серебряным украшениям, но музыкальные инструменты нигде не попадались. Асэби нервничала, думая о том, что, если они в скором времени не вернутся в павильон Глициний, Укоги что-нибудь заподозрит, и тут издалека донесся голос, звавший Фудзинами, так что девочки вздрогнули и переглянулись.

– Госпожа Фудзинами, прошу вас, раз ничего не получилось, давайте придем в другой раз.

Фудзинами наверняка тоже слышала голоса своих дам, однако ее лицо выражало решимость. Асэби прекрасно знала по собственному опыту, как упряма бывает ее подруга, когда у нее становится такое лицо.

– Вот еще! Когда этот другой раз настанет?

Фудзинами упрямилась, но голоса дам приближались. Девушка явно собиралась заплакать, но Асэби приняла решение:

– Я придумала. Госпожа Фудзинами, выйдите, пожалуйста, к ним на минутку. Нужно как-то отвлечь ваших дам, а потом вы сможете вернуться. И пока вы ходите, я здесь поищу.

С неохотой Фудзинами все-таки послушалась и вышла наружу, пока придворные дамы не застали ее здесь.

– Я не буду закрывать дверь. Если найдешь, выходи наружу и подожди меня там.

– Хорошо, непременно. Только вы уж, пожалуйста, поскорее.

– Конечно же!

Дверь с лязгом закрылась. Прислушавшись к удаляющимся шагам, Асэби прислонилась к двери, через которую пробивались тоненькие лучи солнца, и вся поникла. Если ее одну найдет здесь Такимото или еще кто-нибудь, она получит строгий выговор. «Ну почему так?» – крутилась у нее в голове мысль, но смысла сетовать и вздыхать не было. Собравшись с духом, Асэби снова встала перед бесчисленными полками.

Там, где Фудзинами ожидала найти инструмент, окон было меньше, это был укромный уголок. Крохотные окошки, сделанные явно для вида, пропускали слабенькие лучики, которые почти не давали света. Аккуратно, чтобы ничего не зацепить рукавом, Асэби осторожно пробиралась вперед. Затем в неверном свете она вдруг заметила что-то на полке чуть дальше в проходе.

Это что-то словно выплывало из сгустившейся темноты.

Среди крохотных пылинок, сверкавших в лучах солнца, лежал, демонстрируя свои тонкие очертания, прекрасно знакомый Асэби инструмент – нагон, большое кото.

Асэби подошла ближе, словно инструмент притягивал ее к себе, и легонько тронула корпус пальцами – он мягко отозвался под ее привычным прикосновением. Может быть, кто-то собирался на нем играть? Струны натянуты. Она легонько коснулась их ногтем – нагон не был настроен, но издал на удивление приятный звук – приятнее, чем у кото Асэби, более глубокий.

Инструмент выглядел просто, без лишних украшений. На нем был вырезан только узор, изображающий дымку над цветами сакуры. Зато корпус был сделан добротно, касаться его было приятно. Нагон выглядел так, будто готов был откликнуться на любое движение хозяина.

Асэби восхищенно вздохнула: такого великолепного нагона она еще никогда не видела.

Забыв о том, где она находится, Асэби почувствовала волнение от внезапной встречи с великолепным инструментом.

Вот она уже и заиграла, как обычно, подчиняясь своему настроению. Тут же все мучившие ее сомнения, казалось, растворились. Она даже печально улыбнулась, думая: «Какая же я примитивная».

В этот момент откуда-то раздался мягкий голос:

– Чему ты улыбаешься?

Асэби вздрогнула и замерла: голос явно не принадлежал женщине.

Она подняла голову: перед глазами мелькнула мужская фигура, закутанная во что-то белое, создающее ощущение прохлады. В темноте она поняла только, что человек оперся на колонну и смотрит на нее.

Асэби заметалась. Она была уверена, что мужчинам сюда вход воспрещен. Исключение составлял только хозяин Окагу – молодой господин. Такимото говорила, что еще сюда могли входить мужчины из дома Сокэ, которым разрешили посетить Госпожу в лиловом. Человек, находящийся здесь, очевидно, был самого высокого положения. Пока Асэби растерянно молчала, не зная, как поступить, мужчина подошел к ней поближе.

Когда он проходил рядом с окном, стало возможно хоть чуть-чуть разглядеть его лицо. У него были утонченные, изящные черты лица. Свет попадал только на подбородок и рот, но светлый цвет кожи, бледные, но красивой формы губы источали такое достоинство, что даже этого было достаточно, чтобы понять, насколько благородно его происхождение.

– Я услышал прекрасные звуки кото – вот и пришел.

Асэби бросила взгляд на лицо мужчины: оно почти ничего не выражало, но ясно было, что он только что улыбнулся.

– Вы искусно играете! – Тихий голос мужчины звучал хрипло, но в то же время мягко.

Не зная точно происхождения мужчины, Асэби не могла ему ответить резко, но в любом случае ей показалось, что негоже будет отнестись к нему холодно.

– Благодарю вас за добрые слова. – Голос ее немного сорвался вверх, но улыбка была искренней. Асэби удивилась, что улыбка, которой ей ответил мужчина, почему-то выглядела неуверенной.

– Но как такая девушка, как вы, оказалась здесь? Ведь это сокровищница, куда вход строго ограничен.

При этих словах Асэби побледнела:

– Неужели сокровищница?

Фудзинами наверняка знала об этом, но специально ничего ей не сказала. Ну конечно, вон какой инструмент здесь лежит. Она нескромно касалась одного из сокровищ дома Сокэ.

Асэби пала ниц с воплем:

– Прошу меня простить! Видите ли, я услышала, что здесь находится редкий инструмент, вот и… Простите мою легкомысленность!

Но мужчина поспешно замахал на нее рукой:

– Что вы, что вы. Я не собирался вас ни в чем обвинять. Напротив, я так рад наконец-то услышать приятные звуки. Даже хотел вас благодарить, – с улыбкой сказал он, и Асэби с облегчением почувствовала, как из тела уходит напряжение. Но тут мужчина неловко добавил: – Однако вам, пожалуй, стоит держать в секрете то, что вы сюда проникли. Вам повезло, что вы встретили тут меня. Если бы это была Такимото или еще кто-нибудь из дам, возникло бы много проблем.

Снова вздрогнув при мысли о том, что она натворила, Асэби без сил склонила голову:

– Прошу меня простить.

– Ну, хватит об этом. Однако же кто-то мог услышать звуки и подойти к входу. Я выпущу вас с другой стороны.

Мужчина ласково поманил Асэби, и она на дрожащих ногах пошла вслед за ним.

– Вы ведь из Весеннего павильона? Наверное, одна из служанок госпожи Футабы? – спросил мужчина.

Асэби без сил покачала головой:

– Ах, простите, мне так стыдно. Но я хозяйка Весеннего павильона.

– Что вы сказали?

Увидев, как мужчина удивлен, Асэби с несчастным видом кивнула:

– Произошли непредвиденные события, и мне пришлось приехать вместо старшей сестры.

– А-а, вот оно что, – пробормотал мужчина, видимо, что-то сообразив. – Но тогда это я должен просить прощения за свою невежливость.

– Нет-нет, – запинаясь, сказала Асэби. Она ведь так и не знала, кто этот мужчина, и не понимала, что будет вежливым, а что нет. У нее сердце было не на месте: возможно, она сама ведет себя не просто невежливо, а бесцеремонно. Она пробормотала что-то учтивое, смутно чувствуя растерянность мужчины.

– Что вы, не стоит так смущаться. Я простой слуга, пришел сюда по приказу Его Величества Золотого Ворона, чтобы взять Укигумо.

«Простые слуги не ведут себя как аристократы», – подумала Асэби, но поняла, что мужчина просто старается не смутить ее еще больше. Она сделала вид, что поверила, и спросила, что такое Укигумо. Поколебавшись мгновение, мужчина объяснил, что Укигумо – «Летящее Облако» – это имя нагона.

– Иногда его приносят, когда музицируют при дворе.

– Вот оно что. – Теперь Асэби поняла, почему инструмент так ухожен.

Ведя непринужденный разговор, мужчина шел между полками, а затем открыл дверцу, спрятанную между стеной и полками, – с первого взгляда и не понять было, что это дверь. Дверца казалась совсем маленькой: чтобы пролезть в нее, пришлось пригнуться. Видимо, этим путем пользовались редко.

– Отсюда можно попасть в галерею павильона Глициний. Только прошу: никому не рассказывайте, что были здесь и видели меня.

– Хорошо. Благодарю вас за помощь. Большое спасибо.

Мужчина придержал дверь, и, проходя через нее, она почувствовала мягкий аромат, струящийся от его рукавов. Услышав, что дверь за ее спиной закрыли, Асэби выпрямилась и огляделась. Она почувствовала головокружение – наверное, оттого, что вышла из темноты на свет. Это, кажется, был не тот коридор, через который она проходила раньше, но, сделав вперед несколько шагов, увидела уже знакомый дворик.

Асэби облегченно вздохнула. Напряжение покинуло ее. Однако, двигаясь по коридору, она чувствовала, как усиливается страх. С того момента, как Фудзинами вышла из сокровищницы, прошло довольно много времени. Что ей делать, если Укоги переполошилась из-за исчезновения госпожи Весеннего павильона? Будем надеяться, что Фудзинами сумеет ее отвлечь…

– Асэби!

Неожиданно услышав свое имя, Асэби подняла глаза. Ее вдруг обняла и прижала к себе незнакомая придворная дама.

– Наконец-то! Я вас искала! Госпожа Фудзинами велела немедленно вас привести, а вас нигде не видно!

– Подожди. Ты придворная дама из дома Сокэ? – Асэби, хоть и была растеряна, однако повысила голос на даму, которая осыпала ее упреками, не разжимая объятий. Опомнившись от окрика, та отскочила от Асэби.

– Ах, прошу меня извинить. Я так обрадовалась!..

Перед Асэби стояла совсем юная девушка, ненамного старше ее самой. На ее пышущей здоровьем коже виднелись веснушки. Она была в неброском наряде цвета молодой зелени и показалась Асэби честной и добросовестной.

Придворная дама назвала свое имя – Самомо – и сказала, что Фудзинами велела ей немедленно привести подругу.

– Госпожа изволила сообщить, что молодой господин где-то поблизости и пройдет под площадкой для любования цветами.

– Молодой господин?! – переспросила удивленная Асэби.

Самомо несколько раз кивнула, залившись краской:

– Поспешим, прошу. Госпожа Укоги тоже искала вас.

Самомо почти тащила Асэби за собой, и, когда девушки вернулись в павильон Глициний, на них, злая, как демон, налетела Укоги:

– Госпожа! Где же вы изволили быть?!

Похоже, Фудзинами действительно удалось отвлечь Укоги от сокровищницы, и та искала Асэби повсюду.

– Госпожа Фудзинами сообщила, что вы расстались, поэтому я дошла до Весеннего павильона, но вас там не было, и мне пришлось пройти от места омовения до кухни…

Асэби велела Укоги отложить выговор до возвращения домой, так что та бубнила что-то сама себе за спиной девушки. Пройдя через несколько коридоров, они вышли в открытую галерею, откуда можно было одним взглядом охватить множество деревьев сакуры. Они еще стояли в бутонах, но уже сейчас было очевидно, что во время полного расцвета здесь будет прекрасно. Если взглянуть вниз, опираясь руками на перила, то отсюда даже была видна какая-то площадка вроде сцены.

– Сюда, Асэби!

Подняв глаза на властный окрик, Асэби увидела удобно устроившуюся на краю галереи Хамаю. Она расстелила собственное кимоно и сидела на нем, в одной руке у нее была тыква-горлянка, а в другой – покрытая красным лаком чашечка для саке, которой она приветственно размахивала.

– Там тебя увидят снизу! Иди сюда скорее!

И действительно, перед Хамаю висел занавес. Во время любования сакурой музыканты и танцоры поднимались на сцену и бамбуковый занавес опускали, чтобы снизу не было видно смотрящих.

– А вон там девицы Сиратама и Масухо!

Асэби взглянула туда, куда указывал палец, и вздрогнула. Хамаю, глядевшая в ту же сторону, злобно ухмыльнулась.

– Похоже, над тобой во время чая в Осеннем павильоне сразу же поиздевались?

Асэби заупрямилась:

– Ничего подобного.

– Ври больше! Может, ты и необразованная, но достоинство у тебя есть. Они бы не стали молчать. Но на самом деле ты довольно красива, будь поувереннее в себе.

Хамаю откровенно веселилась, но Асэби, все еще не отошедшая от предыдущего происшествия, надулась:

– Это скорее про госпожу Масухо-но-сусуки. У меня волосы каштановые, и, вообще…

Честно говоря, приехав сюда, Асэби стала смущаться собственной внешности. Она не имела в виду жаловаться на тело, полученное от родителей, но ее волосы выглядели необычно для девушки при дворе, где красивыми считались гладкие, без всяких особенностей черные волосы.

Однако Хамаю, услышав эти слова, вдруг расхохоталась:

– Твои волосы нельзя назвать каштановыми. Они соломенные. Впрочем, если уж говорить о необычном цвете волос, так у Масухо-но-сусуки они тоже необычные. Красавица необязательно должна вписываться во все стандарты. Удачный случай переиграть Западный дом. – Она снова засмеялась. – Думаешь, почему Сиратама дуется? Да она ревнует к твоей красоте.

– Что?! – Асэби вытаращила глаза.

Тогда Хамаю взглянула ей в лицо:

– Ее с рождения воспитывали, внушая мысль о том, что она станет супругой молодого господина. Ничего удивительного, что она гораздо чувствительнее других людей.

«Так вот в чем дело!» – наконец-то сообразила Асэби.

– Неужели она меня ревновала?!

Хамаю легко подтвердила возможность того, что Асэби даже не приходило в голову:

– Я в этом уверена. Будь ты моей соперницей, я бы тоже не была с тобой столь мягкой.

Ее шутливые слова, видимо, подразумевали, что молодой господин не является предметом ее любви.

– Ладно, не бери в голову, – стукнула она Асэби по макушке. Потом налила девушке саке и насела: выпей да спой… Хамаю так шумела, что у Асэби было время прийти в себя, но она действительно почувствовала, как становится легко на душе.

В какой-то момент она подумала, уж не пытается ли Хамаю ее утешить, но тут из галереи донесся вопль:

– Прибыл!

– Молодой господин!

– Ну наконец-то, – буркнула Хамаю. Асэби, искоса посматривая на нее, тоже глянула через перила вниз.

Сбоку на площадке появились какие-то силуэты – несколько сопровождающих и мальчики-прислужники. Среди охранников в черном выделялась фигура в наброшенном на плечи светло-лиловом наряде.

– Это…

– Его Высочество молодой господин. Сын нашего любимого правителя. Ну как, понравился? – в шутку спросила Хамаю, но Асэби не сумела ей ответить. С того угла, откуда они смотрели, ей не было видно лица молодого господина. Однако его фигура казалась ей хорошо знакомой.

Интересно почему? Кажется, она уже видела кого-то похожего. А ведь она до сих пор даже из дома почти не выходила. Ну, кроме того единственного случая в детстве, когда тайком сбежала полюбоваться сакурой.

– Ах! – не сдержала она крик.

Его не могли услышать, и все же молодой господин там, внизу под ними, вдруг остановился и посмотрел вверх. До него было далеко. Он мог видеть только тени, отбрасываемые на занавес. И все же молодой господин, кажется, тихонько улыбнулся, как будто что-то высмотрел.

В это мгновение Асэби словно оказалась во власти галлюцинации, а мешавший занавес, загораживавший девушек, и все остальное будто куда-то исчезло. Вокруг вдруг закружилась метель из лепестков сакуры. Чуть розовые лепестки образовали водоворот вокруг двоих, глядевших друг на друга: одна – сверху вниз, другой – снизу вверх.

Непривычная лиловая одежда впечатляла, но главное – невозможно было отвести взгляд от этих пронзительных глаз. Руки задрожали от удивления, восхищения, желания заплакать. «А ведь мне тогда не было и десяти лет!»

– Что там? Что-то интересное?

От этого вопроса Асэби очнулась – ни метели из лепестков, ни того, кто глядел на нее снизу вверх, не было. На деревьях только бутоны, до полного расцвета еще далеко. Вокруг шумели возбужденные придворные дамы, Хамаю недовольно глядела вниз. – Асэби наконец отчетливо вспомнила, где она и что делает.

– Простите, вы что-то сказали?

– Видела? Молодой господин остановился и посмотрел сюда. Так не положено, все вокруг растерялись от его дерзости. Он всегда был такой. – Хамаю говорила холодно, а вот сердечко Асэби, напротив, застучало быстрее и щеки неудержимо загорелись румянцем. Процессия уже прошла вперед, но даже взгляда на его спину было достаточно, чтобы в груди что-то защемило.

– Госпожа Хамаю. – Голос, который Асэби наконец-то обрела, жалко дрожал. – Прошу меня извинить, мне внезапно стало плохо… Позвольте мне уйти.

Хамаю в ответ на просьбу небрежно бросила:

– Иди. Это саке на тебя так действует?

– Нет, мне нужно прилечь, и все сразу пройдет.

Укоги спросила, все ли в порядке, но Асэби лишь бессильно кивнула. Вернувшись в Весенний павильон, она сразу укрылась в опочивальне, чтобы никто не видел ее лица.

– Так это был молодой господин! – тихонько пробормотала она, и лицо ее вновь запылало.

Это был молодой господин. Тот мальчик был молодой господин. Этого не может быть.

Но она была совершенно уверена, что ошибки нет. Асэби стояла слишком далеко, чтобы разглядеть его лицо, но ничуть не сомневалась в этом.

Пока она была пыталась справиться с пылавшим где-то в глубине ее тела огнем, из соседней комнаты донесся негромкий голос:

– Госпожа Асэби! Вы плохо себя чувствуете?

Узнав обладательницу голоса, Асэби вздрогнула:

– Самомо? Откуда ты здесь?

– Госпожа Хамаю велела справиться о вашем самочувствии. А госпожа Укоги, мне сказали, отправилась за лечебным отваром.

В голосе девушки действительно слышалась забота, и Асэби чуть не разрыдалась. Укоги тоже, конечно, о ней беспокоится, но у нее была неприятная особенность волноваться не столько о чувствах, сколько о теле Асэби, так что она не давала девушке отдохнуть.

Асэби вышла из опочивальни, чтобы поговорить с Самомо, и та, увидев девушку, похоже, удивилась:

– Что-то случилось? У вас глаза красные!

Асэби, спохватившись, потерла глаза.

– Нет, ничего. Я хотела с тобой поговорить, Самомо. Можно?

– Конечно! – Самомо, похоже, смутилась, услышав такую просьбу.

– Самомо, ты ведь прислуживаешь в доме Сокэ?

– Вообще-то, да. Я прислуживаю госпоже Фудзинами, но, по случаю представления девушек ко двору, меня отправили в Летний павильон.

– Значит, тебе приходилось видеть молодого господина?

Видимо, наконец сообразив, к чему клонит Асэби, Самомо успокоилась и кивнула.

– Приходилось. Он иногда изволит посещать госпожу Фудзинами. По причине, кажется, слабого здоровья молодой господин провел детство на женской половине. Поэтому они с госпожой Фудзинами дружат и он иногда навещает ее с подарками.

– А что значит «слабого здоровья»?

– Представляете? Его должны были отправить к бывшему правителю, но даже это невозможно было сделать.

Оказалось, что молодой господин довольно много времени провел в женских покоях. За это время бывший правитель скончался, так что воспитание молодого господина доверили Западному дому – дому его матери.

– Значит, наверное, он больше никуда не выезжал?

– Не думаю. Сейчас-то он ездит даже во внешний мир, – пожала плечами Самомо. – После пребывания в Западном доме здоровье его наладилось, так что он, говорят, изволил много земель посетить. Возможно, и восточные земли навещал.

От этих слов Самомо лицо Асэби невольно покраснело. Самомо заметила это и понизила голос:

– А вам, госпожа Асэби, доводилось встречать молодого господина?

Асэби все-таки проговорилась – наверное, потому, что ей было легко с Самомо, ее ровесницей. Очень уж ей хотелось, чтобы ее выслушал тот, кто не поднимет излишний шум.

– Знаешь, когда я была маленькой, я как-то раз удрала из усадьбы. Узнала, что сакура уже в полном расцвете, а Укоги отказывалась меня вести туда – говорила, что в начале весны ветер еще холодный.

Асэби не была настолько своенравной, чтобы не слушать Укоги. Наоборот, ее всегда хвалили за понятливость, но тут она все-таки заупрямилась.

– Как-то раз я обнаружила, что слуги оставили открытым черный ход. Обычно я бы не обратила на это внимания, но уж очень красивая сакура виднелась оттуда.

Асэби выскользнула из усадьбы так, чтобы ее не заметили Укоги и другие дамы-нёбо, и отправилась любоваться сакурой.

На границе восточных земель была отвесная скала. Когда-то там текла бурная река, но воды постепенно становилось все меньше, и теперь речушка была крохотной, из-за чего и сложился такой рельеф. На скалах со стороны восточных земель росло множество деревьев сакуры, и они были так красивы!

– Я очень хотела посмотреть на них и вышла на самый обрыв. И вдруг услышала смех.

Повернув голову, Асэби увидела под обрывом две маленькие тени. Это явно были дети, которые оперлись на отвесную стену и весело о чем-то болтали. Один из них держал под мышкой что-то непривычного цвета.

– Он нес лиловое кимоно.

Как Асэби ни было стыдно, она поняла смысл этого только что. А вот Самомо, похоже, сообразила сразу же:

– Это и был молодой господин, верно?

– Думаю, да.

Впервые в жизни она увидела тогда такого красивого мальчика. Ничего не изменилось и сейчас, спустя почти десять лет. Он явно сильно отличался от других мальчиков – сыновей, которых иногда приводили с собой слуги.

– Правда, тогда появилась Укоги и отругала меня, так что они сразу же исчезли.

Она не могла этого забыть. С какого-то момента у нее вошло в привычку вспоминать его каждый раз, когда зацветала сакура. Одно время Асэби даже сомневалась, не сон ли это, вспоминая его далекую от реальности фигуру.

– Я и не знала тогда, что это был он…

К ее вздоху примешалось что-то сладкое. Самомо, пристально наблюдая за Асэби, тихонько прошептала:

– Вам нравится молодой господин, да?

Щеки Асэби мигом вспыхнули. Она не ответила ни «да», ни «нет», но Самомо сама все сообразила. На ее лице отразилось то ли понимание, то ли восхищение, и в следующий момент она энергично кивнула:

– Хорошо. Тогда Самомо поможет госпоже Асэби.

Что? Асэби невольно повысила голос:

– Что значит «поможет»? Ты же в Летнем павильоне… – начала было Асэби, но Самомо перебила ее и легонько покачала головой.

– Я ведь из дома Сокэ. Госпожа Фудзинами мне давно сказала, чтобы я считала вас, а не госпожу Хамаю, своей хозяйкой вместо нее.

Самомо продолжала с кислым лицом:

– В Летнем павильоне странно. Даже если бы госпожа Фудзинами меня не предупредила, я бы не смогла испытывать симпатию к госпоже Хамаю или к придворным дамам Летнего павильона.

Асэби, почувствовав в этих словах какую-то недоговоренность, переспросила:

– А что странно?

– Придворные дамы в Летнем павильоне и сама госпожа Хамаю как будто не замечают друг друга.

Асэби вспомнила: действительно, придворные дамы из Летнего павильона в основном были неразговорчивы и неприветливы. Возможно, между дамами, прибывшими из Южного дома, и дамами, присланными из дома Сокэ, была слишком большая пропасть.

– Поэтому прошу вас, госпожа Асэби, положитесь на меня. Я все для вас сделаю. – Выражение глаз Самомо при этих словах было бесконечно серьезным. – Я понимаю, что невежливо с моей стороны так говорить. Но я восхищена вашими чувствами, госпожа Асэби. Я слышала, что говорила госпожа Хамаю, поэтому вдвойне восхищена.

Самомо сказала, что стать супругой наследника можно и по искренней любви, а вовсе не по политическим мотивам.

– Мой младший брат скоро станет членом гвардии Ямаути-сю: он поступает в академию дома Сокэ, Кэйсоин. И тогда он сможет рассказывать нам в письмах, как поживает молодой господин. Да я и в другом смогу вам пригодиться, как придворная дама дома Сокэ.

Наверное, она искренне думала так. Асэби почувствовала к Самомо близость, которую раньше ей не доводилось испытывать.

– Спасибо. Только не надо думать, что я могу стать супругой молодого господина или еще что-нибудь такое значительное… Я бы просто хотела попросить тебя иногда становиться моей советчицей.

Самомо стала было возражать по поводу такого значительного, но, услышав следующие слова Асэби, просияла:

– С удовольствием! Если только вас устроит моя скромная особа.

– Что ты такое говоришь! Я так давно мечтала поговорить с кем-нибудь моего же возраста! Я так рада, что ты появилась! Ты мне как подруга, – пробормотала Асэби, и Самомо хоть и засмущалась, но все-таки была очень рада.

Сразу после окончания церемонии очищения Дня Змеи Фудзинами пожаловала Асэби одну вещь. Асэби пригласили в павильон Глициний и продемонстрировали великолепный нагон. Обнаружив на боку инструмента знакомый орнамент, Асэби удивилась. Она проверила – сакура в дымке. Это точно Укигумо, «Летящее Облако».

Но тот мужчина говорил, что на Укигумо играют при дворе. Асэби колебалась, не зная, можно ли принять такой подарок, но Фудзинами, пребывая в прекрасном настроении, твердо сказала, что можно.

– «Нет смысла оставлять нагон людям дома Сокэ» – так я сказала Его Величеству, и он с радостью согласился.

Разумеется, Асэби обрадовалась, услышав эти слова. Она велела немедленно отнести инструмент в Весенний павильон, чтобы поиграть на нем, но Укоги, увидев Укигумо, была ошеломлена. Некоторое время она ничего не могла сказать, уставившись на то, что было в руках у Асэби.

Инструмент был все так же красив, чисто звучал, все оставалось в том же великолепном состоянии. Никаких изменений. Асэби не могла понять, что так удивило Укоги, но та вздохнула и тихо сказала:

– Вот уж не думала Укоги, что ей доведется еще раз увидеть его. Это принадлежало девушке, которой я когда-то прислуживала.

– Это?!

– Да. По некоторым причинам инструмент перешел к дому Сокэ.

– Та госпожа обладала изысканным увлечением. Мне тоже нравится этот нагон, буду его беречь, – беспечно засмеялась Асэби, а Укоги, хотя и сказала, что очень тронута, сделала такое лицо, будто собиралась заплакать.

Она прошептала:

– Да, та госпожа наверняка будет очень рада.

Пока Асэби занималась Укигумо, стемнело. Девочка-служанка хотела было зажечь светильник, но Укоги, которая уже пришла в себя, остановила ее:

– Госпожа Асэби, а вы знаете, почему усадьбы во дворце Окагу называются Весенним, Летним, Осенним и Зимним павильонами? – хитро поглядывая на Асэби, спросила она.

Девушка вопросительно наклонила голову:

– Хм. Если бы причины не было, можно было бы назвать просто «Восточный павильон» и так далее, да?

– Совершенно верно. И в начале, говорят, так и было.

Здесь Укоги замолчала и два раза хлопнула в ладоши. Придворные дамы, услышав этот сигнал, разом встали.

– Все павильоны были построены с глубоким умыслом, чтобы следовать настроениям девушек разных поколений. В результате все – от домашней утвари до деревьев в саду, все вплоть до пейзажа, который виден из павильона, – отвечает плану хозяйки.

– Пейзаж?

– Да.

Придворные дамы рядом с Укоги подняли бамбуковые занавеси и приоткрыли с одной стороны дверцу. Наверное, уже вышел месяц: через открытую дверь вместе с весенним ночным воздухом хлынул в комнату голубоватый свет. Асэби, наблюдая за тенями на веранде, вдруг заметила уголком глаза легкое движение и подняла голову.

Это был лепесток. Не найдя слов, Асэби подошла к перилам. Снаружи было очень светло, но не только из-за луны. Окинув взглядом пейзаж, она потеряла дар речи: под тусклыми лунными лучами сверкали белизной волны сакуры в полном расцвете. Куда ни посмотри, склоны горы были покрыты деревьями в цвету. Слабый ветерок был напоен густым ароматом. Асэби не могла вымолвить ни звука. Ей казалось, что стоит ей сказать: «Как красиво!» – и весь восторг обесценится. Любые слова привели бы к тому же самому результату.

– Вот что нравилось всем девушкам Восточного дома. Это сакура. – Асэби слушала спокойный голос Укоги. – Пейзаж, который за много сотен лет создали девы, любящие сакуру больше всего. И павильон, который красивее всего весной, все незаметно стали называть Весенним павильоном. Красиво, правда?

Асэби не ответила на вопрос. Ведь ответ и так был понятен. Она безмолвно уселась перед инструментом и любовно погладила его поверхность. Привычным жестом поставив пальцы на струны, плавными движениями она настроила кото и тихонько заиграла.

Послышался перезвон струн.

Нежный печальный звук кото растворился в бледном лунном свете, поднимаясь вверх, к небу.

Цветет сакура.

Сияет луна.

Текут, словно сладкая река, звуки кото.

Вся эта картина, все это вместе сливались в одно, как на каллиграфическом свитке.

«Ах…»

И вдруг Асэби поняла.

«Вот почему я здесь. Футаба не умеет играть на кото. Поэтому здесь я».

Асэби догадалась, что это неслучайно.

«Это место призвало меня».

Она почувствовала, будто камень на сердце вдруг просто исчез.

«Тебе можно находиться здесь», – улыбнулись ей цветы сакуры.

Хамаю проснулась из-за легкого шелеста одежды.

Не открывая глаз, она прислушалась: шелест вдруг прекратился, но через некоторое время ей показалось, что кто-то нерешительно присел рядом. Здесь нет ни одной придворной дамы, которая бы так мило двигалась. «Явно гостья, причем такая, – догадалась она, – которая стесняется спящей хозяйки».

– Асэби? Что ты хотела?

Услышав, как гостья ахнула, Хамаю наконец-то открыла глаза. Как она и предполагала, Асэби, хозяйка Весеннего павильона, сидела, хлопая глазами, прямо на полу, не взяв даже соломенной подушки для сидения.

– Будешь так сидеть – тебя лягушка съест!

«Она иногда невнимательна к таким неожиданным вещам!» – подумала про себя Хамаю и энергично поднялась.

Асэби смущенно улыбнулась и с наивным восхищением возразила:

– А вы, госпожа Хамаю? Вдруг в воду упадете – что будете делать? Разве можно спать в таком месте?

Хамаю подумала, что сложно соревноваться с человеком, который явно не приспособлен к словесным перепалкам, и пожала плечами:

– Летний павильон в это время года выглядит лучше всего. Что плохого в том, чтобы воспользоваться правами хозяйки павильона?

С этими словами Хамаю обернулась к источнику, полному холодной воды.

Сейчас как раз был сезон, когда зеленела молодая листва. В Весеннем павильоне, куда попадало много солнечных лучей, уже чувствовалась жара. Во дворце Окагу уже провели смену одежды, все больше становилось легких нарядов, подходящих к летней жаре.

Температура поднималась все выше, и самым приятным местом в это время оставался Летний павильон. Те места, где строение держалось на платформах, не отличались от других павильонов, но здесь, если пройти сквозь прорубленный в скале проход, был устроен особый подвесной домик.

На поверхности источника, который находился в глубине леса, повсюду цвели белые кувшинки – прелестный вид. Воздух был полон прохлады, не так, как снаружи. Хамаю лежала на боку, макая кончик небрежно распущенного пояса оби в воду.

– Весенний павильон знаменит сакурой, но кувшинки Летнего павильона тоже красивы, правда? – Радостно засмеявшись, Хамаю окунула палец в чистую воду. – Здешняя вода бежит оттуда же, откуда льется водопад, которым пользуются во время церемонии очищения. Эта вода создана природой, поэтому она такая прозрачная. Цветов пока мало, но скоро они все расцветут. Расцветут и лотосы. В моем павильоне, конечно, много вульгарного, но вот здесь действительно красиво.

«Вульгарное» – это она о роскошной утвари. Асэби усмехнулась, но против красоты источника возражать не стала.

– И правда. Но почему никто не знает про это место, если здесь так красиво?

– Потому что никто из девушек других домов здесь до сих пор не был. Мы жадные, оставили это место для себя, – ухмыльнулась Хамаю. – Ты первая. Можешь радоваться.

Честно говоря, Асэби тоже до сих пор приглашали только в основную часть Летнего павильона, которая стояла на сваях. В этот раз Хамаю спала, поэтому придворные дамы провели ее сюда: мол, буди хозяйку сама. Она не знала, что ответить, и ограничилась уклончивой улыбкой.

– Так почему ты здесь? Ведь банкет, наверное, еще не закончен? – Хамаю явно не интересовалась реакцией собеседницы.

Асэби собралась с духом и решительно заговорила:

– Вот как раз поэтому. Госпожа Хамаю, не изволите ли пойти вместе со мной?

– Не пойду, – коротко сказала та.

Голова Асэби разочарованно поникла, но Хамаю бросила на нее вредный взгляд:

– Ага! Тебя послала Масухо-но-сусуки? Не позвать меня неприлично, но, если я откажу ей в лицо, ее гордость будет уязвлена. Значит, в жертву решили принести тебя, бедняжка.

Хамаю притворно пожалела Асэби, и та возмутилась:

– Ничего подобного!

«Почти», – добавила она про себя, но тут же была разоблачена.

Как раз сегодня был праздник Танго [7].

Молодой господин должен был появиться после полудня, а до тех пор в павильоне Глициний готовились к банкету. Придворные дамы из Осеннего и Зимнего павильонов уже собрались, но Хамаю, как обычно, отсутствовала и явно не собиралась появляться и на празднике.

– Неужели можно пренебречь приглашением?! – обмолвилась Асэби, за что ей тут же навязали хлопотное поручение.

Хамаю фыркнула и пожала плечами:

– Пожалуй, оставим это. Щелкни их по носу и за меня тоже.

– Что? – Асэби не поняла, что ей сказали.

Хамаю приподняла одну бровь:

– Часто говорят: на юге – торговцы, на западе – мастеровые, на севере – военные, на востоке – музыканты. Звуки твоего кото часто доносит сюда ветер. Они не брали тебя в расчет, решив, что ты неопытная простушка, но теперь эти высокомерные создания пересмотрят свою ситуацию.

Асэби от удивления вскрикнула:

– Ничего подобного!

– Да что ты?! – издевательски спросила Хамаю. Она почему-то выглядела так, будто изо всех сил пыталась сдержать смех. – Ну, пошла, пошла. А Масухо-но-сусуки скажи, что у меня нет столько свободного времени, как у нее.

Она махнула рукой, словно говоря: «Вон отсюда», и снова улеглась.

Асэби ушла из Летнего павильона недовольная.

– Знаете, она сказала, что из-за какого-то дела, к сожалению, не сможет присутствовать.

Не могла же Асэби передать слова Хамаю как есть. Вернувшись к месту проведения банкета, она вольно пересказала то, что было ей поручено, кое-как справившись со своей миссией посланницы.

Масухо-но-сусуки фыркнула: мол, я так и думала.

– Наверняка сказала что-нибудь вроде «Если бы у меня было столько свободного времени, я бы лучше развлекалась с лягушками».

Про себя Асэби захлопала такому близкому попаданию. Но, похоже, о манерах Хамаю уже давно все знали. Масухо-но-сусуки громко вздохнула:

– Вот уж правда начинаешь сомневаться, действительно ли она из благородных воронов. И от чайной церемонии тогда отказалась – уж не для того ли, чтобы скрыть незнание правил?

– И в самом деле, – согласно зашумели прислуживавшие Масухо-но-сусуки дамы.

– А как она говорит, вы слышали? И не подумаешь, что это девушка из хорошей семьи.

– А недавно даже ходила по галерее, накинув на себя всего один слой кимоно!

– Ах, как вульгарно!

– И при этом спокойно выходит во внутренний двор. Даже я покраснела!

– Интересно, что там у них за образование в Южном доме?

– Эдак они ничем не отличаются от воронов-простолюдинов!

Не обращая внимания на чувствовавшую себя неловко Асэби, придворные дамы из Западного дома болтали все быстрее и быстрее.

– А вы не думаете, вдруг она и правда… из простолюдинов?

– Но ведь такого не может быть!

– Говорят, раньше такое случалось. По крайней мере в те времена, когда моя бабушка служила при дворе. Когда рождалась некрасивая дочь, потихоньку покупали в веселом квартале младенца и удочеряли его.

– Но ведь это значило, что кровь дома не попадет в дом Сокэ.

– А для этого настоящую дочь во время представления ко двору отправляли вместе с приемной в качестве служанки. И если молодому господину приходилась по душе приемная, тогда потихоньку… понимаете…

– Да что вы!

– Невероятно!

– И тем не менее это правда. Говорят же, что в Южном доме все не отличаются изяществом? Нынешняя госпожа Летнего павильона, пожалуй, еще из лучших в этой семье. Я, конечно, говорю только о лице.

– Вы уверены, что только о лице? Кажется, вы оговорились – обо всем теле. Да и ладно бы тело…

– Значит, все-таки…

Когда все наконец согласились, что это возможно, послышался многозначительный кашель. Женщины удивленно обернулись: на них с важным видом смотрела старуха, сопровождавшая Сиратаму.

– Ах, в чем дело, госпожа Тя-но-хана? – спросила Кикуно, которая не участвовала в разговоре, однако слегка смутилась.

Тогда Тя-но-хана, улыбаясь одними губами, заговорила уверенным голосом:

– Прошу прощения, но сейчас такого нет. Дамы-нёбо, вероятно, не знают, но брать приемных детей у воронов-простолюдинов уже запрещено.

Ее слова звучали так, будто она хотела сказать: мол, и этого не знают, – и Кикуно надулась. Тя-но-хана, похоже, решила этого не замечать.

– Из-за того, что мать младшего брата Его Величества Золотого Ворона, который правил нами три поколения назад, была из простолюдинок, он не мог принимать человеческий облик. Все-таки иногда встречается то, что называют плохой кровью. После этого во время представления ко двору происхождение каждой девушки стал удостоверять гадатель-физиогномист на основании своих наблюдений.

Тя-но-хана сухо продолжала:

– Даже если не звали физиогномиста, те, кто долго прожил при дворе, умеют по телосложению и внешности определять, насколько прочны кровные узы той или иной девушки. Нет сомнений, что госпожа Летнего павильона происходит из Южного дома.

Понимая, что Тя-но-хана хвастается своим богатым опытом, Кикуно, сравнительно недавно начавшая свою карьеру дамы-нёбо при дочери главы дома, еще больше нахмурилась. Атмосфера сгустилась, но Сиратама тихонько сказала:

– Тя-но-хана!

Та поспешно обернулась:

– Да?

– Я бы хотела выпить теплой воды.

– Повинуюсь. – Тя-но-хана поспешно поднялась, бросила взгляд на Кикуно и быстро вышла.

Сиратама, дождавшись, пока ее шаги затихнут вдалеке, со вздохом объяснила Кикуно:

– Простите бесцеремонность моей нёбо.

– Что вы, госпожа Сиратама, вам совершенно не за что извиняться, – покачала головой Кикуно, и воцарилось неприятное молчание.

Но тут, желая исправить положение, громко заговорила придворная дама из Осеннего павильона:

– Однако же, если госпожа Хамаю действительно принадлежит к Южному дому, тогда ее поведение тем более непростительно, вы так не считаете?

– Ах, конечно, разумеется, – в один голос заговорили придворные дамы, не в силах дольше выдержать сложившуюся атмосферу. Поношение Хамаю явно не могло никому доставить неудобств. Пока все высказывали свое мнение, одна из дам оговорилась:

– Ах, как прискорбно! Из-за нее молодой господин все не появляется.

При этих небрежно брошенных словах Сиратама вздрогнула, а Масухо-но-сусуки подняла брови.

Молодой господин лишь один раз прошел под площадкой для любования сакурой и с тех пор больше не показывался во дворе Окагу. Обычно, когда заканчивалось представление ко двору, молодой господин сразу же навещал четырех девушек. Хотя официальные посещения проходили только по праздникам, до сих пор никто из наследников не соблюдал этого. Конечно, похвально, что нынешний молодой господин так аккуратно соблюдает традиции, однако девушки чувствовали себя брошенными и скучали.

Масухо-но-сусуки притворно улыбнулась и покачала головой:

– Молодой господин занят. Он ведь посещал внешний мир.

Род тэнгу – партнер Южного дома по торговым связям – проживал за пределами страны Ямаути, во «внешнем мире». Разумеется, общаться с ними дозволялось только представителям Южного дома, и лишь нынешний наследник, единственное исключение, уже несколько лет изредка выбирался за пределы страны.

Масухо-но-сусуки задумчиво оперлась щекой на руку и пробормотала:

– Он изволил заявить, что это для расширения опыта. Интересно, насколько он расширил свои взгляды. Он ведь с детства был такой.

При этих гордых словах Масухо-но-сусуки Асэби вздрогнула:

– А вам доводилось встречать молодого господина?

Когда девушки из благородных семей достигали брачного возраста, у них было принято прятать лица от мужчин, даже если это были их родственники. Даже в Восточном доме, где об этикете, можно сказать, совсем не заботились, соблюдали этот порядок при встрече со старшими братьями. Асэби и в голову не приходило, что Масухо-но-сусуки могла быть знакома с молодым господином.

Та, заметив удивление Асэби, самодовольно сказала:

– Только в детстве. Мы ведь с молодым господином кузены. Так что в юном возрасте часто играли вместе.

– А какой он – молодой господин?

Асэби всю жизнь была заперта в четырех стенах Восточного дома, до нее не добирались даже слухи о наследнике. Она сама удивилась тому, насколько сильно ей хотелось узнать что-то о нем. Масухо-но-сусуки сделала длинную паузу, обведя глазами помещение, и довольно засмеялась:

– Что ж… Он приятный господин.

– Чем же? – живо спросила Асэби.

Словно дразня ее, Масухо-но-сусуки стала неторопливо, с важностью рассказывать:

– Лицо у него благородное.

– Да?

– Он изящен и полон достоинства.

– Ах!

– Очень…

– Очень?

– Ласковый.

Слова прозвучали слишком уж умильно, и Асэби не нашлась что сказать. Придворные дамы из Осеннего павильона ахали – кто восхищенно, кто изумленно, – подпирая щеки руками.

– Возможно, это прозвучит странно, но удивительно, как такой господин появился в этом мире.

– Но ведь это так и есть, что тут скажешь? Он само совершенство – этот благородный юноша!

Кто-то из дам смущенно захихикал:

– Ах, скорее бы его увидеть!

– Не стоит нервничать: сегодня вечером, хочешь не хочешь, мы все сможем с ним встретиться.

– Не могу дождаться!

– Вы так говорите, госпожа, будто, кроме молодого господина, других и нет.

Масухо-но-сусуки поджала розовые, как лепестки цветка, губки:

– Разумеется. Я с рождения никого, кроме молодого господина, не считала за мужчин.

Вокруг поднялся пронзительный визг, посреди которого бесстрастно сидела Масухо-но-сусуки, – похвально, что тут скажешь. Асэби уже раскаивалась, что спросила у нее о молодом господине.

Ясно, Масухо-но-сусуки любит Его Высочество.

До сих пор Асэби даже не задумывалась, что другие думают о молодом господине, но теперь ей казалось, что сердце кто-то крепко сжал в кулаке. Присмотревшись, она заметила, что Сиратама из Зимнего павильона тоже сидела с каменным лицом. Все придворные дамы, кроме тех, что принадлежали к Осеннему павильону, одинаково засмущались, а Укоги даже осуждающе посмотрела на Асэби, которая завела этот разговор. Сразу после этого банкет закончился, чтобы все могли совершить очищение перед церемонией, и Асэби обрадовалась, когда об этом объявили.

Во дворце Окагу церемонию праздника Танго проводили на открытой площадке, под которую текла вода из водопада Очищения. Она была не такая, как подвесной домик в Летнем павильоне. С этой площадки, застеленной шерстяным ковром, можно было любоваться ирисами, которые посадили на мелководье.

Прикрыв омытое под струями водопада тело накидкой из плотного шелка, Асэби возвращалась в Весенний павильон. По дороге она разглядывала развешанные по столбам и бамбуковым занавесям шары кусудама, набитые травами и украшенные цветами. Кусудамы появились буквально на днях, и от них шел сильный запах ирисов и полыни. Прикрепленные к шарам тесемки пяти цветов [8] весело развевались на ветру, и весь дворец Окагу будто оживился.

Переодеваясь, Асэби выбрала наряд «Молодой клен» [9]. Если на однослойное хитоэ

ярко-алого цвета надеть бледно-зеленое утики [10], то создавалось ощущение, будто тело обернуто в молодые, только что проклюнувшиеся листочки. Можно было не наряжаться так, как для представления ко двору, поэтому вместо венца она воткнула в волосы нежно-розовый цветок пиона и выглядела невинно и свежо.

