Империя была всегда.

На протяжении истории она жила в душах и умах людей как идея: дарованный свыше, но изначально сокрытый образец идеальной организации государства.

Идея Империи раскрывалась постепенно. Ее претворение в историческую реальность потребовало тысячелетий государственного строительства, проб и ошибок, триумфов и отступлений. Протоимперии существовали еще в Месопотамии шумеро-аккадских времен. Начиная с великой Ассирийской державы идея Империи раскрывается во всей полноте как уникальный государственный путь долговременного существования разных народов, со своими политическими и культурными традициями.

На протяжении тысячелетий имперские государства рождались, росли, старели, гибли. Но правильным будет воспринимать их как одну и ту же Империю – то цветущую, то затухающую, то вновь возрождающуюся. Исторически происходила передача престола не от одного государства к другому, а внутри одной и той же Империи, стремящейся к всемирности. Иногда ей подражали, но копии никогда не отличались жизнеспособностью. Настоящая Империя, какой бы момент истории мы ни рассматривали, была только одна. Ее корона и титул передавались по наследству или завоевывались, но завоеватель всегда объявлял себя легитимным наследником престола все той же единственной Империи. История Империи – это история передачи одной и той же священной короны на одном и том же престоле. Престол и корона всегда принадлежали единственному законному императору.

Со времен древнейшего царства Саргона Аккадского до державы Александра Македонского имперская столица в течение двух тысяч лет находилась в Месопотамии, колыбели человечества. Дольше всех остальных городов столицей Империи был Вавилон – величайший мегаполис Древнего мира. После раздела наследства Александра Великого между его генералами, древняя, или ветхая, Империя завершила свое существование в Антиохии, столице царства Селевкидов, потомков генерала Селевка. Роль всемирного государства унаследовал Рим. Корону Антиоха с триумфом доставили в Рим, а спустя несколько столетий Диоклетиан до мелочей скопировал придворный церемониал древней Империи времен персидской династии Ахеменидов. Такой перенос имперского начала позднее будет назван translatio imperii (лат. «переход верховной власти»).

Рим построил Империю, высокоразвитую в политическом, правовом и военном отношении. Долговечность ее поразительна: народы, жившие на ее территории, в большинстве своем не пытались ее разрушить.

Единственность и уникальность Империи стала за время римского владычества аксиомой для всех обитателей ойкумены. Именно поэтому Одоакр отослал императорские инсигнии в Константинополь. По той же причине Карл Великий упорно добивался признания захваченного им титула ромейскими василевсами и даже планировал брак с императрицей Ириной.

Когда огромное тело Римской Империи было одухотворено христианским вероучением и обрело душу в лице Церкви Христовой, возникла, наконец, истинная Империя. Она существовала на протяжении всего Средневековья в цветущем состоянии, показывая необыкновенную жизнеспособность. Только когда Константинополь изменил православию, поставив политические интересы выше духовных, Империя Нового Рима пала.

Последним независимым православным государством в тогдашнем мире оставалось Московское царство. Так Москва стала последним, Третьим Римом, «ибо два Рима падоша… а четвертому не быти». В 1547 году Иван Грозный венчался на царство по образцу императоров Константинополя. А в 1721 году Петр I провозгласил Россию Империей.

Империя, в сущности, такое устройство общества, в котором человек проявляет лучшее, что в нем есть. Империя – государство, в нравственном смысле основанное на долге и чести, высокой культуре и служении, которое стоит выше материальной выгоды. Идея служения не за страх, а за совесть является моральным стержнем подлинно имперского государства. Это государство дарует мир, закон и порядок всем живущим в нем народам, не дает сильным угнетать слабых, так как все они являются подданными одного царя, который для всех отец. Истинная Империя всегда является защитником Церкви Бога Единого. В рамках Империи невозможно построить «рай на земле», как и в рамках любой другой формы государственного строя, но она не позволяет преисподней прорваться на землю. Поэтому апостол Павел называл Империю Катехоном – «удерживающим мир от зла».

Империя – освоитель новых, порой слабо заселенных или же совсем не заселенных земель, великий строитель и цивилизатор. Аристотель был первым, кто раскрыл цивилизаторскую миссию Империи. Его ученик Александр Македонский вел с собой в походе на Восток греческих философов, которые изучали религии и культуры народов, населявших Персидское царство, с тем чтобы создать единую синкретическую культуру для Империи Александра. Эта культура получила название «эллинизм». От Атлантики до Средней Азии и границ Индии утвердился эллинский тип города. Эллинская речь, образование и наука стали образцом цивилизации.

Империю должен возглавлять император – монарх, в древности именовавшийся царем. Сущность царской власти в том виде, в каком она была дана древнему Израилю, – вести народ по путям, которые указывает Бог. Власть монарха имеет небесное происхождение, поэтому приличествует склоняться перед ней. Личность государя – земная, но власть его – от Бога.

Монархия не совершенна. Но если у народа нет царя, то скоро он отказывается и от Бога. Это закон истории.

В эту книгу заложен принцип почтительного отношения к истории мира, как она изложена в Библии – единственной книге, которая не только служит источником вероучения, но и рисует общую картину истории и мировоззрения народов Древнего Востока. Найденные за последние столетия археологами глиняные таблички с коммерческими договорами и дипломатической перепиской, царские надписи на стелах и скалах, тексты гробниц и пирамид, существенно расширяют наши знания исторических деталей, но все это проясняет лишь частности. Общая же картина человеческой истории, дошедшая до нас от древности – одна, и она содержится в Библии.

Десятая глава Книги Бытия в Ветхом Завете сообщает, что изначально человечество было единой семьей, но затем, после Потопа, разделилось. От трех сыновей праотца Ноя – Сима, Хама и Иафета – произошло три семьи народов, занявших три части света. Хамитам, то есть потомству Хама, достались Африка, Южная Аравия и сопредельные земли Ханаана. Народам, восходящим к Иафету, – Малая Азия, Греция, Иран, а также области, составляющие Европу и коренную Россию. А семиты, потомки Сима, расселились на большей части Месопотамии и Аравии.

Истинной жемчужиной во владениях семитов являлась Месопотамия. Первые на земле государства появились именно там, в междуречье Тигра и Евфрата. Две реки, разливаясь весной, удобряли почву и делали ее столь плодородной, что можно было собирать несколько урожаев в год. Юг Месопотамии настолько изобиловал хлебом, что его жители могли приобретать в обмен от соседей все что угодно; там возникали настоящие мегаполисы с населением 50–100 тысяч жителей.

Самым древним из известных нам народов Междуречья, который оставил достоверное письменное наследие, были шумеры. Самоназвание шумеров – «санг гиг-га» (то есть «черноголовые»). Свою землю, Нижнюю Месопотамию, они именовали «Ки эн-ги» – «земля благородных владык». Во второй половине IV – середине III тысячелетий до Р.Х. трудами шумеров Месопотамия поднимается необыкновенно высоко в культурном отношении.

Шумеры строили города из сырцового кирпича и умели вести масштабные ирригационные работы: отводили воду из тех мест, где ее оказывалось избыточно много, искусственно орошали те земли, где ее недоставало. Уже к III тысячелетию до Р.Х. Шумер оказался разделен на обладавшие собственными каналами города, каждый из которых представлял из себя микрогосударство. Шумерский город имел сельскую округу, его жители сообща владели продовольственными амбарами и в случае вооруженных конфликтов выставляли войско-ополчение. При этом каждый шумерский город считался домохозяйством того или иного божества. Впервые в истории появляется письменность, выросшая из необходимости учета и контроля продукции храмовых хозяйств. Крупнейшими городами Шумера были Эреду, Ур, Урук, Киш, Лагаш, Умма, Ларса, Иссин и священный город Ниппур.

Поначалу города возглавлялись выборными градоначальниками – «энси», которые выступали в роли жрецов и были подотчетны хозяину города – тому или иному божеству. Затем начала укрепляться власть воевод, которых именовали «лугаль» («большой человек»). Постепенно в это понятие шумеры начали вкладывать тот же смысл, который их северные соседи-семиты вкладывали в свое слово «шарру» – «царь».

По словам историка А. Немировского, царя шумерской эпохи «можно описать как уполномоченного, ответственного перед богами и своим народом за ряд ключевых аспектов связи между ними… в глубокой древности, по мнению месопотамцев, связи богов и человеческих сообществ поддерживались без посредничества царя. Лишь позднее боги изобрели саму „царственность”, институт царской власти (шумерск. „нам-лугаль”), сочтя ее инструментом наиболее эффективного осуществления этих связей, и она „спустилась с небес”; тем самым боги упрощали и централизовали механизм своего взаимодействия с людьми, концентрируя его отныне вокруг фигуры царя, и снабжали людей наилучшим средством обеспечения социального порядка, поддержания культа и храмового строительства… Сакрализовывался лишь статус правителя, его „царственность”, но не его личность. „Царственность” была создана богами как нечто независимое от людей, вручалась ими царю как особый дар и могла быть в любой момент у него изъята, все время оставаясь самостоятельным объектом, отдельным от его личности. Между тем все уникальные возможности царя связывались именно с его „царственностью”, а не с ним самим»[1].

В царских надписях Шумера и Аккада боги заботятся о «благополучии моей царственности», враги боятся «блеска моей царственности», покоренные «обнимают подножие моей царственности». Свойства власти приписываются не самому правителю, а его «царственности», которая существует в некотором смысле отдельно от правителя. Жезл и венец – инсигнии правителя – помещаются на престол как особые существа. Царственность становится здесь зримой и объективированной отдельно от царя. Если город проигрывал войну и «поражался оружием», то царственность переходила от него к победителю.

Иначе жили и понимали царскую власть семиты, обитавшие в Средней и Верхней Месопотамии. Там тоже развивались города и письменность, но сельское хозяйство базировалось на естественном орошении, важную роль играло пастушеское скотоводство. Семитские племена жили как большие патриархальные семьи во главе с царем – шарру, имевшим отеческую власть над сородичами. Семиты были повелителями не тесных городов, то и дело враждовавших друг с другом, а обширных степных просторов, которые естественным образом внушали своим владыкам идею единства на небе и на земле.

Таким образом, древнейший вариант царской власти напоминал власть отца в семье у семитов или воеводы – в общине у шумеров.

Считалось, что древнейшим государством, своего рода протоимперией в семитской Месопотамии был город Киш, власть которого простиралась и на шумерские города. «После того как потоп смыл страну и царственность была вновь ниспослана с небес, Киш стал местом престола», – говорилось в «Шумерском царском списке». Позднейшие владыки Междуречья охотно принимали титул «царь Киша», что понималось как «царь множеств», или «царь вселенной».

Однако пришло время, когда шумерские города не захотели подчиняться владыкам Киша и отложились от него. Они вели между собой войны, грабили друг друга, захватывая земли и каналы, но не стремились удержать их. То один из них, то другой относительно ненадолго возвышался, после чего неизбежно следовало падение. Таким образом, сколько-нибудь крупной державы у шумеров не сложилось. Объединения городов быстро рассыпались, их единство имело непрочный и временный характер. Важнейшим сплачивающим шумеров фактором было почитание священного города Ниппура, где почитался верховный бог Энлиль – «господин ветра».

Лишь в XXIV веке до Р.Х. шумеры попытались поставить над собой общего владыку – правителя Уммы и Урука Лугальзагеси, провозгласив его «царем страны». Он был сыном чародея, разгромил Киш и Лагаш и сжег их храмы, что было расценено многими как святотатство. По праву сильного Лугальзагеси контролировал 50 городов Шумера, но там продолжали сидеть местные правители.

Никаких признаков Империи в общественном строе шумеров отыскать невозможно. Однако созданная ими культура была оплодотворена имперским началом со стороны восточных семитов. Востоковед В. Емельянов отмечает, что именно афразийским правителям – семитам «в древности было свойственно стремление к унификации власти и политическому объединению страны, к обожествлению царя и жесткой иерархизации пантеона. Афразийское сознание любит единство непохожих феноменов, шумерское, напротив, предпочитает множество похожих и даже подобных друг другу вещей…»[2]. Историк А. Ковалев высказывает ту же мысль: «Концепция унитарного государства была чужда нижнемесопотамскому менталитету и с трудом усваивалась им… Грандиозная фигура восточносемитского властителя, чуждого шумерским „энси” и „лугалям” как этнически, так и идеологически, стоит у начала следующей эпохи в истории Месопотамии и всей Западной Азии – эпохи „империй” или „деспотий”»[3].

Выходец из восточносемитских народных низов, которому эпос приписывает чудесное происхождение, напоминающее историю Ромула и Рема, бывший когда-то виночерпием у царя Киша, а в будущем ставший известным под именем Шаруккин («Истинный царь»), возглавил сопротивление завоевателю Лугальзагеси. Он основал государство с центром в маленьком городе Аккаде, создал профессиональное войско из метких лучников и разгромил шумерские рати. Лугальзагеси был пленен и в оковах проведен через ворота храма Энлиля в знак того, что его царственность отнята и передана Шаррукину.

Сейчас мы называем этого владыку Саргон Древний, или Саргон Аккадский (2334–2279 гг. до Р.Х.[4]). Его правление изменило историю не только Междуречья, но и всего мира. На свет появилась первая Империя. А Саргон стал первым императором.

САРГОН АККАДСКИЙ

(2334–2279 гг. до Р.Х.)

Ведя своих воинов от победы к победе, Саргон подчинил себе все Междуречье и Элам (историческая область на юго-западе современного Ирана, традиционно враждовавшая с Месопотамией), дошел до Ливанских гор и Малой Азии. В его руках объединились все земли «от верхнего моря до нижнего моря», то есть от Средиземного моря до Персидского залива.

Саргон завел постоянное войско. Воинов новой армии царь расселил вокруг Аккада. Снаряжением и продовольствием они полностью обеспечивались с государственных складов. В этой армии были генералы, офицеры, гарнизоны, топографическая служба, а возглавлял ее сам царь. Завоеванные города из независимых карликовых государств были обращены императором в составные части единой державы, а во главе их становились присланные из Аккада чиновники. Стены этих городов были срыты.

По словам историка И. Дьяконова, «победа Аккада для Месопотамии означала централизм, укрепление политического и экономического единства страны, рациональное использование ирригационных систем, подчинение храмовых хозяйств царскому хозяйству, уничтожение традиционной олигархии, связанной с местными общинами и храмами, и выдвижение на первый план новой знати из предводителей царского войска и царской бюрократии»[5].

До сих пор власть в Шумере принадлежала жрецам и древним родам городской аристократии. Саргон в противовес им возвысил новых людей и сформировал первое в истории «служилое дворянство». Востоковед Г. Кругликова пишет: «Саргон избрал столицей государства не отягощенный аристократическими традициями, почти безвестный город Аккад, где сосредоточил в своих руках все нити управления… в Аккаде поселилась и несла службу новая неродовитая знать из близких, способных и преданных Саргону людей. Здесь же на положении то ли вельмож, то ли заложников проживала верхушка бывших правящих родов»[6]. Этот метод централизации власти монарха станет образцом на все последующие 4500 лет истории Империи.

Саргон объединил разные народы, города и культуры не для достижения временных политических целей, а для постоянной жизни в общем для всех в государстве. В Междуречье воцарился мир, его жители наконец смогли вздохнуть с облегчением после стольких лет внутренних и внешних войн. Одна из шумерских поэм той эпохи рисует следующую картину «имперского мира»:

Все чужеземные страны спокойны.Все чужие народы довольны…И в Шумер добро само лодками потекло[7].(Пер. В. К. Афанасьевой)

Однако шумерские элиты, за столетия независимости превратившиеся в олигархические режимы, не желали сдаваться. Преемникам Саргона железом и кровью приходилось поддерживать единство построенной им державы. Но простому народу создание Империи принесло много выгод – ученые фиксируют значительный рост уровня жизни простых горожан в Аккадский период. Кроме того, идея единого государства становилась для подданных Саргона все более привычной.

НАРАМ-СУЭН

(2254–2218 гг. до Р.Х.)

Если первые государи Аккада носили несколько разноречивых титулов, утверждавших их власть над многими городами и областями, то внук Саргона, царь Нарам-Суэн (2254–2218 гг. до Р.Х.), заменил их все на один, весьма многозначительный в своем универсализме – «царь четырех сторон света».

Однако развитое и благополучное государство было новым явлением в тогдашнем мире и в условиях, когда его ресурс сопротивления внешним угрозам был еще весьма ограничен, служило объектом постоянной агрессии со стороны полчищ привлеченных богатством варваров. В начале XXII века до Р.Х. натиск горского племени гутиев разрушает Аккадское царство. Их иго удалось сбросить лишь восемьдесят лет спустя. Эта освободительная борьба против варваров сплотила шумеров и аккадцев, государство было возрождено.

Империю восстановили цари III династии Ура. Ур-Намму (2112–2094 гг. до Р.Х.) впервые провозгласил себя «царем Шумера и Аккада», а его преемник Шульги (2094–2046 гг. до Р.Х.) восстановил аккадский титул «царь четырех сторон света».

УР-НАММУ

(2112–2094 гг. до Р.Х.)

Имперская идея получила в Уре свое дальнейшее развитие. Именно тогда появилась первая версия «Шумерского царского списка», в котором представлен единодержавный взгляд на прошлое страны: менялось место престола, случались периоды смут, но царственность никуда из мира не уходила. «Представление о некоей „субстанции” или „сиянии”, окружающей как божество, так и земных представителей власти, было широко распространено у самых разных народов мира; новым в данном случае является идея о непрерывной преемственности этой „субстанции” как вечно существующей»[8], – отмечает особенность этой идеологии И. Дьяконов.

Государи нового Урского царства подчеркнуто следуют шумерским традициям в культуре, но государство создают на аккадский лад. Шумерский язык остается языком высокой культуры, но сами шумеры постепенно растворяются в семитском море.

ХАММУРАПИ

(1792–1750 гг. до Р.Х)

III династия Ура впервые централизует экономику Месопотамской Империи: внешняя торговля и кредит становятся государственной монополией, на провинции накладываются жесткие обязательства по поставке своей продукции, которая сосредотачивается в огромных имперских логистических центрах. Это важная новация также станет на века признаком настоящей Империи, так как государственное регулирование экономики является гарантией справедливого распределения богатства. Цари Ура создали безукоризненный чиновничий аппарат для контроля за соблюдением царских законов.

Впоследствии Месопотамия, несмотря на различные неурядицы и вторжения, всегда восстанавливалась как единое государство. Царство Саргона Древнего стало своего рода эталоном. После Ура, разгромленного врагами с восточных гор, эламитами и просочившимися в страну западными кочевниками-амореями, столицей становится Вавилон.

Старовавилонская держава переживает наивысший подъем при царе Хаммурапи (1792–1750 гг. до Р.Х), крупном дипломате и государственном деятеле, справедливом судье и целеустремленном строителе Империи. Он верил в свое призвание – вновь объединить Месопотамию, освободив ее от ига чужеземцев. Хаммурапи изгнал из Междуречья эламитов, объединил все шумерские и аккадские города, завоевал лежащее к северу от Вавилона царство Мари, подчинил своему влиянию северный город Ашшур.

Императорский титул, который принял Хаммурапи, подчеркивал его роль как объединителя: «царь, который привел к повиновению четыре стороны света». Если до этого политическая мысль шумеров исповедовала идею переноса царственности из города в город, то Хаммурапи вознамерился основать вечное царство и навсегда утвердить его в своей столице.

«Вавилон назвали его высоким именем, сделали его могучим среди частей света и утвердили в нем вечную царственность, основание которой прочно, как небеса и земля…» – так, с утверждения вечной царственности Вавилона, начинались «Законы Хаммурапи». На целую тысячу лет город Вавилон становится для всех окружающих народов столицей мира.

Однако столичный статус оказался во многом формальным, так как вскоре после смерти справедливого царя Вавилон захватили очередные варвары – касситы – горцы, научившиеся у индоевропейских народов использовать боевые колесницы.

За столетие чужеземной власти страна внутренне переродилась. «Уцелевшие указы касситских царей показывают, что они были либеральными правителями…»[9] – с явным одобрением пишет британский ассириолог Генри Саггс. На деле этот «либерализм» касситов свидетельствовал о предельном упадке государства.

Цари на колесницах ощущали себя в Междуречье чужаками и в обмен на дань по сути уступили страну олигархическим элитам. Вавилон и ряд других городов превратились в самоуправляющиеся привилегированные и экстерриториальные по отношению к государству центры, освобожденные от налогов и повинностей.

Появляется легендарное вавилонское ростовщичество. «Ростовщичество пропитало все поры вавилонской деловой жизни, наложило на нее и на самих вавилонян неизгладимый отпечаток»[10], – отмечал ассириолог В. Белявский. По его оценке, именно в Вавилонии впервые появляется понятие «капитал»: «Они называли его „головой” (по-шумерски sag-du, по вавилонски – qaqqa-du). Наше слово „капитал” происходит от латинского caput, что тоже значит „голова”… Капиталом… называли сумму, даваемую взаймы или помещаемую в деловую операцию и приносящую прибыль»[11].

В Вавилоне, как отмечает археолог Эвелин Кленгель-Брандт, «богатство концентрировалось в руках немногих крупных предпринимателей, которые диктовали и заработную плату, и цены. Некоторые банкирские дома, переходившие по наследству от поколения к поколению, например „Эгиби и сыновья” в Вавилоне и „Мурашу и сыновья” в Ниппуре, играли весьма важную роль в хозяйственной жизни. Они не только ссужали деньги в кредит, не только покупали и продавали земельные участки, а также сельскохозяйственные продукты, но и затевали различные темные аферы и спекуляции. Представители дома Эгиби даже поставляли рабынь в публичные дома. Эти банкирские семьи, в которых браки заключались по расчету, все более разветвлялись и усиливали свою власть»[12].

Вавилон становится первым в истории банковским центром, где правит финансовая олигархия, где все продается и все покупается. В качестве мирового финансового центра его потом сменит ханаанский Тир на берегу Средиземного моря. Города прибрежного Ханаана в начале своей истории были портовыми филиалами вавилонских торговых компаний. Но после ассирийского завоевания Вавилон потеряет статус главного мирового финансового центра и олигархи переведут свои капиталы в «тихую гавань» Тира и других ханнанских городов. Тир, поверженный Александром Македонским, в свою очередь, передаст эстафету своей африканской колонии Карфагену. Карфаген станет властелином Запада, но будет стерт с лица земли римлянами после трех грандиозных Пунических войн, а ему на смену придет опять же ханаанская колония Аквилея на северо-востоке Италии. Разрушенная Аттилой Аквилея будет перенесена на новое место и станет называться Венецией, превратившись в главный торгово-ростовщический центр Средневековья. Открытие Америки отодвинет Венецию от глобальных торговых путей и выдвинет на первый план сперва Нидерланды, а затем Лондон, куда переедут все банкиры и торговцы «века просвещения». И, наконец, в XX веке Лондон также уступит пальму финансового первенства своей бывшей колонии – США, Вавилону нашего времени – Нью-Йорку. Со времен Вавилона до эпохи возвышения Нью-Йорка в течение 4000 лет олигархи, жрецы «капитала», будут бороться с монархами, «божьими помазанниками», за власть. Империя Хаммурапи станет их первой, но не последней жертвой.

Разумеется, олигархия не хотела и не могла терпеть действительно сильного монарха – завоевателя, законодателя, судию, слугу Божия, а не сотрудника «сильных мира сего». Поэтому царская власть в Вавилонии была низведена до жалкого положения. «Вавилон не только не был восточной деспотией, но даже не был в полном смысле слова и монархией. Скорее он был аристократической республикой с ежегодно переизбираемым царем-магистратом»[13], – констатировал Белявский.

На Новый год в вавилонском храме бога Мардука Эсагиле проводился ритуал, смысл которого состоял именно в том, чтобы максимально унизить достоинство монарха в глазах общины Вавилона, голосом которой были олигархи. Царь отдавал жрецу все царские одежды и инсигнии, становился на колени и приносил клятву, в которой сообщал, что не совершил ничего плохого перед автономной вавилонской общиной, то есть олигархией. Весьма показательно, что о самом боге Мардуке в этой клятве речи не шло. Жрец давал царю несколько пощечин, а затем тянул за уши. Для того чтобы поругание царской чести было более эффектным, было придумано представление о том, что если глаза царя во время ритуала наполняются слезами, то это угодно Мардуку. Поэтому жрецы тянули царские уши на совесть.

Вавилон был пропитан духом торговли. На его улицах творилось настоящее столпотворение: звучала разноплеменная речь, покупалось и продавалось все – от зерна и меди до рабов и девичьей чести. Вавилонские дельцы были уверены в том, что богатство дает им право попирать и волю царей, и другие народы. Они ловко спекулировали славой великого города и его сакральным значением для Месопотамии, установившимся при справедливом Хаммурапи.

Однако принцип имперского мироустройства теперь никем в Месопотамии не оспаривался. И на смену деградировавшему Вавилонскому царству пришла Ассирия, ставшая самой могущественной Империей в истории древнего Востока.

«Ассирия была первой в истории действительно универсальной монархией, покоившейся на военном начале и объединившей в конце концов… весь древневосточный мир с его культурными очагами: Вавилоном и Египтом»[14], – подчеркивает востоковед Б. Тураев. В отличие от предшествовавших государств-носителей имперской традиции, которые угасали в течение одного-двух столетий, Ассирия удержалась в статусе сверхдержавы 700 лет, хотя не раз переживала трудные времена.

Ассирийская Империя выросла из незначительного, но весьма древнего города Ашшур в Северной Месопотамии. Он был северным провинциальным городом в Империи Шумера и Аккада еще при Саргоне. На политику Ашшур долгое время не оказывал заметного влияния, однако его роль в транснациональной торговле была очень важна, так как город контролировал переправы через реку Тигр. Ассирийцы создали первый вариант Великого шелкового пути: торговые маршруты вели с востока – Ирана и Афганистана, богатых самоцветами и оловом, на запад – в Сирию и Малую Азию, богатые медью и железом. Ассирийцы торговали повсюду – от Балкан до Индии.

Купцы были главными людьми в Ашшуре. Правители даже не смели называть себя царями (они носили титул «ишшиакум», соответствующий обычному выборному градоначальнику), а для внешних договоров использовался термин «алум Ашшур» (народ Ашшура). Однако путь Ассирии оказался обратным тому, какой проделал Вавилон. В Вавилоне произошла деградация от империи к торгово-банковской олигархии, здесь же из торгового города Ашшура выросло блистательное царство Ассирии.

Монархи Ашшура усилились в XIV–XIII веках благодаря войнам за имперское наследие Вавилона. Когда оставшееся от Хаммураппи царство было захвачено касситами, Ашшур стал претендовать на имперский трон, так как его цари происходили из старой аккадской знати, в то время как в Вавилоне и других древних городах воцарились чужеземцы.

К концу XIII века царь Тукульти-Нинурта (1244–1208 гг. до Р.Х.) завоевал Вавилон. Царь касситов Каштилиаш был в цепях уведен в Ашшур. Туда же был вывезен и идол главного бога Вавилона Мардука.

Победоносный Тукульти-Нинурта принял императорский титул: «Царь вселенной, царь страны Ашшур, царь четырех сторон [света], божественное Солнце всех людей, царь могучий, царь страны Кардуниаш [Вавилонии – К. М.], царь страны Шумера и Аккада, царь Верхнего [Средиземного – К. М.] и Нижнего [Персидского залива – К. М.] морей, царь обширных гор и равнин, царь страны Шубари, [страны] Кути и царь всех стран Наири, царь, кому боги помогли добиться его желанных побед и кто пасет четыре стороны [света] своим страшным могуществом»[15].

Для увековечивания своего императорского статуса царь решил построить новый город в трех километрах севернее Ашшура по реке Тигр и назвать его Кар-Тукульти-Нинурта («Порт Тукульти-Нинурты»). В новом парадном городе были построены грандиозный храм и дворец. В храм был перенесен идол главного бога Ашшура, а во дворце поселился царь. Был введен императорский церемониал по образцу вавилонского. Однако ашшурская олигархия не простила столь дерзкого вызова. Тукульти-Нинурта, первый ассирийский император, стал жертвой придворного заговора, он был объявлен сумасшедшим, а затем низложен и убит. Его город был заброшен.

Торжество олигархов привело к упадку Ассирии. Ашшур вернул статую Мардука обратно в Вавилон. Олигархи обоих городов действовали, как правило, заодно, сопротивляясь попыткам монархов ограничивать их привилегии и доходы. Все семь столетий существования Ассирии эта схватка военной империи и торгово-ростовщической олигархии не прекратится.

Лишь через триста лет, в IX веке до Р. Х., потомки Тукульти-Нинурты цари Адад-Нирари II и его сын Тукульти-Нинурта II вернули Ашшуру имперское величие. Следующий царь Ашшурнацирапал II покорил города Сирии и Ханаана и, пойдя по стопам великого предка, перенес имперскую столицу в город Кальху. В убранстве его дворцов впервые во всей полноте раскрылась самобытность ассирийского имперского искусства: мускулистые тела царей и закованных в броню воинов, погони за побежденными врагами, схватки с дикими зверьми на охоте, бег колесниц, штурмы городов и изумляющие по сей день пятиногие крылатые быки-шеду, создающие иллюзию движения.

Все свои завоевания ассирийцы осмысляли в рамках концепции священной войны, в которой царь понимался как инструмент божества. «Движущей силой экспансии стало стремление бога Ашшура главенствовать над остальными божествами; средством – военная организация, обладающая дотоле неизвестной мощью. Ассирийские войска несли к самым отдаленным границам мира того времени оружие бога Ашшура. Ассирийцы бились в его войнах. Именно Ашшуру отчитывались по завершении кампаний»[16], – отмечает датский ассириолог Йорген Лессёэ.

Ассирия вступила в свой золотой век. Ее армия стала непобедимой благодаря первой в мировой истории кавалерии и новому железному оружию, пришедшему на смену бронзе.

До ассирийцев лошади использовались только запряженными в колесницах, на которых потомки Иафета арийцы ворвались в мир Древнего Востока в XIV веке до Р.Х. Благодаря этим танкам древности арийцы основали в густонаселенном Междуречье царство Митанни, завоевали покрытое горами обширное нагорье к востоку от Ашшура и Элама, которое назвали своим именем Ариан (современный Иран), и, наконец, покорили дравидов Индии. Железо же стало известно Древнему миру благодаря «народам моря», которые прошлись вихрем по прибрежным государствам Древнего Востока после Троянской войны (среди этих народов видную роль играли греки-ахейцы).

Когда экспансия арийцев и народов моря угасла, их наследие – лошади и железо – стало достоянием всех развитых держав той эпохи. Но именно Ассирия смогла создать армию нового типа, используя самую передовую тактику и технику.

Еще одним новшеством наряду с использованием кавалерии и железного оружия стало изменение самого характера вооруженных сил: ассирийское войско стало первой профессиональной армией. Солдаты стали получать за свою службу регулярное жалование, а не только часть военной добычи, как было прежде. Они не обрабатывали землю и не занимались хозяйством, целиком посвящая себя военному делу. Боевая выучка таких профессионалов поднялась на недосягаемую высоту по сравнению с иррегулярными войсками других стран. Впервые в армии появились отдельные отряды военных инженеров. Их задачей стало строительство коммуникаций и сооружение осадных машин.

Наконец, ошеломляющим успехам ассирийской армии способствовала поставленная на высочайший уровень разведка. Спецслужбы возглавлял, как правило, лично наследник престола. Ассирийские агенты собирали сведения, сеяли смуту в тылах врага, проводили тайные операции по устранению вражеских правителей.

Безусловное военное превосходство ассирийцев сделало их жестокими завоевателями. Привыкшие к победам, они карали за неповиновение. Непокорные народы и города нередко истреблялись целиком. Такая политика нередко приводила к восстаниям.

Но Империя никогда не может строиться только на насилии. Народы, входящие в ее состав, рано или поздно осознают преимущества мирной жизни в безопасных границах огромного государства под властью закона. Поэтому, пока ассирийцы пытались править с помощью одной лишь жестокости, Империя содрогалась от гражданских войн, несмотря на свои богатства и военную мощь. Назревала необходимость в реформе имперского строительства.

С этим историческим вызовом сумел блестяще справиться выдающийся царь Тиглатпаласар III (745–727 гг. до Р.Х.). Он взошел на престол после того, как прежняя династия пришла в упадок в результате смуты, вызванной ожесточенной борьбой между двумя «партиями» ассирийской знати. Старая, олигархическая знать хотела продолжения жесткой эксплуатации провинций в целях собственного обогащения. Новая, военная аристократия призывала к поддержанию мира на покоренных территориях, так как политика разграбления приводила к ожесточению и объединению врагов Ассирийской Империи, угрожая самому существованию государства. Тиглатпаласар полностью реализовал программу «военной партии».

ТИГЛАТПАЛАСАР III

(745–727 гг. до Р.Х.)

Империя была умиротворена путем глубокой централизации власти. Управление покоренными городами теперь осуществляли не местные цари, а назначаемые из столицы имперские наместники. Ранее подчинение правителя страны автоматически расценивалось как подчинение его подданных. Однако к началу I тысячелетия до Р.Х. мир Древнего Востока успел пережить нашествия гутиев, амореев, хурритов, арийцев, народов моря, касситов и арамеев, кочевников и горцев, варваров с пращами и древних «конкистадоров» с «абсолютным» оружием. После каждого из этих нашествий в завоеванных городах воцарялись новые династии из числа пришельцев. И столь частая смена правящих домов лишала эти династии легитимности в глазах собственных подданных: не раз и не два случалось так, что народ изменял своим князьям, а, стало быть, и принесенная этими правителями клятва верности оказывалась ничтожной.

Вместо обложения покоренных стран данью, которая переставала выплачиваться при первом же кризисе, Тиглатпаласар III начал практиковать в отношении покоренных народов «причисление к людям Ассирии». Империя стала назначать в покоренные царства своих наместников, имперских чиновников – ассирийцев, а сами царства дробить и превращать в провинции. Если народ бунтовал, то ассирийцы подавляли бунт, но мятежников теперь не истребляли. Вместо былого вырезания под корень начала применяться политика «нацаху» – вырывание с корнем. Мятежный народ просто депортировался в другой конец Империи.

Переселенцам разрешалось брать с собой движимое имущество, а на новом месте имперские чиновники помогали им обзавестись хозяйством. Со временем они принимали культуру метрополии и становились полноправными подданными царей Ашшура, забывая таким образом о своих корнях. Целью этой реформы было сделать Империю более однородной: унифицировать пестрый этнический ландшафт таким образом, чтобы различия между ее составными частями носили теперь сугубо географический характер.

Империя Тиглатпаласара III достигла невиданных до того размеров. В ее состав входила вся Месопотамия вплоть до отдаленных северных областей, Сирия, Израиль, Ханаан, часть Малой Азии. Позднее частью Ассирии будут также Северная Аравия, Кипр, Элам и даже далекий Египет. Ассирия становится первой сверхдержавой в истории человечества.

САРГОН II

(722–705 гг. до Р.Х.)

Древняя Вавилония, долгое время боровшаяся за свою независимость, подчинилась новым владыкам. Тиглатпаласар III на вершине своего могущества короновался в Вавилоне. Ассириолог В. Якобсон подчеркивает: «Когда ассирийцы завоевали Вавилонию, они не превратили ее в провинцию, как поступали в других случаях. Вместо этого ассирийские цари короновались вавилонской короной»[17]. Однако признание автономии олигархического города банкиров создавало для ассирийских царей крайне опасную ситуацию.

Вавилон был ростовщической столицей и мировым финансовым центром, в то время как ассирийская знать была проникнута идеей служения. Ассирийские военачальники, чиновники и вельможи были помещиками, полностью зависевшими от расположения и наград царя. Все они были связаны священной присягой монарху, включавшей обязательство доносить о заговоре, мятеже и злоупотреблениях.

Вавилонская олигархия и Ассирийская Империя отличались и принципиально разным отношением к ростовщичеству. В Ассирии, на землях, контролируемых царем, ростовщичество было по сути искоренено. «Заклад личности в обеспечение ссуды теперь, в отличие от предшествующего периода, практикуется весьма редко. В имеющихся текстах не удается также обнаружить крупных ростовщиков, подобных поздневавилонским»[18], – отмечает В. Якобсон.

Сын Тиглатпаласара III, Салманасар V (727–722 гг. до Р.Х.) отменил налоговые льготы Вавилона, Ашшура и Сиппара, стремясь более глубоко интегрировать эти олигархические центры в состав государства. Ответом стал мятеж еще одного торгово-олигархического центра, Тира, средоточия «ханаанского нечестия» и служения Ваалу. Тир отложился от Ассирии, и ассирийскому царю пришлось вести непривычную войну на море. Во время усмирения этого мятежа Салманасар был коварно убит в своем военном лагере.

Престол перешел к Саргону II (722–705 гг. до Р.Х.), принявшему имя в честь Саргона Древнего, основателя Империи, правившего почти за 17 веков до этого. Он умиротворил внутренние раздоры, разбил внешних врагов и основал новую династию, которая правила Ассирией до конца ее истории. Чтобы все-таки освободиться от контроля олигархов, царь решил снова перенести столицу.

Саргон II назвал свою столицу Дур-Шаррукин в честь первого имени Саргона Древнего. В новом городе царь возвел дворец и храмы, мощные стены, по которым в ряд могли скакать, не задевая друг друга, семь колесниц. Его сын Синаххериб не стал достраивать новый город, но и не вернулся в Ашшур, он перенес царскую резиденцию в древнюю Ниневию. Город расширили, благоустроили и великолепно украсили: был построен новый дворец, спланированы широкие прямые улицы, разбиты парки с диковинными растениями, собранными со всех концов Империи, проведен акведук с чистой горной водой.

Синаххериб (705–681 гг. до Р.Х.) был бескомпромиссным противником олигархии и главой военной партии. После очередного мятежа вавилонян, позвавших на помощь халдеев и эламитов и погубивших царского наследника, царь наконец разрушил своенравный Вавилон. Он более не нуждался в легитимации собственных прав на имперскую корону со стороны олигархов. Уцелевшие вавилоняне были депортированы за пределы своей родины, статуя Мардука вывезена в Ашшур, город сожжен и разрушен, а обломки строений сброшены в Евфрат, русло которого специально изменили и пустили по бывшим кварталам и улицам. «Дабы в грядущие времена никто не мог найти даже место этого города, я залил его водой», – отмечается в одной из царских надписей.

После святотатственного убийства Синаххериба его мятежными сыновьями над Ассирией начали сгущаться тучи: с севера Евразии появились грозные скифы – «народ сильный, народ древний, народ, которого языка ты не знаешь, и не будешь понимать, что он говорит. Колчан его – как открытый гроб; все они люди храбрые» (Иер 5:15–18). При их поддержке от Ассирии отложилась Мидия. Однако царь Ассархадон (681–669 гг. до Р.Х.) сумел обернуть возникший кризис в свою пользу. Он лично встретился с царем скифов и выдал за него замуж свою дочь, после чего, имея надежного союзника и крепкий тыл, завоевал Египет.

АШШУРБАНАПАЛ

(668–631 гг. до Р.Х.)

Ассархадон пошел на уступки олигархам, восстановил Вавилон и попытался передать престол своему сыну Шамашшумукину, рожденному вавилонянкой. Однако военно-служилая ассирийская знать решительно воспротивилась этому решению. Наследником был назначен другой сын царя – Ашшурбанапал, имевший чисто ассирийское происхождение. А для Шамашшумукина был предназначен престол Вавилонии на правах автономии.

Ашшурбанапал (668–631 гг. до Р.Х.) был настоящим интеллектуалом на троне. Он очень много читал, писал стихи и молитвы, редактировал летописи. В Ниневии он создал огромную библиотеку, куда собрал подавляющее большинство книжных богатств, накопленных в Междуречье за два тысячелетия, – без этой библиотеки мы не знали бы ни «Эпоса о Гильгамеше», ни многих других шедевров. Когда она была раскопана археологами в XIX веке, среди ее многочисленных текстов был обнаружен рассказ о библейском потопе. Эта находка тогда посрамила атеистов и скептиков, ставивших под сомнение историческую достоверность Библии.

Царь не был полководцем, но, занимая в молодости должность начальника разведки, показал себя выдающимся дипломатом и стратегом, умевшим выпутываться из тупиковых ситуаций. Однако даже его талантов оказалось недостаточно для того, чтобы спасти Ассирийскую Империю от гибели, – слишком много было у нее врагов: и египтяне, и отпавшие мидяне, и халдеи, и эламиты, и главный, внутренний, враг – олигархия, которая добилась мятежа Шамашшумукина. Несмотря на то что ассирийцы вновь одержали победу над Вавилоном, гражданская война двух братьев подорвала жизненные силы Империи. Огромная Ассирийская Империя объединяла множество стран и народов. Любое ослабление центральной власти приводило к гражданским войнам, когда провинции, бывшие некогда независимыми государствами, поднимали бунт. Таким фатальным ослаблением стало разделение Империи между наследниками Ашшурбанапала. Против них немедленно начались восстания.

На фоне хаоса, сепаратизма и гражданской войны вождь кочевников-халдеев Набопалассар захватил Вавилон и короновался в нем в 626 году до Р.Х. Он положил начало Нововавилонскому царству. Мидийский царь Киаксар, коварно перебив на пиру скифских вождей, также вмешался в ассирийскую смуту и в 614 году до Р.Х. разгромил и сжег Ашшур, а в 612 году – и Ниневию. Мидийский и вавилонский цари скрепили антиассирийский союз династическим браком своих детей. Царь Мидии не стал претендовать на общеимперское наследие и сохранил свою столицу в иранской Экбатане. Императорский титул остался у вавилонского царя Набопалассара.

Нововавилонское царство объявило себя не только наследником Старовавилонского царства, завоеванного Ассирией, но и законным правопреемником самой Ассирийской Империи.

Вавилон VII–VI столетий до Р.Х. представлял собой настоящий мегаполис. Современников поражали грандиозность города и помпезное великолепие царских дворцов. Когда в одну часть города входила армия какого-нибудь завоевателя, в другой могли еще и не подозревать о том, что перед ним открыли ворота. В Ветхом Завете Вавилон не случайно стал символом развращенной роскоши.

Нововавилонское царство могло бы поспорить богатством с Ассирией времен ее расцвета, но не обладало военно-политической прочностью своего предшественника. Те же силы, которые когда-то восставали против владычества Ассирии, теперь были недовольны собственными властями. Никогда ранее олигархия не была так сильна, как в халдейском Вавилоне.

Этому государству с самого начала были отмерены крайне ограниченные сроки жизни – всего 60 лет. По сути оно послужило лишь переходным этапом на пути Империи от Ассирии к Персии.

На землях Месопотамии Империя, основанная Саргоном, развивалась и усложнялась, меняя на своем престоле династии, происходившие из разных народов. Древний Египет жил совершенно иначе. Чрезвычайно долго эта цивилизация была чужда имперской идее.

Как и в Месопотамии, история Древнего Египта начиналась с микрогосударств, которые с течением времени были объединены в единое монархическое государство с фараоном во главе. Слово «фараон» имело значение «большой дом» и использовалось для обозначения верховной власти – в этом же смысле мы сейчас говорим «Кремль» или «Белый дом».

Государство скреплялось не только военной силой и властью царя. В гораздо большей степени единство Египта обеспечивалось единством обычаев, культуры, быта, языка его народа. Нил породил это единство – по всему течению великой реки люди в одно и то же время собирали урожай и вели ирригационные работы. Нил и его народ не менялись тысячелетиями.

Египтяне создали первое в истории человечества унитарное государство, которое уже к середине III тысячелетия до Р.Х. (эпоха Древнего царства) отличалось сильной централизацией. Но оно было неимперским по своей сути, так как имело моноэтничный характер.

Держава надолго застыла в границах, которые ей определила сама природа. «В Египте пустыня простирается, насколько хватает глаз: на востоке – высокие плато Аравии и Синая, на которых черные сланцы и пурпурные граниты прорезаны глубокими долинами, и вода в них появляется нерегулярно; на западе – тусклое плато Ливийской пустыни с ее дюнами и скалистыми пустошами… этот неприветливый ландшафт служил естественной защитой от набегов соседей, способствовал обособленности и самобытности цивилизации, ограждал от влияния извне и в то же время ограничивал ее влияние на соседние народы… Пространство Междуречья в центре Ближнего Востока было открыто со всех сторон, что способствовало как распространению благ его цивилизации… по всем направлениям, так и обогащению достижениями других народов»[19], – поясняет историк Г. Кругликова.

Характерной чертой египетского мировоззрения была крайняя ксенофобия по отношению к внешнему миру, воспринимавшемуся как часть пустынного пейзажа, где властвует свирепый и опасный владыка пустыни бог Сет. Одной из ключевых составляющих в египетской геополитической мысли был образ «девяти луков», который символизировал побежденных фараоном варваров. Девять луков изображались на сандалиях фараонов, и это означало, что властитель Египта попирает своих врагов. Таким образом, здесь ни в коем случае нельзя говорить о распространении власти Египта на другие народы, но только об изгнании чужеземцев. Если императоры Месопотамии называли себя «царями четырех сторон света», то египетские фараоны включали в свой титул формулу «изгоняющий девять луков».

Египетские фараоны совершали походы за пределы своих границ только ради военных трофеев. В стратегические планы военно-политической элиты Египта не входило завоевание новых земель и образование провинций на землях покоренных народов. Семитская Месопотамия привыкла учительствовать, хотя бы и с оружием в руках. А Египет – цивилизация-интроверт, замкнутая на себя. Лишь ненадолго она раздвинула свои пределы и открыла врата для культурного обмена.

Это произошло в период Нового царства. Имперская идея все-таки проникает в Египет. Границы государства фараонов раздвигаются далеко на юг (до пятого порога Нила) и одновременно далеко на север (до Северной Месопотамии и окраин Малой Азии). Под властью египтян оказываются иные народы, культуры, города, и они вынуждены выстраивать с новыми территориями довольно сложные отношения: где-то – жесткого подчинения, а где-то – неравноправного «партнерства».

Идею Империи египетской элите привила иная культура, возвысившаяся над культурой самого Египта. Это были «цари-пастухи», называемые гиксосами. Они представляли собой племенное объединение, ядро которого составляли семиты. Гиксосы захватили Египет после краха государственности Среднего царства около 1674 года до Р.Х.

«Цари-пастухи» принесли с собой в Египет колесницы и более сложный загнутый назад лук. Новые приемы ведения боевых действий, заимствованные у гиксосов, привели к усовершенствованию военной тактики самих египтян. Аккадский язык и аккадская клинопись, lingua franca Древнего мира, стали использоваться и в Египте.

Восстановив свой суверенитет после изгнания «царей-пастухов», Египет эпохи Нового царства уже не мог оставаться прежним. Полтора столетия правления семитов, когда-то живших на окраине Вавилонской Империи, оставили неизгладимый след в менталитете древних египтян. Их государство перестало существовать в изоляции от остального мира. Стало понятно, что его независимость может быть оправдана только претензиями на собственную Империю.

Фараон Тутмос I (1504–1492 гг. до Р.Х.) совершил первые дальние походы, дойдя до «перевернутой воды» – Евфрата, текшего в сторону, противоположную Нилу. «Я установил границы „любимой страны” [Египта] до [тех пределов], которые окружает солнечный диск. Я сделал сильными пребывающих в страхе. Я отвратил зло от них. Я поставил Египет превыше всякой страны…»[20] – говорилось в одной из надписей фараона.

Его внук Тутмос III (1479–1425 гг. до Р.Х.) приобрел себе славу «египетского Наполеона». Только за первые 20 лет правления он совершил 16 походов в Сирию и Ханаан, разбил множество тамошних мелких царьков и победил покровительствовавшее антиегипетским силам государство Митанни. «Вся вселенная зажата в твоем кулаке», – воспевали Тутмоса III гимны, высеченные на стенах храмов.

ТУТМОС III

(1479–1425 гг. до Р.Х.)

Фигура Тутмоса III определила идеальный образ фараона времен расцвета египетской державы – могучий и отважный до безрассудства воин, лично возглавляющий свою армию, составленную из колесниц и пехотинцев. Такой фараон должен был быть прежде всего любимцем солдат. По своей эстетике и ценностям Египет Нового царства был военной монархией.

АМЕНХОТЕП III

(1388–1351 гг. до Р.Х.)

При фараоне Аменхотепе III (1388–1351 гг. до Р.Х.) имперская идея в Египте достигает зрелости. Царя начинают воспевать в гимнах как владыку четырех сторон света, хотя титула, подобного императорскому, у фараонов так и не появится:

«Сотворил я чудо для тебя, повернув лицо свое к югу:Сделал так, что окружили тебя вожди Куша поверженного,Принеся все дары свои на спинах своих.Сотворил я чудо для тебя, повернув лицо свое к северу:Сделал так, что страны до концов Азии пришли к тебе…Сотворил я чудо для тебя, повернув лицо свое к западу:Дал тебе схватить Чехенну, нет им спасения!..Сотворил я чудо для тебя, повернув лицо к восходу солнечному…»[21]

Однако держава, которую построили египтяне, значительно отличалась от эталона, заданного Империей Междуречья. Если Шумер, Аккад и Вавилония, а позднее Ассирия, стремились создать универсальное государство, на все части которого распространяются универсальный порядок и царская справедливость, то Египетскую «империю» скорее можно назвать колониальной.

Завоеванные земли рассматривались прежде всего как источник дани и материальных благ. Сирия и Ханаан по-прежнему именовались как «мерзкая страна Речену», власть в которой была оставлена в руках местных правителей на условиях изъявления ими покорности и выплаты дани. Новые подданные отправляли в Египет в качестве заложников своих сыновей, но нет никаких свидетельств того, что египтяне пытались привить им свою культуру.

АМЕНХОТЕП IV

(1351–1334 гг. до Р.Х.)

Поиски универсальной идеологии, которая могла бы примирить фараонов с их новыми подданными, недавно еще считавшимися мерзкими варварами, привела к созданию культа солнечного диска, Атона, который одинаково оживотворяет все страны и народы. Однако взявшийся за реформу фараон Аменхотеп IV (1351–1334 гг. до Р.Х.), принявший имя Эхнатон (древнеег. «полезный Атону»), повел дело не в меру рьяно.

Эхнатон не только перенес столицу в новый город Ахетатон (древнеег. «горизонт Атона»), но и начал борьбу со старыми богами, которая в какой-то момент переросла в настоящую кампанию воинствующего атеизма – под страхом жестокой кары люди стирали иероглиф «бог» даже с обычной домашней утвари. Увлеченный реформой фараон забросил внешние дела державы, и сирийские владения Египта вскоре стали военной добычей хеттов.

Когда сторонники традиций восстановили разрушенные храмы, то прокляли само имя отступника и разрушили его столицу. Но возродить былую мощь египетской державы им уже не удалось. Египет постепенно ослаб, хотя еще долгое время он будет подрывать стабильность Ассирийской и Персидской Империй, восставая против их власти.

Египетская держава Тутмоса III, Аменхотепа III и Эхнатона не имела цивилизационного наследника. Причина этого в том, что Египет так и остался по своей природе моноэтничным государством. Египтяне продолжали смотреть на окружающие народы глазами колонизаторов и воспринимать их как варваров. Империя же строится на признании культуры и обычаев всех населяющих ее народов.

Империя неразрывна связана с монархией. Монарх – носитель царственности. Царственность является божественным даром народу в лице правителя. Через царя народ получает небесное покровительство. Такой взгляд на природу царской власти оставался неизменным на протяжении всей жизни Империи – «сердце царево в руке Божией».

Однако идеальное государство, являющееся оплотом людей от греха, повреждается человеческим непослушанием. Наиболее богатые и влиятельные подданные царей стремятся превратить монархию в олигархию, чтобы не иметь над собой высшего нелицеприятного арбитра. Тогда никто не сможет защитить слабых от сильных, а бедных от богатых. Без справедливого отца-монарха государство быстро превращается в олигархию, а закон начинает служить богатым.

Первым, кто опорочил честь отца в послепотопной истории человечества, стал Хам. Не стоит удивляться, что олигархия расцвела и широко распространилась именно на земле его сына Ханаана. «Проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих» (Быт 9:25). Единственным из всех сыновей Хама Ханаан был проклят потому, что именно его род в полной мере унаследовал все худшие черты, какие были в духовном облике Хама, и развил до предела. Это непочтение к власти отца, авторитету, монархии, глумливость, развращенность и бесстыдство, крайнее корыстолюбие.

Тысячелетиями Ханаан развивал свой дух и свою культуру в направлении, противоположном Божьим заповедям, и превратился в опаснейшего врага и для Империи, и для Церкви, а обучение «мерзостям ханаанским» каждый раз ввергало народ Божий в тяжелейшие грехи.

Ханааном мы называем земли вдоль восточного побережья Средиземного моря между Африкой и Малой Азией. Сегодня территории исторического Ханаана принадлежат Израилю, Ливану и Сирии. Это было пространство, зажатое между морем, горами и пустыней, изрезанное бесчисленными бухтами и изобилующее небольшими долинами, чрезвычайно плодородными, но неспособными прокормить большое количество сельского населения. Поэтому ханаанейцы сосредотачивались в городах, крупнейшими из которых были Тир, Сидон, Библ, Арвад, Берит (Бейрут), Угарит. Зачастую эти города были расположены на островах – так их труднее было взять с суши, но в то же время они оставались открытыми для торговли и перемещений по морю.

Здесь не было, как в Междуречье или Египте, условий для складывания больших государств – ни великих рек, ни больших полей, ни обширных пастбищ. Нельзя было создать экономику, которая оперировала бы миллионами тонн зерна и других ресурсов, необходимых для великой державы.

Вавилонские олигархи времен «падения нравов», наступивших после правления царя Хаммураппи, использовали города-порты Ханаана для торговли по Средиземному морю с западными землями. Когда Вавилон был завоеван ассирийским царем Тукульти-Нинуртой в XIII веке до Р.Х., тирские партнеры вавилонских капиталистов отделились в самостоятельный «бизнес». Вавилония погрузилось в череду войн с новой Ассирийской Империей и утратила свою былую финансовую монополию. Торговля и капиталы стали перетекать в Ханаан. К XI веку его города становятся главными коммерческими центрами Древнего мира.

Ханаанейцы торговали всем. Местным ливанским кедром, из которого строились лучшие корабли, стеклом, слоновой костью, кипрской медью. С Кипра же вывозился опиум в кувшинчиках, напоминавших коробочки мака. Ханаанейцы были первыми в истории наркоторговцами. Однако настоящей золотой жилой оказался сок моллюсков Murex brandaris и Hexaplex trunculus. С помощью этого сока можно было окрашивать шерсть в редкие и благородные цвета пурпура. Из первого моллюска получался багряный цвет, из второго – ближе к фиолетовому. Пурпур считался цветом царственности, а у ханаанских торговцев можно было приобрести «царственность» по сходной цене. Страна стала ассоциироваться с этим доходным бизнесом, поэтому само название «Ханаан» стало на многих языках означать «пурпур», а греки пустили в оборот слово «Финикия» («страна пурпура»).

У берегов самого Ханаана необходимых моллюсков было мало. И тогда ханаанейцы начали распространять сеть своих коммерческих колоний все дальше и дальше на запад по Средиземному морю – на острова Греции, в Северную Африку, Испанию, вплоть до «столбов Мелькарта», как в честь главного божества города Тира, называли они Гибралтар. Если завоевать саму Финикию для сильных соседей было несложно, и ханаанейцы, как правило, сдавались сами, то поставить под контроль созданную ими торговую морскую корпорацию было нереально. Она не имела ни границ, ни строгой организации – только сеть факторий, добывавших краску и обрабатывавших ткани. Когда ханаанейцев теснили в одном месте, они перемещались в другое.

Передвигаясь по не знающему законов и границ морю, ханаанейцы освоили и другой, гораздо более рискованный и аморальный бизнес – работорговлю. До них единственными источниками рабства были попадание в плен на войне и долговая кабала. Ханаанейцы первыми придумали похищать людей и перевозить их на дальние расстояния для продажи. В памяти греков, которые чаще других подвергались таким налетам, работорговцы-ханаанейцы навсегда остались окруженными ореолом ненависти и презрения. «Финикиец, обманщик коварный, злой кознодей, от которого много людей пострадало»[22], – так характеризует их Одиссей у Гомера.

Ведущим центром бизнес-империи ханаанейцев был город Тир. Хорошо защищенный от нападений извне своим островным положением (его смог взять только Александр Македонский), Тир был самым богатым городом Ханаана. По своей роли в Древнем Мире он был аналогом Лондона времен Британской «империи» начала XX века. Именно этот город, основавший большинство финикийских колоний, стал опорным пунктом связи в контактах Ближнего Востока с дальним западом Средиземноморья и стоял у истоков ханаанской «антиимперии» с центром в Карфагене.

Тир то подчинялся власти владык Египта, Ассирии и Персии, то бунтовал и предавал их. При царе Хираме I Великом (969–936 гг. до Р.Х.), подчинившем Сидон и Библ, Тир пользовался авторитетом у самого царя Соломона. Иерусалимский Храм был построен тирским мастером Хирамом из тирских же материалов. Именно этого Хирама масоны считают своим родоначальником. Кроме того, Израиль при Соломоне был участником коммерческих предприятий Тира на Красном море.

После смерти царя Соломона еврейское царство разделилось на два: южное – Иудею со столицей в Иерусалиме и северное – Израиль (или Северный Израиль), который вскоре окончательно попал под влияние Ханаана.

В отличие от Тира, где царская власть просуществовала какое-то, пусть и недолгое, время, политический строй большинства городов Ханаана был олигархическим. Ханаанский город либо имел при себе марионеточного монарха, либо вовсе освобождался от единоличной, пусть и формальной, власти правителя. В середине II тысячелетия до Р.Х. египтяне с удивлением отмечают, сколь отлично государственное устройство ханаанских городов от их собственного. Кое-где еще есть цари, но, когда говорится о финикийском городе Арваде, то всегда упоминается только городская община – «люди Арвада». Последние выступают стороной, равноправной царям. Арвад, по всей видимости, был не царством, а олигархической республикой.

Подобно своему собрату и деловому партнеру – вавилонскому банкиру – ханаанский торговец легче шел в подчинение чужому далекому государю, нежели покорялся власти собственного царя. Олигархи предпочитали платить дань иноземным завоевателям, а не содержать свою армию. Коммерсанты боялись популярности в народе удачливых военачальников. Такой военачальник мог однажды стать полноправным царем. А монархия всегда была главной угрозой безнаказанности олигархов.

Главный герой Ханаана – торговец, коммерсант. На него работают ремесленники, его интересы обслуживаются корабелами, моряками, караванщиками, он дает деньги на храмы и крепостные стены. Для торговых дел ему нужны счет и письмо, именно поэтому вместо неспешных иероглифов и клинописи ханаанейцы впервые внедряют в широкое употребление торопливую азбуку, состоявшую только из согласных букв. Все это нужно для успешной коммерции.

Когда инвестиций одного купца не хватало для снаряжения целого торгового судна, ханаанейцы создавали «хубур» – коммерческое товарищество нескольких купцов, владевших одним кораблем. Затем хубуры стали владеть многими кораблями, складами и целыми колониями. Так появились юридические лица – общества, созданные с целью получения прибыли. Впервые в истории узаконивалось объединение людей не ради молитвы (храм), не ради безопасности (государство), а ради коммерции.

Ханаанские хубуры сотнями распространялись по всему Средиземноморью: строили склады, оборудовали порты, возводили верфи, но они редко искали крупные земельные приобретения. Чаще всего им хватало маленькой колонии, где образовывалась и функционировала торговая фактория. Она моментально включалась в сеть, раскинутую ханаанской торговой машиной на колоссальном пространстве Средиземноморья. Ханаан ставил во главу угла прибыль. Это было идеальное общество для инвестиций и бизнеса. Государство было подчинено бизнесу. Древний идеал для современных транснациональных корпораций.

Закономерно, что у авторов либерального направления именно Ханаан-Финикия выступает как идеал децентрализованного общества. Так, А. Талонов пишет: «Финикийцами предлагалась концепция децентрализованного общества, основанная на торговле, финансах, производстве без государственности и армий, в котором доблестью считалась удачная торговая операция, а не участие в военной авантюре… Финикийский культурно-исторический тип – уникальное явление в мировой истории… Ничем не стесненная экономика обеспечила весь мир разнообразными товарами с широким ценовым диапазоном. Несдерживаемая инициатива купцов позволила до предела расширить границы первоначальной ойкумены, вовлекая в нее ранее неизвестные племена и народы, встраивая их в длинные и сложные торговые цепочки»[23].

Либеральные мыслители сожалеют, что «финикийская альтернатива» с ее торгашеским эгоизмом была отвергнута Греко-римской Империей: «Вся наша история – это история бесконечных войн за захват территорий, построения империй. Персоналии такой истории – императоры-завоеватели, поэты и философы, восхваляющие их или осуждающие. Финансист на века стал презираемой фигурой и не имел шанса быть допущенным в анналы истории… Концепция децентрализованного, построенного на врожденных эгоистических интересах человека, достигаемая обменом одного товара на другой… предложенная финикийцами, была отвергнута»[24], – продолжает А. Талонов.

Культ прибыли и человеческого эгоизма не был единственным из смертных грехов Ханаана. Там, где начинается поклонение материальному, жди чудовищных преступлений ради выгоды и разнузданного разврата плоти.

Языческую религию в древности исповедовали так или иначе все народы, за исключением избранного Богом народа Израиля. Однако далеко не каждый извод язычества побуждал своих адептов к человеческим жертвоприношениям и развратным оргиям, преступлениям против самих основ нравственного закона. Ни в Египте, ни в Месопотамии не встречается следов систематических человеческих жертвоприношений. Религия же Ханаана вобрала в себя все самое отвратительное, что имелось в языческом культе.

Оргиастические культы обычно справлялись в устроенных на высотах-бамот «священных» рощах-ашерах или у считавшихся одушевленными каменных столбов-маццебот. Русский богослов А. Олесницкий (1842–1907 гг.) в работе «Мегалитические памятники Святой Земли» рисует нелицеприятную картину того, что совершалось близ этих столбов: «У камня, как у живого и оживляющего начала, хананеяне, мужчины и женщины, искали жизненной плодотворной силы, у его подножия зачинали и рождали детей, заранее посвящавшихся в жертву тому же камню, когда он охладевал и мертвел (образ безжизненного зимнего солнца) и сам нуждался в согревании его живой человеческой кровью… Мегалитические центры, с одной стороны, были местом блудодеяний, прикрывавшихся культовыми целями, а с другой стороны – местом кровавых человеческих жертв»[25].

Раскопки посвященных Ваалу и Астарте (Бэлу и Иштар) святилищ и высот подтвердили библейские рассказы и обличения: были найдены многочисленные кувшины с детскими костями. Также подтвердились свидетельства о существовавшем у ханаанейцев ритуале «укрепления» нового дома замурованными костями убитого младенца. «В финикийско-пунической культуре… детские жертвоприношения, по-видимому, осуществлялись регулярно. Насколько нам известно, здесь приносили в жертву детей обоих полов и преимущественно в возрасте, когда они начинают ходить»[26], – отмечает австрийский исследователь Армин Ланге.

Сохранились тексты угаритских песнопений, обращенных к Баалу: ему торжественно обещали в жертву ребенка-первенца, если он отгонит от города могущественного соседнего правителя: «O Ваал, если ты прогонишь от наших ворот сильного врага, воина от наших стен, быка, Ваал, мы освятим, обет, Ваал, мы исполним, первенца, Ваал, мы освятим…»[27].

Ханаанский ритуал детского жертвоприношения «в целях обороны» засвидетельствован на египетских военных барельефах храма в Карнаке. На них изображена группа сановников осажденного египтянами ханаанского города, устремивших руки и лица к небесам. Один из них держит сосуд для воскурения благовоний, а два других сбрасывают убитых детей со стены города. У одного из сбрасывающих в руке нож. Нужно, наверное, обладать особым цинизмом, чтобы утверждать, как делают некоторые современные авторы, что барельеф изображает, как взрослые спасают детей, спуская их со стен, чтобы они могли убежать. Очевидно, что нож в руке для такого спасения был бы совершенно не нужен.

Рассказ о том, как царь Моава отбивался от израильтян, полностью совпадает с данными египетских рельефов и табличек: «И увидел царь Моавитский, что битва одолевает его… и взял он сына своего первенца, которому следовало царствовать вместо него, и вознес его во всесожжение на стене» (4 Цар 3:26–27). Ветхий Завет свидетельствует о «ненавистных делах волхвований» и «нечестивых жертвоприношениях», совершавшихся в Ханаане, и о безжалостных убийствах детей, и о пожирании на жертвенных пирах человеческой плоти и крови (Прем 12:3–6).

Бог не случайно потребовал от пребывавшего в земле Ханаанской Авраама человеческой жертвы первенца, а затем отвел его руку и повелел не причинять Исааку никакого вреда. Тем самым Израилю было наглядно показано различие между верой в истинного Бога и демоническими суевериями его соседей-ханаанейцев.

В Вавилонии широко практиковалась храмовая проституция в честь богини Иштар, именно отсюда происходит выражение «блудница вавилонская». Однако в Ханаане женской проституцией дело не ограничивалось. Там при святилищах обитали, выполняя роль проституток, и мужчины, подвергшиеся оскоплению. Живший во II веке н. э. в Сирии древнегреческий писатель Лукиан Самосатский в своем произведении «О сирийской богине» оставил описание оргии, в которой вместе со жрецами принимали участие ханаанские муже-женщины:

«Каждый год многие оскопляют себя и становятся похожими на женщин… Они никогда не надевают мужской одежды, но носят женское платье и исполняют женские работы… в то время, как одни играют на флейтах и справляют оргии, на многих уже находит безумие, и, хотя пришли они сюда только как на зрелище, начинают делать следующее… юноша, которому надлежит совершить это, с громким криком сбрасывает свои одежды, выходит на середину и выхватывает меч; мечи эти постоянно находятся там, как я думаю, для этих целей. Оскопив себя мечом, юноша носится по всему городу, держа в руках то, что он отсек. И в какой бы дом он ни забросил это, оттуда он получает женские одежды и украшения»[28] (пер. С. С. Лукьянова).

«Обилие непристойных фетишей, изображающих мужской половой орган – символ оплодотворяющей силы Ваала, – обнаруженных археологами в Финикии и доизраильских слоях Ханаана, очень ярко свидетельствует о грубо-чувственном характере народной религиозности»[29], – так характеризует религию Ханаана богослов игумен Арсений (Соколов).

Здесь эгоистические интересы человека выставлены напоказ в самой простой и грубой форме. Собственно, у финансистов – наследников Ханаана – эта символика сохранится. Все эти Вааловы фаллосы через несколько тысячелетий обретут в США, а затем и по всему миру, прямых «архитектурных наследников» в виде небоскребов. А роща-«ашер» под названием «Богемская роща» возле Сан-Франциско, Калифорния, и в наши дни ежегодно проводит оргиастические сборища современных ханаанейцев.

В эпоху расцвета III династии Ура, когда этот город был столицей Империи Шумера и Аккада, в нем родился Авраам, сын Фарры, ставший отцом всех верующих в Бога единого. В правление царя Шульги (2094–2047 гг. до Р.Х.), если следовать библейской хронологии, Фарра и Авраам, взяв с собой всех родственников и домочадцев, удалились из Ура и отправились на север в сирийский Харран – родовые земли амореев.

Языческие владыки Ура находились в этот период на пике своего могущества. Как свидетельствует Писание, Фарра и его дети тоже были язычниками: «за рекою жили отцы ваши издревле, Фарра, отец Авраама и отец Нахора, и служили иным богам. Но Я взял отца вашего Авраама из-за реки и водил его по всей земле Ханаанской» (Нав 24:2–3).

Однако даже поклоняясь «иным богам», Авраам, несомненно, обладал чутким религиозным сознанием и стремлением к истинной вере. Но то, что представало его глазам в столице, было обмирщением, забвением сакрального, профанацией религии. Царь Ура экспроприировал храмовые земли, которые таким образом из собственности божества перешли во владение человека. Сам Шульги был обожествлен и восхвалялся сверх всякой меры. Подлинное живое чувство власти, служащей воле Божией, сменилось, по словам И. Дьяконова, настоящим триумфом бюрократизма.

Тогда Авраам решил покинуть процветающую внешне, но уже обреченную на разгром амореями и эламитами, столицу Империи. Он предпочел пустыню, по пути в которую и услышал призыв Божий: «И сказал Господь Авраму: пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего (и иди) в землю, которую Я укажу тебе; и Я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое, и будешь ты в благословение; Я благословлю благословляющих тебя, и злословящих тебя прокляну; и благословятся в тебе все племена земные» (Быт 12:1–3).

Призвание Богом верующих из столицы в пустыню не раз повторится в истории уже Христианской Империи. Особенно чуткие в духовном отношении люди, удаляясь от обмирщения и ересей в пустыню, образовали монашество – чудесный народ, обладающий великой силой и спасающий Империю словом и молитвой. Способность людей следовать Божьему призыву, как некогда Авраам, всегда была надежнейшим индикатором духовного здоровья и Церкви, и Империи.

В случае же с Авраамом такое призвание было особенно важно, поскольку через него впавшее в языческий мрак человечество возвращалось к вере в истинного Бога. Символом этого стали чудесные события, происшедшие с Авраамом после битвы в долине Сиддим. Царь Элама, господствовавший над Междуречьем после разгрома Ура, отправился вместе со своими месопотамскими вассалами в поход на взбунтовавшихся царей Содома и Гоморры и разбил их. Среди угнанных в плен оказался и родич Авраама Лот. Тогда патриарх собрал своих слуг и в ночной атаке разгромил эламитов. Когда Авраам возвратился с победой, то отверг попытку царя Содомского, символизирующего падший мир, обогатить его: «даже нитки и ремня от обуви не возьму из всего твоего, чтобы ты не сказал: я обогатил Аврама» (Быт 14:23).

Авраам принял благословение от царя Мелхиседека: «Мелхиседек, царь Салимский, вынес хлеб и вино – он был священник Бога Всевышнего – и благословил его, и сказал: Благословен Аврам от Бога Всевышнего, Владыки неба и земли; и благословен Бог Всевышний, Который предал врагов твоих в руки твои. Аврам дал ему десятую часть из всего» (Быт 14:18–20).

Священство Мелхиседека – это служение Богу среди мира, погружающегося в тьму языческой дикости. Потомки Ноя, предав забвению отеческие заветы, сначала утратили страх Божий, а затем впали в идолослужение, со временем приобретавшее все более мрачную окраску. Тем важнее для нас свидетельство Библии о Мелхиседеке. Молитва и служба истинному Богу не прекращалась со времен Ноя до Авраама. Всегда был Первосвященник, отправлявший эту службу, призывавший благодать Божию на хлеб и вино и благословляющий верных Богу Единому.

Призванный истинным Богом, Авраам теперь получил помазание от истинного священства. Ему было суждено стать родоначальником Народа Божия. Однако это должен был быть не обычный народ: не случайно Господь образовал для Авраама потомство в утробе неплодной старухи Сарры. И не случайно, что Авраам получил повеление принести своего первенца в жертву Богу, и лишь в последний момент Исаак был спасен от смерти рукою ангела.

Эта несостоявшаяся жертва, помимо того, что навсегда отучила Израиль от следования ханаанским человеческим жертвоприношениям, символизировала, что самой своей жизнью народ Израиля принадлежит только Богу. Чудесно спасенный Исаак становился не столько сыном Авраама, сколько сыном Бога.

Взявшийся в сущности из ниоткуда народ Израиля должен был существовать по милости и воле Господа ради выполнения возложенной на него особой миссии – слышать слово Божие и научать ему остальных.

Эта миссия требовала абсолютной жертвенности и отречения от мирских забот: мелкой похоти и великой власти. Именно поэтому Господь вывел Авраама в пустыню из столицы тогдашней Империи, где среди политической суеты голос Божий не был бы расслышан. И именно поэтому род Авраама получил чудесное, противоречащее законам биологии происхождение: чтобы из него мог произойти чудесный народ – не племя, но Церковь. Таково было призвание Израиля.

Бог заключил с Авраамом и его потомством Завет (союз). Народ Израиля своим возникновением обязан именно Завету. Весь смысл его существования – в исполнении Завета. Материальным символом Ветхого Завета стало обрезание. Духовная же суть его – безраздельная преданность единому истинному Богу, упование на Него, служение Ему. Народ, несущий бремя Завета, должен очищать окружающий мир и готовить его к принятию всей полноты истины, которую принесет Христос. У Израиля, таким образом, есть миссия. Ради ее исполнения народ Израиля должен сражаться с язычниками и оберегать себя от всякого смешения с ними.

Бог назначил уделом Аврааму и его потомству землю Ханаана, указав тем самым, что народ-богоотступник должен быть заменен народом-Церковью, народом-богоносцем. Ханаанейцы поклонявшиеся Вельзевулу, князю бесовскому, ради своего стремления к богатству и похоти, должны были исчезнуть во тьме времен, уступив землю потомкам Сима во исполнение пророчества Ноя: «Проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих» (Быт 9:25).

Борьба между Израилем, детьми Авраама, и ханаанейцами станет главным сюжетом мировой истории на все времена. Первый акт этой драмы разыграется между Израилем и Ханааном непосредственно на земле Ханаана.

Последующие будут разворачиваться в других частях света и в другие эпохи. Но суть борьбы останется та же – верные Богу против богоотступников.

Вера в Бога Всевышнего, в Бога единственного, преданность и служение Ему – главная ценность, которую нес в себе народ Израиля, передавая ее из поколения в поколение. Особым предметом заботы была чистота веры в единого Бога, которую так трудно было сохранить в языческом окружении.

Потомки Авраама, Исаака и Иакова (названного Израилем) жили среди ханаанейцев. При Иосифе Прекрасном сыны Израиля, будучи частью коалиции «царей-пустухов» гиксосов, завоевали Египет. Столицей гиксосского Египта был город Аварис, открытый в наши дни австрийским археологом Битаком. Раскопки в Аварисе свидетельствуют, что материальная культура евреев и других гиксосов ничем не отличались друг от друга. Бытовая и обрядовая религиозность за время пребывания в Египте также могла стать общей.

Столь значительное отступление от веры предков объясняет, почему во времена Исхода народ Израиля, взбунтовавшись против Моисея, создал зримый символ Бога в виде тельца из литого золота. Такие статуи посвящались ханаанейцами Ваалу – языческому богу, изображавшемуся в образе могучего быка. Пророк Моисей уничтожил Золотого тельца, но традиция поклонения ему еще возродится позднее.

Израиль вторгся в Ханаан, имея повеление Божие полностью уничтожить проживавшие там нечестивые народы. Необходимо было создать очищенную от язычества страну, где истинная вера не подвергалась бы поруганию.

Численность цивилизованных ханаанейцев намного превосходила число сынов Израиля, представлявших собой вооруженную чем попало толпу пеших кочевников. Укрепленные города Ханаана с высокими стенами выдерживали долгие осады египтян и ассирийцев, а ханаанские вооруженные силы были оснащены колесницами и бронзовым оружием. За несколько десятилетий завоевать Ханаан и покорить ряд его сильнейших крепостей, включая древний Иерихон, – что это было, как не чудо Божие, о котором говорит Священное Писание.

Но помощь Божья оказалась довольно скоро забыта. Священное Писание говорит: «Когда Иисус [Навин] распустил народ, и пошли сыны Израилевы, каждый в свой удел, чтобы получить в наследие землю, тогда народ служил Господу… Но когда умер Иисус, сын Навин, раб Господень… и когда весь народ оный отошел к отцам своим, и восстал после них другой род, который не знал Господа и дел Его, какие Он делал Израилю, тогда сыны Израилевы стали делать злое пред очами Господа и стали служить Ваалам; оставили Господа Бога отцов своих, Который вывел их из земли Египетской, и обратились к другим богам, богам народов, окружавших их, и стали поклоняться им, и раздражили Господа; оставили Господа и стали служить Ваалу и Астартам» (Суд 2:6–13).

Израилю удалось изгнать значительную часть ханаанейцев из Святой Земли – те вынуждены были в большом количестве сосредоточиться на узкой полосе финикийского побережья, что лишь усугубило их нечестивые дела. «В Финикии, по-видимому, сконцентрировалось довольно значительное население, что, в свою очередь, не могло не создать в стране демографическое напряжение. Может быть, как некоторый ответ на такую ситуацию стало распространение жертвоприношения mlk (молк)»[30], – предполагает Ю. Циркин. «Молк» или «Молох» называлось массовое жертвоприношение детей Ваалу.

Однако некоторые группы ханаанейцев после покорения евреями никуда не ушли, а затем были ассимилированы завоевателями. На севере Святой Земли, там, где евреи находились в постоянном контакте с ханаанейцами, возникла, пользуясь терминологией Л. Гумилева, «этническая химера», то есть «форма контакта несовместимых этносов разных суперэтнических систем, при которой исчезает их своеобразие»[31].

Матери-ханаанеянки, передавая своим детям суеверия Ваала и Астарты, вносили языческие черты в представление об истинном Боге. Именно в этой контактной зоне вырос впоследствии сепаратизм северного царства, склонившегося к обычаям Ханаана. Напротив, на юге, в Иудее, где контакт с Ханааном был ограничен, монотеизм соблюдался намного более строго.

Положение дел осложнялось тем, что судьи (в Библии так называются духовные вожди Израиля в доцарский период) постепенно теряли свой авторитет в глазах евреев. Их слово, через которое передавалась воля Божья, не являлось непреложным законом.

При судье Самуиле народ Израиля попросил себе у Бога такого же царя, какие были у соседних народов. Это было вызвано прежде всего вторжением филистимлян – одного из «народов моря», прошедших штормовой волной по всему Восточному Средиземноморью. Вторжение столь сильного врага сплачивало евреев и ханаанейцев, заставляло забывать вражду и подталкивало к объединению против пришельцев под единой властью, невзирая на религиозные различия.

Первый царь Саул не смог вынести тяжести своей миссии и после поражения от филистимлян покончил с собой. Бог дал Израилю праведного царя Давида, автора самых искренних молитв в истории Церкви – псалмов. Его истинное царское служение состояло в том, чтобы быть ведомым свыше и, принимая знание верного пути, вести по нему народ.

Господь сподобил царя Давида завоевать Иерусалим, древний Салим, царем которого был некогда первосвященник Мелхиседек. Так священники Церкви Ветхого Израиля вошли в город священника, благословившего Авраама. Давид исполнил свое царское служение с Божией помощью и передал царство сыну Соломону.

Изречения этого мудрого царя собраны в двух книгах Ветхого Завета: Притчей Соломоновых и Премудростей Соломона. Его правление как время наивысшего расцвета и территориального расширения государства до сих пор прославляется наивными певцами земного могущества Израиля. Но даже тогда возможности еврейского царства не шли ни в какое сравнение с силой и влиянием Ассирийской Империи, Египта или могущественной державы хеттов.

Ради экономической выгоды своего государства Соломон вступил в союз с ханаанским городом Тиром и его царем Хирамом I. По Красному морю снаряжались совместные израильско-ханаанские экспедиции в дальнюю страну Офир. Израиль не только использовал экономические ресурсы Ханаана, но и заимствовал его способы хозяйствования и ведения дел. Ханаан, главный враг Израиля, стал союзником Соломона. Союз Израиля с Богом, заключенный во времена Моисея, уступил место союзу с богоотступниками.

А вслед за этим последовало и религиозное отступничество. Торгуя с язычниками, заключая с ними союзы и принимая в свой гарем иноплеменниц, Соломон стал строить для них капища. Чтобы угодить торговым партнерам и многочисленным женам, происходившим из языческой среды, Соломон и сам впал в идолослужение. Рядом с Храмом Единого Бога в столице Израиля прославлялись теперь в особых святилищах старые божества Ханаана – Кемош, Молох и, конечно, Астарта. «Сердце его, не было вполне предано Господу Богу своему, как сердце Давида, отца его» (3 Цар 11:4).

Построенный Соломоном на горе Сион Иерусалимский Храм сооружался ханаанскими мастерами из ханаанских материалов. И сама столица еврейского государства стала теперь слепком с ханаанских городов – ее окружила мощная стена, украшенная впечатляющими воротами.

Тамплиеры и масоны, начиная со Средневековья и вплоть до наших времен, возводили начало своих организаций к строительству Иерусалимского Храма. Это был триумф Ханаана: Ковчег Завета Божия помещался в дом, построенный ханаанскими мастерами, служителями Ваала. Пророк Иеремия, через которого говорил сам Господь, призывал народ Израиля не обольщаться таким храмом: «Не надейтесь на обманчивые слова: «Здесь Храм Господень, Храм Господень, Храм Господень!» (Иер 7:4).

Почти сразу после смерти Соломона единое Израильское царство раскалывается на северный Израиль и южную Иудею. Ханаан подчинил своему влиянию северное «царство-химеру». Хотя можно посмотреть на дело и иначе: Господь промыслительно отделил Иудею, способную еще хранить чистоту веры, от ее северных соплеменников, обращение которых к делам Ханаана уже было практически невозможно остановить.

Царь Северной Израильской державы Амврий (IX в. до Р.Х.) перенес свою резиденцию в основанный им город Самарию, получившую столичный статус, и начал интенсивную интеграцию Израиля в ханаанское сообщество. Он женил своего сына Ахава на Иезавели, дочери сидонского царя. Под покровительством Иезавели культ Ваала становится фактически государственным, а на защитников почитания Бога Единого воздвигаются жестокие гонения.

Повсеместное распространение в Израильском царстве идолопоклоннического культа Ваала вызвало активизацию борьбы против ханаанского нечестия, которую начал пророк Илия и продолжили его правоверные соплеменники (3 Цар 18:21; Ос 2:13–17).

Говорил пророк Амос слово Божие: «Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших. Если вознесете Мне всесожжение и хлебное приношение, Я не приму их и не призрю на благодарственную жертву из тучных тельцов ваших. Удали от Меня шум песней твоих, ибо звук гуслей твоих Я не буду слушать. Пусть, как вода, течет суд и правда – как сильный поток! Приносили ли вы Мне жертвы и хлебные дары в пустыне в течение сорока лет, дом Израилев? Вы носили скинию Молохову и звезду бога вашего Ремфана, изображения, которые вы сделали для себя» (Ам 6:21–26).

Четыре столетия (VIII–V века до Р.Х.) длилась эпоха пророков-писателей. Они защищали единобожие и чистоту Откровения, призывая народ к нравственному пробуждению и установлению личной связи с Богом. На место ритуалистического восприятия религии у них приходит мессиански-эсхатологическое устремление к Царству Божию, грядущему в конце веков. Богослов М. Тареев подчеркивал, что «беспримерно высокий и чистый еврейский монотеизм есть преимущественно результат пророческой проповеди»[32].

Служение пророков имеет вселенское значение для истории человечества. Они защищали то, что было даровано народу Израиля при Аврааме. Они вели народ к чистоте веры, которую свято хранила Ветхозаветная Церковь и которая заключалась в устремлении всего человеческого существа к единому Богу.

Также пророки через слово Божие стремились изменить внешнюю политику государства, пытаясь отвратить царей Израиля от борьбы с Месопотамской Империей, в первую очередь Ассирией, и убедить их в необходимости мирного сосуществования с ней, в то же время объясняя неизбежность противостояния Ханаану. Они были уверены, что земная Империя и небесный народ обречены на общее противостояние служителям лукавого.

Пророки наставляли Израиль, но Израиль не слушался их.

Идея «перехода царственности» существовала задолго до появления первых имперских государств в Месопотамии. В VI веке до Р.Х. через пророка Даниила царю Навуходоносору было явлено откровение о переходе имперской короны от одной господствующей империи к другой.

Книга пророка Даниила повествует о том, что однажды вавилонскому монарху приснился странный сон. Он увидел огромную статую, голова которой была сделана из золота, руки и грудь – из серебра, чрево и бедра – из меди, голени – из железа, а ступни – частично из железа, частично из глины. Сошедший с горы без усилий человеческих рук камень разбил эту статую, перемешав золото, серебро, медь, железо и глину; сам же камень сделался великой горой и наполнил землю. Никто из халдейских мудрецов и знатоков тайн не смог разгадать этот сон, и тогда царь обратился к иудейскому юноше Даниилу, который сумел растолковать пророческое сновидение, объяснив, что оно говорит о нынешнем и грядущем царствах, которые будут сменять друг друга до самой кончины мира.

Очень рано установилось вполне определенное истолкование образов четырех эпох из пророчества библейской книги. Золотая голова – царство Ассиро-Вавилонское, серебряная грудь и две руки – царство мидян и персов, медное чрево и бедра – царство Македонское, железные голени – царство Римское, которое будет крепче остальных, хотя к концу своему разделится и смешается с глиной и будет местами сильно, местами же слабо. И, наконец, «камень нерукосечныя горы» – явление вечного Царства Христова, которое христиане ждут со Вторым пришествием Спасителя. Вся мировая история оказывалась, таким образом, охваченной рамками единого политического процесса.

В этой библейской идее нет ничего от популярных у античных философов теорий упадка – от золотого века к железному. Напротив, как подчеркивает толкователь Писания блаженный Феодорит Кирский, пророк «применяет… к царствам различные вещества, означая различье не в чести, но в силе; потому что серебро связнее золота, медь тверже серебра, а железо в большей мере плотнее и самой меди. Поэтому разность не в чести, но в крепости и силе»[33]. Империя с ходом тысячелетий становилась сильнее и сплоченней, а не слабее. Каждое из четырех царств, четырех этапов в истории Империи, внесли что-то свое в сокровищницу ее исторического опыта.

Еврейский историк Иосиф Флавий передавал легенду о том, что Александр Македонский, познакомившись с книгой пророка Даниила, признал в себе одного из ее действующих лиц, после чего совершил жертвоприношение Богу, даровавшему через Даниила столь великое пророчество. Но в данном случае важен не этот единичный сюжет, а то, что Древний мир с определенного момента начал мыслить историю как чередование неизбежных приливов и отливов имперского начала. Единая вечная Империя проживает множество актов грандиозной драмы, сменяя одеяния одной государственности на одеяния другой. В Средние века заговорят о «Втором Риме» и «Третьем Риме», но за этими наименованиями будет стоять все та же реальность – передача имперской миссии, словно эстафетной палочки, от одних держателей другим.

Нововавилонское царство было в этой череде «отливом», поскольку представляло собой Империю ослабленную, погрязшую в ростовщичестве и праздной роскоши. Ему на смену вскоре пришло Персидское царство, ознаменовавшее взлет имперского государственного строительства.

Персы происходили от древних ариев, когда-то обитавших в Средней Азии и у подножия Уральских гор, где археологи обнаружили их города, в частности знаменитый Аркаим. Одомашнив лошадь и научившись изготовлять быстрые повозки-колесницы с облегченными колесами, содержащими спицы, арии во II тыс. до Р.Х. двинулись на юг, и часть из них заселила гористый Иран (др. – иран. airyanam – «[страна] ариев»). Заратуштра ввел у персов религию, центральной идеей которой была вековечная борьба добра, олицетворяемого богом света и огня Ахурамаздой, со злом, воплощенным в боге тьмы Аримане. Это мировоззрение культивировало в персах высокую порядочность, неприятие лжи и дисциплину.

КИР ВЕЛИКИЙ

(559–530 гг. до Р.Х.)

Основателем Персидской Империи был Кир Великий (559–530 гг. до Р.Х.) – неутомимый завоеватель, проживший поистине огненную жизнь. Его делом стало восстановление Ассирийской Империи в новом облике. Кир поднял восстание против мидийских царей, разорителей столицы Империи – Ниневии. Мидяне вместе с вавилонскими халдеями свергли законных царей Ассирии, но имперскую корону унаследовали вавилоняне, поэтому мидийские цари для подданных тысячелетней Ассирийской Империи выглядели узурпаторами. Восстанавливая былое величие Ассирии, Кир двинулся на север, в Малую Азию. Там он разбил союзника греков царя Креза и подчинил себе его богатейшее государство, а также овладел греческими городами на Эгейском побережье.

Кир выступил восстановителем бывшей Ассирийской Империи. Подчинив Мидию, он пошел на древнюю имперскую столицу Вавилон. 29 октября 539 года, по сообщению вавилонской хроники, «Кир вступил в Вавилон. Улицы перед ним были устланы ветвями. Мир в городе был установлен. Кир объявил мир всему Вавилону»[34]. По пророчеству пророка Даниила, вавилонский царевич Валтасар погиб, защищая город, а его отец, последний царь Вавилона Набонид, был помилован Киром и отправлен в ссылку.

Империя была восстановлена. Кир Великий принял древний титул Ветхой Империи, присоединив его к мидийскому «царю царей». Полный титул нового императора звучал так: «Я – Кир, царь множеств, царь великий, царь могучий, царь Вавилона, царь Шумера и Аккада, царь четырех сторон света». Позднее один из его преемников – царь Ксеркс – в отношениях с греками станет именовать себя владыкой всех народов от восходящего солнца до заходящего. Империя Кира включала в себя Элам, Лидию, Малую Азию, Среднюю Азию, Египет, Вавилонию и часть Балканского полуострова. Ею была перевернута последняя станица в истории Нововавилонского царства.

Но разгромив Вавилонию, Кир не стал разрушать ее. Напротив, он широко использовал административно-политический опыт предыдущих держав Месопотамии. Историк М. Дандамаев показал, сколь глубок уровень этого заимствования: «В сжатые периоды приходилось создавать новую административную систему для управления огромной империей, в состав которой входило более 80 народов. Для этого ахеменидским государственным деятелям, очевидно, пришлось обратиться к опыту ассирийцев, на достижения которых теперь смотрели с нескрываемым восхищением как на деяния славного прошлого. Мы можем предполагать, что после падения Ассирии ее административные традиции не были полностью утеряны. Как известно, начиная с VIII века до Р.Х. в западных областях Ассирийской империи арамейский, наряду с аккадским или часто взамен него, стал языком дипломатии и администрации… Когда персы завоевали Месопотамию, они легко могли использовать этих арамейских писцов для создания новой административной системы, которая теперь по всей империи была основана на арамейской канцелярии. Высказывалось также мнение, что традиционная ассирийская почтовая служба для управления провинциями позднее была использована ахеменидской администрацией»[35].

Ассирийские традиции широко использовались также в период формирования ахеменидской имперской идеологии. Тот же М. Дандамаев отмечает: «Как в Ассирии подчеркивалась личная связь царя с богом Ашшуром, так и при Ахеменидах связь правителя с богом Ахура-Маздой стала важной идеологической концепцией. Да и само изображение Ахура-Мазды в крылатом диске восходило к изображению крылатого бога Ашшура»[36].

Однако персы были не просто учениками ассирийцев: они также имели способность к самостоятельному политическому творчеству. Завоевания Кира и его сына Камбиза привели к созданию огромной Евразийской Империи.

И, как обычно, сильная царская власть вызвала недовольство олигархов. Когда в 522 году до Р.Х. Камбиз находился в далеком походе на юге Египта, вавилонская знать устроила восстание. Его возглавил самозванец Гаумата, объявивший себя царским братом. Возвращаясь из Египта, Камбиз скончался при весьма загадочных обстоятельствах, но Гаумата также был убит группой персидских аристократов.

По рассказу Геродота, после ликвидации самозванца между знатнейшими персами состоялась дискуссия о лучшей форме государственного устройства. Отан защищал демократию, Мегабиз – аристократию, а Дарий – монархию. «Нет, кажется, ничего прекраснее правления одного наилучшего властелина. Он безупречно управляет народом, исходя из наилучших побуждений, и при такой власти лучше всего могут сохраняться в тайне решения, направленные против врагов. Напротив, в олигархии, если даже немногие и стараются приносить пользу обществу, то обычно между отдельными людьми возникают ожесточенные распри… От кровопролитий же дело доходит до единовластия, из чего совершенно ясно, что этот последний образ правления – наилучший»[37].

Победила именно точка зрения Дария – укрепление богоустановленной монархии, а сам он получил царское достоинство, восстановив Империю, раздираемую мятежами. «Я – Дарий, царь великий, царь царей, царь Персии, царь стран, сын Виштаспы, внук Аршамы, Ахеменид… милостью Ахура-Мазды я царь. Ахура-Мазда дал мне царство… вот страны, которые достались мне, по милости Ахура-Мазды, над ними я стал царем: Персия, Элам, Вавилония, Ассирия, Аравия, Египет, (страны), которые у моря, Лидия, Иония, Мидия, Армения, Каппадокия, Парфия, Дрангиана, Арейя, Хорезм, Бактрия, Согдиана, Гандхара, Страна саков, Саттагидия, Арахосия, Мака – всего 23 страны»[38] (пер. Дандамаева М. А.), – гласит Бехистунская надпись, в которой Дарий рассказывал о победе над мятежниками.

ДАРИЙ I

(522–486 гг. до Р.Х.)

Если завоеватель Кир создал Империю мечом, то устроитель Дарий связал ее дорогами и подчинил единому порядку. Дарий I спаял народы Империи удобством жизни под одной крышей и едиными правилами, касающимися отношений с центром. Он показал всем подданным, что Империя – самое благоустроенное и безопасное государство. Востоковед В. Авдиев подчеркивал высокую значимость этой стороны правления Дария I: «Царь разделил все Персидское государство на ряд областей (сатрапий), наложил на каждую область определенную дань, которая должна была регулярно вноситься в царскую казну, и провел денежную реформу, установив единую для всего государства золотую монету (дарик – 8,416 грамма золота). Затем Дарий начал широкое дорожное строительство, соединив большими дорогами важнейшие экономические, административные и культурные центры страны, организовал особую службу связи, наконец, полностью реорганизовал армию и военное дело»[39].

Персия впервые в истории осуществила принцип четкого разграничения функций между центром и провинциальными властями, что взяли на вооружение все последующие имперские государства. Прежние области независимых народов, царств и княжеств превратились в единообразно устроенные сатрапии. В государственных канцеляриях повсюду перешли к использованию арамейского языка и алфавитного письма. Чиновничий аппарат был существенно увеличен и упорядочен.

Войско подчинялось непосредственно центру, то есть царю, а не сатрапам. Ему же подчинялась и особая служба тайной полиции, «глаза и уши царя». Золотой дарик изготавливался только в метрополии, под контролем царя. Сатрапам же и прочим управленцам периферии было разрешено чеканить лишь серебряную монету.

В своей провинции сатрап имел полномочия высшего гражданского администратора и верховного судьи. Если сатрапия не бунтовала, исправно платила налоги и вовремя поставляла войска в случае войны, центральная власть практически не вмешивалась в ее внутренние дела, прежде всего в те, что касались культуры, быта и религии.

Центральное управление в державе Ахеменидов полностью контролировалось персами, на должности сатрапов также назначались только они. Тем не менее в провинциальной административной иерархии представители местных народов могли занимать довольно высокое положение. Законы в Персидском государстве были приведены к единообразию, как и судебная система.

Воплощением унификации и своеобразного единства различных художественных традиций в державе Ахеменидов стал новый имперский стиль, родившийся в царской столице Персеполисе. Этот дворцовый стиль распространился исключительно широко – от Индии до Восточного Средиземноморья.

Таким образом, Ахемениды вывели имперское строительство на принципиально новый уровень по сравнению с предшествовавшими им Ассирийской и Вавилонской Империями. По замечанию современного специалиста С. Воробьева, они «создали государство, ориентированное на долгосрочное сосуществование и интеграцию входящих в его состав территорий»[40].

В созидательной деятельности Ахеменидов ясно прослеживается высоконравственный подход к власти. Лучшие государи этой династии относились к власти не только как к праву на господство и извлечение доходов, но и как к бремени, налагающему на монарха огромную ответственность. Огромная власть центра в Империи оправдана только до тех пор, пока он является источником справедливости и добра для периферии.

Элита Персидской Империи была сплочена деятельной верой в добро, активным неприятием зла и глубокой убежденностью в своем призвании к жертвенному служению, которая так восхитила русского философа К. Леонтьева: «Я помню, как я сам, прочтя случайно… о том, как во время бури персидские вельможи бросались сами в море, чтобы облегчить корабль и спасти Ксеркса, как они поочередно подходили к царю и склонялись перед ним, прежде чем кинуться за борт… задумался и сказал себе в первый раз (а сколько раз приходилось с детства и до зрелого возраста вспоминать о классической греко-персидской борьбе!): „Герцен справедливо зовет это персидскими Фермопилами. Это страшнее и гораздо величавее Фермопил! Это доказывает силу идеи, силу убеждения большую, чем у самих сподвижников Леонида; ибо гораздо легче положить свою голову в пылу битвы, чем обдуманно и холодно, без всякого принуждения, решаться на самоубийство из-за религиозно-государственной идеи!”»[41].

От правителей Ассирии Персидская Империя также унаследовала стремление к мировому господству. Период максимального расширения ахеменидской державы наступил около 500 года до Р.Х. Но Ахемениды споткнулись о россыпь греческих полисов, и в ходе затяжных греко-персидских войн их движение на Запад было остановлено. По словам австрийского историка Фрица Шахермайра, «…замысел завоевания Карфагена, как и Скифии, Балканского полуострова и Греции, оказался не выполнен. После этого персы ограничили свои притязания. Их империя только называлась „всемирной”, а по сути дела это был лишь расширенный восточный мир от Инда и Яксарта до Кирены и Ионии»[42].

Великая Империя не смогла покорить Грецию. Огромное войско царя Ксеркса, сына Дария, в количестве 200 000 человек в 480 году до Р.Х. перешло Геллеспонт (Дарданеллы). Ханаанские города предоставили Ксерксу своих моряков и флот. Однако вся эта армада разбилась о мужество спартанского царя Леонида и мастерство афинского адмирала Фемистокла. Персы встретились с греками – другими потомками воинственных иафетитов, заселившими Балканы.

Изначально древней Элладой, в которой жили греки-ахейцы, правили цари, именуемые анактами. Царская власть сосредотачивалась в укрепленных мощными стенами дворцах – Микенах, Тиринфе, Пилосе, Орхомене, Афинах. Над сельской округой властвовали управляющие отдельных поселений – князья-басилеи.

Временем наивысшей славы ахейцев стала Троянская война, воспетая в гомеровской «Илиаде». Царь Трои Приам создал на северных окраинах минойской державы обширное царство, которое перекрыло ахейцам торговые пути в Черное море и стало угрожать ахейским поселениям в Малой Азии. Объединившись, ахейские вожди отправились в долгий и тяжелый поход, результатом которого стало крушение Трои, надолго утвердившее господство греков в Эгейском и Черном морях.

Однако Троянская война привела к перенапряжению сил ахейцев. С севера началось вторжение родственного им племени дорийцев, суровых племен, сохранивших древние праарийские обычаи и традиции. Эти северяне были вооружены передовым железным оружием, которому блещущие бронзой ахейцы противостоять не могли. Дворцы проигравших анактов пришли в запустение. Эллада перешла к бесхитростной крестьянской жизни, когда во главе отдельных общин встали князья-басилеи, чей быт мало чем отличался от крестьянского, а память о пышности былых времен сохранилась только в былинах сказителей-аэдов.

Одновременно с дорийским нашествием Греция испытала колонизационный натиск с противоположного направления – из Ханаана. Заселявшие Средиземноморье финикийцы, как называли ханаанейцев греки, не обошли стороной и Элладу. Следы финикийской колонизации Греции многочисленны, хотя по понятным причинам греки старались не слишком о ней вспоминать. История одного из древнейших городов Аргоса связывалась в мифах с Данаем, сыном Бэла, финикийцем, и к нему же возводилось наименование греков данайцами. «Бойтесь данайцев, дары приносящих», – говорили троянцы об этих наследниках ханаанейцев. Происхождение другого знаменитого города – Фив – возводилось к финикийцу Кадму. Римский историк Квинт Курций Руф прямо считал его колонией Тира: «Тир, город, достойный памяти у потомства как по своей древности, так и по превратности судьбы… долго господствовал не только в ближайших морях, но везде, куда только заходили его флотилии… Его колонии расселились почти по всему свету: Карфаген в Африке, Фивы в Беотии, Гадес у океана»[43].

«Отец истории» Геродот полагал, что финикийцы заселили эгейские острова Феру, Киферу, Фасос и Лемнос. Стефан Византийский приписывает им присутствие на Мелосе. То, что большинство островов Эгеиды было заселено финикийцами, занимавшимися морским разбоем, подчеркивал и Фукидид. Финикийцами по происхождению были и многие выдающиеся греки, например, первый философ Фалес Милетский, о чем прямо сообщает Геродот.

Рождение афинской демократии, в результате «свершения» тираноубийц-содомитов Гармодия и Аристогитона, также было, по рассказу Геродота, связано именно с финикийским наследием: «Гефиреи, из рода которых были убийцы Гиппарха… по моим сведениям, они были финикияне из числа тех финикиян, которые вместе с Кадмом прибыли в так называемую теперь Беотию… Те финикияне… со времени занятия Беотии сообщили эллинам множество различных знаний и, между прочим, письменность… Гефиреи вытеснены были впоследствии беотийцами и удалились в Афины. Здесь есть сооруженные ими святилища, из которых ни одно не имеет ничего общего с прочими афинскими святилищами»[44].

Греческая цивилизация сформировалась под воздействием двух противоположных сил. С одной стороны, суровый дух дорийцев, в наибольшей степени воплотившийся в Спарте, с другой – коммерческий дух Ханаана с культом торговли, пиратством и содомией. Более всего его пагубное влияние сказалось на Афинах, островах Эгейского моря и городах на побережье Малой Азии, основанных греческим племенем ионийцев.

Большинство греческих городов были зажаты в узких горных долинах, вытянутых в направлении моря, и конкурировали друг с другом за каждый клочок плодородной земли и каждый источник чистой воды. Это формировало особенный тип организации и политического мышления, который современные историки называют полисным. Каждый грек ощущал свою принадлежность прежде всего к маленькой общине, городу, в которой был полноправным гражданином. Каждый полис с подозрительностью и враждебностью смотрел на ближайших соседей. «У греков понятие свободы прежде всего своим острием обращено на ближайших соседей: не зависеть от них, вот что значит быть свободным»[45], – отмечал русский историк Р. Виппер. Никакое большое государство, тем более Империя, в недрах Греции зародиться не могло.

Геополитическое положение греческих полисов определяло особенности менталитета и характера их жителей. Именно эллины положили конкуренцию в основу общественной жизни. Каждый грек завидовал соседу и стремился его превзойти – физической силой и ловкостью (так возникли олимпийские игры и их аналоги), аргументацией в споре (так возникли риторика и софистика), мудростью (так возникли философия и наука), умением слагать стихи и рассказывать истории (так развились поэзия и проза, поддерживаемые многочисленными состязаниями).

Соревнование стало основой образа жизни греков, приобретая порой причудливые формы, от конкурсов мужской и женской красоты до состязаний в питии вина, иногда заканчивавшихся смертью участников. Своего рода символом всепроникающей конкуренции и зависти у греков может служить надпись художника Евфимида, сделанная на изготовленной им амфоре: «Евфимид, сын Полиаса, нарисовал это, как это никогда не умел Евфроний». Евфронием звали конкурировавшего с Евфимидом вазописца.

В результате у греков сформировалась цивилизация, которая поставила на первое место не религию, где требовалось единодушие, а культуру, двигателем которой было состязание и стремление прославить любой ценой свое имя. Такой ценой могли быть даже ужасные преступления, как у сжегшего храм Артемиды в Эфесе Герострата или у Павсания, убившего Филиппа Македонского под влиянием слов, что больше всех прославится тот, кто убьет совершившего наибольшее.

В то же время зажатые с суши, греки имели перед собой обширные морские просторы, мотивирующие к колониальной практике по образцу ханаанейцев. Перенаселенные полисы отправляли часть своих «лишних» граждан в далекое плавание к берегам Фракии, Понта (Черного моря), Тавриды (Крыма), Малой Азии, Италии, Сицилии, Галлии, Испании. Там были основаны несколько сотен греческих колоний, общее число жителей которых составляло 1,5–2 миллиона человек.

Деятельный обеспеченный грек в одно время года пахал землю и собирал урожай, а в другое готовил корабль для дальнего плавания за прибылью, как это описано в поэме Гесиода «Труды и дни». Коммерция стала для греков важнейшей сферой конкурентной борьбы. «Сосед усердно состязается с соседом, стремясь к богатству… и гончар питает злобу к гончару, а плотник к плотнику», – писал Гесиод»[46]. «В богатстве – весь человек; Кто добр, но убог – ничтожен»[47], – был убежден поэт Алкей. А знаменитый законодатель афинянин Солон изрек: «Для людей и богатства границ не указано точных, и кто владеет казной, большей, чем прочие все, жаждет удвоить ее»[48].

Еще одной особенностью эллинов стало то, что у них практически полностью исчезла монархия. Старинные цари-анакты, герои Троянской войны, были свергнуты еще дорийцами, а теперь пришел черед и князей-басилеев. Их потеснили олигархи, богатые землевладельцы и торговцы. «На смену монархии повсеместно пришла олигархия, правление более-менее узкого круга аристократов… к началу архаической эпохи мы уже почти повсеместно застаем в полисах Эллады аристократические режимы… Как в свое время на смену анактам пришли басилеи, так теперь их место у кормила полисов заняли аристократы. Эта тенденция продолжалась и в дальнейшем, приведя в конце концов к появлению в ряде полисов (хотя отнюдь не во всех) демократического устройства»[49], – отмечает историк И. Суриков.

На полпути от аристократии к демократии большинство полисов Эллады прошли период тирании. Тираном назывался, как правило, представитель аристократического рода, который предавал свое сословие. Вместо старинных аристократических семей, чье богатство покоилось на земле и которые культивировали воинские доблести и утонченный образ жизни, тиран начинал служить появившимся во множестве денежным мешкам. Как отмечает И. Суриков, слово «тиран» сперва не несло оценочного характера: «Оно противопоставлялось термину „басилей” (царь) и обозначало любого правителя, не получившего власть по наследству, а захватившего ее»[50]. Тираны обычно преследовали и казнили своих недавних сотоварищей-аристократов, расчищая дорогу новым богачам. Именно эта власть богачей – олигархия, иногда прячущаяся за видимое «самовластие народа», – и получила название эллинской демократии.

К моменту столкновения с Персидской Империей греки уже приобрели во всем мире славу хитроумных и бесчестных торговцев. Когда к царю Киру Великому прибыл посол Спарты и потребовал не посягать ни на один эллинский город, царь царей ответил: «„Я не страшусь людей, у которых посреди города есть определенное место, куда собирается народ, обманывая друг друга и давая ложные клятвы…” Эти презрительные слова Кир бросил в лицо всем эллинам за то, что у них покупают и продают на рынках (ведь у самих персов вовсе нет базарной торговли и даже не существует рынков)»[51], – рассказывает Геродот.

Однако тут великий царь Кир ошибся, и его ошибка дорого обошлась его преемникам, недооценившим своего противника. Спартанцы были совершенно не похожи на прочих эллинов. Дорический дух лакедемонского (Лакедемон – другое название Спарты) государства в течение долгого времени оставался невосприимчивым к влиянию Ханаана. Чистота этого духа обеспечивалась законами царя Ликурга. Легенда гласила: даровав Спарте лучшие в Элладе законы и взяв с сограждан клятву, что они будут исполнять эти законы, покуда законодатель не вернется из паломничества к дельфийскому оракулу, Ликург решил добровольно уморить себя голодом на чужбине, чтобы связать спартиатов этой клятвой навсегда. «Ликург не ошибся в своих расчетах. Спарта превосходила все греческие города благозаконием и славою на протяжении пятисот лет, пока блюла законы Ликурга»[52], – подчеркивал Плутарх.

ЛИКУРГ

(VIII в. до Р.Х.)

Фундаментом «ликургова законодательства» Спарты была незыблемость монархии. Во главе Спарты стояли два царя-«архагета», принадлежавшие к двум родам – Агиадам и Еврипонтидам. Среди спартанцев царские роды почитались восходящими к древним ахейцам и имеющими божественное происхождение от самого Геракла. «Царю, как происходящему от божества, приносить общенародные жертвования от имени государства и вести за собою войска туда, куда посылает его полис, – так обозначает миссию царей согласно законам Ликурга Ксенофонт в своей „Лакедемонской политии”. – Что же касается почестей, оказываемых почившему царю, то законы Ликурга тем самым хотят показать, что цари лакедемонян почитаются не как люди, но как герои»[53].

Царская власть была и мистическим, и организационным сосредоточением спартанского полиса, тогда как повседневное управление принадлежало совету старейшин – герусии, а также выборным влиятельным чиновникам – эфорам. На войне же царь был полностью единовластен, как подчеркивает Ксенофонт: «Отправлять посольство как к союзникам, так и к врагам – тоже обязанность царя. И начинают-то все, когда пожелают что-либо сделать, обычно с царя». Готовясь к войне с персами, царь Леонид узнал пророчество дельфийского оракула: „Либо великий и славный ваш град чрез мужей-персеидов будет повергнут во прах, а не то – из Гераклова рода слезы о смерти царя пролиет Лаке-демона область”»[54].

Леонид, следуя этому пророчеству, пожертвовал собой в сражении при Фермопилах, тем самым доставив победу родному городу. Именно сохранение монархии делало Спарту самым влиятельным и респектабельным государством Эллады, ее единственным настоящим гегемоном.

Второй важной заботой законодателя стало сохранение Спарты от влияния захватывавших остальную Грецию ханаанских нравов. Подавление любой корысти и погони за барышом стало краеугольным камнем ликургова законодательства. «И в следующем установил Ликург в Спарте противоположные другим законы, – пишет Ксенофонт. – Конечно, в других полисах все наживают деньги, как только могут. Один занимается земледелием, другой – судовладением, третий торгует, а иные ремеслом кормятся. В Спарте же Ликург запретил свободным людям думать о чем-либо, связанном с обогащением… Стоит ли богатство каких-либо усилий там, где он постановил делать равные взносы на продовольствие, вести одинаковый образ жизни, и так все устроил, что не стремились люди к деньгам ради наслаждений»[55].

Важнейшим элементом спартанской экономики была ее полная демонетизация. Законодатель очень рано понял, какую угрозу деньги несут боевому духу и традициям Спарты. Поэтому Ликург, согласно рассказу Ксенофонта, «прежде всего ввел такую монету, что даже десять мин нельзя было внести в дом без ведома хозяев и домочадцев, ведь потребовалось бы и много места и снаряжение целой повозки. Золото и серебро в Спарте разыскивают и, если где-то обнаруживают, имевший их подвергается штрафу. Стоит ли стремиться к обогащению там, где приобретение доставляет больше печали, нежели пользование – радости?»[56].

Все спартанцы были объявлены законом равными. Питались равные не за своим домашним столом, а на особых собраниях – сисситиях, причем едой, которую остальные эллины считали неудобоваримой. Время они проводили в войнах и военных упражнениях. Дети воспитывались чрезвычайно строго: ходили только босиком, воровством добывали себе еду, оттачивая ловкость, и учились высказываться кратко и емко. Каждый взрослый мог наказать ребенка так же, как собственный отец.

Особенностью Спарты было то, что она единственная из греческих областей не испытывала недостатка в земле. Пелопоннесский Лакедемон был обширной плодородной страной, а с помощью оружия спартанцы прибавили к ней еще и соседнюю область Мессению, превратив ее жителей в крепостных крестьян – илотов. В то же время рабства в Спарте, в том смысле, в котором оно имелось в других греческих полисах, фактически не существовало. Каждый илот имел семью и земельный участок, он должен был отдавать часть урожая спартанцу, за которым был закреплен, и не смел платить большего. На войне спартанцы сражались рядом с илотами: на каждого «равного» приходилось семь илотов-оруженосцев, и пока илотов не начали подстрекать к восстанию демократические Афины, между властителями и подвластными существовало некоторое взаимное доверие.

Сами спартиаты чувствовали себя лишь слугами своего царя и Отечества. «В других государствах люди, более могущественные, чем другие, не желают, чтобы считали их боящимися властей, но полагают: это свойственно человеку несвободному. В Спарте же сильнейшие граждане и подчиняются всего более властям, и гордятся тем, что покорны. Также гордятся они и тем, что когда зовут их, то они бегом, а не шагом являются на зов, полагая, что если сами будут ревностно подчиняться, то последуют за ними и все остальные», – подчеркивает Ксенофонт.

Удивительный факт: почти теми же словами, что афинянин Ксенофонт характеризовал спартанцев, два тысячелетия спустя охарактеризует русских XVI века английский купец Ричард Ченслор: «О, если бы наши смелые бунтовщики были бы в таком же подчинении и знали бы свой долг к своим государям! Русские не могут говорить, как некоторые ленивцы в Англии: „Я найду королеве человека, который будет служить ей за меня”, или помогать друзьям оставаться дома, если конечное решение зависит от денег. Нет, нет, не так обстоит дело в этой стране; они униженно просят, чтоб им позволили служить великому князю, и кого князь чаще других посылает на войну, тот считает себя в наибольшей милости у государя; и все же, как я сказал выше, князь не платит никому жалования. Если бы русские знали свою силу, никто бы не мог соперничать с ними, а их соседи не имели бы покоя от них»[57].

Подлинной радостью для спартанцев была служба Отечеству на поле брани. Именно в Спарте был разработан устав воинской службы, который составляет основу успеха любой армии. В древнем мире армии сражались, как правило, в рассыпном строю, каждый воин стремился выделиться индивидуальной доблестью. И напротив, страх за собственную жизнь был так велик, что фараон Рамсес II в битве при Кадеше мог в одиночку отбиваться на колеснице от сотен хеттских воинов, каждый из которых не хотел рисковать своей жизнью ради победы. Спартанцы сражались в сомкнутом боевом строю фаланги, основанной на железной дисциплине. Поэт Тиртей, составивший поэтический воинский кодекс Спарты, так наставлял юных воинов:

Ногу приставив к ноге и щит свой о щит опирая,Грозный султан – о султан, шлем – о товарища шлем,Плотно сомкнувшись грудь с грудью, пусть каждый дерется с врагами,Стиснув рукою копье или меча рукоять

Спартанцы сражались и, если надо, умирали вместе в сомкнутом строю. Их сверкающая щитами фаланга, в которой наступали юноши, всегда державшие в памяти материнский завет «Со щитом или на щите», наводили ужас на тех, кто сражался еще по старинке – врассыпную и щитом не дорожил.

Вслед за Мессенией Спарта подчинила большую часть Пелопоннеса и образовала Пелопоннесский союз, в который вошли как сугубо земледельческие полисы, так и управляемый олигархией торговый Коринф. Именно союз с Коринфом был в известной степени ахиллесовой пятой Спарты. Не раз и не два спартанцам приходилось воевать в интересах одних олигархов – коринфян, против их конкурентов афинян, и именно эти войны подорвали силы Спарты.

Но прежде чем имперская по духу Спарта сойдется с ханаанскими Афинами, всей Греции придется столкнуться с армией великой Персидской Империи.

Когда Кир Великий в 546 году до Р.Х. разгромил Лидийское царство, которым правил друг и покровитель эллинов богатейший царь Крёз, жители греческих городов Ионии (область на западном побережье Малой Азии, включая острова Хиос и Самос), ранее отвергавшие предложение персов об альянсе, теперь захотели стать союзниками Империи. В ответ на это персидский царь рассказал им притчу о рыбах, которые не стали плясать, когда рыбак играл на флейте, зато заплясали, попав ему в сети. Отныне персов устраивало только безусловное подчинение греков – Иония была завоевана.

Вопреки созданному позднейшей эллинской историографией мифу о свободолюбивой Элладе, которая единодушно сопротивлялась царю четырех сторон света, большинство эллинов готово было войти в состав Империи и даже считало такой вариант наилучшим для себя, так как власть царя была необременительной, сулила порядок и возможность вести дела с самыми дальними странами востока. Вслед за побережьем Малой Азии персам подчинились острова Эгейского моря, греческие города Фракии, а в 508 году афинские демократы, ища управы во внутригреческой распре со Спартой, признали свой полис городом великого царя и пообещали Восточной Империи «землю и воду». Однако персы потребовали от афинян принять назад тирана Гиппия, политического эмигранта, нашедшего убежище при царском дворе. Афиняне не подчинились, поддержали восстание ионийцев против персов и стали с точки зрения Империи мятежной провинцией.

Мидизм (происходит от названия народа мидийцев, близкородственных персам; последние нередко назывались греками этим именем), то есть ориентация на Персию, был широко распространен в греческих полисах. В Афинах помимо упомянутого Гиппия, ставшего придворным царя, мидизма придерживался влиятельнейший род Алкмеонидов. Спартанский царь Демарат, изгнанный из родного города, также прибыл к имперскому двору. Сам Фемистокл, герой Саламинской битвы, до конца жизни служил губернатором персидского царя в трех городах Малой Азии.

Когда царь Дарий в 492 году до Р.Х. и его сын Ксеркс в 480 году до Р.Х. отправляли в греческие города послов с требованием «земли и воды», то есть подчинения Империи, эти условия приняли Фессалия, Фивы и Аргос. Симпатизировал персам и влиятельнейший дельфийский оракул, дававший грекам крайне мрачные предсказания, в случае если они решатся воевать.

Только спартанцы, стоявшие во главе Пелопоннесского союза, и афиняне, не желавшие возвращения тирана Гиппия как персидского сатрапа, приняли решение открыто противостоять Империи. В Спарте были абсолютно уверены в том, что только ее царям может принадлежать власть над Элладой, и сбросили имперских послов в колодец. Афиняне же решили казнить послов на народном собрании, где их подстрекали амбициозные политики – будущий герой Марафонской битвы Мильтиад, который победит персидский десант у стен Афин в 490 году до Р.Х., и будущий герой Саламина Фемистокл.

Фемистокл убедил сограждан вместо раздела прибыли от Лаврийских серебряных рудников вложить ее в строительство флота. Когда в 480 году до Р.Х. персы взяли и дотла сожгли мятежные (а именно так они понимали ситуацию) Афины, греков спасла только морская победа, одержанная афинским флотом, хотя командовал им спартанец. А в 479 году, в сухопутной битве при Платеях, уже спартанцы во главе с регентом Павсанием нанесли решающее поражение персидскому войску. Дисциплинированная армия гоплитов оказалась боеспособней многократно превосходивших ее, но устроенных по архаичному образцу войск.

Персидская Империя оказалась на Эгейском море в положении обороняющегося. Однако важно помнить, что для нее Греция была далекой северо-западной окраиной. Мятежники были достаточно сильны, чтобы отбиться, но недостаточно интересны для имперской политики, чтобы имело смысл отправлять на их подавление новые и новые экспедиции, как это делали персы в отношении так же не раз восстававшего Египта. Американский востоковед А. Олмстед отмечал: «Они [греки – К. М.] не могли предвидеть, что на протяжении всего периода, пока эти [греческие – К. М.] государства оставались свободными, над их международными отношениями будет господствовать великий царь Ахеменидов и что даже во внутренних делах успех политических сторон будет зависеть от того, про– или антиперсидскую позицию они занимают. Однако для персов следующие полвека греки на западной границе будут представлять лишь незначительную пограничную проблему»[59].

Персы перешли в отношениях с греками от войны к дипломатии и добились своего век спустя: в 387 году до Р.Х. был заключен «Царский мир», по которому царь возвращал себе власть над эллинскими городами Азии и превращался в верховного арбитра всех эллинских дел и гаранта мира. «Чего не мог добиться Ксеркс, добился Артаксеркс: персидский царь распоряжался Грецией, как своей, и притом – не введя в нее ни одного солдата»[60], – отмечал М. Гаспаров. До такого печального результата греков довела авантюристическая политика афинской олигархии.

Царская власть была отменена в Афинах довольно рано, будучи заменена властью аристократической коллегии архонтов (греч. ἄρχων – «правитель»). Афинская знать устремилась к стяжанию богатств: старые богачи, аристократы, порабощали крестьян, опутывая их долгами; новые, торговцы и ростовщики, требовали своей доли власти. Противостояние народа, во главе которого встали новоявленные нувориши, и старых богачей дошло до настоящей смуты.

Для наведения порядка в 594 году до Р.Х. афиняне призвали в качестве законодателя мудреца Солона, рассчитывая, что он даст городу такое же прочное законодательство, как Ликург Спарте. Однако ничего подобного у Солона не вышло. При нем государственный строй Афин стал плутократией, то есть властью богатых (греч. πλοῦτος – «богатство» и κράτος – «власть»), когда все решают деньги. Солон разделил граждан на четыре политических класса в зависимости от имущественного положения. Первый класс – богачи, которые могли быть архонтами. Второй класс – всадники, которые служили в коннице. Третий – зев-гиты, служившие тяжелыми пехотинцами-гоплитами. Бедняки-феты, составившие четвертый класс, набирались матросами во флот и обладали ограниченными политическими правами. Они могли только голосовать в народном собрании и заседать в суде.

Кроме того, Солон со всей решительностью стал добиваться «индустриализации» Аттики по образцу Ханаана, «всемирной фабрики» Древнего мира. Согласно закону Солона, сын, которого отец не научил никакому ремеслу, мог не содержать его в старости. Афины превратились в город ремесленников и купцов, одним из которых был сам Солон. Даже такая его мера, как снятие долгов с разоренных крестьян, на деле принесла пользу спекулянтам-инсайдерам: «При издании этого закона с ним произошел в высшей степени неприятный случай, – рассказывает Плутарх. – Когда он принял решение об уничтожении долгов и искал соответствующего способа выражения и подходящего предисловия, он сообщил своим ближайшим друзьям – Конону, Клинию и Гиппонику, которым особенно доверял, что трогать земельные владения он не думает, но долги решил уничтожить. Они тотчас же воспользовались этими сведениями: до издания закона заняли у богатых людей большие суммы и скупили много земли. Потом, по обнародовании закона купленную землю они использовали, а деньги кредиторам не отдали. Этим они навлекли на Солона тяжелые обвинения и нарекания: говорили, что он не жертва, а участник обмана»[61].

Законодательная деятельность Солона по своему содержанию была прямо противоположна правотворчеству Ликурга. Вместо того чтобы воспитывать в гражданах патриотизм и добродетель, его основанные на плутократических принципах законы привели Афины к власти олигархов, коррумпировавших и суды, и народное собрание. Еще при жизни Солона тираном Афин стал Писистрат, который вместе с сыновьями продолжил курс на превращение Афин в крупнейший коммерческий центр региона. Наполнившись ханаанским духом, город стал и столицей греческого гомосексуализма. Если в Спарте любой телесный контакт с юношами был запрещен под страхом смерти, то в Афинах мужская проституция, включая педофилию, достигла размаха Богом проклятого Ханаана времен Иисуса Навина.

Аристократический ареопаг потерял почти все свои права. Напротив, за участие в судебных заседаниях начали платить жалование, в результате чего государственная служба превратилась в место заработка для неимущих. Благодаря расцвету афинского флота именно его матросы, набиравшиеся из числа бедняков-фетов, стали самым влиятельным слоем в государстве. В то же время класс крестьян-зевгитов, героев марафонской битвы, чувствовал себя все более ущемленным и стал консервативной оппозицией. Один из таких оппозиционеров, автор трактата «Афинская полития», свидетельствует, что бедняки шли во власть по материальным соображениям: «И правда, народ понимает, что получает больше пользы, если эти [высшие неоплачиваемые – К. М.] должности не исправляет сам, а предоставляет их исправлять наиболее могущественным людям. Зато он стремится занимать те должности, которые приносят в дом жалованье и доход»[62].

Деньги на выплату жалования афинским «бюджетникам» приходили в казну от эксплуатации городов-союзников. Афиняне превратили освобождение городов бассейна Эгейского моря от власти Персидской Империи в колониальный бизнес. В 477 году до Р.Х. по инициативе Аристида и Кимона был создан Делосский морской союз во главе с Афинами, целью которого декларировалось ведение войны с персами. Спарта от этой войны была, по сути, отстранена. Постепенно отношения между союзниками становились все более неравноправными: афиняне не требовали от большинства членов ни войск, ни кораблей. Все, что ожидалось от младших участников, – своевременная выплата денежных взносов. Освобожденные от персов города Эгеиды также были вынуждены становиться членами союза, хотели они того или нет. Нам легко представить эту модель военного альянса на примере современного НАТО, где США являются аналогом Афин, а остальные союзники – колониями и донорами.

В 454 году до Р.Х. численность союза составляла 208 городов, а их совокупный взнос, все больше напоминавший дань, равнялся 460 талантам в год (за 1 талант можно было купить 50 лошадей). В этом году афиняне, решившие захватить у Империи еще и Египет, потерпели поражение, и вождь афинских демократов Перикл перенес союзную казну с острова Делос в Афины. Позднее число членов союза возросло до более чем трехсот, а сумма дани достигла сперва 600, а затем 1300 талантов.

Когда второй по мощи член союза Самос решил покинуть его, афиняне разгромили мятежный остров и вынудили его граждан срыть стены, уничтожить флот и установить у себя демократию – картина узнаваемая и в XXI веке. «Нет сомнения, что этот город, ставший тираном Эллады, одинаково угрожает всем: одни города уже в его власти, а над другими он замышляет установить свое господство»[63], – передает Фукидид речи коринфских послов об Афинах, обращенные к спартанцам. После неприкрытой агрессии против Самоса афиняне сбросили маски и стали откровенно называть Делосский союз «архэ», то есть державой, со столицей в Афинах. Они присвоили себе союзную казну, а союзников лишили всякой судебной автономии: для решения любого дела те были вынуждены обращаться в афинские суды (предтеча современной системы судов английского права, когда суд высшей инстанции для всех стран Британского содружества находится в Лондоне).

На деньги, собиравшиеся как дань с союзников, строились роскошные храмы Акрополя, выплачивалось жалование должностным лицам и судьям, ставились на сцене произведения афинских трагиков и даже выплачивались субсидии малообеспеченным гражданам на посещение театра. Все это великолепие Золотого века Афин было достигнуто за счет эксплуатации других греческих полисов и заморских колоний. Сами афиняне отлично понимали, что их система насквозь коррумпирована и контролируется именно финансовой олигархией, влияние которой при Перикле достигло своего апогея. «Стоит кому-нибудь, кто располагает деньгами, обратиться к Совету или народу, и он добьется разрешения своего дела… Деньгами в Афинах добиваются многого и добивались бы еще большего, если бы еще больше было людей, готовых давать деньги»[64], – подчеркивал автор «Афинской политии».

В этот период в Афинах расцвело ханаанское предпринимательство, кредитование торговых операций, появился целый слой профессиональных инвесторов. «Размещение средств с целью извлечения прибыли было фактом очевидным и практиковалось оно разными категориями лиц, от мелких ростовщиков до нуворишей, которые покупали рабов и отправляли их на работу в серебряные рудники в ожидании постоянного дохода от их оброка»[65], – отмечает Дж. К. Дэвис.

Если наследником колониального могущества Тира на западе Средиземного моря стал единокровный ханаанский Карфаген, то на востоке – греческие Афины. При этом афинские олигархи отлично осознавали, что колониальные методы Афин – источник множества несправедливостей. Перикл говорил афинянам: «Ваше владычество подобно тирании, добиваться которой несправедливо, а отказаться от нее весьма опасно». Ему вторил кожевенный магнат Клеон, вставший во главе партии Перикла после смерти последнего: «Не забывайте, что ваше владычество над союзниками – это тирания, осуществляемая против воли ваших подданных, которые злоумышляют на вас»[66].

Столкновение Спартанского царства и афинской олигархии было неизбежным. В 460–445 годах до Р.Х. шла Малая (Первая) Пелопоннесская война, вспыхнувшая тогда, когда еще не была закончена война с Персией. Она не принесла победы ни одной из сторон и закончилась тридцатилетним миром, который был нарушен 14 лет спустя, когда афиняне ввели разорительные санкции против пелопоннесского города Мегары. Санкционная война с главным экономическим центром Эллады показала соседям Афин, что если ничего не предпринимать, то вскоре все они окажутся в экономических заложниках афинской политики.

В 431 году до Р.Х. началась подорвавшая силы всей Греции великая Пелопоннесская война. Зная, что Афины ничего не могут противопоставить на суше непревзойденным спартанским воинам, Перикл эвакуировал жителей Аттики за мощные городские стены. Вскоре из-за чрезмерной скученности населения в Афинах началась эпидемия, которая унесла среди прочих и жизнь афинского лидера. После этих событий война шла еще десять лет с переменным успехом.

Окончательно афинян погубила экспедиция в Сицилию, которую они собирались захватить, одновременно ведя боевые действия со Спартой. Этот авантюрный план закончился полным провалом. Афиняне и в Греции начали терпеть поражение за поражением, а в самом городе воцарилась политическая вакханалия смены правительств.

Тем временем спартанцы установили прочный союз с Персидской Империей. Сатрапы западных провинций с благословения царя обильно снабжали спартанского командующего Лисандра деньгами и кораблями. И в 404 году до Р.Х. для Афин было все кончено. Они подписали капитуляцию. Гордые афиняне были вынуждены отказаться от флота, срыть длинные стены, тянувшиеся от самого города до порта Пирей, и распустить свою морскую державу. Таким образом, ханаанская модель государственного строительства привела Афины с их олигархической демократией к глубочайшему упадку.

В Греции наступил период безоговорочной гегемонии Спарты. Однако он был недолгим и не принес счастья самим спартанцам, так как нравы побежденных стали развращать спартанских наместников – гармостов. «Лакедемоняне предпочитали прежде жить в умеренности дома, среди своих, нежели, будучи гармостами в чужих городах, развращаться лестью… прежде боялись они быть изобличенными во владении золотом, а сейчас есть среди них и такие, которые хвастают своим имущественным достатком… а ныне знаю людей, считающихся первыми среди спартанских граждан, которые озабочены, чтобы никогда не перестать быть гармостами за рубежом. Заботились ранее спартанцы и о том, чтобы быть достойными первенства, теперь же всё больше стремятся властвовать, нежели быть достойными власти», – сокрушался Ксенофонт в «Лакедемонской политии».

Против спартанской власти начали вспыхивать одно восстание за другим. Главными их зачинщиками выступали Афины и Фивы, два греческих полиса, ранняя история которых неразрывно связана с ханаанейцами.

Однако на фоне раздиравшей Элладу смуты все большей популярностью начала пользоваться новая, панэллинская идея. Греков призывали объединиться ради того, чтобы завоевать саму Империю, отомстить персам за сожженные во время похода Ксеркса храмы, прославиться и обогатиться. То, что в этом нет ничего невозможного, показал «поход десяти тысяч» греческих наемников, описанный его участником – историком Ксенофонтом – в знаменитом сочинении «Анабасис» (греч. «восхождение»). Греки приняли участие в гражданской войне в самом центре Персидской Империи, одержали славные победы и вернулись назад через враждебные сатрапии Месопотамии, Сирии и Анатолии, потеряв всего 1400 человек из 10 000. Эллада убедилась в превосходстве своей военной организации и дисциплины, некогда созданной спартанцами, над персидской.

А вскоре у северных рубежей греческого мира, погрязшего в войнах и смутах, начало возвышаться государство, не бывшее эллинским по своему происхождению, но усвоившее эллинскую культуру и воинскую премудрость. Речь идет о Македонии царя Филиппа, сыну которого Александру было суждено основать новую Империю.

Греко-персидские войны и итоговая победа персов привели к губительному для них самих результату. Под воздействием внешней агрессии эллины сумели сплотиться и стали в большей степени, чем раньше, мыслить себя единым народом, а не афинянами, спартанцами, коринфянами и так далее. И это новое греческое единство было крайне враждебным по отношению к «варварской» периферии, прежде всего – Империи Ахеменидов.

Именно греко-персидские войны стали катализатором для возникновения у греков панэллинской идеи и вытекавшего из нее стремления совершить военный поход на Восток. При этом лучшие греческие умы понимали, что из-за политического разобщения греческих полисов им необходима внешняя сила, которая сплотила бы их для осуществления этого плана.

Историк Э. Фролов полагал, что панэллинская идея, развившаяся в IV столетии до Р.Х. в настоящую доктрину, «включала в себя целый ряд характерных элементов отчасти патриотического, отчасти монархического свойства: требование установления мира и согласия между греками и организации совместными усилиями отпора вмешательству соседних варваров в греческие дела; желание перенести войну в Азию и решить больные проблемы Греции за счет Востока; наконец… намерение поручить исполнение этих больших „национальных” задач сильной авторитарной власти, будь то какая-либо из младших греческих тираний или македонская монархия»[67].

Своей кульминации панэллинская идея достигает в речах афинского ритора Исократа. Будучи глубоким стариком, он с юной энергией адресует свои произведения напрямую царю Македонии Филиппу II, видя в нем наилучшую кандидатуру для объединителя Эллады и ее вождя. Оратор стремится направить острие будущего наступления объединенной Эллады под предводительством македонского правителя на державу Ахеменидов, призывая к колонизации Азии.

Исократ обещает Филиппу великую славу, если тот сумеет полностью «сокрушить это царство или по крайней мере захватить как можно больше земли и занять Азию… от Киликии до Синопы; кроме того, основать города на этой территории и поселить там тех, кто скитается теперь за неимением средств к жизни и вредит всем встречным»[68].

И Филипп II, действительно, соответствует этому идеалу. Он приступает к реализации программы Исократа и, подчинив греков, противившихся объединению, создает в течение зимы 338–337 годов до Р.Х. Коринфскую лигу – общий греко-македонский союз, формально призванный защитить Элладу от внешнего врага и сохранить внутренний порядок, реинструмент для подготовки к войне с Персидским царством.

ФИЛИПП II

(359–336 гг. до Р.Х.)

Война не замедлила начаться, и лишь неожиданная гибель не позволила македонскому царю возглавить вторжение в Азию. Вместо Филиппа вождем единой греко-македонской армии, высадившейся в Малой Азии, стал его сын Александр.

Замысел предпринять поход на восток родился в лоне завоевательных устремлений эллинов и македонцев. Однако экспансионистская активность Коринфской лиги, равно как и все панэллинское движение в целом, не имели в своих истоках никакой имперской идеи. Современный биограф Александра Македонского И. Шифман считает вполне вероятным, что «уже в самом начале кампании Александр имел в виду овладеть Ахеменидской державой, стать царем Азии и, возможно, именно ее превратить в центр своего государства»[69].

Учебники и популярные издания заняты историей побед, одержанных Александром на протяжении 334–328 годов до Р.Х. Да, за это время он разгромил державу Ахеменидов и принудил к покорности ее отдельные бунтующие сатрапии. Однако, как бы это ни звучало парадоксально, именно от поверженных персов победитель Александр перенял идею Империи.

Фактически Александр железной рукой воссоединил распадавшуюся Империю. Недаром исследователи иногда называют его «последним Ахеменидом». Александр не разрушил завоеванную державу: в основных чертах он сохранил ее государственный строй, как когда-то поступил персидский правитель Кир с покоренным Нововавилонским царством. Более того, несмотря на то что при формировании новой имперской военно-политической элиты Александр выдвинул на первое место эллинов и македонян, он не дал им полностью господствующего положения. Старая знать также получила свое место у кормила власти и в армии.

По сути, в Персидской Империи произошла смена династии, включение в состав элиты мощного греко-македонского элемента, что ознаменовало начало слияния западной, эллинской культуры с государственным опытом Востока. Александр целенаправленно разрушал культурные, политические и экономические барьеры между народами Империи, барьеры, во времена греко-персидских войн казавшиеся незыблемыми. Так, он женил 10 тысяч македонян на персиянках, сам взял в жены дочь персидского вельможи, а затем и двух царевен из династии Ахеменидов. Ему представлялось необходимым сформировать в новом имперском обществе значительную прослойку людей, которые будут иметь одновременно персидские и македонские корни, что послужило бы прочности державы.

Завершив походы и приступив к переустройству Империи, Александр успел сделать не столь уж много, но его реформы определили будущее Империи на века вперед.

Он оживил экономику, наладив массовый выпуск монеты по эллинским образцам из средств захваченной им казны персидских царей и одновременно лишил сатрапов права собственной, провинциальной чеканки, способствуя таким образом централизации державы.

Александр открыл ворота мощным колонизационным потокам из Эллады и Македонии. В огромных городах Империи стали бок о бок селиться эллины и представители местных народов. Греки принесли с собой свои обычаи и высокую культуру, с течением времени органично вобравшую в себя местные традиции. Таким образом, колонизация Азии принесла эллинам культурное доминирование на огромных территориях.

Современный историк С. Воробьев уверен в том, что «наибольшую выгоду для себя от существования Персидской империи получили все же греки. Конечно, имена Дария и последующих персидских правителей для них были неразрывно связаны с началом греко-персидских войн. Однако именно благодаря Персии стало возможным проникновение греков в отдаленные уголки Азии и появилась „греческая ойкумена”, в значительной степени совпадавшая с границами Персии». В то же время «греки внесли в идею империи нечто принципиально новое. С греками появляется идея цивилизаторской функции империи. Империя теперь несет завоеванным народам свой тип культуры. В наступившей эпохе эллинизма греческий язык становится языком образованной элиты, греческое образование и наука – эталоном и общепринятым образцом, а греческий тип города распространился на огромных пространствах от Атлантического океана до Инда»[70].

Что касается различия между эллинами и македонянами, то оно было незначительным даже на языковом уровне и не играло никакой существенной роли. Греки являлись в большей степени народом торговли и культуры, тогда как македоняне – народом военным, более способным к имперскому строительству. Но в условиях Азии эта разница не имела серьезного значения: тут и первые, и вторые выступали в качестве единой цивилизаторской силы.

АЛЕКСАНДР МАКЕДОНСКИЙ

(336–323 гг. до Р.Х.)

Идея Александра Македонского о слиянии народов в рамках единой Империи не осуществилась: в процессе синтеза господствующей была эллинская этническая и культурная составляющая. Тем не менее вытеснение негреческих элементов шло постепенно, без нажима, даже с некоторыми заимствованиями.

Эллинизация огромных территорий нашла свое отражение как в произведениях искусства, памятниках архитектуры и письменных источниках, так и в предметах быта. Однако нет никаких свидетельств того, что она проводилась принудительно и насильственно. На колонизируемых греками землях Азии господствующие слои населения стремились приобщиться к греческой культуре, усвоить греческие обычаи и традиции, и одного этого было достаточно, чтобы эллинский образ жизни получил высокий статус в обществе. Историк В. Бакланов подчеркивает: «Дети местных элит платили деньги за то, чтобы их сыновья обучались поэзии Гомера и Еврипида, музыке и арифметике, философии Платона и Аристотеля, а также получали физическое воспитание. Со временем они все больше воспринимали греческую культуру, давали своим детям греческие имена и превращались если не в эллинов, то в полуэллинов»[71].

Политическое единство эллинистическая Империя сохраняла на протяжении всего лишь нескольких лет. Вскоре после кончины Александра Македонского государство, принятое им от персов, распалось, а его соратники-диадохи (греч. διάδοχος – «преемник») начали долгую войну за передел ойкумены. Однако культурно-цивилизационное единство на пространствах, которые некогда занимала Империя, сохранялось на долгие века, хотя и не имело сугубо эллинского характера. При однотипной греческой культуре государственный строй новых политических образований имел явные черты все той же древней Империи Вавилона и Ассирии, Шумера и Аккада.

Историк Теодор Моммзен пишет, что держава Селевкидов, прямой наследник Империи Александра Македонского, была «не чем иным, как поверхностно преобразованной и эллинизированной Персией»[72]. На востоке Империи процессы эллинизации затронули индийскую и даже китайскую цивилизации. Бактрия (Греко-Бактрийское царство), отделившись от Селевкидской Империи в 250 году до Р.Х., вплоть до 125 года до Р.Х. была гегемоном Центральной Евразии и обладала огромным населением в 30 миллионов человек. Все это время там правили цари с греческими именами и развивалась эллинистическая культура. В начале II века до Р.Х. греко-бактрийцы начали вторжение на юг, в Индию, в результате чего было образовано Индо-Греческое царство, просуществовавшее вплоть до Рождества Христова. Само же Греко-Бактрийское царство было завоевано кочевыми племенами кушанов, основавшими собственное государство, история которого завершится только в III веке по Р.Х. Кушанская держава испытала сильнейшее влияние эллинистической культуры и в этом смысле была наследником Греко-Бактрийского царства. Именно отсюда, из Бактрии, Китай, будущее «срединное царство», позаимствовал имперскую модель государственного устройства.

Колыбелью Империи стало междуречье Тигра и Евфрата. Первые имперские столицы Аккад, Ур, Вавилон, Ашшур и Ниневия располагались именно там. Именно оттуда идея имперского государства постепенно распространялась сначала на восток (Сарды, Персеполь), затем – на запад (Антиохия, Рим) и, наконец, – на север (Константинополь, Москва).

Истинная Империя может быть только одна, с одним царем, одним престолом и одной короной. Но сама идея Империи настолько привлекательна, что вокруг истинной Империи возникают эпигоны – государства, копирующие имперскую модель. Они могут иметь все внешние атрибуты имперской государственности: создать высокую культуру, обеспечить безопасность своему населению, оградив его от ударов извне, и ликвидировать всякую возможность внутренних распрей.

Но, как показывает история, ни одно из подобных государств так и не смогло придать имперскому началу новый импульс на собственной почве; они лишь слепо копировали устройство истинной Империи, сложившееся к моменту заимствования. Имперская идея в этих государствах, не получив дальнейшего развития, навсегда застывала в той форме, в которой была некогда усвоена извне. Таким эпигоном была «империя» эпохи Нового Царства в древнем Египте, копировавшая державу Хаммурапи. Такой стала Китайская «империя» Цинь Шихуанди, копировавшая Бактрийское царство, которое, в свою очередь, было копией Империи Селевкидов.

Правитель державы Цинь по имени Ин Чжэн вышел победителем по итогам кровавой гражданской войны «борющихся царств» Китая в V–III веках до Р.Х. Таким образом, из семи самостоятельных держав до того политически раздробленного Китая осталась только одна – Цинь, которая и объединила в своем составе все остальные княжества. К 221 году до Р.Х. Ин Чжэн установил контроль над всем Китаем и принял новый титул – «Цинь Шихуанди» (кит. «первый император династии Цинь» или «император-основатель династии Цинь»), что ознаменовало наступление новой эпохи в политической истории Китая. Единовластный правитель отныне и навсегда становился государем централизованного государства – Срединного царства. Введенный Ин Чжэнем титул сохранится у китайских правителей вплоть до начала XX века, когда в результате Синьхайской революции будет упразднена монархия. На протяжении своей истории Китай неоднократно распадался на отдельные самостоятельные царства, но всякий раз идея имперского единства собирала его и восстанавливала централизацию.

ЦИНЬ ШИХУАНДИ

(245–210 гг. до Р.Х.)

Цинь Шихуанди проводил активную экспансионистскую политику, а также предпринял ряд реформ, превративших Китай в бюрократическое государство с единым механизмом управления, законодательством, денежным обращением и унифицированной письменностью. Кроме того, императорское правительство организовало грандиозное строительство Великой Китайской стены длиной в несколько тысяч километров, предназначенной для защиты Китая от нападений северных варваров.

Очевидно, что для Китая государство имперского типа, созданное Цинь Шихуанди, в типологическом отношении было абсолютно новым. Имперская идея проникла в Поднебесную из эллинистического Греко-Бактрийского царства. Эти два государства постоянно контактировали, и между ними установились прочные торговые связи. Впоследствии их назовут Великим шелковым путем.

Новый китайский «император» заимствовал не только модель государственного строительства, но и эллинистическую культуру. В грандиозной подземной усыпальнице Цинь Шихуанди современные археологи обнаружили 8000 терракотовых воинов-гвардейцев в натуральную величину. Многие ученые считают, что терракотовая армия является переработкой для китайских нужд греческой скульптуры эллинистической эпохи. Дело в том, что неподалеку от мавзолея первого китайского «императора» археологи нашли своеобразное «пополнение» терракотовой армии – яму, заполненную фрагментами разбитых статуй танцоров и акробатов. Насколько статичны и выполнены в восточных традициях воины, настолько пластичны акробаты. Их фигуры очень сильно напоминают статуи эллинистического мира: профилировка мышц обнаженного торса и ног, стремление выдержать идеальные скульптурные пропорции и изобразить человеческое тело в движении.

В древнекитайских текстах встречаются описания «великанов в иностранной одежде» на западной границе Поднебесной. Именно тогда Цинь Шихуанди повелел отлить двенадцать громадных металлических фигур для своих дворцов. Эти фигуры, по предположениям современных исследователей, связаны с образцами, оставленными Александром Македонским в самой восточной точке своего похода.

Империя Александра простиралась до северо-западных пределов Индии, поэтому неудивительно, что рецепция греческой эстетики и греческих технологий оставила многочисленные следы в искусстве и материальной культуре азиатских стран, включая территорию современных Пакистана, Афганистана и Таджикистана. На этих огромных пространствах возникло Греко-Бактрийское царство, о жителях которого китайский географ писал как о непревзойденных переговорщиках и торговцах. Для китайцев времен династии Цинь и сменившей ее династии Хань Бактрия была окном в мир: Великий шелковый путь был караванной тропой только на землях западного Китая, начиная с Бактрии, этот путь проходил по обустроенным дорогам древней Империи и заканчивался в средиземноморских портах Ханаана.

В те периоды истории Месопотамии, когда по тем или иным причинам случался разрыв в «переходе царственности» (то есть в передаче имперского начала от одной державы Междуречья другой), ханаанейцы благоденствовали. Ослабление Империи предоставляло олигархам-капиталистам широчайший простор для коррупции, с помощью которой они уходили от уплаты налогов. В современной экономической терминологии этот процесс называется улучшением инвестиционного климата. Бизнес торговцев рабами, наркотиками и предметами роскоши процветал.

Самый длительный из перерывов подобного рода относится ко времени приблизительно с 1150 по 850 год до Р.Х. Старовавилонское царство находилось во власти олигархов, а его преемник, Ассирия, еще не вошла в полную силу.

Современный популяризатор истории Ханаана-Финикии А. Волков с изумлением констатирует: «Даже удивительно, что целых три столетия никто не покушался на независимость финикийских городов. В сущности, своим расцветом они – эти беззащитные сокровищницы Востока – были обязаны воле случая. Почти триста лет во всем Восточном Средиземноморье не появлялось ни одной могучей державы, способной направить свои войска к финикийскому побережью и покорить его. Это было время мелких царств, ослабевших империй, обломков отживших свое держав»[73].

Но позднее сюда пришла Ассирия и установила полную власть над Ханааном. Затем контроль над регионом перешел к Нововавилонскому царству, а от него – к персам. Независимость ханаанских городов осталась в далеком прошлом. Порой она возрождалась, но лишь на относительно короткое время.

После трех веков полной свободы Ханаан сталкивается с необходимостью выстраивать долгосрочные отношения с Империей. Адаптация к новым условиям удалась не всем – часть ханаанейцев эмигрировала в заморские колонии. Ханаанские города за счет колонизации Средиземноморья стремятся получить пространство, свободное от контроля со стороны Империи. Ханаан бежит от Империи, максимально увеличивая разделяющую их дистанцию. Историк Ю. Циркин пишет: «На время, предшествующее ассирийскому завоеванию, и на период ассирийского господства приходится второй этап финикийской колонизации… второй этап финикийской колонизации коснулся только Тира… ко времени крушения Ассирии и восстановления своей независимости Тир продолжал быть сувереном морской и колониальной державы, раскинувшейся вплоть до Атлантического океана… Каков же был характер финикийской колонизации на ее втором этапе?.. Центральная часть Северной Африки была объектом финикийского внимания уже в конце II тысячелетия до Р.Х., когда там была основана Утика. На втором этапе колонизации этот район становится зоной интенсивной финикийской экспансии… в этом районе Африки был основан и Карфаген»[74].

Другим направлением колонизационных потоков стал Пиренейский полуостров, особенно его южная часть, территория современной Испании и Португалии. Ханаанейцы селились и за Гибралтарским проливом, включая земли, на которых сейчас расположен Лиссабон. Однако там их стесняло сильное государство Тартесс. Поэтому в кульминационный период второй финикийской колонизации (конец IX–VII столетия до Р.Х.) ханаанские колонии, или фактории, появляются в большом количестве именно на юге и юго-востоке полуострова. Особенно крупной и знаменитой стала ханаанская колония Гадес (современный испанский город Кадис).

Колонизация мощно стимулировала одну, специфическую сферу ханаанской цивилизации, а именно международную работорговлю. Рабство появилось за тысячу лет до того, как ханаанейцы построили свою колониальную сеть. Но именно они получили дурную славу как работорговцы и охотники за живым товаром. И. Шифман пишет: «Финикияне в больших масштабах вели в Греции торговлю рабами. Так, свинопас Эвмей был похищен финикиянами на родине и продан в рабство в Греции. Одиссей рассказывает о том, как коварный финикиянин замыслил продать в рабство доверившегося ему эллина. Сюжет о похищении финикиянами свободных греков и негреков был широко распространен в греческой, да и не только в греческой традиции. Отметим, в частности, рассказ Геродота о похищении финикиянами из Аргоса Ио, дочери Инаха, восходящий, по указанию историка, к персидским источникам»[75].

Древний мир знал разные способы обращения в рабство. Свободный человек мог стать рабом, если попадал в плен на поле боя или становился частью военной добычи, захваченной армией удачливого завоевателя. Другой источник рабства – неисполнение долговых обязательств. Но ханаанейцы практиковали нечто беззаконное даже в тогдашних условиях: они похищали свободных людей, чтобы впоследствии продавать их как рабов. Безраздельное доминирование на море предоставляло им для этого большие возможности.

На суше же полностью господствовала Ассирия, что создавало для Ханаана множество проблем. У ассирийцев, в отличие от Империи Вавилона или III династии Ура, была прекрасно развита торговля. Их столица Ашшур выросла на пересечении торговых путей, пролегавших через реку Тигр между Западом и Востоком тогдашней ойкумены. В Малой Азии торговые колонии ассирийских купцов известны с начала III тысячелетия до Р.Х. Поэтому владыки Ашшура не ограничились наложением на ханаанские города обычной дани. Они впервые в истории ограничили коммерческую деятельность Ханаана, нанеся ему таким образом удар в самое сердце. Тиру, крупнейшему торгово-финансовому центру Ханаана, было запрещено торговать с Египтом и даже с соседней Палестиной. В этих условиях ханаанейцы были вынуждены активизировать торговлю с западным Средиземноморьем.

Между походами ассирийских царей в Ханаан и колонизационной активностью Тира наблюдается прямая зависимость. Так, после похода ассирийского царя Ашшурнацирапала II (IX в. до Р.Х.), тирский царь Итобаал основал крупные колонии: Ботрис в самой Финикии и Аузу в Африке. Принципиальное нежелание ханаанских олигархов жить в Империи заставляло их покидать родной город и отплывать за море, подальше от строгих имперских законов.

Ханаан несколько раз восставал против имперской власти. Ассирийцы подавляли мятежи, однако не уничтожали важнейшие центры Ханаана, заключая с ними мир на условиях выплаты дани. Тот же Тир, располагая неприступной крепостью, расположенной в 300 метрах от берега, успешно выдержал несколько осад со стороны ассирийцев и вавилонян. Так, в первой половине VI столетия до Р.Х. вавилонский царь Навуходоносор II осаждал Тир на протяжении тринадцати лет и заставил его сдаться не столько силой оружия, сколько блокадой. Тем не менее город не только не был разграблен и уничтожен, хотя для месопотамских владык такие способы усмирения врага были обычным делом, но и продолжил пользоваться автономией, став частью Ново-вавилонского царства.

Та же картина наблюдается и в период господства Ахеменидов. Тир, Сидон, Библ и Арвад по-прежнему несли налоговое бремя и снаряжали боевой флот, когда того требовала центральная власть, но все же ханаанейским городам удавалось сохранять в известной степени автономный статус в составе Персидской Империи.

Тир, наиболее могущественный ханаанский город, сравнительно мирно входит в состав Империи Ахеменидов и поначалу не поднимает восстаний. Напротив, под покровительством персов ханаанейцы надеются сокрушить своих главных конкурентов в морской торговле – афинян, к тому времени сильно потеснивших их позиции.

Таким образом, интересы двух разнородных сил, Ханаана и Империи, временно совпали. Для дальнейшего продвижения на Запад персы нуждались во флоте, который ханаанейцы им с радостью предоставили, рассчитывая, что те выдавят из Восточного Средиземноморья греков, но сами не займут их места. Ранее ханаанейцы уже помогали персам в завоевании Египта и греческих колоний в Северной Африке: их корабли составили тогда ядро персидского флота.

Как полагает современный популяризатор истории Ханаана А. Волков, в благодарность за эту помощь персидский царь Камбиз «предоставил финикийцам почти полную независимость. Они превратились в союзников персов, а не в их слуг. Так, при попытке напасть на Карфаген финикийцы отказались предоставить персам флот, не желая поражения соплеменникам. Этот случай показал, что военные успехи персов во многом зависят от поддержки или нерасположения нескольких финикийских городов»[76].

В 480 году до Р.Х. персидский царь Ксеркс I предпринял свой знаменитый поход на Запад в надежде покорить европейскую часть Греции. Его успех зависел от действий на море, и он собрал поистине внушительный флот: 1207 боевых кораблей, которыми командовали ханаанейцы. До нас дошли даже имена некоторых из них: правитель Сидона Тетрамнест, Мербаал из Арвада и Маттен из Тира. В той войне персы потерпели поражение, и надежды ханаанейцев расправиться с опасным конкурентом чужими руками рухнули. Очень скоро в отношениях Ханаана и Империи наступило охлаждение.

Симбиоз Ханаана с Ахеменидским царством был возможен только до тех пор, пока это приносило Ханаану торговые и политические выгоды. Ослабление персов должно было привести к очередному мятежу. Так и произошло. Незадолго до крушения Персидского царства против него взбунтовался ханаанский Тир, который ранее множество раз восставал против Ассирии и Вавилонии, но при владычестве персов в течение долгого времени не поднимал головы.

Когда Александр Македонский двигался во главе победоносной армии по необъятным просторам Персидской Империи, громя войска Дария, ханаанейцы решили сыграть с новым завоевателем в ту же игру, что и с прежними правителями имперских государств. Они мирно подчинились ему, но принялись добиваться для себя особых льгот. Особенно усердствовал Тир. Олигархи Тира осмелились убить послов Александра и приказали оставить их без погребения, выбросив останки в море, что по тем временам считалось редким святотатством.

По словам Ю. Циркина, власть Александра Македонского Тир готов был признать, но «впустить македонского царя в свой город тирийцы отказались. Попытка Александра захватить город силой не удалась. Началась семимесячная осада Тира, в ходе которой по приказу Александра была насыпана дамба, соединившая остров с материком, в результате чего остров постепенно превратился в полуостров. По этой дамбе македонские войска подошли к самым стенам Тира и ворвались в город. После упорных уличных боев Тир был взят, и Александр обрушил на тирийцев жесточайшие репрессии»[77]. Неприступный Тир пал. На сей раз Империя не пощадила главный город Ханаана.

Весьма ярко отношения внутри ханаанской цивилизации характеризуются крахом надежд тирийцев на помощь со стороны их собственной колонии Карфагена. Историк И. Шифман отмечает: «Принимая решение защищаться, тирское правительство рассчитывало на островное положение города, делавшее его неприступным для сухопутных войск, на господство на море тирского флота и на отсутствие флота у Александра, на мощь оборонительных сооружений Тира, наконец, на поддержку своей североафриканской колонии – Карфагена. Ежегодно из Карфагена в Тир приезжали священные послы для принесения жертвы в местном храме Мелькарта. Такие послы находились в Тире и тогда; они уверяли власти, что Карфаген окажет Тиру возможную помощь… Расчеты тирского правительства на помощь из Карфагена не оправдались. Под предлогом войны, которую Карфаген как раз в этот момент вел в Сицилии, он отказался прислать свои войска для обороны метрополии»[78].

Пока Тир был силен и нужен Карфагену, карфагенское правительство, представлявшее, как и повсюду во владениях Ханаана, прежде всего власть капитала, находилось с ним в почтительном диалоге, а также в отношениях союзничества. Но ослабление метрополии сделало связь с ней невыгодной и, более того, рискованной. Она попадала в «расходную часть». Следовательно, связь эту следовало разорвать. Чистый деловой прагматизм, ничего личного.

Итак, Александр Македонский пренебрег благами, которые мог дать ему Тир. На фоне этого поступка намного рельефнее проступает принципиально иная политика, проводившаяся по отношению к Ханаану позднеассирийскими и нововавилонскими царями. Они берегли мятежный Тир и не карали главный город Ханаана слишком жестоко, рассчитывая на его финансовые ресурсы. Для тирийцев это означало спокойную жизнь при условии своевременной выплаты дани. Но дело было не только в данничестве.

Ханаанейцы вошли в тело Империи, подобно вирусу, ослабляющему организм и использующему его жизненные силы для поддержания собственного существования и роста. В столице Древнего мира Вавилоне, равно как и по всей Империи, расцвели финансовые операции. Тир и Сидон также превратились в важнейшие коммерческие центры Ветхой Империи.

По словам историка В. Эрлихмана, «войдя в состав Персидского царства, Финикия… смогла лучше изучить традиции банковского дела, возникшего в Вавилоне еще во II тысячелетии до Р.Х. Ассиро-вавилонские банкиры вначале были обычными ростовщиками, которые выдавали ссуды на определенный срок под проценты. Потом они перешли к более сложным операциям – давали купцам кредиты на отдельные коммерческие операции, принимали и выдавали вклады и проводили безналичные расчеты между разными городами (для этого использовались кожаные чеки с печатями того или иного финансового учреждения). Ту же практику переняли финикийцы… и если вавилонские и ассирийские дельцы обслуживали в основном своих соплеменников, то финикийцы – впервые вывели „бизнес” на международную арену. Их услугами пользовались практически все негоцианты Восточного Средиземноморья, цари, народные собрания греческих полисов. На рубеже VI и V веков до Р.Х. Тир и Сидон играли ту же роль „всемирного банка”, что в наши дни – Швейцария»[79].

Торговец, побежденный военной мощью Империи, брал реванш иными способами. Кредит становился тем орудием, которое давало ему невидимые нити власти над мощной государственностью. Власть капитала порой оказывалась столь значительной, что на должность управляющего финансами и торговлей Империи назначались (как в Нововавилонском царстве) именно ханаанейцы.

Более того, сама возможность сначала получить кредит, а затем – послабления в выплатах кредитору, представляла и по большому счету до сих пор представляет собой сильнейший соблазн, от которого трудно отказаться. Империя крепко держала в руке меч, но ее руку начинали опутывать сдерживающие сети, которые полностью контролировались ростовщиком международного масштаба.

В наши дни встречаются историософы, которые открыто восхищаются той почти магической силой, которой наделяли финикийцев кредитные операции. Один из них, А. Талонов, пишет: «Было время, когда весь античный мир кредитовался финикийским золотом. Должниками были Вавилон, Ассирия, Персия, Египет, позднее – Греция и Рим. В частности, финикийцы на долгое время фактически монополизировали торговлю Египта, выступая в роли агентов или поставщиков фараонов. Интересно, что с сиятельных особ финикийцы не брали расписок, предпочитая возвращать кредитованные деньги доходами от эксплуатации имений или целых городов. Много египетских городов арендовалось финикийскими купцами, где практиковались специфические и очень прагматичные, если не сказать жесткие методы управления. Выбиваемый доход многократно превышал сумму кредита. Войны фараонов велись либо за финикийское золото, либо с целью расплатиться по кредитам захваченной добычей. Однако финикийцы были не только ростовщиками. Они сумели наладить массовый выпуск товаров, наиболее ценимых на древних рынках, и делали их массовыми, дешевыми и качественными, а также активно заимствовали технологии изготовления национальных товаров и доводили их до экономически оправданного совершенства. Нередко работа мастера придавала новое очарование простой имитации чужеземной модели… За всем этим стояла гибкая и четкая система финансирования. Конкуренты имели мало шансов против этой финансово-промышленной машины даже на своих национальных рынках. Сила финикийцев была как раз в том, что каждый национальный рынок они превращали в частицу глобального рынка. Если прибегнуть к аналогиям, которые часто нелепы, то Финикия была одновременно и Уолл-стрит, и современным Китаем»[80].

Основой невиданной финансовой мощи ханаанейцев объявляется полное отсутствие в их цивилизации каких бы то ни было законодательных или нравственных запретов на взимание процентной ставки на кредит.

Религия же народа Израиля категорически осуждала ростовщичество. Христианство также будет решительно возбранять предоставление денег в долг под процент. Но современная западная экономика в значительной степени наследует Ханаану: ее быстрое развитие основано на преодолении подобных запретов.

Однако даже если не принимать в расчет нравственную сторону вопроса, власть ростовщика имеет свои ограничения и свою оборотную сторону. Во-первых, она всегда и неизменно порождает в обществе вражду, всеобщее озлобление, а значит, социальную нестабильность. Во-вторых, разрыв финансовых нитей ставит сколь угодно сильного мастера кредитных операций в положение моллюска, лишенного раковины. Назидательным примером для ханаанейцев всех времен должна служить история Тира, не дождавшегося помощи от своей колонии Карфагена в критически важный момент осады города великим македонским завоевателем. Ничего личного, только бизнес. Тир просто утратил свой кредитный рейтинг. Вкладывать в его спасение показалось карфагенянам слишком рискованной инвестицией. Тир был фактически уничтожен, а Карфаген расцвел, заняв освободившиеся от тирийцев рынки товаров и капитала. Ученик превзошел учителя в циничном коммерческом прагматизме.

Подобный прагматизм был чужд религии древнего Израиля, краеугольным камнем которой являлась вера в Единого Бога. Однако долгая жизнь рядом с Ханааном привела к тому, что потомки Авраама начали из-за этого соседства утрачивать изначальную пасторальную простоту своих нравов. Еще большим искушением для евреев стал Вавилон – столица развращенной Империи, от мерзостей которой за полторы тысячи лет до того бежал по зову Бога Авраам.

В 722 году до Р.Х. Северное Израильское царство было завоевано Ассирией, а большинство его населения (10 из 12 колен Израиля) уведено в плен. По всей вероятности, эти еврейские пленники в течение последующих столетий были полностью ассимилированы окружающими народами. Южное Еврейское царство, Иудея, которая была союзником ассирийского царя, тогда никак не пострадала.

С падением Ассирии имперская корона перешла в Вавилонию, в вассальную зависимость от которой в 605 году до Р.Х. попал иудейский царь Иоаким. Два десятилетия спустя в ответ на череду антивавилонских восстаний царь Навуходоносор II захватил и разрушил Иерусалим, угнав в плен на территорию коренной Вавилонии значительную часть населения Иудеи (2 оставшихся из 12 колен Израиля).

Вавилонский период произвел колоссальную перемену в массовом сознании народа Израиля, не говоря о традициях повседневной жизни и быта. Если перед падением Иерусалима сознание каждого еврея определялось тем, что он был частью единого народа и древнего государства, с законом (пусть он и не соблюдался в полной мере), священством, богословием, судом, Храмом, столицей, где правили члены династии Давида, то теперь все это исчезло.

Земли иудеев стали частью большой вавилонской провинции и впоследствии, за исключением периода Хасмонейского царства (164–37 гг. до Р.Х.), не имели никакой самостоятельности. По словам современного знатока Ветхого Завета, священника Г. Егорова, «само понятие народ тоже уже было не государственным, а связанным исключительно с законом Божиим и с верностью Богу, поскольку иудеи были перемешаны территориально с язычниками»[81].

Три поколения изгнанников прожили в «пленении» (евреи именуют его «галут») в Вавилонии. Они не считались рабами и не жили в тюремном заключении. Им выделили плодородные земли в области древнего Шумера и предоставили право получать с них доход в обмен на выплату налогов, военную службу и трудовые повинности. Управление в общине переселенцев осуществлялось старейшинами (Иез 14:1; 20:1; Иер 29:1), как и в период до Саула. В правовом отношении изгнанники из Иудеи были уравнены с местным населением.

На евреев, переселенных из маленького провинциального Иерусалима в Вавилон, этот огромный мегаполис произвел ошеломляющее и ужасающее впечатление. Столица Месопотамии в то время являлась важнейшим центром международной торговли, поэтому многие из числа переселенцев занялись этим ремеслом и, как показывают сохранившиеся документы, нажили большие состояния, став настоящими финансовыми магнатами.

Другие заняли крупные посты в государственном аппарате и при царском дворе. Попав в водоворот вавилонской жизни, значительная часть евреев ассимилировалась и забыла о своей родине. Иудейские переселенцы перешли на общераспространенный тогда на Ближнем Востоке арамейский язык и усвоили арамейский алфавит. Вавилонские наименования месяцев вытеснили у них исконные древнееврейские. Евреи стали использовать вавилонские имена, восходящие к именам месопотамских богов: Мардехей (Мардук), Есфирь (Иштар) и т. п.

Неисповедимы пути Господни. Потомки Авраама, призванного Богом покинуть имперскую столицу Ур, чтобы сохранить чистоту веры, через полторы тысячи лет оказались в новой столице Империи. У Израиля, прожившего героические века своей ветхой истории и сумевшего сберечь веру Авраама, появился шанс вернуть Империю на путь истинный – к Богу. Это был один из самых драматичных моментов человеческой истории.

Для исполнения этой высокой миссии Израиль должен был сохранить в чистоте Закон Божий, пусть окружающая реальность своими соблазнами и подталкивала его к отступничеству. Книга пророка Даниила рассказывает нам о примере такого исповедничества: «три отрока еврейских» не отказываются от своей веры и не кланяются идолу даже под угрозой сожжения в печи; Бог же спасает их, явив великое чудо (Дан 3:17).

Но не все вавилонские евреи были готовы хранить верность Господу Богу, подобно «трем отрокам». Многие адаптировались к новым условиям жизни. До «галута» народ Израиля уже имел широкий опыт общения с Ханааном, страной торговцев и ростовщиков. Однако вавилонское пленение создало гораздо более широкие возможности для заражения иудеев идеями и обычаями древнего капитализма. Нововавилонское царство купалось в деньгах. Здесь действовал развитый рынок финансовых операций с кредитами, залогами, депозитами и векселями. Многочисленные документы, дошедшие от данного периода, не оставляют в этом ни малейшего сомнения. Таким образом, народ Израиля, находясь в Вавилонском плену, получил навыки финансовых спекуляций, немыслимые для богоизбранного народа.

Писатель П. Люкимсон пишет: «Согласно наиболее распространенному мнению, первые ростовщики появляются среди евреев лишь после разрушения Первого Храма и их массового изгнания в Вавилон. И это понятно: та, происшедшая две с половиной тысячи лет назад, депортация значительной и вдобавок наиболее обеспеченной части еврейского народа за пределы родной земли носила, как известно, относительно „цивилизованный характер”. Это проявилось, прежде всего, в том, что евреям разрешили взять с собой большую часть накопленного ими имущества. Оказавшись в Вавилоне – стране с развитой системой ростовщичества – бывшим зажиточным еврейским земледельцам, не владеющими навыками каких-либо ремесел, по сути дела, не оставалось ничего другого, кроме как заняться торговлей и ростовщичеством, на ходу обучаясь премудростям этих занятий у местных жителей»[82].

В Торе, Моисеевом Пятикнижии, содержатся недвусмысленные запреты на ростовщичество. В древнееврейском обществе нормой было осуждать дачу денег в рост. Но на деле ростовщические операции стали постепенно входить в жизнь народа Израиля: сначала они совершались тайно либо маскировались, а затем приобрели массовый масштаб. Это «нововведение», появившееся у иудеев во времена Вавилонского плена, жестоко бичевалось (Неем 5:7). Но в данном случае Закон был побежден соблазном. Ростовщичество стало обычным явлением, включая такие его разновидности, когда заимодавец берет «лихву» с людей своего народа, с братьев по вере.

От изгнаннической доли евреев избавил персидский царь Кир II Великий. Взяв Вавилон в 539 году до Р.Х. и перевернув последнюю страницу в истории Нововавилонского царства, он стал проводить мягкую политику в отношении ранее покоренных народов: им разрешалось переселяться на те территории, с которых они были депортированы, организовывать самоуправление, восстанавливать храмы и святилища. Кир позволил евреям вернуться в Иерусалим и даже призвал их строить «дом Господа, Бога Израилева» (1 Езд 1:3). Переселенцам были переданы священные сосуды и утварь, вынесенные из Иерусалимского храма Навуходоносором (1 Езд 1:7–8).

Ветхозаветное откровение уже в эпоху господства персидской державы и задолго до Константина Великого называет владыку Империи помазанником Божиим, предвосхищая мысль о соработничестве (по-гречески «симфонии») Церкви и Империи. Пророк Исаия возвестил евреям о том, что Бог именует персидского царя Кира Своим пастырем и помазанником, которого Он держит «за правую руку», помогая ему во всех его делах.

«Так говорит Господь помазаннику Своему Киру: Я держу тебя за правую руку, чтобы покорить тебе народы, и сниму поясы с чресл царей, чтоб отворялись для тебя двери, и ворота не затворялись; Я пойду пред тобою и горы уровняю, медные двери сокрушу и запоры железные сломаю; и отдам тебе хранимые во тьме сокровища и сокрытые богатства, дабы ты познал, что Я Господь, называющий тебя по имени, Бог Израилев. Ради Иакова, раба Моего, и Израиля, избранного Моего, Я назвал тебя по имени, почтил тебя, хотя ты не знал Меня. Я Господь, и нет иного; нет Бога кроме Меня; Я препоясал тебя, хотя ты не знал Меня, дабы узнали от восхода солнца и от запада, что нет кроме Меня; Я Господь, и нет иного» (Ис 45:1–6).

Никого больше, кроме царей из дома Давида и самого Спасителя – Иисуса Христа, Писание не называет «помазанником». Очевидно, что в лице Кира Бог усыновил Империю и ввел ее в пространство Священной истории. Отныне императоры, пусть они еще и не знали Истинного Бога, переставали быть просто земными владыками и становились помазанными от Бога царями. И это будет относиться ко всем последующим персидским монархам, равно как и к Александру Македонскому и его преемникам, а также римским императорам, вплоть до святого Константина Великого, в котором соединятся власть помазанника и ведение Истинного Бога.

Освобождение из Вавилонского плена вновь создавало для евреев уникальную возможность следовать своей вере, как ее проповедовали пророки Израиля. Они стояли перед царем огромной державы уже не как подданные, не как потерпевший поражение и порабощенный народ, но как свободные люди. Персидский правитель обходился с ними крайне благожелательно и проявлял почтительное отношение к их религии. Таким образом, Бог вновь посылал евреям шанс через проповедь оплодотворить языческую Империю истиной и научить ее правильной вере.

Однако встреча общины израильтян и Персидского царства лишь высекла искру идеи о симфонии, после чего и Ветхая Империя, и Ветхозаветный Израиль вступили в последний этап своей исторической жизни. Всего через несколько веков им предстояло передать эстафету Богом данной миссии своим преемникам. Империю впервые в истории ожидало перемещение в другую часть ойкумены – из Месопотамии в Рим. А Ветхозаветной Церкви надлежало встретиться со своим Богом – Господом Иисусом Христом, основателем Церкви Нового Завета.

Но все это впереди, а пока вернувшиеся на родину из Вавилона еврейские эмигранты ликовали по поводу восстановления Храма, который был построен не без трудностей. Виной всему были самаритяне – немногочисленное население северного Израильского царства, уцелевшее после покорения Ассирией, оставшееся жить в Палестине и испытавшее сильнейшее влияние Ханаана. По их доносу, как рассказывает 1-я книга Ездры, персидский царь (по всей видимости, это был Камбиз) остановил восстановление Храма из соображений борьбы с сепаратизмом. Но пророки Аггей и Захария побудили иудеев возобновить строительство, а вскоре царь Дарий, великий устроитель Персидской Империи, официально поддержал возведение Храма: «И от меня дается повеление о том, чем вы должны содействовать старейшинам тем Иудейским в построении того дома Божия, и именно: из имущества царского – из заречной подати – немедленно берите и давайте тем людям, чтобы работа не останавливалась; и сколько нужно – тельцов ли, или овнов и агнцев, на всесожжения Богу небесному, также пшеницы, соли, вина и масла, как скажут священники Иерусалимские, пусть будет выдаваемо им изо дня в день без задержки, чтоб они приносили жертву приятную Богу небесному и молились о жизни царя и сыновей его. Мною же дается повеление, что если какой человек изменит это определение, то будет вынуто бревно из дома его, и будет поднят он и пригвожден к нему, а дом его за то будет обращен в развалины. И Бог, Которого имя там обитает, да низложит всякого царя и народ, который простер бы руку свою, чтобы изменить сие ко вреду этого дома Божия в Иерусалиме. Я, Дарий, дал это повеление; да будет оно в точности исполняемо» (1 Ездр 6:8–12).

Очевидно, что строительство Храма в Иерусалиме рассматривалось как общеимперское дело, а Ветхозаветная Церковь смотрела на Дария как на своего царя. Освящение состоялось 12 марта 515 года до Р.Х., при этом были принесены жертвы и прочитаны молитвы за персидского царя. Казалось, Ветхозаветная Церковь осознала свое место в Империи. Это был день великой радости и надежды, многие считали, что вскоре станут свидетелями пришествия Господня в мир людей.

Однако коллективная память народа Израиля оказалась заражена чужим опытом. Кроме того, далеко не все пожелали вернуться на землю прадедов. Хотя большинство все же отправилось в Иерусалим и прилегающие области, однако оставшиеся в Вавилонии образовали весьма многочисленную и богатую диаспору. Эта часть иудеев, изгнанных из родных мест, прельстилась своим материальным положением и комфортом в Вавилоне и не вернулась в Землю, обетованную Богом Израилю.

Вавилонская диаспора оказывала значительное влияние на тех, кто вернулся и отвращала иудеев от обычаев чистоты веры. Евреи вновь стали активно смешиваться с окружающими языческими народами, и прежде всего, с Ханааном. Дети, рождавшиеся от смешанных браков, не получали истинно иудейского воспитания и религиозного образования, плохо знали родной язык. Все больше распространялось дерзкое неприятие и опровержение существования промысла Божия.

Опасность вавилонского влияния была ясна для многих. В 458 году до Р.Х. еврейский священник Ездра, получив от персидского царя Артаксеркса широкие полномочия, прибыл на Святую Землю и принялся наставлять своих соплеменников в вере. Он собрал народ и начал публично читать Закон Моисеев. Потрясенные евреи несколько дней внимали читающему: «Народ плакал, слушая слова Закона» (Неем 8:9).

Ездра, человек суровый и непреклонный, потребовал, чтобы все женатые на язычницах разошлись с ними. Это вызвало сопротивление даже со стороны высшего духовенства, которое Ездра не мог преодолеть в течение нескольких месяцев, но в конце концов ему удалось взять верх. Все, кто не пожелал оставить жен-язычниц, должны были покинуть общину.

Вслед за тем Ездра провел глубокое реформирование практически всех сторон жизни Израиля. На основе Закона, данного Богом Моисею, был разработан подробный свод норм и правил, призванный регламентировать все многообразие повседневных ситуаций и мельчайшие нюансы быта. Община стала уделять самое пристальное внимание неукоснительному исполнению своими членами Закона Моисеева.

Все эти меры, активно проводившиеся в жизнь Ездрой и его соратником Неемией, наместником Иудеи, привели к постепенному восстановлению духа богоизбранного народа, духа, основанного на вере в Истинного Бога, и оказали колоссальное влияние на всю последующую жизнь Израиля.

Иудейские книжники придавали огромное значение деятельности Ездры, рассматривая его как второго Моисея. Ветхозаветная Церковь была переустроена им в соответствии с суровыми предписаниями Закона, а Пятикнижие Моисеево торжественно кодифицировано в качестве действующего религиозно-гражданского свода права. По сути, Ездра не столько воссоздал былой Израиль, сколько сформировал новый, скрепленный не властью и живой верой, а нравственными и ритуальными предписаниями, питающими чувство исключительности. Он сумел создать из Закона труднопреодолимую ограду, отсекшую иудеев от язычников, прежде всего ханаанейцев. В изоляции жизнь евреев оскудела, но, вероятно, никакой иной возможности предотвратить разложение Общины и смешение ее с языческими народами просто не существовало.

Однако, несмотря на то что Израиль сумел сохранить свою веру и свою национальную идентичность, 60 лет плена не прошли для него бесследно: под мощным влиянием Ханаана и Вавилонии иудеи усвоили ряд чуждых поведенческих моделей. Так, не имея в изгнании Храма, евреи стали собираться в синагогах (греч. συναγωγή – «собрание») – особых домах, где они читали священные книги Моисея.

При этом синагоги не были аналогом христианских церквей, в каждой из которых пребывает Дух Божий. Дело в том, что до разрушения Иерусалимского Храма в самом сокровенном его месте, называвшемся «Святая Святых», хранился Ковчег Завета, с которым пребывал Бог. В отсутствии же Ковчега молиться народу Израиля было невозможно. Таким образом, синагоги представляли собой всего лишь дома собраний диаспоры. В таких домах не только читали книги, но и решали житейские и деловые споры между членами еврейской общины Вавилона. Вернувшись домой, на Землю Обетованную, евреи не оставили обычая собираться в синагогах (на это раз чтобы отстраниться от самаритян), а вместе с ним и привычку смешивать вопросы религиозные и житейские.