Асэби поспешила на площадку. Там уже было приготовлено место для молодого господина – в центре, а вокруг, лицом к нему – сиденья и бамбуковые занавеси. Как только Асэби села на указанное место, тут же прибыла Сиратама. Ее черные волосы, как и у Асэби, украшал живой цветок – рододендрон, а с него свисали усыпанные жемчужинами [11] ленты. Ее верхняя накидка светло-голубого цвета – карагину – была расшита белыми нитями, так что одежда выглядела изысканно и создавала ощущение прохлады.

Однако она как будто была напряжена: несмотря на румянец, лицо сохраняло застывшее выражение. Со строгим лицом Сиратама рассматривала место молодого господина.

Асэби прекрасно понимала, о чем думает девушка: ее мысли были как на ладони. Она и сама думала о том же. Одна из них войдет в дом Сокэ супругой наследника, а остальные, вполне вероятно, останутся глотать слезы. В груди остро кольнуло от внезапного осознания нынешней ситуации, которой Асэби до сих пор не замечала. Наверное, только она находилась в неведении, а вот Сиратама, видимо, с момента представления ко двору испытывала эту боль. Она сидела, слегка наклонив голову, а тем временем одна за другой прибыли Масухо-но-сусуки и Хамаю.

Масухо-но-сусуки облачилась в наряд «Цветок мандарина», в котором тона нижних кимоно переходили от белого и желтого к оттенкам молодой листвы, а верхняя накидка-карагину была цвета темно-розовой цезальпинии с вышитым на ней водопадом. На шлейфе-мо тоже красовался водопад, словно продолжающий узор накидки, а волосы украшала заколка с цветами дейции, сделанная из серебра и кристаллов. Хамаю же дерзко оделась не по этикету: на белое хитоэ было наброшено терракотовое верхнее платье уваги, а вместо верхней накидки-карагину – тонкий шелк светло-зеленого цвета. Это было похоже на крылья цикады.

Все три девушки выглядели совершенно по-разному, но все они были очаровательны. Асэби не смогла сдержать вздох восхищения.

Самомо, конечно, утешала ее, но, если только не случится чего-то непредвиденного, у Асэби не было шанса стать супругой молодого господина. Непредвиденного… Ну, например, наследник вдруг полюбит ее.

Как только Асэби подумала об этом, в ней, совершенно нелогично, возникло, взметнулось что-то сверкающее. Это была какая-то неизведанная ею до сих пор радость. Такая, которую ей, выращенной в изоляции, в отдельном павильоне Восточного дома, раньше испытывать не доводилось. Асэби уговаривала себя, что это невозможно, что этого никогда не случится, и все же в ней ширилась какая-то сладкая боль, доходящая до каждого уголка тела.

На мгновение в памяти мелькнула улыбка молодого господина, которую она видела когда-то, такая милая, что при воспоминании о ней в груди что-то начинало петь. Честно говоря, в тот момент она сама…

– Госпожа Асэби, пожаловала госпожа Фудзинами. – Укоги окликнула Асэби, и та, подняв голову, заметила, как Фудзинами в темно-лиловом кадзами [12] занимает свое почетное место.

Оглядев всех, Фудзинами многозначительно улыбнулась:

– Пока не пожаловал братец, у нас есть немного времени. И я хотела попросить одну из присутствующих кое о чем.

Услышав эти неожиданные слова дочери правителя, придворные дамы переключили свое внимание на нее, не понимая, чего ожидать. Фудзинами, убедившись, что все внимательно ее слушают, перевела взгляд на Асэби:

– Госпожа из Весеннего павильона, я бы хотела услышать твою игру на кото.

Кто-то из дам ахнул от изумления:

– Госпожа из Весеннего павильона?

– Может быть, госпожа из Осеннего павильона, нет ли здесь ошибки?

Многие придворные дамы, услышав просьбу Фудзинами, фыркнули, будто высмеивая Асэби. Девушка попыталась было обратиться к Фудзинами, но та сделала вид, что не слышит:

– Нет, я хочу, чтобы нам сыграла хозяйка Весеннего павильона. Я так решила.

– Кото уже подготовлено, – прозвенел голос Укоги.

Асэби посмотрела на нее: и когда успела?! Но у той за спиной действительно лежал нагон Укигумо. Асэби почти насильно усадили перед инструментом, спиной к цветущим ирисам. Масухо-но-сусуки, кажется, удивилась размерам кото, лежащего на ковре.

– Мне такого видеть не доводилось. Это не «ва-гон», не «со» [13].

– Вы правы. Пишут два знака: «длинный» и «кото», а называют это «на-гон». Такие есть только в Восточном доме, это большая редкость.

Асэби, покорившись, несколько суетливо настраивала инструмент, поэтому за нее объясняла Укоги:

– На нагоне играют, пользуясь кобылками [14] и одновременно прижимая струны. Инструмент сложно изготовить, непросто на нем и играть. Даже в Восточном доме немногие умеют пристойно музицировать на нем.

«Это она так говорит… – подумала Асэби, быстро подтянула струны и вздохнула. – Не так уж это и сложно». Ей было приятно, что Укоги старалась превознести свою госпожу, но с такими преувеличениями все только снова отвернутся от нее. Она попробовала вернуть себе чуть испорченный хороший настрой и решительно посмотрела на любимый инструмент. Садиться за него в расстроенных чувствах ей совсем не хотелось.

Придворные дамы пристально разглядывали Асэби, как бы говоря: «Ну же, продемонстрируйте нам свое искусство». Их глаза смотрели насмешливо. Асэби опустила веки, словно пытаясь укрыться от этих наглых взглядов.

Тишина.

Только легонько хлопали веера.

Нет, еще слышалось щебетание птиц да журчание воды меж ирисов и камней.

Шептал ветерок, колебля молодую листву, словно зеленые капли.

Начнем. Асэби резко открыла глаза и кивнула.

В следующий миг, когда Асэби опустила глаза, все вокруг переменилось.

Она сама не поняла, почему это произошло. Просто в тот миг, когда она сосредоточилась на музыке, взгляд Масухо-но-сусуки будто пригвоздили к Асэби.

Сначала инструмент Асэби звучал тихо. Безыскусная, спокойная, неторопливая – мелодия была незнакомой, однако плавные простые звуки были приятны для слуха, создавали ощущение узнавания.

Придворные дамы вокруг обескураженно переговаривались: надо же, а играет она неплохо. Однако с такими лицами они сидели совсем недолго.

Звонкий наигрыш, заставивший ощутить ароматы начала лета, постепенно смягчил и оживил атмосферу в зале. Все почувствовали, как их окутывает приятный свежий летний ветерок, но вдруг…

Инструмент зазвучал по-другому. Теперь это была совсем другая мелодия: темп оставался быстрым, мягкость она не потеряла, но текла легко. У Масухо-но-сусуки закружилась голова. Исполнителю со средним умением такое ни за что не сыграть. А если бы и получилось, не хватило бы техники, непременно возникло бы ощущение спешки, и все было бы испорчено. Мелодия была столь сложна, что девушка мгновенно осознала: сама она так не сыграет. Однако игра Асэби вовсе не создавала впечатления, будто исполнительница выкладывается, прилагая все усилия. Напротив, ее десять пальцев двигались, словно живые существа с собственной волей, а управлявшая ими Асэби явно чувствовала себя совершенно свободно, не испытывая никакого напряжения.

Она с удовольствием касалась инструмента, всем свои телом дыша ощущением радости от встречи с летом. На ум приходила мысль о чистом горном источнике: каждый раз, когда пальцы Асэби дотрагивались до струн, возникала иллюзия выступающих из земли прозрачных капель, похожих на драгоценные камни. Сверкающие капли отражали сияние летних лучей, а этому свежему блеску отвечали радостные голоса распускающейся мягкой молодой зелени.

Тело Асэби само будто испускало свет, и Масухо-но-сусуки, глядя на нее, невольно затаила дыхание.

Она не сразу поняла, что незнакомое чувство, охватившее ее, – это ревность. Асэби закончила играть и подняла голову, глаза девушек встретились. И в тот миг, когда Асэби улыбнулась ей, Масухо-но-сусуки с изумлением поняла, что все это время не могла отвести взгляда от исполнительницы.

– Превосходно! – Бесхитростное восклицание Фудзинами заставило дам очнуться и захлопать глазами. Придворные дамы из Весеннего павильона искренне радовались и осыпали Асэби бурными аплодисментами. Укоги смотрела на всех гордо, будто спрашивала: «Ну как? Потрясающе, правда?»

Сиратама и женщины из Зимнего павильона будто застыли. Среди недоуменно шумевших дам Осеннего павильона, словно не веривших в то, что произошло прямо перед ними, угрюмо молчала Масухо-но-сусуки, не сводя глаз с Асэби.

– Вы только поглядите, ну и вид у нашей несравненной красавицы!

Масухо-но-сусуки оглянулась, услышав откровенно насмешливые слова: рядом сидела подобравшаяся к ней Хамаю. Увидев ее спокойное лицо, Масухо-но-сусуки закусила губу:

– Ты знала, да?

– Ну, как «знала». Всем известный факт: в Восточном доме много замечательных исполнителей, – с некоторым удивлением – мол, что уж теперь говорить – заметила Хамаю. – Теперь-то ты поняла, что опрометчивые высказывания наносят ущерб твоему собственному достоинству? Впрочем, тебе это только на пользу.

– Не твое дело.

Сама же Асэби вовсе не выглядела торжествующей и с улыбкой беседовала с Фудзинами. Масухо-но-сусуки злилась на себя, потому что с ненавистью смотрела на девушку, в поведении которой не было ничего заносчивого.

После этого благополучно началась церемония, и все уже ждали, что вот-вот объявят о прибытии молодого господина. У всех в мыслях было только одно: «Когда же? Когда же?» – так что время, казалось, ползло крайне медленно.

Однако придворные дамы уже закончили все приветствия, все подношения богу Ямагами-сама были совершены, а молодой господин так и не появился. Теперь уже никто не мог сказать, что это им кажется: молодой господин опаздывал к назначенному времени. Дамы, и так взвинченные донельзя, сначала сердились на наследника за его отсутствие. Но время шло, и многие ощутили растерянность.

«Молодой господин не прибудет», – зашептались придворные дамы. Фудзинами за своим занавесом ощутимо нервничала.

Однако церемония уже подошла к концу, настала пора снова подавать напитки и закуски, а молодой господин так и не появился.

– Что же это значит? – обеспокоенно спросила Самомо, оставившая Хамаю и подобравшаяся к Асэби и окружавшим ее дамам. – У молодого господина не в обычае пропускать церемонии без особых на то причин.

– Ты хочешь сказать, что с молодым господином что-то случилось?!

На вопрос Укоги Самомо ответила, что не знает, но на лице ее сохранялось беспокойство.

– Я кое-что странное слышала…

– Кое-что странное? – Асэби сама чувствовала неописуемое беспокойство из-за того, что молодой господин не появлялся.

Самомо коротко кивнула и переглянулась с Асэби.

– Мы, придворные дамы, служившие в доме Сокэ, даже после того, как нас отправили прислуживать четырем другим домам, иногда собираемся в павильоне Глициний за чаем. И одна из девушек, оставшихся в доме Сокэ, рассказала, будто слышала, как Госпожа в лиловом говорила вот что…

– Госпожа в лиловом? Что же?

– Что нынче во время представления ко двору между нами затесался… ворон-таю.

– Ворон-таю?! – повторила, как попугай, ничего не понимающая Асэби, но Укоги, напротив, ахнула.

– Ворон-таю во время представления ко двору?! Так сказала Госпожа в лиловом?

Укоги вытаращила глаза, губы у нее дрожали: явно стряслось что-то необычное. «Что же это за “ворон-таю”», – хотела переспросить Асэби, но тут раздался звук, будто треснула ветка. Повернувшись на неожиданный звук, Асэби увидела, что дерево, словно покрывавшее собой огромный камень на вершине скалы, которая находилась прямо напротив площадки, неестественно трясется.

– Кто там? – строго крикнула Укоги и хотела уже позвать людей, как вдруг над площадкой разнесся громкий визг. Придворные дамы вскочили с мест, и почти в тот же миг из ветвей вылетела черная тень. Величиной почти с человека, она рухнула вниз на глазах у Асэби и других дам, роняя огромные перья.

Увидев, что на ирисы упал огромный ворон, Самомо подняла крик.

Дальше все произошло очень быстро. Дамы вопили, началась суматоха, все пошло кувырком. Самомо съежилась рядом с Асэби, а прямо перед ними бросались вперед придворные дамы из дома Сокэ.

– Вор!

– Зовите людей!

Женщины в беспорядке сбрасывали кимоно и в черных одеяниях налетали на пришельца, не обращая внимания на то, что их ноги пачкаются в грязи.

– Госпожа! Уходите, пожалуйста!

Асэби застыла при виде внезапной перемены, происшедшей с придворными дамами дома Сокэ, но от крика Укоги, пытавшейся ее укрыть, пришла в себя:

– Но, Укоги…

– Не волнуйтесь о придворных дамах дома Сокэ. Это отряд Фудзимия-рэн, их работа – защищать благородных девиц.

Поверх плеча Укоги Асэби увидела, как взлетает выбравшийся из воды ворон, ускользнув от рук Фудзимия-рэн. Он неожиданно искусно уворачивался от дам, и в погоне за ним одна из придворных дам оттолкнулась ногой от земли.

«Он ведь летит. Что она собирается сделать?» – подумала Асэби с сомнением, но в этот момент тело придворной дамы, облаченной лишь в черное хитоэ, вдруг мягко изогнулось, словно фигурный леденец.

В первый миг Асэби не поняла, что случилось. Она замерла в изумлении – у нее на глазах одна из дам Фудзимия-рэн в мгновение ока обернулась птицей. Она тоже стала трехногим вороном. Остальные женщины, будто следуя за первой, одна за другой превращались в воронов и гнались за нарушителем.

Это не иллюзия. Придворные дамы действительно обратились птицами.

В шоке от увиденного, Асэби потеряла силы и рухнула на землю. Вокруг нее плавно опускались на землю черные перья, которые роняли вороны.

– Госпожа, что с вами?!

– Укоги! Что?.. Что это было?! Почему придворные дамы стали конями? – Дрожа, Асэби ухватилась за Укоги.

– Успокойтесь, пожалуйста. Все хорошо. Они тоже… Они ятагарасу, такие же, как мы.

– Что ты говоришь?!

За ветвями деревьев было видно, как пять огромных воронов вели в небе великолепную битву. Ворон-нарушитель казался меньше своих преследователей и проворно уворачивался от них. Пока Асэби затаив дыхание следила за боем, появился еще один ворон, крупнее обратившихся Фудзимия-рэн.

– Прибыл гвардеец Ямаути-сю. Теперь все будет хорошо, госпожа.

Все были уверены, что от ворона, которого назвали гвардейцем Ямаути-сю, нарушителю не приходится ждать ничего хорошего, но Асэби показалось, что тот сам подлетел к гвардейцу. Заметив, что нарушитель замедлил движение, на него бросились птицы из отряда Фудзимия-рэн.

Ужасный крик долетел даже до Асэби. Ворон, видимо, смирился со своей участью, и придворные дамы из Фудзимия-рэн вернулись к остальным, таща его за собой. Теперь они превращались из птиц обратно в людей, но, став людьми, продолжали удерживать ворона-нарушителя. Тот, кого они поймали, действительно был совсем маленьким. Придворные дамы крепко прижимали его к земле, а его клюв наполовину погрузился в воду.

– Барышни, он вас не поранил?

– Спасибо за службу. Все целы, – ответила Хамаю. Остальные придворные дамы пытались прикрыть своих хозяек, и только Хамаю осталась стоять, не выказывая никаких признаков замешательства. – Так что же? Почему вы не передали его Ямаути-сю?

– Он вторгся во дворец Окагу. Эта территория находится в ведении Фудзимия-рэн, не Ямаути-сю.

– И все же мне кажется, не стоит приводить в Окагу того, кого сочли опасным.

Фудзимия-рэн чуть заметно кивнули:

– Но мы не сочли его опасным.

– Что это значит?

– Это подтвердил гвардеец, который был здесь. Он один из пажей молодого господина.

Придворные дамы, окружившие их на некотором расстоянии, одновременно с удивлением взглянули на ворона:

– Но как это возможно?! Ведь не может прислужник во дворце обращаться в птицу!

Воцарилось молчание, и Хамаю, пристально рассматривавшая ворона, наконец со вздохом сказала:

– Отпустите его для начала, а то здесь и помрет.

Глядя на пузырьки, вырывавшиеся из погруженного в воду клюва, Такимото скривила губы и недовольно пробурчала:

– Как велела госпожа Летнего павильона, отпустите его. Будет глупить – сразу схватите.

Повинуясь приказу Такимото, остальные члены отряда, державшие нарушителя, обменялись взглядами и неторопливо опустили руки. Помятый ворон встряхнулся и взглянул на Хамаю круглыми, похожими на желуди глазками. Он коротко каркнул, словно благодаря ее, и тут…

С громким треском его крылья стали видоизменяться. Широко раскинутые, они вдруг превратились в человеческие руки, на которых развевались черные рукава. Черный клюв прямо на глазах уменьшился, перья на затылке превратились в пышные черные волосы, а покрывавшие лицо черные перья – в здорового цвета кожу. И нескольких секунд не прошло, как огромный трехногий ворон стал мальчиком в черном кимоно.

– Госпожа Летнего павильона, спасибо вам большое! – почесывая растрепанную голову, сказал мальчик, чье лицо все еще было по-детски невинным. Однако Такимото беспощадно отвесила ему пощечину.

– Глупец! Показаться в виде птицы благородным девушкам, да еще и на глазах у них обернуться обратно! До чего вульгарно!

– Простите! – Мальчик, спохватившись, пал ниц, но тут вокруг стали собираться придворные дамы, явно сообразившие, что опасности нет.

– Ты действительно прислуживаешь молодому господину?

– Это не ошибка?

Придворные дамы холодно смотрели на мальчика, только что бывшего вороном. Под их откровенно презрительными взглядами он съежился.

– Прошу меня простить!

В центре залы для приемов в павильоне Глициний, среди окружавших его бамбуковых занавесей, сидел, согнувшись в поклоне, юноша из гвардии Ямаути-сю. Юноша держал за загривок слугу, и тот так рьяно кланялся, что ткнулся лбом в дощатый пол.

– Ты Сумио из Ямаути-сю? – Вопрос с почетного места тихим голосом задала срочно вызванная из дворца Токагу Госпожа в лиловом. – Несмотря на то, что мальчик несовершеннолетний, он пробрался во дворец Окагу, хотя мужчинам вход запрещен везде, кроме павильона Глициний. Вина его велика. Он не мог не понимать, что подвергнется суровому наказанию, и все же вышло именно так. Почему?

Мужчина по имени Сумио, которого вызвали из Ямаути-сю в связи с недозволенным вторжением слуги, был смуглый, слишком мелкий для гвардейца, однако взгляд у него был острый, такой, какой и должен быть у военного. В ответ на слова Госпожи в лиловом он коротко кивнул и без всяких признаков смущения начал свои объяснения.

– Прошу вас поверить, что у этого слуги не было злостных намерений. Это происшествие, неудачное и для дворца Окагу, и для Его Высочества молодого господина.

– Что значит «происшествие»?

– Сейчас он сам объяснит.

Мальчик послушно кивнул, услышав слова Сумио. Для пажа наследника он был не слишком миловиден и нельзя сказать, чтобы чересчур опытен: он явно конфузился из-за неожиданного поворота дел.

– Ну, я, честно говоря, перед тем, как попасть сюда, был вместе с молодым господином. Мне доверили сопровождать его на церемонию, которую назначили на время после обеда.

При этих словах Фудзинами как будто вспомнила что-то:

– А где сейчас братец? Ведь в это время ему уже пора явиться сюда!

– Вот об этом я и говорю. Я прибыл к барышням с посланием от него. Он сказал, что известие срочное, вот я и полетел в облике птицы, но я пока плохо летаю… Присел отдохнуть, а это оказалась уже территория дворца Окагу. Прошу меня простить.

Сумио, словно дополняя рассказ уже почти плачущего мальчишки, добавил:

– Он не заметил. Еще до того, как мы получили сообщение из Окагу, нас известили из дворца молодого господина: мол, наш паж полетит в Окагу, не схватите его по ошибке. Если бы он вошел через ворота Межсезонья, ничего бы не случилось. Прошу вас о снисходительности.

Однако интерес всех присутствовавших в павильоне Глициний был направлен вовсе не на чумазого мальчишку.

– Так что с посланием от братца? Ты ведь его не потерял?

При этих словах мальчик торопливо покачал головой.

– Нет! Оно лежало в ящичке, так что вода не должна была его повредить. Вот оно. – И мальчик протянул длинный, покрытый лаком ящичек, перевязанный лиловым шнурком. Такимото безмолвно взяла его, зашла за занавес и передала Фудзинами.

Фудзинами открыла ящичек – там лежал лист бумаги нежно-лилового цвета. Девушка некоторое время изучала его, а потом печально воскликнула:

– Братец не сможет быть на церемонии!

– Ах, какая жалость!

Это была первая после представления ко двору возможность увидеть молодого господина, а раз он не придет, то и смысла в церемонии не было. Мальчик робко поглядывал на дам из павильона Глициний, разом растерявших весь пыл.

– Простите, а что теперь со мной будет?

При виде совершенно несчастного лица мальчишки кто-то вздохнул – это была сама Госпожа в лиловом.

– Официальный посланник наследного принца, да еще и несовершеннолетний, не прошедший церемонию гэмпуку [15]. Вина за небрежность в передаче послания лежит на принце, не на тебе. Нельзя подвергать телесному наказанию несмышленое дитя. Передай Его Высочеству, что за ним долг.

Мальчик, застывший в напряжении, облегченно выдохнул. Придворные дамы тоже, узнав обо всех обстоятельствах дела, уже начали жалеть, что ему придется понести суровое наказание, поэтому теперь не стали возражать против такого послабления.

– Я все понял. Прошу прощения за все причиненные неудобства. – Мальчик снова поклонился и вместе с Сумио покинул Окагу.

– Кто бы мог подумать, что такое случится, – обронила Укоги и, обернувшись на Асэби, сидевшую все с тем же замершим выражением лица, глубоко вздохнула. – Не хотела я вам рассказывать, но теперь ничего не поделаешь.

Пока мальчик был там, Асэби не проронила ни слова и сидела, словно застыв, но теперь она в страхе подняла глаза на Укоги:

– Что случилось? Почему кони становятся людьми, а люди – конями? И все – вороны ятагарасу. Что все это значит?

– Госпожа, – начала Укоги с печальным видом, – кони когда-то так же принадлежали роду ятагарасу, как и мы.

– Что?!

– Аристократы могут провести всю жизнь, не принимая птичьего облика, но для большинства простых людей это невозможно. Кроме гвардии Ямаути-сю и отряда Фудзимия-рэн, которые только в критических обстоятельствах принимают облик птиц для сражения, есть люди, которые не в состоянии обеспечивать себя, поэтому им приходится работать конями. Вот поэтому для того, чтобы оскорбить человека более низкого происхождения, стали использовать слово «конь».

Асэби была потрясена. Она-то всегда думала, что кони – это кони, ятагарасу – это ятагарасу.

– Неправда! Как же можно стать птицей?

– И ты можешь стать птицей, если захочешь.

Это сказала подошедшая Хамаю. Асэби удивленно взглянула на нее, и та легонько пожала плечами:

– А почему мы рождаемся в яйцах, как думаешь? Ясно же: потому что мы принадлежим не к четвероногим животным, а к птицам.

Так вот почему тех, кому доверяют выкармливание и воспитание благородных воронов, называют наседками-кормилицами! Они насиживают яйца и охраняют их!

– Но это… я… я ничего этого не знала.

– Что ж, ведь далеко не все аристократы желают признавать, что отчасти они птицы. Можно понять тех, кто это скрывает. – Хамаю с сожалением смотрела на потерявшую дар речи Асэби. – По-моему, ты что-то не так понимаешь. Золотой Ворон, занимающий верховное положение у ятагарасу, – это не просто имя, обозначающее главу рода. Настоящий Золотой Ворон, который должен был стать старейшиной, не родился, поэтому так стали называть того, кто занимает его место. Нынешнего правителя официально называют «Воплощение Золотого Ворона».

Асэби не знала, что и думать.

– «Золотой Ворон, который должен был стать старейшиной» – что это значит?

Хамаю улыбнулась и заговорила, отвечая на ее вопрос:

– Золотой Ворон не ятагарасу. Это совершенно другое существо. По крайней мере, в это верил «предыдущее Воплощение Золотого Ворона».

– Совершенно другое существо?

Оказалось, что ятагарасу принадлежат к племени солнца. Когда солнце садится, они не только теряют способность обращаться, но еще и плохо видят, если встретят ночь в облике птицы. И только Золотого Ворона это не касается. Говорят, что и ночью он может летать свободно. Если верить книгам, Золотой Ворон рождается в доме Сокэ раз в несколько поколений. В этом случае – неважно, является ли его родная мать только наложницей правителя, есть ли у него старшие братья, – определено, что он наследует положение главы рода. Но сейчас настоящие Золотые Вороны перестали рождаться, и уже давно считается, что этого правила нет. Это было до тех пор, пока не родился нынешний молодой господин.

– Так, значит, брат нынешнего молодого господина отрекся от престола…

– Потому что считается, что молодой господин – «Истинный Золотой Ворон».

– Как же ты собиралась стать супругой молодого господина, если ты даже этого не знаешь, Асэби?!

Услышав этот холодный удивленный тон, Асэби, точно ее кто-то дернул, подняла голову:

– Госпожа Масухо-но-сусуки?

– Благородные вороны – это одно, вороны-простолюдины – это другое. Не понимать разницу между ними для благородного ворона очень странно.

Масухо-но-сусуки явно пыталась уколоть Асэби. Что же ей не понравилось? Теряясь в догадках, Асэби робко возразила:

– Но разве кони не такие же, как мы?..

– Как только они хоть раз превратились в птиц – конечно же, они стали отличными от нас существами, – повысила голос Масухо-но-сусуки, нахмурившись. – Уж это-то нужно понимать, это самое меньшее, что должен знать приличный благородный ворон! Прости за грубость, Асэби, но, по-видимому, ты не обладаешь воспитанием и образованием, которое соответствовало бы положению молодого господина.

– Госпожа из Осеннего павильона! – Взгляд Сиратамы, в голосе которой звучало обвинение, тоже был поразительно суров. – Не слишком ли сильно вы выражаетесь?

– Нет, госпожа Сиратама. Хозяйка Осеннего павильона изволила выразиться верно. Кажется, она действительно ворон-таю, – фыркнув, вышла вперед Тя-но-хана, и Асэби еще больше сконфузилась.

– Но что такое «ворон-таю»?

– Это просто сказка, – сердито глядя на Тя-но-хану и Масухо-но-сусуки, тихо ответила Хамаю. Она выставила палец и указала куда-то на потолок.

– Видишь там изображения? Это рассказ о происхождении Окагу.

– О происхождении?

Это случилось давным-давно, еще до того, как был построен дворец Окагу. Одна обедневшая благородная девушка подобрала раненого ворона и выходила его. Ворон, выздоровев, в благодарность спросил девушку, чего бы та хотела, и она пожелала хоть раз встретиться с молодым господином, которого ей когда-то довелось увидеть. Когда девушка купалась, ворон унес в клюве ее одежду, специально пролетев при этом перед молодым господином. Молодой господин удивился и последовал за вороном, где и увидел девушку, которая вытирала волосы. Молодой господин влюбился с первого взгляда и тут же предложил ей стать его женой.

– Но, увидев красиво наряженную для церемонии бракосочетания девушку, ворон забыл о том благодеянии, которое она ему оказала, и пожалел о том, что устроил эту свадьбу. Он решил расстроить брак, которому сам же и поспособствовал.

Превратившись в прекрасную девицу, ворон попытался соблазнить молодого господина, чтобы девушка возненавидела его. Однако молодой господин уже так полюбил свою невесту, что не обратил никакого внимания на ту, в которую обернулся ворон, да и сама девушка, от всего сердца полюбившая сына правителя, не верила ни единому плохому слову, услышанному о нем от ворона.

– В конце концов ворон похитил возлюбленную и попытался сбежать с ней, но молодой господин связал ему крылья и сбросил его со скалы. А дворец, построенный для невесты на вершине той скалы, и стал впоследствии дворцом Окагу.

– Правда?

– Так вот, вороном-таю называли ворона, когда он обратился в девицу. У простых людей даже есть представление об этом – это известная старая песня.

Масухо-но-сусуки, скорчив уродливую гримасу на своем красивом личике, будто увидела нечто мерзкое, прикрыла рот веером.

– Ты ведь все равно этого не знаешь? Объясню тебе, так и быть. «Ворон-таю» означает того, кто принял красивый облик, но не имеет сущности благородного ворона и все время выдает себя, показывая свое подлинное лицо. В представлении это знаменитая смешная сцена, где он странным образом отвечает на вопросы молодого господина, на это стоит посмотреть.

Пока Масухо-но-сусуки говорила, прямо перед Асэби встала Тя-но-хана.

– Хоть ты и умеешь немного играть, но в целом ты та же самая ворон-таю. Молодой господин на тебя и смотреть не будет, так о чем же ты размечталась? Тебе бы тоже посмотреть «Ворона-таю», – сквозь зубы процедила Тя-но-хана. – Полезно будет, чтобы понять, где твое место.

Хлоп! – это Укоги выбила веер из рук Тя-но-ханы. Та вытаращила глаза, когда веер вылетел из ее толстых пальцев, и оскалилась:

– Что это ты делаешь?!

– Это я хотела спросить! Как ты смеешь говорить такое! Извинись перед моей госпожой!

– Она сама виновата: деревенщина, а смеет соперничать с госпожой Сиратамой! Ты что, не знаешь, что Госпожа в лиловом сама сказала, будто среди тех, кто был представлен, есть ворон-таю? Я всего лишь произнесла вслух то, что она подумала. Ничего неправильного я не сказала.

– Успокойтесь, обе! – встала между готовыми сцепиться дамами-нёбо Кикуно.

– Госпожа в лиловом хочет что-то сообщить, – как-то устало произнесла Хамаю, и Тя-но-хана с Укоги пришли в себя. Они поспешно повернулись к почетному месту, где неторопливо двигалась тень веера.

– У вас получилось гораздо более захватывающее представление, чем «Ворон-таю», – со смехом сказала Госпожа в лиловом, и щеки дам запылали. В особенности умирала от стыда перед Госпожой в лиловом Тя-но-хана.

– Ах, что вы такое говорите…

– Это ты что такое говоришь, Тя-но-хана! Не смей упоминать мое имя в ваших низменных спорах.

Тя-но-хане, чьи возражения прервали на полуслове, ничего не оставалось, кроме как замолчать.

– Я ничего, кажется, не говорила о том, что ворон-таю – это Асэби. Возможно, ворон-таю – это твоя госпожа, а ты смеешь болтать такую чушь!

У Тя-но-ханы отвалилась челюсть, она уставилась на Госпожу в лиловом:

– Что вы сказали?

– Не заставляй меня повторять. И подумай над моими словами. – Она легко встала и беззвучно покинула зал, направляясь в Токагу.

– Подождите, госпожа!

– Госпожа!

Дамы пытались остановить Госпожу в лиловом, но та даже не обернулась. Все переглянулись и тут наконец заметили, что кто-то исчез.

– А где госпожа Асэби? Госпожа Асэби, куда вы подевались? – взволновалась Укоги, а Хамаю равнодушно тряхнула головой, указывая подбородком в сторону Весеннего павильона.

– Как только вы начали ссориться, она и ушла. Бедняжка.

– Я думаю, что Масухо-но-сусуки и Тя-но-хана должны принести извинения. – Тихий сердитый голос принадлежал Фудзинами, которая до сих пор хранила молчание. Наконец осознав, что рассердила хозяйку Окагу, родную дочь правителя, Тя-но-хана побледнела. Однако Масухо-но-сусуки мрачно молчала и ничего не сказала в ответ.

Асэби, в одиночестве вернувшись в Весенний павильон, вошла в опочивальню и тут же без сил опустилась на пол.

Ноги ее не держали.

Она прекрасно знала, что совершенно необразованна. Но, оказывается, она не знала даже о том, что может превращаться в ворона, – кто бы мог подумать? И когда над ней из-за этого посмеялись, она страшно испугалась того мира, в котором ее знания ничего не стоили.

Неужели она и правда может превращаться в ворона? Она посмотрела на руку, которой вытирала слезы, несколько раз сжала и разжала пальцы. Да, она не знает, как стать птицей. Она даже подумала, не было ли все это просто комической пьесой, чтобы посмеяться над ней, необразованной девушкой?

– Ворон-таю…

Слова Масухо-но-сусуки и Тя-но-ханы все еще звучали в ее ушах.

– Госпожа! – С шумом вернулись Укоги и остальные дамы-нёбо.

Укоги вскрикнула, лишь глянув в лицо Асэби:

– Госпожа! Не стоит обижаться на слова Тя-но-ханы, это глупая шутка!

Асэби взглянула на обеспокоенное лицо Укоги и слабо улыбнулась:

– Укоги, Самомо, послушайте. Я хочу отпроситься домой.

Отпроситься домой, если ты не больна, означает отказаться от участия в соперничестве за сердце наследника. Изумленная Укоги, побледнев, подступила к Асэби:

– Что вы такое говорите?!

– Сейчас очень удобный момент. Я побывала во дворце Окагу, поприсутствовала и на празднике очищения Дня Змеи, и на празднике Танго. Меня все равно никогда не выберут – зачем мне здесь оставаться?

– Да что же вы такое говорите?! Ни Ее Величество, ни госпожа Фудзинами не позволят этого! Даже если вас не интересует молодой господин, об этом не может быть и речи!

Под упреками Укоги Асэби опустила глаза:

– Я не говорю, что он меня не интересует…

– Но?..

– Да разве молодой господин обратит на меня внимание?

Асэби говорила почти неслышно, и Укоги с подозрением уставилась на нее, но потом, видимо, поняла неуместность своих слов. Она удивленно посмотрела на Асэби:

– Госпожа, неужели вы…

Асэби вновь подняла глаза на Укоги и улыбнулась через силу:

– Не бойся, Укоги. Волноваться не о чем. Думаю, это была ошибка. Я ведь толком его и не разглядела.

От стыда девушка прижала руки к лицу.

– Когда-то давно я случайно увидела его и подумала, что это судьба. Показалось даже, что он тогда улыбнулся мне. Наверное, этого должно быть достаточно. – Асэби прошептала это, словно убеждая саму себя. – А я-то надеялась встретить его еще раз и рассказать о своих чувствах… Чуть не выставила себя на посмешище. Я ведь понимала, что молодой господин не может полюбить меня, – горько усмехнулась она.

– Госпожа! – звала ее Укоги, но Асэби не слышала.

– Я ошиблась.

– Госпожа!

– Так что этого для меня вполне достаточно.

– Госпожа Асэби!

– Вовсе он меня не любил, наверное, он просто смеялся.

Лицо, обращенное к Укоги, было залито слезами. Только увидев, с какой заботой Укоги глядит на нее, девушка поняла, что плачет. На лице ее появилось удивление:

– Ой…

– Госпожа, простите свою Укоги. Я до сих пор ничего не знала о ваших чувствах. Мы прекрасно вас понимаем. Не старайтесь улыбаться через силу.

От этих ласковых слов из светлых, прозрачных глаз закапали слезы. Асэби окончательно ослабла и, закрыв лицо руками, зарыдала, не в силах больше сдерживаться.

Когда она пришла в себя, в комнате было сумрачно. Укоги не было. Кажется, все тихонько ушли, оставив ее одну, когда она заснула, обессиленная плачем. Она приподнялась, поглаживая разболевшуюся голову, и кимоно, которым ее кто-то накрыл, с легким шелестом скользнуло на пол. Это была верхняя накидка, сшитая из лилового шелка. Ее изысканный аромат напоминал одежды Госпожи в лиловом.

Асэби решила, что накидка принадлежит Фудзинами, но тут заметила на столике для письма что-то, чего там раньше не было. Это была ветка мандарина татибана, источавшая свежий аромат. Среди белых цветов к ветке было привязано послание. Асэби аккуратно отвязала письмо и раскрыла его. Увидев среди плавных линий свое имя, Асэби поняла, что оно адресовано ей.

Рядом с обращением «Госпоже Асэби» была начертана лишь одна строчка: «Укрепите сердце, чтобы не повторить ошибок своей матушки».

Что это значит?!

Имени отправителя в письме не значилось. В конце лишь было приписано: «Поскольку Укигумо больше нет, у меня стало меньше работы».

Вот и праздник Танабата [16].

После праздника Танго незаметно пролетели два месяца. Молодой господин так и не навестил дворец Окагу. Однако праздник Танабата, в отличие от двух предыдущих, должен начинаться именно с церемонии, на которой присутствует наследный принц. Теперь уж все были уверены, что молодой господин пожалует.

Выходит, Его Высочество впервые официально посетит Окагу с тех пор, как Асэби и другие девушки были представлены ко двору. Очевидно, придворные дамы из всех домов приложат все силы, чтобы уж теперь-то точно завладеть сердцем молодого господина.

– Говорят, в Осенний павильон каждый день доставляют парчу и всяческие шпильки для волос, – сказала Самомо, и Укоги, занятая подготовкой наряда для церемонии на празднике Танабата, застонала.

– Похоже, Западный дом очень старается ради банкета.

– Обновлять наряды заставляют даже дам, которых прислали из дома Сокэ. Заглянешь в Осенний павильон – а там все завалено раскроенными платьями, все словно погружено в разноцветные волны. – Самомо бросила взгляд на собственное платье и вздохнула. – А в Летнем павильоне ничего похожего. Я совсем не хочу, чтобы госпожа Хамаю стала госпожой Сакурой. В тот день, когда она станет супругой молодого господина, все придворные дамы будут рыдать. Если госпожа Масухо-но-сусуки жалует своим дамам лучшую парчу, госпожа Хамаю никогда не дарила и отреза льна.

Укоги, услышав это, нахмурилась:

– Что же это такое? А ведь у нее наверняка столько лишнних нарядов, что присылают ей из Южного дома!

– По слухам, их тайно выносят из дворца и продают задешево. А полученные деньги тратят на вино для госпожи Хамаю.

Асэби потеряла дар речи от изумления.

– Да уж, мы, конечно, не Летний павильон, но и в Весеннем павильоне хотелось бы…

В ответ на злобные слова Укоги Асэби вымученно улыбнулась:

– Перестань, можно подумать, ты завидуешь. В Весеннем павильоне ведут себя по-своему.

– Так-то оно так. – Укоги бросила взгляд на развешанную одежду. – Ваш отец мог быть и более щедрым, никто бы его за это не винил.

Асэби постаралась скрыть вздох, глядя на раздраженную Укоги. Она вспоминала то, что случилось здесь за последние два месяца: на следующий день после того, как она призналась Укоги, что хочет уехать домой, пришла Фудзинами:

– Укоги мне все рассказала. Даже и не думай!

Фудзинами не собиралась давать разрешение на отъезд. Она не просто была к этому не расположена, но решительно отклонила просьбу Асэби:

– Братец наверняка скоро пришлет извинения. Ты никуда не опоздаешь, если примешь решение после этого.

– Да, но…

Такие письма придут всем четырем девушкам. Это просто обычное проявление вежливости. Чему тут радоваться? Но Фудзинами, будто приняв какое-то решение, в ответ на жалобы Асэби покачала головой:

– Братец радовался тому, что ты, сестрица, была представлена ко двору. Он ни за что не будет считать тебя вороном-таю. Если даже ворон-таю и есть, он пытается изменить к лучшему неудобные для себя обстоятельства. Тем более что здесь и так легко распространяются гадкие сплетни, а любезную сердцу истину узнать сложно. Я ведь тоже из-за своего положения часто не могу сказать правду. Подробнее не объясню, но прошу, поверь мне, оставайся.

Асэби, словно подчиняясь настойчивому давлению характера Фудзинами, кивнула: раз подруга так говорит, возможно, существуют какие-то обстоятельства, которые Асэби знать не положено.

Когда решение по поводу отъезда домой было принято, в Весеннем павильоне стало поспокойнее. Дам и служанок явно ошеломил настрой их госпожи. Асэби чувствовала вину перед ними, вспоминая о вчерашнем лиловом одеянии.

– Госпожа Фудзинами, вы и вчера, верно, заходили сюда? – спросила Асэби, думая, как невежливо она поступила, проспав визит, но Фудзинами сделала удивленное лицо.

– Нет. А почему ты так решила?

– Ой. Значит, это не вы изволили принести мне письмо от слуги Его Величества Золотого Ворона?

Асэби показала подруге лиловое одеяние, и та вдруг скривилась:

– Ах, да-да, я совсем забыла. А что за дело было у него к тебе, сестрица?

Похоже, Фудзинами не знала, что было в письме, привязанном к ветке мандарина.

«Укрепите сердце, чтобы не повторить ошибок своей матушки». Видимо, ничего хорошего это не означало. Но она не понимала, почему ей это написали. Асэби хотела спросить об этом у Фудзинами, но потом передумала: если она этого не понимает, не поймет и Фудзинами, которую воспитывали так же, как ее. Нужно спросить об этом напрямую у того слуги. Но когда она заикнулась, что хочет ответить на письмо, Фудзинами сделала недовольный вид:

– Не слишком-то похвально обмениваться письмами со слугами.

После ухода Фудзинами Асэби попыталась задать вопрос Укоги, но это закончилось плохо. Услышав об «ошибках матушки», Укоги мгновенно изменилась в лице.

– Что вы такое говорите?! Кто вам это сказал?! – настойчиво допытывалась она, и Асэби испугалась ее угрожающего вида.

– Я случайно услышала, как придворные дамы говорили об этом.

Укоги в ответ на это фыркнула:

– Бывают же такие глупышки. Надо быть осторожнее! Госпожа Асэби, – сказала Укоги и, подняв брови, отрезала: – Если кто и будет говорить всякое про вашу матушку, не слушайте. Матушка ваша была прекрасной женщиной, и вам достаточно это знать.

Женщина отвернулась, но Асэби впервые не поверила ей: «Она что-то от меня скрывает».

Асэби решила выспросить об этом у других дам, но у нее ничего не получилось: похоже, Укоги опередила ее и предупредила всех о том, чтобы ничего лишнего не болтали. Девушка спросила и Самомо, но та была из других земель и о том, что происходило в Восточном доме, толком ничего не знала.

Пока Асэби ломала голову, Самомо предложила:

– А давайте я свяжусь с Восточным домом.

Во дворце Окагу было принято, чтобы все сношения дочерей четырех домов с внешним миром осуществлялись через павильон Глициний: то, что писала девушка, отдавали ее нёбо, потом – придворным дамам из павильона Глициний, а затем через хозяйку павильона Глициний передавали во внешний мир. Другие способы не признавались.

Самомо сказала, что, поскольку она выполняла подсобную работу, ей доводилось выходить из Окагу. Кроме того, в последнее время она часто обменивалась письмами с родителями и младшим братом. Поскольку такой способ шел в обход правил, не было уверенности, что послание дойдет до восточных земель, но другого выхода не было. Самомо не знала, когда ей в следующий раз доведется выйти наружу, но Асэби тайно передала ей послание.

– И еще: если узнаешь, что за слуга передал мне письмо, расскажешь?

– Конечно, попробую выяснить. Если это слуга из дома Сокэ, думаю, я быстро узнаю.

Самомо говорила уверенно, но через несколько дней пришла, отрицательно качая головой. В руке у нее было письмо.

– Я так и не узнала, кто это был. Но на следующий день после того, как я спросила служанок дома Сокэ, я нашла у себя на столике вот это.

На письме красивым почерком было написано: «Для госпожи Асэби». Сердце девушки бешено колотилось, когда она читала письмо, но там были только слова беспокойства о ее здоровье и ничего – об «ошибках матушки».

Через некоторое время пришел ответ и из Восточного дома. Но и в нем тоже лишь беспокоились о здоровье Асэби, а по поводу матушки было сказано, что в письме об этом написать невозможно.

– Напишу еще раз в Восточный дом. А еще… напишу ответ слуге из дома Сокэ. Самомо, можно попросить тебя положить письмо на твой столик?

– Хорошо, положу.

Похоже, Самомо тоже стало интересно, кто этот слуга, и она с радостью откликнулась на просьбу Асэби. Послание, которое она положила на свой столик для письма, быстро исчезло, а через несколько дней снова появился ответ.

Таким образом, тайная переписка продолжалась при посредстве Самомо. В письмах, которые доставлялись для Асэби, не было ничего особенного и об «ошибках» тоже никто не рассказывал. Она так и не удовлетворила своего любопытства до самого кануна Танабаты.

Когда девушка в подавленном настроении готовилась к празднику, раздался низкий голос Укоги:

– Госпожа! Что это вы там делаете?

– Что значит «что»? Развешиваю наряды.

В Окагу было обычным делом украшать комнату, развешивая красивые одежды. Асэби удивленно посмотрела на недовольную Укоги, но та выхватила у нее из рук кимоно:

– Это ведь кимоно цвета цезальпинии!

Его в качестве приветственного подарка прислала Масухо-но-сусуки. Укоги нахмурилась, увидев его красивый блеск, и трагически завопила:

– Неужели у вас нет гордости? Кимоно можно использовать для украшения, но взять для этого то, что прислала барышня из другого дома?.. Разве так можно?!