Реформы Ездры, спасительные для евреев как для народа и не позволившие им раствориться в языческой среде, сделали невозможным миссионерство народа Божия среди язычников. Иудеи фактически изолировали себя от окружающего мира и замкнулись в самодостаточности своего национализма.

Однако дух изоляционизма не был свойствен Израилю до вавилонского плена: из предшествующей истории евреев нам известны примеры совсем другого рода. Так, через пророка Иону еврейскому народу было передано повеление Божие возвещать имя Господне даже среди тех иноплеменников, которые были прямыми и откровенными врагами Израиля. А содержащийся в книге Иова рассказ о праведнике из далекой области Уц свидетельствует о том, что Божья благодать пребывает повсюду и богообщение возможно для любого человека, какого бы происхождения он ни был. Более того, в Ветхий Завет вошла книга, повествующая о праматери праведного царя Давида, иноплеменнице Руфи. Происходившая из народа моавитян, Руфь вышла замуж за знатного иудея. Когда тот умер, молодая вдова осталась жить со свекровью. «Куда ты пойдешь, – сказала она, – туда и я пойду, и где ты будешь жить, там и я буду жить; народ твой будем моим народом, и твой Бог мои Богом» (Руфь 1:16). И благословение Божие снизошло на это преданное сердце. Она стала женой Вооза, приходившегося родственником отцу ее почившего супруга. Правнук же Руфи прославился как величайший среди царей Израиля. Эта история никак не сочетается с идеями национальной исключительности, утвердившимися во времена Ездры.

Итак, эпоха «очищения», связанная с деятельностью Ездры и Неемии, спасла народ Израиля для Закона, но сами законники, ставшие фарисеями, за редким исключением, не смогли узнать Сына Божия, пришедшего в Иерусалим со словами о том, что «суббота для человека, а не человек для субботы».

Единственным периодом оживления веры Израиля стала эпоха Маккавеев, когда взошедший на престол Империи нечестивый царь Антиох IV Эпифан, своего рода прообраз антихриста, воздвиг гонение на Ветхозаветную Церковь и осквернил языческими жертвами Иерусалимский Храм. Своими безрассудными действиями Антиох подорвал не только политическое могущество Империи Селевкидов, созданной преемником Александра Македонского, но и лишил ее духовной легитимности.

Александр Македонский не оставил после себя взрослого дееспособного наследника. Перед смертью он передал кольцо с государственной печатью своему ближайшему соратнику Пердикке, а также вверил его попечению свою беременную супругу Роксану.

Однако не успело тело великого завоевателя остыть, как его военачальники начали ожесточенную борьбу за его корону. Пердикка, военачальник Кратер и секретарь Александра Евмен, защищавшие единство Империи, были убиты. Птолемей, назначенный сатрапом Египта, похитил тело Александра, перевез его в Александрию и с почестями похоронил, полагая, что это укрепит его право на власть. Полтора десятка лет спустя Кассандр, сын регента Македонии Антипатра, захватил Роксану и ее четырнадцатилетнего сына Александра IV, чтобы править от имени законного наследника Александра Великого, однако затем убил их и провозгласил себя царем Македонии. На долю в имперском наследии также претендовали телохранитель Александра Лисимах и популярный полководец Антигон. Десятилетиями диадохи истощали друг друга в войнах, заключали союзы против сильнейшего и снова предавали друг друга.

Самую мудрую политику среди диадохов проводил полководец Селевк, выдвинувшийся во время похода Александра в Индию. Он овладел не телом и семьей Александра, а столицей древней Империи – Вавилоном, приблизив к себе местное население и персидскую аристократию. Именно Селевк стал постепенно восприниматься как законный претендент на корону Персидской Империи и наследник Александра, которого иногда называли «последним Ахеменидом». Подобно Александру, он совершил поход в Персию и Индию, укрепив свой статус наследника и заключив договор с индийским правителем Чандрагуптой, в обмен на мир отправившего «великому царю» 200 слонов, которые стали «танками» селевкидской армии. «Селевк… после кончины Александра Македонского по праву наследования владел Персидским царством»[83], – считал римский историк Аммиан Марцеллин, родившийся в основанной Селевком Антиохии.

Большинство диадохов провозглашали себя «царями» после военных побед. Эллинистические монархии опирались, по мнению историка Элиаса Бикермана, на «право победы и наследственную передачу единожды приобретенного права. Царь – «счастливый воин»… Власть, созданная победой, может исчезнуть в случае поражения». Именно это и было причиной того хаоса, в который погрузили Грецию и Восток диадохи.

Селевк же строил свою власть на куда более прочном фундаменте: он восстановил древнюю Империю. «Царь великий, царь могущественный, царь множеств, царь стран, царь Вавилона» – этим древним императорским титулом именуют его и его преемников аккадские документы. Если греки воспринимали Селевка как удачливого полководца, выжившего в войне диадохов, то для большинства своих подданных он был легитимным императором, продолжателем власти древних владык Вавилона, Ассирии и Персии. «Государство Селевкидов является… универсальной державой. Особа царя здесь не только центр, но и звено, соединяющее разрозненные части его державы», – отмечает Э. Бикерман.

Сохранять восстановленную Империю преемникам Селевка удавалось не без труда: они воевали с могущественными египетскими Птолемеями, боролись с сепаратизмом малоазиатских Пергама, Понта и Вифинии, но самым принципиальным их врагом была Парфия в Средней Азии, оспаривавшая у потомков македонского генерала право на корону Персидской Империи. Из 27 Селевкидов 10 встретили смерть на войне, в походе.

Золотой век Селевкидской Империи пришелся на время правления Антиоха III Великого, правившего в 223–187 годах до Р.Х. Он начал с победы над одним из своих мятежных полководцев, которого оставили собственные солдаты. «Войска возмутились, негодуя при предположении, что они идут войной на того, кого сама природа поставила им царем»[84], – рассказывает Полибий. Антиох совершил новый семилетний поход на Восток: подчинил Парфию и Бактрию, дошел до Индии, в долгой сирийской войне, начавшейся с неудачной для него битвы при Рафии, одержал победу над Египтом и присоединил к Империи Палестину.

Однако Антиох имел несчастье приютить у себя бежавшего от римлян знаменитого ханаанского полководца Ганнибала и сделать его своим ближайшим советником. Этот зачинщик войн с помощью селевкидских войск стремился повторить свой поход в Италию. Втравленный в войну с Римом, Антиох потерпел в 190 году до Р.Х. поражение в битве при Магнесии, проиграв Луцию Сципиону, прозванному за эту победу Азиатским и приходившемуся младшим братом Публию Сципиону Африканскому, знаменитому победителю Ганнибала во второй Пунической войне. Таким образом римским братьям Сципионам удалось войти в историю победой и над Ханааном, и над Империей.

АНТИОХ III ВЕЛИКИЙ

(223–187 гг. до Р.Х.)

С битвы при Магнесии звезда царства Антиоха начала клониться к закату. Все важнейшие дела, касавшиеся державы Селевкидов, теперь решались Римом, к которому постепенно начали переходить имперские функции. Это наглядно демонстрирует рассказ Полибия, повествующий о столкновении между Антиохом IV Эпифаном, сыном Антиоха Великого, и римским сенатором Гаем Попиллием Леннатом, который привез селевкидскому монарху повеление Сената и Римского Народа не воевать с Египтом: «Когда Антиох пришел к Птолемею ради захвата Пелусия и уже издали приветствовал римского военачальника и протягивал ему правую руку, Попиллий подал ему табличку с начертанным на нее определением сената, которую держал в руках, и предложил Антиоху ответить тотчас… Когда царь по прочтении таблички сказал, что желает обсудить с друзьями полученное требование сената, Попиллий совершил деяние… оскорбительное и до крайности высокомерное, именно: палкой из виноградной лозы, которую держал в руках, он провел черту кругом Антиоха и велел царю, не выходя из этого круга, дать ответ на письмо. Царя поразила такая дерзость, однако после непродолжительного колебания он обещал исполнить все, чего требуют римляне»[85].

Как видно из слов Полибия, неуважение римлян относилось не к царскому титулу Антиоха, а прежде всего к нему самому. Антиох долгие годы провел в Риме в качестве заложника, куда был отправлен отцом после поражения при Магнесии, и воспринимался римлянами не столько как царь, сколько как иноземец, подражавший их обычаям. О его недостойном римском периоде рассказывает сам Полибий: «Названный Эпифаном и потом за беспутное поведение переименованный в Эпимана [греч. ἐπιμανής – «сумасшедший» – К. М.]… он снимал с себя царское одеяние и в тоге соискателя на должность эдила или народного трибуна обходил рынок, пожимал руки одним, обнимал других, убеждая подавать голоса за него. По избрании на должность он, согласно обычаю римлян, садился в кресло из слоновой кости, выслушивал споры, какие происходили на рынке… Такого рода действиями царь приводил людей рассудительных в большое недоумение»[86]. То есть царь в своей столице подражал действиям римского магистрата – неудивительно, что римский сенатор осмелился отдавать ему приказы.

Кроме того, именно Антиох Эпифан воздвиг жесточайшие гонения на Ветхозаветную Церковь. Зачинщиками этих репрессий выступили эллинизированные и ханаанеизированные первосвященники Иерусалимского храма. Так, первосвященник Ясон добивался от царя переименования священного города Мелхиседека в очередную Антиохию. Изгнанный римлянами из Египта, Антиох, по словам британского историка В. Тарна, «решил, что единственный его шанс заключается в том, чтобы превратить население своей державы в один народ, объединенный культурой и религией, а такой культурой и религией могли быть только греческие»[87].

«Царь Антиох написал всему царству своему, чтобы все были одним народом и чтобы каждый оставил свой закон. И согласились все народы по слову царя, – говорится в 1-й книге Маккавейской. – И многие из Израиля приняли идолослужение его и принесли жертвы идолам, и осквернили субботу. Царь послал через вестников грамоты в Иерусалим и в города иудейские, чтобы они следовали узаконениям, чужим для сей земли, и чтобы не допускались всесожжения и жертвоприношения, и возлияние в святилище, чтобы ругались над субботами и праздниками и оскверняли святилище и святых, чтобы строили жертвенники, храмы и капища идольские, и приносили в жертву свиные мяса и скотов нечистых, и оставляли сыновей своих необрезанными, и оскверняли души их всякою нечистотою и мерзостью, для того, чтобы забыли закон и изменили все постановления… устроили на жертвеннике мерзость запустения, и в городах иудейских вокруг построили жертвенники, и перед дверями домов и на улицах совершали курения, и книги закона, какие находили, разрывали и сожигали огнем; у кого находили книгу завета и кто держался закона, того, по повелению царя, предавали смерти» (1 Мак 1:41–57).

Царь Антиох IV Эпифан, осквернив Церковь Божию, стал прообразом антихриста. Своим безумием он подписал приговор Селевкидскому царству. Ветхая Империя потеряла благословение Божие. Могущественный Рим, напротив, заключил с Хасмонеями, восставшими против Антиоха в борьбе за истинную веру, прочный союз.

Империя за 2000 лет со времен первого императора Саргона Аккадского прошла несколько этапов своего развития. На каждом из них метафизика великого государства раскрывалась все глубже и сложнее.

Сначала Саргон провозгласил государство Шумера и Аккада, ставшее первой Империей. Она объединила в своем составе сотни самостоятельных и враждовавших друг с другом городов-номов. Первая Империя принесла земле Месопотамии мир: отныне многочисленные города становились частями одной страны, и войны между ними прекращались. Таким образом, объединение ранее независимых государств, а также установление мира и безопасности для подданных стали первым признаком Империи.

Вторым важным признаком Империи Аккада была неограниченная власть монарха: Саргон стал «царем Шумера и Аккада» милостью Энлиля, верховного бога шумерского пантеона. При этом не идет речи ни о какой воле народа, «лучших людей» или каких-либо других ограничителях царского могущества. Любое ущемление власти царя означает, что он уже не является самодержцем. Власть царя ограничена только волей божества. Царь – повелитель для всех своих подданных, но божеству он служит.

Третьим важным отличием Империи Саргона от предыдущих месопотамских владык стало регулярное войско. Профессиональными воинами в каждом номе были до того лишь члены дружины воеводы-«лугаля». Дружина же Саргона стала настоящей армией. Воинам были выданы наделы в окрестностях новой столицы. Так было сформировано новое служивое сословие, которое в будущем будет названо дворянством. Оно было собрано не из самых родовитых и богатых, а из самых способных и верных императору воинов. Итак, третий признак Империи – рекрутирование на службу, военную и государственную, самых способных, то есть аристократия, или меритократия.

Саргон основал династию, которая прервалась вторжением горского племени гутиев. Однако гутии, свергнув саргонидов, приняли их титул и корону и стали «царями Шумера и Аккада» и «царями четырех сторон света» (как именовались цари со времен Нарам-Суэна, внука Саргона). Так же поступили шумеры, изгнавшие гутиев, хотя до того они сами регулярно восставали против аккадской династии саргонидов. Цари Ура, ставшего новой столицей «Шумера и Аккада», объявили о восстановлении царства Саргона. Все это свидетельствует о том, что престол и корона Империи становились в глазах новых властителей намного ценнее тех городов и народов, из которых они происходили. Таким образом, Империя может быть только одна, с одним царем, одним престолом и одной короной. Это четвертый и один из важнейших признаков Империи на все времена. Вся мировая история после Саргона представляет собой жизнь, расцвет или увядание одной и той же Империи, одного престола и одной короны. Новая династия, вступая на престол, всегда принимала титул своего свергнутого предшественника.

Следующим этапом в развитии имперской государственности стало единое законодательство. Вероятно, оно сложилось еще в Империи III династии Ура, но до нас дошло в виде «Судебника Хаммурапи», которого мы и считаем первым законодателем. Верховенство закона стало пятым признаком Империи: перед законом все равны так же, как и перед царем, так как законодатель и судья – сам царь.

Вавилон был завоеван воинственной Ассирией. Эта держава объединила практически весь Древний мир. Бывшая торговая олигархия превратилась в победоносную монархию. Ассирийцы, покорив многочисленные царства и народы, в том числе богоизбранный народ Израиля, столкнулись с проблемой ассимиляции совершенно разных культур своих подданных.

До них древняя Империя объединяла под скипетром царей Аккада, Ура и Вавилона только Междуречье, которое населяли два разноязычных народа – шумеры и аккадцы. Однако аккадский со временем стал «лингва франка» Месопотамии и всего Древнего мира. На ассирийском и вавилонском его диалектах, а впоследствии – на родственном ему арамейском, цари Ветхой Империи разговаривали со своими подданными в течение двух тысяч лет. И лишь Александр Македонский принес с собой новую, эллинскую культуру и язык.

Кроме того, уже во времена Саргона в Месопотамии сформировался единый пантеон богов: религии разных народов, живущих в одной Империи, не могут противопоставлять себя господствующему культу (в языческие времена) и истинной вере в Единого Бога (в христианскую эпоху).

Ассирийская же сверхдержава вышла за естественные географические границы Месопотамии и объединила десятки народов, говорящих на разных языках. При этом царство надо было держать в мире и порядке. Вначале ассирийцы действовали суровостью – уничтожали восставших целыми городами, но это приводило к постоянной нестабильности. Исторический выход был найден выдающимся царем Тиглатпаласаром III, который разделил Империю на провинции, куда стал назначать наместников из числа своих генералов. Непокорные народы стали переселяться ассирийцами во внутренние районы Империи, с тем чтобы впредь их патриотизм основывался не на привязанности к родным местам, а на преданности центральной власти.

Таким образом, шестым признаком Империи стал отказ населяющих ее народов от племенного национализма и верность по отношению к императору и государству, гарантией чего служит вертикаль управления провинциями через назначаемых из центра чиновников. Это качество позволяет Империи расширяться, не будучи скованной рамками государствообразующего народа.

Своего апогея развитие Империи достигло при Ахеменидах. Они выработали такие механизмы государственного управления на подвластных им гигантских территориях, которые четко разграничивали полномочия между центральной властью в столице и наместниками-сатрапами в провинциях. Отныне и на все времена имперская модель государственного устройства становится в глазах обычных людей наиболее притягательной.

Центральная власть монополизировала международные отношения, армию, разведку, коммуникации и эмиссию государственной валюты. Царь Дарий I Великий в 517 году ввел в Империи единую золотую монету «дарик». Хождение иных золотых монет воспрещалось. Сатрапы и вассалы имели право эмиссии только серебряных денег. Дарик же чеканился исключительно на царском дворе. Таким образом, у вавилонских и ханаанских ростовщиков была отобрана возможность собрать крупный капитал без ведома царской власти. Но в то же время народу Империи была гарантирована защита царского золотого от порчи и инфляции, что обеспечивало крестьянам и ремесленникам экономическую стабильность. Таким образом, финансовый и экономический суверенитет стал аксиомой имперского строительства. Это седьмой признак Империи.

И, наконец, эллинские философы из свиты Александра Македонского осмыслили и раскрыли еще одну функцию Империи: отныне она должна выступать цивилизатором народов, находящихся под ее властью. Общая культура для всех подданных Империи стала, таким образом, восьмым имперским признаком.

Итак, Ветхая Империя – это царство царств, во главе которого стоит царь, обладающий неограниченной властью и обеспечивающий безопасность своим подданным, государство, в котором господствующее положение занимает служилое сословие и где господствует одна религия, одна культура и один язык и где все подданные равны перед царем и перед законом. Империя имеет собственную валюту, контролируя ее выпуск и обращение, а также устанавливает и собирает налоги и таможенные сборы.

Следующей и завершающей ступенью в этом восхождении, ступенью, венчающей все имперское строительство и придающей ему высший смысл, должно было стать распространение по всей территории Империи (которая в идеале объемлет весь мир) веры в Единого Бога. Высшая цель существования универсального всемирного государства – обращение всех своих подданных к Единому Истинному Богу. Это государство во всех аспектах своей деятельности должно иметь один абсолютный ориентир – Бога. Первоочередная задача Империи – создать такие условия земной жизни для своих подданных, чтобы после ее завершения они наследовали жизнь вечную и обретали Рай. Царство Небесное должно стать для них продолжением Царства Земного. Отсюда следует неизбежность симфонии между государством и Церковью. У Империи нет иных способов достичь этой высшей цели своего существования.

Да и сама Империя долго не устоит, если не будет искать Единого Бога. В Евангелии от Иоанна Господь изрекает: «Без Меня не можете делать ничего» (Ин 15:5). Святитель Лука (Войно-Ясенецкий), комментируя эти слова Спасителя, пишет: «Как ничего, неужели не творили великих и славных дел без Господа Иисуса? Разве мало было людей и народов, которые не исповедовали имени Господа Иисуса Христа, и тем не менее немало сотворили они дел великих и славных? Да, они творили великие и славные дела, творили без Господа Иисуса. А какая судьба постигла дела эти? Эти дела рухнули. Было великое Ассиро-Вавилонское царство, которое властвовало над вселенной. Где это царство? Давным-давно, бесконечно давно рухнуло оно, и исчезла слава его, забылись великие дела его… Видите, как рушатся дела людские, которые не построены на камне краеугольном, которые строятся без веры в Господа Иисуса Христа, Его благодатной помощи. Рушатся дела эти, рушатся одни за другими»[88].

Именно это и случилось с Ветхой Империей. Она пала, и главная причина ее крушения заключалась в том, что она не смогла и, более того, даже не стремилась усвоить идею Единого Бога, носителем которой был народ Израиля.

В эпоху вавилонского пленения евреев Ветхая Империя и Ветхозаветная Церковь встретились, получив исторический шанс для синтеза, но их встреча оказалась бесплодной. Вавилон не принял веры пророка Даниила и трех отроков еврейских «в пещи огненной». Израильские пророки видели в имперских владыках Божьих помазанников, но эти владыки, к сожалению, оказались не в состоянии обратиться к Единому Богу.

Ветхая Империя, рожденная в Месопотамии за 2000 лет до Александра Македонского, прекратила свое существование при его преемниках – диадохах. Пердикка, Эвмен, Антигон Гонат, Деметрий Полиокрет, Лисимах, а также ранние представители Селевкидской династии еще пытались каждый на свой лад сохранить единое универсальное имперское государство. Но целый каскад гражданских войн привел к тому, что на руинах прежней Империи выросло несколько новых государств, которые в конечном итоге признали суверенитет друг друга. Историк В. Кащеев пишет: «Отказавшись от всякой политики, направленной на подчинение других, три великие державы признали „суверенное” существование государств равного им ранга и с уважением относились друг к другу. Кроме того, державы первой величины признали наличие некоторых менее крупных государств, главным образом, Этолийского и Ахейского союзов, Родоса и Пергама, как свободных „суверенных” государств, и обращались с ними как с равноправными партнерами. Несмотря на многочисленные войны, они никогда не отказывались от этого принципа… Удобных случаев для устранения равных по силе соперников вполне хватало в изменчивой истории эллинистического мира… Но правители ими никогда не воспользовались»[89].

При этом формально престол и диадема (корона) Империи достались александровскому генералу Селевку Никатору (Победителю). Он построил город Антиохию в честь своего сына Антиоха в Сирии и перенес в него столицу. В течение столетия Антиохия была столицей того, что осталось от Империи. Но после поражения его потомка Антиоха III Великого в битве при Магнесии в 190 году до Р.Х. от римлян Селевкидская Империя утратила статус великой державы. Царевичи из династии Селевкидов были обязаны воспитываться в Риме, который таким образом подчеркивал свой статус победителя. И в конце концов в 64 году до Р.Х. последний извод Ветхой Империи влился в состав Римского государства на правах провинции.

Вместе с восточными царевичами и царскими инсигниями из Антиохии в Рим переехал и престол Империи. Антиохия же превратилась в главный восточный город Римского государства на многие века. Рим стал новой столицей Империи. Само имя этого города войдет в историю как символ имперской идеи. Рим был основан 21 апреля 753 года до Р.Х. Сами римляне вели свое летоисчисление именно от этой даты: любое событие датировалось таким-то годом «от основания Города». Согласно все той же традиции, Рим был основан Ромулом, потомком Энея, легендарного героя Троянской войны, который после взятия Трои греками прибыл в Италию и стал родоначальником всего римского народа.

На протяжении первых веков истории Рима им правили цари, совмещавшие функции жрецов и правителей. Над Римом нависала высокоразвитая цивилизация этрусков. Влияние Этрурии на культуру юного Рима огромно. Многие исследователи видят в некоторых римских царях этрусков. Возможно, Рим жил какое-то время под их властью. В течение нескольких столетий римляне вели войны с Этрурией и в конце концов покорили ее. На исходе VI столетия до Р.Х. в Риме пала монархия. Был низложен последний из древних царей, Тарквиний Гордый, этруск по происхождению.

Государственный строй Рима переменился на республиканский, в рамках которого наиболее значительную власть получили два выбранных на один год консула. Им принадлежало право высшего суда, они командовали сильнейшими армиями и руководили собраниями совета знати (патрициев) сенатом. Плебеи (незнатная часть народа) добились того, что в их руках оказался политический рычаг, служивший к ограничению власти аристократов – трибунат. Трибун мог затормозить принятие крупного политического решения, если считал его неправильным, несправедливым.

Государственный строй Рима множество раз менялся, реформировался. Нет смысла перечислять все малые и большие трансформации, происходившие в его недрах. Гораздо важнее обозначить самые значительные черты, отличавшие древнеримский общественный быт VI–II веков до Р.Х. от социального устройства соседних государств – ханаанского Карфагена и греческих полисов.

Прежде всего, на протяжении очень долгого времени общество римлян существовало в состоянии крайней милитаризации, пронизывавшей его до мозга костей – от политического устройства до религии и нравственных ценностей. У римлян даже праздников, так или иначе связанных с военной деятельностью или с Марсом, богом войны, насчитывалось в календаре в несколько раз больше, чем мирных.

Л. Тихомиров оставил на сей счет превосходный афоризм: «По духу Рима – народ и войско, в идее, очень мало различались»[90].

Ярким проявлением этого является центуриатная система, когда по сотням собираются и войско, и народ в комициях (советах). Историк В. Токмаков отмечает, что «присущее римскому менталитету совпадение военной службы с членством в общине автоматически вело к конституированию реформированного войска в качестве субъекта управления общиной – центуриатные комиции»[91].

Римляне веками защищали свободу и независимость своей общины, причем порой терпели поражения, несли огромные потери, оказываясь на пороге гибели. Военное дело становилось привычным занятием для любого свободного римлянина. Поэтому отвага, воинская доблесть, стойкость, взаимная выручка, суровая непреклонность к врагу, презрение к боли и опасности ценились чрезвычайно высоко. Жертвенность во имя победы являлась идеалом для настоящего римлянина.

Древнеримское общество выработало всеобщую способность подчиняться железной дисциплине. Тот, кто этого не умел, рисковал стать изгоем. «Похвала (laus) и добрая слава (gloria), – пишет В. Кащеев, – служили наградой за проявленное мужество (virtus), со временем превратившееся в синоним римской добродетели вообще»[92]. Позднее virtus переросла понятия доблести и мужества, став чем-то большим, а именно обозначением совокупности характерных для римлянина черт, включая выносливость, трудолюбие, справедливость, честность. Такие добродетели переходили из военного быта в общественный и семейный. Отец семейства исполнял своего рода миссию командира. Он учил сыновей быть воинами, земледельцами, гражданами, воспитывал их в беспрекословном повиновении как семье, так и Отечеству.

Исследователь военной истории Древнего Рима А. Игнатенко уверен в том, что римские магистратуры возникали как элементы армейского управления и были подчинены прежде всего нуждам военной организации, а их функции в армии предшествовали гражданским. Так, например, «откровенно военный характер имела экстраординарная магистратура – диктатура. И комплектовался государственный аппарат главным образом из представителей знати, прошедших школу военной службы. Обстановка постоянных войн и рост значения военной организации отразились не только на управленческом аппарате. Военизация римских магистратур изменила состав и характер сената. В него входили теперь бывшие магистраты, которые обладали личным военным опытом, понимали значение военных вопросов в политической жизни Рима. И сам сенат, сделавшийся в республике постоянно действующим органом, расширяя и уточняя свои полномочия, подвергался все большей „военизации” и, по существу, превратился в центральный орган военного ведомства»[93]. В римском обществе заслуживал уважения прежде всего тот, кто хорошо послужил в армии. Не поучаствовав в десятке военных кампаний, нельзя было претендовать на крупную государственную должность. Даже трибуны, избиравшиеся простым народом, должны были прежде зарекомендовать себя дельными воинами хотя бы в пяти походах.

Рим разработал целую систему наград за отвагу и воинские заслуги. Отличившимся воинам дарили оружие, чаши, конскую сбрую, отмечали особыми знаками, золотыми венками. Подобные символы доблести поднимали человека, почтенного ими, весьма высоко в глазах общества. А это, в свою очередь, толкало римлян к соревнованию за отличия в боевых условиях. Полибий сообщает: «Воины, удостоенные… наград, помимо того, что слава о них идет в лагере и сразу же достигает родины, участвуют в торжественных процессиях со знаками отличия: носить такие украшения может лишь тот, кого консул наградил ими за доблесть; в домах своих они кладут снятые с неприятелей доспехи на самых видных местах, как памятники и свидетельства своей доблести»[94].

Тит Ливий вкладывает такие слова в уста Ромула, основателя Рима: «Иди и возвести римлянам: так хотят небожители, чтобы мой Рим был главою вселенной; поэтому пусть они усердно занимаются военным делом и пусть сами знают и так передадут потомкам, что никакие человеческие силы не в состоянии противиться римскому оружию»[95].

Всеобщая милитаризация привела к развитию двух других особенностей римского общества и государственного строя.

Во-первых, довольно долго политическая власть в Риме являлась властью достойных, то есть носила меритократический характер. Претендент на определенную магистратуру не мог ее купить у сената или у толпы. Ему требовалось доказать свои высокие нравственные и деловые качества, а также внушить общине доверие к своей особе. Он обязательно должен был быть отмечен почестями и проверен на войне, иметь авторитет, влияние в обществе.

Затем, уже после того, как искомая должность получена, следовало полностью и бескомпромиссно посвятить себя политическим и военным делам, управлению и предводительству. Получив высокий ранг, он мог доказать свое достоинство лишь самоотверженной работой, сохранением и увеличением своего авторитета в делах. Хорошая репутация стоила дорого, ее надо было поддерживать всю жизнь, а ее потеря скверно сказывалась на состоянии всего семейства. Подобный отбор лучших стимулировал у римлян чрезвычайно ответственное отношение к государственной службе.

Римское общество, в основе своей земледельческое, а не торговое, на протяжении первых столетий своего существования не возводило богатство в культ. Основу общества составляли мелкие и средние земельные собственники, то есть крестьяне и владельцы небогатых вилл (ферм). Патриархальная бедность, не блещущая богатыми одеждами и роскошным жилищем, но сохраняющая доблесть и достоинство, являлась частью общественной нормы. В какой-то степени идеалом. Для римлян законы против роскоши, вводившиеся во времена особенно тяжелых войн, когда общая победа не должна была противопоставляться индивидуальному преуспеванию, выглядели делом естественным, органичным. Скромный образ жизни морально поощрялся, особенно у людей большой власти. Человек относительно бедный, почти нищий, мог получить государственную магистратуру в силу выдающихся свойств личности и деловых умений.

В этом состоит одно из коренных отличий Рима от Карфагена, где власть имела совершенно иной, а именно плутократический характер. Там власть была немыслима без прямой связи с «денежным мешком». И. Шифман отмечает: «В Риме, как и в Карфагене, выполнение государственных обязанностей не только не оплачивалось, но и требовало значительных расходов со стороны магистрата; оно рассматривалось как почесть, предоставленная избраннику благосклонным к нему народом. Понятно, что при таких обстоятельствах и здесь возникали предпосылки для отбора кандидатов „по знатности и богатству”. И все же характерная для римской традиции фигура сурового крестьянина Луция Квинкция Цинцинната, коего отечество призывает от сохи на высшую государственную должность и который, выполнив свой долг, спасши родину, возвращается к своему жалкому клочку земли… этот хрестоматийный образ „римлянина старого закала” был создан не на пустом месте. Маний Курий Дентат, победитель одного из талантливейших полководцев эллинистической Греции, эпирского царя Пирра, происходил из деревенской глуши, был бедняком, а после победы, которая навсегда отдала Италию в руки Рима, продолжал по-прежнему хозяйничать на своем крохотном поле и сам, своими собственными руками пахал его, засевал и снимал урожаи; посетители застают его в скромном крестьянском доме сидящим перед очагом и варящим кушанье из репы, довольствующимся грубой глиняной посудой… Во время Первой Пунической войны Марк Атилий Регул, командовавший римскими войсками в Африке, обратился к сенату с письмом, в котором обращал внимание на бедственное положение своего небольшого хозяйства: оно пришло в отсутствие хозяина в полный упадок, разорено батраками; Регул просил, прислав ему замену, отпустить его домой… Конечно, и в Риме подобные явления были относительно редки… однако они показательны как выражение определенной тенденции в жизни общества»[96].

Пока этот идеал сохранялся, хотя бы отчасти, не существовало глубокого разрыва между верхушкой общества и его нижними слоями. Очень долго основу римского войска составляло национальное ополчение, а оно преимущественно собиралось из этих самых мелких и средних землевладельцев. Народ был привязан к своей земле собственностью и общинностью. А это делало его исключительно устойчивым, когда требовалось оказать сопротивление самому опасному врагу. Карфаген класса свободных собственников земли в массовом порядке не имел, а потому был лишен и массового национального ополчения.

Второй особенностью римской власти стало мягкое отношение к завоеванным народам. Предки римлян при всей своей воинственности по происхождению были кем-то вроде казаков, собравшихся в Альба Лонге, городе на Тибре, еще до основания Рима. В целом переняв этрусский государственный строй, включая разделение на патрициев и плебс, римляне по национальности были этрусками, сабинами и латинянами. Поэтому владычество растущего Рима для италиков не было властью иноплеменников. В период с IV века до 265 года до Р.Х. Рим покорил весь Апеннинский полуостров, включая всю Этрурию и греческие колонии – полисы на юге Италии.

Совершенно невозможно сравнить положение италиков, оказавшихся союзниками римлян, пусть и не вполне добровольными, и ливийцев, порабощенных карфагенянами. По мнению И. Шифмана: «Рим… не ставил преград экономическому развитию и торговой деятельности своих вольных или невольных „союзников” и „подданных”; идея монополизировать морские и сухопутные пути, рынки сырья и сбыта никогда не приходила в голову римскому правительству. Поэтому оно, обеспечивая в сфере своего господства определенный порядок и стабильность, могло рассчитывать на поддержку достаточно влиятельных слоев общества, прежде всего правящей аристократической верхушки, чью власть сенат обеспечивал всеми доступными ему средствами. Да и не хотело римское правительство вызывать у италиков особенно сильное недовольство»[97].

И, наконец, религиозность римлян также надо привести в качестве очень важного отличия этого нового имперского народа. Языческая религия изначального Рима имела вид простой, связанный с культом предков и семейного очага. В ней присутствовало весьма сильное родовое начало. Римляне как народ отличались свойством, которое позднее назовут «богобоязненностью». Это качество влияло как на частную, так и на государственную жизнь.

Присущий римлянам религиозный пиетет и аккуратность в исполнении ритуалов, по мнению греческого историка Полибия, большую часть жизни проведшего в Риме, были решающим фактором государственного сплочения. Римляне отличались от греков неуклонным следованием строгому религиозному порядку, которому Полибий приписывает решающее значение в формировании поведенческой модели римлян и их государственных свершениях.

Гилберт Честертон остроумно сравнил верования древних греков и римлян: «Греческие боги поднимались в утреннее небо сверкающими пузырями, латинские плодились и множились, чтобы приблизиться к людям. Нас поражает в римских культах их местный, домашний характер. Так и кажется, что божества снуют вокруг дома, как пчелы, облепили столбы, как летучие мыши, и, как ласточки, приютились под карнизом. Вот бог крыши, вот бог ветвей, бог ворот и даже гумна. Мифы часто назывались сказками. Эти можно сравнить с домашней и даже няниной сказкой: она уютна и весела, как те сказки, где, словно домовые, говорят стулья и столы. Старые боги италийских крестьян были, вероятно, неуклюжими деревянными идолами. Там тоже было немало уродливого и жестокого, например, тот обряд, когда жрец убивал убийцу. Такие вещи всегда заложены в язычестве, они неспецифичны для римлян. Особенностью же римского язычества было другое: если греческая мифология олицетворяла силы природы, то латинская олицетворяла природу, укрощенную человеком»[98].

Итак, Рим выходил на мировую историческую арену в ореоле патриархальной богобоязненности, милитаристской суровости, простоты нравов и семейной прочности. Здесь не столь уж высоко ставили богатство, но с исключительным пиететом относились к личной доблести и человеческим качествам. Рим провел ранние этапы своей судьбы в бесконечных войнах. Постоянная готовность дать отпор или двинуться на соседей с завоевательной целью внушили римлянам, что оружие в руках, выносливость и отвага положат им под ноги весь мир. Веками Рим не оставлял общинных ценностей. Самопожертвование одного ради спасения всех считалось у римлян в порядке вещей. Почести за подобного рода заслуги ценились выше материальных приобретений. А служба на государственной должности соединяла в себе характер высшей чести, крайней ответственности и жертвенного самообременения тяжелейшей работой.

Портрет раннего Рима оставляет в сознании образ, который можно выразить двумя словами: наивная мощь. Римляне честны, небогаты, отважны и страшны врагам. В их обществе живет чрезвычайно обаятельная патриархальная простота, а вместе с нею – природное отвержение порока.

Древний Ханаан получил на Ближнем Востоке несколько тяжелых ударов от Ветхой Империи. Самым страшным из них стал разгром Тира Александром Македонским. Ханаанская цивилизация в целом уходит в тень, на второй план истории.

Но у нее появился могучий наследник и продолжатель. Это Карфаген – город, основанный ханаанскими колонизаторами из города Тир то ли в 825-м, то ли в 814 году до Р.Х. на территории современного Туниса.

От времен основания Карфагена дошла легенда, как будто задающая вектор его судьбы на столетия вперед. Предание гласит, что ханаанские торговцы с неизменным для них коварством попросили у жителей африканского берега столько земли, сколько влезет в шкуру быка. Когда африканцы согласились, ханаанейцы разрезали шкуру на тонкие длинные полосы и, соединив их, огородили себе значительный участок берега, включая удобную гавань.

По словам Теодора Моммзена, ханаанейцы в принципе не были приспособлены к созданию крупных самостоятельных государственных образований. Они охотно сносили «подчинение чуждой власти и покупали себе право спокойно вести свои торговые дела там, где эллины с несравненно ничтожнейшими силами начинали борьбу за самостоятельность и отвоевывали себе свободу. Если нельзя было вести выгодный торг без борьбы, финикияне уступали и отыскивали себе новые рынки, так они дали постепенно вытеснить себя из Египта, Греции, Италии. Действовали они повсюду как купцы, а не как колонизаторы»[99].

Однако величайшее дитя Ханаана, Карфаген, хотя и был по сути своей воплощением все той же цивилизации на новом месте, по своему политическому устройству отличался от прочих финикийских колоний.

Черты его отличия таковы.

Во-первых, Карфаген не являлся частью огромной колониальной сети, созданной Тиром. Он обладал самостоятельностью, будучи связан с метрополией лишь воспоминаниями о родстве и деловыми отношениями. Карфаген основала группировка знати, оппозиционная к властям Тира и возглавленная Элиссой, женщиной царской крови и вдовой жреца Мелькарта. Это сразу дало городу чрезвычайно высокий статус, сделав его подчинение Тиру весьма условным. Карфаген, в отличие от своей метрополии, никогда, даже формально, не был частью какой-либо Империи. Даже когда римляне захватят его, они просто его уничтожат, а позже отстроят совсем новый город. Римский Карфаген – это не финикийский Карфаген, но уже совсем другой город. В отличие от ханаанейцев Ближнего Востока, карфагеняне не намеревались подчиняться правителям Империи. Дарий после своего воцарения потребовал от Карфагена подчинения на том основании, что владычествовал над его митрополией, Тиром, и потребовал от карфагенян помощи в походе на Грецию. Однако те проигнорировали его требования. Преемник Дария Ксеркс предпочел заключить с далеким торговым городом ханаанейцев равноправный договор.

Во-вторых, колоссальные размеры. Карфаген быстро вырос в громадный мегаполис, один из самых богатых и самых населенных городских центров Древнего мира, значительно превосходивший по размеру и Тир, и любой другой город Древнего Ханаана. Он процветал благодаря торговой активности на море и нескончаемому притоку мигрантов со всех концов ойкумены. В какой-то степени стимулом для роста Карфагена стало бегство части ханаанейцев от имперского порядка на Ближнем Востоке. И. Шифман приводит цифры, поражающие воображение: накануне гибели Карфагена, в середине II века до Р.Х., «там жили семьсот тысяч человек, а после завершения войны римляне захватили в плен около пятидесяти тысяч. Эти цифры не кажутся преувеличенными; во всяком случае у нас нет оснований не доверять позднему греческому географу Страбону, который их приводит. В V–IV веках до Р.Х. население города было, видимо, несколько меньше, но тем не менее Карфаген и тогда отличался многолюдством. Мощные стены, пересекавшие весь перешеек, на котором находился Карфаген, надежно защищали его от нападений ливийцев, коренных жителей Африки. Высота стен превышала тринадцать метров, а толщина была около девяти… Внутри стен находились в два этажа стойла для трехсот боевых слонов, видимо, доставлявшихся из внутренних районов Африки, и четырех тысяч лошадей»[100]. Иначе говоря, Карфаген принял размеры, каких на протяжении многих тысячелетий, вплоть до XIX века, достигали редкие города. Старые центры ханаанской цивилизации вряд ли могли с ним соревноваться.

В-третьих, в Карфагене изначально была установлена власть денежной олигархии. Тирский анахронизм в лице декоративной царской власти был окончательно устранен карфагенским крупным бизнесом в середине V века до Р.Х. И. Шифман писал, что в Карфагене у власти стояла олигархия: «Вся административная система, вся структура государственного аппарата, сложившаяся к середине V века, должна была обеспечить ее господство. Высшим органом власти был совет, пополнявшийся из людей знатных и богатых; …внутри совета выделялся своеобразный „президиум” („первенствующие”, „старейшины” – так его члены именуются обычно в наших источниках), состоявший первоначально из десяти…, а позже… из тридцати… человек. Здесь обсуждались и решались все проблемы городской жизни – предварительно на заседании „президиума”, а затем окончательно всем советом. Народное собрание формально считалось одним из составных элементов карфагенского государственного устройства, однако фактически не функционировало; к нему обращались как к своего рода арбитру только в тех случаях, когда совет оказывался не в состоянии принять согласованного решения… Как и при пополнении коллективных органов власти, при выборах должностных лиц неукоснительно соблюдался принцип – выбирать только богатых и знатных. Демократические круги населения – многочисленные наемные работники, ремесленники, мелкие и средние торговцы – были, таким образом, прочно отстранены от ведения государственных дел. Более того, выходцы из этих слоев не могли иметь надежды когда-нибудь пробиться „наверх”: помимо денег следовало иметь еще и ценз знатности, то есть исконной принадлежности к правящей верхушке»[101]. Семейства, входившие в карфагенский нобилитет, обладали своего рода кастовым сознанием, прочно держались за власть, стремились избежать сильной монархии и не расположены были пополнять свои ряды чужаками.

Наконец, в-четвертых, Карфаген обладал мощной армией, с которой не могли сравниваться военные силы городов исторического Ханаана. Карфаген отказался от народного ополчения в пользу наемных войск, а также отрядов насильственно мобилизованных ливийцев. Естественно, боевой дух такой армии должен был подпитываться либо возможностью ограбления побежденного врага, либо чрезвычайно жесткой, можно сказать, палочной дисциплиной. А точнее, сочетанием первого и второго. Но недостаток боевого духа отчасти компенсировался наличием в армии большого количества боевых (осадных) машин и традиционного для ханаанейцев мощного флота. Страна купцов, корабелов и мореходов в этом смысле имела постоянный ресурс для пополнения военно-морских сил.

Карфаген был экономической сверхдержавой современного ему мира. Основу его экономики составляла посредническая торговля. Карфагеняне приобретали и перепродавали слоновую кость, золото, серебро, олово, медь, свинец, железо, лен, шерсть, драгоценные камни. Учреждали, где могли, таможни и обогащались от таможенных пошлин с иноземных купцов.

Более того, интересами торговли весьма часто диктовался внешнеполитический курс. Поскольку правительство Карфагенской державы было сформировано из крупнейших магнатов, то дипломатия и военная деятельность государства были фактически подчинены коммерческим интересам этих богачей. Нам, людям XXI века, нетрудно представить механизмы власти древнего Карфагена, зная, как под давлением капитала принимаются политические решения в сегодняшнем мире вообще и в США в частности.

Карфагенское государство, находившееся в руках олигархов, стремилось всеми силами обеспечить им монополию, запрещая иностранцам торговлю с целыми регионами Средиземноморья, не брезгуя терроризмом и пиратством. По словам Ю. Циркина, такими «заповедными» зонами были «Сардиния и подчиненные карфагенянам районы Испании и Африки. Этой же цели пунийцы добивались, распуская заведомо неверные слухи о страшных опасностях, чудищах и мелях, не дающих возможности плавать в океанских водах. В других же случаях, там, где они считали это нужным, карфагенские власти разрешали свободную торговлю, как в самом Карфагене, Эбесе и карфагенской Сицилии. Таким образом, карфагенское правительство проводило целенаправленную торговую политику. Обычно в торговых целях оно даже снаряжало специальные экспедиции»[102].

Если Карл Маркс уподоблял карфагенян средневековым евреям, то современные исследователи обычно сопоставляют карфагенскую державу с Венецианской республикой. И та и другая управлялась олигархами, в руках которых скапливались нажитые торговлей огромные богатства и которые для борьбы с внешними угрозами прибегали к помощи наемников.

Эту аналогию можно продолжить. Карфагенское правительство вело довольно сложную финансовую политику, напоминающую финансовые операции современных государств. По мнению Теодора Моммзена, «государственное хозяйство достигло в Карфагене такой степени развития, что возникали планы государственных займов в современном смысле этого слова и в обращении были денежные знаки, соответствующие нынешним ассигнациям, вовсе не известные в других государствах древней Европы. Государственные доходы были громадны, и, при всей продажности и недобросовестности администрации, их с избытком хватало на текущие расходы… Можно сказать положительно, что если бы задачи государства сводились только к управлению финансами, то нигде и никогда они не были разрешены лучше, чем в Карфагене»[103].

Еще одним столпом карфагенской экономики стала масштабная работорговля. Ханаанская цивилизация в целом была больна тем, что приучилась извлекать большие прибыли из продажи и перепродажи на международном рынке «живого товара». Одних рабов карфагеняне получали в результате войн, других захватывали в ходе целенаправленных пиратских рейдов, а также выменивали их среди племен, живущих в африканских владениях Карфагена. Часть рабов отправлялась на флот гребцами, иная часть обслуживала нужды разного рода производств, прочие же отправлялись на работорговые рынки.

Историк Л. Ельницкий, в частности, сообщает: «Пиратствуя на морях и поддерживая интенсивные сношения с пунийцами, этруски должны были завозить в Италию заморских рабов, в частности африканских негров, экзотической внешностью импонировавших изнеженному и извращенному вкусу этрусских аристократов. И действительно, изображения негров нередки на этрусских вазах, например, на знаменитой церетанской гидрии с изображением Геракла у египетского царя Бусириса»[104].

Морской разбой принял у карфагенян вид масштабной, хорошо продуманной системы. По берегам Западного Средиземноморья выросла сеть их баз, использовавшихся в равной степени для торговых экспедиций и разбойничьих набегов. Их не волновал цвет кожи: брали как черный, так и белый «живой товар».

Исследователь пиратства Х. Нойкирхен замечает высокую степень сноровки, наработанной карфагенянами в этом грязном деле. По его словам, для поимки будущих рабов пунийцы «применяли весьма хитроумный способ. Разложив украшения и яркие ткани, они сначала выманивали на берег, а потом завлекали на корабли женщин и девушек. Заполучив на борт свою добычу, они снимались с якоря и выходили в открытое море, уничтожив предварительно или оттолкнув от берега туземные лодки»[105].

Естественно, с такой нравственной неразборчивостью карфагеняне должны были заработать самые скверные отзывы от соседних народов и заработали их в полной мере. Если эллины считали карфагенян властолюбцами и стяжателями, то римляне смотрели на пунийцев как на вероломных и безжалостных. «Мрачные, злобные, – писал Плутарх, – они покорны своим правителям, невыносимы для своих подданных, бесчестнейшие в страхе, дичайшие во гневе, они упорно отстаивают любые свои решения; грубые, они не восприимчивы к шуткам и тонкостям»[106].

Подобные мнения подогревались бесчеловечной религией карфагенян и, в неменьшей степени, их буйной развращенностью. Собственно, Карфаген в этом был в полной мере Ханааном. Пантеон божеств, которым поклонялись пунийцы, широко распространенные обряды и ритуалы их религии, жестокость и оргиастичность, присущая конфессиональному быту Карфагена, – все это уходит корнями в землю Ханаана.

Известнее прочих два карфагенских божества – Танит (Таннит или Тиннит) и Баал-Хаммон. Танит, покровительницу города, отождествляют с угаритской Анат и Астартой. Ей было посвящено древнее святилище неподалеку от карфагенской гавани. Культ Танит под именем «Целестис» сохранился даже в римское время, дожив до христианской эпохи, когда против его непотребств и «постыднейших игр» выступал Блаженный Августин. Сердцевину этого оргиастического праздника составляли представления мимов, которые вгоняли в краску стыдливых матрон. По сути этот оргиастический культ был продолжением древних ханаанских мистерий с их развратом и бесослужением.

Как и на Ближнем Востоке, в Карфагене существовала храмовая проституция. Она получила статус общественной нормы. По словам Ю. Циркина, «священная проституция» имела вид своего рода «жертвы», иначе говоря, «женщины жертвовали богине любви свое тело. Такие женщины выступали как бы в роли жриц в обряде “священного брака”… Священными проститутками богини любви (Астарты, или Тиннит) были женщины, которые отделились от семьи»[107].

Баал (или Ваал) также был перенесен карфагенянами с Ближнего Востока. Тот же Блаженный Августин воспринимал его как демона, которого североафриканские язычники противопоставляли Христу. Пунийцы почитали Баала (Ваала) одновременно как небесного владыку и как царя загробного мира, видя в нем источник плодородия земли.

Греков и римлян неприятно поражал обычай карфагенян приносить своим «божествам» человеческие жертвы. Притом сам обряд подобного жертвоприношения вовсе не являлся чем-то исключительным, редким. Нет, как показывают находки археологов, он получил значение вещи обычной, иногда принимавшей массовый масштаб. Чаще всего человеческие жертвы приносились Баалу (Ваалу). Притом изначально, по всей видимости, пунийцы жертвовали собственных детей, в том числе и детей из знатных семейств (как мальчиков, так и девочек), а потом – приобретенных на работорговом рынке или специально выращенных. Таким образом, торговля «жертвенным мясом», специально заготовляемым к такого рода случаям, также стала, к ужасу соседей, отраслью карфагенской экономики.

По словам Ю. Циркина: «Антропологические исследования останков таких жертв показали, что 85 % жертв было моложе шести месяцев. Сожженные дети часто изображались на стелах с атрибутами и жестами божества, так что можно полагать, что пунийцы их героизировали или даже обожествляли, считая, видимо, что душа жертвы поднимается непосредственно к богу, входя в царство Баал-Хаммона. Правда, жертву не сжигали живой; ребенка сначала умертвляли, а уже мертвого сжигали на бронзовых руках статуи бога, причем совершалось это ночью при звуках флейт, тамбуринов и лир. Такое жертвоприношение, как полагают многие современные исследователи, называлось „молк” (или „молек”)»[108].

Детей и взрослых карфагеняне порой убивали сотнями, особенно, когда считали необходимым умилостивить гнев божества или просили у него милости, например, защиты от нападения иноплеменников. Места, где трупы детей ритуально сжигались жителями Ханаана и их пунийскими наследниками, упомянуты в Библии: там они именуются «тофетами». Здесь же, в темных святилищах, останки детей погребались.

В этом обычае, для Карфагена заурядном, виден прямой и очевидный сатанизм. Естественно, в эпоху романизации карфагенских владений тофеты исчезли. Римляне далеко не агнцы, но такую мерзость они терпеть не стали.

Историк Георг Вебер считал, что нрав пунийцев направлял их мысли «исключительно на заботы о реальной жизни, отклонял от всяких идеальных и гуманных стремлений… Завистливо они старались всяческими средствами, и силой, и хитростью, устранить другие народы от участия в их торговле и, злоупотребляя своею силою на море, нередко занимались пиратством; они были до безжалостности суровы к своим подданным, не давали им извлекать никакой выгоды из побед, одержанных при их содействии, не заботились привязывать их к себе хорошими, справедливыми отношениями; они были свирепы к своим рабам, бесчисленное множество которых работало на их кораблях, в их рудниках, в их торговых и промышленных занятиях; они были суровы и неблагодарны относительно своих наемных войск. Государственная жизнь их страдала аристократическим деспотизмом, соединением нескольких должностей в одних руках, продажностью сановников, пренебрежением к общему благу из-за выгод партии. Богатство и врожденная склонность к чувственным наслаждениям произвели у них такую роскошь и безнравственность, что все народы древнего мира порицали их разврат; развиваемый их религиозными обрядами, он доходил у них до гнусностей»[109]. Выражение «пуническая (то есть карфагенская) верность» вошло в поговорку для обозначения бессовестного коварства.

В VI–III столетиях до Р.Х. Карфагенская держава находилась на пике могущества. Она подмяла под себя колонии, когда-то основанные финикийскими городами-государствами, в частности, богатым Тиром, павшим от меча Александра Македонского. Им досталась разветвленная сеть городов, поселков и морских баз на побережье Северной Африки, на Сицилии, Сардинии, Корсике.

Фактически Карфаген был доминирующим государством в регионе Западного Средиземноморья. С противниками карфагеняне поступали жестоко, в торговой деятельности не терпели конкурентов – этрусков и греков. В отличие от небольших ханаанских городов-государств, не располагавших значительным людским ресурсом, Карфаген чем дальше, тем больше делал ставку на вооруженную силу, на давление, открытую агрессию. Карфагеняне постепенно входили во вкус завоевательной политики.

С могучим греческим городом-государством Сиракузами на Сицилии пунийцы упорно боролись в течение 88 лет и потеснили его. Рассматривая Сиракузы как опасного конкурента, Карфаген не считался со средствами, чтобы устранить его как угрозу своему торговому господству. В итоге значительная часть Сицилии оказалась под властью пунийцев.

В Южной Испании Карфаген вел политику открытых завоеваний. Здесь ему долгое время противостояло сильное независимое царство Тартесс. Война шла с переменным успехом, но в конечном итоге карфагеняне погубили пиренейскую державу.

Покорив ту или иную область, карфагеняне вели себя по отношению к подчиненным народам с большой жестокостью и высокомерием. Они возлагали на побежденных тяжкое налоговое бремя и взимали, кроме того, «дань кровью», принуждая их выставлять свои войска для ведения войн, необходимых лишь метрополии. Ливийцы, сарды, испанцы не раз восставали против Карфагенской державы.

Любопытно мнение Т. Моммзена, считавшего, что бремя римской власти было легче карфагенского ига. Он полагал, что Рим открывал, пусть и не сразу, выходцам из числа покоренных общин «доступ к правам гражданства, предоставлял им выгоды от приобретенных успехов, не облагал их постоянными поборами. Карфаген же во всем этом держался прямо противоположной политики, и в то время, как каждая из союзных с Римом общин рисковала только потерять, если бы пало правительство, которое так заботилось о ее интересах, в карфагенском государственном союзе положение каждой общины могло только улучшиться с падением Карфагена»[110].

Карфагенское государство по сути своей – антиимперия. Это был апофеоз ханаанской цивилизации. Никогда ни до, ни после в истории лицо Ханаана не было явлено миру настолько ясно. И лицо это было уродливо. Весь смысл существования Карфагена состоял в том, чтобы обслуживать интересы олигархов – несколько десятков семей пунийских купцов и богатых землевладельцев. Эти олигархи стремились только к богатству – оно было их богом, а бизнес был их религией. Ради этого они приносили человеческие жертвы (включая собственных детей) и закабаляли новые земли и народы с помощью наемников. Ничего не было свято для них. Все продавалось и покупалось. Сам Карфаген был для них корпорацией, где олигархи были акционерами, а остальное население их рабами и слугами.

Политика этого хищного государства было основана на экономической выгоде олигархата. Виднейшие пунийские военачальники Гамилькар Барка и его сын, знаменитый Ганнибал, вели войны и расширяли Карфагенскую державу для того только, чтобы сделать из известной им ойкумены громадный источник дохода для олигархии.

И на пути этой жестокой и алчной корпорации встал Рим, наследник имперской миссии.

В III веке до Р.Х. борьба двух мощнейших геополитических сил в Средиземноморье, Рима и Карфагена, стала неизбежной. Рим, находясь лишь в самом начале имперского пути, еще не осознавал своей великой миссии, его вели и готовили к ней свыше. Карфаген же, дитя Ханаана, вполне осознавал, для чего ему нужно господство, для начала – над Западным Средиземноморьем. Смысл борьбы Ханаана за власть над известными народами диаметрально противоположен высшей миссии имперского строительства, а именно распространению веры в Единого Бога. Цель Ханаана – абсолютное подчинение новых территорий своей экономической власти. Жители этих земель не нужны ему как граждане, они нужны, в лучшем для них случае, как потребители ханаанских товаров, а в худшем – как рабы. Карфаген вырастил своего рода антиимперию, стремящуюся вместить в себя весь известный мир, а потом перестроить его на принципах, прямо противоположных имперским.

Сокрушение Империи или хотя бы зародыша имперского государства, каким являлся Рим в III столетии до Р.Х., освободило бы плутократическую державу от геополитического сдерживания.

Состояние двух великих противников к моменту начала войн и принципиальные различия в их общественном устройстве метко охарактеризовал Теодор Моммзен: «В Риме большинство населения было собственниками и потому было консервативно, а в Карфагене масса населения ничего не имела и потому легко поддавалась и золоту аристократов, и обещаниям демагогов. Государственное устройство обоих государств по существу было аристократическое, но римский сенат принимал в себя все лучшие силы и таланты народа, полагался на нацию и не опасался выдающихся людей, которые, в свою очередь, действовали всегда в полном согласии с сенатом, поэтому Рим никогда не делал боязливых уступок в несчастные моменты, в Карфагене же наиболее способным государственным деятелям приходилось быть почти в открытой борьбе со столичным правительством, и это правительство никогда не решалось на последние усилия, которые могли дать огромные выгоды, но в то же время неизбежно усиливали влияние отдельных лиц»[111].

Современный публицист С. Казиник выразился намного резче и эмоциональнее классического историка: «Цивилизованный мир времен Пунических войн был двухполярным: Рим, с кодифицированной системой права, с аграрной экономикой, где каждый воин был одновременно землепашцем или ремесленником, и Карфаген, цивилизация торговцев, где деньги и статус преобладали над правом, где армия состояла исключительно из наемников, где высшей ценностью был не триумф и доблесть, а богатство… Получается, что по разным берегам Средиземноморья существовали две настолько различные цивилизации, что противостояния просто не могло не быть»[112].

Непосредственной причиной Первой Пунической войны, то есть первого масштабного столкновения Рима и Карфагена, стало соперничество за Сицилию. Для Карфагена Сицилия – это узловой пункт средиземноморской торговли, а также территория серьезного конкурента – греческого государства с центром в Сиракузах, крупным городом с мощной крепостью и удобной гаванью. Для Рима Сицилия в руках Карфагена представляла смертельную угрозу для римского господства на юге Апеннинского полуострова.

Война началась в 264 году до Р.Х. Главный исторический урок, который можно извлечь из нее, не сводится к тактике войск в многочисленных сражениях, не в их вооружении и, разумеется, не в череде походов, битв, сменяющих друг друга полководцев. Первая Пуническая война важна прежде всего тем, что она продлилась 23 года и является образцом борьбы двух великих держав на взаимное истощение.

Борьба шла с переменным успехом. Состоялись десятки сражений на суше и на море. Главным театром военных действий стала Сицилия, но римляне высаживались и в Северной Африке, более того, все Западное Средиземноморье стало ареной борьбы между двумя огромными флотами – римским и карфагенским.

Карфаген имел очень хорошие шансы на победу. Изначально его флот был многочисленнее, а моряки искуснее. Но Рим скопировал боевые корабли врага, обучил свои морские кадры, успешно применял тактику абордажа и вскоре сравнялся с противником в военно-морских силах. На суше Карфаген использовал боевых слонов, мог нанимать блистательных полководцев (например, спартанца Ксантиппа) и искусных профессиональных воинов. Он и сам порождал талантливых военачальников: таковыми были, например, Гамилькар Барка и его зять Гасдрубал.

Однако вместо одной побежденной армии римлян появлялось две новых. Рим с большим упорством восполнял потери и не терял духа в случае поражений. В конечном итоге римляне перестояли карфагенян, перемололи всю мощь их войск, флота и денег. В борьбе на истощение Рим оказался более стойким, более выносливым, более твердым на полях сражений и менее уступчивым за столом переговоров.

Рим победил не за счет таланта своих полководцев, он победил как государственная система с большим запасом сопротивляемости.

Война завершилась мирным договором 241 года до Р.Х. Он зафиксировал, говоря языком спорта, победу римлян «по очкам», а не сокрушительное поражение Карфагена. Пунийцы уступили Сицилию и согласились заплатить очень значительную контрибуцию.

Обе стороны понимали, что решающая схватка впереди, и готовились к ней.

И в этот период государственное устройство Карфагена породило новые сложности для страны. Последствием поражения стало отсутствие денег для выплаты наемным отрядам. Притом сама война рассматривалась правительством коммерсантов как предприятие, в которое были вложены значительные средства, но вместо прибыли понесены одни убытки. Следовательно, стоит задача эти убытки минимизировать. Задержка с выплатой жалования наемным солдатам, которые не смогли победить римлян, то есть не выполнили контракт, вполне логичный способ такой минимизации. Эти воины – профессионалы, они проиграли войну, поэтому сами виноваты и должны терпеть. Вот если бы победили – участвовали бы в прибылях от войны, то есть в военных трофеях, а раз проиграли, то пусть участвуют в убытках, то есть ждут, когда карфагенское правительство в рамках своей финансовой дисциплины изыщет для них средства. Эта бюджетная логика коммерсантов, которые не пролили ни капли своей крови, но готовы были оценивать чужую, не нашла у «солдат удачи» понимания. Страшный мятеж потряс Северную Африку. Лишь формирование новой наемной армии и последующая кровавая расправа с восставшими обеспечили сохранение карфагенской государственности.

Победитель мятежников, Гамилькар Барка решил возобновить агрессию против Рима, используя в качестве опорной базы Иберию (Испанию). В 237–228 гг. до Р.Х. он завоевал значительную часть Испании, овладев серебряными и золотыми рудниками и начав чеканить собственную монету. После его гибели власть над завоеванной территорией перешла к его зятю Гасдрубалу, а затем – к знаменитому Ганнибалу, сыну Гамилькара Барки.

Последний решительно продолжил линию Гамилькара Барки. Обладая блистательным дарованием полководца, Ганнибал успешно продвигался на иберийских землях. В 218 году до Р.Х. он взял город Сагунт, союзный с Римом. Это и привело к началу Второй Пунической войны.

На сей раз война велась не на истощение, а на уничтожение. И Карфаген к ее началу полностью восстановил свои силы, более того, значительно расширил территорию: по площади владений Карфаген к 218 году до Р.Х. превосходил Рим.

Война продлилась 17 лет, размах ее намного превзошел рамки предыдущего столкновения. Главными ее отличиями от Первой Пунической стало ведение масштабных боевых действий на двух территориях, в предыдущий раз ими не затронутых: Иберии и Апеннинском полуострове.

Главным театром военных действий стали земли, прилегающие к самому Риму, то есть коренные территории Римского государства. Ганнибал вторгся с большой армией на Апеннинский полуостров, рассчитывая обрести здесь помощь италиков – народов, ранее покоренных римлянами. Ему удалось нанести Риму несколько страшных поражений, особенно тяжелому разгрому римская армия подверглась в 216 году при Каннах. Но в конечном итоге его надежды не оправдались. Часть италийских городов, действительно, перешла на сторону Ганнибала, из них крупнейшими стали бывшие греческие колонии Капуя и Тарент. Но большинство италиков осталось верными Риму. По оценке современных специалистов, проримские тенденции, особенно в Центральной Италии, оказались более действенными, чем антиримские. Капуя под натиском римских легионов пала, и Ганнибал, как ни старался, не сумел ее выручить. Вслед за Капуей пал и Тарент.

Ганнибалу все труднее становилось восполнять потери. А карфагенское правительство не торопилось оказать ему помощь. Коммерсанты не горели желанием делать новые рискованные инвестиции в войну. Им никто не гарантировал отдачи. К тому же возвышение талантливого одиночки противоречило духу карфагенского политического уклада, в рамках которого все решается собранием олигархов. Пусть Ганнибал и проявляет себя патриотом Карфагена, но инвестировать в его популярность опасно для самих основ олигархического строя. И Ганнибал не дождался запрашиваемых подкреплений. Так наследники Ханаана упустили самый реальный момент разделаться с возрождающейся в Риме Империей раз и навсегда. И причиной этого стали врожденные пороки цивилизации торговцев – жадность и зависть.

Олигархи Карфагена отказали Ганнибалу в поддержке, потому что карфагенскую элиту терзал характерный для ханаанейцев во все времена раскол двух партий – ростовщиков и жрецов. В Европе XX века эти партии стали называться «правыми» и «левыми». Ханаанских ростовщиков интересует их прибыль, а ханаанских жрецов – власть над миром и душами людей во имя своего кровожадного бога Молоха. Борьба торговой олигархии и энергичных полководцев, которых поддерживали карфагенские жрецы, проходит красной нитью через всю историю Карфагена.

В VI–V веках до Р.Х. Карфагеном правила династия Магонидов. Они, опираясь на жрецов Молоха и наемную армию, строили великую державу в Африке, Испании и на Сицилии. Однако репутация Магонидов была подорвана неудачным сражением при Гимере, когда карфагенский флот был разгромлен греками во главе с тираном Сиракуз Гелоном. Приносивший человеческие жертвы царь Гамилькар был убит. Его потомок Ганнибал спустя два века отомстил грекам, принеся в жертву жителей города Гимеры: «Мужчин, числом три тысячи, привел к тому месту, где когда-то его дед Гамилькар был убит Гелоном, и после пыток всех предал смерти»[113], – рассказывает Диодор Сицилийский.

«Так как эта многочисленная семья полководцев стала в тягость свободному государству, ибо они одни всем распоряжались и все решали, то с течением времени из числа сенаторов избрали сто судей, которые по возвращении полководцев с войны должны были требовать у них отчета в их действиях»[114], – повествует Юстин. Власть перешла от пусть ограниченных в своих полномочиях, но царей, к избираемым рабовладельцами судьям, – «суффетам». Открыл эту череду олигарх, впервые в истории снарядивший экспедицию «за Геркулесовы столпы», – Ганнон Великий. После правили его наследники, представлявшие торгово-ростовщическую олигархию.

При Ганнонидах коммерсанты расслабились и перестали отдавать в жертву кровожадному богу своих первенцев, предпочитая приобретать обреченных младенцев на рынке. Однако в 310 году до Р.Х. Карфаген осадили войска тирана Сиракуз Агафокла, и перед лицом смертельной опасности вновь возобладала жреческая партия. «Они также утверждали, что Крон [то есть Ваал. – К. М.] отвернулся от них, – рассказывает Диодор Сицилийский, – поскольку в прежние времена они имели обычай жертвовать для этого бога благороднейших своих сыновей, но в последнее время тайно купленных и выращенных детей они посылали ему в жертву; а когда было произведено расследование, выяснилось, что некоторые принесенные в жертву были подменены… в своем рвении загладить вину за свое бездействие, они выбрали двести благородных детей и принесли их в жертву публично, а другие, которые были под подозрением, принесли себя в жертву добровольно, в количестве не менее трехсот человек»[115].

Борьба «жреческой» и «ростовщической» партий продолжилась и в последующие столетия. Во второй половине III века до Р.Х. новыми вождями военно-жреческой партии стало семейство Баркидов – Гамилькар и его сыновья Ганнибал и Гасдрубал. Баркиды пользовались поддержкой как обожествлявших их воинов, так и жрецов, а также простонародья, ненавидевшего богачей-олигархов. Основой «религиозности» Баркидов были многочисленные человеческие жертвоприношения.

Завоевав Испанию, Гамилькар вместо культа карфагенской богини Тинит установил там культ главного тирского божества – Мелькарта. Если поклонение Тинит выражалось в оргиях и проституции, то жертва Мелькарту приносилась живыми людьми, взрослыми и детьми. Вокруг храма Мелькарта в испанском Гадесе (ныне Кадис) сложилась особая замкнутая жреческая корпорация, члены которой отличались от окружающих внешним видом и давали обет безбрачия. Предки Баркидов прибыли в Северную Африку вместе с основательницей будущего Карфагена Элиссой и были ее родственниками, а значит также состояли в родстве с жречеством Мелькарта. Характерно, что Гамилькар, имея царские амбиции, велел чеканить на монетах в образе Мелькарта самого себя.

Гамилькар потребовал от своих сыновей принести знаменитую клятву в ненависти римлянам на внутренностях человеческих жертв, что очевидно из рассказа об этом эпизоде у историка Поли-бия, передающего рассказ самого Ганнибала: «Ему было девять лет, и когда отец приносил жертву Зевсу [т. е. Мелькарту. – К. М.], он стоял у жертвенника. „Когда жертва дала благоприятные знамения, богам сделаны были возлияния и исполнены установленные действия, отец велел остальным присутствовавшим при жертвоприношении удалиться на небольшое расстояние, а меня подозвал к себе и ласково спросил, желаю ли я идти в поход вместе с ним. Я охотно изъявил согласие и по-детски просил его об этом. Тогда отец взял меня за правую руку, подвел к жертвеннику, приказал коснуться жертвы и поклясться, что я никогда не буду другом римлян”»[116].

Впрочем, ханаанский закон повелевал, чтобы Гамилькар Барка принес в жертву самого Ганнибала как первенца. Возможно, взятая с него клятва на жертве была своего рода выкупом его жизни ценой жизней десятков тысяч человек, которых он погубит в своих бесчисленных войнах. Сам Ганнибал, как рассказывает римский поэт Силий Италик, также уклонился от принесения в жертву богам Ханаана своего первенца, пообещав Мелькарту роскошные жертвы после победы над Римом. Жрецы Мелькарта умножали число загубленных человеческих душ с той же страстью, с какой их оппоненты олигархи умножали денежные капиталы.

Капиталисты приносили жертвы золотому тельцу ради прибыли, а войны они финансировали только тогда, когда в них был коммерческий смысл. Поэтому Ганнон Великий II, представитель богатейшей семьи Карфагена, последовательно противился всем начинаниям Баркидов. Тит Ливий пишет, что, когда Ганнибала еще юношей вызвал в Испанию командовавший там его шурин Гасдрубал Красивый, Ганнон заявил в карфагенском сенате: «Гасдрубал, который некогда сам предоставил отцу Ганнибала наслаждаться цветом его нежного возраста, считает себя вправе требовать той же услуги от его сына. Но нам нисколько не подобает посылать нашу молодежь, чтобы она под видом приготовления к военному делу служила похоти военачальников»[117].

Эта речь, с одной стороны, еще раз наглядно демонстрирует повсеместное распространение содомии среди ханаанейцев, а с другой – обнаруживает очевидный страх Ганнона перед любым усилением своих политических оппонентов. Когда же молодой Ганнибал, осадив союзный римлянам испанский город Сагунт, спровоцировал войну с Римом, Ганнон потребовал немедленного мира и выдачи самого полководца на расправу: «Я заранее предостерегал вас не посылать к войску отродья Гамилькара… Но вы отправили к войскам юношу, пылающего страстным желанием завладеть царской властью и видящего только одно средство к тому – разжигать одну войну за другой… к Карфагену придвигает Ганнибал теперь свои осадные навесы и башни, стены Карфагена разбивает таранами; развалины Сагунта – да будут лживы мои прорицания! – обрушатся на нас… Итак, спросят меня, нам следует выдать Ганнибала? По моему мнению, его не только следует выдать как очистительную жертву за нарушение договора, но даже если бы никто не требовал, и тогда его следовало бы увезти куда-нибудь за крайние пределы земель и морей… где бы он не имел никакой возможности тревожить наш мирный город»[118].

Олигархи во главе с Ганноном противодействовали Ганнибалу все то время, пока он воевал в Италии; они пытались заключить мир с противником сразу же после победы Ганнибала при Каннах, а когда поражение от римлян стало очевидным, то во время переговоров всячески упирали на то, что никогда не хотели войны. Карфагенских ростовщиков и в самом деле не очень интересовали завоевания и строительство державы, в которой царями были бы Баркиды. Они не хотели приносить в жертву первенцев, предпочитая покупать подменных младенцев на рынке. Они были согласны смириться с господством Рима, лишь бы им не запрещали торговать. Ростовщики были уверены, что сила их золота скорее подорвет могущество Рима, чем сила ганнибалова меча.

Вскрывшийся в судьбах Карфагена архетип борьбы двух партий Ханаана, «правой» ростовщической и «левой» жреческой, будет постоянно воспроизводиться в истории и особенно ярко проявится в XX веке – веке победившего Ханаана.

Объект поклонения ростовщического Ханаана – Золотой Телец, деньги, увеличение любой ценой своих материальных прибылей, культ чистогана. Капиталисты предпочитают выгоду здесь и сейчас. Предприятия и проекты, где они не видят своей прямой выгоды, их не интересуют. Американский публицист Томас Джозеф Даннинг предельно четко описал философию дельцов Ханаана: «Капитал боится отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли, как природа боится пустоты. Но раз имеется в наличии достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживленным, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы. Доказательство: контрабанда и торговля рабами»[119].

При этом олигархи не любят государственность, монархию и сильную власть, даже если она вышла из их собственной среды. Они стремятся к тому, чтобы превратить человечество в общество потребления. Прямое олигархическое правление приводит оказавшиеся под их властью государства к глубокому кризису и хаосу. При этом капиталисты чрезвычайно прагматичны и готовы сотрудничать с каким угодно внешним врагом, если это сулит им прибыль. Готов ростовщический Ханаан временно уживаться и с Империей: он охотно идет с ней на компромиссы, рассчитывая подорвать ее своим золотом изнутри и поставить себе на службу. Карфаген был классической олигархией, эталоном для будущих итальянских республик и протестантских Голландии, Англии и США.

Для жреческого Ханаана на первом месте стоит идолослужение – совращение как можно большего числа людей в поклонение кровожадному Молоху. Прибыли ростовщиков жрецы предпочитают единомыслие и «правильное», с их точки зрения, поведение большинства людей. Поклоняющиеся их демону Баал-Зебулу, то есть Вельзевулу, в наше время называются сатанистами. Они практикуют наркоманию, содомию, проституцию и детоубийство во имя Тинит и Мелькарта. Религиозный пафос диктует жрецам всемирные амбиции. Во времена Карфагена это было господство над всем известным Средиземноморьем и полный контроль за межконтинентальной торговлей, сегодня – в начале XXI века – это план «великой перезагрузки» всего мира в новое тоталитарное общество.

Проявлениями «левого», жреческого, Ханаана являются гностицизм и манихейство, кальвинистский протестантизм, масонство и якобинство, марксизм и большевизм, современный тоталитарный либерализм – феминизм, ЛГБТ и т. п. Большинство левоханаанских течений подпадает под определение антисистемы, данное Л. Гумилевым: «Все антисистемные идеологии и учения объединяются одной центральной установкой: они отрицают реальный мир в его сложности и многообразии во имя тех или иных абстрактных целей. Вывод из этого двояк: либо подобные учения призывают в корне изменить мир, на деле разрушая его, либо требуют от человека вырваться из оков реальности, разрушая самого себя. И то и другое в пределе дает один результат – небытие. Для антисистемы характерны известная скрытность действия и такой прием борьбы, как ложь»[120].

За проектом Гамилькара и Ганнибала по строительству великого западного Ханаана стояло жречество, но олигархи оставили карфагенского полководца без триумфа, так как не видели в его планах экономической целесообразности и опасались его политических амбиций. Партийная борьба между «левыми» и «правыми» карфагенянами помогла римлянам победить. Сперва они сокрушили победоносного Ганнибала, а затем, оценив экономическое могущество ханаанского олигархата, изрекли устами сенатора Катона окончательный приговор: «Карфаген должен быть разрушен».

Рим за счет народного патриотизма и помощи италиков быстро восстанавливал силы даже после столь тяжелых поражений, как битва при Каннах. Вот уже римские войска высаживаются в Иберии и за несколько лет полностью очищают ее от пунийцев. В 206 году до Р.Х. римляне в полной мере отомстили за Канны: в Иберии, при Илипе, была разбита сильнейшая армия Карфагена.

В 204 году до Р.Х. римская армия во главе с Публием Корнелием Сципионом высадилась в Африке и нанесла пунийцам несколько страшных ударов. В ответ на это карфагенское правительство отозвало с италийского фронта Ганнибала. Однако на сей раз удача изменила прославленному полководцу: он был разгромлен Сципионом. Это произошло в 202 году до Р.Х. в битве около Замы.

Карфагеняне лишились сил и утратили надежду на победу. Теперь и сам Ганнибал стал настаивать на заключении мира, что и произошло в следующем году.

Условия мирного договора кардинально отличались от того, чем закончилась Первая Пуническая война. Карфаген не просто проиграл, он был раздавлен и навсегда потерял статус великой державы. Карфагеняне лишились всех заморских владений, включая всю Иберию, почти всего флота, а также прав вести войну и заключать мир без разрешения Рима. В свою очередь, римляне получали не только колоссальные территориальные приобретения, но также заставили Карфаген выплатить в свою пользу весьма значительную контрибуцию и оставляли за собой право в ряде случаев вмешиваться в политику карфагенского правительства, корректируя ее в нужную сторону.

Тем не менее, Карфаген довольно быстро восстановился экономически.

В борьбе за господство на Средиземноморье Карфаген потерпел полное поражение, но несколько десятилетий спустя это снова был многолюдный и богатый город. Карфаген мог вновь стать серьезным соперником Рима, а его религия и его общественный уклад внушали римлянам брезгливое презрение.

Римский сенатор Марк Порций Катон Старший даже завел обыкновение всякую речь в сенате завершать напоминанием: «Карфаген должен быть разрушен». Суровый призыв Катона не может не напомнить нам непреклонную волю Иисуса Навина, который, подчиняясь велению свыше, очищал Ханаан от тех, кто ради личной выгоды и упрочения своего благосостояния дошел до того, чтобы приносить в жертву собственных детей. И Древний Израиль, и Древний Рим выступили с оружием против ханаанского нечестия.

Поэтому в 149 году до Р.Х., через 62 года после окончания Второй Пунической войны, римляне начали Третью и последнюю. По словам современного историка Карфагенской цивилизации Ю. Циркина, она свелась «к трехлетней осаде Карфагена римской армией… В 146 году до н. э. римляне ворвались в город. Развернулись ожесточенные уличные бои, сражения велись на улицах и мостках, переброшенных через улицы, у стен домов и на их крышах… Большая часть карфагенян погибла. 50 тысяч выживших были обращены в рабов. Сам Карфаген был разрушен до основания, и это место было вспахано и засеяно солью в знак вечного проклятия. Территория Карфагенской республики была превращена в римскую провинцию Африку с центром в Утике. История финикийского Карфагена завершилась»[121].

Пунические войны – одно из ключевых событий, определивших дальнейший путь мировой истории. «Никогда еще не сражались между собою более могущественные государства и народы, никогда сражающиеся не стояли на более высокой ступени развития своих сил и могущества»[122], – с таких слов начинает Тит Ливий описание войны Ганнибала с Римом.

Но дело не только в территориальном размахе войн и боевой мощи сражающихся сторон. Сражались две принципиально разных цивилизации. Полная победа одной из них на тысячелетия вперед предопределила пути развития Европы.

По словам И. Шифмана, «если культура античной и средневековой Западной Европы была латинской, а не карфагенской, то произошло это прежде всего потому, что римляне сумели одолеть своего самого страшного противника, разгромить его и уничтожить»[123].

Материальные и политические причины победы Рима ясно прочитываются в тех фактах, которые уже приведены выше. В двух словах преимущества Рима, позволившие ему победить, резюмированы И. Шифманом. По его мнению, «Рим обладал в борьбе с Карфагеном определенными политическими преимуществами. Важнейшее преимущество Риму давали сохранение народного ополчения как основной военной силы государства (соответственно моральные качества римской армии были более высокими, чем у карфагенской) и его италийская политика… Крестьянское гражданское ополчение обнаружило более высокие боевые качества, нежели профессиональная армия наемников. Римские солдаты боролись за свою родину, за интересы своего государства, то есть в конечном счете за свои собственные интересы, как они их понимали. Пунийские наемники только отрабатывали свое жалованье и лично к исходу войны были безучастны. Победила римская государственная и военная организация, позволившая Риму более эффективно, чем это сделал Карфаген, мобилизовать свои ресурсы»[124].

Но у победы Рима есть также нравственный и мистический аспекты. В нравственном смысле, конечно же, государство-община, государство-объединитель людей, привязанных к земле, гораздо лучше приспособлено к нуждам войны насмерть, нежели государство, представляющее собой совместное предприятие, своего рода корпорацию нескольких десятков или сотен богачей-акционеров.

Для римлянина государство – это общее дело со всеми соплеменниками. Для карфагенянина богатого оно представляет собой инструмент для получения прибылей, а для карфагенянина бедного или уж тем более для представителя одного из народов, покоренных Карфагеном (например, ливийцев), государство – жестокий капиталист, от которого ничего доброго ждать не приходится.

Воевать за государство-общину естественно. Воевать за государство-корпорацию акционерам имеет смысл, но не до смерти. А наемным работникам вообще нет никакого смысла воевать бесплатно и до известной степени можно за жалованье. Если становится слишком невыгодно или боязно, то лучше подчиниться власти победителя. Потому как наемнику нет разницы, кому служить.

Мистический смысл победы Рима огромен. Карфаген был доведенным до совершенства Ханааном. Финансовый монстр, опутавший все Средиземноморье системой банковских расчетов, кредитов и ценных бумаг. Развратный мегаполис, поклоняющийся самому Молоху – Сатане, убивающий тысячами своих и чужих детей, превративший людей в скот, в биржевой товар. И этот Карфаген был повержен молодой цивилизацией Рима, в которой возродилась имперская идея. Это будет Новая Империя, которая в отличие от Ветхой, месопотамской, будет способна впитать веру в Единого Бога и учение Христа Спасителя. Рим повзрослел, когда столкнулся лицом к лицу с антиимперией нового Ханаана. Из ненависти к мерзостям Карфагена родилась новая римская самоидентификация – государства, призванного хранить весь мир от проклятого наследия уничтоженного врага.

Завершить эту главу уместнее всего цитатой из Гилберта Честертона, тонко уловившего религиозно-мистическую суть Пунических войн: «Я назову этот конфликт схваткой богов и бесов… в Новом городе, который римляне звали Карфагеном, как и в древних городах финикийцев, божество, работавшее „без дураков”, называлось Молохом; по-видимому, оно не отличалось от божества, известного под именем Ваала… Эти цивилизованные люди задабривали темные силы, бросая сотни детей в пылающую печь. Чтобы это понять, попытайтесь себе представить, как манчестерские дельцы, при бакенбардах и цилиндрах, отправляются по воскресеньям полюбоваться поджариванием младенцев… Не поражение в битвах и не поражение в торговле внушало римским жителям противные природе мысли о знамениях. Это Молох смотрел с горы, Ваал топтал виноградники каменными ногами, голос Танит-Неведомой шептал о любви, которая гнуснее ненависти… Боги очага падали во тьму под копытами, и бесы врывались сквозь развалины, трубя в трубу трамонтаны. Рухнули ворота Альп, ад был выпущен на волю. Схватка богов и бесов, по всей очевидности, кончилась. Боги погибли, и ничего не осталось Риму, кроме чести и холодной отваги отчаяния… Карфаген пал потому, что дельцы до безумия безразличны к истинному гению. Они не верят в душу и потому в конце концов перестают верить в разум… Их религия была религией отчаяния, даже когда дела их шли великолепно… Как могли они понять, что римляне еще надеются? Их религия была религией силы и страха – как могли они понять, что люди презирают страх, даже когда они вынуждены подчиниться силе?.. Одним словом, как могли понять человека они, так долго поклонявшиеся слепым вещам; деньгам, насилию и богам, жестоким, как звери?..

Мы должны быть благодарны терпению Пунических войн за то, что через века Сын Божий пришел к людям, а не в бесчеловечный улей»[125].

После разгрома Карфагена Рим становится гегемоном всего Западного Средиземноморья. Римское государство превращается в Империю. Однако это преображение не было легким.

В римском обществе развивались две тенденции. Первая из них – стремление завоевать и объединить под властью Рима весь мир, все сделать римским. Этот универсализм двигал Рим в сторону Империи. Полибий заметил, как изменился ход истории после того, как Рим восторжествовал над Карфагеном: «Раньше события на земле совершались как бы разрозненно, ибо каждое из них имело свое особое место, особые цели и конец. Начиная же с этого времени, история становится как бы одним целым… Ибо, победив Карфаген в упомянутой выше войне, римляне полагали, что ими совершено самое главное и важное для завоевания целого мира, и потому впервые решились протянуть руку к прочим землям, переправив свои войска в Элладу и азиатские страны»[126]. По мнению Полибия, творившего во II столетии до Р.Х., «особенность нашей истории и достойная уважения черта нашего времени состоит в следующем: почти все события мира судьба направила в одну сторону и подчинила их одной цели»[127].

В это время в Восточном Средиземноморье господствуют эллинистические державы. Для своего времени они считались сильными противниками в военно-политической борьбе, особенно Македонское царство. Разумеется, они всеми силами сопротивлялись Риму. Так, войны против македонцев стоили римлянам очень дорого; в решающих сражениях при Киноскефалах и Пидне успех римской армии висел на волоске. Но железная воля римлян и экономический ресурс их государства, сильно выросший после победы над Карфагеном, привели в конечном итоге к полному разгрому всех их врагов.

«Рим перестал рассматривать эллинистические державы как „суверенных партнеров” международного права. Мировое господство римлян стало свершившимся фактом, и в отношениях между Римом и Востоком больше не могло быть и речи о существовании свободных, самостоятельных, суверенных государств, что было первым условием „международного права”»[128], – отмечает историк В. Кащеев.

Риму подчиняется Испания, Северная Африка, Македония и Эллада. Галлы, населявшие север Апеннинского полуострова, а также территории современной Франции и Англии, были когда-то смертельно опасным врагом Рима, стояли у его стен. Но теперь римляне сами начинают завоевывать галльские области.

Римские легионы устремляются на север, в Галлию, и на восток, в Азию. Под власть Рима перешло Пергамское царство. Затем наступил черед хранительницы имперских инсигний Ветхой Империи – державы Селевкидов. После поражения во II Пунической войне Ганнибал бежал к царю Антиоху III Великому как естественному врагу римлян и помогал ему в войне против них. Однако селевкидский монарх и ханаанский полководец были разгромлены братом Сципиона Африканского Луцием Корнелием Сципионом, который за эту победу получил эпитет Азиатский. Дети и внуки Антиоха III стали заложниками в Риме. Корона Ветхой Империи оказалась в руках римлян.

Историк Древнего Рима А. Егоров с полным на то основанием пишет: «Римляне приобрели новые интересы в Африке, Испании, Греции, южной Галлии и на востоке, армия не имела соперников, а флот господствовал на море. Рим получил то самое имперское господство, которое Ганнибал готовил для Карфагена или себя лично. Наконец, огромные потери, разорение Италии и кризис италийского земледелия стали другим „наследием Ганнибала”, ориентировавшим Рим на эксплуатацию периферии, массовое рабство и масштабные экономические деформации. Первая половина II века стала временем становления Империи… „Войной мести” и как бы продолжением II Пунической войны римские анналисты считали II Македонскую войну, посредством которой Рим реально втянулся в большую политику эллинистического мира. Успешные войны римлян, серия блестящих побед (Киноскефалы, Магнезия, Пидна), сравнительно небольшие военные усилия и потери, огромная добыча, приток рабов и экономическое ограбление заморских территорий позволили познакомившимся с греко-эллинистическими учениями римлянам создать имперскую идею»[129].

Экспансия Рима во II веке до Р.Х. поражает своими масштабами и неотразимой силой. Однако в последней трети столетия она начинает стихать и в начале следующего века теряет прежний блеск. И дело не только в том, что завоевания объективно тяжелы, что потери в рядах римлян чрезвычайно велики. Экспансия тормозится из-за внутренних причин.

Присоединяя к своему государству другие культуры, начиная с ханаанской цивилизации, римляне потеряли свою патриархальность. Современники назвали это «порчей нравов». Старинная римская доблесть (лат. virtus) ослабела, зато влияние денег в обществе заметно выросло. Таким образом, добротная нравственная почва, обеспечивавшая движение государственности в сторону Империи, сделалась скуднее, чем во времена раннего Рима. Историк Г. Ферреро пишет, что победа над Карфагеном ускорила в Италии «наступление торговой эры в прежнем земледельческом, аристократическом и военном обществе»[130]. Римское общество возлюбило комфорт, избаловалось: «Вскоре после Второй Пунической войны открылись первые публичные бани; затем, в 174 году [до Р.Х. – К. М.], появились первые общественные пекарни для холостых ремесленников и купцов, которые не могли печь хлеб дома с помощью рабов. Много греческих ремесленников было приведено полководцами для устройства празднеств и триумфов. Многие золотых дел мастера сделались менялами – так много иностранной монеты стекалось тогда в Рим; и большинство этих менял, побуждаемые выгодой и обилием капитала, делались банкирами, принимали вклады, давали взаймы. Иностранцы и италики открывали кабаки, бани, красильни, лавки обуви, золотых изделий, готового платья, становились антрепренерами театров или писателями комедий»[131].

Римское общество утратило свое патриотическое единство, которое позволило ему выстоять, когда Ганнибал был у стен Рима. Его древняя прочность и монолитность сменяется рыхлостью и раздробленностью. Победа над Карфагеном принесла Риму прежние пунические таможенные и торговые доходы, но это богатство не пошло ему на пользу. В обществе появился мощный слой бизнесменов: банкиров и купцов. Именно из-за него в крупных городах распространились разврат, леность, погоня за зрелищами и даровым хлебом, жадность, содомия и нежелание вступать в брак. Между тем, простой народ, проживавший в сельской местности, по-прежнему жил воздержанно, честно, в почтении к законам и старинным обычаям.

Знатные патрицианские рода были опутаны долгами и опускались на уровень бедняков, утрачивая влияние на государственные дела, тогда как новые римские богачи это влияние забирали. Из них сформировалось новое привилегированное сословие всадников.

Борцы за патриархальную справедливость – народные трибуны братья Гракхи – выступили за возврат Рима к исконным добродетелям, но потерпели поражение. Их выступления сопровождались массовыми кровавыми побоищами в самом Риме. Затем, в первой половине I века до Р.Х., римское общество было потрясено несколькими волнами кровопролитных гражданских войн, а также свирепой политикой диктатора Суллы. Миллионы рабов, наследие войн и порчи нравов, постоянно восставали против несправедливого гнета. Восстание же популярного в народе гладиатора Спартака поставило Рим на грань существования.

Римляне в духе Карфагена начинают превращать провинции в объект для ограбления. Так происходит в Испании, Греции, Пергаме. В итоге провинции чувствуют над собой гораздо более жесткую руку, чем прежде, и поднимаются войной на метрополию. В самой Италии вспыхивает война со старыми верными союзниками – италиками.

Историк А. Егоров пишет: «Завоевания создали опаснейшую диспропорцию, когда на примерно 1 миллион граждан и 2–3 миллиона латинов и союзников приходилось 20–25 миллионов провинциалов, немалая часть которых была обращена в рабство. Следствием завоеваний стали рост имущественных диспропорций, уже вызывающий опасения рост рабовладения, нарушение политического равновесия, разрушение основы армии и кризис народного собрания. Внутренний кризис прогрессировал, оттеснив на второй план все прочие процессы… Гракханский кризис фактически сразу перешел в кризис конца 100-х гг. [до Р.Х.], а затем последовала самая страшная катастрофа конца 90-х – середины 70-х гг. Эта последняя включала в себя Союзническую войну… бурные события 80-х гг., катастрофическое вторжение Митридата в восточные провинции Рима, гражданскую войну 83–82 гг., сулланский террор и последовавшие уже после смерти Суллы, восстания Лепида, Сертория и Спартака. Потери римлян в этих войнах, несомненно, превысили 0,5 миллиона человек и были намного больше, чем, вероятно, все потери во внешних войнах. В 90–70-х гг. все римские провинции стали „прифронтовыми”»[132].

Причиной упадка стала порча нравов – нравственная деградация и жажда денег и власти. Вместо того чтобы стать истинной Империей, Рим рисковал превратиться в новый Карфаген. По словам римского историка Саллюстия, жажда наживы быстро погубила старинные добродетели: «Ибо алчность уничтожила верность слову, порядочность и другие добрые качества; вместо них она научила людей быть гордыми, жестокими, продажными во всем и пренебрегать богами. Честолюбие побудило многих быть лживыми, держать одно затаенным в сердце, другое – на языке, готовым к услугам, оценивать дружбу и вражду не по их сути, а по их выгоде и быть добрыми не столько в мыслях, сколько притворно»[133]. Молодежь усвоила любовь к роскоши и разврату. Верховная власть утратила стремление к справедливости и обернулась жестокой тиранией. Такая римская республика превращалась в олигархию и становилась средоточием корысти и деспотизма.

Гниение социума отразилось и на армии. Она, по свидетельствам современников, изнежилась и в погоне за роскошью обрела привычку к грабежу и разбоям. За самый малый успех на поле брани удостаивали невиданных почестей, триумф давали тем полководцам, которые позволяли послабления дисциплины, щедро одаривали армию и не затягивали боевые действия, даже если в том была прямая надобность.

Страшную ситуацию, сложившуюся в вооруженных силах Рима, подробно описывает Теодор Моммзен. По его словам, «уничтожив свою старую военную организацию, правда налагавшую тяжелые жертвы на граждан, государство само разрушило свою опору, так как в конце концов оно покоилось только на своем военном превосходстве. Флот был совершенно заброшен, в армии допустили неимоверный упадок. Охрана границ в Азии и Африке была переложена на подданных, а охрана италийских, македонских и испанских границ, которую нельзя было свалить на других, велась крайне небрежно. Высшие классы стали избегать военной службы, так что трудно было набрать необходимое число офицеров для войск в Испании… Теперь римские военачальники уже мало уступали своим карфагенским коллегам в искусстве губить армии, и все войны в Африке, Испании, Македонии и Азии, как правило, начинались поражениями римских армий… Куда ни кинуть взгляд, везде виден быстрый упадок внутренней силы Рима и его внешнего могущества. В это мирное время Рим не только не расширяет территорий, приобретенных в гигантской борьбе, но даже не удерживает их за собой»[134].

Сама римская власть, бывшая ранее наградой самым достойным, соблазнилась коррупцией. Особенно скандально эта дурная страсть проявилась во время войны Рима с Югуртой, царем североафриканского государства Нумидии, – он много лет подкупал высокопоставленных чиновников Рима, сводя на нет боевые усилия легионов.

Теодор Моммзен добавляет к этой печальной картине утрату семейных ценностей: «В Риме появились куртизанки, и содержать их стало чуть ли не требованием хорошего тона. Число браков стало уменьшаться, а число разводов возрастать. На почве семейных денежных отношений совершались преступления, о которых прежде не было и слыхано. Ослабли прежние строгие взгляды на положение женщины в семье, началось стремление женщин к расширению своих прав, особенно благодаря скоплению в руках некоторых женщин огромных капиталов, это явление приняло такие размеры, что законом были ограничены права женщин по наследованию. Страшно усиливалась роскошь в устройстве домов, в одежде, в столе, вошли в обычай совершенно неизвестные прежде пиры по греческим образцам, с возлежанием, музыкой, с большим количеством всевозможных яств, вместо того что прежде бывало всего по две перемены блюд… Стремление увеличивать свое благосостояние… перешло в уродливые формы, в погоню за деньгами во что бы то ни стало: явились взяточничество, попрошайничество, недобросовестность в торговле и подрядах, на браки смотрели только как на финансовую сделку. Римляне теряли то стремление работать, которое было прежде общим, а когда человек не находит наслаждения в труде, то его честность становится уже просто вопросом более или менее счастливой случайности: при одних обстоятельствах он может остаться честным человеком, другие же могут толкнуть его на всякое преступление»[135].

Наконец, началось проникновение в римский социум восточных религиозных культов, совершенно чуждых патриархальной вере древних римлян. Все карфагенское было для римлян отвратительно, однако они переняли культ разврата прямо из Ханаана – Палестины. Селевкидская Сирия, Пергам и Македония еще ранее заразились ханаанскими непристойностями и теперь передавали этот ядовитый опыт Риму. Римляне начали почитать «великую мать богов» Кибелу, перенесенную из Фригии (другое лицо Кибелы – ханаанская Иштар, или Астарта). Распространились беспутные празднества в честь Вакха (Диониса), очень похожие на вельзевуловы оргии Ханаана и Карфагена.

По римской земле бродили восточные прорицатели, жрецы, адепты экзотических культов. Их слова и действия скверно влияли на традиционную религиозность и нравственность римлян. Все это римские власти не раз запрещали, но окончательно искоренить так и не смогли. Разгромив Карфаген, Рим с течением времени становился все более похожим на него. Но невозможно быть Империей и Карфагеном одновременно. К счастью для Рима, судьба послала ему великого человека, который навсегда определил будущее великого города.

Ответом старинной римской доблести на порчу нравов, заразившую общество, стало явление во главе государства истинного римлянина и одного из величайших людей всех времен. Никто более из людей за всю историю человечества не удостоился того, чтобы высший титул правителя Империи был назван его именем. Именем Цезаря стали называть всех последующих императоров. Русское слово «царь» также является производным от имени Цезарь.

При Цезаре произошел переход от республики к монархии. Цезарь занялся очищением социума от гнили, поразившей его снизу доверху. При нем римское общество воспряло, несмотря на яростное сопротивление радикальных республиканцев-олигархов.

Формально Цезарь не являлся монархом, но громадный объем полномочий давал ему власть, равную царской. Более того, он сам стремился к положению древнего царя (лат. rex), но не желал так именоваться. Теодор Моммзен объяснил позицию Цезаря следующим образом: «По существу, Цезарь восстановил власть прежних царей, память и понятие о которой, собственно говоря, и не умирали в Римском государстве, ведь во многих исключительных случаях прибегали к замене ограниченных и коллегиальных властей единоличною и неограниченною властью. К статуям семи царей, которые с древнейших времен стояли в Капитолии, Цезарь велел прибавить восьмую, свою собственную, на публичных торжествах он не раз появлялся в костюме древних царей… имя его упоминалось теперь в государственных актах наряду с именем общины, как ее олицетворение и воплощение. Около нового монарха немедленно начал складываться двор с его церемониалом и торжественностью, явилась и новая аристократия: Цезарь особым народным постановлением получил право приравнивать новых лиц и новые роды к числу тех древнейших аристократических родов, которых к его времени оставалось всего шестнадцать. Только имени царя не принял Цезарь, чтобы не применять к себе слова, давно окруженного в Риме особенною ненавистью»[136].

ЦЕЗАРЬ

(63–44 гг. до Р.Х.)

К тому времени Рим, несомненно, созрел для перехода от прогнившего республиканского строя к монархии. Таким образом, Римское государство в своем развитии сначала стало Империей и только потом превратилось в монархию. Этот переход запаздывал и окончательно осуществился вскоре после гибели Цезаря, при Августе. Публицист В. Махнач пишет: «Хотя мы начинаем в школе изучать период Римской империи с Августа или Цезаря (кто как хочет), то есть с установления монархии, на самом же деле, победив Карфаген, охватив своим влиянием почти все Средиземное море, Рим уже стал империей. Рим сначала стал империей, а затем, после полуторавековой эпохи гражданских войн, пришел к увенчанию имперского здания монархическим институтом. Вот так, а не наоборот. Не монархия создала империю, а империя создала монархию»[137]. Лев Тихомиров показал, что новая монархия родилась фактически в обход республиканских институтов. По его словам, «республика – senatus populusque – передавала Кесарю все свои права бессрочно… Таким образом, императорская власть была в сущности управительной, совершенно ничем не ограниченной и потому абсолютной»[138].

Императорская власть в Риме, заново родившаяся при Цезаре, была оформлена как согласие республики быть управляемой диктатором с полномочиями царя, но подобным образом не именуемого. Оставалась теоретическая возможность того, что когда-нибудь царские полномочия будут вновь уничтожены, республика откажется от диктатуры и восстановит прежний порядок управления. После смерти Цезаря была сделана попытка реализовать этот сценарий на практике. Но преемник Цезаря, Август, не позволил ему осуществиться, прежде всего потому, что римляне устали от коррупции, разврата и гражданских войн поздней республики. Под видом особого состояния республики монархия утвердилась в Риме навсегда. Огромность размеров и разнообразие населения Римской державы требовали передачи власти в одни руки. Необходимость наведения порядка и излечения язв республики прославленным полководцем сделала переход к монархии естественным.

Цезарь принес Риму колоссальную военную добычу, которая стабилизировала казну и позволила обеспечить рост класса мелких и средних собственников, а также поддержать бедняков и осуществить колонизацию провинций. Кроме того, Цезарь даровал права римского гражданства миллионам провинциалов. Это создавало принципиально другую ситуацию в отношениях власти и человека. Приобретение прав римского гражданства означало переход под защиту римской правовой системы. Центральная власть была вынуждена пересмотреть свою политику и начала жестко пресекать любые проявления беззакония и коррупции в отношении провинциалов. Вводился единый юлианский календарь и система летоисчисления. Рим становился настоящей столицей мира. Именно со времен Цезаря следует отсчитывать историю подлинной Римской Империи как наднационального культурного, цивилизационного и политического единства.

Историк А. Егоров пишет: «Римляне весьма успешно использовали идею защиты всех, кто в силу своей слабости нуждается в могущественном покровителе. Таким образом, римские войны оказываются не только необходимой самообороной или защитой всех тех, кто доверился могуществу Рима, но и общим установлением некой глобальной справедливости. В мире, основанном только на праве сильного, появилось представление, что слабый тоже имеет право на защиту»[139].

При Цезаре римский империализм действительно обрел универсальный, общемировой характер, далеко перешагнув границы национальных интересов римлян. Имперская идея приобретает характер объединения народов, а в чем-то даже их братства: римские завоевания в той или иной мере приносят благо как победителям, так и побежденным.

В это же время на Востоке, сохраняя титул и корону Ветхой Империи, доживало свой век царство Селевкидов. Отношения Рима и угасающей Селевкидской Империи в этот период очень похожи на отношения Москвы и угасающей Империи Константинополя в XIV–XV веках. Римляне с пиететом относились к носителям царского титула. Хотя в распоряжении Рима уже находилась огромная средиземноморская держава, они продолжали признавать царское достоинство Селевкидов, даже когда Империя последних сжалась до небольшой области вокруг Антиохии в Сирии. Так же и Москва до последнего относилась с почтением к владыкам Царьграда.

Причиной краха Империи Селевкидов стала ее порча Ханааном. Еще Антиох III принял у себя Ганнибала и следовал его антиримской политике. С годами все большую роль в делах Селевкидского царства начали играть киликийские пираты, одни из наследников ханаанского злочестия. Цари и богачи Антиохии получали все большую выгоду от киликийских набегов и работорговли. Таким образом, разбогатевшие пираты стали олигархами и самой влиятельной силой в Селевкидской Империи. Узурпатор Трифон Диодот в своей попытке захватить императорский трон опирался на пиратов и обустроил для них ряд крепостей, прежде всего Коракесий. Ни один из последующих Селевкидов справиться с пиратским влиянием уже не смог, и Империя начала разваливаться на части. Страбон пишет по этому поводу: «Такое состояние страны привело к господству парфян; последние завладели областью за Евфратом, а под конец – и Арменией. Парфяне покорили не только страну за Тавром, вплоть до Финикии, но уничтожили даже царей и – насколько могли – весь царский род, а море отдали под власть киликийцев»[140]. Киликийские пираты, наследники Ханаана, развратили Антиохию, так же как олигархи развратили Вавилон за тысячу лет до того.

АНТИОХ XIII ДИОНИС КАЛЛИНИК

(88–87, 69–64 гг. до Р.Х.)

Пиком разгула пиратства стали Митридатовы войны. Царь Понта Митридат вместе со своим родственником царем Армении Тиграном бросили вызов Риму. Армянский царь захватил Антиохию, вынудив Селевкидов бежать в Рим и просить там поддержки. «В Риме недавно были сирийские царевичи, сыновья царя Антиоха; они приезжали не по поводу получения ими царской власти в Сирии (их права на нее были бесспорны, так как они унаследовали ее от отца и предков)»[141], – повествовал Цицерон в обвинительной речи против осмелившегося ограбить и оскорбить царевича пропретора Сицилии Верреса. «Царевича Антиоха, которого мы все почти в течение двух лет видели в Риме с его блестящей царской свитой, друга и союзника римского народа, сына и внука царей, бывших нашими лучшими друзьями, происходящего от предков, издревле бывших прославленными царями, и из богатейшего и величайшего царства, Веррес внезапно прогнал из провинции римского народа!»[142], – обличал Цицерон знаменитого коррупционера, демонстрируя, насколько высоко ставили в Риме титул даже последних Селевкидов.

После того как римский полководец Лукулл одержал победу над Митридатом и Тиграном, он восстановил законного Селевкида на его троне. В 69–64 годах до Р.Х. Антиох XIII Дионис Каллиник царствовал в столице своих предков. Однако ханаанские мятежники вновь бросили вызов законному царю. «Некоторые антиохийцы, подстрекаемые против царя Антиоха… взбудоражили народные массы и предложили изгнать его из города. Имело место крупное восстание, но, когда царь возобладал, главари мятежа бежали в испуге из Сирии; собравшись в Киликии, они предложили восстановить Филиппа, сына Филиппа, отцом которого был Антиох Грип. Филипп подтвердил принятие предложения и договорился о встрече с Азизом арабским, который выказал ему готовность одобрения, водрузил диадему на голову и восстановил его на царстве… царь [Антиох XIII], ничего не зная об этом… был предан смерти»[143], – рассказывает Диодор Сицилийский.

Филипп II, именовавший себя Филоримлянином, фактически был ставленником киликийцев и разбойников арабской пустыни. Его отец, свергнутый Тиграном Филипп I Филадельф, много лет провел в киликийской Ольбе; там вырос и Филипп II. С помощью этого узурпатора пиратский Ханаан, разгромленный ранее Помпеем Великим, стремился легализоваться как вассальное Риму царство.

Убитый арабскими разбойниками по наущению киликийцев Антиох XIII был последним законным Селевкидом. По сообщению византийского хрониста Иоанна Малалы, он завещал свое царство Риму и именно поэтому после его смерти Помпей присоединил Сирию как провинцию: «Когда царь Антиох, сын Дионика, был на грани смерти, он оставил римлянам все свои владения, вместе с его имуществом. После смерти царя Антиоха Антиохия Великая стала владением римлян, как и все земли Сирии, Киликии, и то, чем владели македоняне»[144].

Свидетельство Малалы подтверждает, что Рим совершенно законно, в силу завещания, унаследовал корону Ветхой Империи от последнего Селевкида, убитого слугами Ханаана. Произошло это в 64 году до Р.Х. Помпей перенес корону Империи в Рим. Этот перенос Империи средневековые историки позже назовут translatio imperii (лат. «переход верховной власти»). За имперскую корону началась борьба между тремя величайшими полководцами Рима – Помпеем, Крассом и Цезарем. Сначала они признали равное величие друг друга и в 60 году до Р.Х. заключили тройственный политический союз, названный триумвиратом, по условиям которого Красс получил в управление Восток с Сирией, Помпей остался в Риме с правами на Испанию, а Цезарь отправился завоевывать Галлию.

Первое время всем казалось само собой разумеющимся, что императором станет Помпей, великий полководец, победитель Митридата и пиратов, перенесший имперскую корону в Рим. Однако Помпей был слишком связан с традициями старой сенатской олигархии, и титул императора оказался ему не по плечу.

Марк Красс, победитель Спартака, был амбициозным и богатым олигархом. Он решил утвердить свои притязания и совершить поход на Восток для того, чтобы сокрушить парфян и завоевать Вавилон, древнюю столицу Ветхой Империи. Однако вместо подготовки к войне Красс занялся в Сирии привычными для себя спекуляциями, и на пути к Вавилону его армия, состоявшая преимущественно из пехотинцев, была разгромлена парфянской конницей. Олигарху не удалось повторить поход Александра Великого. С гибелью Красса закончился и триумвират.

Пришло время Гая Юлия Цезаря. Он принадлежал к древнейшему в Риме патрицианскому роду Юлиев, возводившему свое происхождение к богине Венере и троянцу Энею. В молодости Цезарь прославился расправой над пиратами, захватившими его в плен. «Род Цезаря был злым гением пиратов на протяжении столетия»[145], – заметил А. Снисаренко. Цезарь был абсолютно уверен в своем божественном призвании и умел заразить верой в него друзей и врагов. Поэтому, когда он в январе 49 года до Р.Х. перешел с армией границу римских владений – реку Рубикон, его врагов в Сенате парализовал страх и охватила паника. Помпей покинул Италию и был наголову разбит Цезарем при Фар-сале в Греции, после чего предательски, без ведома Цезаря, убит в Египте, где пытался найти убежище.

Цезарь был провозглашен диктатором, и ему воздавались царские и даже божественные почести. Он повсюду ходил в одежде триумфатора увенчанный лавровым венком, но царем себя не объявлял. Более того, Цезарь категорически отвергал неоднократные попытки своих сограждан преподнести ему диадему и титул старых римских царей – rex.

Американская исследовательница Лили Росс Тейлор справедливо считает, что эта позиция была связана с тем, что власть римских царей была выборной и ограниченной сенатом. Цезарь же стремился к титулу царя царей Ветхой Империи, завещанному Риму Антиохом XIII. К тому же от египетской правительницы Клеопатры, бывшей царицей по происхождению, у Цезаря родился сын Цезарион. Оставалось лишь завоевать древнюю столицу – Вавилон. И повелитель Рима стал готовится в поход на парфян, чтобы изгнать их как узурпаторов из пределов Селевкидской Империи. После этого и наступил бы самый подходящий момент для объявления Цезаря подлинным императором.

К войне с Парфией готовились со всевозможной тщательностью, прилагая масштабные усилия. Ее успех означал бы, что весь мир от Западной Европы до Месопотамии получал единого хозяина. Император Рима должен был взойти на престол Саргона Древнего, царей Шумера и Аккада, царей четырех сторон света, царя царей. Одна Империя объединила бы весь известный античный мир, по заветам Аристотеля и по стопам Александра Македонского.

Однако парфяне также заявляли притязания на трон Империи. Царствующая парфянская династия Аршакидов объявила себя культурным и политическим преемником древнеперсидской державы Ахеменидов. Историк Малькольм Колледж заметил: «Первое в парфянской истории появление ахеменидского титула „царь царей” на монетах Митридата и публичное заявление о том, что род Аршакидов происходит от Артаксеркса II (это утверждение сменило более раннее – о происхождении от селевкидского сатрапа Персиды), демонстрируют политически мотивированную попытку соединить династии Аршакидов и Ахеменидов»[146].

Гибель Цезаря сорвала создание Всемирной Империи – наследницы Ветхой Империи и по территории, и по смыслу. А. Егоров замечает: «Поход Цезаря мог бы покончить со всеми реальными и потенциальными противниками Рима и завершить программу обеспечения внешней защищенности, ставшей, вероятно, главной предпосылкой защищенности внутренней, экономического процветания и „римского мира”… Иды Марта 44 г. [до Р.Х. – К. М.] и гражданская война [после убийства Цезаря – К. М.] сорвали эти замыслы… Похоже, что Рим упустил уникальный шанс полного завоевания мирового господства»[147].

Цезарь был подло убит заговорщиками в Сенате. Сенаторы, которые в эпоху «порчи нравов» превратились в олигархов, стремились помешать Риму стать Империей. Они хотели быть Карфагеном. Но им этого не удалось. Риму было предназначено стать новой Империей, Катехоном, удерживающим мир от зла. И воспитанник Цезаря юный Октавиан Август принял в свои руки имперское знамя.

Октавиан Август, в сущности, уже монарх громадного Римского государства. Но идеологическое оформление его правления было по-прежнему республиканским. Император – вовсе не царь, равный царям древности, а «принцепс» (лат. princeps – «первый»), то есть «первенствующий» в государственном аппарате. Более того, Август, обладая колоссальными властными полномочиями, провозглашал себя восстановителем «доброй старой республики», то есть обычаев старого Рима, существовавшего до «порчи нравов».

Значение личности Августа для судьбы Римской Империи невозможно переоценить. Август на протяжении нескольких десятилетий перестраивал Римское государство. Он добился триумфального положения Рима во внешней политике, стабильности и процветания внутри государства. Историк А. Егоров пишет, что Август «превратил Рим в… столицу всемирной державы, сделал Италию фактически унитарным государством, ставшим центром огромной Империи и, вместе с тем, не препятствовал развитию провинций. Единая система экономики и торговли стала охватывать всю территорию Империи»[148]. Быстрыми темпами шла романизация провинций, стало расти число городов и колоний, а имперский универсализм обеспечил беспрецедентный экономический рост.

Ученые называют принципат Августа «республиканской монархией». По словам историка Я. Межерицкого, «единоличная в сущности власть, основанная на исключительной auctoritas [лат. «авторитет» – К. М.] Августа, воспринималась подавляющим большинством населения как часть естественного порядка вещей, как условие мира, благополучия и процветания. Это было время радости тех, кто выжил в чудовищной мясорубке войн, кто поверил, что сейчас достигнуто лучшее состояние „республики”»[149].

Республика постепенно дрейфовала в сторону монархии, а статус «гражданина» – в статус «подданного». Но мудрый Август не торопился. За тридцать лет его правления выросла такая система управления Империей, неотъемлемой частью которой стал единоличный правитель, стоящий в центре государственного строя. В его фигуре с течением времени осталось очень мало от республиканской магистратуры, и воспринималась она преимущественно как монаршая.

АВГУСТ

(27–14 гг. до Р.Х.)

Исключительные полномочия Августа, его auctoritas, которые формально не были никак определены, но которые создавали условия для фактически неограниченной власти, нуждались, конечно, в закреплении с помощью закона. Император стремился к этому, однако добился своей цели лишь отчасти. По словам Я. Межерицкого, «принцепс постоянно находился перед альтернативой. Без юридического оформления своих полномочий он постоянно вынужден был отчасти игнорировать эту сторону государственного порядка и тем самым нарушать традиции и нормы, рискуя подорвать „республиканскую” идеологию режима. Более того, в неопределенности правового статуса заключалась некоторая слабость положения императора, в частности, это был один из факторов, провоцировавших заговоры. Однако не меньшая опасность таилась и в четком юридическом оформлении единоличной власти: точки над i могли бы сделать слишком явным изменение характера государства, что еще более очевидно противоречило бы традиционалистской вывеске. Мера соблюдения этого неустойчивого равновесия являлась, таким образом, весьма чувствительным показателем смещения неких краеугольных представлений в общественном сознании, а также изменения конструктивной роли „республиканизма” в здании империи»[150].

Отчасти неопределенность статуса императора компенсировалась за счет того, что Августу начали поклоняться как божеству. Этот культ императора станет частью государственной религии Рима и продержится несколько веков.

Порча нравов времен поздней Республики означала религиозный индифферентизм, «интервенцию» чужих, восточных культов, безнравственность и отказ от обычаев предков. Август предпринимает ряд решительных шагов к возвращению идеалов старого Рима. Эту религиозно-культурную кампанию можно назвать курсом на «исправление нравов». Она занимает ключевое место во внутренней политике принцепса.

Так, Август воспрепятствовал строительству храма Сераписа и Исиды в Риме, изгнал из города магов и астрологов, приказал сжечь тысячи «пророческих» книг, очень популярных в годы гражданских войн. Также он запретил отправление египетских культов в столице Империи, а приобретя верховную власть, неизменно демонстрировал презрение к египетским божествам. Напротив, принцепс проводил последовательную политику по возрождению и реконструкции тех исконных римских святилищ и храмов, которые за длительный период междоусобных войн были разрушены, сожжены и осквернены.

Август выступал как последовательный поборник старого римского благочестия. Он состоял членом наиболее важных жреческих коллегий и участвовал в совершении традиционных древних обрядов. В повседневной жизни он вел себя так, как и подобало члену жреческой корпорации: в частности, надевал только ту одежду, которая была соткана руками его жены или дочерей.

Принцепс не только защищал традиционную религию, но и восстанавливал традиционную нравственность. Он попытался законодательно покончить с той атмосферой распутства и порока, которая разлагала римское общество. Законы 18–17 годов до Р.Х. составили своего рода римский брачный кодекс. Требование состоять в браке и иметь детей распространялось на всех мужчин младше 60 лет из сенаторского и всаднического сословий. Для женщин самый ранний возраст разрешенного безбрачия устанавливался в 50 лет. Нарушавшие закон поражались в наследственных правах, а также лишались возможности посещать общественные празднества, что для римлянина считалось позором. Закон об измене карал любовников замужних матрон: они наказывались ссылкой либо внушительным штрафом. Если же таковыми оказывались принадлежавшие семье рабы или вольноотпущенники, а также актеры или гладиаторы, то мужья имели право на бессудную расправу вплоть до убийства. Кроме того, законодательство предусматривало упрощенную процедуру развода с супругой, уличенной в измене.

Борясь с культом денег, расцветшим в эпоху поздней Республики, Август ввел законы против роскоши. Под запрет попали слишком дорогие пиры и слишком дорогие постройки. Урезались также права римлян шить одежду из драгоценных тканей. Дело было не только в том, что Август старался оградить общество от непроизводительных трат, он оберегал социум от ханаанской болезни преклонения перед властью денег. Если деньги не дают возможности поражать воображение современников роскошью, то они многое теряют в глазах тех, кто видит в них смысл жизни.

Реформы Августа в сфере нравственности затронули прежде всего правящий класс. По словам Я. Межерицкого, «первым шагом в этом направлении была „чистка” сената. Вначале… он предложил сенаторам, не удовлетворявшим высоким требованиям, в том числе моральным стандартам, добровольно покинуть курию. После того как 50 человек последовали совету, он добавил к этому количеству еще 140»[151].

Август не оставлял мечту предшественника о мировом господстве, хотя продвижение на границах стало более медленным и осторожным. В одной из надписей начала I века по Р.Х. Август открыто именуется custos imperii Romani totiusque orbis terrarum praeses («хранитель Римской державы и правитель всего мира»). В идейном смысле это чрезвычайно важный момент. Если при Цицероне Рим заявлял свое право на вмешательство в любой политический процесс, вне зависимости от того, где он происходит, то при Августе, как пишет А. Егоров, Рим становится единственной сверхдержавой, «…выражающей магистральный путь развития человечества, и фактически идентифицируется с этим последним. Развитие человечества вне „римского мира” становится не только нежелательным, но и невозможным, и все населяющие мир народы либо подчинены Риму, либо „замирены”, т. е. находятся в русле его политических, а часто и экономических и иных интересов»[152].

Римское государство времен Августа впечатляло современников не только громадной территорией, но еще и продуманной машиной управления, железной дисциплиной в армии, высокоразвитой экономикой и высочайшим уровнем культуры. Сами римляне воспринимали свой город как избранный богами для великой миссии, самый справедливый по общественному устройству, более прочих преданный старинным обычаям, памяти предков, богобоязненности.

Монархия Августа стала естественным завершением имперского строительства Рима. Историк и географ Страбон писал: «Трудное дело, впрочем, управлять такой обширной империей иначе, чем вверив ее попечению одному лицу как отцу. Во всяком случае никогда раньше римляне и их союзники не наслаждались столь продолжительным миром и таким изобилием благ, как при Цезаре Августе, с того времени как он получил неограниченную власть».[153]

Имперская идея в Риме породила так называемый «римский миф», который оправдывал и первенство Рима в обозримой ойкумене, и его экспансию. Римский миф основывался на уверенности самих римлян в их полном моральном превосходстве над другими народами и способности воспитать в них, когда они попадут под власть Рима, истинно римские добродетели, в частности, нравственную твердость и добротный консерватизм – следование обычаям предков, передаваемых постоянно, из поколения в поколение.

Римские поэты Гораций и Вергилий а также историк Тит Ливий воспевают Вечный город не только как оплот непобедимой мощи, но и как моральный пример для других народов. В облике «римского мира» на землю вернулся древний «золотой век». Притом в качестве гаранта для дальнейшего продолжения этого «золотого века» подается принцепс, то есть Август. Он же станет примером подражания, своего рода живым политическим идеалом для последующих властителей Рима.

Римлянин у поэтов «золотого века» подается как справедливый распорядитель мира. Так, в эпической поэме Вергилия «Энеида» говорится:

Более того, сами войны, которые вел Рим, пусть в конечном итоге и завоевательные, рассматривались римлянами в качестве оборонительных. А. Колобов пишет: «Именно убежденность в моральном превосходстве Римского государства, его неукоснительной приверженности заключенным договорам и верности взятым обязательствам, питала миф о превентивном, оборонительном характере римских завоеваний. Многие из римлян были уверены, что большинство войн, в которых участвовал Вечный город, было спровоцировано противниками Рима»[155].

В конечном итоге принадлежность к Римскому государству, жизнь в эпоху «римского мира» (лат. Pax Romana) стала восприниматься не только самими римлянами, но и завоеванными ими народами как благо. Во всяком случае, как возможность пользоваться преимуществами устройства Римской Империи.

По словам историка А. Бирюкова, «культурный мир, „объединенный” Римом, стал восприниматься античным населением Средиземноморья как противостоящий миру варварскому – чуждому и враждебному»[156].

В правление Августа Рим решительно превратился в Империю, пусть еще и сохраняющую некоторые пережитки республиканского строя. Римское государство было очищено Цезарем Августом в нравственном смысле от «порчи нравов», характерной для предыдущего периода. Имперский универсализм позволил реорганизовать государство, сделав его более «комфортным» для проживания разных народов. Укоренился «римский миф», делавший римлянина носителем высокой морали, примером для других народов и справедливым распорядителем всего мира.

Сама идея универсальной Империи покинула Восток, чтобы укорениться на Западе. Ветхая Империя сменилась новой Римской Империей. Формально этот день настал тогда, когда царь Антиох XIII, носитель короны Александра Македонского, завещал свое царство Риму. Вместе с царством Антиоха к Риму отошел и его титул. Таким образом, император Рима стал также наследником престола Саргона Аккадского. Однако поскольку император не принял древнего титула «царя царей, царя четырех сторон света, царя Шумера и Аккада», мы обозначаем это преемство термином translatio imperii (лат. «переход верховной власти»).

В течение 2200 лет до того все цари, восходившие на трон Сар-гона, независимо от происхождения и национальности, провозглашали себя носителями его короны. Так было с царями Ура, Вавилона, Ассирии и Персии. Династии были разные, но корона одна. Теперь же древний титул ушел в прошлое. Владыки Рима вначале не осознавали себя наследниками далекого престола Междуречья, хотя носитель этого титула завещал им свое царство, а сама Римская Империя стала образцовой преемницей принципов и миссии Империи Ветхой. Только через полтора века император Траян прибавит к своему титулу древний титул Ветхой Империи и сохраненный в Персии тысячелетний придворный церемониал «царя царей».

Рим стал Империей во всем. Во-первых, Римская Империя включала в себя на постоянной основе столь значительную территорию цивилизованных стран, а именно областей с высокоразвитой экономикой и культурой, что все более ранние имперские государства уступали ей в этом. Историк А. Егоров рисует грандиозную картину римской государственности, получившей в I–II веках н. э., при первых императорах, масштаб колоссального геополитического объединения: «Ее [т. е. Империи – К. М.] европейская граница проходила по Рейну и Дунаю, восточная – по Евфрату и восточной границе современной Турции, а южная – по границе пустыни Сахара. Площадь сверхдержавы достигала 5 млн кв. км, население – 50–80 млн человек, а на ее территории располагается более 40 современных государств Европы, Азии и Африки. Средиземное море впервые стало свободным морским пространством, а к морским коммуникациям добавились 150 000 км сухопутных магистралей. Империя являлась страной городов, и только в Италии было около 1200 городов, а по всей империи их стало несколько тысяч. Город был экономической, структурной, административной и культурной ячейкой общества, а империя давала ему защиту, возможности расширении торговых связей и помощь при стихийных бедствиях»[157].

Во-вторых, Римская Империя гарантировала всему своему населению внутренний мир и стабильность в экономике. Притом стабильность, основанную на высокой культуре и технике, обеспечивавших комфортную жизнь для большей части общества. По уровню материального производства страны Западной Европы догонят Рим времен Августа и первых его преемников лишь в XVII веке, если не позже.

В-третьих, римский гражданин был защищен в своих интересах всем строем сложившейся к тому времени политической системы и законодательством, которое получило вид глубоко продуманной системы Римского права. Лев Тихомиров давал этой стороне римского общества очень высокую оценку: «Рим стал государством всемирным. Достоинство гражданина этого всемирного государства выросло в понятиях очень высоко. Необходимость править множеством народов выработала тонкие понятия права, справедливости и политического искусства. Для этого управления, внутреннего и внешнего, была… веками практики создана искусная организация судебно-административных властей»[158].

Наконец, в-четвертых, Рим отличался терпимым отношением к покоренным народам – их обычаям, вере, культуре. Римляне требовали безусловной лояльности, но получив ее, давали взамен высокую цивилизацию, единое правовое пространство, военную защиту и свободу внутренней (бытовой, нравственной, религиозной) жизни. По отношению к эллинистическому миру Римская Империя выступила в целом как защитник и отчасти преемник.

Как пишет историк А. Махлаюк, «греки нашли общую почву с римлянами в диалектике цивилизации и варварства, представляя себя как творцов цивилизации и рассматривая римлян как агентов распространения их культуры в мире… римляне, заимствовав у эллинов концепцию „просвещенности”, цивилизации – humanitas, наполнили ее во многом новым содержанием и сделали существенной частью своей политической и культурной идентичности. Продвижение humanitas среди подвластных народов рассматривалось как особая историческая миссия Рима, нацеленная на то, чтобы создать, как писал Плиний Старший, единое отечество для всего мира»[159].

Коротко говоря, Рим повсюду выступал как веротерпимый цивилизатор. По словам Страбона, «римляне, подчинив своему владычеству много племен от природы диких в силу условий местностей… не только заставили народы, до сих пор разобщенные, вступить в общение друг с другом, но и научили даже более диких цивилизованной жизни»[160]. Притом римляне времен Империи с большой щедростью раздавали свое гражданство, что, в конечном итоге, делало их только сильнее. Важным преимуществом римлян была открытость их гражданского коллектива и правящей элиты по отношению к другим народам.

В итоге Римская Империя получила у современников репутацию уникального государства, дарующего всему подвластному императорам населению значительные преимущества в сравнении с тем, что ждало его за пределами Империи. Идея Империи, по-новому раскрываясь в Pax Romana, прочно закрепила в массовом сознании людей, живших в западной части Евразии, представление об уникальности Империи. Империя может быть только одна: эту истину осознали в условиях расцвета именно Римской Империи.

Более того, в Римской Империи, имперском государстве нового типа, создавались условия для осуществления высшей миссии Империи на земле: проповеди спасительной веры в единого истинного Бога. Римская Империя должна была стать тем сосудом веры, которым не стала Ветхая Империя.

Пришествие на землю Империи Самого Спасителя, Иисуса Христа, во времена ее наивысшего расцвета при Августе, знаменовало собой начало реализации Божьего замысла о распространении истинной веры по всему миру. То, чего не смогли сделать люди, пришел совершить Сам Господь. Он создал новую, Новозаветную Церковь. Он создал ее на территории Римской Империи. Сам Господь Иисус Христос, воплотившись в Вифлееме, стал подданным римского императора. Такая встреча не могла не дать плода. Но по вине людей этот плод вызревал три столетия.

Ко времени пришествия Христа Римская Империя была в гораздо большей степени, чем Империя Ветхая, готова к исполнению миссии Империи как идеального государства. Все подданные Рима жили в одном государстве, объединенном языком и культурой. Таким образом, проповедь Евангелия не была затруднена границами и культурными барьерами. А для того, чтобы человек мог вернуться к образу Божию, уверовав во Благую Евангельскую Весть, римское государство создало совершенные законы, которые должны хранить мир и справедливость.

Рим стал Катехоном, по слову апостола Павла: «Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога. Не помните ли, что я, еще находясь у вас, говорил вам это? И ныне вы знаете, что не допускает открыться ему в свое время. Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь. И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего того, которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными, и со всяким неправедным обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для своего спасения» (2 Сол 2:3–10).

«Удерживающий» и есть по-гречески «катехон» (κατέχων). Иоанн Златоуст и другие святые отцы полагали, что под «катехоном» апостол имел в виду римскую власть, уберегающую мир от катастрофы, связанной с грядущим пришествием антихриста. В Риме времен Августа и его преемников на протяжении нескольких веков не было власти христианской, но даже дохристианская власть Империи смогла усвоить себе функцию Катехона.

Святой Иоанн Златоуст пишет: «Справедливо всякий может, во-первых, спросить, что такое удерживающее, и потом обнаружит желание узнать, почему так неясно говорит об этом Павел? Что же такое, что не допускает открыться ему, то есть препятствующее? Одни говорят, что это благодать Святого Духа, а другие – римское государство; с этими последними я больше согласен. Почему? Потому что если бы апостол хотел говорить о Духе, то не выразился бы об этом неясно, но сказал бы определенно, что теперь препятствует явиться ему благодать Святого Духа, то есть чрезвычайные дарования. Кроме того, надлежало бы уже ему прийти, если тогда он должен прийти, когда оскудеют чрезвычайные дарования, потому что они давно оскудели. Но так как апостол говорит это о римском государстве, то понятно, почему он только намекает на это и до времени говорит прикровенно. Он не хотел навлечь на себя чрезмерной вражды и бесполезной опасности»[161].

Отцы Церкви и церковные писатели не раз подчеркивали, что христианам следует молиться за римских императоров, поскольку, как выражался Тертуллиан, «конец мира со всеми ужасами, которые будут сопровождать его, отлагается по причине существования Римской империи»[162].

Апостол Павел разъяснял открывающееся в связи с этой особой ролью римской власти отношение к ней христианина на общественном и бытовом уровнях: «Противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение. Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее, ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое. И потому надобно повиноваться не только из страха наказания, но и по совести. Для сего вы и подати платите, ибо они Божии служители, сим самым постоянно занятые» (Рим 13:2–6).

Устройство римской власти предполагало, что она защищает граждан Империи от беззакония, нападений со стороны варварского мира, пиратства, падения нравственности и многих других зол, то есть берет на себя обеспечение справедливости на всем пространстве подконтрольной ей ойкумены, в идеале – на общемировом пространстве. Следовательно, римская власть несла бремя Катехона, никогда от него не отказываясь.

Таким образом, Империя еще до пришествия Христа и задолго до установления симфонии Церкви и Империи стала Катехоном. Удерживающее мир от зла государство ждало Спасителя, который сокрушит само зло и откроет людям врата Царства Небесного, преддверием которого и является земная Империя. Две тысячи лет назад мир и Рим дождались явления Христа Спасителя.

Существование Римской Империи в том виде, в котором она предстала перед Христом в годы Его земного существования, нельзя считать случайным. Таково было ее предназначение, определенное свыше. Христос своим Рождеством показал божественный промысел в существовании Римской Империи. Боговоплощение освятило и обессмертило Римскую Империю.

В 63 году до Р.Х. Помпей Великий покорил Иудею, а в 6 году до Р.Х. она окончательно вошла в состав Империи. Таким образом, Сын Божий вочеловечился и провел весь срок своей земной жизни на земле Империи. Более того, Его Рождество произошло в дни, когда римская власть проводила перепись населения. Само повеление произвести перепись исходило от императора, но пришло к нему на ум по божественному наитию. Следовательно, Христос, как пишет Данте в трактате «О монархии», самим фактом своего соблюдения этого распоряжения о переписи, «подтвердил, что повеление Августа, действовавшего от имени римлян, было справедливо. И так как из справедливости повеления вытекает право юрисдикции, необходимо, чтобы признавший справедливым повеление, признал бы и юрисдикцию»[163]. Впоследствии эта идея будет полностью воспринята на Руси. Так, в XVI веке инок Филофей напишет: «Ромейское Царство нерушимо, яко Господь в римскую власть записался»[164]. А первый русский царь Иван Грозный считал, что Господь благословил римское царство, ибо «божественным Своим рождением прославил Августа-кесаря, соизволив родиться в его царствование; и этим прославил его и расширил его царство и даровал ему не только римскую державу, но и всю вселенную»[165].

Приведенные выше цитаты относятся к эпохе Средневековья. Однако в основе своей они восходят к гораздо более древним пластам богословия и церковной истории. Еще во II–IV веках христианские писатели отмечали одновременность становления Римской Империи и воплощения Сына Божия. Евсевий Кесарийский, живший в IV веке церковный историк, приближенный к императору Константину Великому, указал на синергию двух сил: благовестия Христа, положившего конец вере в многочисленных языческих богов, и принципата Августа, упразднившего систему многовластия в римском государстве. Эта идея Евсевия представлялась последующим христианским писателям наполненной глубоким смыслом и нашла отражение в написанной инокиней Кассией стихире праздника Рождества: «Августу единоначальствующу на земли, многоначалие человеков преста; и Тебе вочеловечшуся от Чистыя, многобожие идолов упразднися…»

По словам Евсевия Кесарийского, «когда… всем людям преподано было познание единого Бога и показан один образ благочестия – спасительное учение Христово… когда в одном царстве, в одно и то же время находящемся под владычеством одного римского правителя, все начало наслаждаться глубоким миром, тогда вдруг, как бы по мановению единого Бога, произросли для людей две отрасли добра: римское царство и учение благочестия… Сила Спасителя нашего сокрушила многоначалие и многобожие демонов и всем людям, эллинам и варварам… (Деян 1:8), проповедала единое царство Божье, а Римская империя, уничтожив сперва причины многоначалия, спешила все племена привести к единению и согласию и взяла себе независимые дотоле епархии. Много различных народов уже вошло в ее пределы, но она намерена, насколько возможно, коснуться пределов самой Ойкумены, тем более, что спасительное учение, божественной силой, уравнивает и успокаивает пред ней все… Это должно казаться великим чудом: в одно и тоже время и обличен обман демонов, и погашена вечная вражда и борьба народов или еще, в одно и тоже время и проповедан всем единый Бог, единое о Нем ведение, и утверждено над людьми одно царство»[166].

Церковный историк Павел Орозий, творивший в V столетии, считал неслучайным решение, исходившее от самого Бога, что Иисус Христос появился среди людей во времена Римской Империи и был записан как римский гражданин. Орозий отмечает, что Господь не отметил такой честью и славой ни Вавилонское царство, ни Македонское, ни какие-либо иные державы.

С геополитической точки зрения, географическое и культурное единство, достигнутое Римской Империей, ее высокий культурный уровень, ее внутренняя стабильность и относительная веротерпимость послужили базой для быстрого распространения Евангелия. Протоиерей Иоанн Мейендорф пишет: «Уже ранние христианские апологеты усматривали в империи как объединяющем начале человеческого рода божественное провидение, открывающее возможность вселенской проповеди Евангелия. В их представлении эта провиденциальная роль Рима началась с Августа, при котором родился Христос (Лк 2:1), и с Тиберия, в царствование которого началось Его мессианское служение (Лк 3:1), а не только с Константина». В то же время восточная часть Евразии, которая находилась за пределами Империи, от Персии до Китая, оказалась менее восприимчивой к христианской проповеди.

Как только на земле воплотился Спаситель и прозвучало учение Христово, начался последний этап подготовки имперского государственного здания для особой миссии – проповеди веры во единого истинного Бога в рамках мировой Империи при покровительстве ее государя.

Святитель Григорий Богослов говорил, что «с успехами христиан возрастало могущество римлян» и что еще в языческом Риме «с пришествием Христовым явилось у них самодержавие, никогда ранее не достигавшее совершенного единоначалия»[167]. Само это единоначалие со временем станет инструментом для распространения христианства.

Сам Господь Иисус Христос, по евангельскому свидетельству, говорит искушающим Его: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мк 12:17). Ни о какой другой земной власти не говорит Сын Божий, только о власти кесаря. Это благословение Божие императорам Рима на все времена.

Карфаген был трижды разгромлен римлянами, столица державы разрушена. Карфагенское государство исчезло. А вот его население – нет.

Судьба пунийцев перестала быть единой. Они по-разному приспосабливались жить в Римском государстве. Часть пунийцев, избегая возможных репрессий со стороны властей, старались раствориться в окружавшем их римском населении. Многие из них романизировались. Это можно проследить на примере южной Испании, сначала колонизированной ханаанейцами, затем поставленной под контроль Карфагеном, но потом завоеванной римлянами.

По словам историка Ю. Циркина, «анализ ономастики Нового Карфагена (Картахены) показывает, что в этот город устремился довольно значительный поток людей из других районов Испании… В новых условиях, в разноплеменной и разноязычной, а главным образом латиноязычной среде люди довольно быстро забывали старую культуру, приспосабливаясь к новой, господствующей. Во многих городах, особенно приморских, жили также пришельцы из Африки, Греции, Малой Азии, Сирии, что придавало этим городам космополитический облик, подрывая основы старой цивилизации. Все это наносило сильнейший удар старому обществу, старой культуре, старому образу жизни, создавало важнейшие элементы нового, античного, римского провинциального общества и его культуры»[168].

Новый Карфаген долгое время являлся главным оплотом пунийцев на Пиренейском полуострове. Затем он стал одним из важнейших городов римской Испании. В середине I века до Р.Х. он получил статус римской колонии и стал управляться горожанами в соответствии с римским правом. Латынь стала повседневным языком общения для местного населения как в сельской местности, так и в городах, которые ранее на протяжении нескольких веков находились под полным контролем Карфагена и где жило множество ханаанейцев.

На территории Испании римские колонисты активно смешивались с иберами и пунийцами, которые заимствовали римские личные имена либо подвергали латинизации собственные. Особенно это касалось местной знати, родословие значительной части которой уходило корнями в доримскую эпоху. Историк И. Гурин выражает уверенность в том, что «произошло не просто поглощение римским этносом этносов южной Испании, но появилась некая провинциальная общность, зародились некоторые элементы особой этнической общности, ясно обозначившейся только несколько столетий спустя»[169].

Эти романизированные жители Испании, включая ханаанейцев, принявших местные обычаи и породнившихся с местными семействами, позднее появятся в римском сенате и обретут заметное влияние в управляющем слое Римского государства. Один из них, уроженец Гадеса (современного Кадикса) Луций Корнелий Бальб станет личным банкиром Цезаря. При этом его родичи по-прежнему будут приносить человеческие жертвы древним темным божествам, а римское гражданство Бальба будет даже оспариваться в суде. Племянник Луция Корнелия, Бальб Младший, сделает военную карьеру уже при Августе. Луций Юний Модерат Колумелла из того же Гадеса прославится своими сельскохозяйственными трактатами.

Из провинций, некогда принадлежавших Карфагену, либо непосредственно из самого Ханаана (Финикии) вышел ряд блистательных римских литераторов, драматургов и юристов.

МАРК АВРЕЛИЙ

(161–180 гг.)

Испания также дала Риму нескольких императоров, включая Траяна и Адриана. «Философ на троне» Марк Аврелий также имел испанские корни. Из романизированных ханаанейцев вышла целая императорская династия Северов, а ее основатель Септимий Север (193–211 гг.), выдающийся полководец и сторонник весьма жесткого образа правления, был родом из североафриканской ханаанской колонии. Эта династия правила Римской Империей без малого полстолетия. Северы известны своими про-иудейскими симпатиями в тот период, когда ханаанейцы массово переходили в иудаизм.

Процесс романизации ханаанейцев, и в частности пунийцев, не был ровным. Результаты его неоднозначны. Одни ханаанейцы стали частью общеимперского народа, но, утратив прежнюю этническую специфику, привнесли в римскую культуру элементы своих древних обычаев и воззрений, неорганичных для Рима.

Вторая часть пунийцев, не желавшая романизироваться, ушла в пираты. Ими становились бывшие карфагенские работорговцы и мореходы. Они и раньше тяготились жизнью в государстве, а после поражения Карфагена и вовсе развязали самую настоящую войну против ненавистной власти победившего Рима. В историю это антиримское преступное сообщество работорговцев вошло под именем киликийских пиратов.

Пираты в малоазийской области Киликия существовали и ранее, но именно с приходом пунийцев пиратские банды начинают консолидироваться, а их мощь и численность стремительно растет, обретая черты полноценной морской державы по образцу Тира и Карфагена.

Возможно, родоначальником киликийской пиратской общины выступил сам Ганнибал. После бесславного для Карфагена окончания Второй Пунической войны полководец, выдачи которого требовали победители, бежал ко двору селевкидского монарха Антиоха III. В это время Антиох готовился к большой войне с римлянами, и их непримиримый враг был полезен царю в качестве опытного полководца. Но так как Ганнибал вызывал у царя недоверие, то его отправили на один из второстепенных участков предстоящей борьбы с Римом. К тому же Ганнибалу, привыкшему командовать сухопутными армиями, досталась роль флотоводца. После поражения селевкидского флота в битве с римлянами пунийский полководец был отправлен в Финикию и Киликию набирать новый флот. Но там союзные римлянам родосцы напали на Ганнибала и захватили несколько его судов.

Ганнибал отвел уцелевшие корабли в город-порт Коракесий и задержался там на некоторое время вместе со своими моряками. Эти последние, состоя из финикийцев, киликийцев и, по всей видимости, ветеранов Ганнибала времен Пунических войн, стали тем ядром, вокруг которого вскоре сформируется организованное киликийское пиратство. Недаром несколько десятилетий спустя именно Коракесий станет главным оплотом киликийских морских разбойников, ведь здесь их «отцы» уже отсиживались прежде под руководством Ганнибала, по достоинству оценившего это место.

Лютая ненависть киликийских пиратов к Риму выдает в них наследников Ганнибала – непримиримого борца с римским владычеством, который еще в детстве дал клятву всю жизнь положить на войну с Римом.

Поражение Антиоха III лишило Ганнибала последних надежд на реванш в войне с Римом. Некогда прославленному полководцу теперь предстояло долго скитаться между Арменией, Критом и Вифинией в поисках убежища. Однако после ухода из Коракесия и вплоть до самой смерти Ганнибал ни на минуту не оставлял попечения о своем новом детище, которое вскоре принесет немало бед Риму, – киликийских пиратах.

Время возвышения киликийского пиратства приходится на вторую половину II века до Р.Х. Могущественный придворный малолетнего сирийского царя Антиоха VI Трифон Диодот в результате заговора сверг законного государя и захватил престол. Для достижения этой цели узурпатор не посчитал зазорным воспользоваться услугами киликийских пиратов.

В Коракесии, стоявшем на двухсотметровой крутой скале, соединенной с материком лишь узкой полоской земли, Трифон Диодот решил обустроить свой основной опорный пункт. С помощью пиратов здесь появилась поистине неприступная крепость, впоследствии ставшая главной базой морских разбойников. Неподалеку возник город-двойник Коракесия – Корик. Сам же Трифон Диодот был разгромлен царем Антиохом VII и кончил жизнь самоубийством. Вряд ли память о нем была дорога пиратам, однако именно он обеспечил весьма удобные условия существования для их общины.

Власть сирийских царей здесь была уже слаба, а власть Рима еще слаба. Горная Киликия обеспечивала морских разбойников обилием превосходного строевого леса, а горы, многочисленные малые бухточки и извилистые заливчики – отличными убежищами для кораблей. С течением времени киликийское пиратство приобрело колоссальный размах и стало серьезным геополитическим фактором на Средиземноморье. Пираты действовали не разрозненно, а целыми эскадрами. Они представляли опасность даже для крупных, хорошо охраняемых конвоев. Порой доходило до атак даже на боевые римские флотилии.

Теодор Моммзен отмечал у пиратов высокий уровень организации и своеобразный дух корпоративной солидарности. По словам историка, морские разбойники имели здесь «свое собственное отечество и начатки симмахии и, несомненно, также определенные политические цели. Эти флибустьеры называли себя киликийцами; на самом же деле на их судах встречались отчаянные искатели приключений всех национальностей: отпущенные наемные солдаты, вербовавшиеся на Крите, граждане разрушенных в Италии, Испании и Азии городов, солдаты и офицеры войск Фимбрии и Сертория, вообще опустившиеся люди всех наций, преследуемые беглецы всех потерпевших поражение партий… Это уже не была сбежавшаяся воровская банда, а замкнутое военное государство; национальность заменялась здесь масонской связью гонимых и злодеев, а преступление, как это нередко бывает, покрывалось самым высоким чувством товарищества… Они считали, что ведут правую войну со всем миром, и были горды этим; то, что они при этом приобретали, они называли не награбленным, а военной добычей… Настоящей родиной их было море от Геркулесовых столбов до сирийских и египетских вод; убежище же, в котором они нуждались на суше для себя и для своих плавающих домов, им гостеприимно предоставляли мавританское и далматинское побережья, остров Крит, а прежде всего – богатый мысами и закоулками южный берег Малой Азии, господствовавший над главным путем морской торговли того времени и почти совершенно бесхозяйный… Несомненно… что в этом образовании заключался зародыш морской державы, которая начинала уже приобретать оседлость, и что при благоприятных условиях оно могло бы сложиться в настоящее государство»[170].

Порой совокупный пиратский флот доходил до 1300 кораблей и превосходил по численности боевые флота всех средиземноморских держав вместе взятых. Им подчинялись целые города, где пираты содержали сухопутные военные отряды. Береговые службы наблюдения, надежная связь, удобные гавани и якорные стоянки – все это было к услугам пиратского государства. На тех, кто им сопротивлялся, пираты обрушивали самый настоящий террор.

Весьма показательным является то обстоятельство, что эта «сетевая держава» разбойничающих моряков по преимуществу располагалась в бывших портах и факториях Карфагена и других ханаанских городов.

Как своего рода преемники Карфагенской державы киликийские пираты ненавидели римлян и постоянно заключали союзы с противниками Империи: понтийским царем Митридатом в Азии, узурпатором Серторием в Испании, восставшим гладиатором Спартаком в Италии. Когда эти враги Рима терпели поражение, киликийские пираты, тем не менее, дерзали угрожать самой столице Империи. Жесточайшим образом пираты относились к захваченным римлянам, если только это не сулило огромного выкупа. Порой ради выкупа они похищали высокопоставленных деятелей Римского государства или же представителей знати и далеко не всегда возвращали их живыми и здоровыми, даже получив деньги.

Митридатовы войны подхлестнули пиратство. Царь Понта Митридат Евпатор (132–63 гг. до Р.Х.) решил бросить вызов Риму, как некогда Ганнибал. Пираты превратились в его союзников, и киликийское «государство» получило со стороны царя официальную санкцию и признание. Американский географ Э. Семпл пишет: «Благодаря их помощи он установил свое господство на море, почти парализовал римское наступление на несколько лет в первой войне и оттянул решающее сражение во второй. Наличие больших корпораций пиратов для найма вводило, таким образом, непредсказуемый фактор в многие войны на Средиземном море»[171].

Историк пиратства А. Снисаренко пишет о наступлении киликийцев на сам Рим как о пике успехов пиратской «державы», с которой республика долгое время ничего не могла поделать: «Успехи настолько вскружили пиратам головы, что с начала 60-х годов до н. э. они стали угрожать столице Римской республики. Мало того, что редкий купец отваживался в то время выйти в море; мало того, что важнейшие торговые коммуникации были парализованы до такой степени, что Рим постоянно теперь испытывал серьезные недостатки в самом насущном – хлебе; мало того, что ни один приморский город не мог чувствовать себя в безопасности. Пиратские эскадры совершили налет на Мисен, Кайету и наконец подобрались к желудку Рима – к его гавани Остии и частью пленили, частью уничтожили оказавшийся там консульский флот»[172].

Главное занятие киликийских пиратов – работорговля в международном масштабе. Пираты открыто признавали, что торгуют свободными людьми. Они продолжили древнее ханаанское ремесло – набеги на мирные города с целью захвата на продажу их мирных жителей.

Борьба с киликийским пиратством требовала от Рима напряжения всех сил. Для победы над ними нужны были целые армии, знаменитые полководцы, огромный боевой флот. Обеспечить все это Римская республика эпохи массовой коррупции и порчи нравов была в состоянии далеко не всегда.

В 60-х годах до Р.Х. за очистку моря от пиратов взялся соперник самого Цезаря прославленный полководец Помпей Великий. Ему удалось с боями вытеснить пиратов из Западной части Средиземноморья. Затем Помпей принялся за Малую Азию, в частности Киликию – главное гнездо пиратства. Более полутора месяцев шла война, в ходе которой римляне уничтожали вражеские флотилии, выкорчевывали пиратские базы, брали разбойничьи крепости и сжигали верфи. Это были полномасштабные военные действия, требовавшие твердой воли и мобилизации больших ресурсов.

Однако впоследствии пиратство возродилось, хотя и не в прежнем масштабе. Его искоренение тяжким грузом легло уже на плечи императоров. Наследником киликийского пиратства несколько веков спустя стало пиратство арабское, сохранившее чрезвычайную враждебность по отношению к Империи.

Для пунийцев в Римской Империи существовал и третий путь. Не все из них стали благопристойными римскими гражданами или разбойниками-пиратами. Часть потомков богомерзкого Ханаана мимикрировала под евреев, потомков богоизбранного народа Израиля.

Эта метаморфоза происходила следующим образом. Накануне Рождества Господа Иисуса Христа еврейский народ, приведенный реформами Ездры и Неемии к фарисейскому законничеству, стал выходить из самоизоляции. Его прозелитизм в отношении палестинских соседей начался после того, как селевкидский царь Антиох IV начал гонения против самих иудеев, принуждая их к эллинизации. Такая политика закономерно вызвала восстание. В результате евреи захватили Иерусалим и ненадолго восстановили самостоятельную государственность.

Первосвященники и цари иудеев этого периода принадлежали к священническому роду Хасмонеев. С точки зрения историка Михаэля Туваля, Хасмонеи принадлежали к той группе иудеев, которые «были готовы пролить немало пота и крови (своей и чужой) ради того, чтобы другие народы и племена приняли иудаизм. Так… первосвященник Йоханан Гиркан… захватил Самарию и разрушил самаритянский храм. По всей видимости, он надеялся, что, лишившись собственного святилища на святой для них горе Гризим, самаритяне быстро присоединятся к иудеям, культовым центром которых являлся Иерусалимский храм. Однако он просчитался: самаритяне не приняли „иудаизм с Сиона” и навеки остались верны развалинам Гризима. Тогда Гиркан повернул на юг и, захватив южную часть Иудеи, населенной идумеями, предложил им либо принять иудаизм, либо оставить свои земли. Идумеи согласились принять иудейские обычаи, включая обрезание, и, как пишет об этом Иосиф Флавий, „с тех пор и далее стали они иудеями”… Сын Гиркана, Йеуда Аристобул… завоевал Галилею и обратил в иудаизм часть проживавшего там арабского племени итуреев… Брат Аристобула, Александр Яннай… пытался также иудаизировать жителей завоеванных эллинистических городов, предлагая им либо иудейскую веру, либо изгнание… Греки, в отличие от идумеев и итуреев, предпочли изгнание. Хасмонеи, таким образом, были рьяными миссионерами, распространявшими свою религию с помощью огня и меча»[173].

В тот же самый период, когда Хасмонеи обращали в иудаизм семитское по языку население Палестины и даже пытались иудаизировать греков, евреи рассеяния, сохранявшие тесную связь со своим религиозным центром в Иерусалиме, занимались прозелитизмом вне Палестины. Они закономерно избрали главным объектом своей миссионерской активности единственный семитоязычный народ западной части Римского государства – пунийцев. И их усилия увенчались грандиозным успехом: те из карфагенских ханаанейцев, кто не желал романизироваться и не ушел в пираты, начали массово переходить в иудаизм.

Пунийцы были очень многочисленны и широко расселены на территориях недавно поверженной Карфагенской державы. Но сохранять национальную идентичность в новых условиях было для них крайне опасно, так как римские власти люто ненавидели Карфаген и его жителей. В итоге прозелитизм еврейской диаспоры, с одной стороны, и стремление пунийцев избежать возможных репрессий – с другой, привели к тому, что значительная часть пунийского этноса довольно быстро вошла в состав не столь многочисленной еврейской диаспоры Западного Средиземноморья.

Михаэль Туваль пишет: «Во-первых, если количество евреев в начале этого периода (конец VI века до н. э.) не превышало несколько десятков тысяч, то, по самым низким оценкам, к концу I века н. э. в мире было не менее 4,5 миллионов иудеев. Что же касается менее скептически настроенных исследователей, то они говорят о 6 и даже о 8 миллионах. Столь драматический прирост населения невозможно объяснить лишь пресловутой еврейской плодовитостью. Во-вторых, мы располагаем неоспоримыми свидетельствами о том, что евреи активно занимались прозелитизмом – и на государственном, и на индивидуальном уровнях… Кроме воинствующего государственного прозелитизма существовала также более мирная, индивидуальная „миссия”. Еврейские источники периода Второго храма свидетельствуют о том, что немало евреев питали надежду на обращение широких языческих масс в иудаизм»[174].

В Новом Завете именно об этой активной миссионерской деятельности сказано самим Спасителем: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что обходите море и сушу, дабы обратить хотя бы одного; и когда это случится, делаете его сыном геенны, вдвое худшим вас» (Мф 23:15).

Современные специалисты в области исторической геногеографии, изучающие методами генетики древние миграции людей, полагают, что переход в иудаизм (гиюр) нееврейского населения Палестины и других регионов древней ойкумены, прежде всего во время правления Хасмонеев и первые века римского владычества над Иудеей, мог происходить достаточно активно: еврейское общество было более открытым к приему прозелитов, чем это обычно принято считать. По данным генетики, в этот период фиксируется приток иноэтничного населения в еврейскую диаспору Северной Африки, а также Восточной и Южной Европы, в частности Испании. Родственное в языковом отношении ханаанское население бывших финикийских колоний легко интегрировалось в еврейские общины, принимая иудаизм.

Современные генетики, сравнивая нынешнюю североафриканскую популяцию евреев с другими еврейскими популяциями, говорят о ее изолированном характере. Так, авторитетный журнал «Труды Национальной академии наук США» (34 выпуск за 2012 г.) утверждает: «Когда в сравнение включили только европейские, ближневосточные, североафриканские популяции евреев и нееврейские популяции [до этого сравнивались все популяции в мировом масштабе – К. М.], популяции североафриканских евреев формировали единый, но обособленный [от других групп евреев – К. М.] кластер»[175].

Многие отцы Церкви и христианские писатели, в частности блаженный Иероним, Тертуллиан и блаженный Августин отмечали древность и процветание еврейских общин на землях, которые некогда были колонизированы ханаанейцами и принадлежали Карфагену. Они сообщали, что лишь в одной Северной Африке жило около миллиона иудеев. По всей видимости, появиться там в таком количестве они могли только в результате массового перехода в иудаизм местного населения, то есть пунийцев.

Иудеи активно противодействовали распространению среди североафриканских христиан перевода Библии на латынь, сделанного святым блаженным Иеронимом (т. н. Вульгаты). Они безосновательно заявляли, что в переводе множество ошибок и искажений, а это в свою очередь посеяло сильное смущение в умах христиан.

Живший в XIV веке выдающийся арабский историк Ибн Хальдун считал, что некоторые большие и влиятельные берберские племена Северной Африки происходят от ханаанейцев, перебравшихся в Африку из Сирии и обратившихся в иудейство.

Обращению пунийцев в иудаизм способствовало их этнокультурное родство с евреями. Почву для иудаизации подготовили, во-первых, языковая близость, а во-вторых, общность некоторых традиций и обычаев. Как и евреи, пунийцы почитали субботу и совершали обрезание, отпускали бороду и покрывали голову шапочкой. Финикийцы, так же как иудеи, не называли сына именем отца, но могли назвать ребенка именем умершего родственника, например деда; у евреев, как и у финикийцев, зять некоторое время жил в доме тестя. Карфагеняне отправляли десятину в храм Тира, а евреи – Иерусалима.

Цивилизация Ханаана и Карфаген как ее самое значительное ответвление были всецело проникнуты враждебным отношением к Риму. Римское завоевание Иудеи и разрушение римлянами Второго храма сделало ханаанейцев и иудеев союзниками в этой ненависти к Империи.

Герберт Уэллс в своей «Краткой истории человечества» так описал это срастание Ханаана с евреями: «После падения Тира, Сидона, Карфагена и испанских колоний финикийцы исчезают со страниц истории; и совершенно неожиданно в Испании, Африке, Египте, Аравии, везде, где только ступила нога финикийца, мы обнаруживаем еврейские общины… Из всех семитских государств и городов, что цвели еще пять веков тому назад, лишь одна маленькая страна еще оставалась независимой и управлялась местными царями – Иудея, освобожденная из под власти Селевкидов, она подчинялась местным правителям из рода Маккавеев. К этому времени Библия была практически завершена… Было естественно, что карфагеняне, финикийцы и другие родственные им народы, распыленные по всему миру, видели общий очаг в практически подобном еврейском языке и в этой литературе мужества и надежды. Можно сказать и то, что они и теперь оставались мировыми купцами и банкирами»[176].

Государственный строй времен Августа и иных первых императоров хранил в себе пережитки республиканской системы управления. Однако Империя постепенно освобождалась от этих древних обычаев, сковывавших ее развитие. Напротив, усиливаются монархические тенденции. Власть императоров теряет вид порождения республики, освобождается от навязчивых попыток контроля со стороны республиканских институтов, движется к абсолютизму.

По словам историка М. Казакова, «в течение более чем столетнего периода с 69 до 180 г. римское государство стало более патерналистским и бюрократическим и в то же время более космополитическим и менее „римским”… Вполне очевидным для II в. было усиление императорской власти в противовес сенату и централизация государственного управления, а также постепенное увеличение бюрократии… III век стал явным водоразделом между двумя контрастными политическими системами – принципатом и доминатом. Уже [император] Септимий Север (193–211 гг.) сделал то, что давно назрело, но что не решались сделать его предшественники – разработал и начал осуществлять принцип полной монархии: император – единственный источник власти, а его воля – высший закон для всех жителей Империи. Сенат лишается права издавать законы и выбирать магистратов, и это право становится исключительной привилегией принцепса. Проводится реформа государственного управления, которая все ставит на свои места: стираются различия, ставшие к этому времени весьма эфемерными, между традиционными магистратурами и бюрократическими должностями, устанавливается система подчинения различных должностей и рангов, и даже происходит некоторая милитаризация имперской бюрократии»[177].

В середине – второй половине III столетия Империя проходила через горнило глобального кризиса. Несколько раз на протяжении этого периода громадное государство буквально разваливалось на части. Императоров «выкликала» солдатская масса, провинции обращались в независимые государства, сенат жаждал вернуть себе прежнюю власть, но с кризисом справиться не мог. После убийства Александра Севера в 235 году и до воцарения Диоклетиана в 284 году престол занимало три десятка «легитимных» императоров. Количество же узурпаторов меньшего калибра, захватывавших власть в разных частях трещавшей по швам Империи, было намного большим.

В десятилетия кризиса чрезвычайно выросла роль армии. Последние крупные завоевания Империи приходятся на правление Траяна, то есть начало II века. Впоследствии Империя в основном обороняется. Приток военной добычи сокращается, расходы по поддержанию армии в боевой готовности растут. А когда солдаты не получают должного материального обеспечения, они обращаются к радикальным способам решения своих проблем: «назначают» императора, который, утвердившись на троне, должен дать им все необходимое за счет казны. Политический контроль над армией до крайности ослабляется. Власти, способной удержать разбушевавшуюся солдатскую стихию от грабежей и бесчинств, не существует.

Кризис отчасти был связан с переходом к новой модели власти. Ей требовалось время, чтобы укрепиться и начать действовать эффективно. Это произошло в 270–280-х годах благодаря усилиям трех энергичных императоров: Аврелиана, Проба и Диоклетиана. Последний из них вывел Империю из кризиса и провел ряд реформ, утвердивших новый государственный порядок – «доминат», когда во главе государства стоит dominus (лат. «господин»).

Император Диоклетиан (284–305 гг.) добился внутреннего и внешнего мира силой оружия. Затем он укрепил императорскую власть и поднял ее на доселе недосягаемую высоту. Диоклетиан учредил «тетрархию» (греч. τετραρχία – «четверовластие») – систему, в которой единой Империей правили два полноправных августа и два подчинявшихся им цезаря. Законы и указы издавались августами совместно, однако законодательная инициатива практически полностью была прерогативой Диоклетиана. Каждый из монархов распоряжался собственной армией и контролировал определенную часть Империи, хотя юридического раздела государства не произошло. В качестве своих резиденций они избрали города, находившиеся поблизости от имперских границ, чтобы своевременно реагировать на угрозы извне. Резиденцией Диоклетиана стала Ни-комедия в Малой Азии; резиденцией назначенного им в 284 году цезарем, а два года спустя ставшего августом Максимиана Геркулия – Медиолан в Италии. Рим по сути утрачивает значение центра управления Империей и остается лишь номинальной столицей.

ДИОКЛЕТИАН

(284–305 гг. до Р.Х.)

Назначение двух цезарей, своего рода вице-императоров, произошло в 293 году. Выбор старших императоров пал на Гая Галерия и Констанция Хлора – к ним должна была перейти вся полнота власти и титул августов в том случае, если старшие императоры отрекутся или внезапно скончаются. Таким образом Диоклетиан пытался исключить риск узурпации власти кем-то со стороны: теперь, чтобы захватить трон, было недостаточно просто устранить предыдущего императора. Предполагалось, что по истечении двадцати лет после начала правления Диоклетиана оба августа передадут свои полномочия цезарям, которые, вступив в права, назначат себе новых преемников. Созданная Диоклетианом конструкция, единственным гарантом стабильности которой могли служить мир и согласие всех четырех правителей, оказалась не слишком устойчивой и продержалась лишь три десятилетия.

Однако при всей своей хрупкости эта политическая система со-правительства отлично работала вначале: сильная авторитарная власть августов и цезарей давала возможность оперативно разбираться со всеми проблемами и столкновениями в разных частях Империи, разделенных тысячами километров. Там, где один правитель не успевал разбираться с колоссальным количеством текущих вопросов, четверо справлялись отлично.

Но для этого им требовалось совершенно иное оформление властных прерогатив и атрибутов правления. И здесь Диоклетиан, строя Новую Империю, использует опыт Империи Ветхой. М. Казаков пишет: «Политическая система домината являла собой в упрощенном виде формулу, согласно которой император был до-минусом – господином, а все остальные граждане империи являлись его подданными.

Доминат предполагал введение соответствующего дворцового церемониала, подобного тому, что существовал в государствах восточной деспотии. Императоров отличала диадема и шитая золотом пурпурная одежда, они редко показывались народу, а те, кто был к ним допущен, обязаны были простираться ниц, соблюдая ритуал, принятый при дворе персидских царей… Кроме того, система домината вводила строгую иерархию чиновничьих должностей и оформляла бюрократические структуры империи. Ниже божественного императора находилась многочисленная децентрализованная бюрократия, разделенная на гражданскую и военную секции»[178].

Доминат создал для христианских общин Империи новые возможности. Если со сложным, отягощенным республиканскими пережитками, постоянно препятствующим нормальной работе императорской власти аппаратом управления прежних времен трудно было о чем-либо договориться, то при доминате возникла возможность прямого диалога с императорской властью. А императорская власть, в свою очередь, получила возможность решением одного лица определить отношение государства к христианству. В равной мере, конечно, это мог быть поворот как к дружбе, так и ко вражде. Но разница с предыдущим периодом состояла прежде всего в том, что раньше у императоров, которые правили полумонархией-полуреспубликой, не хватало власти для того, чтобы единолично совершить в этой сфере какой-либо кардинальный поворот.

К тому времени, когда Диоклетиан утвердился на троне, Христианская Церковь выросла в большую силу. Епископы обладали значительным духовным авторитетом. Христиане входили в военную иерархию, их было немало в числе солдат и командиров, вошли они и в гражданскую бюрократию. Но Церковь жила своей жизнью, не соединяясь с государственными структурами Империи и отрицая официальную языческую религию государства. Она выросла во влиятельную ветвь власти, своего рода государство в государстве, существующее параллельно бюрократической системе и отнюдь не в союзе с ней.

Высшая власть должна была считаться с этой новой реальностью. Постепенно в сознании Диоклетиана и служившей ему имперской бюрократии выработалось представление о своего рода «христианской угрозе». Хотя новая волна гонений против Церкви могла привести к серьезным внутриполитическим осложнениям и подорвать с таким трудом установленный мир, тем не менее Диоклетиан решился на то, чтобы подвергнуть христиан жесточайшим репрессиям. Христианские общины уже неоднократно испытывали на себе гонения со стороны римских властей, но диоклетиановы по силе превзошли все предыдущие. Большинство чтимых ныне Церковью святых мучеников были жестоко убиты именно в это время.

Однако преследования, пытки и казни привели на деле к тому, что у Церкви только увеличилось число приверженцев, а ее авторитет значительно возрос. Христиане не составляли заговоров, не поднимали восстаний, не пытались свергнуть императора, но в вопросах веры они ему просто не подчинялись, предпочитая терпеть мучения и идти на смерть.

Государственная власть оказалась бессильна в борьбе с Церковью, но тут виной не какие-либо антигосударственные настроения, царившие в христианских общинах, а упрямая твердолобость Диоклетиана в религиозной политике. Империи требовался новый религиозный и нравственный идеал вместо агонизирующего язычества.

Старое, патриархальное язычество римлян умирало. Повсюду распространялась скептическая философия, которая убивала остатки язычества. Общество очень хорошо понимало, что деревенская вера далеких предков совершенно не соответствует тому громадному зданию Империи, которое выросло на месте Римской республики времен Катона и Сципиона. Поклонение простоватым божкам, принесение им жертв выглядело смешным и нелепым как в глазах людей образованных, так и в глазах представителей власти.

В Римской Империи II–IV столетий официальное язычество приняло тот же вид, что и марксизм-ленинизм последних двух десятилетий СССР. Все были обязаны строго придерживаться казенной идеологии, чтобы не утратить репутацию благонадежного человека и не подвергать опасности свой социальный статус, но при этом лишь очень немногие серьезно относились к навязшим в зубах лозунгам.

Историк Церкви В. Болотов писал: «Когда явилось христианство, цивилизованный мир язычества до того уже изверился в свою религию, что нужно удивляться, как мог он отстаивать эту религию целых три века. Язычники в богов своих верили меньше, чем сами христиане, боровшиеся с ними. Для христиан эти боги были по крайней мере демонами, тогда как интеллигентный язычник склонен был считать их просто за выдумку… Языческие боги ко времени появления христианства потеряли доверие общества… История свидетельствует о скептическом отношении языческой интеллигенции к религии. Но, несмотря на скепсис, эти люди предпочитали лицемерие отпадению от прежней веры. Объяснять эту приверженность из корыстных мотивов нельзя (жрецы проходили часто и другие государственные должности, которые бывали важнее и жреческих). Причина этой приверженности к религии лежит в том, что языческая религия была государственною в преимущественном смысле слова. Рим не только признавал свою религию: идея государственности тесно переплелась у него с идеей религии… Отмена религии, казалось, грозила падением славному римскому государству. Вот почему образованные люди считали необходимым поддерживать государственную религию; это было для них делом политической необходимости»[179].

Многие римские императоры, начиная с Августа, понимая, какое значение имеет религия для благосостояния государства, пытались укрепить религиозное начало в сердцах подданных, прежде всего, из-за опасения, что на Рим вновь обрушится ханаанский упадок нравов. Они очень хорошо видели также, что без религиозности государство утратит основу своего благосостояния. Однако все их усилия не достигали цели. Империя нуждалась в новом возвышенном религиозном и нравственном идеале вместо разлагавшегося язычества. Истинная вера, которую проповедовал Христос, должна была занять место архаичной невнятицы. И язычество, даже поддержанное государством, не могло сопротивляться самому Божественному откровению.

В условиях Империи христианская община росла чрезвычайно быстро. Апостольская проповедь сделала распространение христианства ошеломляюще стремительным. Конечно, даже при Диоклетиане и Константине христиан все еще было меньшинство. Но это меньшинство было отлично организовано, рассеяно по всей громадной Империи и даже вышло за ее пределы.

Богослов и ритор Тертуллиан восторженно описал то состояние христианства, к которому оно пришло к началу III столетия: «Да в кого же, как не в Христа, уверовали все народы? Да в кого же уверовали и другие народы: парфяне, мидяне, эламиты, жители Месопотамии, Армении, Фригии, Каппадокии, Понта и Асии, Памфилии, Египта и частей Африки, находящихся за Киринеею, и жители Рима, и жившие тогда в Иерусалиме иудеи, и другие народы, и разные обитатели Гетулии, многочисленные жители Мавритании, все пределы Испании, разные народы Галлии, и недоступные для римлян места Британии, но подчиненные Христу, а равным образом – сарматы, даки, германцы, скифы и многие отдаленные народности и многие острова и провинции, неизвестные нам, которых мы не можем и перечислить?»[180]. Обращаясь к римским властям, Тертуллиан говорил: «Мы существуем только со вчерашнего дня и, однако, мы наполнили все ваше: города, острова, крепости, муниципии, соборики, лагери, трибы, курии, дворец, сенат, форум»[181]. За этими словами блистательного ритора стоит реальность общественной жизни, где голос христиан становится все более и более значительным.

Этот невиданно скорый рост тем более удивителен и тем более вызывает мысли о небесном покровительстве в отношении раннехристианской общины, если принять во внимание то, сколь трудным было существование христиан в первые века Римской Империи. Сам Бог вел Христианскую Церковь к слиянию и симфонии с обновленной Империей. Но на этом пути Церковь претерпела несколько волн гонений.

По внешней видимости, удары на христиан обрушивала римская власть. Однако внимательный анализ событий той эпохи говорит о другом: власти Империи оставались индифферентны к христианской общине, пока не находились подстрекатели (среди которых были и иудейские общины), призывавшие к расправе с ней.

Поэтому вплоть до IV века Церковь христиан – это ecclesia pressa (лат. «угнетаемая Церковь»). Не так-то просто было ей выжить в подобных условиях, а она не только выживала, но и быстрыми темпами росла.

Благодать перешла к Новому Израилю – Церкви христиан. Святой мученик II века Иустин Философ говорил: «Мы, которые приведены к Богу чрез… распятого Христа, мы – истинный духовный Израиль!» Но фарисеи и книжники не смирились – они требовали от Пилата распять самого Христа, и они же преследовали его учеников.

Иудейская диаспора смотрела на проповедников Христова благовестия как на «возбудителей мятежа между иудеями, живущими по вселенной» (Деян 24:5). Апостолов изгоняли из городов, натравливали на них римскую государственную власть и социальные низы. Однако имперские чиновники, вслед за Пилатом, не горели желанием брать на себя разрешение спора между новыми иудеями, «волнуемыми Христом», и старыми, которые этого Христа не признают. Римляне даже не хотели разбираться, чем первые отличаются от вторых и, благоволя к «старым иудеям», периодически устраивали гонения на христиан, используя для этого очевидно надуманные поводы.

Так, поводом для гонений на христиан послужил грандиозный пожар, уничтоживший Рим 19 июля 64 года. По рассказу историка Корнелия Тацита, народ заподозрил самого Нерона в поджоге и тогда император, «чтобы побороть слухи, приискал виновных и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлекли на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами»[182]. А английский церковный историк У. Френд по тому же поводу сообщает, что иудеи в борьбе против христиан использовали административный ресурс в лице жены Нерона Поппеи Сабины и префекта претория Тигеллина и «сумели направить злобу черни на ненавистных „схизматиков” – христианскую „синагогу”»[183].

После гонения Нерона христианство подпало под особый законодательный запрет. Таким образом, все последующие гонения римских властей против христиан основывались на особом общем законе, принятом в ходе гонений Нерона.

Впрочем, против христианства выступали не только иудеи, но и исконные ханаанейцы. Так, при императоре Максимине (235–238 гг.) жители древнего Тира отправили в Рим торжественную депутацию, которая обратилась к принцепсу с просьбой об очищении их области от христиан. Император сам искал повода к началу гонений, и депутации нескольких городов дали ему желанную почву для проявления жестокости, однако Тир отличился особенно. Правитель в порыве благодарности даровал городу особые льготы. Его послание тиряне вырезали на мраморе; среди прочего там сказано следующее: «Чтобы вы знали, до какой степени нам приятно такое ваше желание и как охотно мы по собственному почину без просьб награждаем хороших людей, мы предлагаем вашему благочестию в награду за ваше боголюбезное предложение просить у нас щедрой милости, какой только вы пожелаете. Потрудитесь только пожелать и получить: ваше желание будет удовлетворено без всякого замедления. И пусть эта милость, дарованная вашему городу, во все века свидетельствует пред вашими детьми и внуками о вашем искреннем благочестии и о нашем уменье ценить все доброе и награждать его»[184].

В Риме религия в очень значительной степени относилась к сфере государственной деятельности, она была не столько личным и интимным делом, связанным с мистическим опытом, сколько частью общественной жизни. Член полисной общины, вместе со всеми занимающийся отправлением официального культа, пользовался репутацией благонадежного человека. Христианство же открыто декларировало, что религиозные убеждения – это сугубо личный вопрос, касающийся совести каждого отдельного человека.

В. Болотов очень точно выразил суть контрпретензии к христианам со стороны государственных властей: «Римская империя отвечала противоположным тезисом: религия устанавливается не индивидуумом, а народом или его представителями в государстве. Если бы Римская империя согласилась сделать уступку и ввела бы тезис христианства в свое законодательство, тогда борьба была бы невозможна. Но Римская империя этого не сделала по обстоятельствам, в значительной мере формальным… священное право свободы совести… было слишком высокою и для римского правительства невозможною точкою зрения. Государство имело право устанавливать и узаконять религиозные культы. Христианство, отвергшее государственную религию, вместе с тем посягало на это право Рима»[185].

А непочтительное отношение христиан к старым богам нередко воспринималось как разновидность нелояльности к самому государству. Отсюда происходило напрасное мучительство римской власти, время от времени обрушиваемое ею на христиан, когда Ханаан умело разжигал гнев против них, всячески преувеличивая их опасность для государства. Но преследования христиан со стороны римских властей не были последовательными и не имели тотального характера. При всем внимании римлян к форме, к букве закона, к сохранению всевластия государства, обвинения против христиан имели слишком надуманный характер. Христианин никогда не был врагом для государства, он не бунтовал и не выказывал к нему неуважения во всех случаях, кроме тех, которые связаны с государственной религией. И чем дальше, тем больше борьба римских властей с христианами принимала вид трагического недоразумения.

Христианская Церковь даже в годы тяжелых гонений призывала воспринимать римскую власть как власть законную, данную от Бога и не противиться воле императора и даже мысли не держать о каком-либо восстании. Скорее, христиане мечтали о приобщении императора к Богу, то есть о принятии им истинной веры. Тертуллиан, споря с язычниками, выдвигал аргумент близости императорской власти христианам по духу, в силу того, что правитель Империи, даже если он и язычник, все равно получил власть от Господа: «Что мне более сказать об уважении и почтении христиан к императору, на которого мы должны смотреть, как на лицо, избранное нашим Богом? Да, я по справедливости могу сказать: император больше наш, чем ваш, так как он поставлен нашим Богом… Мы всегда молимся за всех императоров, чтобы жизнь их была продолжительна, чтобы власть безмятежна, чтобы семья безопасна, чтобы войска храбры, чтобы сенат верен, чтобы народ честен, чтобы государство было спокойно, и о всем том, чего желает человек и император»[186].

Споря со всей мощью государственной машины Рима, христианин не вдавался в политику и правовую сферу. Он свидетельствовал истину своей веры, веры во Христа и Царство Небесное, способностью пойти на муки и даже на смерть ради него. Мученичество ранних христиан не было направлено на то, чтобы уничтожить языческий «официоз». И, тем более, оно ни в малой мере не несло в себе отрицания государственной системы Рима. В. Болотов замечает, что жизненная задача христиан, которые решались пойти на мученичество, состояла главным образом в том, чтобы «пробудить уснувшую и исторически изжившуюся религиозную совесть окружающего христиан язычества… личным примером высокого самоотвержения показать окружающему их миру, что религия есть дело настолько важное, что в известных случаях приходится лучше пожертвовать самою жизнью, чем поступиться ею. Мученики были проповедниками христианства, продолжателями апостольского служения, и эту миссию они исполняли именно как martyres [греческое слово μάρτυς (в латинской транслиттерации – martys), соответствующее русскому слову «мученик», в качестве первого значения имеет «свидетель» – К. М.], то есть являясь свидетелями… Недоказуемым логически положением была во дни мучеников истина религиозная, пред которою индифферентная языческая интеллигенция стояла с скептическим вопросом: „Что есть истина?”… Пред такими людьми выступили мученики, предлагая свою кровь вместо доказательств той истины, в которой они были убеждены, которая для них, „свидетелей”, имела очевидность факта. Слова Тертуллиана „semen est sanguis christianorum” („кровь христиан есть семя”) выражают глубокую психологическую истину и вместе – исторический факт»[187].

Христиане выглядели в глазах римских властей, скорее, чем-то непонятным, нежели по-настоящему опасным. Государство римское, в некотором недоумении по поводу сути их учения и цели их собраний, то терзало христиан, то благодетельствовало. Пять императоров нападали на христиан, издавая запретительные указы и предпринимая гонения, но не меньшее количество правителей Империи были благодетелями христианской общины задолго до Константина. Таковы, например, Адриан, Антонин Пий, Александр Север, Галлиен. Так, законодательство Галлиена (260–268 гг.) вновь дало христианам легальное положение в Империи, утраченное из-за ханаанского влияния при Нероне. И даже суровый воин и убежденный язычник Аврелиан (270–275 гг.) порой проявлял к христианам благосклонность, помогая им вершить суд по церковным делам.