Асэби сникла от сердитых криков. Она пожала плечами и робко посмотрела на Укоги:

– Но у меня не было другой одежды, которая подходила бы к этому времени года.

– Тогда не надо ничего украшать! Ну надо же, выбрать это кимоно для украшения вечера Седьмой луны! Должен ведь быть предел неразумному поведению! – сквозь зубы процедила Укоги и быстро свернула кимоно. Асэби стало очень грустно, когда она увидела, как дама-нёбо неаккуратно сминает кимоно красивого темно-розового цвета.

Во дворце Окагу во время праздника Танабата девушки дарят кимоно молодому господину. По легенде, племя ятагарасу пришло из земель Морокоси. Рассказывали, что там есть такой обычай: разлученным влюбленным дозволялось снова встретиться лишь раз в год, вечером седьмого дня седьмого месяца. Еще говорили, что все женщины Морокоси искусны в шитье. Вот поэтому в стране Ямаути в праздник Танабата не только просили искусности в швейном деле – в этот день девушкам также дозволялось признаться в любви юношам. В древности девушка целый год шила два парадных кимоно: одно надевала сама, а второе дарила возлюбленному.

Но сейчас, конечно, никто не шьет кимоно целый год. Более того, благородных барышень, которые управлялись бы с иглой, сейчас уже почти не найдешь. Сама Асэби тоже положила перед собой уже почти готовое кимоно, пару раз ткнула в него иголкой, как ей сказали, и должна была идти в нем на церемонию. В других домах девушки, наверное, делали то же самое.

Когда она пришла на площадку у Летних ворот, где устраивалась церемония, там уже лежали бесчисленные подношения на подносах. Эти подносы назывались «звездными». Они были украшены нитями и тканями пяти цветов, и на них возлагали золотые, серебряные иглы и другие принадлежности для шитья. Возле мест дочерей четырех домов стояли подставки для одежды, на которые развешивались кимоно для подношения молодому господину. Одно из парных кимоно нужно было надеть, второе – поместить рядом.

– Остался только Осенний павильон… И чего они возятся?

Будто услышав бубнящую Укоги, появилась запоздавшая процессия из Осеннего павильона. Придворные дамы, как и ожидалось, сияли роскошью. Однако, увидев Масухо-но-сусуки, Асэби невольно широко раскрыла глаза.

Кимоно Масухо-но-сусуки блистало несравненным великолепием. Видимо, оно изображало Алого и Золотого Воронов, распростерших крылья. От центра ворота к рукавам и подолу плавно расходился лучами узор в виде перьев. Придворные дамы неосознанно вскрикивали от восхищения, но крики стали даже громче, когда Масухо-но-сусуки подошла поближе и всем стало ясно, что это.

Узор, который все сочли за роспись в виде маленьких перышек, на самом деле не был просто рисунком на полотне. Это оказались маленькие кусочки ткани, сшитые вместе, один вплотную к другому.

Издали одеяние Масухо-но-сусуки от верха до подола переливалось цветами от пылающего красного до нежно-розового. Однако вблизи можно было рассмотреть и тщательно подобранные маленькие лоскутки. Интересно, сколько же потребовалось труда, чтобы изготовить такое? Это облачение выглядело гораздо роскошнее и изысканнее, чем сделанное из цельного куска материи. Словно укутанная в закатное небо, хозяйка наряда напоминала раскинувшего красные крылья Алого Ворона. Развешанное же на подпорке кимоно для молодого господина было сшито из полотна, изображавшего золотые крылья, какие и подобают Золотому Ворону. Собранные вместе ткани с разным соотношением золотых и серебряных нитей создавали неописуемую серебряно-золотую рябь.

Все дома подготовили великолепные подарки, но ясно было, что наряд Западного дома великолепнее всех. Кикуно громко объявила, что этот наряд создала сама госпожа Осеннего павильона. Дамы-нёбо из других домов недоверчиво округлили глаза, но Масухо-но-сусуки уверенно подтвердила это:

– Ради него я потратила целый год, чтобы изготовить эту накидку. И никто мне не помогал.

Дамы-нёбо зашумели, из их рядов послышались голоса: мол, наверняка поручила шитье своим придворным дамам. Бросив в их сторону гневный взгляд, Масухо-но-сусуки неожиданно громко заявила:

– Я люблю его! Как я могу доверить то, что наденет мой любимый, другой женщине?! Я горжусь тем, что сама изготовила это платье! В мыслях о нем я не чувствовала, что работа может быть мне в тягость. Когда я преподнесу свой подарок, молодой господин, надеюсь, заметит, кто больше всех любит его.

Свои последние слова Масухо-но-сусуки произнесла, глядя прямо на Асэби.

К этому моменту Асэби уже стыдилась того, что сама не участвовала в шитье кимоно. Похоже, Сиратама чувствовала то же самое. Только Хамаю никак не изменилась в лице, но на площадке воцарилось напряженное молчание. Когда объявили о долгожданном прибытии молодого господина, Масухо-но-сусуки засияла так, что Асэби не могла спокойно на нее смотреть.

Летающая колесница, в которую были запряжены сразу четыре коня, с огромной скоростью примчалась прямо к Летним воротам. Из-под нижнего занавеса виднелся подол лиловых одежд.

Сердце замерло. Асэби не хотелось смотреть на молодого господина рядом с Масухо-но-сусуки, но сдержать яростное биение сердца она не могла.

– Прибыл Его Высочество молодой господин! – почтительно объявил возница и приоткрыл занавес. Дамы в едином порыве подались вперед… но тут же округлили глаза от изумления, увидев фигуру в черном кимоно, поверх которого была наброшена длинная лиловая накидка. В повозке, с торжественной гримасой уставившись в стену, сидел паж молодого господина.

– Это снова ты?!

– Прошу прощения! – на пронзительный вопль Тя-но-ханы воплем ответил мальчишка.

С удивительным проворством он выпрыгнул из повозки и пал ниц, ударившись лбом о землю.

– Его Высочество не сможет прибыть из-за важных дел. Он прибавил: «Простите».

– Что за шутки?! Ты говоришь то же, что и во время праздника Танго. – Среди побледневших дам только у Тя-но-ханы остались силы наброситься на мальчика с упреками.

– Невероятно!

– Но почему молодой господин не изволил пожаловать?

Дамы наконец осознали, что происходит, и стали громкими возгласами выражать свое недовольство. Однако на их лицах читалось и беспокойство. Молодой господин, ни разу не вышедший к ним со дня представления ко двору, пропустил даже церемонию Танабаты, где его присутствие было обязательным. Создавалось впечатление, что он избегает их. Что-то не так.

Тя-но-хана, уголком глаза поглядывая на недовольных дам, продолжала ругать слугу:

– Да что же это такое? Этой повозкой могут пользоваться только члены дома Сокэ! Почему на ней приехал не молодой господин, а ты?!

– Да только что на ней ехал как раз Его Высочество, а вовсе не я!

Все затаили дыхание, а мальчишка изо всех сил оправдывался:

– Он направлялся сюда, но я передал ему срочное послание, и он тут же поменялся со мной, а сам изволил отбыть. Он изволил сказать, что нельзя отправлять сюда пустую повозку, и приказал мне ехать в ней.

– Так сними лиловую накидку, не смущай людей!

– Я тут ни при чем! Если вы чем-то недовольны, выскажите это молодому господину, который заставил меня это надеть!

Видимо, под влиянием криков возбужденной Тя-но-ханы споривший с ней слуга тоже на миг перешел на грубость. Но прежде, чем ему успела ответить скорчившая недовольную гримасу Тя-но-хана, прозвучал сдавленный голос, обращенный к слуге:

– Что же это за срочное дело такое, которое заставило моего брата поступить так?

Это была Фудзинами, до сих пор остававшаяся на своем месте. Мальчик поспешно опустил глаза и склонил голову, чтобы не смотреть прямо на дочь правителя.

– Его Высочеству было строго указано главой Западного дома, чтобы он обязательно присутствовал на банкете по случаю Танабаты.

Асэби перевела взгляд на Масухо-но-сусуки. Та, уткнувшись в веер, рассеянно наблюдала за мальчиком.

Он продолжал:

– Однако его кое-кто пригласил к себе, и он никак не мог отказать.

– И кто же этот «кое-кто»?

От голоса Фудзинами мальчик на мгновение запнулся. Но Фудзинами требовала ответа. Он тихонько выдохнул и, словно понимая, что последует далее, сказал:

– Глава Южного дома.

Вокруг зашумели удивленные и озадаченные голоса:

– Что это значит?

– Как молодой господин мог так поступить?

– Значит, он проигнорировал желание Западного дома и подлизывается к Южному!

– Но о чем думал глава Южного дома?

– Возможно, он хочет поссориться с Западным домом, но таким способом…

Посреди всеобщей неутихающей суматохи раздался сухой смешок:

– Ну что? Я же говорила, Масухо-но-сусуки!

Это была Хамаю из Южного дома.

Она усмехнулась в ответ на недоуменный взгляд обернувшейся к ней Масухо-но-сусуки:

– Твоя красота тут ничем не поможет.

Хамаю спокойно смотрела на Масухо-но-сусуки, непринужденно сложив руки на груди, и та покраснела. Она задрожала мелкой дрожью и, поддавшись чувствам, швырнула веер на пол.

– Это ты все подстроила!

Хамаю, даже не моргнув от этого визга, подобрала подлетевший к ее ногам веер. Она спокойно подошла к Масухо-но-сусуки и даже с какой-то жалостью протянула веер ей.

– Не путай, Масухо-но-сусуки. Это не я подстроила, – произнесла она, внезапно пристально посмотрела на Масухо-но-сусуки и тихо бросила: – Это Южный дом.

В этот момент Асэби показалось, что за спиной Хамаю она заметила тень Госпожи в лиловом.

Возможно, почувствовав то же самое, Масухо-но-сусуки содрогнулась всем телом, схватила поданный ей веер и быстрым шагом ушла к себе.

– Подождите, госпожа! – трагически завопила Кикуно и побежала следом. Ее провожала взглядом Сиратама, лицо которой лишилось всякого выражения.

Чуть не плача при виде своей госпожи в таком состоянии, Тя-но-хана снова накинулась на слугу молодого господина:

– Ах ты, проклятый!

Она не спеша вытащила свой веер и начала лупить мальчика.

– Больно!

– Если бы ты вел себя поприличнее, этого всего бы не случилось.

Мальчик визжал под хлесткими ударами.

– Простите меня! – Выпалив это, слуга увернулся от веера и побежал.

– А ну стой! Не смей удирать!

Тя-но-хана не могла успокоиться и погналась за мальчишкой, а тот вскочил на ограждение платформы и вдруг прыгнул в воздух. За ограждением – обрыв. Асэби невольно прижала ладонь к губам, но мальчик не упал. Через миг ворон, который только что был мальчиком, легко раскрыл черные крылья и со всей возможной скоростью улетел оттуда. Асэби, ошеломленная таким бурным развитием событий, очнулась, почувствовав, что кто-то тянет ее за рукав. На нее, закусив губу, смотрела Фудзинами.

– Братец не пришел не из-за своего переменчивого настроения. Пожалуйста, не делай опрометчивых поступков.

Асэби поняла, что та имеет в виду ее возвращение домой, и послушно кивнула:

– Ничего страшного.

Вообще-то, она даже чувствовала облегчение от того, что ей не пришлось видеть быстрое сближение Масухо-но-сусуки и молодого господина. Асэби больше беспокоилась о самой Масухо-но-сусуки: интересно, что она ощущает, неожиданно столкнувшись с таким проявлением могущества Южного дома?

Однако за воротами Осени и Зимы Масухо-но-сусуки не было видно.

Дзынь! – зеркало со звоном раскололось, и Кикуно втянула голову в плечи.

– Безмозглая Кикуно! Я ведь велела тебе все разузнать! – С этими словами любимая госпожа Кикуно, Масухо-но-сусуки, швырнула в нее то, что попало под руку.

После происшествия во время праздника Танабата общее настроение в Окагу ухудшилось. Общение с другими домами, которое раньше часто осуществлялось и вне церемоний, прекратилось, и дочери всех домов, похоже, заперлись в своих павильонах. Особенно злилась Масухо-но-сусуки и все чаще набрасывалась на Кикуно.

Меж тем один из приближенных молодого господина – тот, что приходил забирать пажа во время праздника Танго, Сумио, – был вороном-простолюдином из западных земель, как и Масухо-но-сусуки.

– Я слышала, мы земляки. Сходи-ка к нему и выспроси все!

Когда тебе говорят такое со злобным лицом, возражать не будешь. Получив приказ от Масухо-но-сусуки, Кикуно волей-неволей устроила встречу с Сумио. Ей пришлось выдумать плохое состояние кого-то из родственников, чтобы ее выпустили из Окагу.

Этот Сумио был выдающимся молодым человеком: простого происхождения, он, тем не менее, сумел собственными силами пробиться наверх, в приближенные наследника. По слухам, он был знаком с сыном правителя с детства, и даже поговаривали, что, если закрыть глаза на происхождение, его можно было назвать лучшим другом молодого господина. Конечно, это знакомство не было его единственным достоинством: он был лучшим в выпуске Кэйсоин – академии, занимающейся обучением Ямаути-сю, и теперь служил молодому господину как один из гвардейцев. То, что узнала от него Кикуно, ничуть не понравилось Масухо-но-сусуки.

– В последнее время я часто бываю в Окагу по поручениям, – как само собой разумеющееся сказал Сумио, появившись на месте встречи.

Кикуно сглотнула и велела ему продолжать, предчувствуя что-то нехорошее:

– Ты хочешь сказать, что носишь кому-то послания?

– Этого я не говорил. Молодой господин сообщается с госпожой – своей младшей сестрой, иногда пишет всякие подобающие случаям письма. Послания с извинениями за пропущенную церемонию и вашей госпоже несколько раз передавали, разве не так?

Лицо Кикуно тут же напряглось, и Сумио на мгновение запнулся.

– Вы ведь не хотите сказать…

– В Осеннем павильоне до сих пор таких посланий ни разу не получали.

В этот момент на лице Сумио в первый раз появилось замешательство.

– Разве такое… может быть?

Они хмуро посмотрели друг на друга, пытаясь угадать, что каждый из них думает, но вдруг Сумио захлопал глазами:

– Впрочем, перед очищением Дня Змеи мы проходили мимо Окагу.

Это помнила и Кикуно. То есть Сумио она не помнила, но он вполне мог присутствовать среди людей, сопровождавших тогда молодого господина.

– Я тогда еще подумала, с какой радостью он изволит смотреть на дам в Окагу.

– Верно! Мы тоже удивились, а один из слуг даже спросил, что случилось. И тогда молодой господин сказал: «Я вспомнил сакуру». Вы понимаете, что это значит?

Кикуно покачала головой:

– Я тебя хотела спросить, ты не знаешь, о чем это? Ты ведь давно с ним знаком.

Сумио тихонько простонал:

– Его и раньше много кто выводил за ворота усадьбы.

Он говорил, как будто имея в виду кого-то другого, но, очевидно, сам Сумио среди этих «других» был первым.

– Благородные вороны считают, что молодой господин болезнен, любит запираться дома, но, как по мне, это не так. Тайно выходя наружу, он вполне мог общаться с кем угодно. Что-то у него связано с сакурой, он много о ней думает, хотя причины не говорит.

Кикуно закусила губу: если это правда, ситуация складывается не очень приятная.

– А про мою госпожу молодой господин что-нибудь изволил говорить?

Сумио на мгновение, казалось, затруднился с ответом. Показалось даже, что он вспомнил о своем положении.

– Я слышал, что она очень милая барышня. Умна и красива.

Кикуно решила, что в этот раз ей придется удовлетвориться этими словами. Сумио, видимо, подумал о том же и энергично встал.

– Что ж, беседа окончена? Я пойду.

– Хорошо, что нам удалось поговорить. Надеюсь, еще представится случай.

– Я тоже надеюсь. – Сумио легонько поклонился и, обменявшись с Кикуно еще парой слов, вышел из усадьбы, находящейся к западу от дворца. Обернувшись птицей, он полетел к горам, а Кикуно, провожая его взглядом, ломала голову, что же докладывать Масухо-но-сусуки.

Как она и предполагала, та с нетерпением ждала возвращения своей нёбо. Кикуно, стараясь не задеть чувств госпожи, аккуратно передала слова Сумио, но уже на середине рассказа стало понятно, что ей это не удалось.

– Изволил отправлять послания? – визгливо переспросила Масухо-но-сусуки. – Погоди! А почему я их не получала? Кикуно, может быть, здесь какая-то ошибка?

Масухо-но-сусуки подступала с грозным видом, чуть не хватая Кикуно за одежду.

– Возможно, он писал госпоже Фудзинами, – поспешно принялась утешать хозяйку Кикуно, но та уже не слушала.

– Почему ты не уточнила?! – вопила Масухо-но-сусуки.

Впрочем, хоть она и кричала сердито, лицо ее выражало нерешительность.

– Глупый молодой господин! Не прощу ему измены!

Затем она зарыдала. Она махала сжатыми кулачками, словно не зная, куда их девать, – совсем как в детстве. Кикуно, которую тогда звали нянюшкой, давно привыкла к вспыльчивости хозяйки. Она тихо встала, намереваясь оставить девушку одну, открыла раздвижные перегородки фусума, ведущие в соседнюю комнату, – и округлила глаза, увидев открывшуюся перед ней картину.

Через раскрытые внешние двери комнату заливал яркий белый свет, отражавшийся от прохладных листьев кленов. Он освещал развешанные по стоящим вокруг подставкам розовые кимоно, и было похоже, будто красная осенняя листва пробралась даже в комнату. Свежий ярко-красный цвет спелых плодов, пылающее красное пламя костра, темно-алый цвет крови. Но среди ослепительного красного выделялась одна тень. В Осеннем павильоне, где даже служанки одевались в парчу, фигура в неброском наряде придворной дамы казалась не к месту.

Нарушитель. Поняв это, Кикуно закричала:

– Что ты здесь делаешь?!

В Весеннем павильоне Укоги тем временем заставляла Асэби учить разные ароматы:

– Эти три называют «благородными ароматами из трех трав страны Ямаути». Их полезно запомнить: они известны и своим лечебным действием. Эти травы растут только в определенных местах.

С этими словами Укоги вынула веер, который, по ее словам, одолжила ей Фудзинами.

– Например, карон – ценнейшая трава, растет только в некоторых местах, принадлежащих Южному дому. Считается, что появляется она из слез молодого дракона, но я не знаю, насколько это верно. В зависимости от того, как ее использовать, она может быть ядом или лекарством, но она такая редкая, что ее могут использовать только люди из Южного дома или из дома Сокэ, куда Южный дом поставляет эти травы.

Благородное благоухание веера и правда было прекрасно. Асэби покачала головой, вспомнив, что от слуги в сокровищнице тоже шел такой аромат. Интересно, может быть, тот, кто долго прислуживает благородным господам, тоже перенимает их запах?

Пока они убирали коробочки с благовониями, снаружи послышался какой-то шум. По коридору затопали шаги, раздались голоса дам, звавших Асэби и Укоги. С тех пор как прошло представление ко двору, такого оживления еще не было.

Не успела Укоги, удивленная этой суматохой, высунуться наружу, как в комнату вбежала одна из придворных дам:

– Какой ужас! Дама из Весеннего павильона без спроса пробралась в Осенний павильон!

– Что ты сказала?!

– Ее сейчас допрашивает госпожа Кикуно. Вам передали, чтобы вы немедленно пришли.

Не успела дама закончить, как Укоги уже выбежала из Весеннего павильона.

Здесь, во дворце Окагу, ошибка придворной дамы считалась недосмотром хозяйки, а значит, могла стать слабостью ее рода. К тому же в этот раз все произошло не в Весеннем павильоне, это касалось и другого дома.

Асэби, побледнев, тоже поспешила на место происшествия. Она прошла мимо Летнего павильона, мимо павильона Глициний и, когда миновала ворота Осени и Зимы, увидела толпящихся перед Осенним павильоном людей. Там были придворные дамы и из Зимнего, и из Летнего павильонов, и из павильона Глициний. Когда Асэби подошла ближе, заметившие ее дамы расступились, пропуская ее вперед, где съежилась хорошо знакомая Асэби придворная дама – Самомо.

– Что это значит?!

Плюхнувшаяся на пол воровка дрожала под суровым возгласом Масухо-но-сусуки, обращенным к придворным дамам из Весеннего павильона.

Ее вытащили на улицу, к воротам Осеннего павильона. Волосы у нее растрепались, глаза покраснели – выглядела она жалко. Ничего миловидного или благородного в девушке не было. Кроме того, она растерялась и даже не пыталась ничего сказать.

И без того раздраженная Масухо-но-сусуки скрежетала зубами от злости:

– Эта девица пыталась украсть мое алое кимоно! То самое, которое я изготовила для праздника Танабата!

Девушка все еще сжимала в руках красное кимоно, и это было для Масухо-но-сусуки как ножом по сердцу. Голос Масухо-но-сусуки дрожал, она злобно оглядывала дам из Весеннего павильона.

Впрочем, Укоги была неожиданно спокойна. Как будто даже чувствуя облегчение, она оглядела Масухо-но-сусуки равнодушным взглядом:

– Мне очень жаль, госпожа Осеннего павильона, но эта придворная дама не из Весеннего павильона.

Укоги оглянулась на наконец-то подоспевшую Асэби и указала на девушку пальцем.

– Госпожа Асэби, откуда эта девушка?

– Это дама из Летнего павильона. Но…

Укоги перебила Асэби и заговорила громче:

– Да, она близко общалась с госпожой Асэби. Видимо, поэтому ее по ошибке приняли за придворную даму из Весеннего павильона.

Услышав, что негодяйка принадлежит к Летнему павильону, дамы из Осеннего павильона нахмурились:

– Кто-нибудь, позовите людей из Летнего павильона.

Несколько придворных дам послушно откликнулись и сразу же убежали.

И снова Южный дом. И как они сейчас выкрутятся?

Пока Масухо-но-сусуки, кипя, взирала на воришку, Асэби внезапно встала между ними:

– Подождите. Самомо – хорошая девушка. Я уверена, что у нее была какая-то причина.

– Госпожа!..

Но Асэби, не слушая Укоги, изо всех сил защищала воришку.

– А вдруг… – Асэби положила обе руки на плечи девушки, чтобы придать ей сил, но та вдруг странно вздрогнула. – А вдруг это она для меня? Я ведь позавидовала вашему кимоно, госпожа Масухо-но-сусуки. Может быть, она пыталась разузнать, как оно сшито. Это так? Тогда она не виновата!

Асэби просительно смотрела на Кикуно. Та состроила кислую гримасу и сделала вид, будто веером стряхивает соринки.

– В таком случае на вас вины нет и не нужно брать на себя ответственность за эту девицу. Пусть за это расплачивается Южный дом – неважно, хочется им этого или нет. Мы заставим их, даже если они будут утверждать, что ничего плохого не сделали.

Кикуно говорила сурово, и, перед тем как Асэби смогла ответить, раздался незнакомый голос:

– В этом нет нужды.

Асэби резко обернулась на голос и поняла, что говорила одна из прислуживавших Хамаю дам, обычно молчаливая, но теперь сурово смотревшая на девушку. Дама-нёбо из Летнего павильона спокойно пробиралась через заграждавшую проход толпу. Увидев ее перед собой, девушка задрожала еще сильнее.

– Как ты объяснишь такое поведение?

Асэби впервые слышала голос этой дамы-нёбо. Он был очень спокоен и в то же время очень холоден. Видя, что девушка не может ответить, дама строго прищурилась:

– Ты запятнала лицо Южного дома. Такое непростительно даже для бывшей придворной дамы дома Сокэ. Думаю, ты понимаешь, что тебя ждет.

Несмотря на то, что плечи бедняжки затряслись со страшной силой, она все так же не поднимала лица. Заметив, что Масухо-но-сусуки нахмурилась, дама-нёбо равнодушно склонила голову:

– Мы тоже удивлены глупостью этой девушки. Кто бы мог подумать, что дама, получившая образование в доме Сокэ, способна на такой низкий поступок?

Слова прозвучали так, будто Летний павильон не имеет никакого отношения к происшествию, и Кикуно раздраженно посмотрела на даму-нёбо:

– Вы словно хотите сказать, что вы тут ни при чем. Конечно, придворные дамы дома Сокэ не могли бы такого сделать. Пожалуй, проблемы появились после того, как ее принял на службу Летний павильон, разве не так?

Дама-нёбо из Летнего павильона, несмотря на то что ей намекнули на несостоятельность ее доводов, не изменилась в лице:

– Конечно, это возможно. И вряд ли эту проблему можно уладить между Осенним и Летним павильонами. Она понесет строгую кару – это не подлежит сомнению. Но ненавидеть нас было бы странно. Мне кажется, нужно обратиться к госпоже Фудзинами и установить истину.

Уловив смысл слов дамы-нёбо, Масухо-но-сусуки удивленно взглянула на Кикуно. Та, поймав взгляд госпожи, некоторое время поколебалась и легонько, но уверенно кивнула.

Когда случаются всяческие разлады и кражи, принято разбираться с ними неофициально. Масухо-но-сусуки считала, что при покушении на кражу придворной дамой из другого дома будут предприняты те же шаги, но, судя по всему, дело было гораздо значительнее.

Поскольку Масухо-но-сусуки сама подняла весь этот шум, она внезапно оробела:

– Но из-за одного алого кимоно поднимать такой шум – это слишком по-детски. Если девушка искренне извинится, я могла бы и простить ее.

– Так не годится, – мгновенно ответила не Кикуно, а дама-нёбо из Летнего павильона. – Я благодарна госпоже из Осеннего павильона за любезность, но мы не можем позволить запятнать престиж Южного дома. Возможно, для вас это просто кимоно, но одежда цвета цезальпинии – это дорогая вещь. Если придворная дама под именем Южного дома, уступив личным интересам и личным желаниям, желала завладеть им, это позор для рода.

Услышав эти слова, Масухо-но-сусуки наконец поняла: дама-нёбо хочет избавиться от девушки. Чтобы избежать дальнейших разбирательств, она пытается показать всем присутствующим, что девушка не имеет никакого отношения к Южному дому. Без всякой жалости и без пощады она хочет устранить девушку.

Пока придворные дамы обеспокоенно переглядывались, Масухо-но-сусуки занервничала. Она не хотела такого громкого поворота дела, просто девушке не повезло, что хозяйка Осеннего павильона была в плохом настроении. В обычной обстановке она бы не восприняла это так эмоционально.

Масухо-но-сусуки не знала, что ей делать, и дама-нёбо из Летнего павильона, видимо, быстро решила от нее отступиться. Она перевела взгляд на Кикуно и сказала той, что обещает примерно наказать девицу, поэтому требует, чтобы ее побыстрее вернули.

– Но ведь…

– У вас же нет никаких претензий? Итак…

Дама-нёбо уже шагнула вперед, но тут из-за ее спины вдруг раздался строгий голос:

– Как высокомерно ты себя ведешь, Карамуси. Ты что, собираешься выгнать девушку, даже не посоветовавшись со мной?

Дама-нёбо из Летнего павильона, которую назвали Карамуси, мгновенно помрачнела и с недовольным видом обернулась:

– Что вы такое говорите, госпожа Хамаю…

– Ты забыла предупредить меня, ты что, из ума выжила? Или бесполезные дамы-нёбо уже не считаются бесчестьем для Южного дома?

Не давая Карамуси произнести ни слова, Хамаю высказывала ей все, что думала. Безжалостно оттолкнув Карамуси, даже не взглянув на поспешно ушедшую с дороги Асэби, она присела перед придворной дамой, упавшей ниц.

– Самомо, а ты почему молчишь? Ответь же хоть что-нибудь.

Хамаю говорила неожиданно ласково. Девушка удивленно посмотрела на нее и впилась взглядом в лицо госпожи. Но вместо изумленной Самомо заговорила бледная придворная дама из Осеннего павильона:

– Самомо завидовала дамам из Осеннего павильона.

Хамаю изумленно взглянула на придворную даму, и та в страхе сделала шаг назад. Однако, поняв, что Хамаю собирается молча выслушать ее, она снова робко заговорила:

– Пока Самомо была в доме Сокэ, она всегда красиво наряжалась. Она ведь хорошо шила… Она так любила получать от госпожи Фудзинами отрезы ткани.

На лице Хамаю появилось понимание. Тут, словно получив поддержку, наперебой заговорили и другие придворные дамы, до сих пор молчавшие:

– Меня тоже, как и Самомо, прислали из дома Сокэ, так что я ее понимаю.

– Мы одеты в новые кимоно из парчи, а Самомо, которая прислуживает в Южном доме, все время ходит в одном и том же.

– А одеяния госпожи Масухо-но-сусуки необычайно красивые!

– Вполне естественно, что ей захотелось прикоснуться к ним.

Хамаю под безжалостными взглядами криво усмехнулась:

– Все ясно. Я поняла, что вы хотите сказать, но мы не можем закрыть глаза на проступок Самомо.

Лица всех дам приняли грозное выражение. Хамаю, не обращая на них внимания, окликнула Самомо:

– Я хочу спросить только одно: ты собиралась украсть кимоно госпожи Масухо-но-сусуки?

Услышав этот неожиданно серьезный вопрос, Самомо, не поднимая глаз, впервые покачала головой.

– То есть не собиралась?

В этот раз девушка кивнула. Получив подтверждение, Хамаю неожиданно рассмеялась.

– Похоже, причина нынешнего происшествия во мне! Госпожа из Осеннего павильона! – звонко обратилась она к растерянной Масухо-но-сусуки, и та наконец пришла в себя.

– Что тебе?

Энергично подобрав подол, Хамаю повернулась к Масухо-но-сусуки, а затем, удивив всех, уперла руки в пол и низко опустила перед ней голову.

– Все верно. Я совершила непростительный поступок, прошу меня извинить. Ошибка придворной дамы – это ошибка ее госпожи. Если изволите простить мою оплошность, я готова искупить ее любым способом.

Вот уж и правда застала врасплох. Все присутствующие были потрясены столь нехарактерным для Хамаю поведением.

Первой подала голос Карамуси:

– Госпожа Хамаю! Но как же положение Южного дома?!

– Замолчи, Карамуси.

Это прозвучало угрожающе. Напуганная Карамуси замолкла, а Хамаю тихо продолжала:

– Для нас с тобой этот случай из разряда «опять хлопоты», но для Самомо это не так. Если ее сейчас выгонят отсюда, ее жизнь пойдет кувырком. Сама подумай: девушка на выданье была очарована парчой и просто прикоснулась к ткани.

Самомо не из рода благородных воронов. Ясно, куда она покатится, если ее выгонят. Возможно, эта мысль мелькнула и в голове девушки, так что спина Самомо затряслась мелкой дрожью.

Молча посмотрев на нее, Хамаю перевела взгляд на Карамуси:

– Ты готова взвалить на себя ее семью и ее будущее?

Все присутствующие были тронуты этими словами. Карамуси хотела было что-то сказать, но закусила губу. Хамаю посмотрела на нее и, больше ничего не говоря, подняла взгляд на Масухо-но-сусуки. Та тоже молча смотрела на Хамаю.

– Вот так вот. Можешь просить у меня компенсацию, можешь язвить, но прошу тебя, закрой глаза на проступок девушки.

Хамаю говорила шутливо, но глаза ее смотрели серьезно. Между Южным и Западным домами, между двумя девушками шел молчаливый обмен взглядами. Придворные дамы вокруг, затаив дыхание, следили за происходящим.

Наконец, первой хихикнула Масухо-но-сусуки:

– Закрыть глаза, не закрыть… Я с самого начала об этом говорила. Это ведь вы завели разговор о непростительном поведении.

– И правда. – Хамаю чуть расслабилась. – Прости, что доставили столько хлопот.

– Хватит уже. И перестань ползать по полу. Не пристало хозяйке Летнего павильона так вести себя. И денег мне никаких не надо. – Масухо-но-сусуки отвернулась. – Кимоно пусть забирает. Оно, конечно, дорого мне, но всего-то и надо, что сделать новое. И не извиняйся столько. Это мелочи.

Затем она, будто что-то вспомнив, обернулась к девушке:

– Самомо, или как там тебя, в этот раз я тебя прощаю, благодари свою хозяйку. И смотри, подумай над своим поведением хорошенько!

Самомо, всхлипывая, кивала без остановки, а потом тоненько, как комар, пропищала:

– Простите меня.

Все тут же почувствовали, как спало напряжение. Масухо-но-сусуки, ощутив легкость на сердце, направилась было к Осеннему павильону, но вдруг замерла на месте: Хамаю смотрела на Самомо сверху вниз совсем иначе, чем несколько мгновений назад.

– Хамаю! – вырвалось у Масухо-но-сусуки, и тень в уголках глаз исчезла, а Хамаю, обернувшись, продемонстрировала все ту же улыбку, полную благодарности за великодушный поступок. Ее глаза точно спрашивали: «В чем дело?» – и Масухо-но-сусуки растеряла все заготовленные слова.

– Нет, ничего. Не ругай ее сильно.

Хамаю кивнула, и придворные дамы вокруг тоже наконец-то расслабились. Все зашумели, и Масухо-но-сусуки, пройдя между ними, направилась к себе. Она чувствовала в душе какое-то беспокойство, что-то неприятное.

И ее плохие предчувствия оправдались: Самомо пропала на следующий день.

Водопад Очищения, как всегда, был до звона прозрачен и холоден. В потоке воды, вытекающей из ложа, плыли окрасившиеся в красный и желтый листья клена.

Асэби пришла к водопаду одна.

Рядом с ложем водопада стояли огромные черные камни, их покрывала свежая зелень мха. Вокруг, закрывая обзор, росли клены и горная сакура. Обычно на их ветвях висели парчовые кимоно, шнуры для волос и оби для переодевания после очищения, но сегодня не одежда, а красные и желтые листья деревьев представляли собой красивое зрелище. Однако Асэби, усевшись спиной к скале, на листья не смотрела и лишь тяжело вздыхала.

Укоги после происшествия в Осеннем павильоне смотрела на Самомо холодно. Даже узнав, что Самомо исчезла из Окагу, она говорила, что та, наверное, стыдится появляться перед ними. Не в силах выносить зловещую атмосферу, Асэби нашла место, где могла побыть одна.

С тех пор как исчезла Самомо, прошло уже десять дней. Сначала думали, что она ушла из дворца без разрешения, и направили просьбу о поисках гвардейцам Ямаути-сю, но до сих пор никаких известий о ней не было. Некоторые считали, что она, раскаиваясь в своем поступке, сама покинула дворец, но были и злые языки, утверждавшие, что, получив розовое кимоно, она ушла из прислуги и живет в роскоши.

Так или иначе, никто толком не знал, куда подевалась Самомо. Для Асэби это означало еще и то, что исчезла ее посредница в переписке. Рассеянно читая последнее полученное письмо, она почувствовала, что сзади кто-то появился.

– Это госпожа из Весеннего павильона?

Асэби обернулась на тихий голос – это была Сиратама.

– Госпожа Сиратама. Как вы здесь оказались? – спросила Асэби, поспешно поднимаясь с камня и пряча за пазуху письмо.

– Это я у вас хотела спросить. Что вы здесь делаете? Я-то просто искала вас, – равнодушно ответила Сиратама.

– Искали меня? Вы что-то хотели? А еще… вы не сердитесь? – робко спросила Асэби, но Сиратама проигнорировала ее вопрос. Она надменно отвернулась и замолчала, и Асэби не знала, как ей быть.

– В Северном доме много вооруженных людей, – вдруг заговорила Сиратама, так и не взглянув на Асэби. – Конечно, они знают то, что неизвестно гражданским прислужникам. И про самого молодого господина. Кстати, его паж тоже из северных земель.

– А-а, – неопределенно поддакнула Асэби, которая не могла понять, куда идет разговор.

– Я слышала, что молодой господин часто пишет письма.

– Письма?

– Да. С тех пор как мы были представлены ко двору, он писал уже несколько раз. Хотя эти письма приносят в Окагу, мне почему-то не приходило ни одно. Несмотря на то, что по крайней мере извинения за отсутствие молодого господина на празднике были направлены во все четыре павильона.

Разговор становился все более тревожным, и Асэби нахмурилась:

– Хотите сказать, что письма, адресованные всем четырем девушкам, к вам не доходили?

– Да. Кто-то препятствует тому, чтобы я их получала.

Сиратама повернулась к Асэби и пронзила ее суровым взглядом.

– Это ведь твоих рук дело?

Асэби задохнулась и, не веря своим ушам, покачала головой.

– Да что вы такое говорите?! Нет, вовсе нет!

Асэби изо всех сил старалась убедить Сиратаму, но та только фыркнула.

– Как это «нет»? Я все знаю, – бросила она, все так же сверля девушку глазами. – Ты подкупила придворную даму из дома Сокэ – как там ее? Самомо? И все письма от молодого господина забираешь себе. Это ведь ты ей приказала?

– Что?! Это ошибка. Я сама ни разу не получала писем от молодого господина.

Почему ее обвиняют? Это бессмысленно. Асэби пыталась придумать убедительные слова, но ей ничего не приходило в голову. Возможно, это показалось Сиратаме подозрительным. Улыбка вдруг исчезла с ее лица, и взгляд стал еще более острым.

– Не ври! Тогда с кем ты обменивалась письмами?!

– Я…

Асэби оборвала возражения на полуслове. Ведь ее партнер по переписке был не из дворца. Она знала, что ее действия нарушают правила дворца Окагу, но не хотела навлечь неприятности на других.

Пока она раздумывала, не зная, что сказать, Сиратама сбросила шкуру невинной овечки и перестала притворяться девочкой из хорошей семьи.

– Осталась только ты. Откажись от своих планов, уезжай из дворца.

– Как вы можете говорить такое? За что?

– Замолчи! Ты должна была уехать еще тогда, когда я попросила тебя в первый раз. Я больше не стану слушать твои отговорки. Вы с твоей матерью просто ужасны! Сама не может стать супругой молодого господина, а кружит ему голову…

Когда Асэби услышала слово «мать», она почувствовала такую боль, будто ей в сердце вцепился когтями орел.

– Почему? Почему мою маму здесь так не любят?

– Хоть сейчас-то не притворяйся!

– Да нет же! Я и правда ничего не знаю. Расскажите мне! Это о том, что мама тоже когда-то была представлена ко двору? Что значит «кружит голову»? Что здесь случилось в прошлом?

– Перестань немедленно! Ненавижу, когда ты делаешь вид, будто никогда не слышала ничего неприличного, будто веришь, что всегда останешься красавицей! Ну же, отвечай! Где письма от молодого господина? Верни мои письма!

Под грозным взором Сиратамы Асэби невольно приложила руку к груди. Сиратама уловила это острым взглядом, сверкнула глазами и протянула свою руку.

– Значит, они еще у тебя! Отдай! – И она потянула Асэби за кисть.

– Нет! Говорю же, их у меня нет!

В потасовке Асэби пыталась защитить письма.

– Ах, упрямица!

– Хватит! Кто-нибудь!

Асэби плакала, но не убирала руку, а Сиратама, похоже, уже потеряла терпение. Оттолкнув Асэби, она вынула из-за пазухи свой кинжал и без колебаний вытащила его из ножен.

– Что ж, если не соглашаешься, у меня есть другой способ.

Асэби, упав от толчка на пол, сглотнула, глядя на холодный блеск лезвия:

– Не надо. Пожалуйста, не надо.

Голос был так слаб – она сама не верила, что это ее голос. Сиратама, ничуть не обращая на это внимания, с побледневшим лицом нависала над Асэби с кинжалом наизготове.

– Можешь ненавидеть меня сколько хочешь! – крикнула Асэби.

Раздался слабый глухой треск. Прямо перед широко раскрытыми глазами Асэби мелькнул кинжал, разрезая пояс хакама [17]. Пояс, вместе с неразвязанным узлом, беззвучно упал на камни.

Сиратама встала и холодно бросила, глядя на неровно дышащую Асэби, пытающуюся удержать хакама:

– Уходи к себе и сразу уезжай. В следующий раз так легко не отделаешься.

Грубо схватив Асэби за одежду, Сиратама заставила ее подняться и толчком сбросила девушку в воду.

Вода оказалась холодной. Было видно, как плававшие на поверхности листья завертелись в водовороте. От удара и ощущения жуткого холода Асэби начала тонуть. Она изо всех сил барахталась, чувствуя, как в рот ей затекает холодная жидкость.

Вдруг кто-то схватил ее за отчаянно протянутую в поисках помощи руку.

– Асэби! Успокойся!

Ее кто-то сильно потянул, и лицо Асэби показалось над водой. Кашляя, она попыталась встать – надо же, там было совсем мелко. Она подняла взгляд и увидела человека, который, не обращая внимания на промокшую одежду, стоял в воде, прижимая ее к себе. Вода затуманивала глаза, и она ничего не могла разглядеть, но заметила, что платье человека было темно-розового цвета, и ахнула:

– Госпожа Масухо-но-сусуки?!

– Не бойся, стой спокойно.

Обнимая и поддерживая Асэби, Масухо-но-сусуки тяжело дышала и вперилась взглядом в Сиратаму:

– Что все это значит, Сиратама? Что ты делаешь?

Однако Сиратама, услышав слова Масухо-но-сусуки, приняла свой обычный вид. Лицо ее все еще было бледным, и улыбалась она холодно.

– И что же я делаю? Госпожа Асэби сама споткнулась и упала, вот и все.

– Не притворяйся! Я все видела. Своими глазами видела, как ты толкнула ее. А что, если узнает Фудзинами? – безжалостно спросила Масухо-но-сусуки.

Но Сиратама фыркнула:

– Буду я бояться госпожи Фудзинами! Во-первых, видела это только ты. Если я заявлю, что Восточный и Западный дома сговорились, чтобы заманить меня в ловушку, никто не посмеет тронуть Северный дом.

– Ты совсем глупая? Неужели дом Сокэ посмеет проигнорировать мои слова? Это ведь все равно что проигнорировать главу Западного дома!

Слушая, как Масухо-но-сусуки бранится, Сиратама устало посмотрела на нее:

– Это и я могу сказать, госпожа из Осеннего павильона. До сих пор я молчала, но тебя дома, кажется, слишком баловали. У тебя ведь, – добавила Сиратама с холодной усмешкой, – есть младший брат, верно?

Масухо-но-сусуки, которую вопрос застал врасплох, запнулась.

– Что?

– Я слышала, что его скоро возьмут в академию Кэйсоин? Я неправа?

Асэби украдкой бросила взгляд на Масухо-но-сусуки: та явно была готова отступить.

– А какое это имеет отношение к случившемуся?

– Многие из преподавателей академии – воины Северного дома. Если беспокоишься о будущем братца, тебе стоит тщательно обдумывать то, что ты говоришь и делаешь в отношении меня.

Масухо-но-сусуки явно поняла, что Сиратама имеет в виду: от лица ее отлила кровь.

– Ты пытаешься мне угрожать?

– Именно так. Наконец-то ты сообразила. Вы с Асэби такие медленные – смотреть противно, – захохотала Сиратама.

Масухо-но-сусуки на мгновение замолчала, но тут же смело ответила, напустив на себя беззаботный вид:

– Ты уверена? Не боишься так говорить? Западный дом этого не спустит.

Но Сиратама пропела:

– Что ж, попробуй. Это ты глупая. Политическая ситуация совсем не такая, как ты думаешь.

Военная мощь Северного дома велика. Политическая власть сосредоточена в руках Южного и Западного домов, но при этом количество верных дому Сокэ военных крайне невелико.

– Если Северный дом сейчас переметнется к Южному, в самом худшем положении окажется Западный дом. Та деревенская девушка, которую ты выставляла на посмешище с самого приезда во дворец, теперь держит в своих руках твою судьбу. Возможно, ты не ожидала этого услышать. А почему, как ты думаешь, Северный дом до сих пор подчинялся твоему дому, который способен только на то, чтобы важничать в Тюо? Все это было для того, чтобы подготовить мое вступление на престол, – почти шепотом сказала Сиратама. – Не стоит думать, что Северный дом просто во всем следовал за Западным. Мы лежали ниц на земле, затаив дыхание, просто выжидая шанса захватить власть. Что, удивлена? Наверняка даже не думала, что настанет день, когда придется вести себя так, как захочется Северному дому. Вы сами навлекли на себя эту беду.

Сиратама победно улыбалась, а Масухо-но-сусуки громко выдохнула:

– Южный дом… Не думаю, что Южный дом позволит тебе стать супругой наследника.

Но Сиратама лишь качала головой, не теряя самообладания:

– Не знаю, не знаю. Если взамен на бракосочетание с наследником Северный дом согласится на союз с Южным домом – думаю, цена не очень высока.

В голове у Масухо-но-сусуки промелькнул облик Хамаю, испортившей банкет во время праздника Танабата. Что она тогда сказала?

«Твоя красота ничем не поможет. Не путай, Масухо-но-сусуки. Это не я. Это подстроил Южный дом».

Она ведь ни слова не говорила о том, что собирается стать супругой наследника.

– Неужели молодой господин не появился на банкете в честь праздника Танабата, потому что…

– Разумеется! Южный дом ради меня планировал сдержать усиление Западного дома, – равнодушно сказала Сиратама. – Тебе придется раскаяться в том, что ты считала Северный дом слабым и не принимала меня всерьез.