Гонения, предпринятые Диоклетианом, на некоторое время погрузили христианскую общину во мрак и ужас, но то была последняя судорога официального язычества. Уже Галерий в 311 году расписался в полной неспособности римских властей выкорчевать растение христианства из римской почвы. Его указ гласил: «Мы позволяем христианам исповедовать свою религию и строить дома для их богослужебных собраний»[188]. Римская власть переменила мнение о христианстве, открыв дорогу для его полной победы при Константине.

Для христианства, даже учитывая несколько периодов жесточайших гонений, опаснейшим врагом была не римская власть и не иудейство, а темные религиозные течения, конкурировавшие с ним за души людей и простиравшие свои усилия к духовному развращению самих христиан.

Учения, недружественные по отношению к христианству, порождал все тот же Ханаан, вооруженный философией эллинизированных областей Империи. Таков, прежде всего, гностицизм. Древний ханаанский культ, наполненный жестокостью, духом тайного служения темным божествам и чисто ханаанским распутством, заговорил в гностицизме языком утонченной греческой философии, привлекая к себе сторонников из числа хорошо образованных людей. Тайные ответвления неовавилонских сект иудаизма и элементы иранского огнепоклонничества, Митраизма, дополнили этот новый синкретический элиннистическо-ханаанский культ. Римская интеллигенция жаждала чего-то более сложного, более изощренного, чем простое христианское «возлюби Бога своего и ближнего своего».

Гностики проповедовали дуализм. Они относили материальный мир во всей сложности его исторических судеб к деятельности злого начала, а все божественное в их учении имело надмирный характер, и частица божественного, заключенная в душе человека, могла и должна была оторваться от мира, отягощенного злом, и вернуться в общую надмирную божественную реальность. Избранные («совершенные») получали сверхъестественным путем гносис (греч. γνῶσις – «знание») – знание о том, как освободиться и спастись. Они могли учить, то есть передавать гносис в форме идей, доступных пониманию неизбранных.

Гностики то полемизировали с христианами, то шли в христианские общины, чтобы перестроить их на свой лад и перетолковать Христову веру по своим образцам. По словам Б. Хегглунда, «гностицизм в течение долгого времени выступал как опаснейший враг христианства. Полемика против него способствовала невиданному до тех пор развитию богословской мысли Церкви»[189]. Особенную славу как разоблачитель лжеучений приобрел святой Ириней Лионский.

Схватка с гностицизмом была крайне тяжелой для христианства. Специалист по истории христианского богословия и Христианской Церкви профессор М. Поснов приводит обширной материал об этой борьбе: «Уже в I веке, когда христианство большинством считалось лишь иудейской сектой, многие „лжеучители”, „лжепророки”, „ругатели”, „этеродидаскалы” языческого и иудейского происхождения прокрадываются в христианские общины и вносят расстройство в их верования. Особенно малоазийские общины кишат такими лжеучителями. С ними борются апостолы – Петр и Иуда; их поражает Павел, особенно в Колоссах и Эфесе. Против них же были направлены писания св. ап. Иоанна Богослова.

Опровергая лжеучения, сами апостолы устанавливают истинный γνῶσις или ἐπίγνωσις (2 Петр 1:2, 3, 5, 8, 20; 2:20; 3:3; Кол 1:10; 2:2; 3:10; ср. 1 посл. Иоанн 2:3–5, 29; 3:24; 4:7, и др.). У них встречается техническое наименование христианской ереси гностицизма, как ψευδώνυμος γνῶσις (1 Тим 6:20), идет речь о „баснях и родословиях бесконечных” (Тим 1:4), коими были переполнены системы гностиков и т. п. Словом, не может быть сомнения в характере тех заблуждений, которые угрожали христианским общинам еще в I веке. В то же время рядом с христианством стояли самарийские лжехристы – Досифей, Симон Маг и Менандр. Один из них – Симон маг, упоминаемый в книге Деян. VIII, считается у отцов церкви ересиархом, „от которого произошли все ереси” и „получило свое начало лжеименное знание (γνῶσις)”. Наконец, в самом исходе I века является первый христианский еретик Керинф, извращавший христианское учение о едином Боге и лице Иисуса Христа. Против него, по свидетельству святого Иринея, направлено евангелие святого апостола Иоанна Богослова»[190].

Гностические общины появились в I веке, расцвели во II веке, существуя открыто до V и даже до VI столетия, однако уже в III веке благодаря настойчивой борьбе с ними Христианской Церкви начали терять свое влияние на умы.

Однако их сменил новый враг христианства, более сплоченный и дисциплинированный, создавший мощную организацию – манихейство. Эта секта названа по имени ее создателя, пророка или мага Мани (Манеса или Манихеуса). Она зародилась в Иране и Вавилонии, притом основатель ее воспитывался в середине III века в гностической среде. Преемственность манихейства от старого гностицизма очевидна. Учение Мани являлось искусственным соединением персидского зороастрийского дуализма, учения восточных гностиков, буддизма и даже элементов христианства. Мани был уверен в том, что все это искаженные версии одной истинной религии, а Зороастра, Будду и Христа считал своими предтечами.

В Иране манихеи вызвали смуту, и их верховный наставник подвергся казни. Но его учение, записанное в книге «Живое Евангелие», получило широкое распространение, в том числе и в восточных провинциях Империи.

Мани вовсе не был наивным проповедником. Он не считал простую мирную проповедь достаточным средством для того, чтобы распространять свою «истинную религию». Инструментом для такой деятельности стала созданная им сеть общин, которые были организованы на принципах строгой субординации и спаяны железной дисциплиной. Там царила атмосфера оккультных ритуалов и тайного знания. Манихеи имели иерархию из трех степеней посвящения: совершенные, избранные и слушатели. Совершенным предписывалось вести особый образ жизни, налагавший ряд ограничений, которые не касались низших членов секты.

Историк О. Четверикова полагает, что «тайный характер организации порождал двойную нравственность: декларативную и реальную… Наряду со строгой аскезой здесь допускалась распущенность нравов в пределах, исключающих по возможности рождение потомства, и неслучайно все наблюдатели упрекали манихеев в чрезвычайном разврате. Более ярко это проявлялось в противопоставлении себя чужим»[191]. И здесь открывается прямая параллель между оргиастическими обычаями манихеев (а также некоторых более древних учений гностиков) и ритуальным (храмовым) развратом, царившим в Ханаане. Эта ханаанская традиция была усвоена и более поздними антихристианскими сектами.

По словам Четвериковой, «благодаря своей строгой иерархии и дисциплине манихейство… приобрело черты политической организации, формируясь за счет государственной и церковной оппозиции. Поэтому в Римской Империи оно столкнулось в итоге с сильнейшим сопротивлением со стороны государственной власти, которая стала рассматривать его как крайне опасную и влиятельную секту, пришедшую из враждебного Ирана. Манихейство и гностицизм… оставили в религиозной истории Запада глубокий след. Второе дыхание они обрели уже в XII в., охватив всю Западную Европу, действуя в виде сект катаров и альбигойцев. После же поражения последних оккультный дух его был впитан другими духовными течениями, повлиявшими на мировоззрение эзотерических обществ нового и новейшего времени»[192].

Если гностиков христианство победило в длительной полемической борьбе, то над манихеями оно взяло верх по причине своего глубинного смирения и миролюбия. Те готовы были всерьез, с оружием в руках, противопоставить себя государству, в то время как христиане в принципе не могли поставить перед собой такой цели. Поэтому власть римская не только не истребила христиан, но в конце концов заключила с Церковью союз, который поднял Империю на историческую высоту предначертанной ей Богом миссии Катехона.

Первые три века существования христианства, равно, как и первые три века существования Новой Империи, подготовили все необходимое для их союза. Христианская Церковь, объединяя меньшинство населения Империи, тем не менее, превратилась во влиятельную силу и кровью мучеников получила высокий духовный авторитет. А императорская власть, укрепившись и обретя форму домината, получила возможность быстрого и решительного перехода от политики преследования христиан к политике их поддержки во всеимперском масштабе.

Это поистине эпохальное событие произошло при императоре Константине Великом (306–337 гг.). Именно он, обладая мудростью гениального правителя, решился на шаг, который прежние императоры то ли опасались совершить, то ли не желали – в силу формальной приверженности официальным традициям государственного римского язычества.

Перемена религиозной политики была произведена Константином в годы тяжелых внутренних войн, вызванных борьбой за власть соправителей умершего императора Диоклетиана. Константин, будучи сыном одного из них, Констанция Хлора, оказался вовлечен в эти распри. В 312 году перед генеральным сражением с войсками соперника, Максенция, Константин увидел в небе крестовидный столп света с надписью: In hoc signo vinces (лат. «Под этим знаком ты победишь»).

Этот знак видел не только Константин, но и все присутствующие. Тогда же сам Христос явился ему во сне и велел устроить воинский знак по образцу виденного знамения. Константин повиновался слову Божию. Так появился знаменитый воинский штандарт Христианской Империи – лабарум (лат. labarum, от греч. λάβαρον < λαβρᾶτον – «обвитое лавром знамя») с крестообразной монограммой Христа. С тех пор лабарум станет знаменем Империи на тысячу лет. Победив Максенция, имевшего численное превосходство, у Мульвиева моста близ Рима, Константин на протяжении всего своего царствования благодарил Господа Иисуса Христа за эту победу.

Первым благодеянием императора по отношению к Церкви стал Миланский эдикт 313 года. Он известен из труда христианского апологета и ритора IV века Лактанция «О смерти гонителей» и в пересказе других древних историков Церкви. Эдикт стал поворотным пунктом в религиозной политике римской власти. Он завершил эпоху гонений на христианство и стал провозвестником новой эпохи – времени покровительства императоров в отношении Церкви. Эдикт гласил: «Мы даруем и христианам, и всем прочим возможность свободно следовать той религии, какую кто пожелает, с тем, чтобы божественность, какая б то ни была на небесном престоле, могла бы пребывать в благосклонности и милости к нам и всем тем, кто находится под нашей властью… любой из тех, кто проявил желание отправлять христианские обряды, может свободно и просто позволить себе участвовать в них без каких-либо беспокойств и неприятностей… они находятся под нашим покровительством»[193].

КОНСТАНТИН ВЕЛИКИЙ

(306–337 гг.)

Таким образом, христианство было вновь объявлено «законной религией», не только равной всем прочим культам, имевшим подобный статус, но еще и попавшей под защиту самого императора.

Все храмы, святилища и прочие места молитвенных собраний, ранее отобранные у христиан, предписывалось вернуть им без промедления. Кроме того, вообще все имущество христианских общин, отторгнутое в годы гонений, следовало им возвратить, притом казна покрывала убытки, понесенные при этом новыми собственниками. Содержание эдикта объявлялось повсюду и везде, то есть получило публичный характер.

Благосклонность Константина Великого к христианству не ограничилась одним лишь Миланским эдиктом. Император не сделал христианство государственной религией, однако оно стало верой самого государя. Он на протяжении многих лет оказывал христианской общине деятельную помощь. В годы его правления христиане возвращались из ссылки, вызволялись из темниц, а за счет императорской казны строились христианские храмы. При Константине на монетах появился первый христианский символ – лабарум. Дети императора воспитывались в христианском духе – таким образом закладывалась основа на будущее для прочной связи между императорской властью и Церковью.

Когда потребовалось, император не остановился и перед задачей обороны Церкви силой оружия. Соправитель Константина, Лициний, притворно одобряя политический поворот в сторону христианства, сначала тайно притеснял христиан и ставил препятствия на пути распространения истинной веры, а потом и явно выступил против нее. Константин начал против него войну и победил. В сущности, это была первая религиозная война в защиту христианства.

Формально при Константине христианство имело правовое равенство со множеством иных религий Империи, но, по сути, оно стало «первым среди равных» и стремительно двигалось к господствующему положению. Фактически Константин создал прочный фундамент для духовного владычества христиан в Империи. Позднее Церковь канонизирует императора в чине «святого равноапостольного», ибо, как писал историк Церкви протоиерей И. Мейендорф, «ни один человек в истории не способствовал, прямо или косвенно, обращению стольких людей в христианскую веру»[194].

В послании к Александру, епископу Александрийскому, Константин говорит следующее: «Во всех действиях я руководствовался двумя побуждениями. Во-первых, я предположил представления всех людей о Божестве соединить как бы в один общий строй; во-вторых, возвратить прежнее здоровье целому организму Империи, пораженному как бы некоей тяжкой болезнью. Поставив это задачей для себя, одно я решил, взвешивая все тайным взором мысли; другого я пытался достигнуть силой оружия. Я понимал, что если бы, согласно моим задушевным желаниям, я установил общее согласие в мыслях между всеми почитателями Бога, то это принесет пользу и управлению государственному, дав ему изменение, соответствующее благочестивым расположением всех»[195].

Таким образом, император Константин мыслил и действовал как правитель, всецело предавшийся духом христианской вере. Нет единого мнения относительно времени, когда именно он принял святое крещение. По одной версии, это произошло уже на смертном одре, и крестил его Евсевий, епископ Никомедийский, а по другой – Константин стал христианином гораздо раньше, около 323 года, и таинство крещения ему преподал святой Сильвестр, епископ города Рима. В любом случае, император был не только «сочувствующим» истинной вере, но и сам вошел в крещальную купель. Как свидетельствуют исторические источники, крестились и члены его семьи, а также все последующие римские императоры.

По словам А. Лебедева, «Всех привести к религиозному единению через распространение и утверждение христианства в Империи – вот, что было глубочайшим стремлением Константина. Отсюда его покровительство христианству. Торжество христианства в душах всех людей, подчиненных его скипетру, занимало его, как цель его жизни»[196].

Итак, впервые именно во времена Константина Великого между Империей и Церковью устанавливается симфония (греч. συμφωνία – «согласие»), или соработничество. Империя приняла в свое лоно Церковь истинного Бога, дала ей свободу и покровительство, обеспечила ее рост, защиту и возможность проповедовать веру Христову. Иными словами, создала условия для того, чтобы всякий подданный императора мог без страха обратиться к истинной религии и спасти свою душу для Царства Небесного. В свою очередь, Церковь приняла на себя функцию духовного окормления и объединения всех племен и народов громадной Империи в общее вероисповедное единство. При Константине большинство императорских подданных еще коснело в язычестве, однако Церковь уже получила возможность с течением времени исправить это положение.

Новая Империя отлична от Империи Ветхой прежде всего тем, что она начала выполнять свое главное предназначение, начертанное самим Господом: превратить всех людей мира в единую общину верующих истинно или хотя бы предложить им всем благое и непринужденное обращение к истинной вере без каких бы то ни было препятствий.

Империя, объединенная с Церковью Иисуса Христа, превратилась в Новый Израиль. Ветхий Израиль отказался следовать Божьему замыслу о нем, отверг призывы пророков, а его первосвященники отправили на казнь Сына Божьего. Империя, объединившись с Христианской Церковью в своих пределах, стала Новым Израилем, царством истинно верующих.

Первые два с половиной века императорской власти в Риме этот город сохранял положение безусловного центра громадного государства. Империя жила ради Рима и окружавшей его области, ради их благосостояния и процветания. Императорские указы публиковались urbi et orbi (лат. «городу и миру»). Вечный город считался безусловной столицей и довольно долго, вместе со всем Апеннинским полуостровом, не облагался налогами.

В период домината личность императора получила преобладание над старой римской традицией. Колыбель римской государственности стала постепенно терять свои привилегии. Учреждение же системы тетрархии наряду с перекройкой внутриимперских административных границ нанесли сокрушительный удар по столичному статусу Рима. Историк античности М. Циглер считает, что в тот период «Рим утрачивает роль центра… Резиденция Диоклетиана располагалась в Никомедии. Торжественная встреча в Медиолане с Максимианом, на которую из столицы специально приехали сенаторы, наглядно показала, что Рим располагается теперь там, где находится сам император»[197].

Следовательно, Рим перестает считаться резиденцией императоров. С IV столетия у Империи вообще нет единой столицы. Подчиняясь определенной управленческой и стратегической логике, монархи стараются избирать местом для своего пребывания города, стоящие ближе к «горящим границам», то есть, в сущности, к передовой, где легионы Pacis Romanae противостоят варварскому миру: Медиолан и Аквилея в Северной Италии, Трир в Германии, Никомедия в Малой Азии.

Константин Великий делает следующий шаг. Он посещает Рим, но не останавливается там надолго. Город, где никогда не стихают заговоры и интриги, да еще и стоящий бесконечно далеко от границ, неудобен для императора. Вместо него Константин делает своей резиденцией древний греческий город Византий, расположенный на европейском побережье Босфора, иными словами, на стыке Европы и Азии. Строительство новой столицы начинается в 324 году и сразу же принимает небывалый размах. Сюда переселяют жителей из других провинций Империи. Город украшают с большой роскошью, перевозя сюда произведения искусства из разных уголков ойкумены. Здесь сооружаются величественные дворцы, надежные водопроводы, большие общественные здания.

Грандиозное строительство закончилось в 330 году. 11 мая новая столица Империи во всем своем блеске и величии была торжественно освящена под именем Нового Рима.

Однако после смерти Константина благодарные потомки дали ему другое имя – Константинополь. Под этим именем он и вошел в историю. Византией подданные императоров Нового Рима свое государство никогда не называли. Таким именем Римскую Империю стали презрительно называть немецкие историки XVI века, для того чтобы опорочить память поверженной в 1453 году Империи в угоду западной падчерице – Священной Римской империи германской нации. В этой книге мы не будем употреблять этого пропагандистского клише, даже несмотря на то, что современная наука о Новом Риме называется византинистикой.

С самого момента своего рождения Константинополь был христианским городом: император воздвиг там высокую каменную стелу в честь Богородицы, в годы его правления было заложено несколько больших христианских храмов, в том числе собор Святой Софии, поставленный напротив императорского дворца. Такая «топография» столицы показывала, что духовная жизнь поставлена в центр судьбы Империи, а центром духовной жизни является Христианская Церковь.

Константинополь, где храм соседствовал с дворцом, на века стал образцом для христианских городов всего мира. Историк Церкви А. Лебедев с восхищением писал о создании Константинополя: «Только гениальный человек мог создать новую столицу такой неимоверной исторической важности, какую тотчас же возымел Константинополь, возникший по воле Константина в такое короткое время, что можно сказать: он возник по мановению волшебства. Чтобы оценить историческое значение новой столицы, вызванной к бытию первым христианским императором, достаточно привести себе на память следующие слова Григория Богослова, имевшего полную возможность оценить важность нового Рима. Константинополь есть „око вселенной, могущественнейший город на суше и море, как бы взаимный узел Востока и Запада, куда отовсюду стекается и откуда, как с общего форума, исходит все важнейшее в вере”»[198].

Языческие кумиры стали объектами культурного наследия. Статуи божеств были изъяты из храмов и использованы для украшения города. Так, знаменитый дельфийский жертвенный треножник отправился на ипподром.

Константинополь со временем стал восприниматься как город, сменивший не только Первый Рим, но Ветхий Иерусалим – несостоявшуюся мировую столицу истинной веры. О роли Константинополя как Второго Иерусалима немало говорили христианские духовные писатели.

Постепенно сюда в огромном количестве стали стекаться мощи святых и реликвии, связанные с земной жизнью Христа. Так, в результате боговдохновенных поисков, предпринятых на Святой Земле матерью императора, святой Еленой, был обретен Животворящий Крест Господень, часть которого доставили в Константинополь.

В то время как император Константин прекратил гонения на христиан и стал возвышать их, единству Церкви стала угрожать ересь арианства.

Она появилась в Александрии между 315 и 320 годами. Имя ей дал пресвитер (священник) Арий – один из вождей еретического движения, но не первейший и не главный. Иные ее лидеры – епископы Евсевий Никомедийский и Феогнид Никейский.

Корнями арианское учение уходило в III век, к еретическим измышлениям Павла Самосатского, изобличенного Церковью, и его ученика Лукиана Александрийского, наставника Ария. Суть этой ереси состоит в отрицании троичности Бога. Арий видел истинное божество только в Отце, а Сына, воплотившегося во Христе, считал творением Отца, то есть не обладающим божественной сущностью.

Если вникнуть в нюансы богословской трактовки этого еретического тезиса, станет очевидным сходство арианства с иудаизмом. И святитель Александр Александрийский писал об этом вполне ясно: «Осуждая все апостольское благочестивое учение и, подобно иудеям составив христоборственное сборище, они отвергают Божество Спасителя нашего и проповедают, что Он равен всем людям»[199].

Иначе говоря, главный смысл ереси и главный яд ее состоит в принижении Христа до обычного человека. Связь между арианством и иудаизмом не только концептуальная, она прослеживается и на персональном уровне. Покровительницей того же Павла Самосаткого была Зиновия, царица Пальмиры, иудейка.

Во второй четверти IV столетия арианство широко распространилось в Империи. Несколько народов германского происхождения, прежде всего, могучие готы, вандалы и лангобарды, приняли крещение по арианскому обряду. И иудеям, жившим в областях, где арианство прочно укоренилось, в том числе и у германцев, жилось намного вольготнее, чем в землях, где возобладало истинное православное христианство.

Император Константин желал добиться мира внутри Церкви, избавив ее от раскола. Церковные раздоры до крайности огорчали государя. Первые его попытки решить дело были исполнены крайнего миролюбия. Однако трещина оказалась слишком глубока, и год от года усилиями еретиков она ширилась. Тогда в городе Никее был созван Собор, вошедший в историю Церкви как Первый Вселенский. Главными защитниками православного учения на этом Соборе были Александр, папа Александрийский, святитель Евстафий, епископ Антиохийский, святитель Осий, епископ Кордубский и святитель Афанасий Великий, впоследствии ставший главой Александрийской церкви, а тогда служивший в сане диакона.

Долгие споры на Соборе были разрешены вмешательством императора. Собор утвердил строго православный Символ веры, где говорилось, что Бог Сын и Бог Отец единосущны. Константин Великий сказал тогда: «Так сам я мыслю». Главным итогом собора стало осуждение арианской ереси и низложение ее главных адептов: Ария, Евсевия Никомедийского и других – они были анафематствованы и отправлены императором в ссылку.

Победа над арианами на Никейском соборе имела колоссальное значение для всей будущей жизни Церкви. Патролог А. Сидоров писал по этому поводу: «Никейский символ, дополненный позднее на втором Вселенском Соборе, представляет собою, по точности, ясности и глубине формулировок, несомненный богословский шедевр, невозможный без действия Святого Духа, Который достоверно показал, как сила Божия в немощи совершается»[200]. Историк богословия протоиерей Г. Флоровский дает расшифровку тринитарных воззрений Святого Афанасия Александрийского, величайшего борца против арианства: «Тринитарный вопрос для него есть прежде всего христологический и сотериологический вопрос – не вопрос умозрения, но вопрос живого религиозного опыта. Действительность свершившегося спасения свидетельствует для св. Афанасия о божественности и „единосущии” воплотившегося Слова, – ибо только Воплощение Единородного может быть спасительным. Смысл спасения он видит в том, что тварное человеческое естество соединилось (или, вернее, воссоединилось) с Богом»[201].

Церковь получила против арианства действенное оружие в виде Никейского Символа веры, в котором отразилась божественная Истина. Тем не менее, борьба Церкви с арианством отнюдь не закончилась. Она продлилась еще несколько поколений и пережила самого Константина Великого. Порой арианам при помощи интриг и лжи удавалось привлечь на свою сторону государственную власть, и некоторые императоры им покровительствовали.

Раскаявшись на словах, вожди ариан, сосланные при Константине, были возвращены из ссылки, но на деле они не оставили своих еретических воззрений. Новый император обходился с ними необыкновенно мягко, отыскивая способы умиротворить Церковь, но его доброта не привела к исчезновению язвы, увечившей церковное тело.

Окончательное поражение арианам было нанесено лишь на Втором Вселенском соборе в Константинополе в 381 году. Помогло вмешательство другого благочестивого императора – глубоко верующего христианина Феодосия I Великого. Арианство на Соборе было прямо названо ересью, его приверженцам запрещалось иметь собственные храмы, а епископам, не придерживающимся Никейского Символа веры, более не позволялось занимать кафедры.

Германские народы, зараженные арианством, также постепенно перешли к ортодоксальному исповеданию веры, но их духовное излечение продлилось дольше – большей частью до VI столетия.

Арианство нанесло Церкви страшный вред и отняло у тысяч и тысяч людей спасение души. Но, как это ни парадоксально, борьба с ересью имела и положительную сторону: Церковь научилась отстаивать Истину христианского учения, ведя полемическую войну, даже претерпевая гонения – уже не от язычников, а от еретиков, лукаво обративших силу власти себе на пользу. Эта стойкость Церкви, выработанная в великой войне с еретиками, еще множество раз пригодится христианскому миру, поскольку Ханаан не оставит пути вражды и попыток духовного развращения христиан и в будущем.

Иудеи Римской Империи, особенно за пределами Палестины, – это в абсолютном большинстве бывшие карфгеняне-ханаанейцы, которые после завоевания Римом карфагенских провинций перешли в иудаизм, опасаясь репрессий со стороны новых властей, и стали предками современных сефардов. Общее число иудеев в Римской Империи эпохи принципата, по подсчетам И. Шафаревича, оценивается в 5–7 миллионов человек, то есть от 10 до 12 % всего населения.

В крупных городах Империи – Риме, Александрии, Аквилее (рядом с современной Венецией) и бывшем пунийском Новом Карфагене в Испании (современная Картахена) – жили десятки тысяч иудеев. В Риме в I веке после Рождества Христова действовало 12 синагог.

Результатом перехода карфагенян-ханаанейцев в иудаизм стало то, что отныне многие иудеи сосредоточились на торговле и финансах, традиционных ханаанских занятиях. Растущее влияние иудеев на экономические и политические дела порой вызывало тревогу у римских властей.

«Нет ни одного города эллинов и ни одного варварского народа, куда бы ни проник наш обычай празднования субботы, пост и возжигание свечей»[202], – писал еврейский автор Иосиф Флавий о растущем культурном влиянии иудейских общин. Трудно понять, каков был точный процент иудеев в тех или иных городах или областях Римской Империи. Для Александрии, например, он был чрезвычайно высок: порой евреи, по подсчетам того же Шафаревича, составляли там едва ли не большинство. Для других крупных городских центров размер или даже само наличие иудейской общины определяется с трудом.

В качестве примера можно привести Аквилею (город, располагающийся между Венецией и Триестом), бывшую ханнанскую колонию, а позже крупнейший римский порт на Адриатике. По численности населения это был один из крупнейших городов Империи. Несколько столетий спустя на его руинах возникнет Венеция.

Письменные источники ничего не сообщают об иудеях Аквилеи, но косвенные свидетельства и данные археологии позволяют говорить о наличии в городе сильной ханаанской (иудейской) общины. Здесь очень рано, едва ли не раньше, чем в самом Риме, появилось стеклоделие, здесь производились шелковые ткани и другие виды текстиля, существовало красильное производство – все это традиционные сферы ремесленной активности ханаанских общин. При этом, когда речь идет о раннем этапе развития этих отраслей производства в Европе, исследователи говорят о монополии на них именно иудейских общин, состоявших из бывших ханаанейцев. Одним из аргументов в пользу этой точки зрения служит тот факт, что состав изделий из стекла местного производства и технологии их изготовления идентичны стеклянным изделиям, импортировавшимся в Европу из Галилеи и Александрии.

В пригороде Аквилеи, нынешнем Монастеро, среди руин римского времени сохранился великолепный мозаичный пол огромной синагоги – одна лишь открытая археологами к настоящему времени его часть составляет 8000 квадратных метров. Самый повторяющийся элемент мозаичного орнамента этого пола – так называемый «узел Соломона», или «печать Соломона». Еврейский ученый Ш. Курински уверен: «Аквилейская иудейская община, по-видимому, была одной из крупнейших и наиболее экономически влиятельных еврейских диаспор античного мира после римской и александрийской… Существует множество надписей, указывающих на значительное иудейское присутствие в главном Римском порту с самого раннего периода римской экспансии, за несколько веков до того, как оно сократилось в результате гонений христиан»[203].

Любопытно, что римская власть порой попадала в трудное положение, пытаясь соблюсти все права провинциальных общин евреев и предоставляя им привилегии за некие особые заслуги перед императорами. Местные иноэтничные общины, в частности греческие, вступали с евреями в затяжные конфликты. Порой это выливалось в волнения, охватывавшие целые города. Так, в одном из папирусов, найденных при раскопках древнего города Оксиринх в Верхнем Египте, повествуется о столкновениях между иудейской и греческой общинами Александрии: дело дошло до того, что каждая из противоборствующих сторон отправила депутацию в Рим, к императору Траяну. Сетуя на то, что принцепс демонстрирует крайнее пренебрежение к грекам, а к иудеям открыто благоволит, глава эллинского посольства произнес: «Больно нам, что городской совет заполнен евреями»[204].

Евреи несколько раз изгонялись из Рима, стоило только из-за их активности повыситься градусу социальной напряженности. Неистовый прозелитизм иудеев привел к первым гонениям – в 139 году до Р.Х. претор Корнелий Гиспал, по свидетельству древнего источника, «изгнал иудеев, которые пытались передать римлянам свои таинства, из города и выбросил их частные алтари из общественных мест»[205]. Как видно, в памяти римлян были еще свежи случаи столкновения с темными культами Карфагена, и попытки новой ветви Ханаана овладеть умами воспринимались в этом контексте крайне негативно.

С течением времени положение евреев в Риме восстановилось, и в I веке до Р.Х. они вновь составляют важный фактор римской политической жизни. Мало того, тысячи евреев к тому времени имеют права римских граждан. При Августе евреи процветают: их синагогам дарованы обширные права. Но уже при ближайших его преемниках ситуация изменяется кардинально. Евреев вновь изгнали из Рима в 19 году по Р.Х. при императоре Тиберии: египетских жрецов, священнослужителей из иудейской среды и особенно тех, кто следовал иудейским обычаям и обрядам, обязали покинуть Италию, а несколько тысяч человек из их числа были насильственно депортированы на Сардинию.

Два десятилетия спустя, в 40-х годах, император Клавдий изгнал из Рима некоторое количество евреев, а оставшимся, по-видимому, запретил проводить религиозные собрания, что ознаменовало резкий поворот в политике императора по отношению к представителям Ветхого Израиля. Клавдий долгое время был истинным благодетелем евреев: в частности, он издал эдикт о веротерпимости в отношении иудейских общин по всей территории Империи, а зачинщиков одного из еврейских погромов в Александрии предал суду и казнил. В этом контексте направленный против иудеев новый указ императора оставляет странное впечатление. Впрочем, гонение, о котором идет речь, быстро закончилось.

Иудейские общины, в отличие от христианских, не считали римскую власть своей. И, соответственно, не считали своим долгом повиноваться ей не за страх, а за совесть. На протяжении нескольких столетий вооруженное выступление (вплоть до прямого мятежа) против Империи воспринималось ими как возможная модель поведения, а в критических обстоятельствах – и прямо необходимая.

В эпоху принципата евреи устроили три больших бунта против императорской власти. Особенным размахом отличалась так называемая Иудейская война 66–73 годов. Одной из основных причин мятежа исследователи называют «апокалиптический шторм», пронесшийся над Палестиной в I веке. Разнообразные религиозные секты, отвергшие Христа, но возбужденные народным чаянием мессии, предрекали конец времен и скорое явление «истинного» мессии, который станет властелином мира. Эти предсказания приводили тысячи людей в состояние «священной» ярости и поднимали их на вооруженную борьбу против Империи.

В то же время еврейская религиозно-политическая элита не сумела объединиться в борьбе против Рима, поэтому исход мятежа имел для иудеев сокрушительные последствия. Римская армия под командованием будущего императора Веспасиана взяла мощную крепость Иотапату, а затем осадила Иерусалим. Город пал в 70 году и подвергся разрушению. Тогда был уничтожен и Второй Храм. Израиль отверг Сына Божьего и потому Божий Храм был ему более не нужен. Отвергшие Христа иудеи с той поры и по сей день собираются не в храме, а в синагогах, «домах собраний», как в Вавилоне во времена пленения.

Но это не остановило иудеев от новых попыток проверить Империю на прочность. При Траяне, в 118 году, разразился новый мятеж, продемонстрировавший, как полагает И. Шафаревич, «силу и сплоченность еврейской диаспоры»[206]. Беспорядки охватили целый ряд провинций: Киренаику, Египет, Кипр, Месопотамию. Как пишет Т. Моммзен, целью мятежа было «изгнание как римлян, так и эллинов и, кажется, имелось в виду основание особого иудейского государства»[207]. В таком случае новое государство должно было превзойти по размерам и мощи Карфагенскую державу. Это был бы новый Великий Ханаан, куда вошли бы весь восток и юг Средиземноморья. Силой римского оружия восстание было вновь подавлено.

И, наконец, в правление Адриана, в 30-е годы II века, вспыхнул третий и последний бунт, на сей раз в Палестине. Идейным вдохновителем восстания выступил священник Элеазар, а командование вооруженными силами принял предводитель боевиков Симон Бар-Кохба (арам. «сын звезды»). Восстание закончилось полным разгромом иудеев, их массовой гибелью и высылкой из Иерусалима, на месте которого была основана римская колония Элия Капитолина.

АДРИАН

(117–138 гг.)

Мятеж Бар-Кохбы явился кульминацией и финалом многолетнего брожения умов на территории Палестины. Рим выпустил из «апокалиптического энтузиазма» восставших пар с кровью, смирив их силой оружия. Более ресурсов и людей для вооруженной борьбы у иудеев не было, поэтому они вынуждены были оставить идею об освобождении Израиля и сосредоточиться на финансах и торговле.

В идеологическом же отношении разрушение Храма стало отправной точкой для складывания раввинистического иудаизма, в рамках которого иудейская религия приняла конформистский характер. Иудеи перестали вступать с Империей в прямой конфликт. Теперь их гораздо более интересует возможность завоевать механизмы влияния на ее дела изнутри.

Так, при императорах из династии Северов (193–235 гг.) наступает золотой век иудейства в Империи. Иудаизм получает статус разрешенной религии, что позволяет иудеям, сохраняя свою веру, занимать государственные и муниципальные должности. И напротив, евреям запрещается отправлять административные функции, если это каким-то образом вредит их религиозным убеждениям.

Северы были выходцами из финикийской среды и фактически покровительствовали иудаизированному Ханаану. Основатель династии, Септимий Север, родился и вырос в бывшей ханаанской колонии Лептис-Магна в провинции Африка. Иудеи оказали ему поддержку во время борьбы за престол с Песценнием Нигером, наместником Сирии. А два других императора этой династии – Гелиогабал и Александр Север – прямо происходили из рода ханаанских жрецов: первый из них усиленно насаждал в Риме поклонение ханаанскому «божеству» Элагабалу и ужасающей карфагенской Танит, не ел свинину и был обрезан.

Для христиан при Септимии Севере наступили тяжелые времена. А вот иудеи благоденствовали: будучи частью Ханаана, они уже никоим образом не воспринимались как враги для другой его, древнейшей, чисто языческой части. Да и сами иудейские общины относились тогда к смешению своей веры с языческими культами снисходительно: даже синагоги, бывало, украшались языческими символами.

СЕПТИМИЙ СЕВЕР

(193–211 гг.)

Северы всячески благоустраивали Палестину, при них велось массовое строительство синагог. Иудеи молились о благополучии Септимия Севера и его сыновей. А вот у греков восточных провинций Империи последний император из этой династии, Александр Север, вызывал насмешливое отношение: его именовали «старшиной синагоги».

По словам современного еврейского автора Исраэля Л. Левина, «дополнительным свидетельством об изменении отношения части евреев к властям Империи является тот факт, что иудейские „мудрецы” участвовали в системе римского управления провинциями. Так, рабби Элиэзер бен Шимон (сын рабби Шимона бар Йохая) и, по-видимому, рабби Ишмаэль бен Иосе, оба современники рабби Иегуды, занимали официальные посты в римской администрации (первый из них был таможенным служащим или налоговым инспектором). О рабби Беная говорится, что Рим наделил его особыми административными полномочиями, а официальные административные функции рабби Шилы также возможно были связаны с Палестиной. Это явление также было необычным для Древнего мира: евреи, и в особенности мудрецы, чрезвычайно редко занимали должности в нееврейских органах власти. Участие ряда мудрецов в деятельности римского руководства эпохи правления Северов несомненно говорит о том, что в отношениях между двумя народами произошли существенные изменения»[208]. Такое изменение стало возможным только тогда, когда сама римская власть стала проявлять доселе небывалую благосклонность к иудейским общинам. Таким образом, можно говорить о некоем взаимном встречном движении.

Закончилась эпоха Северов чудовищным кризисом, в особенности в восточных провинциях. Из этого кризиса Римское государство выводили люди совсем иного склада: Аврелиан, Проб, Диоклетиан и Константин Великий. Аврелиан разгромил паль-мирскую царицу-иудейку Зиновию. Диоклетиан жестокими методами добился от палестинских иудеев беспрекословного подчинения. А Константин существенно ограничил их прозелитизм. Непродолжительный период покровительственного отношения императорской власти к иудейским общинам закончился.

Наступала совсем другая эпоха. Возникновение Нового Израиля должно было привести и привело к ослаблению Ханаана подобно тому, как в древности богоизбранный народ Израиля под водительством Иисуса Навина громил богомерзкий Ханаан.

Иудеи времен принципата имели сплоченное сообщество, центр которого находился в Палестине. Однако подавляющая часть иудейских общин, состоявших из бывших ханаанейцев, находилась в рассеянии (греч. διασπορά). Они ощущали свою принадлежность к единой корпорации, противопоставляющей себя всему остальному миру. Иудейская диаспора постоянно являла миру свое единство. Так, во время мятежей в Палестине инсургенты получали вооруженную поддержку из разных областей Империи, а также из вавилонского еврейского экзилархата, находившегося восточнее имперских границ.

Пока существовали иудейские цари, они с полным на то основанием представляли эту корпорацию и могли вести с Римом переговоры от лица многомиллионной диаспоры, рассеянной по провинциям Римской державы от Пиренеев до Крыма. Впоследствии, когда собственная власть у евреев Палестины была упразднена, эта роль перешла к иудейским первосвященникам.

Жизнь еврейского квартала в крупном римском городе строилась на двух принципах. С одной стороны, речь идет о тенденции к самоизоляции, которая мотивировалась сложным религиозным ритуалом и запретом на смешанные браки в текстах иудейских раввинов, позднее собранных в Талмуде, проводится линия на жесткую изоляцию иудейской общины от иноплеменников: гою нельзя было одалживать свое поле, приглашать в гости, предоставлять ему баню и прочее. С другой стороны, иудеи активно занимались прозелитизмом, нередко вызывавшим у властей подозрение: дело в том, что новообращенные адепты могли с легкостью открывать евреям путь к власти и влиянию в римском обществе.

И. Шафаревич считал, что «античность во взаимоотношениях с евреями демонстрирует нам черты, иногда удивительно напоминающие Новое время, даже последний век или последние десятилетия… принципиальные факторы, определяющие и сейчас ситуацию „еврейства” – уже налицо в античности. Это – загадочное соединение строжайших Ветхозаветных, а также Талмудических заповедей с активным вхождением в общую для античности эллинистическую культуру… В современном мире это – единство с одной стороны раввинистической и талмудической идеологии, господствующей в Израиле, а с другой „эмансипированного” или „реформированного” еврейства других стран»[209].

Иудеев уже тогда, в первые столетия Империи, упрекали во враждебности к другим народам и одновременно – в стремлении подчинить себе их жизнь. Римские поэты с удивлением замечали: хотя «оружие Помпея и Тита» покорило Иудею, но с течением времени гордый победитель попал под «иго раба».

Эпоха Константина изменила многое. На сцену общественной жизни Империи выходило христианство. Новый христианский Израиль вытеснял иудаизированный Ханаан из политической и культурной сферы. Полководец, администратор и тем более правитель из иудейской среды становился явлением невозможным. Иудейский прозелитизм затормозился. Общины все более самоизолировались, уходили в «гетто», и это свое положение в новой жизни они избрали вполне осознанно.

Но во всяком случае один канал мощного влияния на общественную жизнь у ячеек Ханаана, разбросанных по всему телу Империи, сохранился. Его обеспечивала сила финансов. Именно финансисты и торговцы остались носителем ханаанского духа в наступившей эпохе расцвета Христианской Империи Константинополя, Нового Рима.

В IV веке христианство занимало в Империи прочные позиции. Но оно еще не победило окончательно. Продолжался тяжелый раскол между православными христианами и еретиками-арианами. В то же время множество римлян, крестившись, продолжали поклоняться «старым добрым» богам языческого пантеона и особенно семейно-родовым божкам. В этих условиях язычество все еще могло взять реванш, и такая попытка была совершена при императоре Юлиане II Отступнике. Он приходился племянником Константину Великому и через много лет после его смерти, в 361 году, занял императорский престол в Константинополе.

Юлиан II получил превосходное образование. Он имел подробное представление о христианстве, даже увлекался богословием, однако свои знания о христианской вере он черпал из поучений видных ариан. С течением времени Юлиан стал испытывать большую тягу к классической древности, погрузился в философию, риторику и поэзию. Будучи еще молодым человеком, он заинтересовался язычеством, и этот интерес привел его к древним мистическим культам. Его водили по языческим святилищам, пугали шарлатанскими «чудесами», поражая воображение пылкой личности, и в итоге философские увлечения Юлиана сделали его горячим приверженцем язычества. Тут нет ничего необычного: философия того времени, особенно неоплатонизм, была прочно связана с восточными языческими практиками, бесконечно далекими от христианства.

Юлиан путешествовал по городам Малой Азии, считавшимся оплотами философской школы неоплатонизма. Здесь на него повлияли ритор-язычник Либаний, философ-неоплатоник Максим, и наконец его учителем сделался некто Эдесий, ученик Ямвлиха, который в свою очередь был учеником философа Порфирия. Этот Порфирий был известным ненавистником христианства, он родился в Тире и был настоящим ханаанейцем. Юлиан стал учиться ханаанской бесовской магии и даже был посвящен в «тайную науку» обрядов по вызыванию духов.

Когда Юлиан сделался императором, главной заботой его стали не государственные дела, а религиозная контрреволюция, то есть возврат язычеству главенствующего положения в государстве. Ученик Блаженного Августина Павел Орозий в связи с этим заметил: «Преследуя христианскую религию скорее хитростью, нежели открытым насилием, он старался побуждать людей больше наградами к тому, чтобы те отвергли Христа и приняли культ идолов, нежели принуждать пытками»[210]. Однако и те меры, которые он предпринял, прямым путем вели к подрыву общественного статуса христианства. Как пишет протоиерей В. Цыпин, Юлиан «христианских клириков… лишил привилегий, предоставленных им ранее святым Константином и Констанцием; языческие в прошлом храмы, переданные христианам и перестроенные в церкви… возвращал язычникам; во многих случаях на христианские общины возлагалась обязанность компенсировать материальные потери, понесенные язычниками в результате изъятия у них храмов… Юлиан не запрещал христианам исповедовать свою религию и не подвергал их репрессиям за саму веру, но убийства христиан, совершавшиеся языческой чернью, оставались безнаказанными, и в этом смысле можно считать, что при нем возобновились гонения на Церковь»[211].

Но этим дело далеко не ограничилось. Юлиан II начал проведение идеологических «чисток», увольняя христиан с ключевых должностей в армии и административном аппарате. При нем священные символы христианства оказались удалены с воинских знамен и монет. Языческие храмы отстраивались в прежнем великолепии. Повсюду классическое языческое образование получало привилегированное положение по сравнению с христианским.

Тормозя христианизацию Империи, государь-отступник искал союзников в нехристианской части населения державы. Особенно крепкое союзничество сложилось у него с иудеями. К этому Юлиана также подталкивала подготовка к большой войне против персов: император нуждался в помощи иудеев, которые населяли граничащие с театром военных действий области и располагали значительными ресурсами. Он отменил законодательные установления предшественников против иудеев как гонителей христиан. Юлиан также публично объявил о своем намерении разрешить иудеям вернуться в Иерусалим, восстановить Храм со всей точностью, камень в камень, и возобновить в нем жертвоприношения.

Строительство, действительно, началось, но было прервано страшным пожаром. В губительном действии огненной стихии христиане узрели руку самого Бога. Вскоре и сам император погиб на войне, а на место его встал государь-христианин.

ЮЛИАН ОТСТУПНИК

(361–363 гг.)

Раннехристианский церковный историк Созомен, рассказывая о смерти Юлиана Отступника, писал, как он, готовясь к войне с персами, «…грозился, что после этой войны худо будет от него Церквям». Далее Созомен сообщает о роковом ранении Юлиана: «Получив удар, он… отчасти понял, откуда было поражение… Говорят, что когда рана была нанесена, он собрал с нее кровь и, как бы смотря на явившегося себе Христа и обвиняя Его в убиении себя, бросил ее на воздух». По словам блаженного Феодорита, Юлиан в этот момент произнес: «Ты победил, Галилеянин!»[212]. Так закончилась последняя попытка реванша, предпринятая языческими силами в Империи.

После краткого реванша язычества при Юлиане стало понятно, что победившее христианство нуждалось в более четком юридическом и политическом закреплении своих позиций в Империи. Церковь все еще страдала от раскола, учиненного арианами: несколько императоров покровительствовало им, поэтому ересь, проиграв битву на Никейском соборе, все еще продолжала борьбу. Одновременно христианам следовало опасаться новых попыток реванша со стороны язычников. К счастью, последующая история более не знала подобных поползновений, но те, кто пережил правление Юлиана Отступника, не могли быть уверены, что на них вновь не обрушатся гонения.

Чтобы обезопасить веру и Церковь от этих угроз, Империи требовался на троне глубоко верующий христианин. Таким императором стал Феодосий I Великий, один из величайших правителей в мировой истории. Историки Церкви ставят его в один ряд с равноапостольным Константином.

ФЕОДОСИЙ I ВЕЛИКИЙ

(379–395 гг.)

Почву для религиозных реформ Феодосия Великого подготовила Каппадокийская (по названию исторической области в Малой Азии) богословская школа. Величайшими представителями этого богословского направления были святитель Василий Великий, его друг детства святитель Григорий Богослов и святитель Григорий Нисский, приходившийся родным братом святителю Василию. Двух первых наряду со святителем Иоанном Златоустом Церковь также почитает как вселенских учителей.

Их трудами получил обоснование догмат о Святой Троице. Они не только отстаивали единосущие Отца, Сына и Духа Святого, уже установленное на Никейском соборе, но и объясняли, как соединить в одном исповедании единство и троичность. Учение каппадокийцев состояло в том, что три Лица, или ипостаси, Божества составляют единое абсолютное бытие и обладают во всей полноте божественной сущностью. Ипостаси неотъемлемы от нее и от века являются непреложными формами ее бытия. Различие же между тремя Лицами Единого Божества заключается в том, что каждая ипостась характеризуется уникальным, присущим только ей одной свойством: Бог Отец – нерожденностью, Бог Сын – рожденностью, Бог Дух Святой – исхождением. Бог Сын и Бог Дух Святой, хотя и имеют свой источник и начало в Боге Отце, обладают божественной сущностью в той же самой мере, что и Он. Поэтому, писали учителя Вселенной, ни Сын, ни Дух Святой не были и не могли быть сотворены, а были всегда с начала времен. Каппадокийцам удалось выразить парадоксальность веры в Бога, Который одновременно и Троица, и Один.

Став императором в 379 году, Феодосий уже в 381 году созвал Второй Вселенский собор в Константинополе (Царьграде). В Соборе участвовало 150 епископов. На нем был подтвержден Символ веры, принятый еще Никейским собором 325 года, но в него были введены некоторые дополнения, а именно: славословие Святому Духу, исходящему от Отца и равночестному с Отцом и Сыном – как учили каппадокийцы. В историю Церкви этот символ веры вошел под именем Никео-Цареградского.

В эдикте Феодосия, изданном в 381 году, публичные религиозные собрания разрешались исключительно сторонникам символа веры Никейского собора с его учением о единосущии Отца и Сына. Таким образом, высшая светская власть Империи нанесла сокрушительный удар одновременно как по язычникам, так и по арианам, а также всем прочим еретикам. Но в качестве первейших врагов Церкви в этом эдикте фигурировали именно ариане: их ересь была публично названа «ядовитым кощунством». Все христианские храмы Империи передавались епископам, придерживавшимся никео-цареградского исповедания.

Феодосий упразднил Олимпийские игры. Это не значило, что император являлся принципиальным противником спорта: по всей Империи и в самой столице состязания проводились и дальше. Однако Олимпийские игры традиционно сопровождались языческими обрядами и мистериями, абсолютно не совместимыми с христианством как государственной религией Империи. Таким образом, удар был нанесен по языческому спорту как культу тела.

Как пишет историк Г. Острогорский, «Феодосий I всеми силами поддерживал православие и безжалостно боролся как с язычеством, так и с… христианскими сектами. Только в его царствование завершилась христианизация Империи. Православное христианство в качестве государственной религии достигло монопольного положения»[213].

Однако бороться с арианством приходилось не только в Церкви, но и на внешнеполитическом фронте. В течение многих десятилетий Империя вела изнурительные войны с народом готов. Так случилось, что готы были крещены по арианскому обряду и исповедовали эту ересь. Таким образом, война с ними приобретала религиозный характер. Порой готы наносили страшные поражения имперским легионам: так, в битве 378 года при Адрианополе армия во главе с императором Валентом подверглась разгрому, а сам государь погиб. Готы были не первыми германцами, атаковавшими Рим, однако именно их натиск оказался особенно тяжелым и опасным.

Феодосий воевал с готами и нанес им несколько поражений, однако постепенно осознал, что Империя не в силах избавиться от этой угрозы одной лишь мощью оружия. Тогда император изменил свою политику по отношению к готам. Он пришел к выводу о необходимости сделать их частью Империи: поселить на обезлюдевших приграничных землях, инкорпорировать в римскую армию, наконец, дать им возможность военной и придворной карьеры в составе политической элиты Империи.

Результатом политики Феодосия Великого стало умиротворение готов и их размещение во Фракии на правах союзного народа – «федератов». Другая часть этого германского этноса позднее заняла земли в Паннонии (территория современной Венгрии).

По словам историка Ф. Успенского, готы «…поступали в римскую службу, размещаемы были по разным легионам; большинство же их оставалось на занятой земле и приучалось к хлебопашеству. За ними обеспечивалась свобода внутреннего управления, на известный срок свобода от податей. Но они теряли право выбирать себе высшую военную власть, обязывались доставлять вспомогательные войска в римскую службу. Расселяясь по отведенным им землям, германцы вступали в мирные сношения с римлянами, усваивали их обычаи, но не менее передавали и свои… Немецкие отряды входят как почетная часть в придворную стражу»[214].

Отныне готы берегли границы Империи как государства, которое стало им второй отчизной. Население Империи, в том числе и столичные жители, стало смешиваться с готами, перенимая некоторые их традиции и обычаи. От готов, например, пошла мода носить штаны с сапогами, а также длинные волосы и бороды у мужчин. В свою очередь, готы, поселившиеся в границах Империи, все больше отрывались от своих сородичей, оставшихся за ее пределами, и все теснее сливались с имперским населением.

Со временем присутствие большого количества готов в армии и при дворе, притом на высоких должностях, вызвало у общества антигерманскую реакцию. Это отторжение иноземцев усиливалось религиозным фактором: к тому времени арианство в Империи уже потерпело поражение, и вот теперь казалось, что оно испытывает второе рождение с приходом готов, что вызывало крайнее раздражение.

Чтобы избежать этой опасности, центральная власть попыталась ослабить влияние германцев в Империи, что нашло отражение в реорганизации ее вооруженных сил: в провинциях, управлявшихся из Константинополя, готов стали набирать в подразделения, не объединенные по национальному признаку. Таким образом, Империя перемалывала готскую опасность, растворяя германцев в себе.

Но это происходило не везде. На Апеннинском полуострове и особенно в самом Риме готы стали решающей силой. Здесь положение было ровно противоположным: римские традиции утонули в готской стихии.

На протяжении нескольких поколений до Феодосия и в годы его царствования разными областями Римской Империи управляли несколько соправителей. Их могло быть два, три, четыре. Однако Империя мыслилась ими самими, а также их подданными как единое государство. Незадолго до своей кончины Феодосий, после длительной междоусобной войны, стал единственным правителем на всем имперском пространстве. Однако он вновь разделил Империю на области соправительства.

В исторической литературе бытует мнение, что Феодосий был последним императором единой Империи и что после его кончины возникла Западная Римская империя, просуществовавшая менее века и погибшая под натиском германцев, а также Восточная Римская Империя, в XVI веке названная немецким историком Иеронимом Вульфом Византией и просуществовавшая более тысячелетия.

Этот миф безоснователен. На протяжении многих веков после Феодосия Римская Империя оставалась единым государством: именно так на нее смотрели современники. Территории Империи то попадали под власть варварских вождей, то вновь освобождались; соправителей могло быть двое, трое и более того – в зависимости от политических нужд, однако время от времени Империя оказывалась под управлением единого императора.

Таким образом, разделение Империи, осуществленное по воле Феодосия, имело лишь временное административное значение и вовсе не означало, что отныне вместо одной Империи появились две.

Готы долгое время были самой грозной опасностью, нависшей над Империей, но они никогда не являлись опасностью единственной.

В IV–VII столетиях происходило Великое переселение народов. Причиной этого массового движения явилось резкое изменение климата в результате похолодания по всей Евразии. Северные жители Скандинавии двинулись на юг, так как многие их земли стали непригодны для земледелия, а кочевники Великой Степи от Китая до Дуная двинулись на Запад в поисках новых пастбищ. Великое переселение народов затронуло половину Евразии и даже Северную Африку. По землям Империи одна за другой прокатывались волны гуннов, сарматов, аваров, славян. Однако наибольший ущерб Империя испытывала от варваров германского происхождения, отторгавших от нее в свою пользу целые области.

Одна за другой приграничные провинции Империи превращались в «варварские королевства». В конце V столетия власть в Риме захватил Одоакр, по происхождению германец. Он не стал возлагать на себя императорские регалии, а отослал их в Константинополь.

В этих условиях император Зенон не стал более назначать себе западного соправителя, но договорился с вождем остготов (восточных готов) Теодорихом о том, чтобы тот отправился на войну с Одоакром, а в случае победы стал во главе Италии. Одержав победу, Теодорих основал Остготское королевство, в ранге официального наместника императора Зенона. Однако уже полстолетия спустя Константинополь ликвидировал королевскую власть варваров в Италии и силой оружия вернул все бывшие территории остготских королей под свой контроль.

Другая ветвь готского народа – вестготы (западные готы) – в качестве федератов поступили на военную службу к императору Гонорию. Им были выделены земли от реки Луары на севере до Пиренеев на юге. Впоследствии они завоевали весь Пиренейский полуостров. Вестготское королевство просуществовало до начала VIII столетия, пав под ударами арабов.

Первое время вестготы исповедовали арианство, но в конце VI века король Реккаред перешел в православие. Это имело последствия не только для христианской общины королевства, но и для иудейской. Православные короли-вестготы запретили иудеям иметь рабов христиан. Нельзя было брать в жены и наложницы христианок, а детей от таких связей предписывалось крестить.

Ханаанейцы к тому времени имели колоссальное влияние на Пиренеях уже в течение целого тысячелетия. Превратившись из карфагенян в иудеев за пятьсот лет до того, ханаанейцы воспользовались ослаблением Империи для того, чтобы вернуть Испанию под свой фактический контроль. Иудеи интриговали против Вестготского королевства, а когда началось вторжение арабов, оказали им полную поддержку, профинансировав кампанию по захвату Испании.

Историк еврейства Генрих Грец пишет: «Евреи, пришедшие из Африки, и их единоверцы на Пиренейском полуострове действовали заодно с арабским завоевателем Тариком [ибн Зиядом – К. М.]. После битвы под Хересом в июне 711 года, где пал последний король вестготов Родерик, победоносные арабы, продвигаясь далее, повсюду активно поддерживались евреями. В завоеванных ими городах арабские военачальники, дорожа каждым бойцом для дальнейшего завоевания страны, могли оставлять лишь малые гарнизоны, вверяя их охрану евреям… которые стали хозяевами Кордовы, Гренады, Малаги и многих других городов»[215].

За готами последовали другие германские народы, и на землях Империи стали появляться все новые и новые варварские государственные образования. Так, королевство франков было основано Хлодвигом в 481 году на территории северных галльских провинций. Позднее из него вырастет могучая «империя» Карла Великого. Королевство бургундов родилось в начале V века из соглашения между народом бургундов и императором Гонорием, выделившим для них земли на левом берегу Рейна. В VI столетии в результате жестокого завоевания в Северной Италии появилось Лангобардское королевство, просуществовавшее до 774 года. В начале V столетия римские легионы покинули имперскую провинцию Британия, после чего ее покорили германские племена англов, саксов, ютов и фризов. На захваченных территориях завоеватели образовали множество маленьких королевств.

Однако захват земель Империи (за исключением Британии) варварами долгое время имел вид, скорее, договоренности с тем или иным императором, союзничества с ним или же прямого ему подчинения. Величественный образ Империи, идеального государства и общества, весьма долго производил чарующее действие на германцев.

По словам историка З. Удальцовой, «вплоть до создания на Западе империи Карла Великого варварские королевства – пусть номинально – признавали верховную власть константинопольского императора; варварские короли почитали за честь получать от него высшие имперские титулы и пышные инсигнии своей власти, при дворах западных правителей чеканили монеты, имитирующие византийские солиды. Долгое время многие правители Юго-Восточной и Западной Европы стремились подражать обычаям и нравам византийского двора»[216].

Изначально в рамках такой же договоренности строились отношения Империи и народа вандалов. Их вождь Гензерих в середине V века получил от императора Валентиниана III на правах федерата обширные земли в Северной Африке, включая римский Карфаген. Вандалы переправились туда на кораблях, предоставленных бывшими ханаанейцами из южной Испании, которая сохранила в своем имени память о варварах-завоевателях – Андалузия (от «Вандалусия»). Африканским иудеям-ханаанейцам было выгодно поменять православное римское господство на власть необразованных ариан-германцев.

Отличие договора, заключенного Империей с вандалами, от многих других подобного же рода договоров, заключавшихся с иными германскими племенами, состояло прежде всего в том, что на практике Империя не имела сил, с помощью которых могла бы реально контролировать многочисленных и воинственных варваров, к тому же отделенных от Рима морем.

Короли вандалов правили римским населением Африки с крайней суровостью: они отчуждали в свою пользу лучшие земли, а оставшихся свободных римлян, облагали непомерными налогами. Тех, кто пытался хоть как-то сохранить свое имущество, вандалы изгоняли или убивали. Историк Ганс-Иоахим Диснер отмечает: «Сравнение с позднейшим образом действий остготов в Италии безоговорочно свидетельствует о том, что вандалы показали себя жестокими деспотами, повсеместно сеявшими в покоренном населении страх и ненависть»[217].

Вандалы очень быстро избавились от «очарования Империей», построили свой флот, освоили мореходное дело и принялись опустошать и грабить побережье Апеннинского полуострова. Их флот комплектовался в основном представителями местного ханаанского населения, которые были прирожденными мореходами; вандалы же, как правило, занимали командные посты. Корабли строились маленькие, юркие, предназначенные, главным образом, для пиратских рейдов и разбоя на побережье, а не для больших сражений.

Набеги вандалов наносили Империи большой ущерб. В 455 году они даже захватили Рим. Древняя столица Империи была подвергнута ими чудовищному разорению. Историк Фердинанд Грегоровиус так описывает это событие: «Гензерих повел за собой в Ливию тысячи пленных римлян всякого сословия и возраста… Однако если б мы даже не имели никаких точных сведений о характере разграбления, которому подвергли Рим вандалы (позднейшие историки очень мало сообщают о нем), ставшее поговоркой выражение „вандализм” уже убеждает нас в том, что разграбление это было громадно»[218].

Поразительная дерзость и жестокость вандалов имела под собой несколько оснований. Прежде всего, Северная Африка в V веке не была территорией повсеместного господства латинского языка и римской культуры. Здесь были распространены местные диалекты – пунический, ханаанский и берберский, а отношение провинциальных жителей к столичным властям было крайне нелояльно. Здесь то и дело вспыхивали кровавые мятежи и зарождались новые ереси.

Но этим дело далеко не исчерпывается. Вандалов хватало только для того, чтобы удерживать военно-политическое господство в регионе, но было явно недостаточно, чтобы его полноценно колонизировать. Местное ханаанско-берберское население сохраняло под своим контролем обширные территории, обладало значительным богатством и начало оказывать разлагающее влияние на самих вандалов. Ханаан стал развращать их.

В государстве вандалов значительная часть ханаанского элемента вошла в состав служилой знати – министериалов. Они не были частью высшей родовой знати вандалов и большей частью вообще не были германцами по происхождению. Вандальские короли набирали «администраторов» из числа местных жителей, имевших опыт управления колоссальными пространствами Северной Африки.

Между тем, местные иудеи, то есть перешедшие сотни лет назад в иудаизм ханаанейцы, общины которых в Северной Африке отличались исключительной многочисленностью, были настроены не только против христианства, но и против христианской римской власти. Поэтому они с легкостью сносили владычество варварского племени, что вдобавок оказалось для них гораздо более выгодным. Оказывая ценные услуги новым господам, иудеи на самом деле направляли их политику и экономическую деятельность в соответствии с собственными интересами. Ханаанский элемент оказался в королевстве вандалов той шеей, которая вертит головой.

Только влиянию карфагенских традиций можно приписать резкое сокращение в вандальском государстве расходов на армию, несмотря на то что завоеватели получали огромные доходы от конфискации земель и от грабительских налогов с римских граждан, а также от традиционных ханаанских занятий – пиратства и работорговли. Вандалы, которые еще вчера были весьма воинственны, теперь начали сокращать траты на ведение войны.

При этом ограбив римское население Африки, вандальские короли сказочно обогатились. Однако с богатством пришла и изнеженность. Некогда суровый и воинственный народ приобрел тягу к комфорту и карфагенскому распутству.

Императорский чиновник Прокопий Кесарийский так описывал их быт: «Из всех известных нам племен вандалы были самыми изнеженными… с того времени, как они завладели Ливией, все вандалы ежедневно пользовались ваннами и самым изысканным столом, всем, что только самого лучшего и вкусного производит земля и море. Все они по большей части носили золотые украшения, одеваясь в мидийское платье, которое теперь называют шелковым, проводя время в театрах, на ипподромах и среди других удовольствий, особенно увлекаясь охотой. Они наслаждались хорошим пением и представлениями мимов; все удовольствия, которые ласкают слух и зрение, были у них весьма распространены. Иначе говоря, все, что у людей в области музыки и зрелищ считается наиболее привлекательным, было у них в ходу. Большинство из них жило в парках, богатых водой и деревьями, часто между собой устраивали они пиры и с большой страстью предавались всем радостям Венеры»[219].

Желание сохранить этот образ жизни толкало вандалов на все новые и новые разбойные предприятия, одним из которых стало невиданно жестокое разграбление Рима в 455 году. Ханаан охотно провоцировал варваров на действия, наносящие ущерб имперской власти, и обогащался вместе с ними.

Между тем коренное афро-римское население, в большинстве своем православные христиане, постепенно погружалось в нищету и не допускалось к занятию доходных должностей. Вандалы приняли христианство от ариан, поэтому не имели никакого снисхождения к православным христианам, «никейцам». При вандалах в собственность еретиков перешли многочисленные храмы и земельные владения, отобранные у их поверженных противников – православных «никейцев». С течением времени не-арианам запретили занимать высокие государственные должности. Затем вандальские правители стали насильственно переселять православных жителей своего государства, вместе с духовенством, включая епископов, в отдаленные и пустынные местности.

По словам Г.-И. Диснера «арианское духовенство… было чрезвычайно состоятельно. Оно часто пользовалось авторитетом, по всей видимости, больше из-за своего богатства, чем из-за своих пастырских или богословских достижений… Лицам, занимавшим высокие должности, обещали большие выгоды, если они обратятся в арианство, и одновременно угрожали им конфискациями и телесными наказаниями в случае отказа… Переход в арианство практически гарантировал также экономические выгоды, как вновь и вновь подчеркивают наши источники; как следствие, этот переход представлял собой большой соблазн как для богатых, которым угрожало разорение, так и для бедных»[220].

Однако гонения на христиан не привели ни к какому результату. Православные не были сломлены и сохраняли духовный авторитет в обществе. Истинные христиане готовы были идти на мученичество, как в языческую эпоху.

Православную веру твердо хранили монастыри. Арианское еретическое сообщество имело собственную церковную иерархию, однако монашество в их среде не получило никакого развития. У «никейцев» же монастыри, основывавшиеся в отдаленных, пустынных местах, процветали. И когда не-арианские епископы изгонялись центральной властью со своих кафедр, именно монастыри становились оплотами православной духовной миссии.

Итак, королевство вандалов вследствие влияния Ханаана представляло собой агрессивное и развращенное пиратское гнездо, откуда постоянно совершались разбойные нападения на соседние государства. Современникам владычество вандалов запомнилось жестоким ограблением коренного афро-римского населения, враждебным отношением к Империи, а также гонениями на православных христиан.

В 534 году Империя, обретя прежнюю силу, вооруженной рукой вскрыла этот нарыв на своем теле. Когда войска великого полководца Велизария, верного слуги святого императора Юстиниана, приводили Северную Африку к подчинению, то против них вместе с арианами-вандалами плечом к плечу сражались перешедшие в иудаизм пунийцы и берберы. Роль иудеев в политическом и духовном развращении этого региона была столь очевидна, что иудаизм был там запрещен, некоторые общины подверглись насильственному крещению, а синагоги были отданы под христианские храмы.

Империя похоронила очередной государственный проект Ханаана, инициированный через шестьсот лет после разрушения древнего Карфагена римскими легионами. Никогда в будущем Ханаан более не предпримет попытки возрождения Карфагена на его историческом месте. Отныне виртуальная столица Ханаана станет перемещаться во времени и пространстве, чтобы в XX веке стать Нью-Йорком.

Христианская Империя в VI веке переживала новый расцвет благодаря всесторонней и многогранной деятельности святого императора Юстиниана I. Его внешняя политика остановила процесс распада Империи и продемонстрировала германцам, что времена, когда они могли безнаказанно угрожать Империи, ушли в прошлое. Титанический труд императора в сфере права поднял уровень имперского законодательства на доселе невиданную в истории человечества высоту.

Юстиниан I – одна из самых величественных фигур среди императоров во всей мировой истории. Заслуги его признаны даже открытыми врагами государя. Деятельность его имеет мировое значение. Вместе с тем в быту Юстиниан был человеком до крайности неприхотливым, пренебрегавшим изысканной пищей и дорогими одеяниями. Корысть была ему чужда. Напротив, тяга к образованию и понимание высокой ценности знаний были присущи Юстиниану в полной мере.

Юстиниан, племянник и соправитель императора Юстина I, стал единоличным правителем Империи в 527 году. В начале его правления земли, находившиеся под контролем Константинополя, были окружены многочисленными могущественными врагами. Самыми опасными из них были персы, традиционные противники Империи на Востоке: в течение нескольких столетий римляне с переменным успехом вели с ними изнурительные войны. К середине VI столетия Персидское государство находилось на пике могущества, территориально не уступая владениям Юстиниана.

Очередная война с Персией началась еще в правление Юстина I. Боевые действия велись около трех десятилетий. Победы, которые приносил Юстиниану талантливый полководец Велизарий, сменялись поражениями; затем имперским легионам вновь сопутствовал успех, и так маятник войны качался то в одну, то в другую сторону. Приграничные области обеих держав подвергались страшному разорению. Лишь в 550-х годах удалось достичь прочного мира. Империя остановила натиск персов где-то силой оружия, а где-то – высокими откупными платежами.

ЮСТИНИАН I

(527–565 гг.)

На западном направлении контролируемые Константинополем территории граничили с поясом варварских королевств. Формально они подчинялись императорской власти (остготы даже чеканили монету с именами константинопольских императоров), но на практике контроль над ними был давно утрачен. Юстиниан поставил себе целью, во-первых, восстановить целостность Империи, нарушенную завоеваниями германских королей, и, во-вторых, вернуть в лоно истинной Православной Церкви те области, где господствовало арианство: большинство племен германского происхождения исповедовали эту ересь.

Верный императору полководец Велизарий в 533–534 годах разгромил Вандальское королевство и вернул в состав Империи Северную Африку, Балеарские острова, Сардинию и Корсику. Эти территории были разделены на семь провинций и таким образом вновь стали частью имперской административной системы.

Вернувшийся в Константинополь Велизарий удостоился столь пышного триумфа, каким Империя не отмечала победы своих военачальников вот уже несколько веков. По словам протоиерея В. Цыпина, «…среди добычи, которую везли на колесницах, были золотые троны и кубки, украшения из драгоценных камней, десятки тысяч талантов серебра и огромное количество царских сокровищ, награбленных королем вандалов Гензерихом при захвате Рима. В числе этих сокровищ были и святыни из Иерусалимского Храма и среди них менора – семисвечник, который Тит доставил в Рим после подавления восстания иудеев. По совету одного из евреев, бывшего свидетелем триумфа, Юстиниан повелел отправить эти святыни в Иерусалим, в христианские церкви города»[221].

Однако важнейшей задачей императора было возвращение Рима, остававшегося под властью остготских королей. Война с остготами началась в 535 году и продолжалась на протяжении двадцати лет. Главными ее героями стали два великих полководца – Велизарий и Нарзес. Последний сочетал в себе дарование военного командира с талантом искусного дипломата. Важнейшим итогом войны стало возвращение Италии в состав Империи, а значит реинтеграция Апеннинского полуострова в имперскую административную систему, как это ранее произошло в Северной Африке. Италией отныне управлял префект, то есть наместник императора, остававшегося в Константинополе.

В этой войне иудейские общины Италии встали на сторону остготов. Особенное упорство они проявили при взятии имперскими войсками Неаполя: город обороняли 2500 иудеев. Ханаан с оружием в руках выступил против Империи и вновь оказался в стане проигравших.

У вестготов римлянам удалось отвоевать юго-восточную часть Пиренейского полуострова. После всех этих успехов на Западе, как пишет историк Г. Острогорский, «старая Империя, казалось, возникла вновь. Хотя отсутствовала еще немалая часть прежней римской территории, но Италия, большая часть Северной Африки, часть Испании вместе с островами Средиземного моря были отняты у германцев и пребывали под скипетром римского императора в Константинополе»[222].

Война всегда имела для Юстиниана I не только политическое, но и сакральное значение. Император неизменно был живым щитом христианства против нападок Ханаана в разных его обличиях. На востоке он отстаивал христианство против язычества, на Западе – православие от арианской ереси. Поэтому его поход против химьяритов также имел особый смысл: в этот раз императору предстояло отстаивать христианство против жесточайшего угнетения со стороны иудеев.

Химьяриты – древний семитский народ в Южной Аравии (на территории нынешнего Йемена). В те беспокойные времена, когда Империей правили Анастасий, а затем Юстин I, химьяриты приняли иудаизм. Химьяритский правитель Зу Нувас вел войну с христианским царством в Эфиопии – Аксумом: на захваченных землях он проводил показательные казни христиан, а церкви превращал в синагоги или же вовсе разрушал.

Еще на заре своего царствования Зу Нувас перебил направлявшихся в Аксум по подконтрольной ему территории купцов-христиан, подданных Империи. Несколько лет спустя при захвате города За-фара он сжег в запертой церкви 280 христиан-эфиопов, а после овладения городом Наджраном истребил всю местную христианскую знать во главе с градоначальником Арефой – 24 октября Православная Церковь чтит память мученика Арефы и с ним 4299 мучеников. Однако, по собственным словам Зу Нуваса, христиане от своей веры не отступались, предпочитая смерть отречению.

Империя не смогла остаться безучастной к страданиям братьев по вере. В ответ на призыв православного царя эфиопов Аксума Юстиниан в 525 году отправил к берегам Аравии имперский флот. Химьяриты были разгромлены, Зу Нувас погиб, а на отвоеванных землях было восстановлено христианство.

Однако Юстиниан вошел в мировую историю не только как победоносный стратег, но и как великий законодатель. По словам К. Леонтьева, при Юстиниане произошло «воцерковление» римского права Империи[223]. Была проведена всеобъемлющая кодификация колоссальной системы римского права. При этом законодатель четко и последовательно следовал принципу примата христианских норм над юридическими. Историк-византинист Г. Острогорский пишет об этой реформе: «Прежде всего… было подготовлено собрание действующих императорских постановлений со времен Адриана. Это собрание было опубликовано в 529 году как „Юстинианов кодекс” (Codex Justinianus), а спустя пять лет вышло его дополненное издание. Еще более значительное достижение знаменовали опубликованные в 533 году „Дигесты” („Пандекты”). Они представляли собой собрание сочинений классических римских юристов, которые, наряду с императорскими законами, составляли вторую часть действующего права. Кодекс Юстиниана, хотя и намного превосходил свои образцы, опирался на наработки предшествующих столетий. „Дигесты” же были совершенно новым произведением. Впервые все многочисленные и часто противоречащие друг другу суждения римских знатоков права были приведены в упорядоченную систему. Наряду с „Кодексом” и „Дигестами” стоят задуманные как руководство для изучения юриспруденции „Институции”, которые представляют собой выборку из двух первых работ. Сложившийся таким образом „Корпус гражданского права” (Corpus juris civilis) Юстиниана был дополнен собранием новелл, куда вошли указы, изданные после публикации „Кодекса”. Правоведы Юстиниана предпринимали не только сокращения, но и некоторые изменения, чтобы таким образом приспособить кодифицированное право к общественному строю и отношениям своего времени, а также привести его в соответствие с заповедями христианской нравственности и обычным правом эллинизированного Востока. Во многих случаях, особенно в сфере семейного права, влияние христианства привело к более гуманным представлениям о праве»[224].

К еретикам и язычникам Юстиниан был суров. В 4-й новелле сформулирован принцип: «Первым предметом нашей заботы являются истинные догматы Бога и достоинство священства»[225]. Поэтому совершенно логично, что в 45-й и 132-й новеллах устанавливается абсолютный запрет на публичную деятельность еретиков: отныне всякий еретик, находящийся на государственной службе, не мог рассчитывать на какие-либо награды, а еретик-манихей подлежал изгнанию либо смертной казни. Совершение языческих обрядов строго воспрещалось. Некоторые послабления сохранялись лишь для монофизитов, а также для ариан, состоявших на имперской службе и имевших статус федератов. Как в правовой сфере, так и в общественной, Юстиниан показал себя последовательным христианизатором Империи. Видя, что язычество еще сохраняет свои позиции в образовании, император отнял у язычников право преподавать. Так, в 529 году он закрыл Афинскую академию, утратившую к тому времени научное и образовательное значение и превратившуюся в оплот пропаганды языческого неоплатонизма.

Благодаря усилиям Юстиниана Империя получила совершенное законодательство, основанное на римском праве и христианских понятиях о нравственности и справедливости. Западная Европа лишь в XII столетии начала заново осваивать римское право, и знала она его по преимуществу в той редакции, которую создали правоведы времен Юстиниана.

Юстиниан прославился и как великий строитель. Прежде всего, император озаботился состоянием границ. Надежных и по-настоящему боеспособных войск для того, чтобы уберечь рубежи Империи от иноземных вторжений по всем направлениям, катастрофически не хватало. Поэтому император решил, где возможно, заменить заслон из живой силы крепостными стенами. Во время его правления по Дунаю – от Черного моря до Белграда – было воздвигнуто 80 крепостей. Другая мощная сеть укреплений была возведена на персидской границе. Кавказские проходы были ограждены длинными стенами и валами.

Однако как современников, так и потомков в большей степени поражал размах не фортификационного, а храмового строительства при Юстиниане: за годы его правления число православных церквей в Империи заметно возросло. В одном только Константинополе с предместьями император построил 24 церкви. Но самым знаменитым храмовым зданием, возведенным по воле Юстиниана, стал собор Святой Софии в Константинополе.

Историк-византинист Ф. Успенский считал, что «Юстиниан… решил построить новую церковь того же имени, которая стала бы украшением его столицы и служила выражением идеи империи… Юстиниановская Святая София и до сих пор остается беспримерным и непревзойденным памятником христианского зодчества, поражая наблюдателя своими размерами, висящим над зрителями куполом и обилием падающего сверху света… Для распространения идеи византинизма и для успеха христианской миссии на Востоке, и преимущественно среди славян, Святая София Константинопольская оказала громадное содействие»[226].

Авторами архитектурного проекта стали двое выдающихся зодчих – Исидор из Милета и Анфимий из Тралл. Однако лишь воля императора дала им возможность возвести столь масштабную постройку и столь блистательно украсить ее. Юстиниан не жалел средств на собор Святой Софии: при ее сооружении использовался лучший мрамор, золото, серебро и даже слоновая кость. Штат священников и церковных служителей главного храма Империи был огромен и в последующее время мог доходить до 600 человек.

Впоследствии Святая София стала храмом-образцом для христианских строителей, работавших в разное время в Азии, Европе и на Руси. До наших дней сохранились (пусть и в перестроенном виде) три собора Святой Софии, относящиеся к домонгольской эпохе: в Киеве, Новгороде Великом и Полоцке. Архитектурным формам храма стали подражать и в мусульманском зодчестве: абрис Святой Софии Константинопольской угадывается во многих величественных мечетях.

Однако следует помнить, что величественный храм Святой Софии был построен на месте старого храма – базилики. Этот главный храм Империи был уничтожен пожаром, который охватил Константинополь в 532 году. Пожар устроили бунтовщики в ходе кровавого мятежа против Юстиниана. Этот бунт вошел в историю под именем «Ника» (от лозунга восставших «Побеждай!» – греч. νίκα).

Со стороны может показаться, что мятеж вырос из столкновения партий ипподромных болельщиков – «прасинов» (греч. πράσινοι – «зеленые») и «венетов» (греч. βένετοι – «синие»). Ипподромные партии назывались «димами» (греч. δῆμος – «народ», «община»). Они стали родоначальниками с одной стороны современной двухпартийной системы, а, с другой стороны, современных футбольных фанатов. Традиционно, если император поддерживал один из димов, то другой дим автоматически переходил в оппозицию к власти.

Юстиниан и его супруга Феодора традиционно поддерживали венетов. Прасины, находясь в оппозиции, в какой-то момент перешли все дозволенные границы и устроили беспорядки, переросшие вскоре в открытый бунт с политическими заявлениями: прасины потребовали у Юстиниана отречения от престола и выдвинули собственного кандидата в императоры – некоего Ипатия.

По Константинополю прокатилась волна вооруженных погромов, которые долгое время не удавалось подавить даже с помощью войск. Было сожжено полгорода, разграблено и разрушено множество храмов. Ярость восставших была столь велика, что вместе с одним из храмов они предали огню и стоявшую рядом церковную больницу с находившимися в ней людьми. Также бунтовщики ворвались в городскую тюрьму и освободили большое число уголовных преступников. Самым мрачным итогом этих беспорядков, а также их усмирения стала гибель десятков тысяч жителей столицы.

Организаторы мятежа не были христианами – это видно из самого характера бунта, в котором серьезно пострадали церкви и хранившиеся в них святыни. При предыдущих императорах в Константинополе также случались волнения, но никогда ранее смутьяны не дерзали осквернять святые храмы. По всей видимости, за спиной бунтовщиков скрывались некие иноверцы, имевшие повод ненавидеть не только Юстиниана, но и Церковь как таковую. Они-то и подстрекали ипподромных болельщиков, а затем руководили буйной толпой в своих интересах.

Византинист протодиакон В. Василик считает, что есть достаточно причин увидеть в закулисных организаторах восстания «Ника» религиозные общины, прямо враждебные христианству: «Восстание было спровоцировано нехристианскими элементами (манихеями, иудеями, самарянами, возможно – язычниками), нашедшими для своей агитации благоприятную почву среди прасинов, для их провоцирования были предприняты убийства, которые затем были приписаны венетам… У вождей восстания, оставшихся в тени, не было цели брать власть (они отлично понимали, что их не признают в качестве легитимных правителей), а нанести сколь возможный ущерб Константинополю, способствовать уничтожению наибольшего количества людей и сжечь как можно больше церквей, дестабилизировать обстановку и в идеале способствовать крушению империи»[227].

Весьма правдоподобной и хорошо обоснованной выглядит гипотеза, согласно которой зачинщиками и организаторами мятежа стали купцы, связанные с торговлей шелком. Ханаанейцы и самаритяне имели в Константинополе столь большие мануфактурные предприятия, что любые купцы вообще назывались «самаритами». Импорт шелка-сырца, осуществлявшийся из Китая через посредничество Персии, также практически полностью находился в их руках. Между тем, производство шелка и торговля шелковой материей, редким предметом роскоши, приносила баснословные барыши. Юстиниан, стремясь наполнить государственную казну, нанес чувствительный удар по финансовому могуществу шелковых магнатов: он ужесточил контроль над сырьевыми поставками, производством и торговлей готовым шелком, фактически взяв курс на национализацию шелковой индустрии.

Кроме того, император провел финансовую реформу, повысив курс солида, крупной золотой монеты, при размене ее на мелкую медную монету. Историк В. Голубева полагает, что «резкое изменение стоимости золота не могло не отразиться и на любых ценах, в том числе и на расценке шелка-сырца и изделий из шелка. В результате всех этих причин в Бейруте, Тире и других городах, в которых было сосредоточено производство шелковых изделий, торговцы и ремесленники оказались в величайшем затруднении. Они стали продавать шелковую одежду своего изделия по более высоким ценам, в зависимости от цены на сырец, но тогда был издан закон, запрещавший продавать эту одежду дороже определенной цены. Купцы, приобретавшие товары по более высоким ценам, вынуждены были торговать в убыток»[228].

Этими финансово пострадавшими торговцами были ханаанские купцы – только что упомянутые дельцы из Финикии и, конечно, их собратья, жившие в столице Империи. Шелковый рынок контролировался Ханааном. Государственный интерес Империи вошел в противоречие с их экономическими интересами. Как писал американский публицист Томас Джозеф Даннинг, нет такого преступления, на который капитал не пойдет за триста процентов годовых[229]. А в случае с шелковой торговлей на кону стояло значительно больше. Поэтому Ханаан и устроил бунт «Ника», первую в истории задокументированную цветную революцию. В дальнейшем Ханаан часто будет использовать этот прием борьбы с Христианской Империей. Но та, первая, революция закончилась благополучно – император Юстиниан подавил бунт.

Современник Юстиниана, Прокопий Кесарийский, подвел итог правлению этого святого императора такими словами: «Юстиниан… приняв власть над государством, потрясаемым волнениями и доведенным до позорной слабости, увеличил его размеры и привел его в блестящее состояние… Найдя веру в Бога в прежнее время нетвердой и принужденной идти путями разных исповеданий, стерев с лица земли все пути, ведшие к этим еретическим колебаниям, он добился того, чтобы она стояла теперь на одном твердом основании истинного исповедания… Из тех, кого мы знаем по слухам, говорят, лучшим государем был персидский царь Кир… Если же кто внимательно всмотрится в правление нашего императора Юстиниана… этот человек признает, что Кир и его держава были сравнительно с ним игрушкою»[230].

Именно при Юстиниане I, в 6-й новелле его «Корпуса гражданского права» был сформулирован принцип симфонии властей, который впоследствии станет идеалом христианского государства.

В нескольких строках изложена основа для целого учения, разработанного впоследствии имперскими интеллектуалами: «Величайшие дары Божии, данные людям высшим человеколюбием, – это священство и царство. Первое служит делам божеским, второе заботится о делах человеческих. Оба происходят от одного источника и украшают человеческую жизнь. Поэтому цари более всего пекутся о благочестии духовенства, которое со своей стороны постоянно молится за них Богу. Когда священство бесспорно, a царство пользуется лишь законной властью, между ними будет доброе согласие [греч. συμφωνία – К. М.]»[231].

Главный смысл понятия «симфония» – обоюдное сотрудничество, или со-работничество светской и духовной властей, государства и Церкви. Причем это сотрудничество предполагает взаимно почтительное отношение, не позволяющее ни одной из сторон симфонии вторгаться в сферу компетенции другой.

В идеальной симфонии государство становится защитником и попечителем Церкви, обеспечивает населению страны наилучшие возможности для спасения души, а Церковь оказывает государству нравственную поддержку, молится за него, хранит истинную веру и занимается миссионерством. Следуя этому принципу, Юстиниан придал правилам, которые считала обязательными к исполнению Церковь (включая догматические определения Вселенских соборов), силу и значение государственных законов.

Принцип «симфонии властей» превратился в один из важнейших элементов политической доктрины Империи. Он наглядно раскрывал ее высшее предназначение, определенное самим Богом. Историк А. Боханов назвал его «эталонным теократическим построением»[232]. И, действительно, крепко верующие христианские правители с одной стороны и первоиерархи Православной Церкви – с другой из века в век стремились установить в реальной жизни совершенную, насколько это было возможно, симфонию властей. Порой им это удавалось, в иное время результат их усилий был далек от идеала и оставлял желать лучшего, но, так или иначе, эталон оставался эталоном.

Западным королевствам этот идеал оказался недоступен. Принцип симфонии властей задает в делах земного устроения очень высокий уровень ответственности как для духовной власти, так и для светской, оставляя немного места для забот о материальном благополучии. Законодательный практицизм и стремление выстроить систему «сдержек и противовесов», что гораздо ближе государственному и церковному быту Запада, в большей степени строятся на соображениях о пользе, нежели о долге.

Отцы Церкви на протяжении столетий неоднократно обращались к осмыслению принципа симфонии властей, выводя его основания из Священного Писания. Так, святитель Иоанн Златоуст говорит в «Слове о Священстве»: «Священство настолько превосходит царство, сколько дух превосходит тело. Царь управляет телом, а священник – первым, поэтому царь преклоняет главу перед десницею священника. Когда нужно умолить небо о помощи, то царь обращается к священнику, а не священник к царю. Следовательно, власть священника выше царской»[233]. Ему же принадлежит и иное суждение о власти христианского государя: «Начальник, наказывает ли он или награждает, Божий есть слуга, ибо защищает добродетель и гонит порок. А кто и страхом, и почестями предрасполагает людей, чтобы они способнее были принять Слово Учения, тот справедливо называется Божиим слугой»[234].

Отношения властей часто сравнивались с отношениями души и тела. Как для нормальной жизни человека необходима гармония души и тела, так и для нормальной жизни государства необходимо согласие светской и духовной властей. Эта мысль последовательно проводилась и в позднейшем имперском законодательстве, в частности, в обобщающем законодательном сборнике IX века «Эпанагога».

В той же «Эпанагоге» царь (император) и патриарх названы главами единого церковно-государственного организма, а не двух его различных частей. Только их общее правление представляет собой всю полноту земной власти в Империи. Но над ними есть еще высший Судия, Верховный Законодатель и Царь Небесный – Господь Иисус Христос. Единомыслие государства и священства необходимо для мира в Империи и благоденствия подданных.

Христианское монашество появилось задолго до эпохи Юстиниана, однако именно на годы его правления приходится золотой век иночества.

Первые общины христианских отшельников образуются в IV веке в пустынях Египта, являвшегося тогда частью Империи. Позднее монашество распространилось в сирийских и малоазиатских провинциях, а затем укоренилось и на Западе. С V–VI столетий монастыри задают духовную жизнь Империи и время от времени оказывают существенное влияние на большую политику.

Изначально иноки уходили из густонаселенных местностей, покидали города и селились в пустынях и горах, отыскивая самые удаленные от цивилизации пристанища для уединенного сосредоточения на молитве и самоотверженного служения Христу.

С течением времени положение изменилось. Иноки обрели немалый духовный авторитет, появилась даже своего рода «мода на монашество». К ним приходили за советом и благословением представители всех слоев населения, включая самих императоров. Как результат появилось городское монашество, несравненно более близкое к бурной жизни общества имперских мегаполисов. Так, например, Симеон Столпник, живший в V веке и проведший в подвиге стояния на столпе почти четыре десятилетия, принимал участие в общественной и политической жизни. Император Феодосий II и императрица Пульхерия отправляли к монаху-подвижнику своих послов и советовались с ним по церковным вопросам.

Историк П. Кузенков объясняет это явление, общее и для Империи, и для Древней Руси следующим образом: «Это византийская традиция: именно с монахами советовались и князья, и все другие влиятельные люди при принятии каких-то ответственных важнейших решений, и именно монахи были той совестью нации, совестью народа, которая концентрировала в себе самые важные, сокровенные ценности, характерные для православной цивилизации… Человек, ушедший от мира, оказывается интересен миру… Мир идет за монахом в пустыню: вокруг монастырей возникают целые поселения. Монахов это часто вынуждает уходить в другое место. Так, например, Антоний Египетский переменил не одно, не два места своего подвижничества, потому что постоянно вокруг него возникали целые городки… Подвижник в полном соответствии с заповедью становится светильником для мира. И хотя он, стремясь к чистоте своего подвижничества, пытается уйти от мира, мир сам находит его и возносит на ту высоту, на которой он светит уже миру. Со временем это приводит к тому, что возникает совершенно необычный феномен – городское монашество»[235].

Известно, что при Юстиниане в Константинополе и его окрестностях существовало уже 67 монастырей. Число столичных иноков измерялось десятками тысяч.

Итак, монастырь находился уже не в нескольких днях пути от города, а в самом центре его, по соседству с дворцом и площадями, где бурлила народная жизнь с непрерывным обменом мнениями и непрекращающимися спорами. Более того, позиция монашества по тем или иным вопросам обрела в жизни имперского общества колоссальный вес, так что к нему должны были прислушиваться вельможи и сам император. Порой по особо чувствительным вопросам возникала полемика между авторитетными светочами иночества с одной стороны и патриархом или даже самим государем – с другой. Но как бы то ни было, сам факт существования независимого мнения монашеского сообщества, которое отреклось от жизненных благ ради служения Господу, оказывал оздоровляющее воздействие на всю духовную атмосферу в Империи.

Уважение и почтение, которые высшая светская власть оказывала иночеству, хорошо видны из 5-й новеллы «Гражданского кодекса Юстиниана», которая гласит: «Жизнь в монашеском подвиге является столь почтенной и настолько сближает с Богом человека, обратившегося к ней, что в состоянии стереть с него всю человеческую скверну и явить его чистым и достойным своей разумной природы, поступающим по большей части, согласно с разумом и возвысившимся над человеческими заботами».

Отношение Империи к монашеству станет самым объективным показателем, насколько совершенным является правление того или иного христианского монарха перед Богом. Монахи, «желая жития Ангельского», отказываются от всего, что им дорого в миру, и идут за Христом путем Царства Небесного, как указано в Евангелии. Император, верующий православно, осознает значение монастырей для своего царствования. Он понимает, что они задают верный ориентир, являются духовным маяком для всех подданных Империи и для него лично. Император, преследующий монастыри и монашествующих как людей бесполезных для решения сиюминутных политических задач, не верит в Царство Небесное. Такой царь не отдает себе отчета в том, что духовное сословие, усердно молящееся за него самого и его царство в этом мире, будет и в вечности его самыми верными защитниками.

Монахи – Христово воинство. Православный царь, если он мыслит себя слугой Божиим, всегда опирается в своих мыслях и действиях на этих воинов.

Восшествию Ираклия на престол предшествовал глубочайший кризис. Империя управлялась из рук вон плохо, на троне сидел свирепый узурпатор Фока, наводивший ужас на собственных подданных, но бессильный в борьбе с внешними врагами. Персия выказала столь значительное военное могущество, что в начале правления Ираклий, спасая свою державу от разгрома, должен был признать вассальную зависимость от персидских правителей.

Такая ситуация продлилось недолго, но она весьма наглядно иллюстрирует, в каком положении оказалась Империя. С севера ей угрожал иной, не менее опасный враг – многочисленные племена славян и аваров, а позднее и древних болгар. Сначала они вторгались в ее пределы с целью грабежа, но затем поняли, что самая ценная добыча – не золото Империи, а ее земли. Остановить их натиск было невозможно: славянские массы хлынули на Балканы, заселили имперские провинции и даже вышли к островам Эгейского моря.

В 626 году Константинополь едва не пал под натиском аварско-славянского войска, выдержав страшную осаду, но все же отбился от неприятеля на пределе сил.

Одновременно воевать с персами на восточном фронте и аварско-славянским союзом на северном Империя не могла. Ираклий какое-то время откупался от славян золотом, но затем коренным образом изменил свою политику по отношению к ним. Он стал передавать славянам опустевшие области Империи (в частности в малоазийской провинции Вифиния) на условиях военной службы, как это ранее делал Феодосий Великий с готами. Славяне влили свежую кровь в вооруженные силы Империи, превратившись из ее врага в ее ценный ресурс. Авары, лишившись поддержки славян, ослабели и впредь были уже не столь грозным противником.

ИРАКЛИЙ I

(610–641 гг.)

Постепенно славянские завоеватели становились частью Империи, испытывая мощное влияние ее культуры и в свою очередь оказывали на нее ответное воздействие. Очевидно, что в дальнейшем их участие в военных действиях против персов существенно помогало Ираклию решать стратегические задачи на Востоке.

А пока ситуация на этом направлении оставалось критической. Само существование Империи висело на волоске. Персы отказывались от мира. В течение нескольких лет они вели планомерное наступление против римлян и захватили половину азиатских провинций Империи. В их руках оказалась Анатолия, Сирия, Палестина (включая Иерусалим). Затем пал Египет, житница Империи, снабжавшая хлебом сам Константинополь. Этот успех персидского оружия во многом объясняется тем обстоятельством, что еретики-монофизиты, жившие в Египте, оказали завоевателям поддержку. Персы прошли через всю Малую Азию и одно время стояли в Халкидоне, отделенном от имперской столицы лишь Босфором.

Чудовищной пощечиной Империи стало взятие персами Иерусалима в 614 году. Иудеи, жившие в городе, предпочтя власть язычников-персов власти христиан, открыли врагу ворота. Вместе с персами они устроили кровавую резню христиан и разрушили все христианские храмы Иерусалима. Заблаговременно спрятанный Честной Животворящий Крест Христов, величайшая святыня Империи, был найден захватчиками и увезен в дар супруге Хосрова II царице Мериам, христианке несторианского толка. В огне погиб чудесный храм Вознесения, сооруженный по приказу святой Елены, матери Константина Великого.

Империя столетиями вела войны с Персией, но столь напряженного противоборства не было еще никогда. Обе державы претендовали на наследие Ветхой Империи, обе являлись государствами имперского типа, но принципиальное различие их состояло в том, что персы исповедовали зороастризм, а подданные константинопольских императоров христианство. Поэтому теперешнее их противостояние носило характер религиозной войны, войны священной, имеющей всемирно-историческое значение.

Историк Церкви А. Дворкин пишет: «Обе стороны рассматривали войну как религиозное сражение между двумя мировыми религиями: христианством и зороастризмом. Каждая из сторон боролась не за преходящие политические выгоды, а за конечное торжество всеобщей и абсолютной Истины, как она виделась каждой из них. Хотя религиозные ценности играли роль во всех войнах древнего мира, никогда ранее их столкновение не было столь ярко выраженным и очевидным… Впервые византийская армия шла на персов, неся впереди иконы Христа и Богородицы, как знаки небесной помощи»[236].

Великая «реконкиста» на Востоке началась в 622 году. В столичных храмах и монастырях собирали средства на новую кампанию. Патриарх Сергий, видя в вооруженном противостоянии персам дело веры, не противился использованию церковных денег на военные нужды. Он благословил Ираклия продолжать борьбу. Император даже повелел выпустить монету с надписью «Господь да поможет римлянам!».

Во время этого наступления Ираклий показал себя одним из талантливейших полководцев Империи за все время ее существования. Его сравнивали с Александром Македонским, Сципионом и Юлием Цезарем. Шесть лет он шел от победы к победе.

Смелыми десантами в тылу врага Ираклий вернул под свой контроль Малую Азию и Закавказье. 622 год принес императору победу в сражении при Иссе. Христианские царства лазов, абазгов (абхазов) и иверийцев (грузин) стали его союзниками в борьбе с Персией. На сторону Империи удалось привлечь кавказских тюрок. Ираклий одну за другой последовательно разбил три вражеских армии. Наконец, в 627 году имперская армия разгромила главные силы противника близ Ниневии, а персидский главнокомандующий погиб. Через несколько месяцев Ираклий захватил резиденцию Хосрова II Дастагерд. Персия, еще недавно казавшаяся несокрушимой, пала к ногам победителя. Хосров II погиб от руки собственного сына Кавада-Широе. Тот вскоре заключил с Ираклием мир, по которому Египет, Палестина и Сирия, Месопотамия и Армения вновь становились владениями Империи.

И самое главное: персы вернули Ираклию Честной Крест Господень. В 629 году в торжественной процессии царь православных пронес на себе величайшую христианскую реликвию по улицам Иерусалима и, зайдя в храм Воскресения Христова, водрузил святыню на ее законное место. Этот подвиг сделал его истинным героем в глазах современников и потомков. Даже через много веков рыцари-крестоносцы видели в нем своего предшественника, благородного воителя за веру.

Итак, победоносному Ираклию удалось сокрушить опасного претендента на наследие Ветхой Империи. От этого поражения Персия так и не смогла оправиться, а всего через несколько десятилетий попав под исламское владычество, она надолго перестала существовать как самостоятельный субъект геополитики.

Историю Константинополя от рождения при Константине Великом до расцвета во времена Юстиниана и Ираклия, по праву можно назвать золотым веком. В IV веке Константинополь был новой столицей, или Новым Римом. В V веке Рим первый, древний, был завоеван варварами, и Константинополь превратился из новой в единственную столицу Империи. В VI веке он переживал небывалый расцвет: его украсили множеством христианских храмов, и в первую очередь собором Святой Софии. Константинополю подчинялась мировая Империя – от Юга Пиренейского полуострова до Армении и от Ливии до Дуная. Повсюду на ее бескрайних пространствах торжествовал крест Христов.

С середины V века власть в западных областях, когда-то являвшихся провинциями Римской Империи, начала переходить в руки «германских королей» – бывших племенных вождей. Они де-юре признавали константинопольского императора своим «отцом», но де-факто не подчинялись ему. Связь между имперской ойкуменой и «поясом» варварских королевств постепенно ослаблялась.

Культурное превосходство Империи константинопольских времен над варварскими королевствами было всеобъемлющим: утонченное богословие, высокие искусства, разветвленная система права – все это было для германцев недостижимым идеалом. Государственное управление Империи было наполнено светом христианской идеи, а быт ее городов носил отпечаток изысканной цивилизованности. Империя пребывала в состоянии как политического, так и культурного расцвета.

В то же самое время западные провинции, потерянные Империей, погружались во тьму, утрачивая прежнюю римскую культуру и растворяясь в идентичности завоевателей-германцев вплоть до усвоения себе их этнонимов. По этой причине западные историки называют свое Средневековье «темным». Однако большой ошибкой является распространять этот термин на саму Империю и ее царствующий град. В культурном отношении Западная Европа сравняется с ней только после падения Константинополя в XV веке. А ее нравственного уровня не достигнет никогда.

Подданные константинопольских императоров с гордостью носили имя римлянина, или по-гречески – «ромея» (греч. ῥωμαῖος – «римлянин»). Юстиниан I своей 78-й новеллой даровал коллективное римское гражданство целым народам, если они крестились, признавали над собой власть императора и жили по нормам римского гражданского права. По словам церковного историка протоиерея В. Цыпина, ромеями отныне называли себя армяне, сирийцы, копты, «…если они были христианами и гражданами империи, которая отождествлялась в их сознании с ойкуменой – Вселенной, не потому, конечно, что они воображали на ее границах край света, а потому, что мир, лежащий за этими границами, лишен был в их сознании полноценности и самоценности и в этом смысле принадлежал кромешной тьме, нуждаясь в просвещении и приобщении благам христианской римской цивилизации… с этих пор новокрещеные народы, независимо от своего реального политического статуса, уже в силу самого факта крещения считались включенными в имперское тело, а их правители из варварских суверенов становились племенными архонтами, чьи полномочия проистекают от императоров»[237].

В систему титулатуры западной знати навсегда войдут ромейские придворные звания. Например, звание генерала в Империи «дукс» (лат. dux – «вождь», «предводитель») стало во Франции и Англии «дюком», наследственным титулом герцога-феодала, а в Венеции – «дожем», титулом главы республики. Константинопольский университет, учрежденный при Феодосии II Младшем в 425 году, стал родоначальником всех университетов Европы. Первый из них, Болонский, появится на свет в 1088 году, после переезда из ромейской Равенны в итальянскую Болонью высшей школы права.

Великий Ираклий, не изменяя ни на йоту сути императорской власти, ввел для ее обозначения новый титул – «верный во Христе василевс» (греч. βασιλεύς – «царь») который стал использоваться наряду с прежним титулом «автократор» (греч. αὐτοκράτωρ – «самодержец»). Цари владели Римом в древности, царей было множество у соседствующих народов, но все же новый титул возвышал, а не принижал власть константинопольских государей, поскольку не с древними царями города Рима и не с варварскими вождями соотносил себя ныне правитель Империи, а с царским служением единственного истинного царя – Христа. Значимость нового титула была столь велика, что его употребляли исключительно в отношении государей Империи, и никогда не применяли к каким-либо другим правителям, сколь бы ни были они могущественны. Один истинный царь на небе – один истинный царь на земле.

Также в это время стал использоваться новый символ Империи Нового Рима – крест с четырьмя буквами «В», с которых начинались слова молитвы царя ко Христу «Царь царствующих, царю помоги» (греч. Βασιλεῦ Βασιλευόντων Βασιλεῖ Βοήθει).

Точный портрет Империи константинопольского периода дал К. Леонтьев: «Три элемента – христианское государствоустроение, христианская образованность и воцерковленность социума – остались навсегда знаками и символами Империи ромеев, которые воздействовали на весь окружающий мир… Римский кесаризм, оживленный Христианством, дал возможность Новому Риму (Византии) пережить старый Италийский Рим на целую государственную нормальную жизнь, на целое тысячелетие»[238].

Разгром Империей Карфагена означал, что Ханаан более не господствует в средиземноморской торговле. Организация на огромной территории Империи хорошо урегулированного внутреннего рынка лишила обычные ханаанские финансовые спекуляции былых сверхприбылей. Наличие мощного имперского флота не позволяло даже мечтать о возрождении могущества на море. Культура Империи, воплотившая евангельские заповеди языком искусства, иконописи и музыки, парализовала главное орудие социальной экспансии Ханаана – пропаганду разврата и проституции.

На попытки установления такого миропорядка Ханаан отвечал мятежами. Но сил и возможностей, чтобы подорвать могущество Империи изнутри, у него не хватало. Самым успешным бунтом можно назвать восстание «Ника» во времена Юстиниана. Однако никогда более революционная деятельность ханаанейцев в Империи не принимала подобных масштабов. Оставалось действовать извне.

Штаб революционных заговоров находился на вражеской персидской территории – в окрестностях древнего Вавилона, где еще со времен вавилонского плена осели многие еврейские финансисты и торговцы. Отпущенные царем Киром домой, не все евреи возвратились в Палестину. Самые богатые из них остались жить в финансовом мегаполисе, впитав дух Ханаана и страсть к деньгам еще за пять веков до распятия Христа. Этот «экзилархат» («экзиларх» – титул светских лидеров вавилонских евреев; от лат. exsilium – «изгнание» и греч. ἀρχή – «власть»: буквально «глава изгнанных») на постоянной основе поддерживал и финансировал антиримскую партию при дворе персидских шахов и оказался одним из главных проигравших в войне с Великим Ираклием.

Но победившая Империя так же, как и поверженная Персия, была до крайности ослаблена долгой изнурительной войной. Император Ираклий нанес Персидскому царству сокрушительное поражение и восстановил позиции своей державы в Азии. Однако эта победа была достигнута напряжением всех людских и материальных ресурсов Империи. Помимо всего прочего, Сирия, Палестина и Египет все еще были охвачены пламенем еретических движений.

На этих обезлюдевших после тотальной двадцатилетней войны просторах Римской и Персидской держав арабское население подняло знамя ислама. Стоит заметить, что христиане считали ислам продолжением несторианства, так как оба этих вероучения отрицали за Христом божественную природу. Новая религия сплотила разобщенные прежде арабские племена в общину защитников веры – умму, однако сам по себе ислам вряд ли обеспечил им победу: на его стороне выступили могущественные силы, изнутри атаковавшие истощенную войной с персами Империю.

Главной такой силой, как всегда, был Ханаан, который и ранее стремился втянуть в орбиту своего влияния многочисленные племена арабов. В VI веке на территории современного Йемена было даже создано государство химьяритов с иудейской правящей династией. Однако обратить арабов в иудаизм Ханаану не удалось: во-первых, Юстиниан I разгромил химьяритское государство, ослабив тем самым позиции иудеев на Аравийском полуострове, а во-вторых, сами воинственные арабы, перейди они в иудаизм, никогда бы не смирились со своим подчиненным статусом по отношению к древним иудейским общинам.

Еще более важную роль в быстром распространении ислама сыграло то, что Империя была раздираема длившейся уже два столетия религиозной войной между защитниками Православия и монофизитами (от греч. μόνος – единственный и φύσις – природа). Монофизитство стало массовым ответом на ересь несторианства, утверждавшую, что во Христе Спасителе сосуществуют не две природы в едином лице, божественная и человеческая, а две личности – Бог и человек. Этому рассечению Спасителя надвое противостоял святой Кирилл Александрийский, добившийся осуждения несториан на III Вселенском соборе в Эфесе в 431 году.

Однако после смерти святого Кирилла его последователи уклонились в другую крайность, часть из них начала провозглашать учение о слиянии божественной и человеческой природ Христа в единую божественную природу. После короткого торжества монофизитов их учение было осуждено на IV Вселенском соборе в Халкидоне: была провозглашена православная вера о единстве божественной и человеческой природ Христа – «неслитном, неизменном, нераздельном, неразлучном».

Монофизиты не приняли решений Халкидонского собора. Они усмотрели в них лишь новое обличье несторианства. Массы народа и монашествующих в Александрии, Иерусалиме и Сирии отказывались признавать присланных из Константинополя архиереев и избирали своих, монофизитских. Императоры колебались между преследованием монофизитства и частичными или полными уступками ему ради гражданского мира.

В 553 году, на V Вселенском соборе святой император Юстиниан сформулировал православное учение предельно точно: субъектом и божественной и человеческой природ во Христе является Сам Бог Слово, именно Единородный Сын воплотился и принял смерть на кресте по своей человеческой природе. Любая возможность понимать православное вероучение в несторианском духе была исключена, дорога к воссоединению монофизитов с православием – открыта.

Однако ответом монофизитов стало лишь укрепление раскола. Монофизитство стало знаменем сепаратизма коптов (от араб. /, которое произошло от греческого названия коренного населения Египта – Αἰγύπτιος), сирийцев и части армян, направленного против Империи. Православие ассоциировалось раскольниками с «верой греков», как они стали называть ромеев. Иаков Барадеи, злоупотребив доверием супруги Юстиниана императрицы Феодоры, даже основал раскольничью монофизитскую церковную иерархию. Теперь всюду на Востоке Империи православному «царскому» епископу, за которым шла в основном греко-язычная паства, противостоял монофизитский, за которым шли копты и сирийцы.

Попытки императора Ираклия разрешить конфликт, провозгласив учение о моноэнергизме, единой богочеловеческой энергии и воле во Христе, привели лишь к новым догматическим конфликтам (позднее это учение было осуждено на VI Вселенском соборе). Патриарх Александрийский Кир развернул кампанию по вооруженному принуждению коптов к исповеданию царской веры, а защитник православия патриарх Иерусалимский Софроний, полемизировавший с моноэнергизмом, оказался в натянутых отношениях с имперскими властями и не получал от них достаточной поддержки против монофизитства.

Из-за этих внутренних неурядиц, когда арабские отряды под знаменем ислама продвигались по территории Империи, их завоеваниям везде способствовали иудеи и монофизиты – те самые, кто совсем недавно уже выступал против православного Отечества в священной Римско-персидской войне. Несмотря на то что монофизиты видели в исламе продолжение несторианства, отрицавшего божественную природу Христа, они предпочли союз со своим историческим врагом, лишь бы сокрушить Православную Церковь, а вместе с ней и саму Империю. Без помощи этих изменников арабы не смогли бы так быстро одолеть Империю, пусть она и была к тому моменту до предела измождена изнурительной борьбой против Хосрова II.

Вторжение в Сирию начали лишь двадцать тысяч арабских воинов. Однако благодаря тайной, а кое-где и открытой поддержке монофизитов, арабы двигались по землям Империи, практически не встречая сопротивления. Жители Эпифании (Хамы) и Лариссы (Шайзара) даже вышли с музыкой приветствовать арабские отряды.

В то же время ревнитель православия святитель Софрониий руководил обороной Иерусалима, пока была реальная надежда спасти город, но не найдя в горожанах-монофизитах решимости защищаться, отослал в Константинополь крест Христов и начал переговоры о капитуляции. Он заключил с халифом Омаром соглашение, обеспечивавшее права христиан в Святом Городе, официально именовавшемся тогда Элия: «Поистине в их церквах не будут селиться и не будут они разрушены, не будут умалены они, ни их ограды, ни их кресты, ни их достояние, и не будут притеснять их за их веру и не нанесут вреда никому из них; и не будет жить с ними в Илии ни один еврей»[239].

Особенно драматично развивались события в Египте, где враждебность Империи монофизитов-коптов была выражена еще более ярко. Как сообщает арабский историк ‘Абд ар-Рахман ибн ‘Абд ал-Хакам: «В Александрии у коптов был епископ по имени Бинйамин [Вениамин – К.М.]. Когда он узнал о приходе ‘Амра б ал-‘Аса в Египет, то написал коптам, извещая их, что у румийцев [больше] нет власти и что царство их кончилось, и приказывал коптам хорошо встречать ‘Амра»[240].

Как отмечает О. Большаков, часть египтян «отказывалась сражаться с мусульманами и даже помогала им разыскивать и уничтожать византийских солдат»[241]. Церковный раскол и предательство Империи раскольниками нанесли чувствительный удар римскому могуществу. Во многом похожая ситуация повторится в начале XX века, когда сторонники старообрядческого церковного раскола из числа крупных предпринимателей и финансистов, олигархов, окажут поддержку безбожникам-революционерам против Империи.

По сути предали Империю и местные олигархи в Египте. Протопресвитер Иоанн Мейендорф отмечает: «Главная слабость империи заключалась в том, что ее администрация и армия в Египте в большей мере зависели от местных коррумпированных землевладельцев, которые преследовали местные интересы и рассматривали военные подразделения как свою частную милицию… Амр заключал частные договоры с землевладельцами и управителями, взимая дань, и использовал сотрудничество с местным населением»[242].

В 642 году, после смерти возглавлявшего оборону патриарха Кира, как пишет Мейендорф: «Амр вошел в Александрию и написал халифу Омару: „Я взял город, о котором могу только сказать, что в нем 4000 дворцов, 4000 бань, 400 театров, 12 000 продавцов зелени и 40 000 платящих дань евреев”… Амр немедленно вызвал в Александрию монофизитского патриарха Вениамина, который взял под свой контроль большинство храмов…»[243].

Ислам одну за другой отторгал в свою пользу провинции Ромейской державы. Прошло всего лишь несколько лет с того времени, как Персия склонилась перед победоносными знаменами Ираклия, и вот уже Империя лишилась Святой земли, Сирии, Египта, Месопотамии, ряда областей Армении и юго-восточной части полуострова Малая Азия. Одновременно пали африканские провинции. Потери были ошеломляющими.

Могущественная некогда Персидская держава, грозный враг Империи, пострадала еще больше – она полностью капитулировала перед арабскими армиями. Арабы имели прекрасное представление о завоеванных ими территориях: в течение многих лет они служили наемниками как у римских императоров, так и у персидских шахов и не раз воевали в тех краях, куда теперь вернулись со знаменем пророка Мухаммеда.

Однако христианская Империя не была завоевана целиком и сумела сохраниться как государство. Ей удалось остановить натиск мусульман в Малой Азии и даже нанести несколько весомых контрударов. Мощный флот константинопольских государей успешно противостоял арабам на море. За несколько десятилетий отчаянной борьбы Империя перевела войну в стадию затяжного позиционного противостояния.

Историк Анри Пиренн так охарактеризовал итоги первого этапа арабо-ромейского противоборства: «Сердцевину империи, ее цивилизационную основу и ядро – Грецию – удалось отстоять, и этим были спасены и Европа, и христианство… Однако эта борьба была яростной и упорной. Византия дважды подверглась нападению со стороны Арабского халифата, находившегося на пике своего могущества. Но ей удалось победить в этой схватке»[244].

Арабы при поддержке ханаанейцев Северной Африки создали собственный флот, и вскоре Средиземноморье стало ареной войны за морское господство. Трудно сказать, кто являлся тогда наиболее опасным врагом для Империи: государственные эскадры халифата или громадные пиратские флотилии, возродившие массовую ханаанскую работорговлю и традиции кровожадных киликийских пиратов. Арабское пиратство на протяжении нескольких столетий сотрясало все Средиземноморье. Опустошались целые области и города. Так, в 904 году полному разгрому подверглись Фессалоники. Даже на далеком Западе пиратами был разграблен крупнейший морской порт Марсель. Крупные острова Восточного Средиземноморья – Крит, Кипр, Лемнос – переходили из рук в руки. Тяжелая борьба шла за Сицилию, окончательно утраченную Империей лишь в X веке. Город Бари вместе с областью Апулией на юге Италии также оказались под контролем арабов. Остальные италийские области Империя смогла удержать.

В 70-х годах VII века арабские военные корабли начали тревожить Константинополь. Однако император Константин IV (668–685 гг.) сумел переломить ситуацию на море: в 678 году арабский флот, понеся тяжелые потери, отступил от стен столицы. По-видимому, тогда впервые был применен знаменитый «греческий огонь», который впоследствии не раз приносил победы императорским войскам. Эта прорывная военная технология была изобретена уехавшим из оккупированной арабами Сирии в Константинополь инженером Каллиником и представляла собой использование легковоспламеняющегося материала на основе нефти. Посредством сифона струя горючей смеси поджигала корабли противника еще до начала абордажной схватки, делая преимущество ромеев в морском бою безоговорочным. Эти морские огнеметы станут гарантией имперского доминирования на море на несколько веков вперед.

КОНСТАНТИН IV

(668–685 гг.)

Почти сразу после этой победы Константин IV разгромил в Малой Азии сухопутные силы халифата. Историк Г. Острогорский писал: «Значение византийской победы 678 г. нельзя переоценить… Арабское вторжение, которое до тех пор без сопротивления двигалось наподобие лавины, получило первый сильный контрудар. В великой оборонительной борьбе Европы против арабского наступления победа Константина IV представляла собой поворотный момент всемирно-исторического значения, подобный более поздней победе Льва III в 718 г. и победе, которую в 732 г. на другом конце тогдашнего мира одержал над арабами при Пуатье Карл Мартелл. Из этих трех победных свершений, которые спасли Европу от наводнения ее мусульманами, победа Константина IV является не только первой, но и величайшей»[245].

Новый натиск на Константинополь с моря и новое наступление в Малой Азии арабы предприняли в 717 году. Но уже на следующий год император Лев III Исавр (717–741 гг.) принудил неприятеля к отступлению, а через два десятилетия разгромил в битве у Акроинона.

Империя оставалась державой мирового уровня: она восстановила силы и поставила прочный барьер на пути арабской эксансии. Более того, ромеи уже стали теснить самих завоевателей, отодвигая фронт все дальше и дальше от своих границ. Несмотря на то что Империя понесла значительные территориальные потери, она сумела отстоять свои коренные земли и тем самым преградила мусульманам путь в Европу, избавив тамошних христиан от ужасов арабской оккупации. Анри Пиренн назвал победы ромеев «историческим событием огромного значения, гораздо большего, чем победа над арабами под Пуатье, поскольку никогда после этого арабы-магометане уже не пытались захватить Константинополь – город, „хранимый Богом”»[246].

Вторая половина IX века открыла новую эпоху в грандиозном вооруженном противоборстве на арабо-ромейском фронте. Арабы были уже не те, что двести лет назад: их внутреннее единство ушло в небытие, тогда как Империя преодолела внутренние неурядицы, связанные с иконоборческой ересью, и укрепилась административно. Все это позволило ромеям начать планомерное давление на арабов, которое по праву можно назвать «восточной реконкистой». В 863 году талантливый имперский полководец Петрона, дядя императора Михаила III (842–867 гг.) и брат святой царицы Феодоры, разбил арабское войско в Малой Азии. По словам Г. Острогорского, «после победы 863 г. наступает поворот и начинается эпоха византийского наступления в Азии, которое поначалу медленно, а со второй половины X в. в полную силу движется вперед»[247].

За сто лет, с 871 по 970 год, Империя вернула себе Апулию с городом Бари, остров Кипр, крепость Насибин (древний форпост на границе с Персией), всю Сирию с Антиохией и Алеппо, остров Крит и Палестину до Иерусалима. Наконец, в начале XI столетия Империя широко раздвинула свои границы на Кавказе, изгнав оттуда ислам.

1000 год от Рождества Христова Новый Рим встретил в состоянии военно-политического подъема и культурного расцвета. Арабы, когда-то грозившие затянуть петлю на шее Империи, отступали, теряя в Азии область за областью. Столетия жесткой, бескомпромиссной борьбы вернули Империи доминирующую роль в регионе.

Бедствием не меньшим, а в духовном смысле и большим, чем ислам, явилось для Христианской Империи иконоборчество.

Началось оно как своего рода религиозная реформа при императоре Льве III Исавре. Сутью ее стал ложный с богословской точки зрения отказ от почитания священных изображений. Отныне их изымали из храмов, сжигали и уничтожали. Умственное созерцание, абсолютно непричастное никаким образам и тем более изображениям, рассматривалось иконоборцами как единственно правильный способ истинного почитания Бога и поклонения Ему. Иконопочитатели отвечали им словами Святого Иоанна Дамаскина: «И как книга для тех, кто посвящен в буквы, образ – для тех, кто неграмотен; и как слово для слуха, образ – для зрения, мы умственно соединяемся с ним»[248].

Иконоборческую политику сопровождали гонения на православных иконопочитателей и в первую очередь на монашество, более всех сопротивлявшееся новой ереси. Иноческие обители закрывали, над монахами публично глумились, порой гонения оборачивались кровавыми расправами с несогласными.

Историк Церкви А. Дворкин пишет: «Императоры-иконоборцы были великолепными правителями и полководцами, пользующимися безоговорочным авторитетом в армии, а за иконопочитание выступали прежде всего монахи. Монахов в Империи было великое множество, и это порождало ряд проблем, особенно с точки зрения императоров: шел постоянный отток людских ресурсов, денег, земель, столь нужных государству во время, крайне для него напряженное… Решался вопрос о самом существовании Империи: новая волна арабского нашествия подобралась к самому ее сердцу. Естественно, монахи казались этим воинам-императорам если не прямо изменниками, то дезертирами и бездельниками. И эти политические факторы также подливали масла в огонь иконоборческих споров»[249].

ЛЕВ III ИСАВР

(717–741 гг.)

Наиболее известными императорами-иконоборцами, помимо Льва III, были Константин V, Лев V и Феофил. Они всячески принуждали духовенство, в том числе и патриархов, принять новую ересь. Иконоборчество, то усиливаясь, то ослабевая, просуществовало до середины IX века. Оно внесло гибельный раскол в имперское общество, а также вбило клин между Империей и христианским миром Западной Европы.

Первый государь-иконоборец происходил из провинции, граничившей с арабами. Иконоборчество напоминает войну с почитанием изображений в Арабском халифате. По другой версии, борьба с изображениями и у мусульман, и у христиан объясняется влиянием иудаизма, где всякое изображение Бога находится под запретом. Сохранились свидетельства церковных источников, в которых говорится о прямом влиянии на Льва III неких иудейских «волхвов».

Еще один источник иконоборчества специалисты видят в малоазийских очагах радикальных ересей и сект: монтанистов, манихеев и павликиан. Среди них был распространен крайний дуализм, то есть представление о борьбе между «двумя богами» – господином горнего мира и темным создателем мира земного («сатанаилом»). Мир воспринимался ими не как создание Единого Бога-Творца, а как темная субстанция, отягощенная злом. Более того, продолжение рода и брак как благословение Богом земной любви также выглядели в их глазах как зло; отсюда – распространение в их среде ханаанской содомии.

Эти еретики и сектанты были врагами христианства, они отвергали церковный культ и, как следствие, не признавали иконопочитания. Империя боролась с ними силой оружия, но они подспудно разрушали ее изнутри, воздействуя через своих адептов на общественные настроения.

Первый сильный удар по иконоборчеству нанесла Святая Ирина, вдова императора Льва IV и мать императора Константина VI. Ей удалось в 787 году созвать в Никее VII Вселенский Собор. Отцами этого Собора было восстановлено почитание святых икон, отныне признававшихся равночестными Кресту и Евангелию. Однако к тому времени иконоборчество уже пустило корни в столичной интеллектуальной среде. Немалое число его поклонников было и среди военных. Поэтому одного акта «контрреформы» оказалось недостаточно.

Рецидив иконоборчества случился при Льве V. Император сместил патриарха, не соглашавшегося с его религиозной политикой, и даже созвал иконоборческий собор. Император Феофил, продолжив курс Льва V, вообще запретил изготовление икон и начал очередное гонение на их почитателей. Занимавший тогда константинопольскую кафедру патриарх Иоанн Грамматик также вел себя как неистовый иконоборец.

Лишь после смерти Феофила и низложения Иоанна Грамматика вдова императора святая Феодора, будучи регентом при малолетнем сыне Михаиле III, вместе с новым патриархом святителем Мефодием в полной мере восстановили иконопочитание. Это произошло в 843 году, на Соборе, созванном через 40 дней после кончины Феофила. Императоров-иконоборцев и само иконоборчество предали анафеме, а только что почившего императора Феофила Собор признал православным, так как, по свидетельству самой Феодоры, перед смертью он успел покаяться перед святыми иконами.

Соборные «статьи» против иконоборчества были торжественно зачитаны в храме Святой Софии. В память об этом событии Церковь уже более тысячи лет ежегодно в первое воскресение Великого поста празднует Торжество Православия.

После окончательного искоренения иконоборчества стало понятно, сколь пагубные последствия оно имело для единства Империи. Ранее вся Церковь воспринимала константинопольского императора как своего господина. Римские папы признавали себя его подданными, и это ясно видно по многочисленным папским документам, в которых постоянно упоминается имя императора. Когда же Лев III взял официальный курс на поддержку иконоборчества, запад Империи не принял новой ереси и остался православным. Папа Григорий II, открыто призвав верующих к неповиновению и назвав новое движение ересью, фактически заявил о разрыве с Константинополем. Его преемник, папа Григорий III, отлучил от Церкви всех, кто уничтожал иконы. Константинополь ответил выводом из-под церковной юрисдикции Рима всех епархий Иллирии, южной Италии и Сицилии.

В результате, будучи еще православным, папство вышло из подчинения иконоборческому Константинополю и оказалось исторгнутым из имперской церковной ойкумены. Принимая во внимание, что позиции Империи на Западе были сильно подорваны, неразумный конфликт с папством мог в перспективе очень дорого обойтись Константинополю. Так и произошло.

Папство же, оторвавшись от Нового Рима административно, политически, культурно, принялось искать иную силу, на которую могло бы опереться как на союзника. И нашло ее во Франкском королевстве.

Начало возвышения франков среди других германских королевств можно отсчитывать со дня битвы при Пуатье (732 г.), когда Карл Мартелл разгромил арабское войско, до того завоевавшее всю Испанию и юг Галлии.

Высадившись на Пиренейском полуострове в начале VIII века, мусульманский военачальник Тарик ибн Зияд (берберского, то есть ханаанского происхождения) во главе всего лишь семитысячного отряда завоевал православное королевство вестготов. Победоносность столь ничтожных сил объясняется просто: местные евреи изменили своему королю и с готовностью открывали ворота городов мусульманам. Со времени своего перехода в иудаизм или принятия римского гражданства во II веке до Р.Х., ханаанейцы продолжали составлять верхушку испанских городов. Жить под христианским королем им было тяжело, поэтому они с радостью предпочли власть исламизированных соплеменников.

Независимой осталась лишь небольшая область на севере, где возникло королевство Астурия. Здесь в 718 году арабам впервые нанесли поражение в Ковадонгской битве. Долгих семь веков понадобится испанским христианам для реконкисты своих земель.

Благодаря победе франков в битве при Пуатье арабская экспансия в Западной Европе была остановлена, а франкское государство, ранее игравшее второстепенную роль в регионе, заняло лидирующие позиции: теперь от его обороноспособности зависело будущее всех европейских народов.

Как замечает историк Анри Пиренн, «центр тяжести» Франкского королевства «уже больше не находился внутри Римской империи. Он переместился на север, где были сильны германские влияния, и новое Франкское государство впервые в истории стало представлять собой политическую силу, не тяготевшую к Средиземноморью, которое теперь было захвачено арабами-магометанами. Именно из-за того, что Средиземноморье находилось в зоне влияния Арабского халифата, Европе времен правления Каролингов пришлось выбирать новые ориентиры и пути развития. До прихода к власти Каролингов Европа жила и развивалась на основе античной традиции. Однако эта традиционная цивилизационная основа была разрушена вторжением арабов-магометан… Нашествие арабов-магометан уничтожило существовавшее с древних времен цивилизационное единство средиземноморских стран»[250].

В Западной Европе быстрым ходом шли процессы дероманизации. Империя из политической реальности превращалась здесь, с одной стороны, в воспоминание о древних временах, с другой – в идеал на будущее, никак не связанный с настоящим.

Франкская держава сначала имела характер чисто сухопутного государства, замкнутого на себе и не связанного с мировыми центрами высокой цивилизации. Так было до появления на исторической сцене Карла Великого, короля франков (768–814 гг.), объединившего под своей властью всю Европу и бросившего вызов императорам Нового Рима. В 800 году папа римский короновал правителя франков императорской короной.

И хотя держава Карла Великого распалась сразу после его смерти, но его императорский статус и понятие о некой «Западной», или «Германской», империи, которая отлична от империи «Восточной», или «Греческой», надолго остались в западноевропейском сознании. Вокруг этой идеи на протяжении многих веков объединялся западный христианский мир.

Историк А. Васильев пишет по этому поводу: «В представлении средневекового человека Римская империя была едина… Но в то время как идея о единой империи в теории неизменно жила в сознании средневековья, в действительности восточный, или византийский, греко-славянский мир, каким он был уже к концу VIII века, и западный, романо-германский мир, являлись к этому времени и по своему языку, и по племенному составу, и по культурным задачам совершенно различными, обособленными мирами. Идея единства империи пережила себя и сделалась историческим анахронизмом, конечно, с нашей современной точки зрения, а не с точки зрения Средних веков»[251].

КАРЛ ВЕЛИКИЙ

(768–814 гг.)

В этом-то и состоит суть проблемы: с современной точки зрения вполне нормально, что два разных мира, западный и восточный, объединенных лишь общей верой в Иисуса Христа, могут иметь две принципиально разных империи. Но ни древность, ни античность, ни Средневековье не могли себе даже представить, что может быть две Империи. Люди VIII века знали, что Римская Империя существовала испокон веков и что она может быть только одна. И корона Империи может принадлежать по праву только одному императору.

Поэтому Карл Великий был убежден, что единственный «правильный» император теперь он, так как венец власти покинул Константинополь и вернулся в Рим. Причиной потери прав Константинополя на имперский престол называлась иконоборческая ересь.

Однако к тому моменту иконоборчество было отвергнуто Империей Нового Рима. Седьмой вселенский Собор 787 года, на котором присутствовали и легаты папы римского, осудил ересь и вернул Вселенскую Церковь к Православию. Тем не менее, в силу того обстоятельства, что на протяжении 70 лет папы выступали хранителями православия в борьбе с императорами-еретиками, папа Лев III посчитал себя вправе судить о том, кто может считаться христианским императором, а кто нет. В итоге, движимый сиюминутными мотивами и соблазнившийся превратно истолкованным историческим прецедентом, этот римский епископ короновал короля франков императорской короной.

Этим актом были нарушены и государственные имперские законы, и церковный канон, согласно которому «верный во Христе Царь» венчался на царство в Святой Софии. Но Лев III так хотел угодить Карлу, что увенчал его короной во время Рождественской литургии в Риме без всяких церемоний. Как пишет автор «Истории Рима» Фердинанд Грегоровиус, «Папа Лев III так же мало имел права передавать кому-либо корону империи, ему не принадлежавшей, как и Карл присваивать себе эту корону»[252]. Этот бесцеремонный поступок дал апологетам Карла Великого тогда и некоторым недобросовестным историкам сегодня основания рассуждать о состоявшемся translatio imperii, «переходе царственности» Христианской Империи с востока на запад, из Константинополя в Ахен.

Но сам великий король франков так не считал. Вначале он даже отказывался принимать свой «императорский» титул. А затем, понимая, что истинный императорский престол находится в Константинополе, Карл начал переговоры с императрицей Ириной о вступлении с ней в брак. Если бы коронование папой было действительным и легитимным основанием считать себя императором, то этих переговоров о браке не потребовалось бы. Однако, после того как Ирину свергли с престола, переговоры потеряли всякий смысл.

К сожалению, Новый Рим сам поступился своим имперским достоинством: в 812 году император Михаил I назвал Карла Великого «братом и императором» в обмен на признание франками исконных прав Империи на Венецию.

Прервала это странное «двоецарствие» внутри одной Империи тяжелая политическая усобица на Западе. По словам А. Васильева, «императорское достоинство, приобретенное Карлом для Запада, было недолговечным. Оно во время возникших смут после распадения Карловой монархии стало достоянием случайных лиц и в начале X века совершенно исчезло, чтобы во второй половине этого века снова появиться, но уже в антиисторической и уродливой форме «Священной Римской империи германской нации»[253].

Уступка 812 года канула в Лету: истинная Империя переживала период подъема, а франкская держава распалась. В политическом обиходе все вернулось на круги своя, будто ничего и не произошло.

Но последствия минутной слабости Константинополя еще напомнят о себе в истории. Этот опрометчивый шаг на протяжении 1100 лет будет осложнять отношения между истинной Империей Второго, а затем и Третьего Рима, с одной стороны, и германским миром, обманутым интригой папы Льва III, с другой. Возвращенная же Венеция окажется «троянским конем» – уже через несколько лет эта наследница ханаанской Аквилеи предаст Империю, а спустя четыре столетия станет ее могильщиком.

В VII–X веках Империя постоянно сталкивается со славянами. Раньше она воспринимала их как очередных варваров-агрессоров, которых было необходимо либо смирять силой оружия, либо, если этого не получалось, поселять на правах федератов в приграничных областях и адаптировать к имперским порядкам. Теперь характер славяно-имперских взаимоотношений изменился. Славяне по-прежнему являлись опасностью для Империи. И порой смертельной опасностью. Однако славяне крестились, и через новую религию в их государства стала постепенно проникать культура и образ жизни Ромейской Империи. Таким образом, сам того не ведая, Константинополь готовил в славянских державах своего преемника, который в далеком будущем примет имперскую миссию, когда экономический и политический потенциал «Второго Рима» окажется исчерпанным.

Уже в VII столетии славяне населяли большую часть Балканского полуострова, часть их общин по предложению имперского правительства переселилась в малую Азию, где стала мощным заслоном против арабов.

В 862 году Константинополь получил от славянского князя Ростислава из Моравии (славянское государство, включавшее территории современных Чехии, Словакии и Венгрии) просьбу прислать ему христианских миссионеров. С одной стороны, Моравия находилась в церковной юрисдикции Рима, с другой – была объектом политических притязаний германского епископата. Однако Империя все же отправила туда двух братьев-книжников Кирилла и Мефодия родом из Солуни (Фессалоники). Этот город являлся столицей области, где жили многочисленные славяне, и тут давно царило славяно-греческое двуязычие. В 863 году солунские братья прибывают в Моравию и начинают распространение славянской азбуки, кириллицы и глаголицы. Они же выполняют первые переводы на славянский язык евангельских и литургических текстов.

Таким образом, как пишет А. Дворкин, «славяне получили христианство на родном языке, в отличие от германских народов, получавших его на латыни. Положительные стороны „переводного христианства”, главными из которых являются доступность Писания и богослужения для каждого человека, быстрое восприятие их всем народом и мгновенно прививавшиеся народные корни, известны. Их трудно переоценить… Довольно скоро после начала миссионерского служения у солунских братьев стали происходить конфликты с франкскими миссионерами, также активно подвизавшимися в тех краях. Именно тогда начались споры о переводах. Франки утверждали, что богослужение может вестись лишь на трех языках: на еврейском, на греческом и на латыни, ибо на этих языках была сделана надпись на Кресте Христовом. Эту теорию святые Константин и Мефодий весьма успешно опровергали»[254].

Папство готово было мириться с деятельностью солунских братьев, а вот германские епископы – нет. На византийских просветителей обрушились гонения, а восточно-христианская миссия в Моравии была свернута.

Однако ученики Кирилла и Мефодия понимали, насколько велик тот культурный багаж, который славянство получило от Империи через солунских братьев, и, перейдя в Болгарию, продолжили их миссию. Именно оттуда наследие Кирилла и Мефодия начало широко распространяться среди южных и восточных славян. В Болгарии строились великолепные храмы и процветали центры книжности. Отсюда активно начинает распространяться кириллица, принятая множеством славянских народов, включая Русь.

Взаимоотношения Империи с болгарским государством были полны драматизма. Периоды кровавых войн сменялись временами союза и мирного сотрудничества. В VII столетии на Балканы обрушились орды тюркского народа булгар (или болгар), выходцев с Волги. Они с успехом вели боевые действия против императорской армии и регулярно опустошали имперские провинции. Земли, на которых обосновались пришельцы, к тому времени уже были заселены славянами на правах федератов. Поначалу местные славяне стали данниками болгар, но постепенно растворили их в своем многолюдстве. Независимое болгаро-славянское государство с течением времени станет чисто славянским, но в качестве самоназвания сохранит этноним народа-переселенца: Болгария.

Ромеи были вынуждены признать новое государственное образование на своей территории. Константинополь проводил в отношении Болгарии разную политику: то боролся с ее буйным натиском на поле брани, то усмирял дипломатическим искусством, настраивая против нее соседние народы, то откупался данью. Северный сосед Империи неизменно оставался опасным противником. Нередко болгарские цари подступали к стенам самого Константинополя, и судьба Империи повисала на волоске.

Лишь в X столетии борьба Византии с Болгарией утратила былую остроту. Началось медленное сближение двух стран. Традиционное язычество подданных болгарского хана начало уступать место христианству, а культурные достижения Империи манили болгарскую знать своим блеском. А. Дворкин пишет, что «ромейское влияние на Болгарию медленно, но верно возрастало. Дворцы болгарской знати имитировали византийские образцы. Надписи того времени выполнены отчасти на болгарском языке, переданном греческими буквами, но большинство из них – на греческом. Более того, именно греческий язык был официальным письменным языком болгарского государства в первой половине IX в… Неизбежно и неотвратимо язычество в Болгарии постепенно приходило в упадок. Очевидно… что славянское население Болгарии было более готово к принятию христианства, чем правящая военная аристократия, все еще помнящая о своих тюркских корнях»[255].

Болгарские правители проявляли порой лютую жестокость к христианам, но это была лишь последняя попытка сохранить умирающее язычество, которое препятствовали конфессиональному и нравственному подчинению Империи.

В 864 году при царе Борисе Болгария приняла крещение. Сопротивлявшаяся этому военная аристократия была «усмирена» казнями. Два христианских государства, объединенных общей верой и близкой культурой, разделяло теперь только то, что Болгария сохранила независимость и не стала частью Империи. Болгаро-имперские войны вспыхивали вновь и вновь, перемежаясь полосами мира и добрососедских отношений.

ЯРОСЛАВ МУДРЫЙ

(1016–1054 гг.)

Болгары очень быстро переняли имперскую идею, и в годы ослабления Константинопольской державы болгарские государи пытались перехватить у нее роль имперской метрополии. Они не создавали «новой» Империи, как папство и франки. Но их не устраивало то, что в центре христианского мира стоял часто битый ими Константинополь. Политическая слабость Империи была соблазнительной. Болгария неоднократно выказывала стремление сделаться наследником Константинопольской державы, перенести на свою территорию центр Империи или же объединить два государства под своим скипетром.

Так, могущественный властитель Балкан болгарский царь Симеон, не раз наносивший ромеям поражения и осаждавший их столицу, провозгласил себя «императором болгар и греков». Рим с готовностью признал его. Шли переговоры о заключении династического брака между семейством болгарского «василевса» и константинопольским императорским родом. Симеон рассчитывал со временем воцариться в самом Константинополе, и династический брак дал бы ему для этого прочное основание. Имперское правительство противилось этому всеми силами. Скоропостижная смерть Симеона 27 мая 927 года избавила Новый Рим от реализации этого проекта. Впоследствии сын Симеона, Петр, все-таки женился на внучке императора Романа I Лакапина. Он также добился от Ромейской Империи признания титула «василевс». Однако болгарин так и не взошел на престол Империи.

Объединение двух государств произошло иначе. Не Болгария поглотила Империю, а Империя присоединила Болгарию при императоре Василии II Болгаробойце (976–1025 гг.). Подчинение Константинополю не устраивало воинственных болгар, и они не раз восставали. Но лишь через сто лет, когда в столице Империи рухнула великая династия Комнинов (1185 г.), Болгария смогла вновь обрести независимость.

Предки славян населяли Восточно-Европейскую (Русскую) равнину по меньшей мере с III тысячелетия до Р.Х. Как показали исследования современных генетиков, за прошедшие пять тысяч лет основной состав населения европейской части исторической России в генетическом отношении практически не изменился. Нашими предками были индоевропейцы, южная, арийская, ветвь которых в XIV веке до Р.Х. заселила Иран и Индию и стала угрожать Ассирийской Империи с севера и запада.

Геродот и другие греческие историки называли наших предков «скифами» (точнее «скифами-пахарями»), так как наши предки издревле были земледельцами. Римские историки называли славян еще и «венедами». Венедам обязаны своим именем и Венеция, и Вена (лат. Vindobona), и Венедский залив (Балтийское море), по их землям пролегал «янтарный путь» между балтийским побережьем и Аквилеей, имевший большое значение для ранней Римской Империи.

В III веке в Причерноморье возвысилось германское племя готов, которое стало для Империи настоящим бичом Божьим: в битвах с ними погибли гонитель христиан император Деций (251 г.) и враг православия арианин Валент (378 г.). В 420 году готам удалось даже захватить Рим. Серьезные стеснения создали готы и для славян, вынуждая их переселяться все дальше на северо-восток за Волгу, в область, которую сами готы называли «страной мрака». Однако в начале V века готы были сокрушены другим бичом Божьим – Аттилой, предводителем гуннов. Значительная часть славян поддержала гуннов против угнетателей-готов. Римский дипломат Приск Панийский сообщает, что в землях Аттилы вместо вина подавали «медос», то есть русский мед. Потерпев поражение от гуннов, готы ушли на Запад, основав остготское королевство в Италии и вестготское королевство в Испании.

Обезлюдевшая в результате Великого переселения народов Восточная Европа стала ареной заселения той группы славян, которая в болотистом Полесье сформировала ядро будущей Пражско-корчакской археологической культуры. Эта группа войдет в историю под именем «склавины» и станет самоназванием славян. «Если в начале V в. пражская культура – это несколько деревень в Полесье, численность всего населения которых не превышает, очевидно, полутора-двух тысяч человек, то спустя столетие, в начале VI в., когда склавинов застает Прокопий, область их обитания достигает уже западных склонов Карпат, среднего течения Вислы и Эльбы, – пишет археолог А. Фурасьев, – Еще через 15–20 лет они выйдут к берегам Балтики на севере и Дуная на юге, и византийские политики назовут славян (и склавинов, и антов) опасным и наиболее многочисленным врагом империи. Этот неожиданный демографический взрыв, последовавший за вынужденной изоляцией, и стремительная колонизация значительной части Центральной Европы – одна из самых больших загадок древней славянской истории и яркая страница Великого переселения народов»[256].

Славяне изобрели печку-каменку, «русскую печь», круглосуточное тепло которой позволяло жить на севере, там, где другие земледельческие народы не селились. За триста лет, с V по VIII век, нашими предками была заселена большая часть лесной зоны Русской равнины вплоть до Финского залива. При этом славян также отличал высокий уровень военного мастерства, что обнаружила Империя, когда в 587 году совместное войско славян и кочевников-авар осадило Фессалоники. Среди славян нашлись инженеры, которые сумели построить осадные башни, тараны и катапульты. Город спасло только чудо.

И таким же чудом современники считали спасение Константинополя от славяно-аварской осады в 626 году. Хронист Феодор Синкелл полагал, что только милость Пресвятой Богородицы спасла город от славянского десанта, когда флот ромеев уже отступал перед противником: «Что одна только Дева вела это сражение и одержала победу, несомненно явствовало из того, что сражавшиеся на море в наших судах были обращены в бегство первым же натиском вражеских полчищ. Дело уже шло к тому, чтобы они поворотили корму и открыли врагам легкий доступ к городу, если бы человеколюбивая Дева не упредила этого своим могуществом и не явила бы свою силу»[257].

Часть славян благодаря мудрой политике императора Ираклия получила земли на территории Империи к югу от Дуная и благополучно стала ее верными подданными. Другие же славяне, жившие на дунайской границе Империи, остались в подданстве у аварских каганов. Однако с конца VIII века на Аварский каганат начала энергичное наступление держава франков, созданная Карлом Великим. Каганат был разгромлен, а славянское население начало покидать Дунай (оставшийся, однако, в памяти и народных песнях русских), переселяясь на Русскую равнину. Культурно и политически развитые дунайские славяне оказали решающее влияние на своих сородичей: «Дунайские славяне, расселившиеся в различных местностях Восточной Европы, оказали несомненное воздействие на процесс нивелировки диалектного многообразия… Заметный прилив славянского населения из Дунайского региона сыграл существенную роль в консолидации славянского населения Восточно-Европейской равнины, которая завершилась формированием древнерусской народности»[258], – подчеркивал академик В. Седов.

В первой трети IX века на Восточно-Европейской равнине сформировалось государство Русь, во главе которого стоял правитель, носивший первоначально титул кагана. Впервые мы узнаем об этом титуле из Бертинских анналов, сообщающих о переговорах русских послов с франкским «императором» Людовиком Благочестивым в Ингельгейме в 839 году (характерно, что к франкам они прибыли от ромейского императора Феофила с наилучшими рекомендациями), а последним из русских владык каганом именовали Ярослава Мудрого. Этот титул говорит о том, что первую русскую державу создали именно дунайские славяне, поскольку для них титул аварского владыки был главнейшим. Этот титул звучал как вызов и по отношению к правителю хазар, также именовавшему себя «каганом». Лишь с принятием крещения и признанием верховной власти императоров-василевсов Царьграда, русские князья окончательно усвоили себе титул князя.

Главным экономическим фактором складывания Русского государства стало изменение торговых маршрутов после арабского завоевания Африки и Испании в VII–VIII веках. Как показал историк Анри Пиренн, арабские пираты, установившие полный контроль над Средиземным морем, тем самым обрекли Западную Европу на «темные века» и отчуждение от Константинополя и Империи, следствием чего и стал в скором времени подъем франкской державы Каролингов[259]. Торговля же между Востоком и Западом нащупала обходной путь через «русский перешеек», как выражался французский историк Фернан Бродель, имея в виду реки Русской равнины. С конца VIII века наблюдается взрывной рост кладов арабских серебряных дирхемов на территории будущей Руси (а клады, разумеется, составляли лишь малый процент проходившего через эту территорию серебряного потока). С Волги торговый поток шел на Донец, с Донца – в верховья Днепра, оттуда – на Западную Двину. Крайняя точка серебряного потока – нынешняя Калининградская область, зона обитания балтийского племени прусов.

ЯРОСЛАВ МУДРЫЙ

(1016–1054 гг.)

По подсчетам археолога Г. Лебедева, за VIII–X века по Русской равнине было прокачано, в пересчете на цены 1990 года, 4 миллиарда долларов[260]. Разумеется, такой поток серебра не мог не привлечь пиратов – викингов. Норманны стремились извлечь максимальную выгоду из нового торгового маршрута по Балтике и Северному морю. Их драккары были способны заходить в северные русские реки, но могли двигаться только до Ладоги. По территории же, находившейся южнее и изобиловавшей речными порогами, скандинавы могли плавать лишь на относительно небольших и специально приспособленных для этого судах, что требовало налаживания дружественных отношений с местным населением. Вместо грабежа славян викинги выстраивают с Русью союзнические отношения. Норманны называли страну многочисленных русов «Гардарики», то есть «страной городов». Русские же называли викингов варягами, а Балтику – Варяжским морем.

В 839 году Русь перед западным «императором» в Ингельгейме представляли послы свеоны, предки шведов. И позднее при заключении договоров Руси с Ромейской Империей именно послы-скандинавы представляли русских правителей, носивших славянские имена. В свете этого неудивительно, что поход русских на Константинополь в 860 году, который летопись приписывает князю Аскольду, очень похож на налеты викингов: русы использовали ту же тактику и приемы, что и норманны.

Нападение 860 года сильно напоминает события 626 года – внезапность, отсутствие в Константинополе императора, чудо Богоматери, заступничеством которой была спасена столица. Очевидно, что варяги и славяне в данном случае действовали заодно, и святой Патриарх Фотий их всех именовал русскими: «Так называемый Рос, те самые, кто – поработив живших окрест них и оттого чрезмерно возгордившись – подняли руки на саму Ромейскую державу!»[261].

Набег закончился неожиданным чудом. Безо всякого внешнего повода русь снялась и ушла. Божия Матерь простерла свой Покров над Царственным городом, и грозные противники ушли. Святой Фотий пишет, что «как только облачение Девы обошло стены, варвары, отказавшись от осады, снялись с лагеря, и мы были искуплены от предстоящего плена и удостоились нежданного спасения… Неожиданным оказалось нашествие врагов – нечаянным явилось и отступление их»[262]. А вскоре Русь прислала к Патриарху (напомним, что именно святой Фотий первым обличил ересь латинян о «филиокве») послов и приняла первое крещение. Этим чудом был ознаменован будущий путь Святой Руси – удела Пресвятой Богородицы. А Покров стал одним из самых любимых праздников русского народа – в память о том чуде, которое привело нас ко Христу.

Это первое крещение вскоре было забыто, так как в 882 году Киев был захвачен энергичным владыкой северной Руси – язычником Олегом, родственником знаменитого Рюрика, который за два десятилетия до того утвердился в северных пределах. В 860-е годы славянские племена кривичей и словен изгнали пытавшихся брать с них дань варягов и пригласили к себе Рюрика. Под этим именем, по мнению многих исследователей, фигурирует Рёрик Фрисландский, могущественный датский конунг. Он принадлежал к знаменитому роду Скьелдунгов, возводившему себя к скандинавским богам-асам. Рёрик был вассалом и крестником франкских «императоров», его вотчиной был Дорестад, один из важнейших портов северной Европы. Скорее всего, именно как родич владыки франков и защитник балтийской торговли Рёрик и был приглашен в Ладогу. Конунг не остался жить в Ладоге, но основал новый город – Рюриково городище, стоявшее у истоков древнего Новгорода. Возможно, Рюрик не остался на Руси и вернулся во Фрисландию, оставив вместо себя сына Игоря, которого он поручил попечению своего родственника Вещего Олега.

После захвата Киева Олегом север и юг славянского государства получают общее имя Русь. Олег начал энергичное наступление на хазар, переподчинив себе значительную часть славянских племен. При нем сформировалась экономическая основа ранней русской державы – полюдье: князь с дружиной зимой объезжали подвластные племена, собирая дань, а весной и летом Русь совершала торговые экспедиции в Константинополь. Вопреки часто ретранслируемому мифу о постоянных войнах Руси с греками, отношения двух держав были в основном мирными. Главным, чего добивалась Русь, были выгодные торговые соглашения с императорами; военная же угроза использовалась прежде всего как средство дипломатии.

Русь той эпохи уже была христианизирующейся страной. На Подоле в Киеве стояла церковь Святого пророка Ильи. Когда в 941 году Игорь заключал договор с греками, то христианская часть русской дружины приносила клятву в этой церкви. Более того, если верить так называемому «Кембриджскому документу», происходящему из иудейских кругов Константинополя, Русь в первой половине X века вмешалась в религиозные распри Империи и Ханаана. Император Роман Лакапин воздвиг гонение на иудеев, в ответ на что хазарский каган «ниспроверг множество необрезанных». Тогда Роман послал «большие дары Х-л-гу [евр. «HLGW» соответствует сканд. «Helgi» и рус. «Олег» – К. М.], царю Руси». Олег к тому моменту давно был мертв, поэтому под этим именем имеется в виду либо Игорь, либо какой-то его родственник, также носивший имя Олег. Владыка русов овладел городом под названием «С-м-к-рай» на Боспоре Киммерийском (совр. Керченский пролив), то есть Тьмутараканью (позднее на долгие столетия этот ключ к Азовскому морю станет русским). Далее автор-ханаанеец описывает, как хазарский полководец Песах захватил три имперских города в Крыму и пошел на Шуршун (Херсонес), где кого-то спас «от руки Русов». Затем Песах несколько месяцев воевал с Хельгу и принудил того вернуть добычу из Тьмутаракани и начать войну с василевсом Романом во искупление провинности перед хазарами. Хельгу воевал у Константинополя четыре месяца, но «македоняне осилили его огнем. И бежал он, и постыдился вернуться в свою страну, а пошел морем в Персию, и пал там он и весь стан его»[263].

У этой истории есть частичные совпадения с нашей летописью: так, описание похода Хельгу на Константинополь совпадает с описанием в летописи аналогичного похода Игоря, закончившегося для русских неудачей из-за применения ромеями греческого огня. Вполне возможно, что к русско-имперской войне и впрямь привели те обстоятельства, которые описаны в кембриджском документе. Как бы то ни было, два года спустя Игорь собрал против греков сильную коалицию, в которую привлек венгров и печенегов. Василевс предпочел не воевать, а откупиться. А русы ушли на Каспий, в город Бердаа, и вернулись с победой. Таким образом, в религиозной войне Империи и Хазарии Русь встала на сторону ромеев, и, если однажды не смогла быть верной союзническим обязательствам, то сделала это вынуждено, вследствие неудачи. Воевать с Империей Русь явно не стремилась: получив дары, Игорь предпочел отступить, демонстративно позволив христианской части своей дружины принести отдельную клятву.

Христианская ориентация Руси стала еще более очевидной при княгине Ольге, вдове Игоря. Сама смерть Игоря, с учетом информации кембриджского документа, вероятно, была местью хазар за его примирение с Империей. Святая Ольга продолжила анти-хазарскую и проимперскую политику. В 946 году, по датировке Г. Литаврина, она лично посетила Царьград и приняла крещение от константинопольского Патриарха. Император Константин Багрянородный устроил в честь русской «архонтиссы» пышные торжества и празднества, пригласил на ипподром, что отражено на фресках Святой Софии, и богато одарил ее свиту. Вероятно, рассказ русской летописи о том, что василевс «нарек ю дщерью себе», то есть «назвал ее своей дочерью», отражает реалии византийского протокола, усвоившего русским князьям высокое звание υἱὸς βασιλέως (греч. «сын царя»), которое до того времени было лишь у правителей Болгарии.

Сын святой Ольги победоносный Святослав не перенял склонности матери к Христианству, однако продолжил священную войну с Хазарией и разгромил государство работорговцев-рахдонитов. Слезы русских пленников были отмщены. Хазарская столица Итиль была полностью разрушена, а Белая Вежа и Тьмутаракань перешли под власть Руси. Признали власть русских самодержцев и народы Северного Кавказа – ясы и касоги; попала под власть Святослава и крымская Керчь.

Затем, в 968 году, Святослав вступил на стороне Империи в Ромейско-болгарскую войну. По приглашению императора, выдающегося полководца Никифора Фоки, русский князь вторгся в Болгарию. Однако в 969 году Фока был предательски убит Иоанном Цимисхием. Тогда-то, считая себя свободным от обязательств перед императором, Святослав решил оставить Болгарию в своих владениях. Этот выдающийся воитель собирался сделать центром своего государства Переяславец на Дунае, «ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага». Послам Цимисхия Святослав ответил как владыка Европы: «Я уйду из этой богатой страны не раньше, чем получу большую денежную дань и выкуп за все захваченные мною в ходе войны города и за всех пленных. Если же ромеи не захотят заплатить то, что я требую, пусть тотчас же покинут Европу, на которую они не имеют права, и убираются в Азию, а иначе пусть и не надеются на заключение мира»[264].

СВЯТАЯ ОЛЬГА

(945–960 гг.)

Однако военная машина Империи оказалась сильнее гения Святослава. После упорной борьбы, в которой как русичи, так и ромеи совершили великие подвиги, воспетые в «Истории» Льва Диакона, Святослав потерпел поражение от Иоанна Цимисхия. Однако русский князь в этих обстоятельствах держался чрезвычайно мужественно и заключил с императором почетный мир. Возвращаясь на Русь после войны, Святослав был убит печенегами. В этом убийстве, как и в предшествовавшем нападении печенегов на Киев, отчетливо видна направляющая рука рахдонитов, мстивших русским за разгром Хазарии и ослабление своего торгового могущества.

Убийство Святослава дорого обошлось печенегам. Его сын Владимир разгромил их, как Святослав ранее сокрушил хазар, и заключил союз с Империей. Судьба Руси решилась. Первый русский писатель митрополит Иларион писал: «Ибо вера благодатная распростерлась по всей земле и достигла нашего народа русского. И озеро закона пересохло, евангельский же источник, исполнившись водой и покрыв всю землю, разлился и до пределов наших. И вот уже со всеми христианами и мы славим Святую Троицу, а Иудея молчит; Христос прославляется, а иудеи проклинаются; язычники приведены, а иудеи отринуты»[265]. На Руси нступило время христианской благодати Империи, иудейский закон Хазарии иссяк.

Глобальное наступление исламского мира создало для Ханаана уникальную возможность реванша за все восемь веков имперского триумфа.

На землях Империи носитель коммерческого духа древнего Ханаана чувствовал себя неуютно, независимо от того, кем он был – евреем или еретиком. Реализоваться в финансовой сфере ему мешало строгое имперское законодательство о процентах и кредите. В торговле он конкурировал с государством и национальным купеческим элементом. Вера его воспринималась как чужая или прямо враждебная. Во власть его не пускали. Высокая культура имела по преимуществу христианский характер. Ереси запрещались и преследовались, а с еретиками боролись как с государственными преступниками.

К иудеям в целом относились несколько мягче, чем к еретикам. Некоторые императоры время от времени предпринимали попытки насильственного крещения иудеев. Так поступил, например, иконоборец Лев III Исавр. Прототип Петра I железной рукой мобилизовал всех своих подданных на войну – все должны были стать солдатами – и монахи, и евреи. Многие из иудеев приняли тогда крещение притворно с тем, чтобы вернуться к своей вере, когда гонения утихнут, иные же переселились на крайний север Империи – в Тавриду (Крым). Василий I Македонян также пытался обратить евреев в христианство, угрожая им в противном случае казнями и, действительно, многих казнил. Но большинство императоров оставляли иудейские общины в покое, предоставляя им внутреннюю свободу. Еврей в Империи чаще всего был либо торговцем, либо ремесленником, часто шелководом, изготовителем тканей, или красильщиком. На государственные должности допускались только православные.

Совсем другим было положение евреев в мусульманских государствах. Халифат давал евреям возможность добиться огромных успехов в коммерции, финансах и даже обрести политическое влияние. Арабские правители постоянно обращались за помощью к еврейским «банкирам», особенно многочисленным в Сирии и Ираке, где по-прежнему находился экзилархат – финансовый и идеологический центр иудеев всего мира. В арабских государствах Пиренейского полуострова евреев часто назначали советниками, даже «министрами» правителей, поручали им посольские дела. Эти еврейские вельможи, разумеется, всячески покровительствовали своим соплеменникам.

Внутри Арабского халифата быстро развивалась международная торговля, и еврейские общины вошли в нее как один из ведущих игроков. Они вели торговлю пряностями, благовониями, красителями, металлами, жемчугом, кораллами и разного рода медикаментами, включая лечебные травы, то есть всем тем, что издревле являлось специализацией ханаанских купцов. Особенно важную роль играли евреи в торговле с Индией, куда они вывозили медь и свинец и откуда импортировали в Халифат драгоценную «булатную» сталь, что позволило им зарабатывать огромные прибыли.

Этому возвышению в торговле способствовало несколько обстоятельств. Шломо Дов Гойтейн пишет: «Верхушку арабского государства составляла торговая аристократия. Происходя из мест, где родился исламский Пророк, они, разумеется, были более восприимчивы к различным потребностям бизнеса, чем рыцари и родовитые господа Персидской империи, которые полагали, что аристократу надлежит проводить половину жизни в боях, а другую половину – в пирах… Кроме того, мусульманский закон в значительной степени основывался на арабской традиции, которая, как уже отмечалось, была гибкой и хорошо приспособленной к потребностям нации торговцев… Другим весьма важным социальным фактором подъема ближневосточного капитализма было уничтожение арабскими завоевателями прежних господствующих или привилегированных классов, которых вытеснила новая аристократия денег. В сущности, произошло вот что: деньги стали тем путем, по которому способные или удачливые взбирались по социальной лестнице»[266].

Евреи в эпоху могущества Халифата окончательно обрели ханаанские черты и стали нацией оптовых торговцев и финансистов. Те представители еврейских общин, которые не имели значительных капиталов, стали ремесленниками, торговцами сырьем, специалистами по транспорту и логистике.

Древние коммерческие технологии Ханаана были взяты на вооружение купцами «рахдонитами». Так именовались еврейские купцы, занимавшиеся международной торговлей на обширных территориях от христианской Западной Европы через весь мусульманский мир и Индию вплоть до Китая. Они возобновили связи между Востоком и Западом, пострадавшие в результате христианско-исламских войн. Рахдониты везде соблюдали нейтралитет, говорили на разных языках и намного легче проникали через государственные границы воюющих держав, чем христианские или мусульманские купцы.

Чиновник почтовый службы Халифата IX века Ибн Хордадбех так описал рахдонитов: «Эти купцы говорят по-арабски, по-персидски, по-румийски [по-гречески – К. М.], на языке франков [по-старофранцузски – К. М.], андалузцев [по-староиспански – К. М.] и славян. Они путешествуют с запада на восток и с востока на запад, частично по суше, частично по морю. Они садятся на корабль в землях франков на Западном море и следуют до Фарамы [древний портовый город в Египте, располагавшийся на крайнем востоке дельты Нила – К. М.]. Там они перегружают свои товары на верблюдов и отправляются сушей до Кулзума [портовый город, расположенный на Красном море поблизости от современного Суэца – К. М.]. Затем они плывут по Восточному морю к Индии и Китаю. На обратном пути они везут… товары восточных стран до Кулзума, переправляют их в Фараму, где опять выходят в Западное море. Некоторые заходят в Константинополь, чтобы продать товар румийцам, другие отправляются ко двору короля франков, чтобы предложить там свой товар»[267].

В первой половине VIII века рахдониты играли основную роль в караванной торговле на Великом шелковом пути. Здесь они, помимо валюты великих держав, имперских золотых солидов и арабских серебряных дирхемов, широко использовали чеки (перс. čäk – «документ, расписка»). Чеки можно было обменять на золотые или серебряные деньги в конторе у банкира-менялы, расположенной за тысячи километров от пункта отправления. Финансисты действовали в системе круговой поруки как части единой финансовой сети от Португалии до Китая.

Таким образом была, по сути, воссоздана всемирная торговая сеть древнего Ханаана-Финикии, но в еще более грандиозных масштабах. Ханаанейцы периода расцвета Карфагена в III веке до Рождества Христова раскинули сеть своих колоний и финансовых центров от Индии до Британии и Скандинавии, монополизировали всю торговлю в западном Средиземноморье и Атлантике, включая побережье Африки вплоть до Индийского океана и, возможно, взяли под свой контроль торговлю с Мезоамерикой. Через 1000 лет, в VII–X веках, к старым рынкам сбыта наследников Ханаана рахдонитов добавились Великий шелковый путь в Среднюю Азию и Китай (во времена Карфагена контролировавшийся Ветхой Империей), германская Европа и Русь (во времена Карфагена не представлявшие коммерческого интереса) и Хазария.

Большим успехом торговой корпорации рахдонитов стала иудаизация элиты Хазарского каганата, обширного государства воинственных кочевников-тюрок на территории современного юга России. Расположенная в устье Волги хазарская столица Итиль стала одним из важнейших пунктов рахдонитской торговой сети.

Ловкость агитаторов-миссионеров и коррупционные подношения рахдонитов сломили языческий консерватизм хазарской знати. Примерно в середине VIII века началось постепенное обращение каганата в иудаизм. Более того, иудейской верхушке государства удалось отстранить от реальной власти самих тюркских каганов, превратив их в чисто номинальных правителей.

У рахдонитов к Хазарии был серьезный коммерческий интерес. Значительный сектор их предпринимательской деятельности составляла, как и во времена Карфагена, работорговля. Эта древняя ханаанская «индустрия» приносила рахдонитам баснословную прибыль. Касалась она в первую очередь язычников, так как торговля рабами-христианами и рабами-мусульманами была более рискованной и могла привести к серьезным санкциям со стороны властей Империи или Халифата. Поэтому многочисленные славяне, которые до X века оставались язычниками, были для работорговцев «золотым дном».

Рабов-славян «добывали» либо на германо-славянском пограничье в Центральной Европе, либо на тюрко-славянском пограничье, то есть в зоне соприкосновения хазарских границ с областями восточного славянства. Многотысячные потоки рабов шли в Хорезм, Багдад и другие города халифата. Огромное количество их оседало также в Северной Африке и Испании, завоеванной арабами на заре VIII столетия. На территории Европы возникли даже своего рода работорговые ярмарки. Значительную часть невольников насильственно оскопляли, поскольку кастрированные рабы ценились гораздо выше. Целые «фабрики евнухов» существовали в еврейских кварталах германского Вердена и испанского Лусена.

Любопытно, что в «империи» Карла Великого евреи пользовались дружелюбным отношением франкских властей, и даже были вхожи в королевский двор. Здесь евреев воспринимали прежде всего функционально, то есть как торговцев. Немногочисленные франкские книжники, черпавшие знания по истории евреев из Священного Писания, на практике сталкивались с ними не часто и не особенно задумывались о влиянии ханаанских обычаев на библейский народ. Отсюда – намного более мягкое отношение к евреям в варварских королевствах Западной Европы по сравнению с Империей.

Карл Великий и Людовик Благочестивый стимулировали развитие еврейских промыслов, торговли, судоходства, давали иудейским общинам налоговые льготы и судебные привилегии, разрешали их представителям приобретать недвижимость и держать в домах христианскую прислугу. Евреев даже старались защитить вооруженной рукой, когда их деятельность вызывала вспышки гнева у Церкви или народа. На работорговлю закрывали глаза. Причем до такой степени, что даже Святой Адальберт, будучи архиепископом Праги, не смог закрыть невольничий рынок в своем городе. Рахдонитская корпорация оказалась сильнее.

В ответ франкские правители получали от евреев полезные услуги: запрещенные Церковью кредиты и помощь в дипломатических вопросах. Евреи, знатоки языков, имевшие к тому же многочисленные связи за рубежом, были очень полезны при дипломатических миссиях. Таким образом, Ханаан сумел отлично приспособиться к условиям жизни во франкском государстве.

В IV главе этой книги шла речь о том, что после уничтожения Карфагенского государства римскими легионами, Ханаан обрел свое новое обличье в евреях. Их обряды, быт и культура очевидно свидетельствуют о ханаанских корнях – чего только стоит насквозь пропитанный коммерческими инструкциями Талмуд.

Но проявления Ханаана были гораздо многообразнее: одними евреями дело, конечно, не ограничивалось. Ханаанейцы умели эллинизироваться и романизироваться, принимать ислам и христианство. Неизменным оставался только дух Ханаана – дух наживы любой ценой в сочетании с крайним цинизмом, безнравственностью и расизмом. Окружающие народы, среди которых действуют ханаанские коммерсанты, представляются им массой потенциальных заемщиков, потребителей и, наконец, рабов.

Венецианская торговая республика по внешним признакам была христианским государством, но по духу всецело принадлежала Ханаану. Философ Карл Шмитт создал яркий образ средневековой Венеции: «Почти половину тысячелетия республика Венеция считалась символом морского господства и богатства, выросшего на морской торговле. Она достигла блестящих результатов на поприще большой политики, ее называли „самым диковинным созданием в истории экономики всех времен”. Все, что побуждало фанатичных англоманов восхищаться Англией в XVIII–XX веках, прежде уже было причиной восхищения Венецией: огромные богатства; преимущество в дипломатическом искусстве; толерантность в отношении религиозных и философских взглядов; прибежище свободолюбивых идей и политической эмиграции»[268].

Венеция весьма долго находилась в составе западных провинций Империи. И вплоть до середины VI столетия Северная Италия, включая Венецию, оставалась под контролем Константинополя. Однако вторжение германского народа лангобардов в 568 году привело к потере Империей значительной части земель в этом регионе. А последовавшее наступление ислама на востоке надолго лишило Империю возможности активных действий на севере Апеннинского полуострова. Власть ромейских чиновников – дуксов (дожей) начинает здесь постепенно ослабевать.

Если в VIII–IX столетиях власть Империи в Венеции еще как-то сохраняется, то в X–XI веках Венеция уже, скорее, союзница Константинополя, чем имперская провинция. Позднее эта союзница станет паразитировать на экономике Империи, чтобы, наконец, превратиться в ее злейшего и беспощадного врага.

Английский историк Джон Норвич раскрыл характер этой политической мимикрии: «Привилегии Венеции трудно было переоценить… Она пользовалась ими в полной мере – и политическими, и, в большей степени, культурными и торговыми. Будучи византийской провинцией, она тем не менее ни на йоту не уступила своей независимости. Прошло много лет, сменялись дожи. Формально они были чиновниками Византии, обладали византийскими привилегиями, а при случае и византийским золотом. Но при этом они были венецианцами, избранными венецианцами. Восточная империя серьезно в их дела никогда не вмешивалась»[269].

Историк Н. Соколов пишет: «В X в. разнообразные следы византийского влияния можно было видеть в Венеции на каждом шагу: по византийским архитектурным образцам строила она свои соборы и дворцы; скульптурные, мозаичные и живописные изображения на византийские темы украшали их стены; по византийским образцам работает ее промышленность и, прежде всего, важнейшая из ее отраслей, кораблестроение; византийские товары продавались в ее лавках и складах. Не без византийского влияния складывалось и знаменитое венецианское дипломатическое искусство, – как и Византия, Венеция будет стремиться к тому, „чтобы слышать и знать все, что только задумывали, затевали… самым скрытым образом» ее недоброжелатели”»[270].

Однако политический строй и общественный дух Венецианской республики по сути своей был прямо противоположен имперскому.

Этническая основа населения Венецианской республики была довольно пестрой. Здесь в свое время, спасаясь от вторжения гуннов, нашли убежище жители северных провинций Империи, среди которых были представители разных народов. Значительная часть этого этнического субстрата была представлена аквилейскими евреями. Аквилея – древняя ханаанская колония, являвшаяся крупнейшим торговым центром региона и четвертым по численности городом Империи – была разрушена Аттилой в 452 году. По всей видимости, аквилейские евреи, как и аквилейские римляне, были прямыми потомками ханаанейцев. Позднее здесь селились купеческие роды, имевшие левантийское, то есть, в сущности, то же ханаанское происхождение.

Формально Венеция была частью христианского мира, но на практике к вопросам веры, если они не были связаны с возможностью получить прибыль, венецианцы относились равнодушно. Здесь не отшатывались в ужасе ни от магии, ни от ересей. По конфессиональным вопросам венецианцы вели себя независимо как по отношению к папству, так и по отношению к Константинополю. Интересы коммерции требовали от жителей «христианской» республики торговать и с мусульманами, и с язычниками. Венецианец мог, не смущаясь, торговать с иноверцем, даже если сама Венеция вела с государством этого иноверца войну. Идеалы воинской доблести, в полном соответствии с ханаанскими традициями, были здесь не в чести – торговый дух преобладал над всем.

Изначально Венеция поднялась на добыче соли и морском промысле – рыбной ловле, перевозке грузов, торговле. С течением времени торговля вошла в плоть и кровь Венеции, а флот сделался главным инструментом ее политики. Ради своих коммерческих интересов венецианское правительство могло пойти на что угодно. В глазах венецианца никакая нажива не могла выглядеть грязной, весь вопрос был в соотношении доходности и риска. Значительную часть оборотов давала работорговля, и островная республика не брезговала продажей рабов-христиан мусульманам.

Как минимум с X столетия венецианцы практиковали создание особых ассоциаций, когда несколько купцов временно объединяли свои капиталы для организации торговых экспедиций, разделяя долю в прибылях и убытках. Подобного рода товарищества торговцев и судовладельцев именовались commenda (от лат. commendo – «вручаю», «передаю»), они пришли с Востока и своими корнями восходили к древним ханаанским хубурам.

Венецианская республика имела коллективное управление: руководили ею выборные должностные лица – дожи (варваризированное лат. dux – «вождь», «предводитель»), трибуны, следившие за исполнением дожами законов, и судьи. Однако реальная власть принадлежала нескольким богатейшим родам, которые на протяжении поколений «поставляли кадры» для занятия высших государственных должностей. Устройство Венецианской республики, таким образом, было точной копией олигархического правления в древнем Карфагене. Здесь безраздельно господствовал капитал.

Венеция, некогда христианский город, превратилась в Ханаан. Однако она была не единственной «раковой опухолью» в христианском организме Европы, пусть и самой опасной. Города-государства, которыми правила торгово-финансовая олигархия, появлялись и в других местах: Генуя, Пиза, Флоренция – в Италии, города Ганзейского торгового союза – в Северной Европе.

Вероятно, всякая городская торговая олигархия, где бы она ни возникала, стремится следовать ханаанской модели государства-корпорации, идеальным воплощением которой был пунический Карфаген. Олигархическая форма правления всегда наиболее выгодна для бизнеса, так как власть при ней принадлежит богатым.

К сожалению, даже Церковь в Венеции постепенно стала частью олигархической системы – венецианский епископ напрямую подчинялся дожу республики и обычно представлял один из олигархических кланов. Эту модель подчинения религии экономике через 500 лет вновь претворят в жизнь все протестантские государства Европы. Но впервые наследники Ханаана осуществили успешный переворот против Империи и Церкви именно в Венеции.

После страшного удара арабов извне и иконоборцев изнутри Империя нашла в себе силы выстоять в тяжелой борьбе, подняться и вновь обрести могущество. Этот период расцвета начинается с правления императора Василия I, уроженца Македонии, взошедшего на престол в 867 году. На протяжении нескольких десятилетий Империя решала труднейшие военно-политические задачи. С востока не нее нажимали арабы, с запада – болгары. На севере за Скифским (Черным) морем находился враждебный Хазарский каганат. Кровожадные варвары норманны атаковали владения Империи на Апеннинском полуострове. Пиратские флотилии арабов (потомки киликийцев и ханаанейцев) бороздили Средиземноморье, угрожая имперским городам набегами и ограблением. Города в Малой Азии, на Кавказе и в Закавказье переходили из рук в руки. Крест держался. Но трудно приходилась воинам, вставшим под стяги Христовой веры.

Македонская династия дала трех императоров, обладавших талантами великих полководцев, правителей-стратегов: Никифор Фока, Иоанн Цимисхий и Василий II Болгаробойца. Вторая половина X – начало XI столетия – эпоха грандиозных побед и завоеваний Империи. Болгария превращается в имперскую провинцию. Русь принимает святое Крещение из рук константинопольских государей. Железные колонны воинов Империи далеко продвигаются в Малой Азии и Сирии, достигнув древних земель Месопотамии. Восстановлен суверенитет над рядом территорий Армении, остальные же армянские земли крепко связаны с Империей узами вассалитета. Атаки норманнов остановлены силой меча.

Историк А. Васильев выражает уверенность в том, что эта эпоха явилась «моментом высочайшей силы и славы, когда-либо достигнутым империей». К тому же период военно-политического триумфа сопровождался ярким подъемом культуры и правовой мысли: «Интенсивная законодательная работа выразилась в публикации гигантского кодекса, Василик. Количество знаменитых новелл, направленных против гибельного роста крупной земельной собственности, интеллектуальное движение вперед, ассоциируемое с именами патриарха Фотия и императора Константина Багрянородного, добавляют еще больше славы и значения первому периоду Македонской династии»[271].

ВАСИЛИЙ I МАКЕДОНЯНИН

(867–886 гг.)

В культуре и науке наступает время так называемого «Македонского ренессанса». Именно тогда расцвела высшая школа, располагавшаяся в Магнаврском дворце, у ворот Халки. Ее также называют «Константинопольским университетом», наследником Академии, основанной Феодосием Младшим еще в V веке. Она стала центром научных исследований и литературных трудов, туда стремились интеллектуалы со всех концов громадной державы, приезжали «за наукой» подданные варварских королей Запада. Здесь преподавали право, математику, риторику, историю, философию, музыку. Методика преподавания в Магнаврской высшей школе станет каноном для будущих европейских университетов, которые появятся только через 200 лет, начиная с Болонского и заканчивая Кембриджским.

Во времена правления Македонской династии работали выдающиеся умы: правовед Иоанн Ксифилин, историки Михаил Пселл и Лев Дьякон, богослов Симеон, канонизированный с именем Новый Богослов и таким образом ставший третьим и последним святым Православной Церкви, удостоенным почетного наименования «богослов» – наряду с апостолом Иоанном Богословом и святителем Григорием Богословом. Византолог О. Попова пишет о Симеоне, что он был первый «…сторонник и представитель напряженной мистической духовности, проповедовал о возможности непосредственного личного общения с Богом»[272].

Отсылавший к античным образцам, крестово-купольный тип храма стал ведущим в архитектуре. Его переняли у константинопольских зодчих соседние страны, в том числе Русь.

А. Васильев сообщает: «При Македонской династии впервые появились имперские школы живописцев икон. Там было изготовлено не только значительное количество икон и живописи на стенах церквей. В школах брались также и за иллюстрирование рукописей… к этому времени относится также большое количество интересных, оригинальных и тонко исполненных миниатюр… Влияние византийского искусства македонского времени распространилось за границы империи. Последние живописные изображения знаменитой римской церкви Santa Maria Antica, относящейся к IX или X веку, могут быть отнесены к лучшим произведениям Македонского Возрождения. Святая София в Киеве (1037 г.), как многие другие русские церкви, также относится к „византийской” традиции эпохи македонских императоров»[273].

Живопись Империи оживала от мертвящего воздействия иконоборческой ереси как в переносном, так и в прямом смысле. В частности, восстанавливаются мозаики в столичном соборе Святой Софии, подвергшиеся разрушению при иконоборцах. Искусство мозаики вообще испытывает небывалый подъем в ту эпоху, распространяясь в Болгарию и на Русь. Как пишет крупнейший советский историк-искусствовед В. Лазарев: «С конца X века в Константинополе намечается новая линия эволюции: неоклассическое искусство развивается в сторону последовательной спиритуализации форм. Отныне к искусству предъявляются все более серьезные требования: иконы, мозаики и фрески должны выражать глубочайшую духовность. В противном случае была бы вновь подвергнута сомнению возможность передать изобразительными средствами сущность божества. Вырабатывается новый стиль. Спиритуализм получает окончательное преобладание. Фигура утрачивает свою материальную тяжеловесность, лица приобретают строгий, аскетический характер, пространственная среда упрощается и схематизируется, живописная трактовка уступает место линейной, колористическая гамма окончательно теряет импрессионистическую легкость, становится плотной и определенной, в книжной иллюстрации утверждается миниатюрный, основанный на тончайшей игре линий, стиль, который передается вскоре и в монументальную живопись. Этот абстрактный, полный духовности стиль явился классической формой выражения византийской религиозности. В нем снималось противоречие между формой и содержанием, долгие столетия обуславливавшее иконоборческие вспышки. Наконец была найдена та форма, которая была адекватна спиритуалистическому идеалу»[274]. Если заменить советский «спиритуализм» на «духовность», то это будет максимально точная характеристика стиля «византийского академизма».

Главной фигурой Македонского ренессанса стал император Константин VII Багрянородный (греч. πορφυρογέννητος – «рожденный в пурпуре», то есть в мраморной Порфирной палате Императорского дворца; эпитет «багрянородный» носили дети императора, появившиеся на свет во время его царствования). Образованнейший человек, он обладал литературным дарованием, систематическим умом философа и способностью к научной работе. Его перу принадлежит биография императора Василия I Македонянина, а также фундаментальные трактаты «Об управлении Империей» и «О церемониях». Эти произведения, получившие широкую известность, составляют лишь часть богатого литературного наследия императора. Он писал на разные темы – от сельского хозяйства до медицины.