– Ты шутишь! Пусть даже твой дом настолько силен, разве может молодой господин выбрать такую, как ты?! – закричала Масухо-но-сусуки, задыхаясь. – Вот посмотрим, что скажет молодой господин, когда узнает, как ты издевалась над Асэби!

Когда Сиратама услышала это, ее глаза сверкнули. Она вдруг двинулась на Масухо-но-сусуки и заговорила, улыбаясь:

– Говори что хочешь. Если молодой господин будет меня из-за этого избегать, я сделаю так, что ни ты, ни Хамаю, ни Асэби – никто не сможет находиться в Окагу. Тогда у молодого господина не останется другого выбора, кроме меня. Я нахожусь здесь только для того, чтобы исполнить заветное желание Северного дома – стать супругой наследника. Если это желание исполнится, больше мне ничего не надо. – Она словно выплевывала слова, и в них звучало ее настоящее намерение.

– Возможно, ты приехала сюда из любви к молодому господину, но я не такая, как ты. Мне все равно, что обо мне будет думать молодой господин, – тихо обронила Сиратама вдруг ставшим странно спокойным голосом.

Этот совершенно бесчувственный голос нашел в душе Масухо-но-сусуки гораздо больший отклик, чем все, что она слышала раньше. Почему-то в этот момент ей стало жалко Сиратаму. Поэтому в следующий момент она, забыв, что ее загнали в угол, выпалила:

– Тебе не одиноко вот так?

Сиратама выпучила глаза, точно ее ударили по больному месту.

На мгновение лицо ее стало совсем детским, а затем она захохотала, словно заплакала.

– Ничуть. Это чувство я давным-давно позабыла, – пробормотала она, глядя куда-то вдаль.

Она вздохнула и подняла лицо, и в ней не чувствовалось ни малейшей слабости.

– Ты поняла? Это мое последнее предупреждение, госпожа из Осеннего павильона. Если пренебрежешь моими словами и станешь супругой молодого господина, твоего братца ждет незавидное будущее. Если ты готова на это, можешь поступать как угодно. К тебе это тоже относится, – перевела Сиратама взгляд на Асэби, которая только и могла, что дрожать. – Поскорее убирайся отсюда. И если только по какой-то случайности ты станешь избранницей наследника… Да-да, если избранницей – по какой-то случайности – не стану я…

Она снова вытащила кинжал, который было спрятала за пазуху, и сказала вздрогнувшим от испуга Асэби и Масухо-но-сусуки:

– Я перережу себе горло и умру. Не забывайте о том, что я здесь, потому что готова на все.

Сказав так, Сиратама повернулась к ним спиной, и они не нашлись что ответить ей вслед.

Девушки остались вдвоем. На поверхности воды перед ними появилась рябь – это пошел дождь. Казалось, что ливень будет коротким, но, начавшись внезапно, дождь вдруг беспощадно полил в полную силу, и сухие пока места на одежде девушек мгновенно стали мокрыми – хоть выжимай.

– Это ужасно! Ужасно, – повторяла Асэби, рыдая под струями воды.

Масухо-но-сусуки рядом с ней растерянно смотрела в ту сторону, куда удалилась Сиратама. Однако через некоторое время она хрипло сказала Асэби:

– Ну, хватит плакать. От этого ничего не изменится.

Асэби подняла было голову, чтобы возразить, но заметила, как за спиной у Масухо-но-сусуки появилась Кикуно, за которой следовала толпа дам. Масухо-но-сусуки тоже увидела их, вздохнула и выпрямила спину.

– Ах, госпожа, что это? Что тут произошло?!

– Почему ты так задержалась, глупая Кикуно? – закричала Масухо-но-сусуки. – Где ты копалась? Беги в Осенний павильон, приготовь ванну и сухую одежду!

Не спрашивая согласия Асэби, Масухо-но-сусуки отвела ее к себе. Там уже были приготовлены горячая ванна, одежда и теплая еда, так что Асэби снова захотелось плакать, правда, уже по другой причине.

Немного успокоившись, надев платье, которое одолжила ей Масухо-но-сусуки, вкусно поев и придя в себя, Асэби наконец смогла извиниться перед Масухо-но-сусуки и вежливо поклонилась ей:

– Прошу прощения, из-за меня вам пришлось столько вытерпеть…

Масухо-но-сусуки, которая сидела, опершись на подлокотник кресла, отмахнулась: мол, не бери в голову.

– Это тебе тяжело пришлось. Мне и в голову не приходило, что Сиратама такое задумала, – рассеянно глядя вдаль, пробормотала Масухо-но-сусуки. – Я-то до сих пор верила, что, если делать все от меня зависящее, если искренне, всем сердцем любить молодого господина, он пойдет мне навстречу. Наивно…

Она с горечью продолжала свой монолог:

– Какая я наивная. Досадно признавать, но Хамаю была права. Я ничего не знала ни про политику, ни про тех, кто прибыл во дворец вместе со мной. Кстати, я ведь и тебе тоже говорила довольно жестокие слова. – Масухо-но-сусуки вдруг, точно вспомнив что-то, повернулась к Асэби. – Я совсем не думала о твоих чувствах, говорила то, что в голову пришло. Как глупо. Прости. Наверное, я ранила тебя своими бездумными словами.

В ясных глазах Масухо-но-сусуки при этих словах мягко блеснула грусть. Асэби почувствовала перемены, произошедшие с Масухо-но-сусуки, но только покачала головой:

– Ничего страшного. Все уже прошло.

– Ты так говоришь, просто чтобы успокоить меня. Спасибо. – Масухо-но-сусуки улыбнулась гораздо более нежной улыбкой, чем раньше.

Асэби неожиданно ощутила, как в спокойной, мягкой атмосфере уходит напряжение из тела. Возможно, это был первый раз после ее появления во дворце, когда она почувствовала душевное единение с дочерью другого дома.

Внезапно раздался мрачный голос Кикуно, которая до сих пор держалась в стороне:

– Однако правда ли то, что наговорила вам госпожа Сиратама? О том, что Южный дом действует в интересах Северного.

– Думаю, это вполне возможно. Сейчас, конечно, уже поздно об этом говорить, но разных вариантов довольно много.

Хамаю, видимо, не прятала свою неприязнь к молодому господину, потому что не собиралась становиться его супругой. Если допустить, что еще до появления девушек во дворце был заключен тайный союз с Северным домом, Хамаю – простая ширма. Поэтому и придворные дамы относились к ней без особого почтения.

– Я должна была раньше обратить на это внимание. Изначально Хамаю предназначалась в супруги старшему брату молодого господина. А ведь она не из тех, кто охотно соглашается на брак с нелюбимым мужчиной.

Асэби широко раскрыла глаза от изумления:

– Неужели?!

Старший брат уступил молодому господину место наследника, когда тому было четыре или пять лет. Вполне естественно, что до того момента глава Южного дома собирался свою единственную дочь выдать за кровного родственника – своего племянника, сына правителя.

– Глава Южного дома, видимо, предпринял много действий для этого. Потом его цель – выдать дочь за старшего сына правителя – исчезла, внутри семьи много чего произошло, скандал привел к замене главы дома. Подробностей, правда, я не знаю, – добавила Кикуно.

Масухо-но-сусуки не стала спорить:

– Я слышала, что в этом доме часто грызутся между собой. Видимо, и глава рода, и Хамаю оказались в сложной ситуации.

– Тогда все понятно, – со вздохом заключила Асэби. – С точки зрения Хамаю, молодой господин – причина всех бед.

Асэби стала думать о Хамаю, в которой с самого ее появления во дворце не чувствовалось желания стать супругой молодого господина.

– А раз Южный дом действует в интересах Северного, тогда нет смысла что-либо говорить госпоже Фудзинами.

Асэби вспомнила занавес, опустившийся над воротами Межсезонья, и нахмурилась:

– Алый Ворон… Госпожа в лиловом, стало быть, способна все уничтожить?

– Да. Стоит ей поверить тому, что думает Сиратама, и нас могут обвинить во лжи, если мы неправильно поведем себя.

Наступило неловкое молчание.

Затем снова заговорила Кикуно:

– Кстати, а почему госпожа из Зимнего павильона так поступила с госпожой из Весеннего павильона?

Видимо, придется рассказать. Асэби, готовая к упрекам, безвольно сказала:

– Это из-за писем. Она ошиблась. Те письма были вовсе не от молодого господина.

Масухо-но-сусуки сделала странное лицо, и Асэби протянула их ей:

– Посмотрите, если не верите.

– Если не хочешь показывать, не надо. – Масухо-но-сусуки попыталась отказаться, но Асэби упрямо покачала головой.

– Там нет ничего такого, чего бы я не могла вам показать. Эти письма – от слуги, который оказал мне ранее одну услугу.

Кто-то из дам проявил заботу, и письма положили между сухими кусочками ткани. Адресованы они были просто «госпоже». Бумага пахла тушью: видимо, оттого что тушь растеклась на промокших листках. С некоторым трудом прочитав расплывшиеся письмена, Масухо-но-сусуки поняла, что там действительно было только беспокойство о состоянии Асэби.

В восхищении она похвалила хозяина посланий:

– Как он заботится о вас!

– Это не мой слуга.

– А что же значит это: «Писать про вашу матушку я не могу»?

Услышав слова Масухо-но-сусуки, Асэби вздрогнула. После того случая во время праздника Танабата они с Масухо-но-сусуки почти не общались, но та ведь была совсем не такая, как Асэби: она получила хорошее образование, готовясь к представлению ко двору. Можно задать вопрос ей.

– Госпожа Масухо-но-сусуки, я понимаю, что мне странно задавать такие вопросы, но, возможно, вы знаете что-то о моей матушке?

Масухо-но-сусуки вытаращила глаза:

– О твоей матушке?

– Моя дама-нёбо мне не рассказывает, но, похоже, матушка принимала участие в выборе супруги для молодого господина в прошлый раз.

– В прошлый раз? В качестве госпожи из Весеннего павильона? Тогда ясно. – Масухо-но-сусуки кивнула. – Не твою ли матушку называли госпожой Укигумо – «Летящее Облако»?

От неожиданности Асэби ахнула:

– Укигумо? Это было ее прозвище?

– Да. Я слышала от тетки, что твоя матушка была искусна в игре на кото. Ее инструмент назывался Укигумо, это и стало прозвищем госпожи из Весеннего павильона.

Значит, девушка, которую сопровождала когда-то Укоги, – это мать Асэби? Асэби была немало потрясена тем, что подаренное ей кото принадлежало ее матери. Судя по реакции Укоги, когда та увидела инструмент, она сразу поняла, чей он. Но почему она решила скрыть это?

– Однако в прошлый раз здесь много чего случилось – ничего удивительного, что ваша дама-нёбо, госпожа Асэби, не желает об этом говорить. – Кикуно, видимо, оберегая чувства потрясенной Асэби, заговорила мягче.

– Много чего случилось? Расскажите мне об этом. – Асэби с серьезным лицом умоляюще сложила руки. – Прошу вас. Я не хочу вечно оставаться в неведении.

Кикуно явно колебалась, стоит ли ей говорить, если ближайшая к Асэби дама предпочла молчать. Но потом, видимо, умоляющий вид Асэби тронул ее и, подняв свои тонкие, как ветви плакучей ивы, брови, она согласилась:

– Раз вы сами так просите, я не могу отказать.

А Масухо-но-сусуки добавила:

– Сам выбор Госпожи в лиловом был очень странным. Между Его Величеством Золотым Вороном и Госпожой в лиловом не особенно активно развивались отношения. Они не очень ладили, поэтому его супругой она стала благодаря нечестной игре Летнего павильона.

– Нечестной игре?

Кикуно со вздохом кивнула:

– До того, как нынешний правитель выбрал супругу, госпожа из Летнего павильона понесла старшего наследника.

– Что?!

– Она затащила тогдашнего молодого господина в постель и сообщила о беременности еще до того, как об этом объявил дом Сокэ.

– Может быть, у Его Величества Золотого Ворона и не было таких целей, но Летний павильон явно с самого начала это замышлял. Так что госпожа из Летнего павильона с легкостью обставила девушек из других домов. Не хотелось бы, чтобы нынешние барышни, которые действуют прямо, услышали об этом.

На мгновение растерявшаяся Асэби залилась краской.

«Так вот почему молчали Укоги и все остальные», – подумала она.

– Заявление Госпожи в лиловом о том, что в этот раз при дворе находится ворон-таю, ничего не значит. Ведь до сих пор она сама была таким вороном-таю.

Позже тетка Масухо-но-сусуки стала наложницей правителя, родился молодой господин, а она сама скончалась сразу после того, как было объявлено о передаче наследования от старшего брата к младшему.

– Так что не позволяй ее словам обмануть тебя, Асэби.

«Ошибка» – наверное, это означало, что матушка позволила Госпоже в лиловом обойти себя.

– Кажется, я поняла, почему Укоги не хотела говорить об этом.

Конечно, слуга – совсем не ровня знатной барышне – тоже не мог бы ответить на вопрос о таком происшествии.

– Нехорошо вы поступили, – сказала Масухо-но-сусуки, бросила последний взгляд на письмо и аккуратно отдала его Асэби. – Но почему вы не показали его Сиратаме?

– Мне прислали его неофициально, так что я чувствовала себя виноватой. К тому же, судя по ее поведению, она могла его порвать.

Асэби выглядела обеспокоенной, и Масухо-но-сусуки сказала ей с улыбкой:

– Не волнуйся. Я не настолько глупа, чтобы докладывать о таком.

– Еще раз благодарю вас.

Дождь перестал, но солнце уже клонилось к закату. Глядя на падающие с крыши капли, Асэби вдруг поняла, что очень надолго покинула Весенний павильон.

Она забеспокоилась, но Кикуно спокойно сказала ей:

– Не волнуйтесь, госпожа. Как только вы пришли в Осенний павильон, я сразу же отправила весточку к вам.

– Оставайся на ночь у нас. Уж теперь-то я точно не буду говорить, что ты мне мешаешь. – Масухо-но-сусуки встала. – Хакама еще можно надеть мои, никто не заметит, но с накидкой так не получится. Укоги увидит – поднимет шум.

Кто-то протянул ей высохшую накидку котиги. Увидев в ней дыру, Асэби потеряла дар речи. Видимо, ткань порвалась, когда Сиратама ухватила ее за одежду.

Асэби занервничала, не зная, что делать, но Масухо-но-сусуки засмеялась:

– Не волнуйся, я починю.

– Вы сами?!

Асэби выказала неприкрытое изумление, и Кикуно обрадовалась:

– Я ведь говорила! Наша госпожа искусна в этом деле!

Масухо-но-сусуки, изучая одежду Асэби, приказала:

– Кажется, уже все высохло. Кто-нибудь, принесите шкатулку для рукоделия. Здесь немного, будет быстрее, если я починю это сама, чем поручать это придворным дамам. До захода солнца будет готово.

Они тут же перешли в соседнюю комнату вместе с кимоно. Масухо-но-сусуки ловко занималась делом – такой ее Асэби еще не видела.

В комнате, окруженной по периметру блестящими черными колоннами, стоял обращенный во двор длинный и узкий рабочий столик, а на нем – затейливо украшенная шкатулка для рукоделия. Иголки, торчавшие из подушечки, сверкали под заходящим солнцем, отбрасывая тонкие лучики света. Масухо-но-сусуки, сидя перед столиком, умелой рукой вдела нитку в иголку и под взглядом Асэби стала молча штопать прореху.

Во влажном воздухе чувствовался особый сладкий аромат опавших листьев. Силуэт Масухо-но-сусуки, выделяющийся на светлом фоне, выглядел изящно и женственно.

Наружные двери полностью распахнули, и было видно, как блестят, роняя капли, красные кленовые листья. Эту картину обрамляли отполированные доски, покрытые черным лаком, и создавалось впечатление, будто на черной поверхности воды плавали опавшие листья. Небрежно рассыпанные волосы с красноватым отливом выглядели словно сияющий поток меди. Любая парча померкла бы перед этой красотой, казалось, принадлежащей иному миру.

Пальцы Масухо-но-сусуки действительно двигались уверенно, и, глядя на ее руки, невозможно было поверить, что они принадлежат старшей дочери, непосредственной наследнице Западного дома. Недаром она сказала, что работает быстрее любой придворной дамы, занимающейся шитьем: иглой она действовала так, что могла бы дать фору любому ремесленнику.

– Как вы умело шьете! – восхитилась Асэби.

Масухо-но-сусуки бросила на нее быстрый взгляд и слегка улыбнулась.

– У меня ведь есть братишка, – бросила она, не прекращая работу. Асэби взглядом попросила о продолжении, и та, продолжая работать, начала свой рассказ:

– У меня много братьев и сестер от разных матерей, но из родных – только старший и младший братья. А у тебя есть младшие?

– Нет, к сожалению.

– Что ж… Это хорошо, когда есть кто-то, кто всегда на тебя надеется. Мать не особо занималась братишкой, так что он любил меня, как мать. Он с детства был непослушный… – Масухо-но-сусуки улыбнулась и действительно стала выглядеть как старшая сестра. – Хоть и благородный ворон, он часто убегал играть на улицу, а прибегал в порванной одежде. Если бы няньки-наседки узнали, они бы рассердились, поэтому он все приносил мне. Когда братишка делал плаксивый вид, мне было ужасно смешно, вот я и не могла его ругать и зашивала все тайком. Видимо, ему это нравилось, так что он часто прибегал ко мне. Так я и научилась шить. Но скоро он поступит в Кэйсоин, и мы уже не сможем встречаться. Не придется мне больше зашивать ему одежду.

Масухо-но-сусуки вдруг печально вздохнула:

– Но мне нельзя тосковать. Сиратама говорит, что его судьба зависит от меня.

Лица Масухо-но-сусуки, сидевшей против солнца, Асэби не видела.

На следующий день Асэби вернулась в Весенний павильон и оказалась лицом к лицу с Укоги.

Девушки решили сохранить то, что произошло, в секрете, поэтому Укоги ничего не знала и отругала Асэби за то, что та заночевала в Осеннем павильоне без разрешения.

– И не смейте больше поступать так легкомысленно! Неужели у вас нет никакой гордости?

Однако Асэби, не дрогнув, посмотрела в глаза Укоги:

– Откуда у меня взяться гордости? Я настолько беспомощна, что моя самая близкая дама-нёбо скрывает от меня, что моя мать была представлена ко двору.

Услышав эти слова, Укоги изумленно округлила глаза:

– Госпожа Асэби, откуда вы это…

Уже заговорив, она поняла, что дело в Осеннем павильоне, поняла, что ее поступки, наоборот, мешали Асэби быть уверенной в себе. Чуть погодя она поникла плечами, и, когда снова заговорила, в ее голосе уже не слышалось той угрозы.

– Госпожа Асэби, простите меня за резкие слова. Но теперь у меня нет других желаний, кроме как видеть вас супругой наследника.

Асэби сглотнула, услышав ее потерявший всю свою настойчивость голос. Такое выражение лица появлялось у дамы-нёбо, только когда она собиралась говорить о прежних хозяевах.

– Других желаний?

– Я хотела, чтобы ваша матушка простила меня.

Асэби задохнулась.

– Когда-то вашу матушку звали Укигумо – «Летящее Облако», ее представили ко двору. Она была моей госпожой, с которой я поклялась делить и радость, и горе.

Асэби, слушая Укоги, медленно кивнула:

– Да, Масухо-но-сусуки рассказала мне.

Укоги дотронулась рукой до щеки Асэби:

– Да, но вот этого вам, думаю, не рассказывали: госпожа Укигумо и Его Величество Золотой Ворон полюбили друг друга.

В горле у Асэби воздух вдруг застыл камнем.

– Что ты говоришь?

– Это правда. Наложница, которая после стала матерью молодого господина и госпожи Фудзинами, – госпожа Идзаёй – уехала домой и не вернулась, так что чаще всех он в то время навещал госпожу Укигумо. Правда, первой понесла ребенка нынешнего Его Величества Золотого Ворона и стала его супругой госпожа из Летнего павильона. Госпожа Укигумо не стала супругой наследника, как надеялась, и, разочарованная, вернулась домой. Затем она родила вас, а позже скончалась. Я считаю своим позором то, что сумела пережить ее. Но в последнее время я стала думать, что все это было предначертано судьбой для того, чтобы вы, госпожа Асэби, сумели стать супругой Его Высочества.

Внимательно вглядываясь в глаза Асэби, Укоги продолжала:

– Я хочу, чтобы вы исполнили мечту вашей матушки. Держите себя гордо.

Укоги опустила глаза.

Закончилась осень, приближалась зима. Как-то раз ничего не подозревающих дам созвали в павильон Глициний, и только там, увидев в центре помещения Сумио, они поняли, что что-то не так.

Когда собрались все женщины Окагу, Сумио что-то вынул с печальным лицом:

– Для начала взгляните на это.

С этими словами он развернул на досках пола роскошное кимоно насыщенного алого цвета. Впечатление от узора из мелких перьев все еще было свежо у дам из Окагу. Многие ахнули, и все посмотрели на Масухо-но-сусуки. Несомненно, это было изготовленное Масухо-но-сусуки кимоно, которое она подарила Самомо. И если бы только это, однако увидели они в нем и нечто, чего раньше там не было.

Золотая вышивка среди свежего алого цвета была странным образом нарушена. Если напрячь глаза, становилось ясно, в чем дело: кимоно оказалось густо залито уже высохшей, почерневшей кровью.

– Это же… – Голос Масухо-но-сусуки прервался от напряжения. Потом она громко выдохнула. – Это принадлежало мне. Я подарила его Самомо.

– Госпожа из Осенних покоев, это принадлежало вам? – Глаза Сумио сверкнули.

Заметив это, Кикуно вышла из-за бамбукового занавеса, словно закрывая собой Масухо-но-сусуки:

– Подождите. Я расскажу, как было дело.

Кикуно подошла к Сумио и быстро пересказала ему события. Вокруг шепотом обменивались мнениями придворные дамы, а взгляд Масухо-но-сусуки не отрывался от алого кимоно.

Что же случилось с Самомо?

Перед бледными от нехороших предчувствий придворными дамами Сумио, закончив разговор с Кикуно, важно произнес:

– Сегодня я пришел к вам от имени Его Высочества молодого господина и гвардии Ямаути-сю. Прошу вас уяснить это и выслушать меня.

Услышав эти формальные слова, дамы беспокойно переглянулись.

– Мы получили требование разыскать придворную даму из дома Сокэ – госпожу Самомо, прислуживавшую в Летнем павильоне: ее подозревают в том, что она покинула дворец без разрешения.

Воцарилось напряженное молчание.

– К сожалению, ее обнаружили мертвой.

Никто не понял, что он сказал.

– Но это… – Нерешительный голос, кажется, принадлежал Укоги. – Но это точно Самомо? Вдруг кто-то просто похож на нее?

– Это подтвердил ее родной брат, так что ошибки не может быть.

– Нет! – выкрикнула Асэби и упала за ширмой, словно лишившись сил.

В это же время за ширмой, где находилась Фудзинами, кто-то громко сглотнул. Было видно, как Такимото тихонько подошла к Фудзинами и обняла ее за плечи.

– Но почему? Как это случилось?! – обратилась Кикуно к мужчине так, будто не могла больше молчать.

Сумио, точно нехотя, сухо ответил ей:

– Мы пока не знаем подробностей. Но мы нашли ее на дне ущелья под этой горой.

– Это… несчастный случай? – дрожащим голосом спросила Асэби.

Дворец Окагу построили между острыми горными пиками и сделали все для того, чтобы обеспечить безопасность живущих здесь дам, но со стороны во множестве мест виднелись обрывы и голая поверхность скал. Если оступиться в таких местах, легко было упасть.

Последовал крайне туманный ответ: Сумио сказал лишь, что пока идет расследование, но уже это давало понять, что в смерти Самомо было что-то подозрительное.

Потом Сумио еще рассказал, что девушка лежала, завернутая в алое кимоно. Ее останки брат уже увез домой, так что близкие подруги не смогут увидеть ее тело.

– Возможно, мы еще расспросим вас, так что прошу вашего содействия.

Под взглядом Сумио Такимото вышла из-за занавеса:

– Мы все поняли. Доверьте мне заняться сбором информации.

– Прошу вас. – Низко поклонившись в ответ на слова Такимото, Сумио покинул дворец.

– Стой! – крикнула Асэби в спину уходящему Сумио.

Он уже вышел из ворот Межсезонья и собирался взлететь с площадки. Сумио удивленно оглянулся и по нарядному одеянию понял, что перед ним не просто придворная дама. Он внимательно посмотрел на Асэби, но, подчиняясь гневному окрику Укоги, поспешно опустил глаза.

– Госпожа из Весеннего павильона? Вы что-то от меня хотели?

– Мы с Самомо были близкими подругами. Это правда?..

Она не сумела договорить. Слезы душили ее, и слова прервались, но Сумио, закусив губу, кивнул:

– Мне очень жаль. Мои искренние соболезнования.

– Но как же это… почему?

Ее скрутило. Она почти упала в руки подскочившей с криком Укоги и уцепилась за даму-нёбо.

– Девчонка, наверное, оступилась, когда ходила куда-то по чьему-то поручению?

– Этого мы пока не знаем. Ямаути-сю сейчас выясняют, было ли это несчастным случаем.

Услышав этот уклончивый ответ, Укоги прищурилась:

– То есть столкнули ее или нет? Значит, есть вероятность того, что она прыгнула сама?

– Поэтому я и говорю: пока неясно.

– Но она была славной, доброй девушкой. Вряд ли Самомо могла причинить себе вред. Да и ненавидеть ее было некому. Пожалуйста, не говорите такие страшные вещи.

У Асэби невольно полились слезы. Ей вспоминалось только приветливое, улыбающееся лицо девушки, которая согласилась ей помочь.

Сумио запрыгнул на перила и поклонился Асэби.

– Госпожа из Весенних покоев, Ямаути-сю под руководством молодого господина направили все усилия на выяснение обстоятельств. Я тоже приложу все силы, чтобы в следующий раз порадовать вас приятными новостями. А теперь прошу меня извинить. – И он перекувырнулся, обернулся птицей и улетел.

Асэби смотрела ему вслед, и тут ей на спину легла обессиленная рука.

– Сестрица… Почему?..

Фудзинами глядела вслед Сумио пустыми глазами, и Асэби снова залилась слезами.

– Госпожа Фудзинами!

– За что? Почему это произошло? Почему Самомо умерла? – Фудзинами, словно нехотя, медленно качала головой из стороны в сторону. – Кто бы мог подумать, что такое случится. Самомо… Ну почему Самомо?..

Повторяя это, Фудзинами, казалось, вот-вот потеряет сознание. Асэби поспешно подхватила ее.

– Держитесь, госпожа Фудзинами!

– Как же это, сестрица! Самомо! Самомо погибла! – Фудзинами дрожала мелкой дрожью, и глаза ее наполнялись слезами. – Почему? За что? Почему Самомо умерла? Не надо было мне брать ее в придворные дамы, ничего бы не случилось!

Фудзинами разрыдалась, и Асэби, держа ее в объятиях, почувствовала, как ее тело тоже дрожит от горя.

– Пожалуйста, не говорите так, госпожа Фудзинами! Если бы Самомо это услышала, она бы тоже опечалилась! Ничего, держитесь, – повторяла она. – Ямаути-сю наверняка все выяснят. Наверняка была какая-то причина.

Услышав это, Фудзинами сжала губы.

– Все будет хорошо, – повторяла Асэби, расправляя плечи и стараясь, чтобы ее слова звучали уверенно.

– Самомо либо убили, либо она покончила с собой, – внезапно заговорила Тя-но-хана из Зимнего павильона.

После того как придворные дамы из Весеннего павильона увели Фудзинами, оставшиеся сидели, искоса поглядывая друг на друга. Изредка вдруг снова, будто вспомнив что-то, всхлипывал кто-то из молодых придворных дам – наверное, подруги Самомо. В печальной атмосфере слова Тя-но-ханы прозвучали неуместно, но никто не сделал ей замечания.

– Не хочется признавать, но это самое удобное объяснение, – со вздохом согласилась с Тя-но-ханой Кикуно. – Иначе зачем бы гвардейцу приходить к нам? Сообщить о происшествии мог бы и паж.

– Может быть, они что-то подозревают? Госпожа Карамуси?

У всех еще было свежо в памяти то, как Карамуси требовала строгого наказания для пробравшейся в Осенний павильон Самомо. При словах Тя-но-ханы все посмотрели на Карамуси.

– Что за глупости?!

Карамуси только сдвинула брови так, что на лбу образовалась морщинка, но ее опередила Хамаю:

– То дело мы разрешили! Карамуси грубая, но не дура. С чего бы она вдруг снова вспомнила про тот случай, да еще и совершила бы такое злодеяние? Правда?

Хамаю обратилась к Карамуси, и та неохотно кивнула:

– Какая мне выгода от того, чтобы еще раз ее наказать? Я не совершаю бессмысленных действий.

Тя-но-хана заговорила было снова, но Такимото хлопнула в ладоши и не дала ей ничего сказать.

– Пожалуйста, прекратите! Бесполезно строить догадки. Мы так договоримся до каких-нибудь глупостей и обвиним кого-нибудь на основе одних наших предположений.

– Думаю, это вовсе не догадки. Ведь госпожа Такимото тоже причастна к случившемуся с Самомо!

Такимото помрачнела и бросила сердитый взгляд на Тя-но-хану:

– Что вы хотите сказать?

– Ведь Самомо – дама из дома Сокэ. Опыта мало, вела себя вызывающе, приличного для придворной дамы образования не получила.

– Если вы хотите сказать, что это дело рук ворона-таю, о котором изволила говорить Госпожа в лиловом… – Внезапные слова осадили Тя-но-хану, которая явно собиралась начать ссору. Голос Сиратамы прозвучал как колокольчик, и Такимото с Тя-но-ханой замолчали. – Подозрительнее всех выглядит госпожа Асэби из Весеннего павильона, разве не так?

Асэби, которая входила в комнату, поддерживая Фудзинами, широко раскрыла глаза. Под взглядами дам она застыла.

– Что?! Что вы такое говорите?!

– Это ведь вы приласкали Самомо и заставляли ее делать все для вас, разве не так? Возможно, она стала вам мешать и вы избавились от нее? Это вполне в духе хитрых интриг Восточного дома.

– И на чем же основаны ваши утверждения? – закричала разозлившаяся Укоги, и почти в тот же миг бессильно поникшая Фудзинами гневно сверкнула глазами и подняла голову.

– Сиратама! Оскорбление моей сестрицы я принимаю как оскорбление лично меня! – закричала Фудзинами со страшным, хоть и залитым слезами лицом. Сиратама посмотрела на нее с досадой и резко отвернулась.

– Заполучить в союзники дом Сокэ – это тоже на нее похоже.

Тя-но-хана раздула ноздри:

– Госпожа права. Делаете вид, что не принимаете ничью сторону, да и госпожа Такимото ваша… Разве можно вам доверять?

– Что?!

– Ну хватит! Прекратите! – Масухо-но-сусуки потеряла терпение и вмешалась в перебранку. – Что за глупости? То ворон-таю, то еще кто-то. Разве во дворце Окагу не должны девушки из рода благородных воронов положительно влиять друг на друга, чтобы стать прекрасной госпожой Сакурой? А вы только бранитесь и хулите друг друга, хватит ставить все с ног на голову!

– Если предположить, что Самомо наложила на себя руки, причина наверняка в госпоже из Осеннего павильона, – спокойно сказала Сиратама, и Масухо-но-сусуки посмотрела на нее с недоумением.

– Что ты говоришь?!

– Устроить такой шум – конечно, у девушки не выдержали нервы. Да и нашли Самомо вместе с твоим кимоно, верно? Сразу ясно, что Самомо туда загнал кто-то из Осеннего павильона. Или же… – Сиратама задумчиво улыбнулась. – Ты сама и убила ее?

Масухо-но-сусуки застыла на месте, широко раскрыв глаза:

– Что за глупости…

– Может, ты пожалела кимоно, которое сама сшила? Помнится, ты очень нервничала тогда. Решила вернуть, но переусердствовала? Если это так, просто признайся, – бросила Сиратама. – Ведь во дворце Окагу девушки из рода благородных воронов должны положительно влиять друг на друга, чтобы стать прекрасной госпожой Сакурой, правда? Довести до смерти придворную даму – ты не заслуживаешь права находиться здесь.

– Все не так! – крикнула Масухо-но-сусуки и быстро вскочила на ноги. – Вот еще! Я ничего не знаю! Я ничего не делала!

– Хочешь сказать, что на тебе нет вины? Презренная! Это ты довела Самомо до смерти!

– Ну-ка хватит, Сиратама! – резко сказала Хамаю, злобно взглянув на Сиратаму. – Тебе ведь все равно, как умерла Самомо. Ты просто хочешь обвинить кого-нибудь из других домов. Хватит злобствовать.

– А тебе, госпожа из Летнего павильона, вообще лучше помолчать… Это ты виновата, – радостно продолжала Сиратама, снова повернувшись к Масухо-но-сусуки. – Это ты ее довела. Бедняжка, как же ей было тяжело!

– Я же сказала: я ничего не знаю!

Не выдержав, Масухо-но-сусуки развернулась и выбежала из комнаты. Ее бледное лицо вызывало жалость, у Кикуно и других дам, которые с криком «Госпожа!» бросились за ней, были такие же лица.

В павильоне Глициний воцарилась мертвая тишина, и только нервный смех Сиратамы звенел и звенел, не прекращаясь.

Масухо-но-сусуки проснулась затемно. Она открыла глаза в сумрачной комнате и некоторое время думала о чем-то своем.

Непонятно, почему она проснулась так рано. Слова Сиратамы вчера вечером обеспокоили ее, и она долго не могла забыться, но в конце концов все-таки погрузилась в сон.

Вдруг ей показалось, что рядом кто-то есть.

– Кикуно?

Ответа нет.

Не успела она подумать, что что-то не так, как в глубине темной комнаты шевельнулась чья-то тень. Она еще не поняла, кто это, как тень увеличилась, приблизившись к ней. Лица коснулось теплое дыхание, до щеки дотронулся рукав протянутой руки. Ткань была грубой, и от ее прикосновения Масухо-но-сусуки вздрогнула и широко раскрыла глаза.

– Госпожа…

Услышав низкий голос, который не мог принадлежать женщине, Масухо-но-сусуки вскрикнула.

«Кажется, кто-то кричал» – Асэби проснулась и осторожно приподнялась на постели.

– Укоги? – позвала она даму-нёбо, которая должна была находиться в соседней комнате. Наверное, та тоже не спала, потому что сразу появилась у постели Асэби, пытаясь рукой уложить растрепанные во сне волосы.

– Вы тоже слышали, госпожа? Что бы это могло быть?

– Не знаю. Кажется, снаружи шум.

– Попрошу узнать кого-нибудь, кто не спит.

Укоги изо всех сил старалась придать себе приличный вид, прежде чем появиться перед кем-то, но тут отправленная за сведениями придворная дама вернулась с воплями.

– Госпожа, госпожа Укоги, какой ужас!

– Что случилось? – стали ее расспрашивать.

Она, трясясь крупной дрожью, сообщила:

– Во дворе павильона Глициний все забрызгано кровью…

– Что ты говоришь?!

– Там погиб крупный конь. Он был в облике птицы – наверное, кто-то из простолюдинов. Госпожа Такимото сказала, что волноваться не о чем.

Похоже, она не могла собраться с мыслями. Укоги, разозлившись из-за бестолковых разъяснений и так и не приведя себя в порядок, побежала в павильон Глициний. Асэби немного поколебалась, но тут же бросилась за ней. Остальные придворные дамы пытались ее остановить, но она не могла их послушаться.

В павильоне Глициний уже собралось несколько придворных дам. Одеты все были кое-как, были и те, кто, как Асэби, прибежал в том, в чем спал. Никому, видимо, и в голову не приходило, что среди них может оказаться госпожа из Весеннего павильона, поэтому перед Асэби никто не расступился и все толпились перед входом.

– Что все это значит?

– Говорят, внутрь пробрался мужчина.

– А я слышала, что весь двор залит кровью.

Перед дамами стояла бледная Такимото, одетая только в черное кимоно. Из-за ее спины слышался необычный шум.

– Пожалуйста, успокойтесь. В Осенний павильон действительно пробрался незваный гость, но с ним уже покончено.

– В Осенний павильон? – раздались удивленные голоса.

Тут, занервничав, подняла голос Кикуно:

– К счастью, мужчина сразу вышел. Он пальцем не притронулся к госпоже Масухо-но-сусуки.

– Он убежал к павильону Глициний, и там с ним расправились Фудзимия-рэн. Мы уже вызвали Ямаути-сю, они сейчас приводят все в порядок. Беспокоиться не о чем, – объяснила Такимото.

– Где же тут успокоиться?! – в ответ на слова Такимото почти выкрикнула Укоги. – Как подумаю, что такое могло произойти и в Весеннем павильоне, не могу не волноваться.

– Да уж, госпожа Масухо-но-сусуки натерпелась страху! – Кикуно прикрыла глаза.

– И все-таки расскажите нам, пожалуйста, подробности, – неожиданно сказала Карамуси – громко, чтобы заглушить голоса других придворных дам.

«Интересно, – удивилась Асэби, – здесь есть придворные дамы из Восточного, Западного и Южного домов, и только из Северного никого не видно. Чтобы Карамуси пришла, а Тя-но-хана – нет… такого до сих пор не случалось».

Всех заставили вернуться к себе, но потом из павильона Глициний снова пришло послание с просьбой собраться. Асэби, теперь уже тщательно приведя себя в порядок, отправилась туда.

Там уже были Масухо-но-сусуки и Хамаю, а вот Сиратамы видно не было. Масухо-но-сусуки сидела бледная, но, встретившись глазами с Асэби, слабо улыбнулась, будто пытаясь сказать ей, что все хорошо. Асэби украдкой взглянула на Хамаю, но та, как всегда, сидела с заносчивым видом.

Такимото, убедившись, что Масухо-но-сусуки пришла, легонько кивнула и обвела взглядом трех девушек.

– Я не вижу госпожи из Зимнего павильона, но все же начну. Хорошо?

Каждая девушка молча обозначила свое согласие.

– Что ж. – Такимото обернулась, и сидевшая чуть позади нее придворная дама подала ей какой-то листок. – Для начала я объясню вам, что сегодня произошло. Как вы все уже знаете, на рассвете один из воронов-простолюдинов проник в Осенний павильон. Это был совершеннолетний ворон, уже прошедший обряд покрытия главы – гэмпуку. Он сбежал, не прикоснувшись к госпоже Масухо-но-сусуки, но позже его обнаружили спрятавшимся во внутреннем дворе павильона Глициний. Когда его пытались задержать, он обернулся птицей, чтобы улететь, поэтому пришлось его обезглавить.

Асэби вздрогнула, услышав это страшное слово. Такимото бросила на нее короткий взгляд, но продолжила рассказ:

– Похоже, этот мужчина был связан с Самомо. Возможно, он уже не в первый раз проник в Окагу. Не так легко попасть внутрь, если не помогает кто-то из своих, но, если он однажды нашел способ, это другое дело. Вот это… – Такимото развернула листок, который держала в руке. – Карта Окагу. До сих пор такие карты рисовать не разрешалось из соображений безопасности, но, после того как пропала Самомо, ее нарисовали Фудзимия-рэн по приказу Госпожи в лиловом.

Узнав, что отряд охраны Окагу действует самостоятельно, многие изумленно заахали.

Не обращая на это внимания, Такимото спокойно продолжала:

– Самомо обнаружили здесь. – Она ткнула пальцем в точку на карте и вздохнула. – Как ни странно, отсюда до Окагу тянется довольно крутой склон, но он не настолько высок, чтобы при желании нельзя было на него взобраться. В облике птицы нарушителя быстро бы обнаружили, однако в облике человека, при известной настойчивости, вполне возможно взобраться сюда, избежав внимания гвардии Ямаути-сю.

– То есть, – спросила бледная Укоги, – если знать этот путь, любой мог проникнуть в Окагу?

– Да как же это? Невозможно поверить! – Дамы-нёбо, сидевшие поодаль вокруг девушек, не выдержали и запереговаривались.

– Мы разочарованы тем, как небрежно была организована охрана. – От отвращения Кикуно скривилась и крепко сжала руку Масухо-но-сусуки. – Хорошо, что ничего не случилось, но как подумаю, что с госпожой Масухо-но-сусуки могло что-нибудь произойти…

Асэби вздрогнула и прикрыла рот рукавом. Хамаю с непонятным выражением лица сидела неподвижно, а сама Масухо-но-сусуки побледнела.

– И что же? – бесцеремонно поторопила докладчицу Хамаю.

Такимото резко подняла голову.

– Вы ведь еще не закончили?

– Конечно, – энергично поклонилась Такимото. – Я уже сказала, что это не первое проникновение, но это не значит, что ему каждый раз удавалось попасть сюда. Непохоже было, чтобы он действовал привычно, да и сегодня не было ощущения, что он понимал, что бежал к павильону Глициний.

– Так в чем была его цель?

– Видимо, кража, – категорично заявила Такимото и вытащила из-за пазухи заколку для волос. – Как видите, здесь у меня заколка, особой ценности в ней нет. Однако там, снаружи, для простолюдинов ее ценность равна вознаграждению за полугодовой труд. Для них это место – сокровищница.

Такимото улыбнулась.

– Все, кто здесь находится, происходят из зажиточных домов. Если пропадет какая-то мелкая вещь, никто не будет ее старательно искать. Возможно, Самомо крала именно такие предметы.

– Но Самомо не такая… – Асэби попыталась возразить, но под суровым взглядом Такимото испуганно замолчала и поникла.

– Я не говорю, что Самомо изначально была нечиста на руку. Возможно, этот мужчина вынудил ее.

Однако, когда она не удержалась и прикоснулась к алому кимоно, все выплыло наружу. Возможно, Самомо сказала, что хочет прекратить все это. Но когда она сообщила об этом мужчине, который пришел за добычей, он не позволил… Дело дошло до драки, и Самомо упала в ущелье. Мужчина на некоторое время затаился, подождал, пока все успокоится, и уже сам проник в Окагу, чтобы украсть.

Сейчас Ямаути-сю доискиваются, кто это и откуда. Пока расследование не закончено, мы не можем утверждать, что узнали правду, но, вероятнее всего, все так и было. Охрана не была должным образом внимательна, и мы планируем немедленно исправить это упущение. Думаю, скоро мы сможем известить вас о результатах.

У всех дам вырвался дружный вздох облегчения. Хорошо, что в общем все стало понятно. Конечно, у многих было что сказать по этому поводу, но раз во всем разберутся, то и нет нужды придираться к мелочам. Все расслабились, и только Масухо-но-сусуки и Хамаю не поддались всеобщему настроению. Масухо-но-сусуки потупилась и, казалось, вот-вот расплачется.

Хамаю смотрела на успокоившихся дам безутешным взглядом: «Вот дуры! Подумайте головой!» Она не сказала этого вслух, но губы ее пошевелились. Асэби прочитала это по ее губам.

Хамаю внезапно встала и, ни слова не говоря, вышла из павильона Глициний.

– Госпожа Хамаю, подождите! – тут же крикнула Асэби и пошла следом.

Не обращая внимания на удивленных дам, она вышла в галерею и направилась в сторону ворот Осени и Зимы, то есть туда, где находились Осенний и Зимний павильоны.

– Госпожа Хамаю!

– Чего тебе? Беспокойная какая. Достаточно было позвать один раз, – недовольно пробормотала Хамаю. – Если уж ты пришла, сейчас потянутся следом, как помет за косяком рыб. Будут мешать.

Но Асэби не стала послушно кивать в ответ на эти резкие слова.

– Можно будет просто всех выгнать.

– Поступай как хочешь, – бросила Хамаю и постучала в двери Зимнего павильона: – Сиратама! Это я! Я войду! – заговорила Хамаю и почти сразу же открыла дверь – только что не ногой.

– Госпожа из Летнего павильона!

– Дайте пройти! – Отодвинув в сторону удивленно вытаращившихся на нее дам, Хамаю уверенно прошла вглубь Зимнего павильона. За ней с невозмутимым лицом шагала Асэби.

– Прошу прощения. Оставьте нас, пожалуйста.

– И госпожа из Весеннего павильона тут?!

Асэби в глубине души понимала, что поступает неправильно, но сейчас решила пропустить мимо ушей вопли придворной дамы. Это было чужое жилище, но дома аристократов все построены примерно одинаково. Хамаю, судя по всему, уверенно двигалась туда, где должна находиться комната Сиратамы.

Из комнаты выбежала Тя-но-хана: то ли услышала шум, то ли ее предупредил кто-то из дам.

– Госпожа из Летнего павильона? И госпожа из Весеннего павильона с вами? И зачем же вы пожаловали? Что за бесцеремонность!

Хамаю и глазом не моргнула на суматошные крики Тя-но-ханы:

– Хотим увидеть твою хозяйку. Веди нас.

– Нельзя! Госпожа плохо себя чувствует, никак нельзя, – упрямо настаивала Тя-но-хана.

Хамаю покосилась на нее и фыркнула, глядя на ее сжатый полоской рот:

– Я примерно понимаю, что у нее за состояние. Нет смысла прятаться.

Тя-но-хана попыталась было сердито возразить, но Хамаю оттолкнула ее и вошла в комнату.

– Привет, Сиратама. Я смотрю, ты все терпишь. – Голос Хамаю был непривычно мягок. Асэби заглянула в комнату через ее плечо и, пораженная неожиданным зрелищем, отступила на несколько шагов назад.

В комнате было темно: наверное, почти все двери были закрыты. В этом сумраке наружу было открыто только одно круглое окошко. Там стояла лесенка, на которой почти висела чья-то фигура.

В полумраке шелк укутывавшего ее кимоно отражал падавший из окна свет, сверкая гладкой поверхностью. По красивому одеянию из белой ткани, словно река, растекались черные волосы. На них почему-то лежали сложенные из бумаги журавлики: один, два, три…

«Четыре, пять, шесть, семь, восемь… – Начав считать, Асэби мелко задрожала. – Девять, десять. И снова: один, два, три, четыре, пять!»

– Что это?!

Они были не только на волосах и на шлейфе. Начиная с ее тела, они рассыпались по всей комнате.

Весь пол уже оказался усеян журавликами. Их было не сосчитать. Непонятно, какую бумагу она использовала: и цветом, и размером все листочки были разные. На многих даже читались какие-то написанные тушью знаки. И все же все эти бесчисленные листки бумаги имели одно сходство: они все без исключения были сложены в форме журавликов.

Они подошли туда, откуда исходил слабый звук: кажется, и сейчас хозяйка комнаты вырезала листочки бумаги, чтобы складывать журавликов. Наверное, это были адресованные ей письма. Маленьким кинжалом она без колебаний делала из них квадратики вместо традиционной бумаги для оригами.

– Сиратама! – Хамаю еще раз позвала ее вроде бы обычным своим бесстрастным, но все-таки чуть печальным голосом – в этот раз чуть громче.

– Ах, госпожа Хамаю. И давно вы здесь? Рада видеть вас. – Сиратама, до сих пор сосредоточенно и спокойно складывавшая журавликов, поприветствовала их, кажется, так же, как обычно. – Простите, что не встретила как следует. Ко мне есть какое-то дело?

Сиратама мило склонила головку к плечу, и только теперь Асэби поняла, что с ней что-то не так. Суровость, всегда чувствовавшаяся в ее взгляде, куда-то исчезла. Сейчас это наивное лицо выглядело совершенно по-детски.

Хамаю безмолвно подошла к Сиратаме и забрала у нее кинжал. Та удивленно взглянула на девушку, и Хамаю села перед ней на колени:

– Ты, наверное, на пределе. Может быть, стоит подать прошение и вернуться домой, в Северный дом?

Асэби, удивленная и предложением Хамаю, и ее тоном, ничего не сказала.

Слова Хамаю были переполнены заботой о Сиратаме. Ее голос звучал нежно, в нем не слышалось ни капли обычной иронии. Совершенно очевидно, что она не имела ни малейшего намерения спровоцировать Сиратаму. Асэби посмотрела на Сиратаму: как она ответит? И тут же вздрогнула, потому что приветливое лицо хозяйки комнаты ничуть не изменилось.

– Я не могу этого сделать, – прозвучал звонкий, краткий ответ.

Это, конечно, сказала Сиратама. Наивная улыбка на ее лице заставляла усомниться в том, понимала ли она действительно то, что сказала ей Хамаю.

Что-то было не так.

Не обращая внимания на обеспокоенную Асэби, Сиратама заговорила певучим голосом:

– Не знаю, госпожа Хамаю, о чем вы думали, когда это сказали, но я должна стать супругой наследника. Мне кажется, это вы, госпожа Хамаю, должны понять наконец, где ваше место, и испросить разрешения на то, чтобы покинуть дворец и вернуться домой.

Сказанные с улыбкой, ее слова были чересчур жестоки.

Асэби задохнулась от возмущения, но Хамаю, наоборот, ответила, даже не пошевелившись:

– Возможно. Но с тобой может что-нибудь случиться.

– Так вы обо мне беспокоитесь? Не поздновато ли? – ответила Сиратама, хихикая, и на лице ее возникла прелестная улыбка. – Уже случилось!

По спине пробежал даже не холодок – Асэби перестала понимать, кто перед ней.

Что это? Это никак не может быть Сиратамой. Что-то в ней коренным образом изменилось. Лицо Хамаю тоже немного напряглось, но она не волновалась так, как Асэби.

Она на мгновение задумалась, а затем снова заглянула в глаза Сиратамы:

– Еще и сейчас не поздно. Тебе вообще не следовало сюда приезжать. Если есть другой, которого ты любишь, пусть это и ошибка, не стоило приезжать во дворец.

– Что вы говорите?

Асэби резко обернулась, внезапно услышав чей-то голос. Незаметно появившаяся Масухо-но-сусуки, побледнев, рассматривала Сиратаму. Еще не оправившаяся от утреннего потрясения, она выглядела изможденной. Тем не менее она была не так глупа, чтобы не заметить, что Асэби и Хамаю ушли вместе.

– Она любит другого и все равно приехала во дворец? Разве так можно?

Голос Масухо-но-сусуки звучал сурово, и Асэби в душе запаниковала. Однако Хамаю не стала ее обвинять, а заговорила, не отрывая глаз от Сиратамы, которая вдруг застыла с ничего не выражающим лицом.

– Не выяснив, кем являлся нарушитель, разве можно утверждать, что в этом замешана Самомо? Такимото знает, в чем дело, и придумывает всякие уловки, чтобы скрыть истину. Такимото принадлежит к дому Сокэ и изо всех сил старается скрыть скандал, который может повлиять на расстановку сил четырех домов. И если посмотреть с этой точки зрения, есть одна девушка, которая вызывает подозрения.

– Подождите, – вмешалась Тя-но-хана, но Хамаю от нее отмахнулась.

– Так кто же этот нарушитель?

– Нарушитель… – Хамаю сузила глаза и положила руку на плечо Сиратамы. – Это твой знакомый, к тому же очень близкий тебе человек. Да?

Этот голос не ждал подтверждения, а подчеркивал. Но Сиратама, широко раскрыв глаза, как стеклянные шарики, расхохоталась:

– Какие забавные вещи вы говорите. Вы думаете, что я с кем-то тайно общалась? К сожалению, это не так.

Смеющаяся Сиратама была совсем непохожа на Сиратаму прежнюю.

– У нас с Кадзуми ничего не было. Ничего! Ведь я родилась только ради того, чтобы стать супругой наследника. Неужели я поставлю свое супружество под угрозу!

Сиратама хохотала, как ребенок. Асэби растерянно смотрела на нее. Та продолжала смеяться, и никто ее не останавливал.

Сиратамой ее назвали не просто так.

Говорили, что она блистающая своей красотой благородная барышня, которая выросла, окруженная прочной раковиной, словно жемчужина.

В северных землях нет никаких сельскохозяйственных или других продуктов, которыми они могли быть знамениты. По сравнению с другими территориями здесь земли мало, да и на той сложно прокормиться пахотой. Из-за этого и воинов много. Среди всех четырех домов они выделялись большим количеством прислуживавших Тюо воинов, а также были известны среди благородных воронов тем, что, ставя во главу угла воинское дело, воспитывали грубых вояк, неспособных понять изящное.

Если благородные вороны в западных и восточных землях, кроме официальной супруги, окружали себя и другими женщинами – по три, по четыре, – то на севере, наоборот, было сложно найти того, кто имел бы наложницу.

Вот поэтому говорили, что на севере красавицы не рождаются. Это было верно и для Северного дома – хозяина северных земель. Находились и такие вороны среди благородных, которые настойчиво твердили, что именно поэтому вот уже несколько поколений из этого дома не выходили супруги Его Величества. Благородные вороны северных земель, конечно, не могли этого вынести и перешли к принудительным мерам. Только подумать, они выкупили славившуюся своей красотой женщину из квартала развлечений города Тюо, чтобы сделать ее супругой главы Северного дома. От нее родилась мать Сиратамы, Муцу-но-хана. К сожалению, она оказалась похожа на отца и, хоть Муцу-но-хана и была представлена ко двору, до замужества с наследником дело не дошло.

Насколько великие питались надежды, настолько сильным оказалось и отчаяние. Как раз тогда, когда хозяин готов был обрушить свой гнев на любого, кто попадется под руку, – мол, даже женщину из квартала развлечений в дом привели, а тут… – родилась Сиратама.

Говорят, с самого рождения у Сиратамы были красивые черные глаза, словно бусины. Все были согласны, что красотой она пошла в бабку: они были похожи как две капли воды. Муцу-но-хану к тому времени выдали за одного из аристократов боковой ветви рода, но тут вернули в дом Сокэ, а Сиратаму удочерил сам глава дома.

Сиратама – «Белая драгоценность», «Жемчужина» – получила имя за свою красоту, непривычную для дома воинов, а также за то, что растили ее бережно, как драгоценную жемчужину. И весной того года, когда ей исполнилось тринадцать, было принято решение представить третью дочь Северного дома ко двору.

Когда отец сообщил ей об этом, Сиратама не удивилась. «Вот, наконец, и оно», – торжественно и серьезно потупила она голову. Да и то сказать: еще когда она была невинным дитятей, с самого рождения ей говорили об этом – вот и пришло это время. Она и не думала, что тринадцать – это слишком рано, наоборот, чувствовала, что уже заждалась.

Готовясь к представлению ко двору через год, окружение Сиратамы суетилось. Конечно, придворные дамы и раньше не сказать что сидели без дела, но теперь они с побледневшими от волнения лицами занимались подготовкой девушки.

– Ну хватит! Я устала. – Ускользнув от дам, Сиратама оперлась на перила ограды и вздохнула.

– Хорошо потрудилась?

Это произнес юноша из простолюдинов, сидевший под перилами на голой земле двора. Его звали Кадзуми, он был сыном садовника, который служил в усадьбе Северного дома. Они, конечно, совсем не ровня друг другу, но она общалась с Кадзуми еще до того, как они осознали эту разницу. Укрывшись от занудной Тя-но-ханы, они уже привыкли за долгие годы так встречаться вдвоем.

– Прости, забыл поздравить с представлением ко двору.

Но Сиратама закрыла уши: мол, не хочу ничего знать.

– Не смей! Зачем мне такое неискреннее поздравление? Я уже устала от этого, а от тебя и вовсе слышать не хочу.

Она, сделав вид, что надулась, отвернулась – обычно Кадзуми начинал ее ласково утешать. Она ждала, что он, как обычно, ласково похлопает ее по голове через перила, но мягкого касания так и не почувствовала – это показалось ей странным.

– Госпожа… – Голос Кадзуми звучал печально, и Сиратама удивленно посмотрела на него. Он очень серьезно смотрел на нее – серьезнее не бывает.

– Кадзуми? – Сиратаму вдруг обеспокоило выражение его лица: раньше она такого не видела. Она испугалась: вдруг сказала что-то не то?

Кадзуми отошел от перил. И все с тем же суровым выражением лица спокойно прошептал:

– Пусть это будет наша последняя встреча.

Сиратама выпучила глаза и сглотнула так, что это было слышно.

– Почему?! – Когда она снова обрела голос, он жалко дрожал. – Почему? Ведь для этого нет никаких причин.

Она облизала губы и вдохнула, поэтому во второй раз голос уже ее послушался.

– Ты ведь до сих пор верно служил Северному дому: сажал деревья, полол траву. Наверное, и еще всякую работу делал там, где я не видела, – ты и ее бросишь?

Она повысила голос, но Кадзуми покачал головой:

– Нет, я намереваюсь и дальше прислуживать вашему дому.

– Значит, все в порядке, – сказала Сиратама. – И ты ведь мой друг! Мой единственный союзник. Я готовлюсь к представлению ко двору, меня ждет много тяжелых моментов. Ты что, хочешь меня бросить?

Сиратама словно обвиняла его, и Кадзуми сильно свел брови.

– Именно поэтому, госпожа, – выдавил он, но Сиратама не поняла. – Раз принято официальное решение о представлении вас ко двору, будет проведена грандиозная церемония надевания шлейфа-мо – моги, вы станете взрослой женщиной.

Это задело Сиратаму. Она на мгновение замолкла.

– А если и так? Но ведь для тебя ничего не изменится, – горячо возразила она. – Нам и сейчас, вообще-то, нельзя встречаться. Мне ни за что не разрешили бы быть наедине с мужчиной, уже прошедшим обряд гэмпуку. Так почему же ты вдруг сейчас…

Сиратама попыталась улыбнуться, но ей это не удалось. Кадзуми все так же неотрывно, внимательно смотрел на нее.

– До сих пор я встречался с тобой только потому, что ты еще не была взрослой.

Его слова не соответствовали пронзительному взгляду и звучали спокойно, как обычно. Он сухо отвечал Сиратаме, потерявшей дар речи:

– Вы всегда говорили, что считаете меня равным себе. Вы помните? Помните, как говорили, что я не должен ни перед кем смущаться, должен держаться уверенно?

Сиратама смущенно отвела взгляд.

– Да, конечно. Я и сейчас так думаю.

– Но тогда почему же говорите, что и после церемонии совершеннолетия мы спокойно будем встречаться?

Его слова прозвучали неожиданно свирепо, и Сиратама повела плечами. Нельзя сказать, что Кадзуми этого не заметил, но и замолчать его это не заставило.

– Детям такое дозволяется. Если девочка встречается с совершеннолетним мужчиной, ее оправдания выслушают. Но если незамужняя совершеннолетняя барышня встретится с совершеннолетним мужчиной… Это совершенно недопустимо.

– Но ведь, – отчаянно возразила Сиратама, – Тя-но-хана и другие дамы-нёбо постоянно встречают тебя.

– Потому что они не считают меня мужчиной, не считают человеком. Возможно, просто принимают за метлу или другой инструмент.

Он говорил спокойно, но в то же время и как-то резко, и Сиратама ужасно занервничала.

– Да что с тобой такое, Кадзуми?

– Да ничего такого, – холодно ответил тот. – Мне просто жаль, что вы изволили думать обо мне так же, как думают госпожа Тя-но-хана и другие дамы-нёбо.

Сиратама, услышав эти слова, задохнулась. Она впервые поняла, к чему это привело.

– Что, я все-таки не смог стать для вас «таким же человеком»? Жаль.

От этих холодных слов ей захотелось плакать.

– Не надо так говорить. Я просто…

– «Просто» что? Что, даже попав во дворец и став супругой наследника, сможете везде взять меня с собой? Вы так думали? Как любимую куклу?

При этих словах Сиратама уже разозлилась. Она сжала губы и, ни слова не говоря, развернулась в другую сторону, чтобы уйти.

– Что ж. На этом мы расстанемся, – прозвучало ей в спину, и она остановилась. – Будьте счастливы.

Эти слова были сказаны невозможно спокойным, тихим голосом. В этот момент Сиратама поняла, что он не собирается ее останавливать. А она просто капризничала. Она верила, что он позовет ее, задержит. Если подумать, он всегда так делал, он ее избаловал.

А сегодня не станет. И если сейчас она проявит свой нрав, они больше никогда не смогут так встречаться.

Не смогут. Никогда.

И тут она впервые осознала, что все эти «представления ко двору», «становление супругой наследника» означают, что она не сможет больше встречаться с Кадзуми. Сиратама была внезапно потрясена этим совершенно естественным фактом.

– Стой. – Осознав этот факт, она крикнула, еще не успев повернуться. – Стой. Если это в последний раз, подожди.

Она поспешно вернулась к перилам, и Кадзуми, все так же стоявший на месте, удивленно взглянул на нее снизу:

– Госпожа?

– Я хочу посмотреть на твои цветы.

От этой неожиданной просьбы Кадзуми широко раскрыл глаза:

– Мои?

– Да, твои. Ты же говорил.

Кадзуми мечтал в будущем самостоятельно ухаживать за садом. Сейчас для него это, конечно, было невозможно, но он рассказывал, что вместо сада нашел место, где росли дикие полевые цветы, и тщательно ухаживал за ними. Конечно, уход этот не был чем-то особенным, он ведь не сам сажал цветы, и на первый взгляд это был просто цветочный луг. Но Кадзуми убирал сломанные ветки, выпалывал слишком сильную траву и часто хвастался подруге, рассказывая об этих цветах. Их никто не видел – он никого туда еще не водил, но постоянно обещал показать их Сиратаме.

– Пожалуйста. Давай сходим туда. Пожалуйста!

Сиратама чуть не плакала, и Кадзуми заколебался:

– Но ведь…

– Пожалуйста! – Сиратама молитвенно сложила руки. – Если ты мне сейчас откажешь, я ведь никогда в жизни не смогу увидеть твои цветы. Я без сожаления покину Северный дом, но, если не увижу твои цветы, это всегда будет мучить меня. А вот после того, как я их увижу… – Ее губы задрожали. – После этого я больше никогда не буду с тобой встречаться. Ни разу.

Глаза Кадзуми стали шире, будто эти слова пронзили ему сердце. Он весь как-то обмяк, вся сосредоточенность исчезла с его лица, а обычная улыбка вернулась.

– Правда? Что ж, тогда отведу вас, – мягко произнес Кадзуми. – Я приду за вами завтра утром, примерно за полчаса до рассвета. Ждите меня.

На следующее утро Сиратама, прождавшая Кадзуми всю ночь не смыкая глаз, соскочила с постели, удостоверившись, что под перилами находится какая-то невероятно огромная тень.

– Кадзуми? Это ты?

– Да, госпожа, – приглушенным голосом ответил он, и Сиратама тихонько выскользнула из комнаты.

Кадзуми прикрепил на спину большую корзину – такую, что туда как раз поместился бы человек. Видимо, тень отбрасывала как раз эта корзина. Она была сплетена из лозы глицинии, выглядела жесткой и крепкой, а внутри лежала набитая ватой куртка.

– Прошу, забирайтесь внутрь.

Сиратама сразу сообразила, что от нее требуется, и молча скользнула внутрь. Кадзуми беззвучно взвалил корзину на спину и тихо, чтобы никто не заметил, пошел прочь. Они проскользнули через двор и, прячась за кустарником, миновали сторожа. На какое-то время они даже затаили дыхание. Выйдя с территории Северного дома, Кадзуми наконец опустил корзину на землю.

– Прошу меня простить, я нашел только корзину для хвороста. Вам не было больно?

Сиратама сразу же покачала головой:

– Нет, все хорошо.

В этот предрассветный час воздух освежал и дышать было очень легко. Сиратама, втянув полные легкие холодного воздуха, с силой выдохнула его.

– Дыхание белое!

– И правда!

Они захихикали, и уже нельзя было поверить, что между ними только что царило такое напряжение.

– Сегодня холодно. Закутайтесь как следует в куртку.

Оказывается, на дне их лежало несколько. Кадзуми вытащил одну и заставил Сиратаму ее надеть.

– Спасибо.

– Не за что. Нам надо еще немного пройти, – сказал Кадзуми и снова поднял Сиратаму на спину.

После этого они шли молча, не говоря ни слова, направляясь к полю Кадзуми. Сиратама не переживала по поводу того, что заставила Кадзуми нести ее на спине. Ей было уютно чувствовать тепло его тела через грубо сплетенную корзину и жесткую ткань, и она тихонько опустила веки.

– Госпожа!

Интересно, сколько прошло времени? Сиратама подняла голову, услышав голос Кадзуми:

– Мы на месте?

– Да. Отсюда совсем недалеко, можно дойти пешком. Я поставлю корзину на землю. Оп-па! – С громким возгласом Кадзуми аккуратно опустил корзину с Сиратамой.

Стоя перед босоногой девушкой, Кадзуми вынул мягкие сандалии дзори, которые, похоже, сам сплел из обрезков ткани. Сиратама села на корзину и вытянула ноги, и Кадзуми бережно надел на них обувь.

– Ну же! – Сиратама без колебаний ухватилась за протянутую руку и вскочила.

Она долго просидела в тесной корзине, поэтому конечности затекли, и она двигалась неуверенно. Кадзуми заметил это и не стал ее торопить, а тихонько шагал рядом. Под ногами было неровно, так что Кадзуми, видимо, правильно сделал, принеся ее на себе. Осторожно обходя неустойчивые камни и скользкий мох, Сиратама и Кадзуми направлялись к нужному месту.

Сиратама смотрела только вниз, поэтому не сразу заметила, что вокруг посветлело. Она подняла голову: ветки деревьев над ними разошлись, и они неожиданно вышли на открытое место.

– Ах! – Сиратама не сдержала крик, полный чистого восторга. Она почувствовала, как за ее спиной тихонько улыбнулся Кадзуми.

Перед собой они увидели отлогий склон. Слишком больших деревьев здесь не было, деревья и трава росли свободно, но вместе с тем не мешая друг другу, тихо сосуществуя вместе на этом поле. Начиная от ног Сиратамы, весь склон покрывали низкая трава и растущий в ней кустарник. А на кустах, похоже, распустились цветы. Повесившие свои головки в бледном утреннем свете, они выглядели невыразимо грациозно.

Но когда Сиратама сказала об этом, Кадзуми тихонько засмеялся и покачал головой:

– Я хотел показать вам не это. Вот, сейчас.

Сиратама, с круглыми от удивления глазами, опять повернулась к лугу.

Краешки гор потихоньку светлели от ярких лучей.

Рассвет.

И в лучах утреннего солнца, постепенно осветившего окрестности, Сиратама наконец-то вскрикнула от восхищения.

На деревья, до сих пор тонувшие во тьме, попали яркие утренние лучи – и тут же все преобразилось.

Перед ними было множество белых цветов хаги [18].

На каждом кончике тоненькой веточки, на каждом из белоснежных цветов сверкала готовая вот-вот стечь вниз росинка. И все они сияли под лучами утреннего солнца.

Изящно изогнувшиеся под тяжестью росы ветви выглядели гораздо утонченнее любых украшений из драгоценных камней, которые ей когда-либо доводилось видеть. Каждая росинка выглядела как идеально отшлифованная бусина. Сверкание нескольких тысяч – нескольких десятков тысяч этих светящихся зернышек, подобных драгоценным камням, покрывало Сиратаму и весь склон перед ней. Казалось даже, что слышен звон лучей внутри капелек.

Щекам потерявшей дар речи Сиратамы тоже добавила цвета нежная заря. Любуясь постепенно алеющим лицом Сиратамы, Кадзуми счастливо улыбался.

– Вам понравилось?

Сиратама, которая наконец-то смогла отвести взгляд от пейзажа перед глазами, засмеялась, словно заплакала:

– Да, очень. Твой сад – самый прекрасный в нашем мире.

Кадзуми, услышав эти лишенные вычурности слова, беззвучно опустился перед Сиратамой на колени.

– Госпожа.

От этого нежного голоса Сиратама моргнула, а Кадзуми, взяв ее руки в свои, посмотрел ей прямо в глаза:

– Госпожа, я люблю вас.

Эти слова прозвучали без всякого напряжения, вырвались почти случайно и остались мягко парить в воздухе между Сиратамой и Кадзуми. Даже когда смысл этих слов, слетевших с губ Кадзуми, дошел до Сиратамы, она продолжала молчать. И лишь неотрывно смотрела в глаза Кадзуми.

– Я впервые увидел вас, – все так же спокойно продолжал Кадзуми, – когда мне было двенадцать лет, а вам то ли уже исполнилось девять, то ли еще нет. Я тогда пришел вместе с отцом ухаживать за садом и увидел среди бестолково суетившихся дам маленькую барышню. Это случилось тогда, когда распустились цветы персика. Их оттенок отражался на ваших щечках, и я удивился тому, что на свете может существовать человек такой красоты. Вы изволили сказать, что здесь самое красивое место в мире, а для меня вы были всем миром. Я был счастлив, просто глядя на вас. Тогда, чтобы увидеть вас, я стал каждый день ходить во внутренние покои под предлогом, что мне нужно принести сезонные цветы к курильницам, которые будут отгонять комаров, – до тех пор, пока вы не заметили меня и не стали передавать мне маленькие ответы. Все это я делал для себя самого. Поэтому, когда в курильнице оказался ваш бумажный журавлик, я испугался, как будто кто-то увидел, что я сделал что-то постыдное.

Кадзуми плотно свел брови.

– Но когда я узнал, что вы заболели, я не вытерпел. Кажется, тогда я впервые принес ветку цветов, которые предназначались только вам.

Сиратама, которая до сих пор внимательно слушала Кадзуми, давая ему выговориться, тихонько пробормотала:

– Это была ветка химонанта [19]. Я помню. Тогда ты в первый раз показался мне.

– Да. А ветку я принес отсюда. Тогда кустарники были еще маленькие и мне жаль было ломать большую ветку, поэтому я очень радовался, когда вы сказали, что маленькой вполне достаточно. В ту минуту я впервые увидел, как вы ласковы, впервые прикоснулся к вашей внутренней красоте и в душе дрожал от радости. Я люблю вас, – снова прошептал Кадзуми. – Уже давно. Только вас.

Издалека послышалось птичье пение. Цвет неба медленно из бледно-голубого становился более теплым.

Кадзуми, вдруг смутившись, сказал:

– Вообще-то, я не собирался говорить о своих чувствах. Просто вдруг надоело себя жалеть. Сиратама… – Он обратился к ней без всяких титулов. – Может, убежим вместе? Я беден, но сделаю тебя счастливой. Всю жизнь на это положу.

С этими словами Кадзуми, серьезно глядя ей в глаза, сжал ее руку. Сиратама вновь взглянула на него.

И когда он успел стать таким большим, таким мужественным? Да, за эти несколько лет Кадзуми так вырос! Гибкие руки и ноги как ветви молодого деревца. Лицо, которое казалось мягким, когда они встретились впервые, теперь выглядело спокойным, но в нем видна была не только нежность. В глазах, которые заставляли почувствовать силу духа и жажду справедливости, горел пыл юности.

Мальчик, который когда-то принес ей ветку химонанта, теперь превратился в чудесного юношу. «Ах, но впечатление, которое он производил на людей, совсем не изменилось», – вдруг серьезно подумала Сиратама.

Кадзуми наверняка готов пожертвовать ради нее жизнью, как и сказал. Как бы беден он ни был, он будет работать изо всех сил и улыбаться. И чтобы увидеть, как она будет радоваться, он готов вынести любые трудности. Она легко могла представить, как он будет это делать.

И все же Сиратама не двигалась.

Разглядывая Кадзуми, она не изменилась в лице, но, вообще-то, она не удивилась и не колебалась. Только не потому, что осознала чувства Кадзуми к себе. Она и сама не отдавала себе в этом отчета, но в ней уже пустило корни не то чтобы понимание, но некое непоколебимое решение.

– Кадзуми. – Когда Сиратама наконец заговорила, она ни на миг не отвела взгляд в сторону. – Спасибо. И прости. Даже если я убегу с тобой, я не смогу быть счастлива.

Они смотрели друг другу в глаза и сжимали руки друг друга, пытаясь прочесть то, что у каждого было в душе. Как ни странно, в глазах Кадзуми не было разочарования. Просто серьезный взгляд чуть потерял свое напряжение, а в полных печали глазах отразилась Сиратама.

– Я знал, что вы так скажете. Но все же запомните, – отчетливо сказал Кадзуми. – Запомните: есть в стране Ямаути мужчина, который не пожалеет ради вас своей жизни. Что бы ни случилось впредь, мои чувства к вам не изменятся… Что ж. – Он вдруг бодро вскочил на ноги. – Пожалуй, нам пора. Поспешим домой, пока госпожа Тя-но-хана не прознала о нашем уходе.

Сказав так, Кадзуми повернулся вокруг себя. Его руки стали крыльями, а тело покрылось черными, будто лаковыми, перьями. Вместо рта на лице вырос клюв, и выражение лица уже нельзя было понять, но для Сиратамы его лицо так и осталось ясным и сияющим, хоть и очень печальным, до слез.

Обратно она полетела на спине Кадзуми, обернувшегося вороном. Обнимая теплые черные крылья, она думала только о нем.

С того дня, как Сиратама украдкой убежала из дома, Кадзуми перестал приходить к ней на встречи. Взамен, как когда-то, в галерее стали появляться курильницы для того, чтобы отгонять комаров, а рядом с ними лежали цветы. Каждый день, любуясь ими, Сиратама готовилась к представлению ко двору.

Утром того дня, когда пора было уезжать, она услышала прощальные слова главы дома и его супруги.

– От тебя зависит, сможет ли наш дом породниться с Его Величеством. Не подведи! – с нажимом сказал глава дома. Его глаза светились надеждой.

– Наверняка там будет нелегко. Береги себя, – тепло сказала его жена, а хозяин, посмотрев на нее, громко рассмеялся.

– Не стоит беспокоиться! Его Высочество молодой господин наверняка почувствует расположение к Сиратаме. Даже если будет нелегко, она справится, если только молодой господин будет ее любить.

«Да кто же полюбит меня так, как Кадзуми?!» – мелькнуло в голове Сиратамы, но вслух этого, конечно, говорить было нельзя.

Впервые она подумала о Кадзуми с ненавистью. Он оставил Сиратаме нечто большое, не помещавшееся у нее внутри. Даже если в будущем появится тот, кто полюбит ее, она уже была полна любовью Кадзуми и вряд ли сможет почувствовать что-то еще.

«Даже если это чувство будет исходить от Его Высочества молодого господина». При этой мысли из глаз Сиратамы скатились две прозрачные капли. Глядя на удивленного отца, Сиратама весело улыбнулась:

– Ваши слова тронули мое сердце.

– Что ж, – успокоенно ответил отец, – значит, ты очень рада. Не надо плакать, Сиратама. У тебя будет много возможностей уцепиться за счастье. Если ты счастлива – смейся.

Сиратама кивнула, но плакать не перестала.

Поэтому, приехав во дворец, она была готова на все. Ведь она прибыла сюда, отказавшись от всего. Больше ей терять нечего. Наоборот, она понимала, что, если не сумеет стать супругой наследника, все закончится впустую.

Сиратама написала в Северный дом письмо с просьбой узнать побольше о других девушках. Ведь их дом возвысился за счет военного искусства. Многие стали центральными фигурами в политике именно как воины. Глава дома с радостью откликнулся на просьбу Сиратамы и стал присылать полученную информацию в Окагу.

Если и было Сиратаме чем гордиться, так только тем, что не было в ее жизни никаких постыдных событий. Она предчувствовала, что, по сравнению с ней, репутация девушек из остальных домов чем-нибудь да будет запятнана.

Первый раз послание от главы Северного дома пришло совсем скоро после ее просьбы.

– Говорят, что в Ямаути-сю сумел поступить человек из Северного дома. – У Тя-но-ханы, читавшей письмо, непривычно зазвенел голос.

– Ямаути-сю? То есть его туда назначили? Выходит, информацию о молодом господине тоже можно будет получить? – с надеждой спросила Сиратама, но Тя-но-хана отрицательно покачала головой.

– Нет, сообщают, что на подсобную работу в академию Кэйсоин взяли человека, ранее прислуживавшего Северному дому. Наверное, через него мы будем получать информацию, – несколько возбужденно сказала Тя-но-хана.

– Человека, прислуживавшего Северному дому? – медленно переспросила Сиратама.

Тя-но-хана, не заметив, как изменилось выражение лица Сиратамы, беспечно кивнула.

– Да, говорят, сын садовника или что-то такое. Постарше вас, госпожа, года на три. Теперь, когда будет приносить нам хорошие известия, надо благодарить его, – радостно болтала Тя-но-хана. – А зовут его Кадзуми.

Письмо от Кадзуми пригодилось так, что это было даже смешно. Наконец-то Сиратама заполучила то, с чем можно было торговаться с Хамаю из Летнего павильона.

– Ты просишь меня отказаться от молодого господина? – изумленно переспросила Хамаю, когда Сиратама тайно посетила Летний павильон.

– Именно так. А за это Северный дом обещает поддерживать Южный дом.

Это была неприкрытая ложь. Вряд ли Южный дом станет союзником Северного только из-за того, что Сиратаму выберут супругой молодого господина. Но во дворце Окагу воля Сиратамы выглядит как воля Северного дома. Она, конечно, не думала, что Хамаю легко согласится, но и это входило в ее план.

Как она и рассчитывала, выслушав предложение, Хамаю тут же отвергла его:

– Не выйдет! Даже говорить не о чем. Вряд ли глава Северного дома будет действовать по твоей указке. Вот добудешь официальное соглашение о том, что Северный дом станет нашим союзником, тогда и приходи.

Хамаю развернулась и помахала рукой, уходя, и по ней непохоже было, что она собирается что-то делать с этим. Но тут Сиратама вынула заготовленный козырь.

– Тогда позволите рассказать госпоже Фудзинами-но-мия о вашем происхождении?

Хамаю застыла на месте и медленно обернулась. Сомнения на ее лице не было, оно просто потеряло всякое выражение.

– Ясно. Сразу видно – Северный дом. Быстро ищете информацию.

– Да. Я знаю, что вы изначально не собирались становиться супругой Его Высочества. Однако, если об этом узнают, вам придется нелегко.

Хамаю, кажется, задумалась, и Сиратама нанесла последний удар.

– Я хочу сказать, что, если вы позволите мне стать супругой наследника, я соответствующим образом отблагодарю вас. С мощью Южного дома уж Западный мы сможем как-нибудь удержать.

– А что делать с Восточным? В каком-то смысле больше всего хлопот будет с Асэби.

Теперь ей было о чем говорить.

Она обманула Хамаю. Тот, кто приехал сражаться в Окагу и легко поддался обману, сам виноват. Совесть ее не мучила.

Крича про себя от радости, Сиратама удивленно склонила голову в ответ на слова Хамаю:

– Что вы имеете в виду? Асэби – деревенщина, ее даже называют вороном-таю. Подумаешь, немного владеет музыкальным инструментом! Она мне не соперница.

Тут уже головой покачала Хамаю:

– Вот поэтому-то она и станет проблемой. Судьба Восточного дома не зависит от того, станет его дочь супругой наследника или нет. Они столь искушены в политике, что не видят в этом необходимости.

Сиратама впервые слышала мнение Южного дома об этом.

Пожав плечами, Хамаю продолжала:

– Странно уже то, что они настаивают на своей нейтральности, находясь при этом под давлением сразу двух домов – Южного и Западного. Виляют, точно у них нет своего мнения. По-моему, Восточный дом хитрее всех: выглядят так, как будто не имеют никаких амбиций, в отличие от Западного дома, но при этом на них не действует политическое давление. Ничего не выйдет.

Сиратама вспомнила улыбающееся лицо Асэби, и по спине у нее вдруг пробежал холодок. Ей вдруг стала противна ее соперница, ни о чем, в отличие от нее самой, не думавшая.

– Что будешь делать? Заключив тайный союз с Южным домом, ты сможешь только чинить препятствия Западному.

– Мне этого достаточно, – тут же ответила Сиратама и холодно улыбнулась. – С Асэби я сама справлюсь.

После этого случилось много разных событий.

Она узнала, что письма от молодого господина кто-то перехватывал и уничтожал. Сиратама сразу заподозрила Асэби, но в конце концов поняла, что та ни о чем не знала.

И все же Сиратама продолжала угрожать Асэби. Она поносила ее, кричала, чтобы та уезжала домой, придумывала ей всяческие гадости. Каждый раз, когда та плакала, Сиратама в душе нетерпеливо проклинала ее: мол, когда же ты наконец уедешь.

Сиратама ненавидела себя даже больше, чем другие.

Каждую ночь, в полночь, когда все другие придворные дамы засыпали, она вставала и выходила на устроенную в Зимнем павильоне площадку для любования луной.

В отличие от других павильонов, в Зимнем не было мест для наблюдения за цветами или осенними листьями. Вместо этого там была площадка для созерцания луны, с которой можно было смотреть на простирающееся у подножия горы озеро. Окагу был как бы встроен в подступавшие к нему горы. Из-за этого озеро было видно только из Зимнего павильона.

Сиратама тихонько открыла двери и впустила внутрь холодный прозрачный воздух. Она уже почти вышла на площадку, но съежилась от этого холода. Ступив на ледяные доски, она отдернула ногу и в конце концов устроилась прямо там, на пороге. Усевшись на лесенку, ведущую к круглому окошку, она уставилась в небо. Небо затянуло облаками, но вокруг оставалось светло. На гладкой поверхности озера совсем не видно было ряби, а горы стали такими тихими, словно все живое из них исчезло.

Облачка плавно летели по небу, иногда сквозь них просвечивала луна.

Вдруг Сиратама подумала: «Вот бы умереть прямо сейчас».

«А-а, так я хочу умереть», – вдруг поняла она. Осознала она это внезапно, но совсем не удивилась. Скорее, согласилась с этой мыслью. Она действительно хотела умереть. Она была так противна самой себе, что была готова даже убить себя.

Как зачарованная, она смотрела на озеро и не двигалась.

Для того чтобы прыгнуть сейчас вниз, ее оковы слишком тяжелы.

Она не отказывалась умереть. Но ей не хотелось жить так, как сейчас.

Просто у нее не было даже права себя любить.

– Не хочу так больше…

Сиратама спрятала лицо в ладонях, не в силах вынести невозможность даже распорядиться своей жизнью.

И вдруг…

– Если будете здесь сидеть, заболеете, как тогда.

Услышав мягкий, спокойный голос, она широко раскрыла глаза. Он был знаком. Но ей нельзя было слышать его здесь.

Осторожно, словно для того, чтобы не спугнуть сон, очень медленно она встала. Оглянувшись, Сиратама увидела в сумраке комнаты чью-то неясную тень. «Не может быть», – прошептали губы. Ей хотелось света, но в то же время она не желала проверять, кто это.

Внезапно вокруг посветлело – это разошлись облака. По-зимнему белая луна появилась в небе и в озере, словно возникли два близнеца. Холодный бледный свет полился на землю.

Этот свет попадал в комнату через открытую дверь, очерчивая ноги нарушителя. Он медленно приближался – так, чтобы не напугать Сиратаму, и лунный свет, освещая его фигуру, постепенно проявлял его истинное лицо.

– Сиратама.

Его ласковый голос впервые показался ей таким хитрым.

– Кадзуми?

«Не может быть. Откуда ты здесь?» – Ей столько всего хотелось спросить, но слова не шли с языка. Внезапно появившийся здесь, будто дым, Кадзуми был гораздо спокойнее Сиратамы.

– Не волнуйтесь, меня провела одна придворная дама. Я сказал ей, что очень хочу еще раз увидеться с вами, и она с радостью мне помогла.

Сиратама ничего не могла произнести, поэтому Кадзуми скороговоркой болтал вместо нее.

– Вообще-то, я больше не собирался с вами встречаться: вы же сказали, что не сможете быть счастливы со мной. Но ведь… – Голос Кадзуми приобрел силу, и юноша заглянул Сиратаме в глаза. – Здесь вы тоже не станете счастливой. Поэтому я и пришел.

Сиратама растерянно смотрела на Кадзуми.

– То есть… я не смогу стать супругой наследника?

– Нет.

Ее почему-то раздражало, как Кадзуми покачал головой.

– Вы ведь читали мои письма? Там все правда. Молодой господин ни разу не говорил о вас. Даже если он возьмет вас в жены, он не будет вас любить. Даже став его супругой, вы не будете счастливы.

Сиратама вдруг поняла, что отвечает на это категоричное утверждение криком.

– А вот и буду! С ним я буду счастливее, чем с тобой! Ты ничего не понимаешь! – надрывалась Сиратама. – Молодой господин не полюбит меня? Я и сама это знаю! Ну и что же? Дело ведь не в том, чтобы убежать по собственному желанию. Я… Я…

Сиратама глотала слезы, дыша так, что плечи ее вздымались вверх.

– Я… Меня растили в невероятной роскоши по сравнению с тобой и со служанками. Меня берегли, охраняли, как жемчуг. Почему? Как ты думаешь, почему, хотя я и не владею искусством садовника, как ты, и не надрывалась на работе, как служанки, почему у меня такая замечательная жизнь? Как ты думаешь, почему, хотя я ничего не делала, меня так баловали и почему меня никто в этом не винит?

Кадзуми попытался было открыть рот, но Сиратама не помня себя вцепилась в него:

– Да потому, что все думали, что я стану супругой наследника!

Слезы, которые Сиратама больше не могла сдерживать, крупными каплями покатились вниз по ее щекам.

– Стать его супругой – мой долг! Если я сбегу, потому что молодой господин не любит меня, это всю жизнь будет мучить меня. Получится, что я предала северные земли, получится, что я преступница! Вот когда я буду несчастна! – бросила она, и Кадзуми ничего не смог ответить.

– Сиратама…

– Пусть молодой господин не полюбит меня. Мое счастье – это стать его супругой, стать его супругой и вернуть долг благодарности всем северным землям. Хотя бы это я обязательно должна сделать.

Произнося эти слова, Сиратама впервые поняла, что она действительно так считает. Та мысль, которая возникла у нее на поле хаги, сейчас обрела четкую форму. И вместе с этим она поняла, почему не могла обрести свободную жизнь.

Она не могла умереть. Ей не позволено было умереть. До тех пор, пока она не станет супругой наследника, ее тело принадлежало не только ей одной.

– Все, хватит.

Сиратама опустила лицо и на одном дыхании сказала:

– Я сделала много такого, из-за чего теперь не могу смотреть тебе в глаза. Той Сиратамы, которую ты любил, больше нет. Ты ведь, наверное, не знаешь, сколько всего ужасного я совершила?

Она знала, что стала ужасной женщиной. Настолько ужасная, что недостойна Кадзуми.

– Ты для меня слишком прекрасен. Глаза слепишь. – Шепот звучал вымученно. – Поэтому постарайся поскорее забыть меня, найди счастье с какой-нибудь порядочной девушкой.

– Не хочу, – мгновенно бросил Кадзуми. – Мне слишком тебя жалко.

Сиратама закрыла рот и захлопала глазами.

– Жалко?!

Она не ожидала услышать это слово и растерялась, а на лице Кадзуми читалась печаль. Его глаза с жалостью смотрели на нее, а она чувствовала какое-то онемение где-то в голове.

– Да, жалко, – повторил Кадзуми и ласково положил руку на плечо Сиратамы. – Если ты считаешь, что не имеешь права говорить такое, я сам тебе скажу. Мне тебя жалко. Зачем тебе уничтожать себя ради семьи? Зачем в одиночку становиться негодяйкой? Ты будешь возражать, но мне это видится именно так. При чем тут долг? При чем тут решимость? Если тебе так тяжело, какая в этом ценность?

Встретив такой отпор, Сиратама не нашлась что сказать.

– Понимаешь? Я здесь не потому, что очарован сладкими речами красавицы. Я же говорил – я люблю тебя.

Схватив ее за руку, Кадзуми устремил на нее совсем другой, пронзительный взгляд:

– Прими это. Я люблю тебя. Но ведь и ты любишь меня.

Сиратама задохнулась, отвела взгляд, а потом опустила голову.

– Вовсе нет, – ответила она, но ее голос был ужасно слаб. – Я женщина молодого господина. Перестань толковать это как тебе удобно.

– Давай я украду тебя.

Он сказал это так просто, что Сиратама не сразу поняла смысл этих слов. Кадзуми, видя ее недоумение, рассмеялся:

– Вот теперь ты выглядишь совсем как в детстве. Как же я тебя люблю!

От этих его проникновенных слов Сиратама наконец пришла в себя:

– Перестань шутить!

– Я не шучу! Если ты не соглашаешься, мне остается только похитить тебя, разве не так?

– Только попробуй! Тебя непременно убьют! Я не знаю, что будет, даже если просто узнают, что ты сейчас здесь!

– Ты беспокоишься обо мне! – радостно сказал Кадзуми.

И Сиратама неожиданно вспылила:

– Не говори вслух очевидных вещей!

Кадзуми явно не понимал важности ее слов, и Сиратама почувствовала отчаяние.

– Раз так, скажи, что уйдешь со мной. Тебе нет необходимости оставаться пленницей здесь. Бежим вместе.

– Если бы я могла это сделать, то с самого начала не мучилась бы.

– Еще не поздно. Я люблю тебя и не хочу видеть, как ты страдаешь. Даже если не любишь меня, я увезу тебя с собой. Но конечно, мне не хотелось бы делать это насильно. Прошу, скажи, что ты пойдешь со мной.

Услышав это «даже если не любишь», Сиратама подняла голову, как ужаленная.

– Как же это! – крикнула она в следующий миг, пожав плечами. – Я тоже тебя любила! Но ведь ничего не поделаешь!

Услышав это, Кадзуми широко раскрыл глаза. Сиратама опомнилась. Прикрыв рот рукавом, она невольно попыталась отстраниться от него, шагнув назад, но Кадзуми не позволил ей.

– Нет, не смей, – дрожащим голосом, но решительно сказала она. – Забудь, что я сейчас сказала. Я не могу уйти с тобой.

В ее лице не было ни кровинки, но глаза смотрели прямо на него. Кадзуми напряг было руки, лежавшие на ее плечах, но тут же позволил им скользнуть вниз.

– Хорошо.

Она удивилась его странной решительности, но он посмотрел на нее таким же уверенным взглядом.

– Я не буду тебя похищать. Следующей безлунной ночью, когда все уснут, приходи в конюшню рядом с платформой Окагу. Я все подготовлю и буду ждать тебя там.

Сиратама состроила гримасу, чтобы он не увидел ее колебаний:

– Что ты такое говоришь?

– Я хочу, чтобы ты пошла со мной по своей воле.

Его голос был не более настойчивым, чем раньше, но почему-то он напугал ее.