КОНСТАНТИН VII БАГРЯНОРОДНЫЙ

(913–959 гг.)

После смерти Василия II Болгаробойцы в 1025 году наступила пора, когда Империи за редким исключением не везло с выдающимися правителями. К тому же прежние опасности пополнились новыми: на Малую Азию в 1060-е годы обрушились орды турок-сельджуков, а с Запада усилилось давление осевших в Сицилии норманнов. Поэтому с середины 20-х годов XI века Новый Рим переживает упадок, теряет некоторые провинции и погружается в пучину кровопролитных междоусобных войн. Лишь воцарение в 1081 году блистательного политика Алексея I Комнина, основателя новой династии, знаменует выход из кризиса и очередной подъем Империи.

Притом искусство и культура Империи не прерывают своего высокого полета. Возрождение времен Македонской династии переходит на новый виток в Комниновскую эпоху (конец XI–XII в.). Образованность имперского общества остается на таком уровне, что Западная Европа продолжает оставаться в роли ученицы, пользующейся интеллектуальными ресурсами Нового Рима для знакомства как с современными достижениями науки, так и с творениями античности. В XII веке Европа активно знакомится с греческими источниками и арабскими переводами с греческого, чтобы восполнить пробелы в знаниях – за скудостью текстов на латыни, относящихся к сфере высокой культуры.

В 1900 году английский ученый Ф. Гаррисон в собрании сената Кембриджского университета произнес публичную речь о значении Восточно-Римской Империи для судеб европейской цивилизации в целом. По его словам, «период от возвышения Исаврийской династии (717 г.) до смерти Василия II (1025 г.) обнимает собой более трех столетий. За все это время Римская Империя на Босфоре оставалась самой твердой и культурной силой в мире, и на ней основывалось будущее цивилизации. Своим значением она обязана была тому обстоятельству, что за пять первых столетий Средневековья… главное наследство материальной и интеллектуальной цивилизации сохранялось в непрерывной и ничем не нарушаемой жизненности именно в Империи, раскинувшейся кругом Пропонтиды, – что в течение всей этой эпохи, полной бедствий и нестроений для прочих стран Европы, южный и восточный берег Италии, Греция и ее острова, Фракия, Македония и Малая Азия вплоть до Евфрата оставались неприкосновенными и пользовались полным миром. В то время как запад Европы был смят бурей варварских нашествий, на этом обширном пространстве, самом населенном, торговом и цивилизованном в тогдашнем мире, процветали благосостояние, наука и искусство. Администрация Империи, ее военная и государственная организация не подвергались изменению и продолжали действовать в одном и том же месте, под одним законом, при одном языке и религии. За весь период, говоря кругло, от века Юстиниана до крестоносцев, Империя Нового Рима не только владела благосостоянием, организацией и науками: она почти исключительно вела средиземную торговлю, имела бесспорное первенство на морях, была главной финансовой силой и монополией всех наиболее утонченных произведений ремесла и искусства… Во всей истории нет ничего более поразительного и достойного изучения, как постоянная способность этой Римской Империи к самовозрождению»[275].

Итак, вплоть до конца XII века общество Империи пребывает на недосягаемой для стран остального мира культурной высоте. Здесь поддерживается уровень цивилизованности, изумлявший современников.

Автор «Истории римлян» XIV века Никифор Григора писал об Афоне: «Гора Афон достойна удивления как потому, что отличается весьма благорастворенным воздухом… все четыре времени года соединяются здесь в непрерывный ряд удовольствий и наслаждений для человеческих чувств, особенно когда раздается из средины рощи утреннее пение соловья, который как бы поет вместе с монахами и совоспевает Господа… Гора доставляет желающим проводить на земле небесную жизнь большое удобство и в отношении покоя, и в отношении продовольствия. Море, которое окружает гору, придает ей еще больше прелести и удобства, не позволяя ей быть вполне островом и затрудняя через перешеек сообщение с материком. Словом, всюду здесь видны признаки добродетели и в природе, и в подвижничестве обитателей»[276].

Когда началось иночество на Афоне, точно сказать невозможно. Сами афониты возводят его то ко временам апостольским, то к эпохе могущества Рима Первого, то к начальным векам Рима Второго. В 670-х годах арабы опустошили Афон, и, видимо, древняя монашеская традиция здесь прервалась. Но, как полагает исследователь истории Святой горы епископ Порфирий (Успенский), вскоре после этого император Константин IV передал афонский полуостров инокам для поселения. Известным нам наверняка историческим основателем монашества на Афоне был святой Петр, служивший до того генералом императорской армии, попавший в плен к арабам, а после плена посвятивший себя Богу. Древние центры иночества – Египет и Сирия – жестоко страдали от арабов и еретического беснования. Монахи уходили оттуда на Афон. В эпоху иконоборчества монахи также обильными потоками стекались на Святую гору из разных концов Империи, находя здесь убежище и блюдя благочестие. Вместе с собой они везли драгоценные святыни и древние рукописи.

Историк И. Соколов полагал, что уже в середине IX столетия «на Афоне было очень много иноков. Они вели по преимуществу анахоретский [греч. αναχωρητής – «отшельник», – К. М.] образ жизни и подвизались у самых оконечностей Афона, в пещерах, шалашах и убогих хижинах. Между ними прославились подвигами Иосиф, Иоанн Колов, Симеон, Онуфрий и особенно Евфимий, которого считают вторым основателем афонского монашества после св. Петра»[277].

Злейшим врагом афонского монашества оставалось арабское пиратство. Эти разбойники грабили северное побережье Эгейского моря, нападая на города и разоряя монастыри. Некоторые иноки, не выдержав лишений, покидали Святую гору. Но самые стойкие оставались.

До середины X века история афонской общины скудна и неясна. Афон оставался в тяжелом положении. Однако позднее историческая судьба афонского иночества проясняется. Этот поворот связан с деятельностью святого Афанасия Трапезундского, реформировавшего жизнь монахов во второй половине X века. Он по праву считается главным устроителем святогорского иноческого общежития.

Афанасий объединил множество скитов в Великую Лавру, построил большой Богородичный храм, келейное здание, трапезную, странноприимный приют, больницу. Деньги ему жертвовал сам император Никифор II Фока, отличавшийся большим благочестием. В лавре под управлением Афанасия, по сведениям И. Соколова, «было сосредоточено до 80 монахов. Для регулирования их внутренней жизни он написал устав»[278].

Жители маленьких скитов, пустынники-анахореты, опасались, что своими действиями Афанасий разрушит удаление иноческой твердыни от мира, пустит на Святую гору суету. Разгорелись споры. В конечном итоге удалось прийти к соглашению: появился афонский устав-типикон из 28 правил, называемый также «Трагос» (греч. τράγος – «козел»), то есть документ, записанный на козлиной коже. Он уравнял анахоретов и монахов, ставших частью большой общежительной общины. Однако отныне становиться пустынниками могли исключительно те монахи, кто прежде прошел иноческую науку в большом монастыре и получил от тамошнего настоятеля благословение на отшельническую жизнь.

С течением времени на Афоне росло число монахов, увеличивалось количество обителей. В XII–XIII веках счет их уже пошел на сотни. Современники поговаривали, что Святая гора напоминает один громадный общий монастырь. Прибывали сюда для пострига и славяне – восточные, южные, остававшиеся под сенью Православной Церкви. Преподобный Савва Сербский, рассказывая о погребении своего родителя – инока Симеона, сообщает: «Прежде всего пели греки, затем иверы (грузины), русские и болгары, а потом мы – сербы»[279]. Приезжали сюда представители народов Закавказья и Западной Европы. Иеромонах Василий (Кривошеин) писал по этому поводу: «Такое сверхнациональное представление о Св. горе как центре вселенского православного монашества, стоящего выше национальных различий, может быть рассматриваемо как завещание преп. Афанасия всем будущим поколениям афонских монахов»[280].

В XI веке тут появилась и русская обитель Ксилургу (греч. ξυλουργοῦ – «обитель плотника»; по всей видимости, такое название связано с основной деятельностью живших там иноков) с храмом во имя Успения Пречистой Богородицы. Роль Афона в истории русского монашества огромна, ее невозможно переоценить. В XI столетии на Руси происходила своего рода «монашеская революция». Иноки с их крайним смирением и пребыванием в постоянной молитве не без труда находили себе место в жизни общества, которое еще вчера коснело в язычестве и было христианизировано лишь поверхностно. И образцы высокой иноческой жизни, в конце концов утвердившейся на Руси, пришли именно с Афона. Основатель русского монашества, святой Антоний Печерский, набрался иноческой премудрости именно на Святой горе.

В XII веке афониты отдали русской монашеской общине на Святой горе, с трудом умещавшейся в маленьком Ксилургу, более обширный монастырь святого Пантелеимона (ныне – скит Старый Русик).

Афон к тому времени стал величайшей школой иночества, всеевропейским училищем монашеского аскетизма. Кроме того, на Святой горе развился исихазм – исключительно важное движение православной мистики, сумевшее выразить самые сокровенные истины христианской веры и богопознания. О нем подробнее будет рассказано в следующей главе.

Афон всегда был связан неразрывными нитями с императорским дворцом в Константинополе. Монахи со Святой горы духовно окормляли государей и пользовались многочисленными милостями с их стороны. Около века, с 1080-х по 1180-е годы Империей правила династия Комнинов, которые в большинстве своем глубоко чтили афонских иноков и оказывали им постоянное покровительство. Основатель династии, Алексей I Комнин (1081–1118 гг.) обратился к монашеству Святой горы с посланием, содержащим следующие слова: «Святые отцы, обитающие на божественной и Святой горе! Знайте, что как Константинополь есть царь городов и выше всех их, так и царственнейшая и божественная Гора ваша превосходит все горы вселенной, вы же, по Писанию – наш свет и соль. Мы так думаем и так верим. И не только царство христиан, но и все вокруг нас живущие народы вместе с нами радуются вашей жизни по Боге. Итак, радуйтесь и молитесь о нашей державе и о всем мире. Честные же и святые молитвы ваши да подарятся нам и помогут в час нашего исхода»[281].

С конца XI столетия Афон подчинялся исключительно императорам, не зная над собой даже патриаршей власти.

Нашествие полчищ латинян на Восток во время Четвертого крестового похода, падение под их натиском Константинополя и создание причудливой Латинской «империи» прервало высокое цветение Афона.

Пример мощного духовного влияния иночества Святой горы на общество и власть Империи далеко не единственный. Примерно с IX века Империя становится единственной крупной державой в мире, где духовный авторитет и интеллектуальная деятельность монашества оказывают сильнейшее влияние на жизнь всех подданных. Торжество православия над иконоборчеством на соборе 843 года стало возможным благодаря стойкости в вере именно монашествующих. Недаром против них постоянно направлялись гонения императоров-иконоборцев.

Монах в Империи подавал пример высоконравственной жизни, а также глубокой, прочной веры в Бога. Нередко он становился наставником целой округи, и к нему за поучением шли толпы людей разного звания. Он же обличал пороки, заблуждения, греховный образ мыслей. Монах отважно наставлял общество, порой рискуя здоровьем и жизнью. Иногда ему приходилось произносить слово истины перед самим государем, колеблющимся в вопросах веры. Так, монах Евфимий имел большое духовное влияние на императора Льва VI Философа, а преподобный Афанасий окормлял императора Никифора II Фоку и его брата Льва. Порой константинопольский или афонский чернец шел на риск жестоко пострадать от могущественных еретиков, но все же до конца исполнял свою проповедническую миссию.

Иночество Империи на протяжении многих веков составляло самую «боевую» часть Церкви, когда приходилось отстаивать чистоту веры, правильность догматов, точность канонов или бороться с ересями. Оно выполняло роль могучего охранителя христианского учения, порой расплачиваясь кровью лучших «стражей» из своей среды.

Монастыри нередко брали на себя чрезвычайно важную просветительскую функцию, создавая библиотеки и народные школы. Такие училища существовали как при столичных обителях, так и в провинции, в том числе на Афоне: так, Иверский монастырь стал подлинным центром грузинской культуры. Роль Афона в просвещении Грузии была огромна. Автор жизнеописания Георгия Иверского не случайно назвал Святую гору «духовными Афинами и рассадником просвещения для земли Иверской [Иверией называлось древнегрузинское государство Картли. – К. М.]»[282]. Такое же огромное значение имел Зографский монастырь для Болгарии, а Хиландарский – для Сербии. Однако монастыри становились не просто оплотами грамотности и богословия, но и твердынями высокой культуры: здесь работали мастера фрески и мозаики, переписчики книг, авторы житий и хроник. Монах был также преподавателем истории и философии.

В весьма значительной степени именно монашество создавало, как сейчас принято говорить, «поле гуманитарной культуры». Переписанные иноками книги расходились по всему христианскому миру в переводах на славянский, грузинский, латинский и арабский языки.

И, конечно же, монах всегда был самым стойким молитвенником за весь мир, предстающий перед очами Божьими погрязшим в грехах и нуждающийся в Его милосердном терпении. Инок неизменно молился за живущих в миру, испрашивая для них благ видимых и духовных, здравия и спасения.

«Есть, – говорил в XII веке святой Евстафий Солунский, ученейший человек своего времени, – два различных образа жизни. Первый, худший, ведут те, которые злым духом побуждаются к дурной жизни. А другой создает посвятивших себя Богу аскетов… столпников, живущих под землею, затворников, наставников общества, ревностных руководителей душ, врачей открытых душевных ран, исследователей ран еще сокрытых; неумолимых, но милостивых карателей за бесстыдные дела; защитников обиженных, человеколюбивых и справедливых обличителей, где следует; порицателей, когда должно; поощрителей на дела добродетели, побудителей к нравственному исправлению и духовному совершенству, кратко сказать – управителей душ как по своей жизни, так и по духу»[283]. Таковы были монахи, духовные воины Христианской Империи.

Норманны, «северные люди», как их называли европейцы, или викинги, как себя называли они сами, были скандинавами-язычниками. На протяжении нескольких столетий, с конца VIII по XI век, они совершали нападения на королевства Европы и владения Империи, на славян и арабов. Норманны искали наживы в торговле, пиратстве и грабеже прибрежных областей.

Впрочем, порой норманны проникали по рекам вглубь той или иной страны и предавали огню города, стоящие в сотнях километров от моря. Время от времени они продавали свое воинское искусство королям, князьям, императорам, но были верны, лишь пока им исправно выплачивали жалованье, в противном случае брали свое силой. Их походы устрашали соседей, поскольку совершались с невероятной жестокостью. На протяжении столетий подданные европейских государей молились Богу об избавлении от буйства пришельцев с севера, в конце IX столетия даже появилась особая краткая молитва: «От жестокости норманнов избави нас, Господи!»[284].

«Послал всемогущий Бог толпы свирепых язычников – данов, норвегов, готов и свеев; они опустошают грешную землю Англии от одного берега до другого, убивают народ и скот и не щадят ни женщин, ни детей», – повествует о набегах норманнов одна из англосаксонских хроник. Арабский купец Ибн Мискавейх с другого конца мира говорит о викингах схожими словами: «Крепкие, сильные воины. Они никогда не отступают, а убивают сами. Или убивают их. Захватывая город, они жестоко грабят его, а если жители отказываются подчиниться, то из ножен выхватываются мечи, со свистом рассекающие воздух и убивающие непокорных»[285].

Главным средством обогащения норманнов стала работорговля. Они, случалось, тысячами добывали рабов с боя, но лишь немногие из пленников оставались работниками в хозяйствах Скандинавии, а также в викингских королевствах Англии. Львиную часть пленников продавали. Портовые базы норманнов Хедебю и Бирка являлись сборными пунктами и крупными рынками работорговли. А крупнейшим «маркет-мейкером» этих рынков, конечно, была всемирная рабовладельческая торговая организация купцов-рахдонитов.

Рахдониты не только скупали рабов у викингов оптом в северных портах, а также в Вердене, Магдебурге, Праге и Марселе. Они также выступали «наводчиками» рейдов норманнов вглубь европейского континента. Без разведывательной информации викинги просто не смоги бы проводить свои захватнические операции по всей Европе. «А ведь, – как пишет Л. Гумилев, – поднимались они по Рейну, Везеру, Эльбе, Сене, Луаре, Гаронне. Они разграбили и сожгли Кёльн, Ахен, Бонн, Трир, Вормс, Тур, Орлеан, Анжер, Труа, Шалон, Дижон, не говоря уже о городах Англии»[286].

С течением времени характер действий норманнов изменяется. Их начинает интересовать не только добыча, но и земля народов, становившихся жертвами их нападений. Они основывают собственные королевства в Ирландии и Англии, оседают в Северной Франции – по их грозному имени называют область Нормандию. Здесь правят вожди норманнов, принявшие герцогский титул и вассалитет от королей Франции, впрочем, стесняющий их очень мало.

Постепенно местные государи учатся противостоять натиску норманнов. Рыцарская Европа тут и там бьет норманнские ватаги. Во Франции и Англии их теснят. Большие битвы на суше и на море в IX–X веках все чаще заканчиваются их поражением. Где только возникает возможность, лидеры норманнской стихии стремятся теперь стать частью феодальной иерархии Европы. В самой Скандинавии «короли-викинги» не меньше заинтересованы в благополучии собственных держав, чем в ограблении соседних, как раньше.

Наконец, в 1014 году норвежский конунг Олаф II Харальдссон принимает святое крещение, по одним сведениям – в Руане, по другим – в Новгороде, и становится святым равноапостольным крестителем своего народа по образцу святого равноапостольного князя Владимира.

Историк Г. Лебедев подводит итоги эпохи «норманнского буйства»: «Феодально-христианский мир Запада выдержал натиск норманнов и отбросил их. В конечном счете он поступился немногим: небольшие группы пришельцев были допущены в состав господствующего класса и получили в лен завоеванные земли на окраинах христианских государств, на морских побережьях Франции, в Италии и Сицилии. За это они были обязаны вассальной верностью феодальным ценностям, они превратились в передовой, отборный отряд романского феодализма, его ударную силу»[287].

С норманнами Империя столкнулась уже в IX веке. Дружины русичей и варягов ходили в поход на Царьград в 860 году под началом Аскольда и в 907 году под началом Олега. Первый поход завершился заступничеством Богородицы за Православную столицу (в честь чего Церковь Империи установила новый праздник – Покров Пресвятой Богородицы), а второй – русским «щитом на вратах Цареграда». Варяги стали набираться в личную охрану императора.

В Южной Италии норманны тоже сначала появились как наемники в 1016 году. Но уже в 1059 году вождь викингов Робер Гвискар получил от папы римского Николая II, интригующего против Империи, титул герцога Апулии и Калабрии. Затем норманны захватили Сицилию у арабов и Апулию у Империи. А в 1130 году папа короновал графа Роджера II Сицилийским королем, то есть легализовал оккупацию имперских владений.

Давние торговые партнеры норманнов иудеи получили исключительные для христианских государств того времени права в Сицилии. Они стали полноправными гражданами с правом ведения любой, без ограничения коммерческой деятельности при полной автономии от королевского суда. Кроме того, им была предоставлена монополия на шелкоткачество и крашение тканей – древний ханаанский бизнес. Впервые в христианской Средневековой Европе иудеям были предоставлены такие исключительные льготы.

Этот симбиоз норманнской военной и ханаанской коммерческой элиты стал гарантом вечной ненависти Сицилийского королевства к Империи. Это королевство также по соображениям конкуренции находилось в перманентном конфликте с торговой Венецией. Но, в конце концов, оба конкурента стали самыми опасными врагами Константинополя в XII веке. Они оба стремились к фактическому уничтожению Империи.

Христианство проникало на Русь постепенно. Оно отнюдь не было вдруг введено Великим князем киевским Владимиром Святым в конце X столетия. Постоянные торговые и политические связи с Константинополем и Болгарией накапливали знания о Христовой вере в древнерусском обществе. «Малое крещение» Руси началось еще в середине IX столетия. Христианкой стала бабка Великого князя Владимира, Ольга. Христиане входили и в число его дружинников. В Киеве к началу его правления уже существовало несколько христианских храмов. И отношение к новой вере постепенно менялось на Руси. Воинственный князь Святослав, сын Ольги, посмеивался над ним. Сын Святослава Владимир изначально был враждебен к христианству. Но затем переменил мнение и стал искать крестителей в столице Империи, желая объединить народ своей бескрайней державы под стягами единой веры.

Русского Великого князя также интересовал стратегический союз с Царьградом. Русь только выходила на международную арену из тени хазарского каганата. Еще Аскольда ромейские источники называют «воеводой прегордого (хазарского) кагана». Отец Владимира Святослав разгромил каганат и вступил в борьбу за болгарский престол, для чего и направился на Дунай, где был разгромлен Иоанном Цимисхием. Владимир осознавал, что именно Империя является самой могущественной державой известного мира.

Но, как пишет историк Д. Володихин, у Владимира Святославича имелась и другая причина остановить выбор на христианстве: «Ислам приняли поздняя Хазария и Волжская Болгария – его противники, и, главное, государства, построенные на совершенно чужой этнической основе. А в Европе того времени продолжалось триумфальное шествие христианства. Южные и западные славяне давно приняли его. В Скандинавии оно исподволь набирало силы, что не могло быть совсем уж безразличным делом для потомка Рюрика. Изо всех соседей-христиан самые впечатляющие культурные достижения могла продемонстрировать Византия и связанный с нею мир южных славян. Ни поляки, ни чехи, ни моравы, ни иные западнославянские народы, ни хорошо знакомые венгры столь высокой, столь сложной культурой ко второй половине X века не располагали. Особое неудобство представляло западнохристианское богослужение, которое велось на непонятной латыни. В восточном же христианстве к тому времени огромная часть церковной литературы получила перевод на язык, который сейчас называют церковнославянским; это делало более легкими и приобщение к новой вере, и богослужебную практику»[288].

В конечном итоге Владимир принял крещение «от греков». Оказывая императору Василию II поддержку против мятежников вооруженной силой, Великий князь рассчитывал в ответ на это получить в жены царевну императорского дома, сестру правящего государя Анну. Но Константинополь не спешил расставаться с Анной. И тогда Владимир вынужден был выйти в поход на Крым, осадить и взять Херсонес – драгоценное владение Империи в Северном Причерноморье. Анна вскоре прибыла в стан русского правителя, и они обвенчались.

Источники дают два ответа на вопрос о том, где принял крещение лично Владимир Святославич. Первый ответ гласит: в Киеве, второй сообщает: в Херсонесе, после его взятия. Но для истории Руси важно прежде всего не то, где происходило само таинство крещения, а то, где и при каких обстоятельствах русский монарх обучался «христианскому закону», то есть в подробностях знакомился с вероучением. Это произошло именно в Херсонесе, и именно оттуда Великий князь взял с собой на Русь священников, в частности, Анастасия Корсунянина, ставшего затем настоятелем первого по-настоящему крупного, княжеского храма в Киеве – Десятинной церкви. А Десятинной ее назвали по той причине, что Владимир обещал отдавать на церковные нужды десятую часть своих доходов.

ВЛАДИМИР СВЯТОЙ

(978–1015 гг.)

Вернувшись из крымского похода, Владимир ниспроверг языческих идолов в своей столице. Летописец рассказывает о киевских событиях с восторгом: «Когда пришел, повелел повергнуть идолы – одни изрубить, а другие сжечь. Перуна же приказал привязать к хвосту коня и волочить его с горы по Боричеву к Ручью и приставил двенадцать мужей колотить его палками. Делалось это не потому, что дерево что-нибудь чувствует, но для поругания беса, который обманывал людей в этом образе, – чтобы принял он возмездие от людей. „Велик ты, Господи, и чудны дела твои!”… Затем разослал Владимир посланцев своих по всему городу сказать: „Если не придет кто завтра на реку – будь то богатый, или бедный, или нищий, или раб, – будет мне врагом”. Услышав это, с радостью пошли люди, ликуя и говоря: „Если бы не было это хорошим, не приняли бы этого князь наш и бояре”. На следующий же день вышел Владимир с попами царицыными и корсунскими на Днепр, и сошлось там людей без числа. Вошли в воду и стояли там одни, погрузившись до шеи, другие по грудь, молодые же у берега по грудь, некоторые держали младенцев, а взрослые бродили, попы же, стоя, совершали молитвы… Владимир же был рад, что познал Бога сам и люди его, возвел глаза на небо и сказал: „Боже великий, сотворивший небо и землю! Взгляни на новых людей этих и дай им, Господи, познать тебя, истинного Бога, как познали тебя христианские страны. Утверди в них правую и неуклонную веру, и мне помоги, Господи, против дьявола, да одолею козни его, надеясь на тебя и на твою силу”. И сказав это, приказал рубить церкви и ставить их по тем местам, где прежде стояли кумиры»[289].

Христианство широким потоком разливалось по всей Руси: Новгород, Полоцк, Смоленск, Чернигов.

Ревнуя к славе Третьего Рима, Владимир велит изготовить золотые и серебряные монеты, на которых предстанет в образе императора. В сущности, с момента заключения брака с «порфирородной» царевной Анной и сам князь Владимир, и его потомки встают в ряды высшей аристократии Империи, в чьих жилах течет царская кровь. Но на протяжении многих столетий это абсолютно легальное право не вызывало попыток действительно захватить трон в Константинополе с помощью нападения или какой-нибудь дипломатической интриги. Киев никогда не выступал в роли мятежника, как порой делали болгары, сербы, а также правители германских варварских королевств.

Принцип симфонии предполагал, что вовлечение в орбиту Константинопольской Церкви того или иного государства автоматически означает включение этого государства в Империю, пусть и номинально, ведь Церковь и Империя нераздельны. Таким образом, приняв Крещение, Русь стала частью Империи.

Протоиерей И. Мейендорф, в частности, отмечает: «Символически было очень важно, что в церковном богослужении власть императора Нового Рима провозглашалась исключительной… Недаром имя византийского императора поминалось в церковном богослужении как в Византии, так и в Киевской Руси. В 1397 году патриарх Антоний писал Великому князю Московскому Василию: „Невозможно христианам иметь церковь и не иметь царя. Ибо царство и церковь находятся в тесном союзе, и невозможно отделить их друг от друга”. Поэтому нет ничего странного в том, что патриарх Фотий говорит о русских как о „подданных” империи. Даже мусульманским источникам не чуждо представление, что константинопольский император является властителем многих народов, в том числе македонян, греков, болгар, влахов, аланов, русских, иберийцев»[290].

Реальной власти над Русью император не имел, но он выступал для древнерусского общества в роли живого символа мирового христианского единства. Соединение с телом Империи через Церковь мощно повлияло на историческую судьбу Руси. Впоследствии этот шаг приведет к тому, что именно Русь превратится в наследницу Константинополя. Когда под натиском турок-османов падет Новый Рим и все прочие претенденты на роль имперского центра, Русь останется единственной крупной политически независимой частью Империи. Тогда она по праву сможет назвать себя Третьим Римом.

Русь также восприняла от Империи монашество – опору христианского государства. По словам протопресвитера А. Шмемана, уже в житии преподобного Феодосия Печерского, зачинателя иноческой «науки» на Руси видно «…постоянное участие его – проповедью, обличением, напоминанием – в жизни государства в эпоху, когда его уже начинали отравлять княжеские междоусобицы. Знаменитая Лавра дала Церкви до 50 епископов, которые всюду разносили ее дух, ее предание и уставы. Была она и большим центром благотворительной… деятельности. Так с самого начала монастырь стал в России „мерилом” всей жизни, и, конечно, к сонму преподобных, наполнивших всю русскую землю своим свидетельством о небесном отечестве, применимо, прежде всего, название Святой Руси»[291].

Христианская Церковь ставила жесткое ограничение на работорговлю, служившую в регионе главным средством обогащения рахдонитов с VIII века. В Киеве языческих времен существовала могущественная и богатая иудейская община торговцев и ростовщиков, которой удалось пережить падение Хазарского каганата. Хазары называли Киев Самбатион. Более двух веков рабский рынок и банк Самбатиона были главным транзитным центром славянского «живого товара» в Западную Европу. В православном Киеве места для работорговцев-ростовщиков не осталось. Владимир Мономах изгнал иудеев из «матери городов русских» в 1113 году. Историк В. Татищев пишет об этом: «Однако ж просили его всенародно об управе на жидов, что отняли все промыслы христианом и при Святополке имели великую свободу и власть, через что многие купцы и ремесленники разорилися; они же многих прельстили в их закон и поселились домами междо христианы, чего прежде не бывало, за что хотели всех побить и домы их разграбить. Владимир же отвечал им: „Понеже их всюду и в разных княжениях вошло и населилось много и мне не пристойно без совета князей, паче же против правости, что они допусчены преждними князи, ныне, на убивство и грабление их позволить, где могут многие невинные погибнуть. Для того немедленно созову князей на совет”»[292].

По результатам Совета евреи были выдворены за пределы Русской земли.

Таким образом, присоединение к Православному миру покончило не только с политическим, но и с экономическим влиянием ханаанейцев-рахдонитов на Русь.

В VII–X веках обычным делом стали ссоры и примирения Церквей восточного христианства, политическим средоточием которого был Константинополь, и его западно-христианского оппонента, оплотом которого сделался Рим.

Римские папы начали считать себя носителями не только духовной, но и светской власти. Политической причиной этого было ослабление власти Империи в Италии начиная с VII века – сначала из-за тотальной войны с Персией, а затем из-за нападений арабов и вторжения лангобардов. Папство было вынуждено искать новых защитников своего престола, не принимая во внимание степень их благочестия. Расплачиваться папы стали коронами. Право коронации они присвоили себе одним поддельным документом – так называемым «Константиновым даром» (лат. Donatio Constantini). Согласно этой фальшивке VIII века, император Константин Великий, основав новую имперскую столицу, оставил Рим под властью папы Сильвестра I. И не только Рим, но и весь Запад Империи. Также Константин якобы даровал римскому епископу право пользоваться императорскими почестями и наделил его высшей церковной властью.

«Константинов дар» был разоблачен только в XV веке. А до того папы строили аргументацию о своем исключительном положении в Церкви, апеллируя к этой подделке. Великий раскол 1054 года также в формальной основе своей имел, к сожалению, этот подложный документ.

По словам историка О. Бородина, «на протяжении VII–VIII вв. постепенно формировалась характерная для папской курии специфическая имперская концепция. Она включала в себя следующие основные принципы: римский папа является духовным главой христиан всей Римской Империи (в значении «всего мира») светским главой-императором христиан Запада; папа вправе избрать себе светского соправителя для управления западной частью Империи и сделать его императором; актом легализации нового императора является осуществляемая папой коронация. Практическое воплощение эта концепция императорской власти нашла в организованной папой Львом III церемонии провозглашения императором Карла Великого»[293].

И вот в 800 году Лев III короновал Карла Великого «имперской» диадемой, назначая его своим соправителем и показывая тем самым, что Ватикан имеет законное право «поставления императоров». Тут видно прежде всего стремление папства присвоить себе прерогативы императорской власти, каковых оно никогда в правовом смысле не имело.

Позднее папство делает попытки создать своего рода «духовную империю», реформируя Западную Церковь в сторону ее полного и безоговорочного подчинения Риму. А получив над епископатом Европы колоссальную власть, оно принимается навязчиво опекать и светских правителей, требуя от них склонить голову перед волей понтифика.

Папы провозглашают свою неподсудность кому бы то ни было в мире, одновременно обязывая как духовенство, так и мирян подавать им на рассмотрение любое сколько-нибудь значительное предложение, касающееся церковного мира и вызывающее споры. Уже ни один Собор, по их мнению, не может быть созван без папской санкции. Более того, отныне папа ставит свою власть выше соборных постановлений: он, например, дает себе право низлагать провинившихся епископов, не дожидаясь решения Собора. И, в довершение всего, папа считает себя вправе низлагать самих императоров и освобождать подданных от присяги лицу, впавшему, с его точки зрения, в грех.

В это время Империя была охвачена ересью иконоборчества, и то обстоятельство, что Рим с самого ее появления при императоре Льве III Исавре в начале VIII века до полного восстановления иконопочитания императрицей Феодорой в 841 году оставался единственным оплотом истинного Православия, дало папству основания заявить о своей непогрешимости.

После того как на Востоке было покончено с ересью иконоборчества, императоры не раз пытались восстановить разрушенное единство, симфонию Церкви и Империи. Такую политику проводил, например, император Василий I Македонянин (867–886 гг.).

Однако к тому времени Рим уже усвоил непогрешимый менторский тон. И, как справедливо замечает протопресвитер А. Шмеман, именно папство в большей мере виновато в последовавшем расколе Церквей: «Можно упрекать греков в мелочности, в отсутствии любви, в утере вселенского сознания – но все это не может еще разделить Церкви по существу. Папизм же сам отлучает от себя всех несогласных с его духовной монархией. И поэтому, каковы бы ни были грехи тогдашних восточных иерархов, конечно, не они, а именно папство есть настоящая причина разделения Церквей. Что бы ни делали греки, папы все равно к тому времени отлучили от себя восток»[294].

Церкви христианского Востока отвечали на попытки неканонического папского диктата усилением антиримских настроений. Решительный шаг сделал патриарх константинопольский Фотий в конце IX века. Он, по словам А. Шмемана, «первый ясно и отчетливо указал на те нововведения в доктрине Западной церкви, которые составляют настоящую сущность разделения: папизм и учение об исхождении Св. Духа»[295]. Церковный историк А. Дворкин выразился тверже: «Св. Фотий… стал первым человеком в Византии, почувствовавшим всю опасность универсалистских претензий папства и понявшим, что в этом деле отступать и идти на компромиссы нельзя»[296].

Рим не постеснялся анафематствовать Фотия, что, впрочем, никак не повлияло на его положение в Константинополе. Позднее этот первый «николаитский» – по имени папы Николая I – церковный раскол удалось преодолеть с помощью Великого Собора Воссоединения 880 года.

Но римские понтифики, проводя дальнейшие реформы Западной Церкви, не останавливались ни перед чем для усиления собственной власти. Протоиерей А. Иванцов-Платонов отмечает властолюбие как одну из черт, явно присущих церковным реформам, совершенным по инициативе папства: «Главными представителями реформаторских стремлений явились в половине XI века: Петр Дамиани – благочестивый аббат… горячий обличитель безнравственности духовенства, и монах Гильдебранд (будущий папа Григорий VII) – человек бесспорно умный, строгий к себе и другим, преданный интересам церкви, но в высшей степени жесткий, хитрый, властолюбивый… По его влиянию преимущественно западная церковь с этого времени стала стремиться к тому, чтобы осуществить в себе идеал всемирной теократической монархии с верховным монархом во главе – папою, облеченным высшим авторитетом непогрешимого Божия наместника на земле, – с строжайшею централизациею служителей и чинов церковных»[297].

Так папа превращается в «Божьего наместника» на земле, имеющего над Церковью власть верховного непогрешимого главы. Этот догмат не признавался и не признается Православной церковью, ибо у Церкви может быть только один глава – Иисус Христос. Как писал один из константинопольских патриархов, «нововведенная латинянами глава – лишняя».

В представлении Православной Церкви правильное отношение власти духовной и власти светской – симфония. Империя получает веру от Церкви и освящается этой верой; но Церковь не берет на себя организацию жизни земной (включая организацию защиты самой себя), она отдает ее светской власти, а именно императорской. Священство и царство являются двумя Божьими дарами, дополняющими друг друга в священном единстве.

Таким образом, раскол сделался неизбежным. Патриарх Михаил Керуларий на новых «переговорах примирения» столкнулся с фантастической наглостью и крайне вызывающим поведением легатов римского папы Льва IX – представителей самопровозглашенного «Божьего наместника». Тем временем папа скончался, и патриарх прекратил переговорный процесс, справедливо посчитав, что легаты утратили легитимность. Но посланники Рима, не добившись от патриарха признания нового статуса папы, пошли на неслыханную дерзость: летом 1054 года они публично провозгласили анафему Михаилу Керуларию, а также всем тем, кто держится обычаев и догматов Восточной Церкви. В ответ Михаил Керуларий соборно отлучил от Церкви трех легатов.

Так произошел Великий раскол, или Великая схизма (греч. σχίσμα – «разрыв, раскол»). От единой, святой, соборной и апостольской Церкви отпала ее западная часть во главе с епископом Рима. С этого момента (точное определение его хронологической локализации является предметом богословских дискуссий) благодать Святого Духа стала покидать «латынян». Еще очень долго, возможно даже столетия, под сводами храмов Западной Европы возносились канонические молитвы, а верующие поклонялись святым мощам. Но их пастыри, римские папы и рукоположенные этими папами епископы и кардиналы, уже утратили экклезиологическую легитимность. Все ереси и разделения, которые в последующие века будут будоражить латинский Запад, берут начало именно отсюда – из бесовской гордыни римских первосвященников.

Алексей I Комнин, прославившийся как искусный полководец, принял императорскую власть в тот момент, когда Империю вот уже много лет сотрясал страшный кризис, и она близка была к распаду. Череда слабых правителей прошла перед жителями Константинополя. Их сбрасывали с престола узурпаторы, не стеснявшиеся при этом использовать чужеземную военную мощь. Но захватив престол, вчерашние мятежники не умели его удержать.

В Малой Азии новая враждебная Империи сила – турки-сельджуки – потеснила подданных константинопольского государя. После тяжелейшего поражения при Манцикерте (1071 г.) сам император Роман IV Диоген побывал в плену у неприятеля. К началу 1080-х годов Империя контролировала лишь жалкие островки Малой Азии, прочее было утеряно, как казалось, навсегда. Норманны отобрали имперские владения на Апеннинском полуострове и угрожали вторжением на Балканы. С севера над Империей нависла печенежская угроза. Вся страна из конца в конец претерпевала разорение.

Но главная опасность была не внешней, а внутренней. Солдаты «делали» императоров. Восшествие на престол обеспечивалась силой меча. Утраченным оказалось понимание сакрального характера императорской власти. Возникла гибельная иллюзия, что высшая власть, закон и весь политический строй державы поддерживаются лишь удачей военачальника и храбростью простых воинов.

Требовалось навести порядок железной рукой, при этом ресурсов для подобного рода действий у нового императора имелось до крайности мало.

Алексей I Комнин повел себя как мудрый стратег, блистательный тактик и одаренный администратор. Государь упорядочил и ужесточил налогообложение. Он создал мобильную армию, относительно немногочисленную, но исполненную боевой выучки и высокой дисциплины, а главное, способную быстро перемещаться из одной части Империи в другую, по очереди нанося удары врагам, напиравшим со всех сторон. Главной силой новых вооруженных сил стали воины, получавшие земельные наделы, поместья, на условиях службы – прониары, прообраз русского служилого дворянства. Император оставил всякое покровительство в отношении главной среды мятежных настроений – провинциальной знати, помещиков, имевших возможность нанимать собственные армии. При Алексее I произошло восстановление боевого флота, пришедшего в упадок при его предшественниках.

АЛЕКСЕЙ I КОМНИН

(1081–1118 гг.)

Как политик Алексей I Комнин отличался необыкновенной гибкостью. Он использовал силу одного противника для ослабления другого. Когда норманны под командованием Робера Гвискара осадили Диррахий – порт на восточном побережье Адриатики – император сделал своим союзником Венецию, опасавшуюся усиления норманнов. Венецианцы разбили норманнский флот, но Диррахий пал под ударами с суши. Алексей I срочно набрал армию, заложив даже церковные сосуды. Но и она не удержала норманнов, их войска стремительно двинулись в сторону Константинополя. Тогда бывшие имперские подданные Апулии, недавно завоеванные норманнами, подняли восстание в тылу Робера Гвискара. Ослабив норманнов, Алексей I быстрыми темпами нарастил боевую мощь на Балканах. В итоге грозный враг Империи отступил, утратив Диррахий. Смертельно опасная интервенция была остановлена.

Новая опасность исходила от печенегов, прорывавших оборону Империи и доходивших до стен Константинополя. В 1090–1091 годах столица Империи пережила страшную осаду: с суши к ней подступали печенеги, а с моря атаковали турки-сельджуки. Но Алексей I нашел против печенегов могучего союзника – кочевой народ куманов, которых на Руси называли половцами. Войдя с ними в союз, император в кровопролитной битве у горы Ливуний разгромил печенегов. Сельджуки же передрались между собой не без помощи имперской дипломатии. А когда начались походы крестоносцев, Алексей I направил их против тех же сельджуков, надолго обеспечив себе избавление от турецких набегов. В результате собственных и совместных с крестоносцами военных операций Империя вернула себе множество провинций и городов, ранее захваченных сельджуками: Никею, Смирну, Сарды, Эфес, Тарс, Адану, Дорилей, Вифинию, Восточную Киликию, остров Родос.

Заняв престол в 1081 году, когда Империя стояла на краю пропасти, Алексей I вернул державе прежнее величие. Умирая в 1118 году, он оставлял сыну цветущее государство. Дочь Алексея I, Анна, выдающаяся писательница, составила жизнеописание отца – «Алексиаду», которое добавляет к политическим и военным достижениям императора живые черты его образа – образа идеального императора.

Итак, по словам Анны Комнины, ее родитель «был спокойного нрава и не надменен, свободен от корыстолюбия, разборчив при назначении наказаний и доступен чувству снисходительности при оценке проступков; удовольствиями он пользовался очень умеренно, был ласков и доступен в обращении с лицами, окружавшими его и имевшими в нем нужду… подобно лучшим полководцам древности, он делил с солдатами все лишения… Он щадил и даже награждал и таких людей, которые имели в своем сердце самые злобные намерения против императора, если эти люди чувствовали раскаяние в своих преступных намерениях… Правилом Алексея было извинять и прощать как явных, так и тайных врагов его царствования, если покушения врагов не соединялись с нарушением высших государственных интересов, а ограничивались неприятностями лично для самого государя… Вообще пролитие крови при таких случаях, где другие считали это делом самым естественным, чуждо было душе императора Алексея… в трудные минуты военных предприятий он возлагал надежду только на Бога, о чем и говорил открыто перед лицами, составлявшими его свиту… При одном случае во время сражения, желая наглядно выразить свою веру в помощь Божию, он в одной руке держал меч, а в другой знамя – омофор Матери Божией, одну из священнейших реликвий римских… Алексей был хорошо сведущ в Священном Писании и любил при случае цитировать более подходящие к случаю места из Библии»[298].

Император, таким образом, выказывал образ действий твердо верующего христианина. Сила правителя сочеталась в его характере с богобоязненностью и упованием на милость Господню. В противостоянии ересям, павликианству и богомильству (наследникам манихейцев), Алексей был верным слугой Церкви и решительным противником ее врагов. Также он всячески покровительствовал святогорскому монашеству.

В литературе по истории Константинопольской Империи пользуется популярностью расхожий миф, согласно которому возрождение великой державы при Алексее I было непрочным и недолгим. Этот миф совершенно не соответствует исторической правде. «Комниновское возрождение» продлилось целый век. У великого государя были великие потомки – сын Иоанн II Красивый (1118–1143 гг.) и внук Мануил I (1143–1180 гг.), прозванный греками Великим, Благословенным и Божественным. Иоанн II продолжил победное отвоевание Малой Азии и, как отец, разгромил новую волну печенежских захватчиков. Мануил I успешно противостоял норманнам и даже на время очистил от них Южную Италию, расширил владения Империи на Восточной Адриатике, подчинив сербов и потеснив венгров, а перед смертью принял иноческий постриг под именем Матфея.

В их правление Империя сохраняла величие и в политике, и на полях сражений, и в культуре. Да и после этих двух незаурядных правителей новая полоса ослабления Империи началась далеко не сразу.

МАНУИЛ I ВЕЛИКИЙ

(1143–1180 гг.)

Первым признаком будущих нестроений стало превращение Венеции из провинции, а затем союзника Империи в агрессивного противника. Венецианцы пользовались любым удобным моментом, чтобы захватить подвластные императорам острова в Эгейском море или вытребовать очередные торговые привилегии. Ханаанский коммерческий дух полностью овладел этим номинально христианским городом. Венецианский олигархат не желал понимать простого факта: подтачивая могущество Империи, торговая республика сама лишала себя «живого щита» от турок. Настанет время, когда она поплатится за свое легкомыслие.

Комнины стали последней династией Великой Империи. Борьба Константинополя за существование продлится еще два с половиной века, но это будет уже совсем другой город. После разграбления крестоносцами от величайшего мегаполиса мира, царствующего города, столицы Вселенной, останется только тень.

Эпоха крестовых походов растянулась на два с лишним столетия. С конца XI по первые годы XIV века западноевропейское рыцарство совершило под знаком креста девять больших походов против мусульманских государств Ближнего Востока, создало на Святой земле несколько собственных держав, но затем утратило все свои завоевания под ударами неприятеля. Однако лишь одно из деяний крестоносцев оставило неизгладимый след в судьбах мира – разгром рыцарями, по иронии истории носившими крест, Христианской Империи, веками удерживавшей агрессию ислама против цивилизации Креста.

Вдохновителем и духовным покровителем крестовых походов являлось папство. А важнейшей предпосылкой к их началу стали проявления жесточайшего мусульманского фанатизма в отношении христианского населения Святой земли. Фатимидский халиф Египта аль-Хаким, страдавший безумной жестокостью, начал ужасающие гонения на христиан и разрушил в 1009 году иерусалимский храм Воскресения Господня. Нужно ли говорить, что паломничество ко святым местам изо всех уголков христианского мира сделалось крайне рискованным предприятием, а сами паломники стали подвергаться смертельной опасности.

Еще тяжелее пришлось христианскому населению и пилигримам в тот момент, когда власть в Святом городе перешла к воинственному народу турок-сельджуков, основавших в Малой Азии, на бывших землях Империи, Румский, или Иконийский, султанат. А. Васильев отмечал: «Разрушение храма Воскресения в 1009 году и переход Иерусалима в руки турок в 1078 году были теми двумя фактами, которые глубоко подействовали на религиозно настроенные массы Западной Европы и вызвали в них сильный порыв религиозного воодушевления… Это настроение являлось первой общей причиной, поднявшей массы населения на подвиг освобождения Гроба Господня»[299].

Кроме того, при наиболее сильных атаках турок на Империю Константинополь не раз обращался за помощью к европейским христианам. Император Михаил VII Парапинак (1071–1078 гг.) даже обещал папе римскому за такую помощь начать процесс соединения Церквей. Но всякий раз такие обращения оставались без деятельного ответа. Алексей I Комнин тоже обращался к Западу с призывами к христианской солидарности, но, не дождавшись помощи, справился своими силами.

Идея массового похода в Святую землю ради ее освобождения от мусульман, ради «отвоевания Гроба Господня» принадлежала папству, прежде всего папам Григорию VII и Урбану II. Призывая к объединенному действию западноевропейское рыцарство, папство имело, помимо прямо декларированных, и другие цели: поднять собственный духовный авторитет, а также подчинить своему влиянию «схизматическую» Империю вместе со «схизматической» Церковью Востока.

Знать Европы, ее короли и рядовое дворянство согласились участвовать в этом штурме Святой земли, побуждаемые разными намерениями. Конечно же, главным из них стал религиозный энтузиазм, то есть желание с мечом в руках отбить у мусульман великие христианские святыни, и в первую очередь, Гроб Господень. Но значительную роль играли и корыстные мотивы. Первое, чистое, чувство конкурировало со вторым, наполненным скверной, и, чем дальше, тем больше проигрывало ему. Двигаясь в Святую землю, западные воины проходили по землям богатой, высококультурной Империи, и приступы алчности не раз обуревали их. Далекий, обещающий великие труды и опасную борьбу Иерусалим с течением времени манил все меньше, зато близкий, наполненный сокровищами Константинополь – все больше. Притом духовный патрон крестоносного движения, папа римский, не собирался защищать «схизматиков» от «праведных мечей» ослепленного жадностью рыцарства.

Первый крестовый поход начался осенью 1095 года, когда папа Урбан II созвал собор в Клермоне и призвал на нем к освобождению Гроба Господня. Он обещал всем участникам будущего похода полное отпущение грехов. По его предложению, те, кто принимал обет священной войны, нашивали на одежду красные кресты (отсюда название «крестоносцы»). Религиозная экзальтация подвигла бедняков, бездомных бродяг и беспризорных детей со всей Европы, сбившись в толпы, отправиться в дальнюю дорогу. Все эти слабо организованные и совершено бессильные в боевом плане массы при первом же серьезном столкновении с противником гибли, рассеивались или попадали в плен, пополняя кошели работорговцев.

Но по их стопам двинулись настоящие войска. Летом 1096 года несколько крупных сеньоров – герцог Нижней Лотарингии Готфрид Бульонский, герцог нормандский Роберт, брат французского короля Гуго Вермандуа, тулузский граф Раймунд, сын Роберта Гвискара Боэмунд Тарентский объединили многочисленные, хорошо вооруженные отряды и двинулись в поход. Притом норманны Боэмунда, не раз воевавшие с Константинополем в интересах ханаанских купцов Сицилийского королевства, изначально были враждебно настроены к Империи.

Император Алексей I Комнин питал недоверие к таким «защитникам дела Христова». Обещав помочь с переправой на азиатский берег Босфора, поддержать припасами и боевой силой, император добился того, чтобы крестоносцы принесли ему вассальную присягу и дали обещание передавать ему, как их сюзерену, те области на Востоке, которые им удастся отвоевать.

Переправившись, крестоносцы взяли Никею и тут же отдали ее, во исполнение присяги, под державную руку Империи. Позднее крестоносцам покорилась Эдесса, открыла ворота Антиохия. Но эти бывшие имперские города крестоносцы оставили себе. Они изменили присяге императору и превратили вновь завоеванные провинции в собственные феодальные княжества на европейский манер. Князем Антиохии стал норманн Боэмунд Тарентский, первый клятвопреступник. Таким образом, как пишет Ф. Успенский, «крестоносцы нарушили клятву, данную византийскому императору, устранили греческий элемент из своего ополчения и начали действовать на свой собственный страх».

15 июля 1099 года крестоносцы, взяв приступом Иерусалим, устроили там резню и тотальное разграбление. Береговая полоса древних Ханаана и Израиля с захваченным Святым городом стала территорией самопровозглашенного Иерусалимского королевства. Государем его был избран Готфрид Бульонский.

Так закончился Первый крестовый поход. Он породил горсть крестоносных государств на Ближнем Востоке, которые в идеале должны были бороться с общим врагом объединенными силами и помогать друг другу. Но этого не произошло. Сонм «рыцарских королевств» погрузился в обычные европейские феодальные распри.

Мусульмане оправились от первых ударов и перешли в контрнаступление. В 1140-х годах после долгой борьбы, шедшей с переменным успехом, в руки мусульман вернулась Эдесса, где произошло повальное избиение христиан. Между тем, Эдесса играла роль щита для других государств крестоносцев. Падение Эдессы произвело в Европе впечатление разорвавшейся бомбы. Очень скоро в разных столицах возникла идея нового, Второго, крестового поход А. А. Васильев пишет: «Настоящим инициатором похода был, по-видимому, французский король Людовик VII, а проповедником его, приведшим эту идею в исполнение, был знаменитый монах Бернард из Клерво, огненное слово которого подняло сначала Францию. Перейдя затем в Германию, он убедил принять крест германского государя Конрада III и воодушевил к походу немцев»[300].

В 1148 году французы и немцы с большими потерями добрались до Эфеса. Конрад немецкий отправился оттуда на отдых в столицу Империи, а Людовик нашел в себе силы продолжить поход. Император Мануил I Комнин предоставил ему для этого корабли. Имперский флот доставил Людовика VII в Антиохию. Конрад с малым войском позднее отправился в Иерусалим, куда затем также прибыл и Людовик. Выступив из Святого города с иерусалимским королем Балдуином III, они попытались взять Дамаск, но, ничего не добившись, бесславно возвратились домой. Армии двух королей действовали разрозненно, согласия между ними не было. Порознь их били враги, доведя регулярными «кровопусканиями» грозную в начале похода силу до ничтожного состояния. Зато исламский лагерь уверился в собственной силе.

Как пишет Ф. Успенский, народы, участвовавшие в первых двух крестовых походах, «стали доискиваться, какие были недостатки их организации и причины неуспеха. Вывод был простой: нельзя достигнуть цели походов потому, что на дороге стояло схизматическое византийское царство, сначала нужно уничтожить это препятствие. Эта тенденция, возникающая в середине XII в., приобретала затем все более и более сторонников на Западе»[301]. Проще говоря, именно после Второго крестового похода и стало ясно, что рыцарство все более отвращает взоры от Гроба Господня и все более вожделеет сокровищ Константинополя.

Тем временем правитель Египта Саладин в 1187 году сначала разгромил войско короля Иерусалимского, взяв его самого в плен, а потом занял и сам город. Таким образом, результаты первого крестового похода, стоившего больших жертв, затрат и усилий, были перечеркнуты.

Европа сделала попытку вновь отбить Иерусалим и Гроб Господень. В третьем крестовом походе приняли участие самые видные государи Запада: германский император Фридрих I Барбаросса, французский король Филипп II Август и английский король Ричард Львиное Сердце. По внешней видимости, под стягами Креста собралось огромнее воинство. Но среди участников похода царили раздоры и недоверие. Еще сложнее складывались отношения крестоносцев с Империей.

Фридрих I Барбаросса шел по землям Империи к переправе через Босфор почти как открытый враг, занимая имперские крепости и заключая соглашения с противниками Империи среди южнославянских правителей. Но вскоре эта угроза для Империи была устранена в результате несчастного случая – при переправе через одну из горных рек на юге Малой Азии Фридрих утонул.

Ричард Львиное Сердце и Филипп II Август отважно сражались с Саладином, взяли крепость Акру, но Иерусалим отбить не сумели. Зато они «доблестно» завоевали одну из имперских провинций – Кипр. За несколько лет до того там утвердился мятежник Исаак Комнин. Пленив его, крестоносцы не стали возвращать Кипр законному государю в Константинополе, а удержали за собой.

Так бесславно закончился Третий крестовый поход: Святая Земля для крестоносцев была навсегда потеряна.

Причиной падения Константинополя в 1204 году – одной из самых страшных катастроф в истории Империи – стала попытка союза императоров с Ханааном в лице венецианской олигархии.

В противостоянии с сицилийскими норманнами Алексей Комнин решил опереться на возраставшее под крылом Империи могущество Венеции. Союз с богатым торговым городом давал в руки императоров деньги и корабли, не требуя, казалось бы, с их стороны ничего, кроме предоставления итальянским купцам торговых привилегий.

В 1082 году Алексей I издал хрисовул («золотую буллу»), в которой венецианцам как «друзьям императора» даровалось право беспошлинной торговли на территории Империи. Таможенникам было запрещено осматривать венецианские товары. Напротив, от властей требовалось предоставлять венецианским купцам склады и морские стоянки. В Константинополе венецианцам выделили квартал с мастерскими, лавками и тремя гаванями.

Но никакой существенной поддержки против норманнов Венеция императорам не оказала. Более того, вскоре она перешла на сторону сицилийцев и враждовавших с ромеями в Италии немцев. Однако это не мешало венецианским торговцам, вцепившимся в свои привилегии, нещадно эксплуатировать богатства Империи.

Попытка императоров стряхнуть с себя иго венецианской монополии повлекла за собой новые ошибки. Привилегии, аналогичные венецианским, были предоставлены их конкурентам – купцам из Генуи и Пизы. Однако враждуя между собой при дележе прибылей, дельцы итальянского Ханаана были единодушны в стремлении подорвать могущество Нового Рима.

Империя постепенно лишалась и собственной морской мощи. Именно сильный флот не раз позволял Константинополю отражать вражеские осады. Теперь же он приходил в упадок. Решающую ошибку совершил император Мануил Комнин, решивший упразднить морские фемы (военно-административные округа, занимавшиеся комплектованием и обеспечением вооруженных сил Империи). Вместо того чтобы поставлять моряков и корабли, эти территории должны были теперь давать в императорскую казну дополнительные налоги. На поступавшие средства в случае войны нанимался флот итальянцев, а в мирное время доходы оставались в казне. Такая экономически выгодная схема оказалась катастрофической с точки зрения безопасности Империи – теперь само ее существование оказалось во власти чужеземного флота.

Империя также оказалась на краю духовной гибели. Константинопольские кварталы итальянских коммерсантов и куртизанок, ставшие рассадником ханаанских нравов и пороков, стали задавать моду в Новом Риме. Богатые ромеи, по примеру Венеции, и сами стали стремиться к олигархическому господству: поскольку сильный император их больше не устраивал, они хотели посадить на престол марионеточную династию.

Запоздало исправить положение попытался Андроник I Комнин. В борьбе за власть после смерти Мануила Комнина он был ставленником сил, выступавших за возрождение могущества Империи и изгнание иностранцев. Когда в 1181 году Андроник вступил в Константинополь, в городе начался погром иностранных купцов. Огромная итальянская колония была перебита. Но венецианцы и здесь оказались в выигрыше: пострадали в основном их конкуренты – генуэзцы и пизанцы.

Став регентом, а затем императором, Андроник взял курс на восстановление экономического суверенитета Империи, а также восстановление ее флота. Однако венецианцы не собирались выпускать добычу из своих рук – на Константинополь был организован новый поход сицилийских норманнов. На сей раз они взяли Фессалоники и подвергли их чудовищному разграблению, бывшему своего рода репетицией предстоявшего разгрома столицы Империи.

В столице против василевса сложился заговор: Андроник был свергнут и после ужасных издевательств на константинопольском ипподроме убит, а вокруг его имени венецианской пропагандой была сформирована черная легенда, представлявшая императора чудовищным злодеем. Связанные с венецианцами олигархи-ромеи сделали ставку на безвольных монархов из рода Ангелов. В феврале 1187 года Исаак II Ангел подписал новый хрисовул, по которому венецианцам возвращались все торговые привилегии и гарантировалась компенсация за ущерб, нанесенный во время погрома 1181 года. Более того, хрисовул предусматривал военный союз с Венецией, которая брала на себя функции имперского военного флота, предоставляя до ста галер в случае угрозы владениям императора. Тем самым Империя признавала ханаанейцев своей защитой, при том что на самом деле они были для нее смертельной угрозой. Венеция не собиралась упускать этот исторический шанс и сделала ставку на полное уничтожение Империи и оккупацию ее террритории. Союз с Ханааном во все времена оказывается для Империи смертельным.

Поводом для атаки Ханаана на Константинополь стал очередной дворцовый переворот. Исаак II Ангел был свергнут и ослеплен собственным братом Алексеем III Ангелом в 1195 году. Само имя императорской власти совершенно лишилось сакрального ореола, став простым объектом политической интриги.

Положение узурпатора Алексея III было чрезвычайно шатким. Его племянница Ирина, дочь свергнутого и ослепленного Исаака II, была замужем за Филиппом Швабским. При дворе этой четы появился беглец – Алексей, родной брат Ирины и сын Исаака, который сразу был объявлен «легитимным» претендентом на трон. Таким образом, сначала у германской знати, а потом и у руководства крестоносным движением в целом появился отличный предлог для нападения на Константинополь: вернуть «законного» наследника на престол.

Папа римский Иннокентий III мечтал вновь возвеличить папство, утратившее прежний блеск в борьбе с немецкими государями. Он также мечтал принудить Константинополь к подчинению в форме церковной унии.

Все эти обстоятельства позволили венецианскому дожу Энрико Дандоло, главному врагу Православной Империи, приступить к заветному плану ее уничтожени.

На заре XIII века Дандоло, как пишет византинист Г. Острогорский, «усмотрел в уничтожении Византийской империи предпосылку долгосрочного обеспечения венецианского преобладания на Востоке. Конечно, уже со времен Алексея I Венеция пользовалась широкими привилегиями в византийских землях и водах: ни Иоанн II, ни Мануил I не смогли избавиться от тягостных обязательств; также и оба императора из дома Ангелов ясно подтвердили права венецианцев. Но периодические попытки Империи, которая с крайним недовольством уступала давлению Венеции, возмутиться, а также спонтанные проявления недовольства со стороны византийского населения… создавали постоянное ощущение нестабильности… Пока в Константинополе правил византийский император, Венеция никогда не могла быть уверенной в своем монопольном положении. Единственным решением представлялось ниспровержение Византийской империи»[302].

Именно венецианцы, во главе с Дандоло, отчасти подкупом, отчасти угрозами, отчасти лукавыми уговорами направили всю мощь рыцарской армии против Константинополя. Живым знаменем похода стал честолюбивый беглец – Алексей, сын Исаака II Ангела. Он обещал выплатить громадную сумму за помощь в «возврате» престола и подчинить Восточную Церковь римскому папе. Лишь небольшая часть честных и верующих крестоносцев отправилась воевать в Святую землю. Прочих венецианские корабли летом 1203 года доставили к Константинополю.

Завоеватели нанесли поражение войскам Алексея III Ангела. Затем они взяли предместье Константинополя Галату, где находился квартал конкурентов Венеции генуэзцев, разбили цепь, перегораживавшую вход в бухту Золотой Рог, и ввели туда флот. Город все еще сопротивлялся. Рыцари несли боевые потери. Но слабодушный царь бежал, забрав с собой казну и бросив своих подданных на произвол судьбы.

Крестоносцы угрозами навязали Империи правление своего ставленника, Алексея, вошедшего в историю под именем Алексея IV Ангела. Вместе с ним, как соправитель, вернулся на трон и его отец, слепой Исаак II Ангел, освобожденный из узилища. Отец и сын принялись всеми правдами и неправдами выжимать из подданных деньги для уплаты «долга» крестоносцам, а также давить на патриарха, требуя уступок папе Римскому. В итоге ненависть, которую население столицы испытывало к бесчинствующим латинянам, скоро перешла и на их пособников. Ангелы продержались у власти всего лишь несколько месяцев. В конце января 1204 года в Константинополе разразилось восстание, которое смело с престола и Алексея IV, и Исаака II, притом первый лишился жизни, а второй скончался от горя. Императором стал Алексей V Дука Мурзуфл, зять Алексея III.

Алексей V попытался принять роль военного вождя, объединяющего все силы, чтобы дать отпор рыцарям-захватчикам. Он честно дрался с крестоносцами, однако был разбит. Император бежал, продержавшись у власти чуть более двух месяцев. Впоследствии он попал к рыцарям в плен и был ими убит.

Крестоносцы снова вооружились для штурма византийской столицы. Как пишет Г. Острогорский, «требовалось вновь захватить Константинополь, однако на этот раз не для того, чтобы установить там очередное византийское правительство, а для того, чтобы на развалинах Византийской воздвигнуть собственную империю… Начался штурм, и случилось то, что должно было случиться: 13 апреля 1204 г. византийская столица пала под ударами превосходящего противника… Так город, неколебимо стоявший со времен Константина Великого, отражавший нападения персов и арабов, аваров и болгар, оказался добычей крестоносцев и венецианцев»[303]. Девять веков никто не мог взять Великий город и вот его захватчиками стали христиане, потомки подданных императоров Нового Рима.

Рыцари, несшие крест Господень, устроили дикий разгром и тотальное разграбление города. Грабили простые воины и знать, монахи и аббаты. Они не только забирали государственное имущество и ценности в домах частных лиц, но не щадили и храмы. Европейские варвары с крестами на шее забирали священные сосуды, церковную утварь, обдирали с икон драгоценные оклады, повергая образа наземь, снимали решетки и двери в алтарях. Они также присваивали христианские святыни, веками пребывавшие в соборах Константинополя, жгли рукописи, ломали древние памятники искусства, извлекая из них драгоценные камни, золотые и серебряные части. Даже четырех бронзовых коней античной работы венецианцы увезли с собой, чтобы украсить в своем городе портал собора Святого Марка.

Древнерусская повесть «О взятии Царьграда фрягами» сообщает длинный перечень краж и актов вандализма, совершенных в 1204 году крестоносным воинством. Одно только описание разгрома в соборе Святой Софии, взятое из этого реестра, заставляет содрогнуться: «Ворвались фряги в Святую Софию, и ободрали двери, и разбили их, и амвон, весь окованный серебром, и двенадцать столпов серебряных и четыре кивотных; и тябло разрубили, и двенадцать крестов, находившихся над алтарем, а между ними – шишки, словно деревья, выше человеческого роста, и стену алтарную между столпами, и все это было серебряное. И ободрали дивный жертвенник, сорвали с него драгоценные камни и жемчуг, а сам неведомо куда дели. И похитили сорок сосудов больших, что стояли перед алтарем, и паникадила, и светильники серебряные, которых нам и не перечислить, и бесценные праздничные сосуды. И служебное Евангелие, и кресты честные, и иконы бесценные – все ободрали… Это все рассказал я об одной лишь Святой Софии, но и святую Богородицу, что на Влахерне, куда святой дух нисходил каждую пятницу, и ту всю разграбили. И другие церкви; и не может человек их перечислить, ибо нет им числа»[304].

События 1204 года были олигархическим переворотом в интересах иностранного капитала, который стал играть в Империи ведущую роль. Союз императоров с Венецией, сперва казавшийся перспективным, закончился так, как и должен был закончиться. Тлетворное влияние Ханаана проникало во все поры ромейского общества, подобно тому как за 13 столетий до того оно проникало в римский социум под влиянием Карфагена, пусть и разгромленного. Теперь же подражавшая карфагенским нравам Венеция получила возможность нанести Империи смертельный удар.

Местные олигархи и венецианские купцы, тяготившиеся царской властью, воспользовались придворной борьбой и подняли смуту, которая закончилась падением династии, крушением государства и разграблением имперской столицы, крупнейшего и величайшего города во всем тогдашнем мире.

ФЕОДОР I ЛАСКАРЬ

(1208–1221 гг.)

Это событие должно было стать для Империи уроком на все времена: опора на иностранный, ханаанский, капитал таит в себе смертельную опасность. Но невыученному уроку суждено было повториться вновь – в России в феврале 1917 года. Тогда тоже все начиналось с попытки Империи договориться с внешним Ханааном – Великобританией и внутренним Ханааном в лице рвавшихся к власти российских олигархов. Однако союз с внешней и внутренней олигархией оказался лишь ширмой, скрывавшей подготовку переворота, который привел к крушению русской монархии и гибели Империи Третьего Рима.

Однако Латинской империи подчинилась лишь часть имперских провинций. На Западе Балканского полуострова сохранил самостоятельность Эпирский деспотат. В Южном Причерноморье появилась держава Великих Комнинов, иначе называемая историками Трапезундской империей. В Крыму ромейской династией было основано независимое княжество Феодоро. Все это были не покорившиеся латинянам осколки Империи.

Но и сама Империя не исчезла. Первое время она жила в одном-единственном человеке. В день штурма Константинополя крестоносцами, 13 апреля 1204 года, в соборе Святой Софии императором был провозглашен Константин Ласкарь. Он правил всего один день и удалился в Никею во главе отряда патриотов-аристократов, отказавшихся присягать ненавистным латинянам. От Константина власть перешла к его брату – Феодору Ласкарю. И поскольку имперская идея все еще горела в сердцах ромеев, Феодор I Ласкарь сумел в отчаянной борьбе воссоздать Империю из нескольких небольших областей в Малой Азии при помощи верных Православию константинопольских беженцев. Историки с каким-то непонятным оттенком пренебрежения именуют это государство Никейской Империей по названию самой крупной ее крепости. Но это была именно та самая великая и единственная Империя. Ее инсигнии уцелели, а престол в Никее был признан Церковью. Сама же Никея находилась всего лишь чуть более чем в 100 километрах от Константинополя – по другую сторону Пропонтиды (Мраморного моря).

Империя и раньше меняла свою географическую локализацию, «переезжая» порой на гораздо большие расстояния. Ветхая Империя не раз меняла свою столицу на просторах Месопотамии и Иранского нагорья: сначала Аккад Саргона Древнего, затем Ур и Вавилон, ассирийские Ашшур и Ниневия, снова Вавилон, персидские Сузы и Персеполис и, наконец, селевкидская Антиохия. Покинув древний Восток, престол Империи оказался в Риме – на две тысячи километров западнее. Император Константин снова перенес свою столицу на восток – в Новый Рим на Босфоре. Империя перемещалась в пространстве, но ее существование никогда не прекращалось. Не закончилось оно и на этот раз. А вот колоссальное духовное, геополитическое и материальное наследство христианской Империи было столь велико, что борьба за него между потенциальными наследниками стала главной доминантой истории Европы XIII–XIV веков.

После разгрома Константинополя крестоносцами и венецианцами Империя распалась. Вместо единого государства появилось несколько осколков, правители которых претендовали на то, что именно они являются истинными преемниками константинопольских василевсов. Крупнейшими из них были Никейская Империя, Эпирский деспотат, Трапезундская империя, а также недолговечная Фессалоникийская империя. Эти царства даже сражались друг с другом, пытаясь военной силой утвердить свое первенство.

Истинный наследник у Империи Комнинов и Ангелов был лишь один. Это Никейская Империя. Впрочем, сами правители ее, а также их подданные никогда так свою страну не называли. Для них это была прежняя Римская Империя («ромейская» по-гречески), просто сильно сократившаяся территориально. Здесь находилась резиденция патриархов, венчавших на царство новых императоров из династии Ласкарей, монетный двор, сюда же стягивались военные силы из провинций, не покорившихся проклятым «латынянам».

Государственное устройство державы Ласкарей, царский двор и чиновный аппарат восходили к константинопольским образцам, существовавшим до оккупации. Однако Империя никейской версии была проще своей предшественницы. Дело не только в размерах, имелось и другое принципиальное отличие. Никейцы создали по преимуществу национальное государство греков, и в нем оказался утрачен вселенский универсализм истинной Империи, ее наднациональный характер. Никейские государи планировали отбить Константинополь у захватчиков – это стало целью их существования, миссией их царства. Миссия же Православной Империи гораздо выше – быть земным отечеством христиан.

Историк Ф. Успенский, оценивая идеологию первого никейского императора Феодора Ласкаря, писал: «Его идеи лишь отчасти были взяты из книг, из античных представлений о роли эллинизма и об обязанностях совершенного монарха, по Аристотелю и Платону. Корни их лежали в истории Никейского царства в условиях тяжкой борьбы греческого народа за существование. Из книг Феодор почерпнул преклонение перед древней, античной славой греческой нации. Его знамя не ромейская, обезличенная в национальном отношении средневековая Империя Комнинов, но античное прошлое эллинизма как путь к новому будущему. Он был на своем троне первым глашатаем политического ренессанса эллинской нации»[305]. А это уже отход и от вселенского характера христианской веры. Собственно, и для Руси перемена в идеологии, произошедшая в ромейских царствах, появившихся после падения Константинополя, не обещала ничего хорошего. Как заметил историк Г. Прохоров, «Византию с Россией, таким образом, связывало не только православие, но и „ромейство”. Но связывало лишь постольку, поскольку сами греки оставались „ромеями”. Если же они делались „эллинами” (а именно к этому вел византийский гуманизм), русские для них оставались лишь „варварами”»[306]. Это верно не только для русских, но и вообще для всех православных неэллинов.

ИОАНН III ДУКА ВАТАЦ

(1222–1254 гг.)

Первые два никейских правителя, Феодор Ласкарь и Иоанн III Дука Ватац, добились под эллинскими знаменами чрезвычайно многого. Они за счет крайней милитаризации общества создали мощную армию, неутомимо сражались на всех фронтах и вели сложную дипломатическую игру. В итоге они удержали рубежи государства от турецкой опасности и обескровили Латинскую «империю», отобрав у нее множество крепостей. Никейцы также освободили целый ряд крупных островов в Эгейском море, перешли через Мраморное море и занялись отвоеванием имперских земель во Фракии и Македонии.

Не менее важным результатом их деятельности стал вывод из политической игры двух царств, также претендовавших на старшинство: Эпирского деспотата и Фессалоникийской империи. Они были вновь присоединены к Империи.

Иоанн III Дука Ватац являлся, вне сомнения, выдающимся государем. Его отличали, с одной стороны, мужество и несгибаемая воля, с другой – щедрость и милосердие. А. Васильев сообщает: «Интересно, что Иоанн Ватац пользовался в народе такой любовью и уважением, что спустя некоторое время после смерти в памяти народной превратился в „святого”; с его именем стали связываться чудеса; было составлено „Житие св. Иоанна, царя Милостивого”. Правда, память Иоанна Ватаца не была признана официально греческой церковью, и культ его ограничивался тесными пределами лидийского города в Малой Азии Магнесии, где император был погребен»[307].

Латинская «империя» была поставлена Иоанном III на грань пропасти: ее повсюду окружали владения никейцев. И лишь благодаря счастливому для латинян стечению обстоятельств Константинополь не упал в руки Иоанна III как перезревший плод. Когда все было готово к тому, чтобы нанести последний удар латинянам, император скончался от болезни. Это произошло осенью 1254 года в Нимфее. Но всего лишь через семь лет после его смерти Константинополь открыл ворота никейцам. Искусственно созданная Латинская «империя» перестала существовать в 1261 году.

Столица Православной Империи вернулась из Никеи в Константинополь. 57 лет католической оккупации закончились.

Однако этноцентричный характер никейской державы Ласка-рей стал совершенно новым фактором политики Константинополя после реставрации 1261 года. В царственном городе не прекращалась борьба между сторонниками православия как извечной главной миссии Империи и сторонниками государства, считавшими главной миссией сохранение государства как такового любой ценой в окружении турок и латинян.

Трапезундская империя образовалась на основе нескольких имперских провинций, расположенных в Малой Азии, на южном побережье Черного моря. Этот регион издавна был связан торговыми и политическими интересами с Закавказьем, в то время как метрополия находилась от него в отдалении и играла в его жизни не столь значительную роль. Поэтому от Никейской Империи Трапезундская отличалась менее выраженным стремлением отвоевать Константинополь. Здешних государей вполне устраивала роль крупных региональных правителей.

Ф. Успенский отмечает: «Трапезундская история – местная, и, хотя культура и высший класс были греческие, силы и интересы Трапезундского царства коренились в политических связях и торговле с Кавказом, Арменией, Хорасаном и турками»[308]. Следует добавить, что и состав населения был тут не таким однородным, как в Никейской Империи: с греками соседствовали армяне, грузины, лазы.

Возникновение Трапезундской империи связано с политическими амбициями грузинской царицы Тамары. В ее планы входило использовать внуков свергнутого ромейского императора Андроника I Комнина с тем, чтобы получить в соседнем регионе полностью подконтрольное государство и, если представится возможность, реставрировать власть династии Комнинов на территории Империи в целом. Правившая на тот момент в Империи династия Ангелов оказалась в конфликте с Грузией, поскольку свергнутые Ангелами Комнины были в родстве с царицей Тамарой.

Внуки Андроника I Комнина Алексей и Давид с помощью грузинских и лазских войск, полученных от Тамары, подчинили Трапезунд и несколько соседних городов. Таким путем было образовано территориальное ядро Трапезундской державы (или государства Великих Комнинов) – сравнительная узкая полоса черноморского побережья на севере Малой Азии.

Дальнейшее продвижение на запад было остановлено сокрушительным ударом Никейской Империи. Зато грузинские полки, стоявшие за спиной Великих Комнинов, надежно охраняли их государство от вторжения турок-сельджуков. Как пишет византолог С. Карпов, «роль Грузии в образовании империи заключалась не только и не столько в военной помощи, сколько в обеспечении безопасности перед лицом сельджукской угрозы. Царство Тамар на этом историческом этапе было гарантом самого существования Трапезундского государства»[309].

Однако и лишившись царственного покровительства Тамары, Трапезундская империя сохранилась. Она даже явила миру чудеса жизнеспособности. Конечно, Трапезунд не принимал участия в отвоевании Константинополя и восстановлении Империи, но он сохранил высокую культуру, ориентированную на имперский центр, и православную веру. Главным образом этому способствовала гибкая дипломатия местных правителей: желая избежать военного разгрома, они то признавали себя вассалами сельджуков, то соглашались платить дань монголам, то покорялись Тамерлану, то отдавались под покровительство турок-османов. Это покровительство закончилось в 1461 году, когда, после покорения Константинополя, турецкий султан завоевал и Трапезунд.

Великим Комнинам также подчинялась значительная часть Юго-Западного Крыма, входившая в качестве административной единицы в имперскую провинцию Трапезунд до 1204 года. Политическая зависимость от центра с течением времени ослабла, и на землях, когда-то подчинявшихся Трапезунду, возникло фактически суверенное княжество Феодоро. Но экономические, политические и культурные связи между православным Крымом и Трапезундом сохранились. Археологи находят в Крыму предметы, свидетельствующие о былой власти трапезундцев: в частности, монеты и печати с изображениями святого мученика Евгения, небесного покровителя Трапезундской державы, и императора на конях. Между тем, собственной монеты княжество не чеканило.

В состав княжества в разное время входили Феодоро (Мангуп) – мощная горная крепость, порт Каламита, города Чембало (Балаклава), Алустон (Алушта), Горзувиты (Гурзуф), Партенит, Фуна и другие.

Княжеством правила известная в Империи аристократическая династия. По всей вероятности, это были Гаврасы – могущественный трапезундский род греко-армянского происхождения. С. Карпов полагает, что между Палеологами, считавшим Феодоро своим «хазарским уделом», и правителями Мангупа «не было прочных связей, а Мануил II Палеолог относился к Феодоро с подозрением. Напротив, прочные матримониальные союзы князей с Великими Комнинами с 20-х гг. XV в. позволяют предполагать, что династия государей Мангупа имела поддержку у понтийских государей, а возможно, и была выдвинута ими»[310]. Дочь князя феодоритов Алексея вышла замуж за царевича Давида Комнина, впоследствии ставшего последним трапезундским императором.

Этнически население княжества было пестрым: греки, армяне, готы, тюрки. Но, как пишет историк А. Герцен, «греческий поздневизантийский фактор здесь доминировал. Греческое православие и язык – наиболее заметные признаки этого, хотя самовосприятие населения княжества было более сложным, многослойным. Оно, несомненно, ощущало себя частью византийского мира, будучи тесно связано с ним идеологически и включено в структуру церковной организации Константинопольского патриарха»[311]. Поздние государи Феодоро приняли императорские титулы автократора и василевса. В символику правителей княжества входил двуглавый орел, венчанный императорскими коронами, а это значит, что они осознавали себя наследниками Империи.

В XIV–XV веках Феодоро было богатой, активно развивающейся державой со своим флотом и разветвленными торговыми связями. Его главным противником за первенство в Южном Крыму стали генуэзцы. Между ними и феодоритами велись затяжные тяжелые войны, в ходе которых князьям Феодоро удавалось с успехом давать отпор генуэзским колонизаторам. С ордынскими татарами, захватившими к тому времени степную часть полуострова, феодориты ладили. Но отразить нашествие турок-османов они не смогли. В 1475 году, после девяти месяцев осады, стотысячная армия турок хитростью взяла Мангуп и уничтожила княжество. Жители были зверски истреблены прямо в храмах. Так на территории современной России, в Крыму, героически закончил свои дни последний осколок Империи Нового Рима.

Феодоро всегда поддерживало самые тесные связи с Московской Русью. В конце XIV – начале XV века ко двору Великого князя Московского Василия I из Южного Крыма явились «князь Степан Васильевич и сын его Григорий». Их родовое прозвище – Ховра – по мнению многих специалистов представляет собой русификацию греческой фамилии Гаврас. От них происходят семейства русских вельмож Ховриных, Головиных и Третьяковых. Особенно возвысились в России Головины – казначеи, воеводы, бояре, получившие во времена Петра I еще и графский титул. Эта ветвь русской аристократии находилась в брачном родстве с родом Захарьиных-Юрьевых, предками царской династии Романовых. Таким образом, в жилах Михаила Федоровича Романова, основателя династии, текла кровь государей последнего форпоста Империи.

Незадолго до падения Феодоро Великий князь Московский Иван III вел переговоры с князем феодоритов Исааком о заключении брака между мангупской княжной, дочерью Исаака, и наследником московского престола княжичем Иваном Молодым. Обе стороны изъявляли полное согласие. Но этой ниточке не суждено было связаться воедино: крушение княжества прервало переговоры.

Другой потомок правителей Феодоро, по имени Константин, прибыл в Москву со свитой Софьи Палеолог в 1472 году. Позднее он отошел от положения придворного и подвизался на монашеской стезе, приняв имя Кассиана. Ныне он известен как святой Кассиан Учемский.

Монах Харлампий из семейства Гаврасов, как полагают некоторые историки, мог быть наставником знаменитого инока Филофея из Псковского Спасо-Елеазарова монастыря, сформулировавшего идею о Москве как о Третьем Риме. Таким образом, княжество Феодоро и княжеский род Гаврасов сыграли выдающуюся роль своего рода идеологического моста от гибнущего Рима Второго к восходящему миру юной Москвы – Рима Третьего.

В конце XII столетия, когда Империя начала скатываться в очередной политический кризис, от нее отделились славянские провинции на Балканах. Болгария в 1180-х годах обрела независимость, и два следующих столетия в ее истории называют периодом Второго Болгарского царства. Два сильных лидера сербов – Стефан Неманя и его сын Стефан Первовенчанный – примерно в то же время добились независимости от Империи и создали великую Сербию.

И Болгария, и Сербия именно в никейский период (когда Империя опрощается, утрачивает универсальный наднациональный характер в угоду «новому эллинизму») выходят из юрисдикции Вселенского патриарха и создают автокефальные церкви. Конечно, тут сказывается слабость традиционного объединяющего центра – Никея не могла и не особенно стремилась заменить в этой роли Константинополь.

Видя эту слабость, государи южных славян в периоды наивысшего расцвета своих государств вставали на путь конкуренции с греками за право на имперское наследство. Обе страны обладали высокой культурой, приобретенной от Империи и получившей дальнейшее развитие на национальной почве. Обе располагали впечатляющей военной силой. Болгария попыталась завоевать для себя статус подлинной Империи в XIII столетии, а Сербия – в XIV. Обе попытки, несмотря на грандиозный размах и мощь задействованных ресурсов, потерпели поражение.

Болгарский царь Калоян первым заявил о претензиях на императорский титул. Он не признал «латинского императора» крестоносцев в 1204 году. Войско крестоносцев-латинян Калоян разгромил под Адрианополем, пленив их предводителя. Еще больших успехов добился болгарский царь Иван Асень II, расширивший границы Болгарии до пределов, когда претензия на имперское доминирование выглядела уже вполне обоснованной – хотя бы с военно-политической точки зрения. Историк Г. Острогорский писал о нем: «Эпоха Ивана Асеня II (1218–1241 гг.), сына Асеня I, знаменует наивысшую точку развития Второго Болгарского царства. Как в свое время Симеон, так теперь и Иван Асень II замыслил не больше и не меньше, чем основание болгаро-византийской империи с центром в Константинополе, и в течение некоторого времени был в непосредственной близости от своей цели»[312].

Именно он добился учреждения патриаршей кафедры в своем столичном городе – Тырново. Власть латинян в Константинополе держалась его милостью и лишь постольку, поскольку он мог рассчитывать на латинян как на союзников против эпирских и никейских греков. Он открыто именовал себя «царем болгар, влахов и ромеев». Войско его осаждало Константинополь и едва не взяло город. Иван Асень II даже отбил первый натиск монголов.

Но после его кончины Болгария быстро утратила прежний блеск. Преемники Ивана Асеня II потеряли способность сопротивляться монголам, Болгария подверглась их вторжению и стала данницей. Позднее Болгарское царство начало разваливаться на отдельные самостоятельные княжества, и процесс этот усилился с приходом на южные рубежи новой грозной силы – турок-османов. В 1390-х годах турки взяли Тырново, а в начале XV века пришел черед последнего полунезависимого болгарского государственного образования – так называемого Видинского царства. С его исчезновением болгары на 450 лет утратили политический суверенитет и выбыли из борьбы за имперское наследие.

Стяг нового имперского центра подняли сербы. Это произошло в тот момент, когда Константинополь, освобожденный греками от латинян, утратил былое могущество и погрузился в смуту. Страшная гражданская война 1341–1347 годов лишила Империю сил. Сербы же постепенно создавали цветущую державу, копируя имперские образцы по части устройства государева двора, культуры, армии, государственного строя. Сербское монашество переживало в ту эпоху расцвет, возникало множество новых обителей. В 1330 году сербы разбили своих главных конкурентов за гегемонию на Балканах – болгар. А годом позже пришел к власти выдающийся национальный лидер – Стефан Душан (1331–1355 гг.). При нем сербская держава колоссально выросла.

Однако суть имперских амбиций сербов состояла не только в том, чтобы расширять свою территорию. Взирая на руины Константинопольской империи, Стефан Душан пришел к мысли о необходимости сделать свою страну новым имперским центром.

По словам Г. Острогорского, многолетняя распря у греков сделала Душана великим: «За исключением Фессалоники вся Македония находилась под его скипетром, поскольку после неоднократных нападений 25 сентября 1345 г. пали сильно укрепленные Серры, после чего и прочие территории вплоть до Месты (Неста) попали под власть Душана. Вскоре после этого Стефан Душан провозгласил себя императором, именуясь „царем сербов и греков”. Тем самым было открыто выражено намерение заменить старую Византийскую империю новой сербско-греческой. Как некогда для Симеона, так теперь для Душана война с Византией за преобладание увенчалась притязаниями на Империю, наивысший символ византийского политического и духовного господства. И как в свое время в Болгарии, так теперь и в Сербии наряду с царством и в сочетании с ним появился собственный Патриархат. В пасхальную субботу 16 апреля 1346 г. новый сербский патриарх совершил торжественную коронацию Стефана Душана. На церемонии коронации, на которую по понятным причинам невозможно было получить согласия Константинополя, присутствовали патриарх Тырновский, автокефальный архиепископ Охридский и представители афонских монастырей. Поскольку Афонская гора также находилась под юрисдикцией сербского царя, он не преминул сделать все для того, чтобы завоевать благосклонность и признание со стороны наиболее священного центра греческого Православия. Он совершил длительное паломничество на Святую Гору и осыпал ее чтимые монастыри земельными пожалованиями и привилегиями»[313].

Сербско-греческая империя Душана имела пестрый этнический состав и, при огромной власти государя, в ней тем не менее сохранялось существенное влияние на дела собственно сербской знати. Казалось, Империя обретает новую столицу, и Третьим Римом станет Скопье, заменив собою Константинополь, Рим Второй.

Но этого не произошло. Вскоре после смерти Стефана Душана наступил период политической раздробленности: сербо-греческое царство развалилось на несколько малых и больших кусков. Сербская знать в считаные годы превратила единую могучую державу в лоскутное одеяло разнообразных уделов. Турки-османы по очереди разгромили их и лишили независимости. Суверенитет сохранила лишь маленькая Черногория.

Ни Болгария, ни Сербия не сумели осуществить свои имперские проекты, так как сами пали под ударами завоевателей. Им не удалось занять место Константинопольской Империи и выстроить подлинно имперскую государственность, поскольку они росли, прежде всего, как национальные государства, далекие от имперского универсализма. Выдающиеся монархи – Иван Асень II болгарский и Стефан Душан сербский – понимали это и старались строить свои «империи» на верности православию, а не национальным корням. Но бояре, национальная элита, не были готовы подняться над своими эгоистичными интересами. Они разорвали на части оба государства и ослабили их перед лицом внешней угрозы. Именно поэтому южнославянские имперские проекты не реализовались, несмотря на непосредственную культурную и политическую связь с Константинополем.

Русь находилась гораздо дальше от Царьграда, но она восприняла имперскую идею намного глубже.

Киевская Русь управлялась князьями Рюриковичами – потомками Рюрика. Притом считалось, что вся Русская земля является совместной «отчиной», наследственным владением всего рода. Права же каждого из членов рода регулировались «лествицей» – особым порядком престолонаследия.

Согласно лествичному праву, киевский «Великий стол» наследовался по старшинству сначала братьями от старшего к младшему в рамках одного поколения, затем их детьми – сначала сыновьями старшего брата и далее до сыновей младшего. Отдельные города не были закреплены за конкретным князем. Первый из князей в иерархии должен был княжить в первом по иерархии городе, второй – во втором и так далее. После Киева вторым по значимости был Чернигов, третьим – Переяславль. Если кто-то из князей умирал, то все ниже его в иерархии должны были переместиться из города в город. Разумеется, возникали привязанности к «своему» родному месту, ведь некоторые князья направлялись на свое княжение еще детьми, кто-то из князей отказывался переезжать со своей «отчины», возникали споры.

До 1132 года эти споры как-то разрешались на княжеских съездах, но после смерти сына Владимира Мономаха Мстислава Великого всякие механизмы сдерживания политических амбиций оказались сломлены, и Русь погрузилась в состояние политической раздробленности. Ее раздирали бесконечные междоусобные войны. Очень скоро отдельные ветви Рюриковичей получили постоянную власть над крупными регионами, которые сделались практически независимыми княжествами: Смоленское, Черниговское, Галицко-Волынское, Рязанское, Ростово-Суздальское и другие. Киев же превратился в драгоценный приз, который самый удачливый завоеватель получал как военную добычу.