Она медленно покачала головой и тоненьким, как у комара, голосом ответила:

– Не старайся. Я не приду.

Тогда Кадзуми снова улыбнулся нежной улыбкой, как раньше.

– Нет, придешь. Обязательно. – И с этими словами он выбрался в окно, вышел на площадку для любования луной и бросил на девушку последний взгляд через плечо. – Я буду ждать. Ты сказала, что любишь меня, поэтому теперь мне ничего не страшно. Я всегда буду тебя ждать. До встречи.

С этими словами он прыгнул вниз. Сиратама вздрогнула и бросилась к перилам, но, когда она посмотрела вниз, Кадзуми уже нигде не было видно.

После той ночи прошло совсем немного времени, как во дворце усилили охрану, потому что кто-то сообщил, что видел подозрительную тень.

Следующая безлунная ночь приближалась. Месяц истончался на глазах. «Не пойду», – думала она, но при мысли, что Кадзуми могут обнаружить, ей хотелось хоть как-то его предупредить. Но как? Сама она написать ему не могла. Поскольку до сих пор она никогда не писала слуге, Тя-но-хана обязательно начнет догадываться. Можно было что-нибудь придумать, но она не хотела, чтобы Кадзуми причинили беспокойство странными подозрениями. Значит, нужно идти самой и сказать ему, чтобы он сразу уходил. Нет ничего опаснее для него, чем оставаться на одном месте.

Вот и настал этот день, и Сиратама, с бьющимся от волнения сердцем ожидавшая, когда сядет солнце, не заметила, что все дамы-нёбо, за исключением Тя-но-ханы, как-то неестественно напряжены.

– Госпожа.

Когда солнце склонилось к западу, Тя-но-хана с улыбкой подошла к ней.

Увидев, что дама-нёбо держит в руках наряд из первоклассного шелка, Сиратама что-то заподозрила:

– Что это, Тя-но-хана? Я ведь заказала этот наряд к Новому году!

– Выслушайте и не удивляйтесь. Я сама только что узнала. Поздравляю вас, госпожа, – радостно сказала Тя-но-хана.

Пока Сиратама растерянно пыталась сообразить, в чем дело, та быстро сняла с нее одежду и облачила ее в принесенное кимоно.

– Молодой господин нанесет вам первый визит!

Сиратаме потребовалось несколько мгновений, чтобы понять смысл этих слов. Она, ахнув, обернулась к Тя-но-хане:

– Молодой господин придет ко мне?! Сюда?!

Сиратама никак не могла этому поверить, но Тя-но-хана довольно кивнула:

– К тому же только к вам, по секрету! Как чудесно! Теперь вы за все будете вознаграждены!

Тя-но-хана была до противного энергична, а Сиратаме, в отличие от нее, казалось, что ее тело постепенно холодеет.

– Но как же…

Ну почему именно сегодня?! Ведь Кадзуми… сегодня придет Кадзуми. И она не сможет выбраться. А если и сможет, то она упустит этот шанс, и молодой господин, возможно, больше не посетит ее.

При этих мыслях она осознала, что не может искренне радоваться столь долгожданному визиту молодого господина.

Почему она колеблется? Она ведь сама сказала Кадзуми, что не пойдет с ним.

Конечно, она собиралась пойти и предупредить его, но от этого бы ничего не изменилось. Да и Кадзуми, увидев, что ее нет в условленном месте, наверняка сразу уйдет. Он ведь сказал, что ему кто-то помогает, но кто бы это ни был, вряд ли Кадзуми даже с его помощью проникнет в усиленно охраняемый дворец.

Кадзуми не придет. Ничего не случится. Ничего страшного, если она не придет.

Она убеждала себя, но сама, словно застыв, не могла двинуться с места. Не обращая на это никакого внимания, Тя-но-хана и другие дамы-нёбо хлопотали вокруг нее, украшая и наряжая.

На белой блестящей ткани накидки-карагину, вызывающей в памяти заснеженный сад, были разбросаны сосновые иглы, меняющие цвет от бледно-лилового до темно-голубого. Накидка переливалась в мерцающем свете светильника, холодно сверкая странным сиянием. На руки наброшен тонкий палантин, окрашенный индиго, на щеки нанесены белила. В довершение к убранству губы чуть тронуты ярко-алой помадой.

– Госпожа, вот и готово! Как вы прекрасны! – Тя-но-хана энергично закивала.

В ответ Сиратама смогла только неопределенно улыбнуться.

Тя-но-хана отвела Сиратаму в подготовленную придворными дамами комнату. Там уже воскурялись изысканные благовония. Но голова Сиратамы была занята сейчас совсем другим.

– Госпожа Сиратама, ваша Тя-но-хана удаляется. Если что-то случится, зовите дам, которые будут в соседней комнате.

Считалось неучтивым, если во время визита молодого господина его увидит кто-то, кроме указанной девушки, – неважно, ее кормилица-наседка или близкие ей придворные дамы. Конечно, если молодой господин сам давал разрешение, дело другое, но в этот раз, по традиции, с Сиратамой в комнате, похоже, никого не будет. То есть в покоях она будет одна и ни одна придворная дама не выглянет и в коридор, по которому должен проследовать молодой господин. Если ей захочется, она сможет пойти на встречу к Кадзуми, и никто об этом не узнает.

Сердце билось так, что его стук назойливо звучал в ушах. Непривычный запах усиливал напряжение до крайности. Пока она колеблется, придет молодой господин! Если она хочет выбраться из комнаты, то надо это сделать сейчас.

Но вдруг они разминутся? Что подумает молодой господин, если Сиратамы не окажется в комнате?

Он решит, что его отвергли, будет недоволен и может уйти. А может быть, даже станет сетовать на такую неучтивость и про ее отсутствие узнают Тя-но-хана и другие дамы-нёбо. Тогда раскроется, что она встречалась с Кадзуми, еще подумают, что у них тайная связь…

Какие глупости! О чем она думает? Разве она сможет встретиться с Кадзуми? Она ведь уже решила, что не пойдет к нему, неужели она надеется успокоиться, думая об одном и том же?

«Не пойду, не пойду, я никуда не пойду… Я не могу».

Село солнце, стемнело, а Сиратама так и не двинулась с места.

«Интересно, что сейчас делает Кадзуми?»

Сколько раз она думала о нем! Она сидела, обняв колени и обводя взглядом выстуженную комнату, и ее мысли естественным образом возвращались к нему. Колокольчик на двери, который должен был известить ее о прибытии молодого господина, не двигался, и все вокруг находилось во власти тишины. Может быть, Кадзуми отказался от мысли проникнуть сюда и тоже, как она, сидит где-то, обняв колени? Хорошо бы. Он в той же ситуации, что и она, к тому же в безопасности.

А вдруг он пробрался в Окагу и сейчас ждет ее? Да нет же, это невозможно. Пусть даже ему удалось проникнуть на территорию, он ведь не так глуп, чтобы продолжать ждать ту, которая не приходит. Кадзуми не такой, как она. Он гораздо мудрее, нежнее, привлекательнее, чем она. Ну зачем он привязался к ней? Должна найтись гораздо более славная, более подходящая ему женщина! Хорошая, похожая и непохожая на нее, такую властную, упрямую, непоследовательно слабовольную.

При этих мыслях в груди кольнуло, но Сиратама сделала вид, что не заметила этого.

«Ну и пусть».

Это единственно правильный путь, и другого у нее никогда не было.

«Приходи скорее, молодой господин.

Я не прошу, чтобы ты полюбил меня. Можешь взять другую законную жену, которую будешь любить. Но если хоть чуть-чуть ты испытываешь жалость к северным землям, возьми меня в жены, пусть даже в наложницы. Скорее избавь меня от этой неопределенности. Дай мне почувствовать, что я не ошибалась».

Она обняла себя за плечи, но дрожь не унималась.

Сиратама ждала. Ночь сгущалась, а колокольчик все не звонил. Время шло в бездействии, а она все ждала. В нервном беспокойстве, от которого в голове становилось пусто, тараща глаза в темноту, просто ждала.

Но… сколько она ни сидела, молодой господин не появился.

Взошло солнце, а она все так же бездумно наблюдала, как комната озарялась светом. Она уже не могла ни о чем думать, перестала даже дрожать.

Наконец, дверь, соединявшая ее комнату с соседней, с негромким скрипом приоткрылась, и оттуда выглянула Тя-но-хана, стараясь ничего не выразить на лице:

– Вы досадуете, госпожа Сиратама?

Сиратама рассеянно оглянулась: такого взгляда у своей кормилицы-наседки она еще не видела.

– Что ты имеешь в виду?

Она всю ночь молчала, поэтому голос звучал хрипло. Но Тя-но-хана, как будто все поняла, подняла одну бровь.

– Я, конечно же, говорю о том, что вы не пошли сегодня встречаться с сыном садовника.

В горле что-то – то ли крик, то ли вздох – беззвучно разрушилось и исчезло. Сидя с широко открытыми глазами, она почувствовала, как по всему телу пробежала совершенно иная дрожь, чем раньше.

– Ты знала. Ты все знала, и ты…

– Если бы молодой господин и правда посетил вас… – Тя-но-хана фыркнула все с тем же ничего не выражающим лицом. – Не было бы такой суеты. Обычно известие приходит не позже чем за день. Это при дворе всем известно.

– Значит, ты солгала мне? Почему?!

Услышав этот вопрос, Тя-но-хана нахмурилась.

– Не задавайте вопросов о понятных всем вещах. Я всегда считала, что всяким простым слугам неприлично разговаривать с благородными барышнями. До сих пор я ничего не говорила только потому, что хотела, чтобы госпожа сама почувствовала разницу между благородным вороном и простолюдином. Мне и в голову не приходило, что подобный ему, не глядя на разницу в происхождении, может попытаться увлечь за собой благородную девушку! – Тя-но-хана обвиняюще смотрела на Сиратаму. – Я и в мыслях не держала, что госпожа может обратить свое внимание на какого-то слугу!

Из-за откровенно презрительного отношения Тя-но-ханы Сиратаме показалось, что она снова вернулась в детство.

– К тому же другие дома тоже общаются с внешним миром. Я хотела рассказать вам то, что мне говорила Асэби. Она как будто знала о сыне садовника, говорила: «Как вам тяжело». Я, конечно, для виду поблагодарила ее, а сама обливалась холодным потом, – с отвращением сказала Тя-но-хана.

«Но Тя-но-хана не знает, что Асэби не такая, как дочери других домов. Она и сейчас, наверное, ничего не знает о Кадзуми. Наверняка она просто заговорила с Тя-но-ханой так же, как заговаривает со мной», – думала в эту секунду Сиратама.

– Теперь, конечно, вы тоже все поняли, госпожа? – Тя-но-хана холодно повела плечами. – Вы мудрая дама благородного происхождения, а не глупышка, способная забыть свое положение из-за временного помрачения. Поэтому вы самостоятельно выбрали правильный путь.

Тя-но-хана говорила гордо, будто сама была к этому причастна. Ее лицо преисполнилось самодовольства, и Сиратама не сомневалась, что дама-нёбо совершенно не чувствует за собой греха.

– Вы ведь сами прекрасно понимали, госпожа, что вам остается только стать супругой наследника. И ваша Тя-но-хана так рада, что вы это осознали.

«Значит, Тя-но-хана не была мне союзницей» – эти слова сверкнули в голове у Сиратамы, и она крепко сжала кулаки. «Тя-но-хана через меня просто служит Северному дому. Она вовсе не обязательно будет защищать меня. Самой лучшей и единственной меня всегда считал только ласковый юноша-садовник».

Задыхаясь от избытка чувств и мыслей, Сиратама тихо спросила:

– Где Кадзуми?

– Кто знает. – Тя-но-хана сделала вид, что ей это неизвестно. – Вас это не должно волновать, госпожа.

Сиратама поняла, что больше разговаривать смысла нет, и, оттолкнув Тя-но-хану, выбежала на галерею.

– Уже поздно! Вы сделали свой выбор, забудьте о нем.

Не слушая летящие ей в спину слова, Сиратама бросилась на площадку Окагу. Изо рта вырывались белые облачка. Утро в горах было еще бледным, деревья прятались в тени. Она помнила похожий рассвет. Только здесь не было сверкающих белых цветов хаги.

Внезапно впереди раздался шум. Сиратама почувствовала, как покрывается холодным потом от плохого предчувствия.

Беспорядочный шум бегущих ног, мечущееся пламя факелов.

– Убежал! Туда!

– Он собирается обернуться, хочет улететь!

– Не упустите! Стреляйте!

Вокруг звенели крики дам, Сиратама и представить себе не могла, что они так кричат. Она словно находилась в воде очищающего источника: звуки были приглушенными, зрение тоже расплылось и помутилось.

Следуя за шумом, Сиратама вбежала в павильон Глициний. В глаза ей бросились не соответствующие сезону цветы гардении. Их бешеное цветение заполнило весь двор.

По палисаднику метались придворные дамы – видимо, отряд Фудзимия-рэн.

В воздухе медленно парили большие вороновы перья. Каждый раз, когда раздавалось хлопанье крыльев, в воздух взлетало множество глянцевых черных перьев.

Там бился огромный ворон: его сдерживали веревки с крюками на концах, которые дергали его вниз всякий раз, как он пытался взлететь. Перед рвущейся на волю птицей стояла одна из дам с огромным ножом в руках.

– Госпожа! – отчаянно кричала Тя-но-хана. – Вам нельзя смотреть!

Прямо перед тем, как кто-то закрыл ей глаза, серебряное лезвие опустилось с резким звуком. Этот звук прозвучал на удивление легко.

Резавший уши крик ворона прекратился, а вместо него послышалось, как тяжелые крылья упали на землю.

Кап-кап-кап – громко капала вода. Воздух, до сих пор напоенный ароматом гардений, теперь запах железом.

Сиратама отбросила руки Тя-но-ханы и взглянула туда. И увидела.

Белые с нежной желтизной цветы были забрызганы красными пятнами. Из тела с переломанными перьями продолжала течь густая черная вода.

Это кровь забрызгала все вокруг.

В сердце запечатлелась тошнотворная, ужасная картина.

Придворные дамы, словно Сиратамы и не существовало, равнодушно взялись за уборку этого. Они грубо катили огромное тело, перекликались, давая распоряжения Ямаути-сю.

Когда откатили тело, в луже крови осталась лежать голова с клювом.

Она встретилась взглядом с раскрытыми глазами, похожими на стеклянные бусины.

Но и голову, словно стесняясь взгляда Сиратамы, придворные дамы уволокли граблями.

Остались только лужа крови на земле и кровавые следы там, где тащили тело и голову.

– …Вот, госпожа Сиратама. Зачем вы здесь?

Это совершенно обычным тоном обратилась к ней Такимото, вся в черном. Она выглядела как всегда, разве что без парчового кимоно, но в руках у нее был нож, по которому стекало что-то красное.

– Вы про нарушителя? Здесь было так шумно, что мы от испуга проснулись, – вместо Сиратамы ответила Тя-но-хана.

Однако на Сиратаме было неподходящее для этого места роскошное одеяние, да и сама Тя-но-хана была одета слишком тщательно для только что проснувшейся. Такимото, конечно, поняла, что это наспех придуманная отговорка, но в следующее мгновение вежливо улыбнулась.

– Простите, что побеспокоили вас. Однако мы уже наказали нарушителя, так что больше волноваться не о чем. Возвращайтесь, пожалуйста, к себе. Каков наглец! – продолжала Такимото мягким голосом. – Похоже, он был связан с Самомо. Наверное, он и заставил ее воровать в Осеннем павильоне. Думаю, дело было так: они обрадовались, получив то алое кимоно, но при дележе добычи поссорились, и он убил ее. Потом потерял терпение и сам занялся кражами, но нам удалось его поймать.

– Ясно. Вот что значит Фудзимия-рэн! Я восхищена!

– Я бы хотела позже собрать всех и все им объяснить, вы позволите?

Такимото говорила осторожно, будто проверяя себя, будто уточняя что-то еще, помимо смысла самих слов, и Тя-но-хана энергично закивала.

– Если вы хотите рассказать им, как все было, никаких проблем нет.

– Тогда… – Такимото с явным облегчением направилась в павильон Глициний.

Проводив ее взглядом и удостоверившись, что поблизости нет дам, которые могли бы их услышать, Тя-но-хана повернулась к Сиратаме:

– Вы все поняли, госпожа, верно? Вот так все и было. Мы никак не связаны с этим человеком. Ясно?

– Тя-но-хана…

Услышав рассеянный голос Сиратамы, Тя-но-хана тихонько вздохнула:

– Пожалуйста, возьмите себя в руки, госпожа. Станете вы супругой наследника или нет – зависит только от вашего дальнейшего поведения. Такимото, вероятно, не желает усложнять дело, поэтому придумала такую версию. Но вот что она доложит госпоже Фудзинами…

– Нет!

От этого внезапного крика Тя-но-хана склонила голову набок:

– В чем дело?

– Это не Кадзуми!

– Конечно. Это никакой не Кадзуми. – Тя-но-хана улыбнулась понятливой госпоже, но, взглянув в глаза Сиратамы, потеряла дар речи. – Госпожа?

– Это вовсе не Кадзуми! Этого не может быть, я уверена.

Ее слова звучали тихо и уверенно, но глаза были пусты и безбрежны.

– Госпожа Сиратама!

– Нет, нет. Это никакой не Кадзуми.

– Возьмите себя в руки, госпожа Сиратама! Его уже нет.

– Я же говорю – это не он!

Внезапный вопль Сиратамы напугал Тя-но-хану. На них стали оглядываться придворные дамы из Фудзимия-рэн.

– Госпожа Сиратама! Давайте вернемся в Зимний павильон.

– Говорю же – это не он. Не он, не он! Это же смешно! Интересно, куда подевался Кадзуми? Точно, он решил не приходить. Как не стыдно! Он злой! Вокруг меня сплошные лжецы!

Почти выкрикнув это, Сиратама быстрым шагом двинулась в сторону Зимнего павильона. Тя-но-хана, все с тем же озадаченным выражением, пошла было за ней, но Сиратама резко обернулась.

Ее взгляд обратился к саду, в котором все еще витал запах крови. С кончиков белых лепестков гардении падали красные капли.

– Нет… – прошептала Сиратама детским голоском и медленно подняла глаза на Тя-но-хану. – Ах, что за неприятный запах. Такое нарядное кимоно, а теперь оно все пропахнет этим… Надо сказать Кадзуми: пусть принесет курильницу и еще цветов.

Весело произнеся эти слова, она мягкими шажками вышла в галерею.

– Я ведь больше всего люблю запах трав, отгоняющих комаров, – простодушно сказала она, и тень, которая до сих пор явно нависала над ней, исчезла.

На собрание, которое созвала Такимото, чтобы рассказать всем о нарушителе, Сиратама не явилась.

В комнате, засыпанной бумажными журавликами, Хамаю положила руку на плечо Сиратаме. Та рассеянно посмотрела на эту руку.

– Нарушитель был твоим знакомым. И очень близким знакомым, верно?

От этого голоса внутри Сиратамы что-то надорвалось. Она широко раскрыла глаза и расхохоталась.

– Какие смешные вещи вы говорите! Вы хотите сказать, что у меня с кем-то была тайная связь?! К сожалению, – закричала Сиратама почти весело, – у меня с Кадзуми ничего не было. Ни-че-го! Ведь я родилась лишь для того, чтобы стать супругой наследника. Неужели я бы осмелилась сделать то, что поставит под угрозу мое замужество?

Что-то в ней сломалось. Асэби с искаженным судорогой лицом смотрела на хохочущую Сиратаму.

Что же случилось у нее внутри? В Сиратаме больше не осталось ничего от присущей ей чистой, нежной женственности.

– А еще, – сохраняя улыбку на лице, сказала Сиратама, – это был никакой не Кадзуми. Совсем другой человек.

Она подняла глаза к потолку, словно во сне.

– Понимаете, ведь Кадзуми всегда приглядывает за мной. Он сказал, что, даже если мы не сможем больше встречаться, его чувства ко мне никогда не изменятся. Он и сейчас думает обо мне, где бы ни находился.

Здесь ее голос впервые задрожал.

– Он… он не мог быть тем телом, которое валялось на земле, точно мусор.

Ее смех треском раскатился по комнате.

Хамаю молча смотрела на нее, ничего не пытаясь сказать. Рядом с Асэби растерянно стояла Тя-но-хана.

Когда смех затих, Сиратама снова снизу вверх взглянула безумными глазами на Хамаю:

– Госпожой Сакурой выберут меня. Вы ведь тоже теперь это поняли, да? Хоть между Северным и Южным домами и был заключен тайный договор, теперь уже отступать некуда.

– Это не так, – сказала Хамаю ровным голосом, не отводя взгляда от Сиратамы.

– Что вы хотите сказать?

Сиратама с недоумением следила за реакцией Хамаю, а та ответила ей сухим смешком:

– Между Южным и Северным домами ни разу еще не заключали секретных соглашений. Я даже не стала передавать твое предложение Южному дому.

– Что?! – Сиратама потеряла дар речи и застыла, широко раскрыв глаза.

– Ты и правда думаешь, что я не обратила внимания на эту внезапность? – с несколько разочарованным видом вздохнула Хамаю, обращаясь к Сиратаме. – Твои слова не являются мнением всего Северного дома, и это можно легко понять, глядя на нынешнюю ситуацию при дворе. Южный дом не настолько легок на подъем, чтобы зашевелиться от каких-то устных договоренностей.

– Глупости… А кто заставил молодого господина на банкете по случаю Танабаты отклонить просьбу Западного дома?

– Просто затея Южного дома, очень на них похоже. Никто не собирался выдвигать вперед тебя. Тот, кто поддался обману, сам виноват, ты же говорила.

– Ты первая пыталась меня перехитрить, у тебя нет права обвинять меня.

Никто ничего не сказал. Сиратама явно растерялась, и никто не знал, что надо делать.

Через некоторое время заговорила сама Сиратама. Она вдруг захихикала и с улыбкой обратилась к Хамаю:

– Гори в аду!

Этот хриплый, надтреснутый голос никак не мог принадлежать барышне из Северного дома.

– Я больше не обязана молчать. Сейчас же расскажу все. Слушайте. – И Сиратама впервые обратила осмысленный взгляд на Асэби и Масухо-но-сусуки. – Эта женщина на самом деле не принадлежит к благородным воронам.

В комнате воцарилась тишина: никто не посмел возражать Сиратаме. Даже сама Хамаю.

С довольным видом обведя всех глазами, Сиратама добавила:

– Она приемыш. Из простолюдинов. А может статься, даже из коней. Так или иначе, ее статус не позволяет ей стать супругой молодого господина.

Сиратама весело улыбнулась.

– Подождите! – Масухо-но-сусуки с усилием выпрямилась и, пытаясь собраться с мыслями, встала между Сиратамой и Хамаю. – Это ведь твоя дама-нёбо сказала, что такое теперь запрещено.

С этими словами она взглянула на Тя-но-хану, но тут же смущенно отвела глаза. По очереди поглядев на Тя-но-хану и Масухо-но-сусуки, Сиратама заносчиво фыркнула:

– А если бы у нее было хорошее происхождение?

Поглядев на Масухо-но-сусуки снизу вверх, Сиратама иронично скривила рот:

– А если это дочь бывшего главы Южного дома, проигравшего в политической борьбе и лишенного своего статуса?

В голове у Масухо-но-сусуки промелькнул рассказ об интригах в Южном доме, связанных с отречением старшего сына правителя.

В то время было решено, что единственную дочь главы Южного дома представят ко двору в качестве претендентки в супруги старшего сына правителя, рожденного Госпожой в лиловом. Однако наложницей государя стала Идзаёй из Западного дома, престол уступили второму сыну, и из-за этого ситуация быстро изменилась.

Видимо, ответственность пришлось взять на себя главе Южного дома, который собирался выдать свою дочь за наследника. Публично не объявляли, что стало с его семьей, но было известно, что глава Южного дома сменился. Кажется, его место занял его младший брат.

И тут Масухо-но-сусуки поняла.

Она слышала, что Хамаю – дочь главы Южного дома. Она никогда не задумывалась, о котором главе шла речь.

Хамаю, наверное, заметила, как изменилось выражение лица Масухо-но-сусуки. До сих пор она казалась бесстрастной, но теперь позволила себе ухмыльнуться.

– Верно. Я не являюсь родной дочерью нынешнего главы Южного дома. Нынешний глава – мой дядя, – сказала она спокойно. – Я попросила его удочерить меня и в этом статусе приехала во дворец. Простите, что обманывала вас.

– Но ведь ничего плохого в этом нет! – Масухо-но-сусуки понимала, что это звучит как будто она защищает Хамаю, но не могла промолчать. – Ведь не такая редкость усыновлять или удочерять родного по крови ребенка [20]. Почему ты должна этого стыдиться?

– Проблема в причине, по которой выслали моего отца. А иначе почему дочь аристократа, ведущего свой род от правящего дома, понизили в статусе до простолюдинки? Наверное, отец слишком сильно разозлился из-за того, что я не смогла стать супругой старшего сына правителя. Не смог простить ту женщину, которая родила молодого господина.

Масухо-но-сусуки поняла, о чем идет речь, и почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Не может быть…

Хамаю беззаботно кивнула:

– Мать молодого господина, Идзаёй, лишили жизни мои родители.

Асэби показалось, что она задыхается.

– Тетушка, – невольно вырвалось у Масухо-но-сусуки.

Ей часто говорили, что она похожа на тетку. Та дала жизнь молодому господину, дала жизнь Фудзинами, была обласкана любовью Его Величества Золотого Ворона, но все же умерла. Сколько раз она с досадой думала об этом!

– Но открыто об этом говорить нельзя, – мотнула головой Хамаю. – Если об этом станет известно, само существование Южного дома окажется под угрозой. Дядя, еще до того, как дом Сокэ вынес свое решение, обезглавил старшего брата с женой, решив как-то замять это дело. И сам занял место главы дома. А я…

Хамаю засмеялась:

– …Я избежала казни, но потеряла свой статус и сидела под арестом в благородном семействе воронов, находившихся в родстве с Южным домом. Впрочем, я сразу сбежала, потому что знала, что когда-нибудь меня все равно убьют, и пряталась среди простолюдинов, пока мне не исполнилось десять. Однако, – спокойно добавила Хамаю, – к счастью, дядя оказался человеком, которого можно убедить. Я заключила с ним сделку, и мне вернули мое положение.

– Сделку? – хрипло спросила до сих пор молчавшая Укоги.

Хамаю продолжала вести свой плавный рассказ, будто ее не интересовали окружающие.

– У меня есть сводная младшая сестра, единственная настоящая дочь нынешнего главы дома. Ее зовут Надэсико, и глава дома обожает ее, говорит, что ни за что не отдаст ее в супруги молодому господину. Но при этом ему не хотелось позволить девушке из другого рода выйти замуж за наследника и ослабить позицию Южного дома. И тут он решил использовать высланную в изгнание и пропавшую без вести дочь старшего брата: дядя приказал мне стать помехой.

– Помехой?

– Да, – устало улыбнулась Хамаю, глядя на Масухо-но-сусуки.

– Сиратама, ты и представить себе не могла, наверное. Меня послали не просто чтобы обеспечить нужное количество девушек – я должна была стать помехой другим претенденткам. Если говорить подробнее, я здесь, чтобы предотвратить замужество Западного и Северного домов. От меня изначально не ждали, чтобы я стала супругой наследника. Я явилась во дворец, только чтобы помешать другим.

Слишком простой наряд для девушки, в чьих руках судьба Южного дома: шелк, который не дарят даже придворным дамам, присланным из дома Сокэ. И даже дамы из родного Южного дома не считают Хамаю своей госпожой.

Теперь причина этого всего стала ясна.

– Раз Сиратама узнала правду о моем настоящем происхождении, нет смысла дальше скрывать, – с усмешкой сказала Хамаю. – Попросите Такимото, чтобы обыскала мою комнату в Летнем павильоне.

Укоги, к которой были обращены эти слова, что-то сообразила:

– Но ведь…

– Там должны быть послания, которые молодой господин отправлял вам. Я бесцельно болталась в саду и, когда вы все собирались вместе для музицирования, похищала их у вас.

– Не может быть! – Дрожа, Сиратама приближалась к Хамаю. – Неужели и для меня были письма от молодого господина…

– Были, – невозмутимо отвечала Хамаю. – Извинялся каждый раз, как пропускал церемонию. Писал, конечно, на бегу, но можно сказать, что минимальный долг исполнял.

Услышав это, Сиратама вдруг зарыдала в голос.

– Почему! Ну почему?! Если бы я знала, я бы ждала сколько угодно. Я бы не оговорилась тогда, не заставила бы Кадзуми ждать! Тогда бы его не убили из-за меня! – рыдала Сиратама, цепляясь за кимоно Хамаю. – Верни мне Кадзуми! Верни моего Кадзуми! Ты, негодная!

Она вопила, отчаянно осыпая Хамаю ударами.

Не в силах ни о чем думать, Асэби наблюдала за происходящим, не к месту отметив про себя: «Какая она красивая!»

Вопли Сиратамы «Верни! Верни его!» определенно не входили в нормальное течение событий. Красиво уложенные черные волосы растрепались, от лица отлила кровь, и оно стало белым, как у мертвеца. В глубине пылающих глаз больше не было прежней Сиратамы. Каждый раз, когда она издавала похожий на смех крик, из закушенной губы капала кровь.

Это было страшно. Страшно, и величественно, и пугающе красиво.

Она была красивее всех – красивее Хамаю, которая безучастно выслушивала обрушивавшиеся на нее упреки, красивее Масухо-но-сусуки, потерявшей от ужаса дар речи…

Это было удивительно. На лице Сиратамы не было заметно белил и румян, ее одежда была в беспорядке. Кто бы искал в наполовину обезумевшей женщине достоинство и изящество? Ничего красивого в ней нет. Ничего нежного в ней нет. И все же почему-то она выглядела так красиво, что хотелось плакать.

Вдруг прозвучал сухой треск.

Асэби очнулась. На полу ничком лежала ничего не видящая вокруг Сиратама, прижимая руку к щеке. Перед ней стояла с занесенной ладонью и тяжело дышала Масухо-но-сусуки.

– Возьми же себя в руки! – прокричала она и медленно опустила занесенную руку. Масухо-но-сусуки глубоко вздохнула и сурово прищурилась: – Если бы послание пришло, ты бы сумела дождаться? Думай что говоришь. Вот я смогла ждать – неважно, приходили послания или нет. Разве может та, что колеблется из-за такой мелочи, стать супругой наследника?!

У Сиратамы вздрогнули плечи, но Масухо-но-сусуки была беспощадна:

– Чем поможет тебе то, что ты обвиняешь других? Перестань так вести себя, смотреть противно! А ты! – Масухо-но-сусуки, не снижая голоса, повернулась к Хамаю. – Поверить не могу! При чем здесь твои родители? Ты ведь гордая женщина! Как ты могла пойти на такие мелкие ухищрения?!

До сих пор молча следившая за развитием событий Хамаю, услышав это, печально улыбнулась:

– Прости, Масухо-но-сусуки.

– Неправда. Скажи, что это неправда, – почти прокричала Масухо-но-сусуки, и в ее глазах Асэби увидела крушение надежд.

– Это правда, – ответила Хамаю, с усилием улыбнувшись. – К тому же история еще не закончена. Самое интересное только начинается.

Ее глаза потемнели.

– Тебе это не кажется странным? Почему Южный дом не хочет выдать Надэсико за сына правителя? Почему они так безразличны к женитьбе младшего сына?

Что она хочет сказать? Асэби сидела с озадаченным лицом, а Хамаю безразлично бросила:

– Южный дом не вмешивает в дела эмоции. Они хотят лишить нынешнего сына правителя престола. Надэсико, скорее всего, будет вести себя с молодым господином холодно, ведь ее основная цель – стать супругой отвергнутого наследника.

Если молодой господин по какой-то причине лишится своего положения, – например, умрет, не оставив наследника, – несложно представить, что престол вернется к старшему сыну, который однажды уже от него отказался.

– Неужели они способны даже на такое?..

– Южный дом – вполне. Пора бы уже понять, – тихонько ответила Хамаю на вопрос, который Асэби задала дрожащим голосом.

Хамаю продолжила:

– Возвращение старшего наследника в мир [21] возможно было бы только с разрешения Золотого Ворона. У нынешнего правителя, наверное, не хватит мужества возражать Южному дому, и тогда старший сын, вернувший себе статус наследника, и его супруга Надэсико будут править страной Ямаути – вот будущее, которое видит Южный дом.

Все почувствовали что-то странное. Почему Хамаю так подробно рассказывает о замыслах Южного дома? Масухо-но-сусуки нахмурилась, а Хамаю смотрела на нее, безмятежно улыбаясь.

– Вот так обстоят дела. Я и есть настоящий ворон-таю, которого отправили сюда, чтобы предотвратить появление крепких связей других домов с молодым господином. Я, конечно, должна была молча уехать домой, – сказала она с горькой усмешкой. – Но мне надоело мешать чужой любви. Я сбегу.

Она сбросила кимоно. Под ним блеснуло черным нижнее одеяние.

– Скажу напоследок, слушайте: думаю, счастье женщины состоит не только в том, чтобы соединиться с любимым мужчиной. Не ошибитесь, не упустите свое настоящее счастье в погоне за этим. А теперь прощайте.

Она махнула рукой и выбралась в раскрытое Сиратамой окно.

Никто не успел ее остановить.

В следующий миг Хамаю превратилась в огромного черного ворона.

Ворон взмахнул блестящими крыльями и взлетел в небо. Его силуэт, летевший по прямой линии между гор, постепенно уменьшался и в конце концов скрылся из виду.

Когда расцвела сакура, в Окагу прибыла Надэсико.

Появление дочери Южного дома обставили так, что впору было задуматься, зачем же здесь тогда была Хамаю.

Наверное, побоявшись, что в жалком наряде Надэсико будет стыдно, ее обеспечили столь роскошным убранством, что для тех, кто знал, что она на самом деле не собирается стать супругой наследника, это выглядело как насмешка.

И все равно Хамаю была красивее.

Кажется, так думала не только сама Асэби. Действительно, и Масухо-но-сусуки, и даже Укоги при виде Надэсико чувствовали, будто той чего-то не хватает.

После того как Хамаю покинула дворец, прошло уже несколько месяцев.

Как и призналась Хамаю, в Летнем павильоне обнаружили множество писем от молодого господина. Как будто зная, что так будет, Карамуси и другие дамы-нёбо не оказали никакого сопротивления придворным дамам из дома Сокэ. С известием для Южного дома медлить не стали, поэтому было принято решение о представлении ко двору Надэсико, а также об одновременном официальном возвращении Хамаю домой. В отличие от обычного отъезда, этот означал, что Хамаю больше не вернется в Окагу. Вместе с представлением Надэсико Хамаю собирались вернуть туда, где ей надлежало быть: ее ждали лишение статуса и ссылка.

Впрочем, еще до того, как вынесли этот приговор, она сбежала неизвестно куда.

Теперь уже не было секретом, что к гибели Самомо, видимо, имел отношение Летний павильон.

Вряд ли Южный дом посмотрит сквозь пальцы на то, что его политическая судьба подверглась опасности. Если бы Хамаю не убежала, а отправилась в горный монастырь, на следующий день она бы наверняка стала безмолвным телом. Люди в Окагу понимали: Южный дом не просто груб, но ради своих целей он не посчитается со средствами. Все знали, что письма молодого господина похитила Хамаю, но, помимо враждебности, к ней испытывали в первую очередь вполне естественное сочувствие. Хамаю пришлось быть на побегушках у Южного дома, а потом ее вышвырнули. Теперь она где-то скрывается от глаз своего рода. А может быть, уже и покинула этот мир.

Через несколько дней после появления при дворе Надэсико ожидался цветочный пир.

Его устраивал не Весенний, а Летний павильон, и событие было значительным, пригласили много музыкантов. При Хамаю даже и подумать никто не мог, чтобы Летний павильон организовал пир. Судя по всему, глава Южного дома, волнуясь о любимой дочери, которая с опозданием прибыла во дворец, постарался сделать так, чтобы ее отношения с девушками из других домов сложились удачно.

Цветочный пир устроили на площадке для любования сакурой, под которой когда-то проходил молодой господин. Фудзинами не было, но роскошью событие не уступало официальным праздникам. В галерее постелили пунцовый ковер, а чтобы расположенную далеко внизу сцену было видно, на квадратной площадке развесили новые бамбуковые занавеси. Вино и яства тоже были только самые лучшие. Все от начала до конца было не таким, как при Хамаю, и все было наполнено любовью и заботой.

В тот день пир начался с самого утра и звуки музыки, несшиеся со сцены, не прекращались.

В утреннем свете ветки гордой сакуры в полном расцвете гнулись под тяжестью раскрывшихся цветов. Чистый воздух был напоен нежным, сладким ароматом, и Асэби, конечно, вспомнила прошлогодний праздник любования сакурой.

Тогда сакура была просто красива, а сейчас она выглядела как-то по-другому. Асэби с каким-то невыразимым чувством наблюдала, как лепестки падают в расставленные чашечки для саке. Обернувшись, она заметила, что за занавесями снуют придворные дамы. Сиратама, с того времени пребывавшая в каком-то неустойчивом состоянии, в основном лежала у себя в комнате, но сегодня вышла. Асэби стала оглядываться, пытаясь найти ее, но вдруг заметила приближавшуюся фигуру.

– Вы ведь госпожа из Весеннего павильона? – живо проговорила новая госпожа из Летнего павильона, Надэсико.

Асэби, пробормотав что-то невнятное, стала разглядывать Надэсико.

Это была милая, пышущая здоровьем девочка с ярко очерченными глазами.

На ней был наряд, в котором основной тон задавала накидка-карагину модного цвета – не розового, но более темного оттенка. Золотая вышивка, изображавшая весеннее поле, выглядела ярко и одновременно создавала впечатление утонченности.

Надэсико, не обращая внимания на состояние Асэби, весело улыбнулась:

– Я Надэсико из Летнего павильона. Вы, наверное, думаете: «Что за неопытная девица?» Но я постараюсь подружиться с вами. Рада знакомству.

Она склонила голову в поклоне – видно, что полна надежд. Что ж, конечно. Вряд ли ей что-то причиняет беспокойство.

Асэби уклончиво ответила и ушла оттуда, почти сбежала. Увидев перед поворотом галереи Масухо-но-сусуки, Асэби с облегчением вздохнула. Надэсико казалась слишком уж бодрой, и Асэби перед ней было просто тяжело дышать.

– Госпожа Масухо-но-сусуки!

Та с удивленным видом обернулась на зов, но лицо ее оставалось жестким.

– Асэби…

– Я познакомилась с Надэсико.

– А-а, – пробормотала Масухо-но-сусуки и вздохнула: – Она хорошенькая. По сравнению с нашей глупой Хамаю она слишком искренняя, нет в ней ничего интересного.

Слушая брюзжание Масухо-но-сусуки, Асэби невольно улыбнулась:

– И правда. Мне тоже так показалось.

Масухо-но-сусуки не ответила и перевела взгляд на сцену. Асэби безмолвно присела, последовав ее примеру. На сцене как раз начался танец бабочек: дети с крылышками, изображая бабочек, с ветками керрии-ямабуки в руках премило кружились. Их одежды сверкали в теплых лучах солнца, музыка звучала громко, разносясь над головами.

Девушки сидели молча, рассеянно наблюдая за представлением. Вдруг на краю сцены поднялся какой-то шум. Масухо-но-сусуки, из интереса чуть приподнявшись, вдруг застыла.

– Что-то произошло? – спросила Асэби, но ответа не получила.

Заподозрив что-то, Асэби тоже поднялась и ахнула. Она увидела, что из галереи, лицом к которой они сидели, к ним приближается какой-то мужчина, чей вид совершенно не соответствовал этому месту.

Он был одет в черное. Впрочем, в этой одежде часто видели гвардейцев Ямаути-сю, так что это не особо вызывало удивление. Необычным казалось его лицо.

– Это… маска?!

Только Асэби успела подумать, что у человека странно белое лицо, как тут же поняла, что на нем плоская маска. Такие обычно не используют в любимых благородными воронами представлениях. Может быть, ими пользуются простолюдины? Однако в руках мужчина нес ветку ямабуки – такую же, с которыми исполняют танец бабочек, поэтому он не производил цельного впечатления.

Мужчина до противного величаво приближался к сцене. Никто не двигался с места, словно все были охвачены страхом. Пока все так стояли, он поднялся на сцену.

Музыканты наконец тоже заметили подозрительного человека и поспешно бросились к нему. Однако в этот момент он обвел взглядом площадку для любования сакурой и на чем-то остановил свой взгляд.

В следующий миг музыканты отпрянули, а придворные дамы завизжали.

Мужчина, не сводя глаз с одной точки, медленно развязал красный шнурок, удерживавший маску на лице. В это же мгновение тело, плотно укутанное в черную одежду, изогнулось, рукава превратились в крылья, покрытые черными перьями, ноги стали птичьими, с крючковатыми когтями. Облик человека сменился птичьим обликом. Он словно переплавился. Однако музыканты и танцоры, которые должны быть привычны к таким превращениям, дружно вскрикнули от изумления.

Он был огромен.

Этот ворон был гораздо больше, чем даже те несколько коней, которых видела Асэби.

Он с шелестом распахнул крылья, и те, кто попал под кончики перьев, попадали на пол. Чудесные крылья были красивого черного цвета с лиловым отливом. В лучах солнца они переливались и синим, и зеленым. Это был огромный, невероятно красивый ворон.

Повернув свой острый клюв в сторону девушек, он вдруг полетел прямо к ним.

Бамбуковые занавеси разлетелись от порыва ветра.

Лепестки цветов взметнулись в вихре, заплясали над площадкой.

В еще юных утренних лучах, потоком заливающих площадку, черная тень приземлилась на перила – и это уже была не птица. Висевшая на шее маска со стуком упала на пол.

Мужчина взял в руку ветку ямабуки, которую принес в клюве, – он оказался тем, кого Асэби даже видела во сне.

Благородное лицо. Пугающе красивые глаза.

Она с восхищением любовалась им, потеряв дар речи, а он спрыгнул с перил и подошел к Асэби.

– Молодой господин! – Перед Асэби оказалась Масухо-но-сусуки. Она встретилась глазами с мужчиной, и они некоторое время пристально смотрели друг на друга. Потом она склонила голову.

– Мы ждали вас.

Он – молодой господин – кивнул, прошел мимо тихо отступившей Масухо-но-сусуки, двинулся дальше, ей за спину, и легко отодвинул рукой занавес.

Та, что скрывалась за занавесом, ошеломленно смотрела на мужчину, стоявшего перед ней.

Простая, как у служанки, одежда, заплетенные в косу черные волосы. Она сидела, оцепенев, и Асэби уже знала, кто это.

– Хамаю! – ясным голосом позвал ее молодой господин, а затем спокойно протянул ей ветку ямабуки. – Прости, что заставил тебя ждать так долго.

– Что все это значит?! – дрожащим голосом обратилась к молодому господину Такимото.

Все уже перебрались с площадки в павильон Глициний. Сиратама бессильно рухнула на пол, Асэби тоже пребывала в растерянности, Надэсико нервничала, и только Масухо-но-сусуки сидела спокойно. Все девушки вели себя по-разному, но все они устремили взоры в центр гостиной.

Усадив рядом с собой смертельно бледную Хамаю, там вольготно устроился тот, кого они ждали больше всего на свете, – Его Высочество наследник престола. Молодой господин оказался юношей с невообразимо правильными чертами лица.

Прямые, того же черного цвета, что и его птичьи перья, волосы обрамляли белое лицо настоящего аристократа. Взгляд слишком черных, сверкавших, точно аметист, глаз, не похожих ни на чьи другие, поражал.

Однако он совсем не выглядел так роскошно, как предполагала его миловидность. Можно было уподобить его вынутому из ножен клинку. Ощущалась в нем какая-то острота, какая-то пронзительная холодность. Вот и сейчас быстрый взгляд, брошенный им на Такимото, не позволял постичь его чувства. Он был настолько спокоен, что рассерженная Такимото выглядела забавно.

– Что «все это»?

Он говорил неприветливо, хотелось даже переспросить, не издевается ли он.

У Такимото, видимо, лопнуло терпение, и она закричала:

– Вы изволили пренебречь всеми церемониями, ворвались на цветочный пир, никого не известив заранее! Есть же предел тому, сколько можно пренебрегать обычаями!

Придворные дамы съежились от крика Такимото. Однако молодой господин сохранял равнодушное выражение лица, словно и не слышал ничего.

– У меня были более важные дела, чем соблюдение обычаев, так что ничего не поделаешь. Верно, госпожа Масухо?

При звуках его голоса все придворные дамы разом обратили взгляды на один из занавесов. Занавеси Осеннего павильона качнулись, и оттуда вышла Масухо-но-сусуки с напряженным выражением лица.

– Да. Это я написала молодому господину и попросила его лично прибыть к нам.

– Госпожа из Осеннего павильона! – завопила Такимото, вытаращив глаза. – Вы написали молодому господину напрямую, минуя павильон Глициний?! Вы ведь понимаете, что это нарушение всех порядков! К тому же…

Она понизила голос, глядя за спину молодому господину:

– К тому же как официально изгнанная из дворца Окагу Хамаю оказалась у вас, в Осеннем павильоне?

– Я попросила Сумио из отряда дворцовых воронов разыскать Хамаю. – Вместо Масухо-но-сусуки заговорила Кикуно. – И письмо передать мы попросили Сумио. Он прекрасно выполнил оба задания.

– Брать понравившуюся девушку из простолюдинов в служанки – случай нередкий. Я всего лишь подобрала выброшенную из дома, заблудшую девушку.

– Но ведь это… – опять заговорила Такимото.

Но ее перебил знакомый голос, прозвучавший довольно резко:

– Молодой господин!

Молодой господин обернулся: там сидела Хамаю, до скрипа сжавшая зубы.

– На госпоже Масухо-но-сусуки вины нет. Я не знаю, что вы от нее услышали, но правда в том, что это я к ней нагрянула и заставила ее посредничать.

– Да?

– Я беспорядочно скиталась повсюду, вся ответственность лежит на мне.

– Даже несмотря на то, что ты не совершила никакого преступления, которое требовало бы наказания?

В комнате воцарилась тишина. Хамаю тихонько ахнула:

– Какие глупости… Разве похитить послания молодого господина не преступление?

– Это преступление. Но ведь его совершила не ты.

Почти никто из присутствовавших не понял смысла этих слов молодого господина.

Хамаю категорично покачала головой, словно споря со взглядом, который как будто пытался увидеть ее насквозь:

– Нет, это сделала я.

– Сейчас уже нет необходимости лгать. Ты ведь и не могла этого сделать, – устало заметила Масухо-но-сусуки. – Если подумать, все сразу становится понятно.

– Да. Мои послания Фудзинами передавала через придворных дам девушкам всех четырех домов. У тебя не было никакой возможности их перехватить. – Молодой господин вдруг со вздохом поднял взгляд. – Только один человек мог украсть письма. Это ведь ты сделала, да, Фудзинами?

Все дамы дружно ахнули, а молодой господин спокойно перевел взгляд на вход в павильон Глициний. Там с дрожащими губами стояла Фудзинами.

Она похудела так, что с первого взгляда было видно: это уже не та Фудзинами, которую Асэби и другие девушки встретили год назад, только прибыв во дворец. Глаза, сверкавшие во впавших глазницах, со страхом глядели на внезапно появившегося брата.

– Братец…

– Не смейте, госпожа Фудзинами, – с криком бросилась к ней Такимото. Но та, словно не замечая даму-нёбо, шатаясь, подошла к брату.

– Братец, я… я…

Не в силах вынести равнодушный взгляд, Фудзинами разрыдалась. Такимото обняла ее, будто пытаясь защитить от глаз брата.

Молодой господин, не изменившись в лице, обратился к Такимото:

– Присмотри за ней, пока не успокоится.

Такимото, не ответив, вместе с Фудзинами скрылась за бамбуковым занавесом.

Не веря своим глазам, дамы-нёбо сидели молча, но кто-то тихонько прошептал:

– Почему?

Это была Тя-но-хана.

– Почему, почему госпожа Фудзинами сделала это? И если это правда, почему эта пыталась взять на себя вину госпожи Фудзинами?

При слове «эта» молодой господин слегка нахмурил брови. Тя-но-хана задрожала, но не сделала попытки укрыться от его взгляда.

– Оставим пока вопрос о том, зачем это сделала Фудзинами, а вот причину, по которой Хамаю пыталась защитить ее, я знаю. Она выгораживала не Фудзинами, а другого человека.

– Другого?!

– Это мне она пыталась помочь. – С решительным видом Масухо-но-сусуки приложила руку к своей груди.

– Госпоже Масухо-но-сусуки?

Среди общего смятения молодой господин легонько вздохнул.

– Кажется, ко дворцу Окагу это не имеет особого отношения, но вот при дворе происхождение претенденток на руку наследника изучается очень внимательно. Ответственность за учиненный Фудзинами скандал лежит не на придворных дамах из дома Сокэ и не на придворных дамах из дома, который ее воспитывал, а на доме родившей ее матери – на Западном доме.

Западный дом. Родной дом Масухо-но-сусуки.

– Таким образом, Хамаю пыталась по возможности избавиться от фактора, который был бы невыгоден для меня при дворе. Весь этот год.

Хамаю наконец пришла в себя, услышав слова Масухо-но-сусуки, которая будто отмахивалась: мол, медвежья услуга.

– Вовсе я ничего такого и не пыталась.

– Думаю, что пыталась. Признайся, – небрежно сказал молодой господин. – Тот, кто хоть чуть-чуть соображает, поймет, что происшествие с письмами – на совести Фудзинами. Когда выяснилось происхождение Хамаю, она сразу привлекла Такимото, чтобы та помогла ей взять вину на себя. А Такимото тоже не знала, что делать с письмами, так что помощь пришла вовремя.

Из-за занавеса, за которым находилась Фудзинами, доносились только всхлипывания. Даже Такимото ничего не говорила.

Молчание – знак согласия.

– Однако, – с сомнением сказала Тя-но-хана, поглядывая то на занавеси вокруг почетного места, то на молодого господина, – почему Хамаю пыталась выдать госпожу Масухо-но-сусуки за молодого господина? Я не понимаю, зачем Хамаю это делать.

– Уж конечно, – пробормотал в ответ молодой господин. – Думаю, не ошибусь, если скажу…

– Все это ради меня.

Раздался грохот. Все вздрогнули и повернулись на звук: это встала побледневшая Хамаю.

– Нельзя же быть настолько самовлюбленным! Ради тебя?! С чего вдруг?! Да мы с тобой даже не встречались до сих пор!

От ее крика шатались колонны. Молодой господин пережидал этот взрыв, прикрыв глаза, но затем, приподняв одну бровь, посмотрел на Хамаю:

– Ты думала, я не замечу, глупышка?

Хамаю замерла на месте. Она недоверчиво смотрела на молодого господина, широко раскрыв глаза, и ее губы задрожали.

– Ты… не может быть!

– Сказки оставим на потом. Видите ли… – Молодой господин, обращаясь к изумленной Тя-но-хане, указал на Хамаю. – Между нами есть кое-какая связь, это моя старая знакомая. Похоже, она с самого начала планировала сосватать за меня Масухо-но-сусуки. И Фудзинами она прикрывала с той же целью.

Он пожал плечами.

– Она решила, что с политической точки зрения устроить мой брак с Масухо-но-сусуки будет для меня лучшим решением. Остальные рассматривали ситуацию с позиции своих домов, поэтому ничего не поняли. А кто-нибудь думал об этом, став на мое место? Если смотреть на вещи просто, лучший ход – это сделать госпожой Сакурой дочь Западного дома.

– Если бы супругой молодого господина стала Хамаю, его, без сомнения, убили бы рукой Южного дома. – Среди потерявших дар речи дам, кажется, только Масухо-но-сусуки что-то сообразила. – Узнав, что Южный дом действительно пытается убить молодого господина, я тоже поняла истинные намерения Хамаю.

Потом она тихонько добавила:

– И увидела противоречие в ее словах. Если цель – лишить наследника трона, зачем тогда строить препоны претенденткам из других домов? Для Южного дома самое простое – выдать за молодого господина свою дочь, а затем сделать так, чтобы он пал от руки кого-то из ее слуг.

– Из-за этого Хамаю и принялась действовать так, как не подобало девушке благородных кровей. Она изо всех сил старалась ухудшить общее отношение к Летнему павильону, пытаясь избежать этого замужества. Чтобы не допустить убийцу – ее придворную даму – ко мне. Ведь верно, Карамуси? – С жуткой улыбкой на лице молодой господин взглянул в сторону бамбукового занавеса Летнего павильона. – Сначала Хамаю изображала образованную, утонченную женщину, прекрасно владеющую бивой[22]. Она вела себя как подобает девушке из хорошей семьи, но, как только прибыла во дворец, начала демонстрировать свой истинный характер, и ты, должно быть, занервничала.

– Что вы изволите говорить?

Хотя Карамуси и делала вид, что она спокойна, ее голос слегка дрожал.

Молодой господин чуть улыбался, но в его глазах не было и тени улыбки.

– Сопротивление Хамаю было неожиданностью и для тебя, и для твоего настоящего хозяина. Чтобы не навлечь опасность на других девушек,

Хамаю не появилась даже на музыкальном пиру. Она делала все от нее зависящее ради молодого господина. Восточный дом не нуждается в захвате власти путем замужества дочери. Северный дом почтет такое замужество за честь, но они не настолько честолюбивы, чтобы таким образом пытаться захватить власть. Ради моей безопасности больше всего будет стараться Западный дом. Поэтому она незаметно пыталась создать выгодную позицию для Масухо-но-сусуки.

Масухо-но-сусуки, взглянув на не поднимавшую глаз Хамаю, которая сидела, закусив губу, повернулась к молодому господину:

– Молодой господин. Значит, вы… возьмете в супруги Хамаю?

Хамаю больше остальных девушек, приехавших во дворец, включая Масухо-но-сусуки, старалась ради молодого господина. При виде такой самоотверженности Масухо-но-сусуки подумала, что, стань Хамаю госпожой Сакурой, она сможет это принять.

Однако молодой господин небрежно бросил:

– Этого я пока не знаю. Странная логика. Только из-за того, что она так старалась ради меня, делать ее моей женой? Она ведь сама захотела так действовать.

От его холодных слов многие широко раскрыли глаза.

– Но…

Масухо-но-сусуки заговорила было, но спохватилась, что еще не озвучила вопрос, который хотела задать больше всего, если бы не разговор о Хамаю. Она выпрямилась:

– Молодой господин…

– Что? – спросил он.

– Почему вы не изволили пожаловать во дворец Окагу?

– Потому что не чувствую в этом необходимости, – быстро ответил он, даже не делая вид, будто задумался.

Масухо-но-сусуки обомлела, а молодой господин недоуменно посмотрел на нее:

– Ты чем-то недовольна? Что тут странного? – не дрогнув, спросил он.

Масухо-но-сусуки смотрела на его невозмутимое лицо и не знала, что сказать.

– Но ведь до сих пор молодой господин изволил посещать дворец Окагу и выбирал госпожу Сакуру.

– То, что происходило до сих пор, не имеет ко мне никакого отношения. Вопрос в том, что даст мне выгоду, а что нет. Вот и все. Если бы визитами можно было понять качества той, что станет супругой правителя, я бы сам посещал Окагу, без чьих-либо указаний.

Молодой господин перехватил взгляд Масухо-но-сусуки. Она украдкой сглотнула, но смело ответила:

– Но что тогда с положением девушек, представленных ко двору? Каждая мечтала стать вашей супругой, прилагала к этому усилия. Каждая с нетерпением ждала вашего визита. Вы ни разу за весь год не посетили нас. Вам нас не жалко?

Голос Масухо-но-сусуки звучал обвиняюще. Но она решила, что, если будет говорить от лица всех, кто ждал его, наказания не будет.

Однако молодой господин, казалось, так не думал. Он недовольно хмыкнул и изменил позу, подняв одно колено.

– Судя по вашим словам, госпожа Масухо, вы что-то не так поняли.

– Не так?

Масухо-но-сусуки нахмурилась, не догадываясь, что хочет сказать молодой господин, а на его лице заплясала жестокая улыбка.

– Сначала спрошу я. Что такое дворец Окагу?

В смысле – «что такое»?

Это вопрос к той, что прожила здесь уже целый год?

Масухо-но-сусуки обомлела.

Она резко выпрямилась, расправила плечи и заговорила:

– Окагу – это место, где девушки из четырех домов общаются, налаживая и углубляя близкие отношения, шлифуют друг друга, чтобы стать женщинами, подходящими молодому господину.

– Неверно. Совсем не так, – нелюбезно покачал головой молодой господин.

Масухо-но-сусуки, отвечавшая столь уверенно, покраснела.

– Так что же тогда?

От досады она заговорила резко, но молодой господин, казалось, не обратил на это внимания и поднял палец.

– Шлифовать себя, или что там, – в этом нет никакого смысла. Будь все так, совершенно не имело бы значения, есть я там или нет.

– Я сказала не так! Я сказала: «Чтобы стать женщинами, подходящими молодому господину»!

– Хватит мямлить! Важно только одно! – Молодой господин прищурил один глаз. Его голос вдруг резко изменился. – Быть выбранной в качестве моей женщины. Разве нет?

Услышав такое прямодушное заявление, Масухо-но-сусуки даже отшатнулась.

– Я не знаю, с какими мыслями вы прибыли во дворец. – Не обращая на нее внимания, молодой господин оглядел павильон Глициний. – Но Окагу – это место, где Золотой Ворон – я – выбирает Алого Ворона – супругу. Исключений нет. Понятно, что в каждую эпоху у каждого Золотого Ворона свои пристрастия: некоторые ищут красивых женщин, другие – искренних. Но мне не нужно ни то, ни другое. Шлифовать себя, или что там еще, – мне не нужно, чтобы вы прилагали усилия не в том направлении. В ваших затеях нет никакого смысла.

Молодой господин посмотрел на Масухо-но-сусуки с улыбкой, от которой она вздрогнула и застыла.

– Если мне захочется обнять красотку, я отправлюсь в веселый квартал, а если мне понадобится преданная жена, пойду в поля. Я выбираю жену в Окагу, потому что мне нужна та, которая будет достойна стать супругой правителя. Какой бы она ни была красавицей с хорошим характером – в этом нет никакой ценности.

Высказавшись, молодой господин пронзил Масухо-но-сусуки взглядом.

Через какое-то время он заговорил:

– Я все время наблюдал за Окагу. Но, поскольку я не собирался выбирать жену по внешности или по характеру, я не чувствовал необходимости приходить лично, вот и все. Может, будет понятнее, если я скажу, что пытался определить, кто мне нужен, своим отсутствием.

– Так вы нас испытывали? – Мелко дрожа, Масухо-но-сусуки поднялась.

Бесстрастно наблюдая за ней, молодой господин кивнул.

– Невероятно. Вы отвратительны!

– Не знаю, о чем ты мечтала в отношении меня, но у меня нет времени играть с вами в дочки-матери. У тебя нет права роптать только потому, что твои фантазии не совпали с реальностью.

Молодой господин говорил без всяких эмоций, и Масухо-но-сусуки пришла в негодование:

– В дочки-матери, говорите?! Это уже не шутки! Мы все так старались! Бедняжка Сиратама даже рассудком повредилась! Да и Хамаю вполне могла бы остаться во дворце, не подвергаясь изгнанию!

– Что ж, тогда спрошу вот о чем, – холодно глядя на возбужденную Масухо-но-сусуки снизу вверх, сказал молодой господин. – Я должен был посещать Окагу через силу, несмотря на то, что не испытывал такого желания? Разве это не похоже на обман? Почему я должен думать, что та, которая не смогла сейчас вытерпеть моего отсутствия, станет терпеть его после замужества? Я и после женитьбы не собираюсь приходить к жене без необходимости. Можешь начать бушевать из-за этого. Значит, ты все равно не поняла, зачем вас привезли во дворец.

Молодой господин заговорил громче.

– От девушек, которые прибыли во дворец, мне нужно, чтобы они не удивлялись моему поведению, чтобы их воля оставалась непоколебима, чтобы им хватило силы хранить свою веру, стараясь выполнять долг супруги правителя. А еще они должны быть способны выполнить этот долг. От глав четырех домов требовалось оценить это и прислать мне терпеливых женщин, пусть даже те уродливы или имеют другие недостатки. Кстати, твой вопрос… – Он вдруг смягчил тон. – Насчет того, собираюсь ли я жениться на Хамаю.

Масухо-но-сусуки не успевала за резкой сменой темы, но молодой господин любезно добавил:

– Знаешь…

Масухо-но-сусуки выглядела несколько растерянно, и он равнодушно сказал ей:

– Вообще-то я думаю, что ты бы тоже подошла.

Она скривилась, не понимая смысла сказанного:

– Что?

– Я говорю, что мог бы и тебя взять в супруги.

На какое-то мгновение серьезный наследник престола показался ей каким-то неведомым чудовищем. Это отразилось в ее глазах, но он нимало не смутился.

– Ты смогла меня дождаться, смогла действовать при необходимости. Хамаю явно рассчитывала на тебя, поэтому и решила сосватать мне. Она молчит, но я слышу, что она думает про себя, – улыбнулся молодой господин. – «Ну, что ты стоишь? Подумай о политике!» – хочет сказать она. Верно?

Улыбнувшись совсем по-другому, он взглянул на Хамаю, которая затаив дыхание смотрела на него.

– Я думаю, из уважения к ее преданности будет правильно взять тебя в жены. Что скажешь, госпожа Масухо? – совершенно беззаботно спросил молодой господин. – Не хочешь стать моей женой?

Она мечтала об этих словах.

Чуть раньше она бы сочла это за честь, как бы она обрадовалась!

– Я…

«И все же…» – подумала Масухо-но-сусуки.

– «В детстве я очень нравилась молодому господину» – так я думала все это время.

– Ты не ошиблась. Ты и сейчас мне нравишься. Примерно так же, как и остальные благородные барышни, представленные ко двору, – бесстыдно сказал этот человек.

«Да ведь и он мне нравился. И сейчас нравится. И все же…»

– Ваше «нравится» и мое «нравится» – разные.

– Само собой. Зачем говорить то, что и так ясно? Ты все еще не понимаешь, давай скажу по-другому, – вздохнул молодой господин. – О единственная дочь главы Западного дома, Масухо-но-сусуки! Я не считаю тебя какой-то особенной и не испытываю к тебе любовных чувств. Даже если ты станешь моей супругой, ничего не изменится, и проявлять какое-то особенное отношение к Западному дому только потому, что это твой дом, я тоже не намерен. В будущем при необходимости я заведу сколько угодно наложниц, а возможно, даже и убью тебя. Но тебе я не прощу ни неповиновения, ни глубоких отношений с другим мужчиной. Ты должна будешь уничтожить себя и жить только ради меня. Если ты согласна на все это, я возьму тебя в жены. Выбирай.

Он засмеялся. Это был действительно жестокий смех, не такой, как раньше.

Глядя на это, Масухо-но-сусуки крикнула:

– Кикуно!

Она вытянула вперед нежную руку:

– Подай кинжал!

Придворные дамы, с замиранием сердца наблюдая за тем, как разворачиваются события, вздрогнули. Поскольку Кикуно замешкалась, Масухо-но-сусуки, недоуменно посмотрев на нее, сама грубо вытащила у той из-за пазухи кинжал.

– Госпожа!

– Что ты кричишь? Я не собираюсь нападать на молодого господина. – Бросив взгляд на наследника, Масухо-но-сусуки обнажила лезвие. – Я собираюсь сделать вот что.

В следующий миг придворные дамы завизжали так, будто миру пришел конец.

Масухо-но-сусуки ухватила свои роскошные волосы и, ничуть не колеблясь, взмахнула кинжалом. Но – ах! – ее руки были непривычны к кинжалу. Блестящие волосы не желали легко резаться и печально рассыпались по ее щекам. Кикуно, почти потерявшая сознание от происходящего, не могла остановить госпожу и застыла в крике. Вместо нее к Масухо-но-сусуки подскочила Хамаю и отобрала кинжал, но половину волос та уже успела отрезать. Она легонько встряхнула головой, и волосы упали на пол.

С каким-то удовлетворением взглянув на них, Масухо-но-сусуки улыбнулась:

– Ваше Высочество! Простите, что вынуждена ответить отказом на ваше любезное предложение. Даже если вы изволите приказывать, я только что посвятила себя богу Ямагами-сама, поэтому не смогу выполнить ваш приказ.

Волосы с рыжеватым отливом, извиваясь, упали на синий, словно цветы синеглазки [23], шлейф с печатным рисунком.

Масухо-но-сусуки была не в обычных своих темно-розовых одеждах, поэтому отрезанные волосы выглядели еще печальнее.

– Какая ты решительная. В этом совершенно не было необходимости, – восхищенно пробормотал молодой господин, наблюдавший за событиями с неизменным выражением лица. Казалось, его совершенно не трогает то, что все вокруг смотрят на него с испугом, недоверием и даже с омерзением.

Дрожащая мелкой дрожью Хамаю переводила взгляд широко раскрытых глаз с Масухо-но-сусуки на молодого господина и обратно.

– Почему? – Невольно вырвавшийся у нее возглас звучал хрипло и непривычно тихо.

Все посмотрели на Хамаю с пониманием и сочувствием, однако уже в следующее мгновение она закричала во весь голос.

– Почему, Масухо-но-сусуки? Неужели ты не понимаешь, что в его положении он не может сказать ничего другого! Ты же хотела стать его супругой! Почему не ответила согласием? – ошеломленно взывала она.

Окруженная потрясенными дамами Масухо-но-сусуки закрыла глаза и испустила долгий, глубокий вздох:

– Я поняла, Хамаю. Все-таки место супруги наследника престола должна занять не я, не Сиратама, не Асэби. С самого начала это должна была быть ты.

Она говорила так, будто отказалась от всех своих устремлений. Хамаю все так же изумленно смотрела на нее, широко раскрыв глаза, и она тихонько добавила:

– Понимаешь, другие не смогут быть такими бескорыстными, как ты.

Хамаю стояла с непонимающим лицом, и Масухо-но-сусуки объявила:

– Поэтому, Ваше Высочество, вам больше некого выбрать, кроме Хамаю-но-кими. Если Хамаю станет госпожой Сакурой, я стану ее доверенной дамой-нёбо.

Кикуно испустила крик:

– Госпожа Масухо-но-сусуки!

Но Масухо-но-сусуки не обратила на нее внимания.

– Я решила. Хватит болтать. – И Масухо-но-сусуки отвернулась.

Тут же раздался возглас, как будто у кого-то кончилось терпение:

– Я ничего не понимаю! Преступница станет супругой правителя? А ее придворной дамой – одна из дочерей четырех домов?!

Это говорила Тя-но-хана.

Масухо-но-сусуки фыркнула в ответ:

– А что с домами? Мне моя гордость гораздо важнее семьи. Моя гордость не позволит мне самоуверенно вернуться домой, не расплатившись за то, что я выставила себя такой глупой. Это будет моим покаянием, и тогда ни отец, ни брат не смогут совать свои клювы в мои дела.

Масухо-но-сусуки, словно с нее слетела оболочка, дерзко рассмеялась. Сейчас она, кажется, выглядела привлекательной как никогда.

Но здесь находилась крупная фигура, которую невозможно было поколебать даже этим смехом. С огорченным видом этот человек – нечего и говорить, что это был Его Высочество, – просто заявил:

– Прости, что перебиваю. Я ведь еще ни слова не сказал о том, что возьму в жены Хамаю. Я не собираюсь выбирать супругу, поддавшись всеобщему настроению, и действовать под влиянием твоих эмоций, Масухо-но-сусуки, тоже не собираюсь. Неужели я должен говорить это здесь?

Атмосфера в павильоне Глициний вдруг как-то стала прохладной, и только Хамаю, наоборот, выглядела спокойно.

– Масухо-но-сусуки, спасибо тебе за твои слова, но этот человек прав.

– Вот видишь! Даже она понимает: я не буду соглашаться только потому, что меня попросили. Итак, я хочу прояснить что-то гораздо более важное. Слушаете меня?

Молодой господин вдруг резко развернулся в сторону одного занавеса и приказал открыть его. Тя-но-хана, поколебавшись мгновение, послушно откинула занавес. За ним оказалась безвольно поникшая, словно в ее теле совсем не осталось сил, Сиратама.

Она была в пунцовом, даже слишком ярком тонком кимоно-хитоэ и в накидке-карагину, на которой толстыми серебряными нитями блестели вышитые волны. Из-за роскошного одеяния сама Сиратама, напротив, выглядела маленькой и слабой.

До сих пор она сидела молча, без движения.

Молодой господин, не опуская занавеса, обратился к ней:

– Госпожа Сиратама, тебе приходилось видеть супругов-простолюдинов?

Усевшаяся рядом с Сиратамой Тя-но-хана, услышав эти слова, посмотрела на молодого господина с подозрением:

– Нет, госпоже Сиратаме не доводилось…

– Я спрашиваю госпожу Сиратаму… Отвечай, – строго сказал молодой господин, и Сиратама, не поднимая глаз, вяло, медленно покачала головой из стороны в сторону.

Молодой господин кивнул и заговорил неожиданно ласково:

– У них нет ни клочка шелка, который мы обычно надеваем на себя. Мало того, у них нет даже дома, где можно прилечь и отдохнуть, поэтому по ночам они обращаются в птиц и спят на выбранных в качестве насеста ветках, прижавшись друг к другу. Зимой им, наверное, тяжело, но они не хнычут. Говорят, им это неважно, поскольку у них есть надежные спутники. Они сильные, правда?

Сиратама молчала, но молодой господин, приняв ее молчание за ответ, коротко кивнул:

– Интересно, кому холоднее: тому, кто спит в мягких подушках, в одиночестве полюбовавшись луной, или тому, кто ночует на холодной ветке, но вдвоем?

Сиратама медленно подняла голову, и молодой господин улыбнулся:

– По-моему, ты уже знаешь ответ.

Сиратама серьезно посмотрела на наследника, а потом, старательно шевеля губами под впалыми щеками, пробормотала:

– Но у меня больше нет того, к кому можно прижаться.

– Не знаю, так ли это. Это просто алчность. – Голос молодого господина вдруг посуровел. – Ты хочешь того, что тебе не нужно. Достаточно стремиться к собственному счастью. Приди в себя, послушай свое сердце.

– Вам не понять, – безразлично покачала головой Сиратама. – Я родилась только для того, чтобы стать супругой наследника престола. Я должна была прожить свою жизнь обычным благородным вороном, но меня растили в довольстве и достатке, ожидая, что я стану супругой правителя. А я не знаю другого способа отплатить за эту милость, кроме как выйти замуж за Ваше Высочество.

– И это все, что ты хочешь сказать? Тогда этого недостаточно, – безжалостно сказал молодой господин. – Подумаешь, на нее надеялись, а она не смогла стать супругой наследника. Речь идет лишь о том, что глава Северного дома неверно рассчитал, не то увидел, – ты за это не в ответе.

– Но ведь… – попыталась возразить Сиратама, но запнулась.

Молодой господин продолжал:

– Ты говоришь, что тебя растили в довольстве и достатке, но, если в обмен на роскошную жизнь ты упускаешь свое счастье, можно ли это назвать милостью? Если ты считаешь, что жить в роскоши, то есть получать все милости, и есть счастье, тогда у тебя нет права оплакивать этот выбор. Но если, напротив, ты утверждаешь, что несчастлива…

Молодой господин заглянул в глаза Сиратамы.

– Ты должна была действовать: жаловаться главе дома или матери, пытаться рассказать о своих мыслях, пытаться вместо шелков заполучить крылья спутника. Между пренебрежением своей волей и отказом от борьбы под предлогом, что она бессмысленна, разница как между небом и землей, ты это понимаешь? Если ты сейчас заявишь, что несчастна, главе Северного дома тоже нелегко придется. Ты поддалась влиянию окружения, плыла по течению, сетовала и рыдала, но сама-то ничего не сделала?

Сиратама обмякла всем телом, то ли вздохнув, то ли всхлипнув.

– Госпожа Сиратама! – подняла крик Тя-но-хана, но молодой господин не ослабил хватку, словно добивая жертву.

– Спрашиваю тебя, госпожа Сиратама: готова ли ты стать моей супругой? Ты ничего не делала, не предпринимала никаких попыток, но добралась до этой точки. Это значит, неважно, была ты пассивной или нет, в этом твоя воля. Если ты пожелаешь, я возьму тебя в жены. Однако, даже если ты станешь моей супругой, я не буду лучше относиться к Северному дому. Это не соответствует планам главы твоего дома, но ты сможешь выполнить свой долг. Разве не этого ты желала?

– Прекратите! – Тя-но-хана со слезами бросилась к ногам молодого господина. – Пожалуйста, прошу вас! Это я вела себя глупо! Это я, Тя-но-хана, во всем виновата!

Белое лицо с правильными чертами холодно смотрело на Тя-но-хану.

– Разве не потому, что ты вот так потакаешь ей во всем, твоя госпожа научилась лишь умело уходить от ответственности?.. Ты сказала, что тебе больше не к кому прижаться. – Молодой господин уставился на Сиратаму. – Но ведь это не так. В твоем чреве…

Сиратама непонимающе посмотрела на него, и молодой господин удивленно воскликнул:

– Как, ты не заметила? Ребенок Кадзуми. Он уже такой большой, что избавиться от него не получится. Мне все равно, чиста ты или нет, но моей женой тебе теперь не стать. Поэтому, – продолжал он совершенно естественным тоном, – если все-таки хочешь стать супругой наследника, ты должна своими руками избавиться от родившегося ребенка, пока он в яйце.

В этот миг Сиратама, как пружина, выпрямилась, встала и воскликнула:

– Что вы такое говорите!

Она отвернулась, будто пряча свой живот, и злобно взглянула на молодого господина сверкающими глазами.

– Нет, ни за что! Я не могу потерять Кадзуми второй раз! Не выйду я за вас замуж! – Она почти кричала. – Я буду защищать это дитя! Ради него я сбегу куда угодно. Не приближайтесь ко мне!

Выкрикнув это, она внезапно сорвалась с места, но вдруг заметила, что глаза молодого господина, смотревшие прямо на нее, потеплели. Она тяжело дышала, ее грудь вздымалась, а взгляд бродил по комнате, но молодой господин улыбнулся ей.

– Наконец-то ты изволила сделать выбор самостоятельно! Что ж, вот тебе мой подарок, – продолжал он так ласково, будто до сих пор говорил не он.

– Подарок? – Сиратама даже не пыталась скрыть недоверие, но молодой господин кивнул.

– Входи!

Никто из находившихся в гостиной не понял, что он говорит и к кому обращается, но тут вслед за знакомым всем пажом в павильон Глициний вошел мужчина.

Он был одет в чистую красно-коричневую куртку и штаны, волосы были тщательно убраны. Мужчина казался выше молодого господина, худой, и, как только он увидел Сиратаму, из глаз его потекли слезы.

– Сиратама…

Он произнес это имя так, будто не мог сдержать чувства, и все разом посмотрели на дочь Северного дома. Сиратама застыла с широко раскрытыми глазами и ртом.

– Ка… – Наверное, ее голос, слабый, как дыхание, дошел только до слуха мужчины. – Кадзуми?

– Сиратама!

Не в силах больше терпеть, мужчина бросился к застывшей, как столб, Сиратаме и заключил ее в объятия. Он рыдал, а она гладила его по спине все с тем же растерянным взглядом, и вдруг из ее глаз капнула слезинка.

– Прости, что доставил тебе столько беспокойства. Но молодой господин изволил защитить меня…

– Кадзуми. Кадзуми, Кадзуми, Кадзуми! – повторяла Сиратама раз за разом. – Не может быть. Это не сон? Это правда ты?

– Да, да, это я, – кивал мужчина по имени Кадзуми.

Пока все, остолбенев, наблюдали за происходящим, Хамаю подошла к молодому господину и прошептала:

– Сиратама действительно беременна?

– Нет. Она ведь не делала того, от чего мог бы появиться ребенок, – спокойно ответил молодой господин. – Но она так металась, я и решил, что самое время напоследок чуть-чуть на нее надавить.

– Я так и подумала.

Хамаю, больше ни слова не сказав, отошла. Все остальные ничего не поняли. Особенно Тя-но-хана: она выпучила глаза так, что те чуть не выскакивали из глазниц, и с глупым лицом наблюдала, как ее госпожа обнимается с юношей из воронов-простолюдинов.

– Это… Что все это значит?! – зашептались придворные дамы, и молодой господин, бросив на них взгляд, беззвучно встал.

– Госпожа из Весеннего павильона!

При звуках его голоса все дамы мигом умолкли.

– Вы позволите?

После недолгого молчания занавес поспешно подняли. Асэби, растерявшаяся от происходивших событий, не сразу поняла, что означает это обращение, и недоуменно хлопала глазами.

– Да?

– Госпожа, идите к нему! – с напряженным лицом сказала поднявшая занавес Укоги.

Молодой господин встретился взглядом с оторопевшей Асэби, кивнул и указал:

– Выйдем в сад. Я давно хотел с тобой побеседовать.

Он повернулся к Асэби спиной и направился в сад, а Укоги, не говоря ни слова, заставила девушку встать. Под ее серьезным взглядом Асэби, сдерживая бьющееся в груди сердце, последовала за молодым господином.

– Вы хотели побеседовать?

Уже наступали сумерки. Темнеющее небо окрасилось в светлый пурпур, дул прохладный весенний ветер. Молодой господин, глядя на падающие с деревьев, кружащиеся под порывами ветра лепестки сакуры, не ответил на вопрос Асэби, но задумчиво заговорил:

– Ты хотела стать госпожой Cакурой?

– Что? – наклонив голову, переспросила Асэби.

Но молодой господин, все так же не глядя на нее, медленно повторил:

– Тебя ведь растили не для того, чтобы представить ко двору, верно? Значит, твои намерения наверняка не такие, как у других девушек. Мало того, я угрюм и нелюдим, и ясно, что быть моей женой – значит столкнуться с неимоверными трудностями. Тебе придется жить во дворце, где только в этот раз погибло столько людей. Даже Масухо-но-сусуки, которая, кажется, должна быть готова к такому, не выдержала. А как ты? Все еще хочешь стать моей женой?

Асэби изучала молодого господина, который все так же не смотрел на нее. Хриплым голосом она начала:

– Для меня не выдержать дни с вами – невообразимая вещь. Наоборот, я думаю, что бы ни случилось, я не смогу вас оставить. Вы, возможно, презираете меня, но я… – Она глубоко вздохнула и произнесла слова, которые до сих пор столько раз говорила про себя. – Я желаю стать вашей женой.

Молодой господин некоторое время не двигался. Он смотрел вверх, на сакуру. Будто бы усвоив витавшие в воздухе слова Асэби, он вздохнул.

– Так, значит? «Что бы ни случилось», значит? Асэби! – Молодой господин вдруг заговорил резко. – Значит, поэтому?

– Что?

– Поэтому так вышло? – Молодой господин обернулся, и в его глазах светилось до сих пор невиданное там чувство – чистый гнев. – По-этому ты сумела отправить Самомо на смерть?

– Но… Почему у вас такое страшное лицо? – Асэби с искренним недоумением наклонила голову.

Молодой господин вынул из-за пазухи несколько листов бумаги.

– Знаешь, что это?

От листков с узором из лепестков сакуры исходил сладкий запах. Наверное, они впитали запах благовоний от курильницы. На листах без изъяна были написаны знаки – плавные линии без углов, ровно той толщины, которой нужно.

Это письма. И почерк ей, конечно же, знаком…

– Да. – Асэби, покраснев, кивнула. – Это письма, которые я отправляла вам. Я рада, что вы их прочитали.

Щеки ее стали пунцовыми, она таяла от счастья.

Молодой господин, не отрываясь, смотрел на Асэби.

Перед ним стояла славная, милая, невинная, как дитя, чрезвычайно красивая девушка.

– Да. Это ответ на мое письмо с извинениями за то, что я не смог посетить праздник Танго, – серьезно сказал молодой господин, и Асэби легонько кивнула.

– Да, я помню. Это ведь первое письмо, которое я получила от вас.

– Но я был уверен, что отправил письма претенденткам из всех четырех павильонов. Однако, как ни странно, ответ пришел только от тебя. Знаешь почему?

В равнодушном голосе молодого господина не слышно было никаких чувств. В ответных словах Асэби тоже нельзя было распознать никаких эмоций:

– Потому что госпожа Фудзинами оставила остальные три письма у себя… Так?

– И я спрашиваю тебя: как давно ты об этом знаешь?

Его голос вдруг снова обрел резкость, и Асэби удивленно посмотрела на него.

– Я не совсем понимаю, что вы… – хотела спросить она, словно беспокоясь о молодом господине, чье лицо приняло непонятное выражение.

– Не говори мне, что ты не знала о действиях Фудзинами. Она ведь ради тебя забирала эти послания.

– Подождите!

В саду, где не должны были находиться посторонние, раздался чей-то голос – это прибежала бледная Укоги.

Молодой господин обратил на нарушительницу недовольный взгляд:

– Чего мне ждать? Твоя госпожа знала, что ни одно мое письмо не дошло до Сиратамы и Масухо-но-сусуки. При этом она не могла не заметить странности в том, что это были не личные послания, а извинения по поводу невозможности присутствовать на церемонии.

– Да что вы! – Асэби, дрожа, с изумлением смотрела на Укоги.

Та встретила взгляд госпожи и с решительным лицом выступила вперед.

– Послания передавала сама госпожа Фудзинами, ничего подозрительного в этом не было. Это послания от молодого господина к госпоже Асэби, которая страдала от того, что он не смог прийти. Что здесь странного? Я не понимаю! – Укоги говорила таким тоном, будто искала ссоры.

Молодой господин фыркнул:

– Такая опытная дама-нёбо, как ты, должна была сообразить, что делает Фудзинами. Будь все наоборот, ты первая набросилась бы на нее с воплями: «Ах, хитрюга, задумала всех обскакать!»

– Не вините Укоги. – Запаниковав при виде гнева молодого господина, Асэби выступила вперед, чуть не плача. – Я так радовалась вашему письму… Ничего вокруг не видела. Я не обратила на это внимания.

– Хочешь сказать, что не обратила внимания, насколько это неестественно?

Обернувшись на тихий голос, Асэби увидела Масухо-но-сусуки и следовавшую за ней Хамаю, которые тоже медленно подходили к ним.

– Ты, конечно, невежда, но не настолько глупа, чтобы не понять этого. Мы-то, прожив здесь с тобой год, это знаем лучше всех.

– Но ведь…

– Сестрица не виновата! – внезапно раздался рыдающий голос.

Оттолкнув Хамаю и Масухо-но-сусуки, подбежала Фудзинами. Она увернулась от рук пытавшейся остановить ее Такимото и бросилась к ногам молодого господина, отчаянно качая головой:

– Я солгала! Я все время говорила ей, что письма от молодого господина приходили только к ней! Госпожа Асэби ни в чем не виновата! Поэтому прошу, братец, возьмите госпожу Асэби в жены! Иначе я не вынесу, – со слезами еле слышно шептала Фудзинами. – Мне так хотелось, чтобы госпожа Асэби стала вашей супругой. Я даже говорила себе, что не прощу вас, если вы этого не сделаете. Если это будет не она, я…

– Почему? – Молодой господин смотрел на сестру с непроницаемым лицом, по которому никак нельзя было прочитать его мысли.

Под его взглядом Фудзинами подняла голову и, взглянув на брата, снова залилась слезами.

– Я… я… братец, я вас… я вас… – прерывисто всхлипывала Фудзинами, сверля брата взглядом. Она несколько раз пыталась что-то сказать, но захлебывалась, и изо рта у нее вырывались только невнятные обрывки слов. Дрожащими губами она произнесла: – Братец, а вы любите меня? Даже после всех глупостей, что я наделала?

Молодой господин без колебаний кивнул:

– Да.

Напряжение ушло с лица Фудзинами. Молодой господин посмотрел на нее с печалью:

– Однако я не могу закрыть глаза на то, что ты сделала с Самомо и другими.

Фудзинами поникла. Она больше не дрожала, слезы тоже больше не текли у нее из глаз. Но и душа будто покинула ее лицо, и Фудзинами застыла на месте. Остальные присутствующие, наблюдавшие за братом и сестрой, остолбенели, услышав эти неожиданные слова.

– «С Самомо и другими»?! – переспросила Кикуно.

Но молодой господин отвернулся от нее, бросив:

– Позже… Итак, Асэби?

Он внезапно отвел глаза от Такимото и Фудзинами и снова повернулся к Асэби.

– Да? – удивленно откликнулась Асэби, робко наблюдавшая за происходящим.

– Ты в течение этого года обменивалась посланиями с тремя мужчинами, за исключением главы Восточного дома. Это верно?

– Да, – послушно кивнула Асэби.

– Тогда я снова повторю свой вопрос: почему ты, зная о том, что делала Фудзинами, никому ничего не сказала? Например, Хамаю или Масухо-но-сусуки хотя бы стали выяснять, в чем дело.

– Но ведь, – растерянно сказала Асэби, – я бы тогда причинила неудобства госпоже Фудзинами! Ведь она сделала это ради меня.

Ее лицо было чистым, как у небесной богини.

Воцарилась тишина.

Всем показалось, что девочка с красивой улыбкой вдруг превратилась в кого-то иного. У всех присутствующих при виде этого неизвестного «кого-то» по коже пробежали мурашки. Можно даже сказать, что они застыли от ужаса.

Молодой господин прищурился, а Хамаю и Масухо-но-сусуки одновременно сделали такие лица, будто съели что-то горькое.

– Ты хочешь сказать, что сделала это ради Фудзинами?

– Да, – печально глядя на Фудзинами, кивнула Асэби. – Мне тоже было очень тяжело лгать госпоже Сиратаме и госпоже Масухо-но-сусуки. Но с письмами госпожа Фудзинами, сочувствуя моей ситуации, поступила так сама. Поэтому обвинять меня – ошибка. И вообще, это все только предположения. Твердых доказательств нет, поэтому я не скажу ничего, что могло бы навредить положению госпожи Фудзинами.

Масухо-но-сусуки открыла было рот, но молодой господин одним взглядом заставил ее замолчать и снова посмотрел на Асэби.

– Ясно. Будем считать, что я тебя понял. Тогда следующий вопрос, – тихо сказал он. – Ты знаешь имя Каскэ?

Теперь ахнула Укоги. Асэби же, услышав это имя, не изменилась в лице.

– Каскэ – один из слуг Восточного дома. А что с ним?

– Каскэ. – Молодой господин прищурился. – Один из адресатов твоих писем, наряду со мной. Второй, да?

– Да, это так. И что же?

– Пробрался во дворец Окагу и погиб именно он.

– Ах, вот как? Я не знала. Как жаль.

– Не знала? Правда? Он ведь был влюблен в тебя. Его убили, когда он пришел, чтобы встретиться с тобой.

– Каскэ приходил встретиться с госпожой?! – в панике вскричала Укоги.

– Что, впервые слышите?

– Но это… как же это?!

Под недоуменным взглядом Укоги теперь уже Асэби сделала удивленное лицо.

– Укоги, ты ведь отказалась рассказывать мне о матушке! А Каскэ сказал, что не может писать об этом в письме, – я и подумала, что смогу с ним встретиться…

– Позвала Каскэ во дворец? Зная, что нарушаешь правила Окагу?

– Ой! – Асэби мило наклонила головку и посмотрела на молодого господина. Он, не отводя взгляд, смотрел на нее. – Но это же слуга. Что такого в том, чтобы с ним встретиться?

– Даже он – мужчина.

– Но он – простолюдин. У нас разное положение.

– Во дворце Окагу тайные встречи не допускаются, будь то простолюдин или даже конь.

– Да разве это можно назвать тайной встречей? Какое громкое слово. Мне и в голову не пришло, что ненадолго встретиться со слугой – это нарушение порядков Окагу. Я не подумала. Прошу меня простить.

– Если бы ты могла исправить это извинением, проблемы бы не было. Но Каскэ из-за этого лишился жизни.

– Это потому, что за такие проступки отрубают голову! – Это бросила Такимото, которая и привела приговор в исполнение. Выглядела она плохо, но глаза ее все еще сверкали ярко. – Мало того, что он проник в Окагу, он еще и пытался учинить насилие над госпожой из Осеннего павильона. Он совершил преступление, которое карается смертью!

– Но ведь он просто пытался убежать, он не сопротивлялся. Силами Фудзимия-рэн его легко можно было просто схватить, не убивая. Есть причина, почему ты этого не сделала, – сказал молодой господин, обращаясь теперь к Такимото. – Ты боялась, что Каскэ расскажет о Самомо. То есть ты убила его, чтобы закрыть ему рот. Я неправ?

– Закрыть рот?.. Какие страшные вещи вы говорите… – Такимото скривила губы, а у ее ног дрожала Фудзинами. Но молодой господин не ослаблял давление.

– Если Каскэ задумал пробраться во дворец, его обязательно должен был кто-то направлять. Эту роль взяла на себя Самомо. Асэби заморочила ей голову, и та наверняка согласилась провести парня – если это было нужно только затем, чтобы с ним поговорить. Но Асэби и не собиралась встречаться с Каскэ сама. А Самомо обратила внимание на то, что Асэби намеревалась отправить Каскэ в Осенний павильон!

– Что?! – У Кикуно, сопровождавшей Масухо-но-сусуки, сорвался голос. – Не может быть. Но как?!

– Красное кимоно! Достаточно было сказать, что нужно идти в ту усадьбу, где он увидит красное кимоно. В Осеннем павильоне наряды меняли каждый день и на подставках всегда развешивали красивые кимоно. И уж обязательно – кимоно цвета цезальпинии, которыми славятся западные земли.

– Ах, постойте! – Асэби мило вскрикнула и поспешно заговорила. – Я действительно собиралась поговорить со слугой. Он относился ко мне с почтением, Самомо тоже была согласна. И про красное кимоно я действительно написала в письме. И я хотела вывесить его. Но я…

Асэби опустила длинные ресницы и с горечью оборвала фразу.

– Я его отняла, – поникла Укоги. – Я же не думала… У нас было только одно красивое красное кимоно – то, которое подарила госпожа Масухо-но-сусуки.

Она коротко пробормотала:

– Хотела проявить свою власть. Так что все это произошло из-за меня, а госпожа Асэби ничего не замышляла.

– Так ли это? Не думаю. – Молодой господин перевел взгляд на плечи Укоги. – Она прекрасно понимала, что ты не позволишь ей вывесить подаренное Масухо-но-сусуки кимоно. Вы ведь давно вместе?

– Госпожа Асэби, – дрожа, скороговоркой пробормотала Укоги, – много раз говорила, что хочет уехать домой. Невозможно подумать, что она совершила такое ради того, чтобы стать вашей супругой.

– Но сейчас Асэби здесь. И ведь это ты ее остановила? Это и есть доказательство.

Услышав такой вердикт, Укоги решительно возразила:

– Вы ничего не знаете про госпожу Асэби!

Лицо Укоги исказилось от злобы, но молодой господин и бровью не повел, ничуть не испугавшись.

– Могу сказать вам то же самое. Когда одно и то же повторяется дважды, всякий заметит, что это странно.

Укоги, услышав слово «дважды», замолчала.

– Ты что, не знаешь, почему госпожа Футаба не смогла прибыть ко двору?

На лице Укоги появилось сомнение, а молодой господин продолжал:

– Я узнал это от нее самой. Кое-что случилось на новогоднем пиру. Не было у нее никакой оспы. В ту ночь, когда придворные дамы ушли на пир, над ней совершили насилие.

Кикуно ахнула и прикрыла рот рукавом. Мало того, что событие было ужасным, узнать об этом из уст молодого господина было невыносимо стыдно. Укоги слушала, не в силах возразить.

– Тот мужчина, похоже, перепутал Футабу с кем-то. Я слышал, что он называл ее просто «госпожа».

В этот момент в мозгу Масухо-но-сусуки соединились слова мужчины, который проник в Осенний павильон, и адрес на письме, полученном Асэби.

«Госпожа».

Неужели отправителем был тот самый мужчина, пытавшийся на нее напасть?

– Какая глупость – использовать один и тот же прием. – Молодой господин печально посмотрел на Укоги. – Где была Асэби во время новогоднего пира?

– В отдельном павильоне. У меня болел живот, – вместо Укоги живо ответила сама Асэби. – Правда болел!

– И что, если так? – выкрикнула Укоги.

Асэби, наклонив голову, хлопала большими глазами.

Взор молодого господина, направленный на Асэби и Укоги, казалось, терял теплоту. Никто ничего не сказал. Со смущенными взглядами они молчали, а время бесцельно текло.

– Так что про красное кимоно? – вдруг перевела разговор Хамаю.

– Самомо обратила на это внимание. Асэби, конечно, не думала, что Самомо узнает содержание письма, но тот парень, похоже, не умел читать. Вместо него – там же, при передаче, – письмо прочитала Самомо и потом поняла замысел Асэби, когда увидела красивое кимоно, вывешенное в Осеннем павильоне. Она пробралась туда, но ее обнаружила Кикуно. После этого, поскольку очень уж все странно выглядело, Самомо, оставшись с Асэби наедине, стала ее расспрашивать. Асэби оправдывалась. Вот Самомо и решила, что, возможно, она сама ошиблась, и не рассказала всех подробностей.

– А потом умерла. – Хамаю потерла лоб. – Бедняжка. Ее убили.

– Асэби, ты ведь боялась, что Самомо переметнется к Хамаю. А что же будет, если рассказать Фудзинами о том, что Самомо делает что-то невыгодное для Асэби?

Взгляды всех, кто был в саду, невольно переместились на Фудзинами.

– Это ведь ты убила Самомо, Фудзинами. Когда Самомо пробралась в Осенний павильон, Асэби потихоньку навестила Фудзинами.

«Что делать, госпожа Фудзинами? Наверное, Самомо из-за сегодняшнего возненавидела меня. Дело в том, что ко мне должен прийти слуга. Самомо обещала отвести его ко мне, но ведь тогда получится, что это я его пригласила. Если она расскажет об этом госпоже Хамаю, что со мной будет? Что делать, госпожа Фудзинами? А вдруг… а вдруг Самомо прямо сейчас пойдет к госпоже Хамаю? Мне придется уехать домой. Госпожа Фудзинами, прошу вас… Прошу… Сделайте что-нибудь! Спасите меня!»

– Ну, Фудзинами, как так вышло?

От холодных слов брата Фудзинами пришла в себя.

– Не собиралась я ее убивать! – прокричала она и стала рвать на себе волосы. – В тот вечер я велела ей сразу уходить. Я подумала, что нужно побыстрее выгнать ее из дворца.

Фудзинами не собиралась ни мгновением дольше держать Самомо во дворце. Услышав рассказ Асэби, она сразу вызвала к себе Самомо и приказала ей немедленно убираться.

– Самомо не принадлежала к благородным воронам. Я думала, что она умеет обращаться в птицу. А с тем кимоно от Масухо-но-сусуки она наверняка смогла бы сколько-то прожить. Я велела ей надеть кимоно… и столкнула с площадки перед воротами Межсезонья.

Самомо не хотела уходить. Она злилась. Она повторяла: «Прошу, выслушайте меня! Асэби не такая, как вы думаете!» Тут разозлилась я. Я крикнула: «Уходи!» – и толкнула ее. Я все еще чувствую ее спину под рукой. Ее крик длился и длился, и меня охватило ужасное предчувствие. Белые руки Самомо, тонущие во тьме, пытающиеся ухватиться за воздух, отпечатались в моих глазах. Я была уверена, что в падении она обернется птицей. Я повторяла себе, что она живет сейчас где-то как ни в чем не бывало, но тщетно, ее лицо застряло у меня в памяти и встает передо мной каждую ночь.

Оказалось, что на самом деле Самомо умерла.

– Почему? – прошептала Фудзинами. – Почему она умерла? Почему она не обернулась птицей? Почему?

Ее затихающий голос перекрыл другой, дрожащий от изумления.

– Вы сказали, что заставили ее надеть кимоно? – Это был голос Сиратамы. Она подошла, цепляясь за Кадзуми, и ее ноги дрожали. – Значит, Самомо была в кимоно? Но ведь тогда она не могла полететь, даже если бы обернулась птицей. Вы что, не понимаете, что случилось?

Сиратама забрасывала вопросами растерянно глядящую на нее Фудзинами:

– Нельзя обратиться птицей, будучи в одежде. А если и получится, птица запутается в ней и никак не сможет полететь.

– Но… – Фудзинами взглянула на слугу, стоявшего за братом. – Но ведь Фудзимия-рэн и этот паж – они все в кимоно! И во время праздника Танго, и во время Танабаты они все, как и братец сейчас, были в черных кимоно!

– Это уэ, одежда из перьев, Фудзинами!

– Из перьев?!

Фудзинами нахмурилась, а молодой господин вздохнул:

– Быстрее будет показать. Юкия!

– Да, я здесь!

Паж, которого назвали Юкией, как будто сразу все понял, подбежал, держа в руках белое кимоно. Он подал его молодому господину, и тот, набросив одеяние на одно плечо, медленно поднял обе руки вверх.

Это выглядело так, как будто молодая поросль разом превращается во взрослое дерево.

С громким треском обе руки молодого господина стали великолепными крыльями. На той руке, на которую было надето черное кимоно, одеяние стало перьями, превратившись в красивое крыло. На другой руке, куда было наброшено белое кимоно, перья запутались и помялись.

– Вот так, – сказал молодой господин, легонько встряхнув обоими крыльями-руками. – Одежда из перьев, уэ, – это почти часть тела, которую создают своим сознанием. Все те, кто умеет обращаться в птиц, владеют этим искусством. Впрочем, при этом перенапрягаешься, поэтому лучше кимоно все-таки ничего нет.

– Вороны-простолюдины все ходят в уэ, потому что у них нет денег на кимоно, – из-за спины молодого господина подал голос Юкия. – Но и военные любят носить уэ, чтобы во время боя можно было сразу превратиться в птицу. Вот почему военные и простолюдины выглядят одинаково.

– А в кимоно сразу превратиться невозможно.

Молодой господин легко взмахнул крыльями, и они снова стали руками. Глядя на ошарашенную Фудзинами, он тяжело вздохнул:

– А ты не знала, да?

От обитательниц дворца скрыли, что Самомо упала на дно ущелья наполовину в виде птицы, наполовину в виде человека. Если бы она была в уэ, она бы не погибла.

Из-за того, что Самомо умерла, Каскэ потерял возможность связываться с Асэби. Но он не мог отказаться от девушки и нашел способ пробраться во дворец, вскарабкавшись по утесу. Проникнув в Окагу, он увидел красное кимоно и по ошибке забрался в Осенний павильон, а поняв свою ошибку, убежал в павильон Глициний.

И тут Такимото, сообразившая, почему погибла Самомо, убила Каскэ.

Фудзинами покрывала Асэби, Такимото покрывала Фудзинами – вот так все и случилось.

– Ах, как же это?! – Асэби внезапно разразилась слезами. Рыдая, она закрывала руками лицо. – Значит, это все из-за меня! Из-за того, что мои слова неверно истолковали!

Асэби плакала. Если бы никто ничего не знал, ее можно было бы пожалеть.

– Простите меня, госпожа Фудзинами. Мне и привидеться не могло, что вы так неправильно меня поймете!

Ее спина сотрясалась от всхлипываний, словно у невинного ребенка, но молодой господин смотрел на нее ледяным взглядом:

– Ты извиняешься только перед Фудзинами?

Услышав эти слова, Асэби подняла сверкающие от слез глаза:

– Конечно же, и для Самомо, и для Каскэ обстоятельства сложились крайне неудачно. Мне ужасно жаль. Ах, бедняжки. Ах, лучше бы я сама…

– Асэби! – позвал ее молодой господин, и из его голоса исчезли вся теплота и участие.

Асэби, продолжая плакать, подняла лицо – красивое заплаканное лицо – и взглянула на него.

– Слушай меня. Я не могу простить того, кто знает, что все может быть оправдано при отсутствии злого умысла. И я считаю, на такое нельзя закрыть глаза.

– Брате-е-ец! – закричала Фудзинами. – Прошу, подождите! Нет, сестрица не виновата!

– Госпожа Фудзинами, вас изволит звать Госпожа в лиловом. Ну же, пойдемте. – Такимото приобняла то ли рыдающую, то ли умоляющую Фудзинами и увела ее в павильон Глициний. Стоило Фудзинами выйти – сад погрузился в неописуемую тишину.

Асэби рассеянно провожала Фудзинами глазами, а затем ее красивое заплаканное лицо обратилось к молодому господину. Видимо, что-то пришло ей в голову, и она заговорила с ним нежным голосом:

– Ваше Высочество, вы, наверное, не помните, но в детстве мне довелось увидеть вас.

Молодой господин тут же перевел взгляд на нее. Вся его поза выражала молчаливое внимание.

Асэби улыбнулась ему и продолжала:

– С тех самых пор я тосковала по вам.

Она была очень красива, когда произносила эти слова. Накидка-карагину на верхнем кимоно приглушенного розового цвета была расшита цветами сакуры, словно символизировавшими этот день.

На вечернем ветру, среди великолепного цветения сакуры завивались в очаровательные локоны ее пышные светло-каштановые волосы поверх неброской вышивки золотом.

Будто дух сакуры принял человеческий облик.

Молодой господин некоторое время разглядывал Асэби и уже не так равнодушно сказал:

– Я тоже помню. Ведь именно тогда я впервые подумал о женщине, что она красива. И с тех пор ты, кажется, стала еще прекраснее.

Асэби, услышав это, удивилась, на ее лице отразилось удовольствие.

Но наследник продолжал:

– И это все.

Вот теперь Асэби по-настоящему изумилась. Теперь ее лицо уже не было красивым, оно выглядело озадаченным, почти глупым.

– Но ведь на празднике очищения Дня Змеи вы улыбнулись…

– Улыбнулся не тебе, в этом я абсолютно уверен. Спасибо, что любила меня. – И молодой господин отвернулся от Асэби. – Прости, ты вызываешь у меня отвращение.

И он ушел из сада, а уходя, ни разу больше не оглянулся на Асэби.

Цветет сакура.

Нежно-розовые лепестки плывут в вечерней синеве. Словно белые волны, их сияние то приближается, то удаляется. Между этими волнами колеблется глубокая синь. Точно отдав весь свой жар цветам, вечерний воздух, обволакивающий шею, прохладен. «Интересно, а не это называют весенним похолоданием?» – так думал молодой господин, шагая.

Лунный свет не дает тепла.

В неверном лунном свете белели цветы сакуры, прекрасные и холодные.

– Эй, бледная немочь!

От неожиданного оклика молодой господин очнулся и остановился. Он был в галерее, которая вела к площадке для любования сакурой, где днем устраивали пир. Он совершенно не помнил, где бродил и как здесь очутился. «Похоже, в кои-то веки от гнева кровь ударила ему в голову», – восхищенно подумал он как будто о ком-то другом.

– Ты меня слышишь или нет, болван?

Его шлепнули по голове, и он с усмешкой обернулся:

– Эй. Тебе еще не вернули статус. Вот схватят тебя Ямаути-сю за неуважение к Его Высочеству – что будешь делать?

– Вот именно! – важно сложила руки на груди Хамаю. – Мне сейчас ничто не страшно. Терять мне нечего, могу делать что хочу.

– Вот оно как?

– Ага.

Она вдруг замолчала. Оба молча переглядывались, как будто внимательно рассматривая друг друга… Впрочем, так оно и было.

– Ты вырос.

– Ты тоже.

– Теперь ты уже не бледная немочь?

– По сравнению с остальной семьей пока еще довольно бледная.

– Так ты на всю жизнь останешься бледным.

– Тебе и этого хватит.

– Какой ты глупый, – с нарочитым вздохом сказала Хамаю.

– Встретились через десять лет, а ты так холодно со мной разговариваешь, – сказал молодой господин, но на лице его не было видно сожаления.

Хамаю скорчила гримасу и спросила:

– И давно ты заметил?

– Это ты о том, что моей дурной компанией когда-то была единственная дочь Южного дома? Или о том, что девочка оказалась моей дурной компанией?

– Значит, все-таки заметил?! – закричала Хамаю, и молодой господин, не имея больше сил сдерживаться, весело рассмеялся.

– Эх ты. Давненько не виделись, Суми.

– Да и ты совсем не изменился, к счастью, Надзукихико. Хотя, пожалуй, к сожалению. Лучше бы тебе исправили эту издевательскую манеру. – Плечи Хамаю поникли. – Может, ты не «не изменился», а «не повзрослел»?

– Может, и так. Не знаю, – серьезно ответил молодой господин, Надзукихико. – Впрочем, неважно. На вопрос «Давно ли?» могу ответить только «С самого начала».

– С самого начала? – Хамаю подняла брови, а Надзукихико молча кивнул.

– Я сразу понял, что ты девочка, и тут уже сообразил, что ты дочь лишившегося всех прав главы Южного дома. На всякий случай, конечно, проверил посемейные записи. Бывает, что мужчину переодевают в женщину, чтобы избежать уплаты налога, но чтобы наоборот – такого не случалось.

Он спокойно убеждает ее, что вполне естественно было предположить наличие каких-то причин для всего случившегося, но ведь ему тогда было лет семь! Она знала, какой он на самом деле, но ломала голову над собственной слабостью.

– Значит, ты уже тогда понял, что я дочь врага твоей матери?

– А что тебя смущает? Убивать меня ты не собиралась, не было никакой необходимости об этом волноваться, – безучастно ответил Надзукихико. Он равнодушно продолжал разговор, не обращая внимания на Хамаю, которая действительно не знала, что и думать: – А во время нынешнего представления ко двору у твоего дядюшки, похоже, не было особого намерения скрывать твое происхождение. Когда я узнал твой возраст, я сразу понял, что ты Суми.

– Умный какой, – бросила Хамаю и пристально уставилась на Надзукихико. – Такой умной башке уже пора бы позеленеть от мысли о том, что ты наделал. «Вокруг одни враги» – слышал такое выражение?

Она говорила с серьезным лицом.

– Ты сделал своими врагами все четыре дома. А надо было заручиться поддержкой Западного.

– Нет, все правильно. Все как я хотел.

Хамаю с подозрением посмотрела на Надзукихико, и он оперся на перила, с которых уже убрали занавеси. Его глаза, обозревающие мир внизу, естественным образом стали глазами Золотого Ворона.

– В нашей стране ведь не только четыре дома могут обладать реальной властью?

– Ты… – Осознав смысл его слов в тот же миг, как услышала их, Хамаю широко раскрыла глаза от изумления.

Надзукихико, краем глаза с интересом наблюдавший за ней, снова посмотрел вперед.

– С поколения моего отца власть четырех домов явно ослабевает. У моего поколения нет обязанности продолжать этот порядок. Я хотел по возможности уравнять их силы, – сказал Надзукихико, бесстрашно улыбаясь. – А если выбрать одну из четырех дочерей, тем самым усилится избранный дом.

– Значит, ты специально заставил Масухо-но-сусуки отказать тебе?

– Я не думаю, что солгал ей. Но я не хочу, чтобы Западный дом получил через меня еще большую силу. Мне нужно было, чтобы госпожа Масухо отказалась от меня, но чтобы ее честь не пострадала. В ней самой нет никаких недостатков, но я никак не мог выбрать ее госпожой Сакурой-но-кими. Таким образом, – небрежно продолжал Надзукихико, словно ведя обычный светский разговор, – мне нужна женщина, которая выполнит долг супруги правителя, не нарушив баланс сил между четырьмя домами.

При этих словах Хамаю внезапно подняла голову. Надзукихико уже пристально смотрел на нее.

– Я не считаю тебя какой-то особенной и не испытываю к тебе любовных чувств. Даже если ты станешь моей супругой, ничего не изменится. В будущем при необходимости я заведу сколько угодно наложниц, а возможно, даже и убью тебя. Но тебе я не прощу ни неповиновения, ни глубоких отношений с другими мужчинами. Ты должна будешь уничтожить себя и жить только ради меня. Если ты согласна на все это… не хочешь ли стать моей женой? Только не пойми меня неправильно, – быстро добавил он. – Как я уже сказал госпоже Масухо, я не собираюсь выбирать, опираясь на эмоции. Я говорю это исключительно из высочайших политических соображений, потому что это – наилучший план.

Исходя из смысла слов, можно было предположить, что Надзукихико пытается скрыть смущение, но он выглядел серьезно. Они смотрели друг на друга, и со стороны это могло даже ошибочно показаться напряженной ситуацией.

– Говоришь, «не опираясь на эмоции»?

– Именно так. Поэтому я ждал, пока приедет Надэсико, чтобы прийти сюда. Ждал, когда определят новую госпожу в Летний павильон, чтобы ты полностью потеряла связь с Южным домом.

– Ясно. Что ж, хорошо. Принимаю предложение.

Это прозвучало решительно, без всяких колебаний. Гордо дав такой ответ, Хамаю прибавила:

– Только у меня есть условие.

Надзукихико явно не ожидал этого, и глаза его округлились от удивления.

– И что за условие?

Всей своей позой он выражал почтительное внимание, а Хамаю серьезно ответила ему:

– Я принимаю все, что ты сказал. Ну, то есть, невзирая на политические или еще какие причины, если вдруг появится женщина, которую ты полюбишь, не раздумывая бери ее в жены. Ты сам устроил этот брак по расчету, поэтому не должен думать обо мне. Я прощу тебе выпивку, женщин, азартные игры. Но ухаживать за тобой в твои последние минуты, прошу, позволь мне. Я знаю, что это мой каприз.

Хамаю говорила искренне. Надзукихико тоже посмотрел ей в глаза и значительно кивнул:

– Хорошо. Обещаю. Непременно.

В ответ на эту клятву Надзукихико Хамаю глубоко вздохнула с облегчением. Это был вздох путника, который долго скитался по разным дорогам, но наконец вернулся домой.

– Мое настоящее имя – Сумико.

– Сумико? Непритязательное имя, но хорошее. Что ж, будем знакомы, – склонил голову Надзукихико, и Сумико глубоко задумалась, глядя на него.

И правда, много времени прошло. После того как она встретила этого мужчину, ее бросало из стороны в сторону. Маленький мальчик, потерявший мать из-за ее родителей. Она и подумать не могла, что станет его женой, но тем не менее не было ни дня, когда она не желала бы ему счастья.

Сумико устало стояла, потупившись, но через некоторое время подняла голову:

– Что ж… Теперь я твоя жена, так?

– Да.

– И значит, с этого момента вопрос о моем происхождении и статусе решен окончательно.

– Да. А что?

– Дай-ка я тебе врежу!

Искры взорвались перед глазами Надзукихико почти одновременно с этими словами. Она застала его врасплох, и он, приложив руку к саднящей и горящей щеке, с недоверием посмотрел на нее.

– А ведь я думала, что ты в меня влюблен! – весело рассмеялась Сумико, глядя на его лицо, на котором отражалось совершенное непонимание, за что его ударили. – Будешь изучать девичье сердце.

– А что вы тут делаете?

Кое-как успокоив суматоху в саду, Масухо-но-сусуки пошла искать молодого господина и Хамаю и, наконец найдя их, задала этот вопрос, с подозрением глядя на них. Они одновременно обернулись, но выглядели совершенно по-разному. Хамаю с довольной улыбкой стояла, уперев руки в боки, а молодой господин с красной щекой почему-то сидел на земле. Они переглянулись и о чем-то зашептались.

– Как там дела, Масухо-но-сусуки? Все успокоилось? – Хамаю, словно закончив дела с наследником престола, посмотрела на Масухо-но-сусуки.

– Да, но Госпожа в лиловом зовет Его Высочество молодого господина.

– Госпожа в лиловом?

Молодой господин встал сам и почесал голову.

– Какая нетерпеливая. Извини, я схожу к ней.

– Только осторожнее.

– Да, я знаю. Госпожа Масухо, не придете за мной через какое-то время?

– Хорошо, – ответила та вслед молодому господину, который уже энергично шагал по галерее. Девушки, провожавшие его взглядом, украдкой глянули друг на друга.

– Он сказал мне: «Стань моей женой».

– Ну вот! Я знала, что так и будет. И? Вы выйдете за него? – каким-то напряженным голосом спросила Масухо-но-сусуки, и Хамаю равнодушно кивнула.

– Он все-таки получше других, куда деваться. Не то чтоб я очень хотела стать супругой правителя, – проворчала Хамаю.

Но Масухо-но-сусуки продолжала обеспокоенно спрашивать:

– Сейчас, конечно, уже поздно, но… вы сами-то рады? «Куда деваться», «не хотела стать супругой правителя»… Что-то мне не кажется, что вы с охотой согласились на это.

Хамаю наконец поняла, что Масухо-но-сусуки волнуется о ней, и звонко расхохоталась:

– Что это ты вдруг? Сама же только что говорила, что стать супругой наследника должна именно я!

– Но ведь в отличие от нас, мечтавших стать супругой правителя, вы знали истинный характер наследника? Поэтому и сопротивлялись так попыткам вас сосватать? – Масухо-но-сусуки становилась все подозрительнее. «Может быть, все это самопожертвование происходило вовсе не от любви к молодому господину», – словно говорила она.

Масухо-но-сусуки замялась, и Хамаю, кажется, сообразила, что та имеет в виду.

– А-а, ясно. Ты думаешь, что я сделала это в качестве покаяния? Чтобы искупить грех моих родителей?

Масухо-но-сусуки от этих прямых слов смутилась:

– В общем, да. А если так, не слишком ли это…

Хамаю серьезно посмотрела на Масухо-но-сусуки и преувеличенно глубоко вздохнула, даже как-то неподобающе для этой ситуации.

– Какой же он все-таки болван. Будь я мужчиной, я бы на тебе женилась. Правда, с твоей любовью к роскоши можно и дворец по миру пустить.

От насмешки Масухо-но-сусуки залилась краской.

– Прекратите шутить, пожалуйста! Опять вернулись к своему поведению? – Масухо-но-сусуки выпятила грудь, уперев руки в боки. – Обещание есть обещание. Раз вы становитесь супругой наследника, я буду вашей фрейлиной.

– Эй, ты что это, серьезно?!

– Конечно! – Масухо-но-сусуки подняла брови. – Так что будем делать? Если вы выходите замуж за наследника в качестве покаяния, я подумаю, как мне себя вести. Могу прислуживать не молодому господину, а только вам.

– А на тебя можно положиться, – теперь уже без всякой иронии засмеялась Хамаю. – Но тебе не стоит волноваться. Не могу сказать, что искупление вины здесь совсем ни при чем. Но, знаешь…

Масухо-но-сусуки слегка нахмурилась, и Хамаю посмотрела на нее с интересом.

– Просто я не могла простить, что из-за отца и матери я теперь перед ним в долгу, вот и все. Тут совершенно не о чем страдать, – беззаботно заявила она. – Он совсем не такой плохой, каким кажется. В отличие от Асэби. Ему все равно, как на него смотрят другие, поэтому он и создает такое впечатление.

Масухо-но-сусуки все еще недоверчиво смотрела на нее, и Хамаю рассмеялась:

– Скоро сама поймешь. Он ведь… – Смех вдруг смолк, и на ее лице появилась нежность. – Он может плакать над убийцами собственной матери. Тебе не кажется, что в каком-то смысле это самое грустное и самое сложное?

Услышав это, Масухо-но-сусуки почувствовала, что перед ней чуть приоткрылась завеса над общим для молодого господина и Хамаю прошлым. Она молчала, не зная, что сказать, и Хамаю вдруг изменилась в лице.

– А теперь иди к нему, пожалуйста. Госпожа в лиловом уже несколько раз пыталась его убить, так что нужно быть настороже.

– Не может быть! – испуганно вскрикнула Масухо-но-сусуки.

Хамаю серьезно ответила ей:

– Ты знаешь, что он с детства много болел? При этом, как ни странно, стоило ему выбраться из дворца – все как рукой снимало. Ему становилось плохо только тогда, когда еду ему предлагали слуги Госпожи в лиловом.

Масухо-но-сусуки изменилась в лице.

Хамаю, кивнув, продолжала:

– Ты тоже будь осторожна. Никому не советую долго находиться в покоях Госпожи в лиловом.

– И что все это значит?

В покоях Госпожи в лиловом царил мрак, сладко пах застоявшийся воздух. Колеблющееся пламя светильника тускло светило, и за занавесом было почти совсем темно. Молодой господин, наблюдая за поднимающимся от благовоний дымом, старался не делать глубоких вдохов.

– Ничего это не значит. Я просто сказал, что собираюсь взять в жены вашу племянницу. – Он намеренно не менял тона. От него исходила какая-то неуловимая напряженность, хотя в целом молодой господин выглядел беспечно.

Раздался шлепок – наверное, ударили веером. Кажется, Госпожа в лиловом была раздражена.

– Хамаю больше не одна из дочерей четырех домов. Мне кажется, взять ее в жены будет насмешкой над остальными девушками, уже представленными ко двору. Это словно…

– «Вымазать грязью лица четырех домов», – хотели вы сказать? Видимо, так и есть, – неторопливо ответил молодой господин. – Главы четырех домов рассердятся либо придут в замешательство – наверное, это будет выглядеть безобразно. Ну и что?

Он рассмеялся.

– Пусть шумят сколько влезет. Или вы забыли? Дом Сокэ не пес четырех домов. Разве мы должны менять свою волю в угоду их настроению?

– Ты много возомнил о себе. Не стоит думать, что справишься со всем в одиночку: когда тебе укажут на твою ошибку другие, это будет болезненно.

Ее голос звучал угрожающе и обладал силой обратить в дрожь любого, кто его слышал. Но здесь был только молодой господин, и уж на него-то эти угрозы точно не действовали. Услышав слова Госпожи в лиловом, он сверкнул глазами, и в его смехе появилась значительность, которую нельзя было недооценивать.

– Интересно, к кому из нас это относится, Госпожа в лиловом? По-моему, четыре дома должны были уже привыкнуть к тому, что их глав ни во что не ставят, много возомнив о себе. В особенности… – Тут молодой господин поднял уголки рта так, что улыбающееся лицо его стало жутким. – Этим отличается Южный дом, не правда ли? Зная, что девушка – дочь человека, убившего мою мать, они не побоялись отправить ее во дворец! Если это станет известно, ясно, что дело закончится в придворном суде!

– И эту дочь… – Госпожа в лиловом ничем не показала, что потрясена, – ты собираешься сделать своей супругой. Мне кажется, не тебе это говорить.

– Совершенно верно. По этому поводу я не буду высказываться. Однако… – Молодой господин не собирался умолкать. – Вы уже на этапе оценки физиогномистов знали, что Асэби недостойна быть представленной ко двору, почему вы проигнорировали это?

– Что, интересно? – рассмеялась Госпожа в лиловом. – Кажется, ворон-таю, на которого я надеялась, сработал еще лучше, чем я думала.

В ответ на эти слова молодой господин прищурился, пробормотал: «Какие вульгарные наклонности», – и иронично рассмеялся.

– А вы знаете, что «ворон-таю», о котором говорят аристократы, и «ворон-таю», история которого широко распространена среди простого народа, сильно отличаются друг от друга? Среди аристократов над вороном-таю смеются, а вот в народе – нет. Как ни странно, простой народ рассказывает историю о воронах – брате и сестре. История о том, как старший брат – ворон влюбился в высокородную барышню, а младшая сестра – ворон попала во дворец, когда ее полюбил наследник престола. Однако высокородная барышня влюбилась в молодого господина, а тому надоела сестра ворона, и он ответил на ухаживания дамы. В конце концов и брат, и сестра, ставшие помехой, встретили ужасный конец от рук своих возлюбленных. Так что это, несомненно, трагическая история. Я не знаю, какая из них истинна. Все это легенды, и все мы в этой жизни вороны. В глубине души я считаю, что называть кого-то вороном-таю глупо. Но я хотел сказать не это. Я думаю, что дому Сокэ пора обрести свою настоящую форму, – объявил молодой господин. – Вам не кажется, что слишком мало тех, кто осознает себя представителем дома Сокэ?

– И что ты хочешь этим сказать? – В голосе Госпожи явно слышался гнев. – Если ты о Фудзинами и Такимото, это внутреннее дело дворца Окагу. Я не приму твоего вмешательства.

– И это тоже, но я не об этом. Не хватает осознания себя людьми дома Сокэ ему и вам самой. Ваше поведение совсем не подобает дому Сокэ, – сказал молодой господин с усмешкой. – Вы все еще представляете Южный дом. Поэтому пренебрегаете мной и пытаетесь соединить своего сына с Надэсико.

Ответа не было.

– Поэтому я осмелюсь сделать Хамаю своей женой. Вы ведь понимаете, что это значит?

На его многозначительное молчание из-за занавеса опять не последовало никакой реакции.

Это была явная угроза со стороны молодого господина. В стране Ямаути реальную политическую власть могла получить, кроме четырех домов, еще одна сторона – люди дома Сокэ, то есть сам Золотой Ворон. Надзукихико – наследник престола, которому с самого рождения говорили, что он и есть настоящий Золотой Ворон. Если дела и дальше пойдут так, он получит реальную политическую власть, которой должен обладать его отец. Вот почему он давил на Госпожу в лиловом: «Вы ведь понимаете, что это значит».

В этой напряженной атмосфере из коридора донесся легкий звук приближающихся шагов.

– Надзукихико! – запыхавшись, крикнул у входа мужчина в легкой накидке. Его благородное лицо было бледным, на лбу выступил холодный пот.

Это был третий адресат Асэби, о котором так ничего и не сказали.

– Давно не видел вас, отец.

– Я слышал, ты выбрал жену. И кто же она?

– Хамаю. Она не из четырех домов, на ней нет ничьей отметины. И это точно не Асэби, – холодно сказал молодой господин, пристально глядя на отца. – Зачем ты писал ей, зачем поступил так глупо? Ты поставил Фудзинами в затруднительное положение. Укигумо и Асэби – это разные люди. Бесполезно ждать от Асэби ответа, который ты не получил от Укигумо.

Молодой господин равнодушно поглядел на своего отца, у которого дрожали губы, но потом заметил даму, которая, потупив взгляд, стояла у входа. Глядя на ее красивые волосы, он сказал неестественно веселым тоном:

– И вообще, кажется, за мной пришли. Прошу на этом меня извинить. Может быть, вам наконец поговорить как супругам?

Бросив это, он развернулся и ушел. Масухо-но-сусуки, старательно опускавшая голову, вздохнула с облегчением и пошла за ним.

– Нынешний правитель любил Укигумо.

Они шли по коридору, который вел из покоев Госпожи в лиловом в павильон Глициний. Масухо-но-сусуки мучилась, не зная, можно ли задать вопрос, но молодой господин сам ей все разъяснил:

– Но, как ты знаешь, ее обошла Госпожа в лиловом. Укигумо вернулась домой, и долгое время они не виделись. А когда наконец смогли встречаться регулярно, Его Величество – тогда он был еще молодым господином – явно намеревался сделать Укигумо своей наложницей. Но кое-что произошло: еще перед тем, как официально стать наложницей, Укигумо понесла.

Масухо-но-сусуки задохнулась.

– И что?! – воскликнула она. – Асэби – дочь Его Величества?!

– Так считали. По крайней мере сначала. Узнав о беременности, Укоги разнесла всем радостную весть. Однако супругой молодого господина ее госпожа так и не стала. Мало того, частые до того посещения молодого господина вдруг прекратились. И тогда все выяснилось: младенец не был сыном правителя.

Масухо-но-сусуки ахнула, а молодой господин вздохнул, словно подтверждая, как это грустно.

– Кто был отцом – неизвестно. Однако приняли решение, что Укигумо станет не супругой наследника, а наложницей нынешнего главы Восточного дома.

– Так что же… – Масухо-но-сусуки запнулась. – Значит, глава Восточного дома с самого начала знал, что Асэби не его дочь?

– Конечно, – кивнул молодой господин. – Он ведь тоже большой прохвост. Думаю, в глубине души он боялся за Асэби, не хотел, чтобы она совершила ту же ошибку, что и ее мать. Поэтому, ссылаясь на ее слабое здоровье, держал ни в чем не повинную Асэби в отдельном павильоне вместе с верной Укигумо служанкой. Хотя все оказалось напрасно.

– Нынешнему правителю тоже стоило быть толстокожим, как глава Восточного дома. Нельзя проявлять такую слабость. Он, чтобы исцелить рану от потери Укигумо, завел наложницу и родил меня и Фудзинами. Но почему же он теперь написал Асэби письмо? Может быть, Его Величество все еще не может смириться с потерей Укигумо? Настолько, что даже искал в дочери своей любимой черты ее лица?

Воздух вокруг будто сгустился.

«Интересно, правда ли это?» – подумала Масухо-но-сусуки. Это было невыносимо.

– А как умерла госпожа Укигумо? – спросила она, вдруг задумавшись об этом.

Молодой господин издал тихий стон:

– Ее убили.

– У… Убили?!

Ее голос сорвался. Она остановилась. Однако молодой господин, не обращая на нее внимания, шел вперед.

– Ее зарезал слуга. Зарезал кухонным ножом, когда она вышла полюбоваться сакурой.

– Но почему?!

– Укигумо была знаменита красотой своих черных волос, – негромко сказал молодой господин. – А у зарезавшего ее слуги, говорят, волосы были редкого, светло-каштанового цвета.

Масухо-но-сусуки не смогла ничего ответить.

Они шли в молчании, а затем молодой господин вдруг сказал:

– Говорят, они с моей матерью были подругами. Все это случилось уже после моего рождения и рождения Фудзинами, значит, со времени ее изгнания прошло довольно много времени.

Это случилось тогда, когда ходили слухи о том, кто станет наседкой-кормилицей Фудзинами. Среди возможных кандидатур называли Укигумо и супругу главы Южного дома того времени.

– Я один раз встречался с матушкой Хамаю. Она не была похожа на дочь, выглядела какой-то мелкой, ничтожной. Так и представляется, как она делает пустяковые пакости, но она не казалась способной на что-нибудь вроде убийства, – пробормотал Надзукихико. – Яд, которым убили мою мать, в малых количествах используют как снотворное, подмешивая в курильницы. Если подсыпать его много, здоровье начнет ухудшаться. Но не сильно, просто человек будет плохо себя чувствовать. Но вот если здоровье уже слабое… Если его использовать сразу после родов, женщина может глубоко заснуть и больше не проснуться.

– Это трава карон, «нарушенный сон», да?

Он растет только в южных землях. Известно, что в травах, которые нашли у изголовья Идзаёй, было много карона. Поскольку сделать такое мог только человек из Южного дома, глава дома и его супруга оказались в безвыходном положении.

– Говорили, что травы преподнесла супруга тогдашнего главы Южного дома, но когда я стал старше, то понял: что-то не так. Я узнавал: действительно, супруга главы Южного дома заказывала особые травы, но преподнесла она их не моей матери, а Восточному дому – подарила Укигумо, с которой состязалась за место наседки-кормилицы. Однако Укигумо почему-то не воспользовалась ими, и они как-то попали к Идзаёй. В общем, уже никто не узнает, что там случилось.

– Подождите. Вы хотите сказать, что родители Хамаю, возможно, не виноваты?

Южный дом известен плохими отношениями между братьями и сестрами. Если младший брат стремился занять место главы дома, то вполне возможно, что, воспользовавшись этим случаем, он сверг старшего брата.

– Что скажет Хамаю, когда узнает?! – не сдержавшись, крикнула Масухо-но-сусуки, и молодой господин резко остановился. Она с подозрением взглянула на него, но, услышав его слова, изумилась.

– А нужно ли ей об этом знать?

«Что он говорит?! – подумала Масухо-но-сусуки. – Я знаю, что ее беспокоят деяния ее родителей. Но знаю и то, что она все равно любит молодого господина. Если она услышит об этом, ей нечего будет стесняться, она сможет жить в согласии с молодым господином – она наверняка обрадуется. Но этот человек собирается использовать ее чувство вины!

Это непростительно!»

Масухо-но-сусуки набрала воздуха и собиралась уже выругать молодого господина, но, заметив выражение его лица, остановилась. Он выглядел непривычно печально.

Масухо-но-сусуки внимательно посмотрела на наследника и почувствовала, как ее гнев испаряется без следа.

– Можно спросить?

– О чем? – все с тем же печальным выражением переспросил молодой господин.

– Я про Асэби и ее мать. Вы как считаете?

Видимо, молодой господин не ожидал этого вопроса. Он удивленно моргнул и ответил, и непохоже было, что он глубоко задумался над этим:

– Асэби, что бы другие ни говорили, верит в свою чистоту. Думаю, и мать ее думала так же. Поэтому, что бы ни случилось, как бы несчастны ни были окружающие, они будут счастливы вечно.

Его голос уже не был сердитым – в нем слышалось понимание, и звучал он очень печально.

– Именно поэтому я думаю, что хорошо бы, если бы их счастье – счастье Асэби и госпожи Укигумо – не делало несчастными других. Ведь Укигумо все-таки умерла, бедняжка, – сказал молодой господин.

Масухо-но-сусуки, глядя в его потемневшие глаза, украдкой вздохнула. Действительно, все так, как и говорила Хамаю: Асэби и этот мужчина – абсолютные противоположности.

«Ну и ладно», – подумала она.

Впереди показалась площадка для любования сакурой, где их ждала Хамаю.

Вдруг Масухо-но-сусуки пришла в голову одна мысль, и она обратилась к молодому господину:

– Кстати, Ваше Высочество… Как-то, проходя под этой площадкой, вы посмотрели вверх и улыбнулись. Кому?

– Хм, я уже и забыл, – ушел от ответа молодой господин.

По галерее к ним шла Хамаю. Молодой господин с беззаботной улыбкой побежал ей навстречу.

Это случилось приятным утром в разгар весны, когда ветер дул чуть сильнее, чем обычно.

С криком «Сакура зацвела!» явилась моя дурная компания. Суми обычно приходит, когда хочет вытащить меня на улицу. Так и есть: тащит меня на обрыв на границе нашей земли, куда взрослые ходить запретили.

По словам Суми, с той стороны обрыва, на соседней земле, чуть-чуть видны в белой дымке распустившиеся цветы сакуры. Мы со смехом бегаем друг за другом и забираемся в лес.

А там Суми подворачивает ногу.

Наверное, Суми отвлек широкий просвет между расступившимися деревьями. Я холодею, услышав грохот летящего с обрыва тела. Едва успеваю сорвать кимоно и превращаюсь в птицу, чтобы ринуться вниз. Однако когда я снова оборачиваюсь человеком и подбегаю к Суми, то слышу энергичную ругань и, не удержавшись, смеюсь.

В неглубоком ущелье мой смех разлетается эхом. Суми с несчастным видом держится за голову, но вдруг поднимает взгляд выше моего плеча и замолкает. Проследив за ним, я вижу нечто невероятно прекрасное.

За обрывом начинается чужая земля. Там, на вершине утеса, и правда цветет великолепная сакура.

А под гордо распустившимся деревом видна человеческая фигура.

Я вижу сияющие золотом позвякивающие украшения на волосах.

Мягкие волосы – таких в нашей семье нет – завиваются светло-каштановыми локонами. На нас с Суми удивленно глядят светлые, будто прозрачные глаза. Длинные рукава кимоно – нежно-розового цвета. Разбросанный по ткани узор из лепестков сакуры очень идет этой маленькой девочке.

Дует ветер.

По бледно-голубому небу летят лепестки.

«Как она красива», – мелькнуло у меня в голове. Я впервые подумал о девочке, что она красива, и, собираясь сказать это вслух, посмотрел на того, кто рядом.

Но сейчас у моей подружки, которая всегда строила противные рожицы, было совершенно другое выражение лица. Она как будто завидовала девочке, но при этом, понимая всю тщетность своих желаний, даже не пыталась мечтать о подобном.

Скучное было у нее лицо.

Я, краем глаза поглядывая на девочку на той стороне обрыва, сравнивал ее с Суми.

Одна – милая девочка, словно сакура, принявшая человеческий облик.

Другая – жалкое чернявое дитя, словно только что вылупившийся вороненок.

Сакура и ворон.

Глупости.

Как вообще можно сравнивать абсолютно разных людей?

Когда-нибудь, когда мы с Суми вырастем, я подарю ей красивое кимоно – такое же, как у девочки на обрыве. А потом, посмотрев на нарядную Суми, рассмеюсь.

И скажу: «Хоть в этом кимоно, хоть без него – ничего не меняется».

И скажу: «Ты всегда была самой сильной, лучшей».

Кото – традиционный щипковый музыкальный инструмент, на деревянный корпус которого натянуты струны.

Нёбо – личная прислужница хозяйки в аристократическом семействе.

Представляясь, девушки сообщают не только свой статус («первая дочь»), но и домашние имена.

Пиерис японский, декоративный ядовитый кустарник с красивыми белыми цветами.

Древесина некоторых видов цезальпинии использовалась для получения красителя.

В современной Японии – один из пяти сезонных праздников. Традиционно проводился в третий день третьей луны, сейчас празднуется 3 марта как Праздник девочек, Хинамацури.

«Пятый день пятой луны», в современной Японии празднуется 5 мая как День детей (раньше – Праздник мальчиков).

В китайской и японской культурных традициях считалось, что пять цветов – синий (зеленый), красный, желтый, белый и черный (лиловый) – отгоняют злых духов. Кроме того, количество цветов соответствовало философской концепции о пятичленной структуре мироздания У-син: пять стихий, пять сторон света (включая центр), пять времен года (включая межсезонье) и так далее.

В многослойных нарядах японской аристократии сочетания цветов должны были соответствовать сезону. Цветовые комбинации имели соответствующие названия.

Хитоэ, утики, карагину, мо, уваги – названия разных слоев одежды. Хитоэ – тонкое однослойное кимоно без подкладки, как правило, нательное; утики – нижние кимоно, их может быть несколько; карагину – верхняя накидка (в Японии – китайского типа); мо – шлейф, подвязывавшийся к талии; уваги – верхнее кимоно.

Сиратама – букв. «белые драгоценности», одно из названий жемчуга.

Кадзами – верхнее кимоно парадной одежды девочек из благородных семей.

Виды струнных инструментов, родственных кото.

Кобылки – деталь струнных музыкальных инструментов, струнодержатель.

Церемония покрытия главы, которую проводили по достижении мальчиками совершеннолетия (в промежутке от 11 до 16 лет): им делали новую прическу, надевали головной убор и присваивали истинное имя вместо детского.

«Праздник седьмого вечера седьмой луны» (в современной Японии празднуется 7 июля), единственная ночь в году, когда, по легенде, могут встретиться разлученные в наказание за непослушание Ткачиха и Волопас, – в этот день две звезды одновременно видны по обе стороны Млечного Пути.

Хакама – традиционные широкие штаны в складку. Чаще хакама носят мужчины, но они могут быть также и частью женской одежды.

Хаги – леспедеца двуцветная – кустарник с мелкими белыми или розоватыми цветами. Популярный образ в японской поэзии.

Кустарник с желтыми цветами.

Это действительно широко распространено даже в современной Японии – усыновление ребенка родственников, например, при отсутствии прямого наследника в семье.

Очевидно, подразумевается, что после отказа от престола старший сын правителя ушел в монастырь. Удаление правителей в монастырь было достаточно распространенной практикой, например, в Японии эпохи регентства (X–XI вв.).

Бива – струнный музыкальный инструмент наподобие лютни.

Синеглазка – однолетнее травянистое растение.