Политическая раздробленность делала Русь уязвимой от вторжений извне, чем в особенности пользовались кочевники-половцы, или «куманы».

Но в одном из княжеств центробежные тенденции начали уступать место центростремительным. Это Залесская Русь – колоссальный по размерам регион на северо-востоке Руси, отделенный дремучими лесами земли вятичей (современные Брянская, Калужская, Рязанская и Московская области) от киевского центра древнерусского государства. Столицей княжества был сначала Ростов, потом Суздаль, а потом Владимир. Князьям Владимирским были подвластны десятки городов. Им подчинялись территории, по площади вполне сопоставимые и со Вторым Болгарским царством, и с Сербско-Греческой Империей времен их расцвета.

Владимирские государи поставили под контроль богатую Новгородскую вечевую республику. Волжские булгары, не раз усмиренные их походами, трепетали перед военной мощью Владимирской Руси. Завоевание Киева перестало быть для них целью: укрепляя собственные владения, они могли играть судьбой русского Юга в своих интересах.

Два великих правителя, оба сыновья основателя Москвы Юрия Долгорукого, возвысили Владимирскую Русь до необычайных высот. Первый – Андрей Боголюбский, правивший с 1157 по 1174 год. Второй – Всеволод Большое Гнездо, правивший с 1176 по 1212 год. При них Владимирская Русь украсилась белокаменными храмами и новыми монастырями. Именно тогда появился Успенский собор во Владимире, ставший образцом для многих будущих храмов на Руси. Именно тогда была воздвигнута церковь Покрова на Нерли, а неподалеку от нее, в Боголюбове, появился каменный дворец Великого князя Андрея Юрьевича. Во Владимирской Руси процветала высокая христианская культура: возводились крепости, велось летописание, создавались первоклассные литературные произведения.

От прочих древнерусских областей Владимирская Русь отличалась прежде всего тем, что два названных ее правителя утвердили традицию самодержавного правления. Они не зависели в своих решениях ни от местного боярства, ни от огромного Рюрикова рода. Тем более, они никак и ни в чем не зависели от Киева. Андрей Боголюбский однажды демонстративно покинул одно из богатых южнорусских княжений, добытых ему отцом: его интересовала собственная земля, ее превращение в могучую державу. Он взял с собой великую святыню – икону Божией Матери, впоследствии по новому месту своего пребывания получившую имя «Богородицы Владимирской». Многие русские книжники позднее принимали как истину, что вместе со святой иконой с юга Руси ушла на север и «царственность», то есть высшая власть. В XVIII столетии Андрей Боголюбский был канонизирован Русской Православной Церковью.

АНДРЕЙ БОГОЛЮБСКИЙ

(1157–1174 гг.)

Подобно Сербии и Болгарии местные бояре тоже были недовольны укреплением самодержавной власти государей. Андрей Боголюбский пал жертвой заговора. Но бояре не смогли превратить Владимирскую Русь в раздробленное слабое государство. На смену брату пришел Всеволод Юрьевич. Он твердой рукой продолжил укреплять державу. Да и после него один из его сыновей, Юрий, правил без малого четверть столетия. При нем процветание Владимирской Руси продолжилось: полки Юрия Всеволодовича громили булгар, мордву и литовцев, натиск немецкого рыцарства на восток был остановлен, продолжилось строительство каменных соборов, был основан Нижний Новгород. Юрий Всеволодович прослыл боголюбцем и нищелюбцем, неизменно покровительствовал Церкви. В XVII веке Русская Церковь прославила его в лике святых.

В первой половине XIII века Владимирская Русь приблизилась к тому, чтобы создать крупное единое государство, скрепленное властью православного самодержца. Вторжение монголов прервало этот процесс. В 1238 году Великий князь Юрий II Всеволодович пал с оружием в руках на реке Сить, защищая свою землю от завоевателей. Величественный Владимир и множество других русских городов подверглись страшному разгрому.

Началось татаро-монгольское иго. Ордынские ханы старались манипулировать русскими князьями, стравливая их в борьбе за ярлык и добиваясь огромных выплат как в виде дани («выхода»), так и в форме подарков («поминок»). Северо-Восточная Русь ценой сохранения собственной политической элиты была вынуждена нести тяжелейшее бремя вассалитета: суверенитет русских князей был ограничен не только выплатой непомерной дани, но и контролем со стороны ордынских баскаков. Если кто-либо из князей проявлял неподчинение, на Русь отправлялась карательная рать, вновь громившая города, выжигавшая села и угонявшая тысячи пленников.

АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ

(1252–1263 гг.)

С запада в этот момент усилился натиск агрессивного рыцарства, которое было направлено папством сначала против прибалтийских язычников, а потом и против православных русских. Это натиск на Восток (Drang nach Osten) удалось остановить князю Александру Невскому, разбившему шведов в 1240 году на реке Неве и немцев в 1242 году на льду Чудского озера. Позднее он же наголову разгромил коалицию литовских князей, попытавшихся разорить Северную Русь, воспользовавшись ее тяжелым состоянием после монгольского нашествия. Папа римский обещал Александру Невскому помощь против монголов, призывая его к унии, то есть к тому, чтобы Русская Церковь оказалась в подчинении у Римского престола, но Великий князь согласия на это не дал.

Напротив, в отношении ордынцев Александр Невский проявлял гибкость. Разгром Руси был результатом не только ее раздробленности, но и чудовищной мощи Монгольской Орды. Мудрый стратег, Александр Невский понимал, что пытаться противостоять ей – бесполезное и безответственное дело. Новые битвы с Ордой могли привести только к одному – новым опустошениям Руси. И, сделавшись Великим князем Владимирским (1252–1263 гг.), он повел сложную игру.

Русь готова была предоставлять ханам свои воинские контингенты, если это им понадобится. Кроме того, монголам исправно выплачивалась дань, хотя ради этого Великий князь принудил к покорности Новгород Великий, не задетый монгольским нашествием. Благодаря политике Александра Невского на Руси не хозяйничали чужеземные откупщики, как было принято в других владениях ханов. А когда в 1262 году на Русь приехали сборщики дани из далекого Каракорума (столицы монголов), Великий князь устроил народное восстание против них, тем самым поддержав стремление Золотой Орды к независимости. В отношении же золотоордынской столицы в Сарае на Волге Александр проводил политику «мирного сосуществования» – он даже добился открытия в Сарае православной епископии (современная Крутицкая епархия).

В 1263 году великий защитник Руси и православия ушел из жизни. В 1547 году, в год коронации первого русского царя Ивана Грозного, благоверный князь Александр Невский был причислен Русской Церковью к лику святых.

Целый век после смерти святого Александра Невского Русь находилось в раздробленности и зависимости от ордынских ханов. В междоусобной борьбе за ярлык на Великое княжение появились новые центры силы, государи которых проявляли готовность побороться за объединение Руси. Первой выступила Тверь, а за нею Москва. Им суждено было столкнуться в соперничестве за наследие Владимирского Великого княжения.

Само Владимирское самодержавие ни до монгольского завоевания, ни тем более после него не имело никаких притязаний на наследство Константинопольской Империи. Русь оставалась частью Империи в церковно-юрисдикционном отношении и порой играла роль ее союзника в отношении геополитическом. Князья Владимирского дома, включая и юного Всеволода Большое Гнездо, жили в Империи, получая от Комнинов добрый прием и значительные земельные владения. Они находились в родстве по браку с царем Мануилом I.

На юго-западе Руси князья древнего Галича даже оказывали важные военные услуги Комнинам. Историк А. Майоров пишет о галицко-волынском князе Романе Мстиславиче, что он неоднократно оказывал помощь Империи, «…несколько раз повторив свои походы на половцев. Военные действия против степняков, по сведениям Никиты Хониата, русский князь начал по прямой просьбе империи, переданной через архипастыря православной церкви (греч. ἀρχιποιμήν) – константинопольского патриарха или киевского митрополита. Кроме того, Роман выступал на стороне Византии и в ее противостоянии с Болгарией, что также благоприятно влияло на стабилизацию внешнеполитического положения империи на Балканах… Галицко-волынский князь остался едва ли не единственным союзником Византийской империи вообще в период, когда она подвергалась наиболее тяжким испытаниям»[314]. Именно в Галич из захваченного крестоносцами Константинополя бежал император Алексей III Ангел. Роман Мстиславич находился в родстве с императорским домом и по праву носил двуглавого орла на своем гербе.

Когда Роман Мстиславич ненадолго занял Киевский Великий стол, он обратился к другим князьям, в том числе к Всеволоду Большое Гнездо, с предложением изменить порядок наследования Великого княжения. Ввести по образцу германской Священной Римской Империи избрание Великого князя съездом самых сильных князей. Его предложение не встретило у князей поддержки. На Руси подготавливалось самодержавие на константинопольский манер, а не олигархическое избрание германского «императора». Характерно, что самого Романа Мстиславича позднее летописец назовет «самодержцем всея Руси».

На фоне всеобщей политической раздробленности главной скрепляющей и объединяющей силой на Руси стала Церковь. А она управлялась из Константинополя и воплощала на русских землях идею, согласно которой Русь, со всеми ее многочисленными князьями, – нечто вроде автономной имперской провинции. «Как видно из писем императора Иоанна Кантакузина митрополиту Феогносту 1347 года, в XIV веке официальное титулование русского митрополита полностью совпадало с титулованием митрополитов самой Империи»[315], – пишет протоиерей И. Мейендорф.

Историк А. Майоров отмечает: «Ярким внешним выражением статуса византийского императора как верховного правителя всего христианского мира было обязательное упоминание имени василевса во время литургии: в диптихах – поминальных перечнях – там, где священник возносит молитву, прославляя правителя и весь христианский мир, первым звучало имя императора. Такое положение сохранялось в Русской церкви вплоть до конца XIV в. Представление о византийском императоре как о верховном властителе православных народов, в том числе и русского, было распространено среди нехристианских правителей соседних с Византией государств, прежде всего мусульманских»[316].

Таким образом, Русь, сначала Киевская, а затем Владимирская, постоянно мыслилась в Константинополе как часть Империи. Русские князья при этом вели себя как верные чада Православной Церкви и постоянные союзники Империи. Самые могущественные из Великих князей – Владимир Мономах (внук императора Константина Мономаха), его сын Юрий Долгорукий, его внуки Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо – русские самодержцы, никогда не дерзали провозгласить себя императорами. Царское достоинство и имперское наследие пришло на Русь по воле Божией. Русские не искали его. Они хранили верность Церкви Божией и молились за здравие «верного во Христе» царя до того часа, покуда сам император в Царьграде не изменил православию. Это случилось только в XV веке. После чего столица Империи была захвачена турками-мусульманами, а Русь стала последним оплотом православия. Именно тогда царское достоинство покинуло Второй Рим ради Рима Третьего.

Монгольское нашествие, бесспорно, главное событие всемирной истории XIII века. Монгольская держава по площади стала самым большим государством всех времен и народов. Российская Империя к началу XX века включала в свой состав большую часть ее территории, но не была ее преемником по содержанию. Русские создали свою собственную евразийскую Империю.

Во-первых, Россия, страна православная, – наследница истинной Христианской Империи Нового Рима, которая к XIII веку существовала вот уже тысячу лет. За двести лет до монголов первый русский митрополит Иларион в «Слове о законе и благодати» писал о святом князе Владимире: «Непрестанно слышал он о православной Греческой земле, христолюбивой и сильной верою… что церкви там полны народом, что города и веси правоверны… и, слыша это… возжелал он сердцем стать христианином самому и христианской – земле его»[317].

Во-вторых, Монгольская Орда, несмотря на свои размеры, в геополитическом измерении была вторична по отношению к Китаю. Имперская идеология была заимствована монголами у китайцев, а Китай, как изложено в предыдущих главах, – застывший слепок с Персидской Империи Александра Великого. Монголы в течение столетия осуществляли реставрацию Ветхой Империи на территории почти всей Евразии и перенесли туда китайские формы управления. Таким образом, монгольский империализм – это реликт Ветхой Империи.

В-третьих, громада Монгольской Орды отличалась крайней непрочностью, можно сказать, эфемерностью. Весь период от начала завоеваний монголов до распада созданной ими колоссальной державы занял всего лишь несколько десятилетий. Под занавес XIII века она развалилась на несколько государств, сохранивших лишь самое формальное подчинение «императору».

Ученичество монгольской политической машины в отношении Китая огромно и многообразно. Монгольская держава имел статус тюркского каганата, то есть государства, возглавляемого «каганом» (ханом). Но время от времени монголы использовали политическую лексику Китайской «империи», например, титул «цзу-юань хуанди» (кит. «император-основатель династии»). Монголы переняли от китайцев универсализм ханской власти, характер государственности. От них же завоеватели унаследовали концепцию, согласно которой правитель получает верховную власть «по соизволению Неба Вечного» (монг. tngri).

Историк Е. Нестерова указывает на важный в этом смысле факт: «В послании, обращенном к даосскому монаху Чан Чуню, Чингис заявил: „Небо отвергло Китай за его чрезмерную гордость и роскошь. Я же, обитая в северных степях, не имею в себе распутных наклонностей; люблю простоту и чистоту нравов; отвергаю роскошь и следую умеренности; у меня одно платье, одна пища; я в тех же лохмотьях и то же ем, что коровьи и конские пастухи; я смотрю на народ, как на детей; забочусь о талантливых, как о братьях; мы в начинаниях согласны, взаимная любовь у нас издавна”. И хотя это, скорее всего, домысел автора источника, который был китайцем, даосом и пользовался благоволением Чингис-хана, из этого отрывка следует, что Чингис мог занять отведенную для императора нишу в народном восприятии. И он уже представлялся не захватчиком-узурпатором, а почти что правопреемником китайского престола, одобренным Небом»[318].

Из числа социальных технологий Китая монголы заимствовали бумажные деньги, почтовую связь, календарь, систему налогообложения и многое другое.

Британский историк Стивен Тарнбул отмечает: «Долгая война с империей Сун, начатая еще Чингисханом, завершилась в 1276 году и принесла Хубилаю богатейшую часть Китая. Но за время этой долгой кампании влияние китайской цивилизации существенно воздействовало на покорителей. Угедей-хан гордился своей военной мощью, но при этом руководствовался наставлениями китайского советника Чу Цая, прежде служившего Чингисхану: „Всадники завоевывают империи, но нельзя управлять империями, сидя в седле”. То, что китайцы смогли окультурить монголов, подтверждается фактом, что падение империи Сун привело лишь к учреждению новой монгольской династии, а не к гибели Китая. Новая монгольская династия Юань порвала с традициями кочевого образа жизни и перевела столицу из Каракорума в Пекин»[319].

Однако важно отметить, что мощь монгольской армии зиждилась не только на китайских военных технологиях, инженерах и советниках, но и на феноменальных степных всадниках. Их выносливость, выучка и доблесть были собственно монгольскими, наследуя славу древних гуннов и туранцев. Военная иерархия в Орде была основой социальной – кроме рода Чингизидов, остальные воины могли добиться самых высших должностей благодаря воинским успехам вне зависимости от происхождения. Орда – это степная меритократия. Во многом поэтому она обладала сильнейшей в мире армией.

Военное могущество Чингизидов стало для Ромейской Империи XIII–XIV веков спасением от натиска турок. Разгром турок развязал никейским императорам руки в борьбе за Балканы. Ромеи смогли направить туда крупные воинские контингенты и ускорить отвоевание имперских земель.

По большому счету, временное ослабление турок дало Ласкарям, а потом и Палеологам шанс на возрождение Империи. Ласкари особенно хорошо умели вести дела с монголами. Не нарушая мира с ними, никейцы умело внушали их посланникам представление о своей колоссальной военной мощи – гораздо большей, чем они располагали в действительности. Император Федор II Ласкарь постарался явить монгольским дипломатам свое царство в сиянии могущества.

Ф. Успенский пишет: «Когда монголы прислали к нему посольство, Феодор велел встретить их на границе, везти во что бы то ни стало по самым трудным дорогам и горным тропам, недоступным для войска, и принял послов в виду собранных полков, закованных в латы, в присутствии богато разодетых придворных, проходивших перед татарами по несколько раз, чтобы их казалось побольше; сам Феодор сидел на высоком троне, осыпанном драгоценными камнями, держал в руке меч, и по бокам стояли вооруженные великаны; послов не подпустили близко, и Феодор промолвил суровым голосом лишь несколько слов»[320].

Однако позже владычество монголов имело для христианства самые негативные последствия. За религиозное и культурное главенство на территориях, завоеванных язычниками-монголами, боролось несколько разных сил. Среди них были и христианские общины: азиатские несториане, католики-францисканцы, русские православные священники в Золотой Орде (западный улус Монгольского государства). Митрополитом Киевским и всея Руси в 1261 году в золотоордынской столице Сарае была даже учреждена епископская кафедра. Некоторая часть монголов, включая представителей знати, приняла христианство. Однако в начале XIV века в Сарае благодаря помощи мусульманских сил воцарился хан Узбек. Для укрепления своих позиций он в 1321 году перешел в ислам. С этого момента Орда перестала быть нейтральной в вопросах веры, хотя ханы и не покушались на Православную Церковь и свободу веры.

На Руси ордынских ханов называли «царями» и платили им дань. Но на литургиях по-прежнему молились за «царя» в Царьграде, хотя налоги платили «царю» в Сарае. Это означает, что, несмотря на текущую политическую обстановку, русские люди никогда не сомневались, кто есть царь истинный, православный.

Монголы привели в движение такую массу вооруженных всадников, оснащенных передовыми китайскими военными технологиями, что ни одно государство в Евразии не было в состоянии противостоять этой Орде. Однако отсутствие собственных государственных институтов привело к тому, что Орда быстро распалась, дав монгольские династии Китаю, Персии, Индии («Великих Моголов») и образовав степную Золотую Орду на месте древних тюркских каганатов к северу от Великого шелкового пути. В середине XIV века исламизированная Золотая Орда вступила в фазу дальнейшего распада. В ней началась гражданская война, называемая в русских летописях «великой замят-ней». Никакой грандиозной имперской идеи Орда не несла, поэтому разные ханы стремились урвать себе отдельный «юрт» или «улус».

Это сильно отличает их от Ласкарей и Палеологов, которые всю свою жизнь боролись за собирание и возрождение Империи, не помышляя о мирной жизни в Никейском «улусе». Монгольские ханы, при всем своем могуществе и обширности владений, не могли даже помыслить о возвышении имперского знамени. Они не были христианами, не знали Церкви и не нуждались в единой и неделимой Империи, Катехоне, удерживающем мир от зла.

Обычно историю тамплиеров рассказывают так. Шестеро бедных французских рыцарей во главе с Гуго де Пайеном отправились в Святую землю сражаться с неверными и защищать паломников. Они дали обет нестяжания и безбрачия и стали называться воинами-монахами, «Божьей дружиной» (лат. militia Dei). Иерусалимский король разместил рыцарей в конюшнях бывшего храма Соломона, отчего они с 1119 года стали называться Орденом храмовников, или тамплиеров (франц. temple – «храм»).

Затем тамплиеры разбогатели – за счет благосклонности римских пап, которые взяли орден под свой омофор и разрешили ему не платить налоги государям, а пожертвования самим тамплиерам постановили считать душеспасительным взносом на освобождение Гроба Господня. Благочестивые христиане Франции и других европейских стран стали завещать и жертвовать ордену значительное имущество. Этого имущества за два века накопилось столько, что современники считали орден богаче и влиятельней любого из христианских королей.

Филиалы ордена появлялись по всей Европе, становясь надежными хранилищами огромных ценностей; свои банковские хранилища тамплиеры называли храмами – «тамплями». Тампли были идеальными банками: они находились под двойной защитой – духовным протекторатом папства и физической охраной рыцарей. Так орден сделался крупнейшей финансовой корпорацией и кредитором королей. Для удобства операций тамплиеры придумали бухучет, чеки, векселя и сложный процент.

Но все это великолепие рухнуло из-за зависти французского короля Филиппа IV Красивого, который не пожелал возвращать тамплиерам 500 000 ливров, а вместо этого подверг орден репрессиям, к чему склонил также авиньонского папу Климента V. В результате тамплиеры были запрещены по всей Европе. Великий магистр Жак де Моле по результатам расследования был обвинен в богохульстве и 18 марта 1314 года сожжен в Париже. Папа, номинальный глава ордена, передал большую часть недвижимости тамплиеров другому ордену – госпитальерам (будущему мальтийскому). А вот огромный капитал – золото и другие ценности – из тамплей ордена исчезли без следа.

Так выглядит общепринятая краткая история Ордена тамплиеров. Но она оставляет за кадром главную действующую силу в мире денег, их создателя и служителя – Ханаан. Появление капитала тамплиеров, как вообще любого крупного капитала в прошлом и настоящем, без участия ханаанских технологий невозможно. Даже из краткого описания финансовых сервисов тамплиеров можно сделать очевидный вывод, что они удивительно напоминают технологии рахдонитов. А ведь всемирная торговая организация рахдонитов являлась доминирующей силой в мире финансов к этому времени уже 400 лет. Все банковские инструменты, приписываемые тамплиерам, были в обычном ходу у современных им рахдонитов.

Рахдонитам не хватало только одного преимущества тамплиеров: последние находились под защитой римских пап, следовательно их нельзя было признать вне закона, как это было в случае с иудейскими ростовщиками, и заемщикам приходилось аккуратно возвращать им долги. Таким образом, «процент невозврата» банку-тамплю был намного меньше, чем любому иудейскому банкиру. Вести бизнес через тамплиеров было значительно выгоднее и безопаснее. Поэтому ничего не мешало рахдонитам размещать свои средства на депозиты в банках тамплиеров для того, чтобы те в свою очередь кредитовали христиан-единоверцев под десятки процентов годовых. Общий бизнес тамплиеров и иудеев не был секретом для короля Филиппа IV. Это обстоятельство объясняет, почему репрессии в отношении иудеев и тамплиеров начались одновременно (в 1306 и 1307 годах соответственно) и закончились изгнанием всех иудеев из Франции и полным запретом ордена.

Однако рахдонитские капиталы были не единственным источником могущества тамплиеров. Другим столпом их влияния стали террористические технологии ассасинов, религиозно-военнизированной группировки исмаилитского толка со столицей в персидском замке Аламут. Ассасины на все времена стали идеалом террористической организации, тайного общества посвященных. Именно здесь первым идейным вождем террористов было присвоено право на убийство. Тамплиеры хорошо познакомились с их деятельностью на Ближнем Востоке; устройство организации и методы работы ассасинов стали политическим образцом для рыцарей-храмовников в их европейских делах.

Ассасины относились к мусульманской секте исмаилитов, враждебной как христианству, так и основным ветвям ислама. В X веке исмаилиты даже смогли привести к власти в Египте свою династию – Фатимидов. И именно один из халифов этой династии, аль-Хаким, обрушил жесточайшие гонения на христиан и разрушил в 1009 году иерусалимский храм Воскресения Христова.

Другой видный исмаилитский вожак, Хасан ибн Саббах, в 1090 году захватил неприступную горную твердыню Аламут в Иране и сделал ее столицей своеобразного государства, представляющего собой систему разрозненных хорошо укрепленных крепостей на территориях сопредельных стран.

Хасан ибн Саббах стал родоначальником особой ветви секты исмаилитов, которую позднее стали называть ассасинами (от араб. haŝŝaŝin – «поедатели гашиша», так как употребление гашиша был для них нормой). Устройство ассасинского сообщества отличалось жесточайшей дисциплиной, построенной на правилах абсолютного, беспрекословного подчинения вождю. Неповиновение каралось смертью. Историк Д. Харитонович сообщает: «[У ассасинов] считалось, что никакие действия, совершенные без приказа руководителя, не могут быть благими, и никакие предпринятые по его повелению – дурными. Лишь свершение последних ведет в рай»[321].

Одним из главных орудий своей политической борьбы ассасины сделали террористические акты. Убийства по распоряжению «Старца Горы», то есть главы секты, совершались «фидаинами» (от араб. fida’iyun – «жертвующие собой»). При самом ибн Саббахе подобным образом было уничтожено около 50 противников Аламута. А всего за первые 70 лет существования ассасинской группировки – около 75, в том числе восемь правителей.

В середине XIII века монголы выжгли эту язву, разгромив псевдогосударство «людей Старца Горы». Однако террор как «наследие» ассасинов остался. Л. Тихомиров подметил: «Вероятно, орден ассасинов не мог остаться без некоторого влияния на современные ему тайные общества, в том числе… и на тамплиеров… пример частного общества, способного захватывать власть над государствами, мог повлиять на тамплиеров, часто сталкивавшихся с ассасинами, то дружа с ними, то воюя. Пример ассасинов мог дать толчок стремлению тамплиеров захватить власть в Палестине, а впоследствии получить такое же господство и в европейских государствах»[322].

Таким образом, стремление к богатству и власти превратили бедных рыцарей «Божьей дружины» в тайную террористическую секту адептов Ханаана в христианском мире. Как замечает Л. Тихомиров, Орден «комплектовался… в значительной степени дворянством Южной Франции, давно уже глубоко пропитанной ересями, а в то же время еврейскими влияниями»[323]. Постепенно внутри тамплиерского сообщества образовалась тайная иерархическая структура со «степенями посвящения», руководившая всей его деятельностью и соблазнившаяся иудейской мистикой. Тайные мудрецы Ордена искали владычества над всем миром и презирали христианство, обращаясь к сатанинским силам за помощью. От Христа они отреклись.

Орден тамплиеров был разгромлен в начале XIV века. Но не везде: в Португалии он был взят под королевскую опеку, переименован в орден Христа и сыграл главенствующую роль в морской экспансии этого государства. О ханаанских корнях ордена Христа красноречиво говорят маршруты португальских мореплавателей: Васко да Гама прошел вокруг Африки точно по следам плавания карфагенянина Ганнона, совершенного около VII–VI веков до Р.Х. А в Шотландии тамплиеры образовали первые масонские ложи, высшие степени посвящения которых так и назывались – «тамплиерские». Французский публицист Каде де Гассикур писал: «Предание говорит, что оставшиеся рыцари сорганизовались в другие тайные общества. После казни Иакова Молея [т. е. Жака де Моле, великого магистра Ордена – К. М.] эти тайные общества объединяются, организуются, и все члены их дают клятву: уничтожить всех монархов вообще, а династию Капетингов в частности, уничтожить власть папы, проповедовать свободу народов и создать мировую республику»[324].

После крушения тамплиеров североитальянские республики заняли место главных распорядителей в сфере европейских торговли и финансов. В XII–XV столетиях Венеция, Генуя, Пиза, Флоренция, Лукка, Анкона, Сиена и другие города-государства итальянского севера фактически превратились в новые центры Ханаана. Несмотря на то, что их население было христианским, они полностью усвоили себе ханаанский дух и инфраструктуру.

Итальянские торговые республики обладали ресурсами, которые и не снились величайшим государям Европы того времени. К 1320 году только в одной Флоренции оборот ста наиболее крупных компаний города равнялся шести миллионам флоринов и в сто (!) раз превосходил поступления английской казны. Источниками богатств североитальянских городов стала, во-первых, средиземноморская торговля с мусульманами и иудеями, в том числе постыдная для христиан работорговля. Во-вторых, освоив ханаанские коммерческие маршруты, итальянцы взялись за производство шелка, сукна и других тканей – самого выгодного массового товара. Ткацкая промышленность с древних времен была монополией Ханаана. И, наконец, в-третьих, итальянцы стали продолжателями тамплиеров в ростовщичестве и финансах. Папские и королевские ограничения, которые мешали бизнесу иудейских ростовщиков, никоим образом не распространялись на ломбардских банкиров. Недаром именно они заняли место тамплиеров и иудеев при дворе короля Франции после объявления последних вне закона в 1306–1307 годах.

В сфере международной коммерции лидерство захватила Венеция, получив от Империи право беспошлинной торговли с греческими городами: венецианцы, в интересах бизнеса, все еще называли себя имперскими подданными. Они беззастенчиво пользовались своим монопольным положением в Империи, взвинчивая цены, от чего страдало местное население. Имперское правительство осознало это и стало открывать рынки для конкурентов Венеции – торговцев из Генуи и Пизы.

Фантастические барыши принесли торговым республикам крестоносцы. Предводители католических рыцарей самостоятельно были не в состоянии ни транспортировать на далекие расстояния свои собранные со всех концов Европы полчища, ни обеспечивать их провизией и снаряжением. Поэтому они дорого платили деловитым итальянцам за использование их флота. Стремясь и дальше пользоваться «сервисом» со стороны приморских республик, властители крестоносных государств на Святой земле стали предоставлять им большие торговые льготы, долю в военной добыче и даже земельные участки в палестинских городах, где сейчас же вырастали торговые фактории.

Колонии новых ханаанейцев, как пишет итальянский историк Дж. Луццато, «отличались совершенно особым характером, отчасти напоминавшим характер древних финикийских колоний… Там, где управление находилось в руках их собственных должностных лиц, итальянские города стремились избежать какого бы то ни было вмешательства посторонней власти; поэтому в большинстве случаев они добивались того, что их горожане были изъяты из юрисдикции местного правителя в области гражданских, торговых, а также уголовных дел и судились собственными магистратами по законам своей родины»[325]. Приморские республики торговали через эти колонии со странами ислама даже тогда, когда те вели войну с христианскими государствами, включая католические.

Разгром Константинополя крестоносцами был для Венеции циничной, но при этом самой прибыльной в ее истории коммерческой операцией. Республика получила часть города, громадные территории и полновластие в вопросах торговли на островах Эгейского архипелага, где вскоре вырастут ее новые фактории. Главным же достижением венецианцев стало создание Латинской «империи», которую они использовали как инструмент контроля за ситуацией в обширном регионе. Это странное государственное образование гарантировало венецианцам полное господство на колоссальных приморских пространствах. По словам Дж. Луццато, «период существования Латинской империи (1204–1261 гг.) представлял собой золотой век в истории венецианской экспансии на Востоке. Ее торговля, уже ранее весьма значительная, увеличилась теперь до огромных размеров и впервые распространилась также на бассейн Черного моря»[326].

Пытаясь противостоять предателям-венецианцам, никейский император в 1261 году заключил договор с генуэзцами, по которому все прежние льготы Венеции переходили к Генуе. В XIIIXIV веках генуэзцы доминировали в Тирренском море, имели сильные позиции на Сицилии и Мальте и располагали такой же сетью колоний, как и венецианцы, но только в Западном Средиземноморье (географическая копия торговой сети Карфагена). Пользуясь договором, а также тем обстоятельством, что союзные никейцы уничтожили Латинскую «империю» и вернули себе Константинополь, Генуя начала стремительно отбирать у Венеции ее территории. Кроме того, она устремила свою экспансию в Северное Причерноморье и, прежде всего, в Крым.

В последние десятилетия XIII века Генуя находится на пике могущества. Это торговая сверхдержава, раскинувшая сеть своего влияния и своих колоний от североафриканской Сеуты до устья Дона. Именно с этой транснациональной корпорацией-государством заключил союз Мамай, перед тем как пойти на Куликово поле. Татарские набеги на Русь в XIII–XIV веках выполняли ту же коммерческую задачу, что и набеги викингов в IX–XI веках. Они поставляли человеческий товар для работорговли. Но если у викингов рабов скупали рахдониты, то у татар – генуэзцы и венецианцы. При этом характерно, что и те и другие использовали одни и те же невольничьи рынки в Тане (Азове) и Крыму. Генуэзская Кафа (Феодосия) была главным местом скорби для русских пленников и пленниц. Через Кафу были проданы в рабство тысячи и тысячи русских людей. На крови и скорби наших предков были заработаны капиталы итальянского Ханаана.

Эти капиталы итальянцы вкладывали в увеличение торговых оборотов и массовое производство тканей. Изготовление сукон из шерсти и шелковых тканей принесло колоссальную прибыль всему региону. Эту отрасль промышленности «облагодетельствовал» глава Священной римской империи Фридрих II, отдавший сицилийские красильни на откуп иудеям. Сама же технология производства шелка была еще раньше вывезена из Империи первым норманнским королем Сицилии Роджером Гвискаром. А после разгрома Константинополя в 1204 году Италия (прежде всего Венеция и Лукка) стала монополистом в этой области.

Первоначально республики Северной Италии занимались в основном не производством, а торговлей шерстью и сукнами. Они вывозили как сырье, так и готовые ткани с севера Европы, затем перепродавали их у себя в регионе или же на юге, в странах Средиземноморья. Для массового производства сукон ни у Венеции, ни у Генуи, ни у какого-либо иного городского центра Северной Италии не хватало рабочих рук и капиталов. Однако в XIV веке здесь происходит взлет ткацкого производства, начинается выпуск тканей высшего качества, появляются мощные промышленные центры, используется более совершенная техника и способы организации производства. Таким образом возникает экономика олигархического уклада, характеризующаяся господством небольшого количества семей, вкладывающих деньги в организацию сбора сырья, производства тканей и их сбыта. Одной из причин этого «экономического чуда» стало обычное для ханаанской экономики использование рабской рабочей силы.

Историк С. Карпов отмечает: «Когда мы переходим к Средним векам, мы видим… что там рабов было ничуть не меньше, чем было в античном Риме, а может быть, даже и больше… Новый всплеск происходит тогда, когда начинают подниматься города, когда Европа начинает проходить свою зрелую стадию феодального развития. И тогда рабов становится намного больше. Эти рабы приходят из очень разных регионов: из Причерноморья, из районов Восточной Европы и затем из Африки. Источников было очень много, разных… Рабы, которые продавались, например, в Венеции, стоили примерно в два раза больше тех сумм, которые за них платили в других факториях, например, Черного моря: в Каффе (Феодосии), в Тане (Азове)… То есть разница в цене делала эту торговлю чрезвычайно выгодной, она приносила очень большие барыши… Рабское население измерялось тысячами, особенно в крупных городах, таких как Венеция, Флоренция и многие другие. Поэтому, когда мы говорим об этом населении, конечно, мы прекрасно понимаем, что они были откуда-то привезены. Они были привезены в основном из черноморского региона»[327].

Время от времени Римский престол пытался ограничить работорговлю особыми эдиктами. Несмотря на все это, работорговля продолжала процветать. А после «Черной смерти», эпидемии чумы 1346–1353 годов, унесшей треть жителей Европы, всякие законодательные ограничения на работорговлю в городах Италии были сняты. Во Флоренции рабы юридически были приравнены к домашним животным. В Венеции рабы открыто продавались на рынках Риальто и Сан-Джорджо. Венецианцы стали использовать рабов для работы на сахарных плантациях задолго до открытия Америки. Так, Джон Норвич замечает, что наименее удачливые из рабов «…заканчивали свои дни на огромных плантациях Крита и Кипра [венецианские колонии], где Федерико Корнаро основал экономику производства сахара целиком на использовании рабского труда»[328].

Итальянский Ханаан во всем стал напоминать Карфаген и позднереспубликанский Рим, зараженный тлетворным ханаанским духом. Итальянские республики тоже были олигархиями. В Венеции была максимально воссоздана форма государственного устройства Карфагена. Сорок богатейших родов исполняли роль правительства. Дож, глава Венецианской республики, избирался тайным голосованием. Английский писатель Питер Акройд считал, что венецианский «Сенат был по своей сути советом директоров, с дожем в роли генерального директора» и что «все действия Венеции как в мирное, так и в военное время определялись интересами коммерции. Она воевала только ради выгоды, не ради славы, и с холодной головой подсчитывала, какую финансовую прибыль можно извлечь из благочестивых порывов крестоносцев, а какую – из грубого разграбления Константинополя. Ее дипломатические договоры составлены в терминах компенсаций и репараций»[329].

В Генуе всем заправляли несколько богатейших семейств. Одно из них дожило до наших дней. Это семья Гримальди, правящая династия Монако – бывшей генуэзской колонии. В 1407 году в Генуе был учрежден Банк Святого Георгия. Им руководили четыре консула, представлявших главные олигархические кланы. Это финансовое учреждение стало прообразом будущих центральных банков: несмотря на то что оно принадлежало частным лицам, вся экономика Генуэзской республики находилась под его контролем.

Сказочные прибыли от работорговли, снабжения крестоносцев, ограбления Святой земли и Константинополя, а также от монополии в средиземноморской торговле создали в Венеции и Генуе те капиталы, которые впоследствии легли в основу ткацкой промышленности.

В свою очередь, такая сложная и требующая постоянного оборотного капитала индустрия, как производство сукон, требовала и соответствующего финансового сопровождения. Так же, как и в древнем Ханаане, массовое производство и развитая система кредитов и расчетов дополнили друг друга в новом, итальянском Ханаане. Итальянцы называли это «банками» (ит. banco – «лавка», на которых менялы раскладывали монеты). Первый банк упоминается в Венеции уже в 1171 году, а первый закон о банковской деятельности был принят там же в 1270 году.

Вся основная терминология современных банковских операций пришла к нам из Италии, хотя финансовые технологии были у итальянцев теми же, что и за сто лет до того у тамплиеров, за пятьсот лет у рахдонитов, за тысячу лет в позднем Риме и за две тысячи лет в самом Ханаане.

Древние ханаанские денежные операции получили в итальянских олигархических республиках второе рождение. Историк Л. Муравьева пишет: «В Венеции торговали все. Платежи между клиентами осуществляли письменно – переводом со страницы платящего на страницу получающего. Такие операции проводились уже в XII в. Венецианские банкиры ввели передачу капиталов по банковской записи, т. е. платежи осуществлялись без передачи денег. Усовершенствование операции состояло в выпуске вкладных бумаг, которые обращались при совершении торговых сделок. По закону, банковские бумаги принимались в оплату вместо звонкой монеты, и никто не имел права отказаться от них. Записи в банковских книгах служили неопровержимым доказательством при судебных разбирательствах… Общественные банки имелись и в Генуе. К середине XII в. относится первый заем республики у частных лиц… Для облегчения обмена и уменьшения риска был введен вексель… По крайней мере, в письменных документах самое раннее упоминание векселя относится к 1097 г. И связано с уплатой по нему в ходе арабского военного похода. Вполне возможно, что итальянцы позаимствовали идею векселя у арабов. Но именно итальянцы разработали язык вексельных сделок, установили экономические и юридические нормы вексельного права. Генуя и Флоренция располагали самыми значительными рынками вексельных оборотов, а директорами вексельных бирж в других европейских странах всегда были итальянцы… Самое первое упоминание об итальянских вексельных сделках относится к 1157 г. Найденный в архивах вексель 1207 г. имел уже развитую форму»[330].

К этому следует только добавить, что развитая форма итальянского векселя была всего лишь следствием перенесения на север Апеннинского полуострова богатого опыта, накопленного рахдонитами в сфере обращения ценных бумаг на территории арабских стран.

Ростовщичество, уже в XII столетии известное как «старый венецианский обычай», стало неотъемлемой частью экономики итальянских торговых республик.

Венецианцы стали прямыми продолжателями дела Ханаана. Они превратили деньги в своего рода кощунственную религию: «Христос да хранит тебя», – гласила надпись на венецианских переводных векселях, как бы прообразуя слова на американских долларовых банкнотах (в качестве еще одной параллели будет уместно привести надпись на одной из флорентийских торговых книг: «Во имя Бога и доброй прибыли!»). При этом, как и положено ханаанскому городу, Венеция стала символом вызывающей роскоши. Питер Акройд иронизировал: «Венеция всегда считалась чувственным городом благодаря и ее вездесущим куртизанкам, и сочным краскам ее художников. И живописцы, и проститутки выражали глубинную реальность города, в котором яркая демонстрация и материальная цена священны»[331]. Знаменитый венецианский живописец Джамбаттиста Тьеполо говаривал, что художник должен «угождать людям благородным и богатым… а не тем, которые не могут купить картину высокой стоимости». В этих словах выражена вся суть отношения Ханаана к миру, где все можно купить за деньги: человек искусства оказывается в роли такой же куртизанки, только продает он не тело, а дар Божий.

Отсюда, из Северной Италии, вырос европейский капитализм. Не только его способы ведения дел, но и его ханаанская этика. Через Венецию, Геную и Флоренцию прошла дорога, ведущая европейское общество к тотальной власти современных банкиров.

Конечно, господство североитальянских республик в торговой и финансовой жизни Европы было бы невозможно при прежнем влиянии Империи в Италии. Но при активной поддержке папства начиная с IX века роль политического суверена Италии перешла к псевдоимперии Карла Великого, которая позднее стала называться «Священной Римской империей германской нации». Римский престол претендовал на доминирование в отношениях с новоявленными императорами в духе папоцезаризма. Германские императоры не могли с этим смириться и боролись с папством. В результате между монархами Священной римской империи и папами, которых активно поддерживали банкиры итальянских республик, несколько веков продолжались масштабные боевые действия.

Эта борьба ослабила и пап, и императоров. До середины XIV века глава Священной римской империи короновался в Риме. Однако очередное столкновение двух сил при папе Иоанне XXII привело к колоссальной политической пертурбации. Немецкие курфюрсты (крупные сеньоры, которые имели право избирать императора Священной римской империи) в 1338 году приняли в Рензе-на-Рейне важное постановление, получившее силу закона. Оно содержало следующее новшество: «После того как кто-либо избирается в императоры или короли имперскими избирателями единодушно или большей частью их, он тотчас же на основании одного только этого избрания должен считаться и называться истинным королем и императором римским, и ему должны оказывать повиновение все подданные империи… И он не нуждается в одобрении, утверждении, поддержке или соизволении папы, либо апостольского престола, или кого-нибудь другого»[332].

Таким образом, «империя» Карла Великого, ранее претендовавшая на универсализм, стала сокращаться до узких рамок немецкого национального государства. Фактически она со временем превратилась в германское королевство. Традиционная коронация в Риме, как пишет историк Н. Колесницкий, «возвышала немецких монархов над вручавшими им власть князьями и давала повод к военным вторжениям в Италию. Коронация в Риме вместе с тем напоминала итальянцам о существовании империи и притязаниях императора на верховную власть. А то, что корону вручал папа от имени „римского народа” и римской церкви, служило моральным оправданием этих притязаний»[333]. Но после Ренза императорский титул стал лишь придатком к королевскому титулу германских монархов, превратившись в декоративное украшение.

Таким образом, в XIII–XIV столетиях имперская идея в Западной Европе оказалась на задворках большой политики. Римский же престол за это время превратился в перманентного должника флорентийских банкиров. В качестве вознаграждения за финансовую помощь папам они получили от Ватикана право на откуп церковных податей. Своеобразный церковный подушный налог с католиков-христиан, известный как «лепта Петра», в том числе стал финансовым инструментов в руках банкиров. Таким образом, флорентийцы заменили тамплиеров.

«Свои деньги на хранение купцам Флоренции отдавали многие бароны, прелаты и другие обеспеченные люди Неаполитанского королевства, Франции, Англии… Трудно назвать страну, где не знали бы о флорентийских компаниях, которые благодаря своим весьма разветвленным связям и крупным масштабам своей организации готовы были ссужать любую валюту почти в любом требуемом количестве»[334], – писал Джованни Виллани, флорентийский хронист и член правления банка Перуцци.

Банк Перуцци, объединенный с банком Барди, стал крупнейшим финансовым институтом Европы после ухода с этого рынка ордена тамплиеров. Но и он был не застрахован от судьбы рыцарей-банкиров. Барди и Перуцци финансировали пап и королей и фактически заняли нишу, принадлежавшую ранее тамплиерам. Учитывая, что за храмовниками стоял иудейский капитал, вполне вероятно, что и стремительный взлет частного флорентийского банка связан с переводом в этот банк тех депозитов, которые не смог найти король Филипп IV Красивый в «тамплях» рыцарей-храмовников.

Как пишет В. Катасонов, в начале – середине XIV века: «Дом Барди имел филиалы в Барселоне, Севилье, на Майорке, в Париже, Авиньоне, Ницце, Марселе, Лондоне, Брюгге, Константинополе, Иерусалиме, на Родосе, на Кипре. Конец банкирским домам Флоренции пришел в 40-е годы XIV века. Перуцци и Барди дали в 1340 г. кредит на громадную по тем временам сумму в 1,5 млн золотых флоринов английскому королю Эдуарду III. Ему деньги потребовались для ведения войны с Францией… в 1345 г. король объявил о своей неплатежеспособности (дефолт), и оба банкирских дома разорились». Тот же Джованни Виллани, пребывая в шоке от банкротства своего банка, писал: «Для Флоренции и всего христианского мира потери от разорения Барди и Перуцци были еще тяжелее, чем от всех войн прошлого. Все, кто имел деньги во Флоренции, их лишились, а за пределами республики повсеместно воцарились голод и страх»[335].

Банкротство крупнейшего банка Европы (который все же находился в частной собственности) на самом деле не вызвало таких потрясений, как крушение тамплиеров. Но оно явилось важным уроком для банкиров, которые теперь осознали, что для защиты своих коммерческих интересов они должны «приватизировать» государства, стать наравне с монархами, иначе новых дефолтов, вызванных самовластием королей, не избежать. Лучше всего этот урок выучили члены семейства Медичи, породнившиеся с Барди. Они не только стали банкирами Римского престола, что для любой флорентийской семьи являлось драгоценнейшим подарком фортуны. Они стали герцогами Флоренции. Олигархия отныне превратилась в монархию. Теперь финансовый капитал мог на равных общаться с королевскими домами. Возрождение Ханаана состоялось. Итальянцы назвали его Ренессансом.

После того как латинян выбили из Константинополя, казалось, что Империя может быть восстановлена во всем своем былом величии. Держава, созданная Ласкарями, занимала значительную область в Малой Азии, широкую полосу земель на Балканах, ей также принадлежали многие острова Эгейского моря. В судьбе Империи бывали периоды, когда реконкиста ее земель начиналась и со значительно меньшей территории. Теперь же великий Второй Рим вернулся под власть законных василевсов, а Церковь поддерживала их. Казалось, для державы ромеев обстоятельства складываются благоприятно.

Но в восстановленной Империи не было единства в государственной идеологии. Две идеи будущего боролись за умы ромеев. Одна из них, спасительная, состояла в верности Православию, служении Богу и восстановлении Империи на принципах наднациональной вселенскости. Другая, гибельная, звала любой ценой не допустить нового падения Константинополя, причем этой ценой мог быть отказ как от имперской миссии, так и от православной веры.

Понятие «римлянин» (греч. ῥωμαῖος – «ромей») в мировосприятии тогдашнего общества было значительно шире, чем этноним «эллин» или «грек» в нашем сегодняшнем употреблении. Римлянин, в сущности, это православный житель Империи. Даже если его государство в политическом отношении существует обособленно от Империи (как было у болгар, сербов, русских, грузин), оно все равно в цивилизационном, культурном и конфессиональном плане представляет собой часть Империи, находясь под юрисдикцией Православной Церкви. Историк Г. Прохоров сделал важное в этом смысле наблюдение: «Даже египетский султан Малик Насир Магомет в 1340 г. считал нужным величать императора Андроника III „мечом македонского царства, доблестью царства эллинов, императором Болгарии, Валахии и Алании, властителем России, Иверии и турок, наследником Римской империи, властвующим над двумя морями и реками”»[336], – хотя формально константинопольскому правителю добрая половина этих стран не подчинялась.

К сожалению, концепцию примата государственного начала по отношению к имперской идее разделял и родоначальник династии Палеологов. В декабре 1261 года Михаил VIII Палеолог, регент при малолетнем царе Иоанне IV Ласкаре и его соправитель, захватил единоличную власть, ослепив мальчика и заточив его в отдаленной крепости. Церковь не снесла такого злодеяния. Патриарх Арсений отлучил Михаила VIII от Церкви. Тот в 1265 году сверг патриарха и назначил на его место своего друга Германа, епископа Адрианопольского, но и Герман не нашел в себе сил снять отлучение. Император сместил и его. Лишь в 1267 году очередной патриарх Иосиф даровал Михаилу VIII прощение грехов. Никейская область после ослепления юного Иоанна подняла восстание, которое, однако, было жестоко подавлено узурпатором.

АНДРОНИК III ПАЛЕОЛОГ

(1325–1341 гг.)

Таким образом, основатель династии Палеологов начал царствование с тяжелейшего греха. Продолжил же он свое правление вероотступничеством из соображений внешнеполитической выгоды. Завоевав Константинополь, Палеолог нуждался в защите от ответных действий со стороны латинян – франков и венецианцев. Такую защиту он нашел в римском папе. Еще в 1215 году папство провозгласило абсолютное первенство Римской Церкви по отношению к древним патриаршим престолам Востока, наделив ее статусом матери всех Церквей и наставницы всех верующих. Михаил VIII согласился пойти на церковную унию, главнейшим условием которой было подчинение Православных Церквей Риму. В лице собственного духовенства император нашел самым горячих противников унии. Патриарх Константинопольский однозначно выступил против нее.

Преодолевая сопротивление Церкви, Михаил VIII все же заключил в 1274 году унию с папой Григорием X в Лионе. Условия ее были размытыми, да и не выполнялись в полной мере. Но факт остается фактом: Лионская уния означала, что император вполне официально склонил голову перед папой, пойдя на уступки в вопросах веры. Более того, противников унии по царскому указу подвергали арестам, пыткам и казням. Уния продержалась недолго. Но она была расторгнута не императором, а следующим папой, Мартином IV. Условия унии показались ему слишком мягкими, и он прямо потребовал передать Империю под власть Рима, а самого Михаила VIII в 1281 году предал анафеме. Так бесславно закончилась попытка подчинения Православной Церкви сиюминутным политическим интересам.

Империя не имеет смысла вне служения Богу. Если император уклоняется от этого служения, если он жертвует своим долгом помазанника Божия ради сохранения мира или сохранения власти, сам глубинный смысл существования имперской государственности исчезает. Это и произошло при Михаиле VIII.

Его сын, император Андроник II, был тверд в вере. Сразу по воцарении в 1283 году он созвал церковный собор, который отверг унию и соборно осудил католическую ересь filioque (лат. «и от Сына» – католическое добавление в Символ Веры относительно исхождения Святого Духа: «И в Духа Святого, Господа, животворящего Иже от Отца и от Сына исходящего»). Сторонники унии были низложены.

Андроник II правил почти полвека. При нем ненависть католиков к Империи снова вылилась в вооруженную агрессию. Император нанял для войны с турками лучшую в Европе каталонскую пехоту – грозу испанских мавров. Каталонцы действовали успешно, отбивая у турок город за городом. Но как только у них начались разногласия с императором насчет оплаты их труда, католические наемники повернули оружие против самой Православной Империи и прошлись по ее провинциям вихрем опустошения. Они жестоко разорили Святой Афон, разграбляя монастыри, пытая и убивая монахов. Затем каталонцы захватили Афинское герцогство – латинское государство, образованное в результате Четвертого крестового похода. В итоге позиции Империи на Балканах ослабли, а позиции турок в Малой Азии заметно усилились.

Следующим императором стал внук Андроника II – Андроник III. Влиятельным помощником нового императора стал богатый аристократ и выдающийся государственный деятель Иоанн Кантакузин. Во многих вопросах государственного управления он заменял царя, но только не на войне: тут император предпочитал полную самостоятельность.

Андроник III, отважный военачальник, провел буйную молодость (фактически сверг своего деда) и к зрелости пришел человеком энергичным и волевым. Именно при этом правителе Империя в последний раз сверкнула отблеском прежнего государственного величия. Андроник III восстановил флот и отбил у итальянцев несколько больших остров в Эгейском море. Он воевал на всех фронтах, участвовал в десятках битв. Заключил равный мир с болгарами, породнившись с их царским домом через брак своей дочери. Вернул Империи огромный Эпир, долгое время пользовавшийся самостоятельностью.

В делах веры Андроник III был верен Православной Церкви. Он не пытался инициировать продолжение переговоров, направленных к заключению унии. При Андронике III Палеологе государство ромеев оставалось сильной региональной державой, которая все еще могла вернуть себе древнее величие вселенской Империи. И казалось даже, что после нравственной неразборчивости Михаила VIII и неудач Андроника II Империя возвращается на путь триумфа, ведомая достойным государем.

Однако летом 1341 года император скончался. Вскоре после его смерти на Империю обрушилось бедствие: началась гражданская война. Одну борющуюся сторону возглавил Иоанн Кантакузин, впоследствии победивший и занявший престол как император Иоанн VI. Вторую – Анна Савойская, мать Иоанна V, малолетнего сына Андроника III. Несколько лет войны страшно разорили Империю. Иноземцы, которых нередко приглашали в союзники противоборствующие стороны, легко отторгали от обессилевшей державы целые области. В 1350-х годах новый виток междоусобной войны сделал положение Империи катастрофическим. Турки высадились на Балканах и начали завоевывать город за городом. То, что не захватили турки, попадало под контроль сербов, болгар или итальянцев.

Кризис середины XIV столетия сделал возрождение Империи делом безнадежным. При первых Палеологах у Империи был шанс возродится. Но Лионская уния 1271 года похоронила эту возможность. Папство уверилось в слабости Империи. Несмотря на то, что после латинской оккупации суверенитет Константинополя был восстановлен, императорский трон нуждался в западной помощи против турок. Осознавая это, папы давали свое благословение на такую помощь только в ответ на измену православию. Лучшие люди Константинополя – ученые монахи и благородные аристократы – оказались перед дилеммой: сохранить идею христианской Империи вдали от турецкой угрозы или пытаться спасти великий Город от турок ценой измены Православию.

Империя Нового Рима в течение тысячелетия являлась сосудом истинной веры. Императоры защищали Церковь и способствовали распространению Христова учения, возглавляя православных верующих всего мира. В XIV веке держава ромеев пришла в состояние, при котором она оказалась не в силах выполнять функции истинной Империи. Тем не менее она все еще оказывала преобладающее духовное воздействие на православный мир. Именно через это влияние и заработали механизмы translatio imperii (лат. «переход верховной власти»).

В мире может существовать только одна истинная Империя. Но это вовсе не означает, что она должна иметь одну, на веки вечные установленную столицу. Имперское начало может переходить от одного государственного центра к другому. Когда-то оно перешло от Ветхой Империи к Риму, затем к Новому Риму – Константинополю. Ненадолго посетило Никею, оттуда вернулось в Константинополь, но там надолго уже не задержалось. XIV столетие поставило вопрос о том, кто заменит Второй Рим и станет Третьим Римом, то есть новым оплотом истинной Империи.

У translatio imperii в этот период было два механизма. Первый из них связан с Палеологовским ренессансом. Приблизительно со времен Андроника II начинается мощный подъем искусства и культуры Империи. Константинопольская держава отступает, содрогается под ударами внутренних и внешних врагов, но в то же самое время греческие книжники создают грандиозные исторические сочинения и утонченные богословские трактаты, творят великие мастера церковной живописи, создавая непревзойденные иконы и фрески. Именно тогда появляются всемирно известные фрески в монастыре Хора и деисусная мозаика в соборе Святой Софии.

Творческая интеллигенция Империи, спасаясь от внешней и внутренней нестабильности, начиная с разорения Константинополя крестоносцами в 1204 году, на протяжении двух веков эмигрирует в Болгарию, Сербию, Италию, на Русь и даже в Испанию (знаменитый художник Эль Греко). Палеологовский ренессанс – это не только произведения искусства, украсившие закатный ландшафт Империи, это еще и перенесение традиций и опыта высочайшей имперской культуры за пределы Константинопольской державы, в том числе и на русские земли – в будущую Империю Третьего Рима. Так, например, в XIV веке на Руси работает знаменитый иконописец Феофан Грек и создается интеллектуальная и культурная среда, из которой впоследствии вырастет гений Андрея Рублева.

Но гораздо более важным был другой механизм translatio imperii, а именно исихастское учение.

В XIII–XV веках монашество Империи вырабатывает стойко отрицательное отношение к любым попыткам светской власти навязать унию с Римом как способ выхода из политических злоключений. Святой Афон не только становится источником протеста против церковной унии, но и создает богословскую платформу, направленную против господствующего на Западе схоластического, сугубо рационалистического подхода к осмыслению мира и бытия. Эта платформа, учение исихазма (от греч. ἡσυχία – «тишина», «безмолвие»), предполагает обращение подвизающихся к мистическому опыту богообщения и вместе с тем помогает всем православным христианам укрепиться в вере и увериться в истинности спасения.

Католическое богословие, с одной стороны, приписывает Богу свойства, которые невозможно подтвердить, исходя из Священного Писания и Священного Предания Церкви (догмат о filioque), а с другой, провозглашает абсолютную власть папы над всей Церковью на том основании, что считает его наместником Христа на земле. В ходе полемики с католиками некоторые греческие богословы, ратовавшие за сближение с папством, пытаются выработать обходящую острые углы позицию, которая, с одной стороны, не подтверждает высказываний римских богословов, но, с другой, и не отвергает их окончательно.

Выразителем такой позиции становится калабрийский грек Варлаам, начитанный книжник и одаренный ритор. При Андронике III Варлаам Калабрийский, смешивая богословие с рациональной, в основе своей античной, философией, выдвигает следующий тезис: человеческий ум не имеет инструментов для познания Бога и общения с Ним; можно лишь с помощью логики исследовать «суть вещей», то есть творение, и через это приближаться к осмыслению Творца, но постижение Его сущности никоим образом невозможно, а потому спорить о сокровенных вопросах, таких как filioque, бесполезно: ответа все равно не найти. Значит, между миром и Богом – непреодолимый барьер. И такая же стена – между Богом и человеком как частью тварного мира.

Против Варлаама выступили православные мистики во главе со святителем Григорием Паламой. Их учение исихазм провозглашало, что непроницаемого барьера между Богом и Его образом человеком нет. Избрав стезю духовной брани и встав на путь аскетического делания, сосредоточившись на умной молитве, на обращении к Богу, можно достичь созерцания нетварных «энергий», исходящих от Господа, подобно тому, как Фаворский свет исходил от Иисуса Христа в момент евангельского Преображения. Григорий Палама писал: «Только из Его энергий известно, что Бог существует; значит, тот, кто отрицает Божественные энергии… по необходимости не будет знать и существования Бога»[337]. Но поскольку «энергии» существуют, значит, через их созерцание возможны подлинное богообщение и богопознание, и осознание этой возможности, в свою очередь, укрепляет человечество в уповании на спасение души.

Протопресвитер Александр Шмеман разъясняет, до какой степени споры между исихастами и «варлаамитами» не являлись отвлеченным теоретизированием, до какой степени они оказались связаны с самим нервом жизни Империи: «Внешне спор шел о почти „технических” вопросах аскетического делания – о так называемой „исихии” или подвиге молчания, через которое совершается „собирание ума” и достигается созерцание Божественного Света. Но очень скоро в нем поставлен был основной вопрос: что созерцает, что видит, чему приобщается подвижник. Противникам исихазма казалось, что в богословии „обожения” стирается грань между тварью и Богом, что учение исихастов о нетварности Фаворского Света (а именно к богословскому вопросу о природе Света Преображения свелся спор) в крайних своих выводах граничит с „пантеизмом”. На защиту исихастов и выступил св. Григорий Палама, афонский монах, а позднее архиепископ Солунский (1296–1359 гг.) – несомненно величайший византийский богослов… Это понимание состоит в том, что Бог действительно присутствует в мире, что мы постигаем Его, соединяемся с Ним не путем абстрактных умозаключений, не „философски”, а онтологически. Здесь – в этой защите реального соединения с Богом – смысл паламитского учения о „божественных энергиях”, которыми пронизан мир и благодаря которым мир, не сливаясь с Богом (непостижимым по существу), соединен с Ним, может „причащаться” Ему, иметь Его в себе, бесконечно возрастать в близости к Нему. В опыте „исихазма”, в богословии св. Григория Паламы оживает все предание Отцов Церкви; в Богочеловеческом образе Христа и в дарах Св. Духа христианство раскрывается как видение обоженной полноты человеческого существа, а в ней „богопричастности” всего в мире»[338].

Григорий Палама и Варлаам Калабрийский впервые столкнулись на церковном соборе 1341 года, ведя полемику в присутствии императора Андроника III. Палама одержал победу. Впоследствии исихасты не раз посрамляли «варлаамитов» и прочих сторонников рационализма в богословии.

Спор Паламы с Варлаамом оказался судьбоносным: он навсегда разделил православное и западное мировоззрение. Победа Варлаама и его сторонников привела бы Империю к апостасии (греч. ἀποστασία – «отступничество») западного Ренессанса. Будучи сторонником идеи принципиальной невозможности никоим образом познавать Бога, Варлаам шел по пути так называемого «естественного богословия», то есть познания Бога через познание гармонии тварного мира. Следующим шагом здесь был бы полный отказ от Бога и всецелое переключение на мирскую реальность, что и было осуществлено европейскими гуманистами.

Протоиерей Иоанн Мейендорф выразил уверенность в том, что победа над варлаамитами оказала судьбоносное влияние на развитие не только богословия, но и всей последующей культуры. По его словам, «…мысль античных философов, в частности платоновский дуализм духа и материи, была верховным авторитетом для Варлаама и его сторонников; таким образом, то интеллектуальное движение, активными поборниками которого они выступали, вело христианский Восток к основным принципам Ренессанса. В это время на Западе номиналистическая философия, сравнимая в своем действии с философией Варлаама, подготавливала секуляризм Нового Времени и закладывала догматические основы протестантской Реформации… Триумф философии Варлаама мог бы повести Восточную церковь по тому же пути, по которому номинализм Оккама повел Запад, и вызвать, возможно, даже еще быстрее, такие же последствия»[339].

Исихазм имел, помимо чисто мистического, в основном аскетически монашеского измерения, еще и другое, а именно политическое. Своего рода «политическим исихазмом» было отстаивание основ православной веры от любого искажения в католическом духе, от любых попыток повредить православию церковной унией. Напротив, «политические исихасты» стремились усилить Империю в ее борьбе против подчинения Западу, мобилизовать ее окраины (в том числе Русь) для отстаивания общего дела, готовы были порой союзничать даже с турками против латинян, лишь бы сохранить чистоту веры от латинского «мудрования».

Видным сторонником этой политики стал император Иоанн VI Кантакузин (1347–1354 гг.). Из числа крупных деятелей Церкви ее придерживались патриарх Филофей Коккин, святой Николай Кавасила и святитель Киприан, митрополит Киевский и всея Руси. Между ними и традиционными исихастами-аскетами, истинными молчальниками, существовала духовная близость. В годы правления Иоанна VI сторонники исихазма занимают ключевые позиции в Церкви, что дает им возможность проводить в жизнь масштабные политические проекты.

Протоиерей Иоанн Мейендорф заметил, что «и Кантакузин, и поддерживающая его церковная партия, – в отличие от их противников, сгруппировавшихся вокруг двора Иоанна V Палеолога [бывшего соправителем Иоанна Кантакузина – К. М.], – отказывались подчинять интересы церкви интересам чистой политики. Так, стремясь, как и все их соотечественники, защищать Византию от турок, они не соглашались на любые средства для достижения этой цели и, в частности, – на церковную унию, требовавшую компромисса в вере как условие западного крестового похода»[340].

Определенные надежды политические исихасты связывали с Русью. По словам Г. Прохорова, «…русские для исихастов – ромеи; Московский великий князь – „благороднейший” и „любезный сродник” (греч. ἀνεψιός – двоюродный брат, племянник) императорского величества, а святейшая митрополия Киевская и всея Руси, обладающая обширнейшим уделом и правящая многочисленным народом, прославляющим имя Божие, приемлет особенную честь от святой Божией церкви, которая всячески хочет промышлять о ней и оказывать ей свое содействие и помощь, тем более что она имеет в соседстве много нечестивых»[341].

Святая Русь получила от «политических исихастов» драгоценные смыслы, расшифровала и усвоила их, что самым благотворным образом повлияло на русскую жизнь и, в частности, способствовало укоренению исихастской традиции в Троице-Сергиевой лавре. А после, через монахов, идея Империи как христианского царства, которое всегда должно существовать на земле и высшей миссией которого является создание наилучших условий для спасения душ своих подданных, – получила естественное продолжение в концепции Москвы как Третьего Рима, «ибо два Рима падоша… а четвертому не быти»[342].

Московский князь Иван Данилович (Калита) и Митрополит Киевский и всея Руси Феогност 10 мая 1330 года освятили в Кремле храм Спаса Преображения Господня. Этот храм стал собором Спасского монастыря. В обитель была переведена часть братии Данилова монастыря, в котором с 1303 года покоились мощи святого благоверного князя Даниила, первого Московского князя.

В деревянной Москве это было всего лишь четвертое каменное здание, первые три тоже были храмами. При этом для князя и митрополита было важно, чтобы освящение собора главного, Кремлевского, монастыря Москвы произошло в канун важнейшего для христианского мира юбилея – 1000-летия освящения Нового Рима как новой столицы Империи Константина Великого. Сначала святитель Петр, митрополит всея Руси, перенес свою резиденцию из Владимира в Москву. А теперь возвысившаяся Москва освящала свой Спасский собор в день 1000-летия самого Царьграда-Константинополя.

Летописи не сохранили для нас автора этой идеи. Но нам известно, что всего лишь за два года до того митрополит Феогност был поставлен на русскую митрополию константинопольским патриархом Исайей. Этот патриарх взошел на кафедру в возрасте 70 лет, проведя всю свою жизнь монахом на святой горе Афон. Он решительно выступал против любых попыток императора Андроника II войти в унию с католиками. Исайя был исихастом и в духовном смысле, и в политическом. Он был среди тех, кто считал, что сохранение веры важнее, чем политические выгоды. Патриарх старался укрепить Православную Церковь где только мог: в частности, пытался договориться с Армянской церковью о признании никео-цареградского Символа веры.

Возможно, именно по благословению патриарха Исайи для освящения Спасского собора Московского Кремля была выбрана столь знаменательная дата – день 1000-летия Константинополя. Таким образом, этот храм стал символом преемства между Москвой и слабеющим Новым Римом, символом перехода имперской миссии из Константинополя на Русь.

Русские люди XIV века были частью культурного мира Империи. В духовных школах учились по греческим книгам. Слава Григория Паламы тогда широко распространилась по православному миру: всех образованных христиан интересовала полемика исихастов и варлаамитов о природе Фаворского света. Читали о них и в Ростовской школе Григория Богослова два боярских сына – Стефан и Варфоломей. Стефан учился блестяще, рано уехал в Москву, подружился с будущим митрополитом Алексием («пел с ним на клиросе») и стал духовником Великого князя Симеона Гордого. Варфоломею же учеба давалась с трудом. Но именно он был избран Богом стать основателем русского общежительного монашества, творителей Иисусовой молитвы по заветам исихастов. Он стал нашим величайшим святым, игуменом Земли Русской, преподобным Сергием Радонежским.

В 1342 году братья основали Троице-Сергиеву лавру. Преподобный Сергий впоследствии основал еще четыре монастыря: Благовещенский на реке Киржач, Старо-Голутвин в Коломне, Высоцкий в Серпухове и Георгиевский на Клязьме. Его ученики основали еще 40 монастырей, а их ученики – еще 50. Небывалый расцвет монастырей, полных духовного воинства – монахов-молчальников (исихастов), стал еще одним символом принятия Святой Русью миссии Катехона, хранителя истинной веры.

Новому Риму было тяжело нести бремя Империи в условиях турецкого окружения и постоянного давления Запада. Обезлюдевший после латинской оккупации Константинополь сохранял лишь тень былого величия. В 1204 году имперская столица, накануне разграбления крестоносцами, насчитывала почти полмиллиона жителей, тогда как в XIV веке среди руин прежнего мегаполиса проживало не более 50 тысяч человек. Даже реставрацию Святой Софии в 1348 году императору Иоанну Кантакузину было оплачивать неоткуда, кроме как из средств, пожертвованных Московским князем Симеоном Гордым.

Но в то же время сами русские князья – московские и тверские – продолжали ездить в Орду за ярлыком на Великое княжение Владимирское. Уже больше века Русь пребывала под татаро-монгольским игом. В 1359 году случилось две смерти, которые через 20 лет привели к великой битве на Куликовом поле. В Сарае, столице Орды, был убит хан Бердибек и началась «великая замятня» – гражданская война, в ходе которой на престоле сменилось 25 ханов за 20 лет. А в Москве отошел к Господу князь Иван II Красный, оставивший после себя 9-летнено сына Дмитрия, будущего Донского.

По воле отца, регентом при «государе-дитяти» стал митрополит Алексий, величайший государственный деятель и святой чудотворец. Таким образом, в течение 20 лет, предшествовавших решающей битве на Куликовом поле, Орда жила в разброде и шатании, а Москва – при твердой руке двух святых вождей: сначала святителя Московского и всея России чудотворца Алексия, а затем его воспитанника – святого благоверного князя Дмитрия Донского.

Святитель Алексий преставился в 1378 году. Он оставил обширное политическое и церковное наследие. Одним из плодов его деятельности стало появление в России своей великой лавры на территории Московского Кремля. Ею стал основанный митрополитом Чудов монастырь, посвященный чуду Михаила архангела в Хонех. Он занял место ханских конюшен, которые были подарены святителю Алексию исцеленной им ордынской ханшей Тайдулой.

Чудотворец хотел видеть своим преемником на митрополичьем престоле Сергия Радонежского, но преподобный отказался. Он был всецело занят молитвенным служением Богу и созиданием Святой Руси – духовной опоры будущего Третьего Рима. Поэтому на первосвятительскую кафедру из Константинополя был прислан Киприан, выпускник болгарской Охридской академии, афонский монах и ближайший сподвижник патриарха-исихаста Филофея Коккина. В 1375 году Киприан был поставлен митрополитом Киевским, Русским и Литовским, то есть той части русских земель, которая находилось под властью Великих князей Литовских. С точки зрения патриарха Филофея, стойкий в православии образованнейший Киприан был лучшей кандидатурой для защиты православия как от Орды, так и от папства. Кроме того, он как иностранец должен был примирить Москву и Литву в рамках единой Киевской митрополии. В патриаршей грамоте о рукоположении Киприана сказано: «в целях сохранения древнего устройства Руси и в будущем… собор постановляет, чтобы после смерти кир Алексия, кир Киприан унаследовал всю Русь и стал единым митрополитом всея Руси»[343].

Главным врагом православия патриарх в это время небезосновательно считал Геную. Эта республика-корпорация, состоявшая в торговом союзе с Золотой Ордой, богатела на работорговле русскими и северокавказскими пленниками. В самом Константинополе генуэзцы смогли в 1376 году путем переворота привести к власти своего ставленника Андроника IV, который предоставил им невиданные коммерческие привилегии. Патриарх Филофей был смещен. В то же время Великий князь Димитрий не только не принял, но и «безчинно» выдворил нового митрополита по наговору о его «антимосковском» настрое. Сам же Киприан в письме Сергию Радонежскому, который симпатизировал митрополиту, винил в навете на себя генуэзцев: «И те [мои враги – К. М.] на деньги надеются и на фрягов [генуэзцев – К. М.], я же на Бога и на свою правду…»[344].

Агенты возрожденного в итальянской республике Ханаана как могли интриговали против союза исихастов Империи и поднимающейся Москвы. Однако на Куликово поле Второй и Третий Рим вышли вместе. Русские воины сражались под цареградскими хоругвями, пели гимны сочинения Филофея Коккина, а на ратный подвиг их благословил последователь Паламы – преподобный Сергий Радонежский. Уже через год после победы над Мамаем митрополита Киприана встречали в Москве с большой честью и колокольным звоном.

Однако накануне великой битвы митрополита в Москве не было. Главным духовным авторитетом как для князя Дмитрия, так и для всей Руси был Троицкий игумен преподобный Сергий. К нему за благословением и приехал Великий князь. Святой благословил его такими словами: «Подобает ти, господине, пещися о врученном от Бога христоименитому стаду. Пойди против безбожных, и Богу помогающи ти, победиши»[345].

Именно против Мамая, а не против Орды вообще, благословил Сергий Дмитрия. Ни митрополит Алексий до него, ни сам Сергий не одобряли конфликтов с Ордой. Дело в том, что ранее подчинение русских княжеств ордынцам ограничивалось только выплатой дани (ясака), и в своей внутренней и религиозной политике они оставались совершенно автономными. Мамай же, во-первых, был самозванцем, восставшим во время «великой замятни» министром. Законный хан Тохтамыш в это время воевал с Тимуром далеко на юге. А, во-вторых, Мамай был креатурой генуэзцев: его ставка находилась в Старом Крыму рядом с Кафой, итальянцы финансировали его походы и надеялись на отдачу в виде монопольной торговли с Ордой. Потеряв надежду овладеть Сараем, поскольку верховным ханом мог стать только потомок Чингисхана, генуэзцы с Мамаем решили оккупировать русские земли и на их территории создать собственное государство.

ДМИТРИЙ ДОНСКОЙ

(1359–1389 гг.)

Никаких иллюзий относительно условий такой мусульмано-латинской оккупации русским князьям испытывать не приходилось. Совместным бизнесом Мамая и генуэзцев была работорговля русскими пленниками. Вот как цитирует Мамая современник в «Сказании о Мамаевом побоище»: «Аз не хощу тако сотворити, якоже Батый, но егда доиду Руси и убию князя их, и которые грады красные довлеют нам, и ту сядем и Русью владеем, тихо и безмятежно поживем»[346].

Таким образом, на Куликово поле Великий князь Димитрий вел свои полки сражаться за судьбу всего православного мира. Если бы пала Москва, то у Православной Империи не стало бы будущего. Болгария и Сербия уже были завоеваны турками, Константинополь фактически превращался в турецкого вассала. Западные православные русские княжества входили в состав Литвы, которая вскоре (в 1385 году) официально приняла католичество. Если бы русские потерпели поражение на Куликовом поле, то в православном мире не оставалось бы государства, способного стать Катехоном – «удерживающим мир от зла» царством. Но мы победили.

Летопись рисует такой портрет Дмитрия Донского незадолго до его безвременной кончины: «Дороден, чреват вельми (то есть имел крупную фигуру), власами, брадою черен, взором же дивен… Он не был книжным человеком, но духовные книги имел в самом сердце»[347]. По стилю правления Дмитрий Иванович был больше воином, чем дипломатом, – львом, а не лисицей. Среди русских государей XIV столетия он не имел себе равных в непреклонности и твердости характера.

Две великие силы – русская рать князя Дмитрия Ивановича и ордынское воинство Мамая – встретились на Дону 8 сентября 1380 года.

Некоронованный правитель Орды собрал войско из представителей разных народов. Его основу составляла лучшая в мире монголо-татарская конница. К ней присоединились отряды покоренных народов Поволжья и Кавказа. Финансировали эту агрессию против Москвы генуэзцы.

Дмитрий Иванович обратился к своим воинам со следующими словами: «Отцы и братья мои! Господа ради подвизайтесь и святых ради церквей, и веры ради христианской, ибо смерть нам ныне не смерть, но жизнь вечная! Не думайте, братья, ни о чем земном! Не уклонимся от нашего дела и получим венцы победные от Христа-Бога и Спасителя душам нашим»[348]. Это была священная битва. Летопись описывает ее так: «…бысть долгое время брань крепка зело и сеча зла. Весь день секлись, и пало бесчисленное множество убитых с обеих сторон, и помог Бог князю великому Дмитрию Ивановичу»[349]. День закончился решительным разгромом Мамая и бегством ордынцев с поля боя.

Чтобы прославить Куликовскую победу, Софоний Рязанец, опираясь на мотивы «Слова о полку Игореве», сложил поэму «Задонщина». Картина торжества русичей над мамаевыми полчищами завершается в ней так: «Тогда князь великий Дмитрий Иванович и брат его, князь Владимир Андреевич, полки поганых вспять поворотили и начали их бить и сечь жестоко, тоску на них наводя. И князья их с коней низвергнуты, и трупами татарскими поля усеяны, а реки кровью их потекли. Тут поганые рассыпались в смятении и побежали непроторенными дорогами в Лукоморье, скрежещут они зубами своими, раздирают лица свои… Застонала земля татарская, бедами ж горем наполнившаяся; пропала охота у царей и князей их на Русскую землю ходить. Уже нет веселья в Орде… Уже всюду на Русской земле веселье и ликованье. Вознеслась слава русская над хулой поганых»[350].

Русские государи отныне навсегда станут врагами Ханаана во всех его проявлениях: от работорговцев из Генуи до развратников из Ватикана. И слава русская еще не раз пройдет испытания в борьбе с татарами. Еще не раз дойдут их полчища до Первопрестольной. Но именно с Куликова поля начался расцвет Москвы – Третьего Рима и закат Золотой Орды.

В 1382 году Тохтамыш с большими силами внезапно появился под стенами Москвы. Великому князю пришлось покинуть столицу, чтобы собрать под Костромой войско для отражения удара. Москва была полна решимости выдержать осаду, несмотря на царившие в городе безначалие и тревогу. Русская артиллерия, палившая со стен белокаменного кремля, косила ряды осаждавших. Но ордынцы хитростью сумели выманить для переговоров возглавлявшего оборону князя Остея, убили его, ворвались в город, предали его огню и устроили чудовищную резню.

Однако это страшное опустошение русской столицы оказалось последней победой Тохтамыша. Под Волоком Ламским князь Владимир Андреевич Храбрый разбил татар, и они поспешили убраться с Руси, чтобы сохранить награбленное.

Тем не менее восстановление ордынской власти над Русью было несомненным, хотя и оказалось более формальным, нежели былое безраздельное господство. Московские монеты чеканились теперь с именами двух правителей – Дмитрия Ивановича и Тохтамыша. Но ордынский владыка не остался в Москве, как это собирался сделать Мамай; более того, он даровал победителю Куликовской битвы ярлык на Великое княжение.

Со смертью Мамая прекратилась «великая замятня» – междоусобная война в Орде, длившаяся с 1359 года, когда был убит хан Бердибек. Тохтамыш на 15 лет водворил порядок в своей стране, но после опустошительного вторжения полчищ Тимура, в ходе которого ордынцы потерпели сокрушительное поражение на Тереке в 1395 году, началась агония этого степного государства. Великий полководец Тимур так же, как и Мамай, не был чингизидом, но сумел добиться гораздо большего: создал собственную державу на осколках улуса Чагатая, сына Чингисхана. Она включала в себя всю Среднюю Азию, Кавказ, Иран, Афганистан и Пакистан.

Историк М. Сафаргалиев писал: «Поражение Тохтамыша на Тереке и разорение страны Тимуром вызвали полное крушение Золотой Орды… Тимур с присущей ему жестокостью в течение года беспощадно грабил завоеванные области, разорял города, нанося огромный, непоправимый материальный ущерб. Караванная торговля после разрушения городских центров потеряла всякое значение. Кочевое население, ограбленное победителем, лишилось основного источника существования – скота и было вынуждено влачить нищенское существование. Большая часть кочевников попала в плен и была уведена в Среднюю Азию; оставшаяся часть перекочевала в Литву, Турцию или в Россию»[351].

Дальнейшая политическая жизнь Орды характеризовалась стремлением военных элит сконцентрировать управление государством в своих руках: энергичные «темники» (военачальники) оттесняли от власти природных чингизидов и правили от их имени. Однако упорные попытки узурпаторов навсегда закрепить за собой верховную власть приводили к новым распрям и внутриордынским войнам. В начале XV столетия темник Едигей на время стиснул Орду в железном кулаке, пытаясь добиться государственного единства. Казалось, великое прошлое возвращается. Но центростремительная политика этого деятельного правителя вызвала мощное сопротивление кочевых элит. Едигей беспрестанно воевал с другими претендентами на верховную власть в Орде, пока в 1419 году не был убит одним из сыновей Тохтамыша.

В сороковых-пятидесятых годах XV века наступил окончательный распад Золотой Орды: от нее начали постепенно отлагаться значительные области. Еще Тохтамыш, потеряв столичный престол, закрепил за собой сибирские владения. Позднее отпал и Крым, где образовалось самостоятельное ханство Гиреев. На территории бывшей Волжской Болгарии в середине XV века возник новый «юрт» – независимое Казанское ханство. Ушли среднеазиатские владения. Ханам более не подчинялись ногайцы, составившие самостоятельную Орду. Позднее прочих в низовьях Волги выделилось Хаджитарханское (Астраханское) ханство.

Поражение Тохтамыша на Тереке открыло Тимуру дорогу на Русь. Он вторгся в Рязанские земли и предал огню Елец, но до Москвы не дошел, повернув вспять 8 сентября (26 августа по старому стилю) 1395 года. По сей день Русская Церковь чтит это чудесное событие как Сретение Владимирской иконы Божией Матери, которая была доставлена из Владимира в Москву для заступничества от полчищ грозного завоевателя. Покров Пресвятой Богородицы сохранил русскую столицу так же, как за 500 лет до того Царьград.

По словам древнерусских «книжников», узнав о нашествии Тимура, «Благоверный… Великий князь Василий Дмитриевич [сын Дмитрия Донского – К. М.]… надумал послать за иконой Пречистой владычицы нашей Богородицы… в тот самый день, как принесли икону пречистой Богородицы из Владимира в Москву, – в тот же день Темир Аксак-царь испугался, и устрашился, и ужаснулся, и в смятение впал, и нашел на него страх и трепет, вторгся страх в его сердце и ужас в душу его, вошел трепет в кости его, и тотчас он отказался и убоялся воевать Русскую землю, и охватило его желание побыстрее отправиться в обратный путь, и скорей устремился в Орду, Руси тылы показав, и повернул с соплеменниками своими восвояси; возвратилися без успеха, впали в смятение и заколебались, как будто кто-то их гнал. Не мы ведь их гнали, но Бог изгнал их незримою силой своей и пречистой своей Матери, скорой заступницы нашей в бедах»[352]. По другой версии сказания, сама Богородица «в багряных ризах со множеством воинства»[353] явилась во сне завоевателю, вызвав у него ужас, трепет и желание немедленно повернуть войска вспять. В честь этого события на Кучковом поле в Москве был построен Сретенский монастырь.

Больше никогда татарам не удавалось взять Москву. В 1408 году темник Едигей, основатель Ногайской Орды, разгромил несколько русских городов, осадил столицу, но, ничего не добившись, ушел. В 1439 году хан Улу-Мухаммед, правитель Казанского ханства, также безуспешно осаждал Москву. В ярости отступив от столицы, он сжег Коломну. Шесть лет спустя Улу-Мухаммед в битве у Суздаля захватил в плен Великого князя Василия II и освободил его только в обмен на большой выкуп. Это была последняя крупная победа ордынцев над русскими.

Улу-Мухаммед всю жизнь боролся за номинальную власть в Сарае с ханом Кичи-Мухаммедом, имевшим ставку в Астрахани. Сын последнего Ахмат в 1478 году окончательно потерял Крым, в котором род Гиреев основал вассальное от Турции Крымское ханство. А в 1480 году окончательно независимой от Орды стала Москва. После месяца стояния на реке Угре в тщетном ожидании помощи от Литвы хан Ахмат ушел в степь, где был убит своими же союзниками.

После него существование Орды как государства фактически прекратилось. Два века продлилось на Руси татаро-монгольское иго. И два века понадобилось Москве, чтобы покорить Золотую Орду (улус Джучи) и большую часть территорий когда-то несокрушимой державы наследников Чингисхана: в первые сто лет была подчинена Большая Орда – ханства Казанское, Астраханское, Сибирское и Ногайская Орда; а за второе столетие Русское царство объединило всю великую степь до Тихого океана на востоке и Китая на юге.

Следует повторить и подчеркнуть сказанное в предыдущей главе: ордынское наследие России намного менее значимо по сравнению с наследием имперским. Идея о Христианской Империи Третьего Рима – это наша душа, тогда как наша огромная территория в пол-Евразии, наше тело, – это вновь объединенная под скипетром русских государей бывшая держава Чингисхана.

Большинство царей из династии Палеологов строило внешнюю политику Империи на готовности войти в церковную унию с папой, уступить католикам в вопросах о чистилище, filioque и проч., а главное – подчинить Православные Церкви Ватикану и признать первенство Римского престола в христианском мире. В обмен они ожидали получить вооруженную помощь Запада против турок.

Империя, разоренная гражданскими войнами, сжавшаяся до весьма скромных размеров, была слаба – как из-за нехватки военных ресурсов, так и по причине неверия в собственные силы. Ее государи не тратили больших усилий на укрепление собственной обороноспособности. Напротив, их планы строились на обретении сильных союзников, что, конечно, расхолаживало самих ромеев. Наиболее совестливые и разумные императоры отступали от этой политической линии или хотя бы снижали интенсивность переговоров с папским престолом. Однако впоследствии их преемники возвращались на путь унижения.

Как было показано в предыдущей главе, начиная с XIV столетия в Константинополе боролись две партии. Одна из них, политические исихасты, ставили чистоту православной веры выше политических интересов державы Палеологов. Вторая партия (назовем этих националистов «филэллинами») считала, что задача каждого патриота – любой ценой спасти Константинополь от турок, пусть даже ценой измены Православию.

Дальше всех по этому пути пошел император Иоанн VIII Палеолог. В марте 1438 года он во главе многочисленной делегации православного духовенства прибыл на переговоры о заключении унии в итальянский город Феррару, где по этому поводу был созван специальный православно-католический собор.

Царь был твердым сторонником унии и проводил политику самых щедрых уступок Риму, в чем его поддерживали несколько влиятельных иерархов. Главными фигурами в партии сторонников унии являлись протосинкелл Григорий Мамма (впоследствии патриарх Константинопольский), митрополит Исидор (недавно назначенный митрополитом Киевским и всея Руси), а также архиепископ Никейский Виссарион, сладкоречивый ритор, произносивший пламенные речи в защиту унии. Исидор и Виссарион были учениками известного философа-неоплатоника Георгия Гемиста Плифона, адепта древнего орфийского язычества, имеющего ханаанские корни. Этот враг Христов тоже входил в состав делегации.

Папой, инициировавшим собор в Ферраре, был Евгений IV, который большую часть понтификата прожил во Флоренции на содержании у своего банкира Козимо Медичи. Ко времени начала собора внутриполитическая обстановка в Католической церкви складывалась не в пользу папы. Дело в том, что с 1431 года в Базеле заседал другой собор, который был созван в том числе для ограничения всевластия пап и закрепления за соборами статуса верховных органов управления западной церковью. Папа Евгений IV в сентябре 1437 года издал буллу о переносе собора в Феррару. Но Базельский собор не подчинился, обвинил папу в неповиновении собору и пригрозил низложением. Папская булла о переносе была объявлена недействительной.

Таким образом, 700 православных делегатов из Константинополя приехали в Феррару на некое собрание, которое не было признано даже в самой Католической церкви. Однако папа стремился использовать чаяния императора Иоанна VIII в своих целях: приезд греков для решения важнейшего вопроса об унии давал ему козырь перед собравшимися в Базеле. Он хотел отвлечь свою церковь от обсуждения давно назревшего вопроса об ограничении власти римских понтификов. В этой смертельно опасной для себя ситуации Евгений IV полагал согласие православной делегации на унию легко достижимым, так как нужда Константинополя в военно-политической поддержке Запада была для всех очевидна.

Однако среди ромеев оказалось немало твердых в вере архиереев – противников унии. Они были не готовы поступиться верой в угоду политическим интересам государства. Роль их духовного лидера играл митрополит Эфесский Марк. В спорах с католиками и их агентами среди православных иерархов Марк Эфесский неутомимо защищал православие, приводя отточенные аргументы против латинства. Победить словесно его не мог никто, а всем попыткам оказать на себя давление митрополит давал самый жесткий отпор.

В частности, Марк Эфесский говорил: «Все Учители Церкви, все Соборы и все Божественные Писания увещевают нас бежать от инакомыслящих и отступить от общения с ними. Итак, неужели же, всех их презрев, я последую за теми, которые под личиной ложного примирения призывают заключить унию с теми, которые нарушили священный и божественный Символ и вводят Сына, как второго Виновника Святого Духа? Ибо прочие из нелепостей, из которых и одной только было бы достаточно для того, чтобы разойтись с ними, я оставляю в настоящее время не упомянутыми. Да не приключится мне когда сего, – о, Утешителю Благий! – да не отступлю до такой степени от себя самого и от здравых суждений, но имея от Твоего учения и Тобою одухотворенных мужей, да приложусь к Отцам моим, вынося отсюда, если не иное что, так – Православие»[354].

Тогда Иоанн VIII и его приспешники прибегли к оружию низости. Православная делегация полностью зависела от латинян в части обеспечения продовольствием. Историк И. Спасский пишет: «Местом собора был выбран итальянский город Феррара, папа обязался прислать в Константинополь морские суда, оплатить все расходы по переезду и взял на свой счет содержание всех делегаций, явившихся на собор. Материальная скудость византийцев и их зависимость от папы доходила до такой степени, что Византийский император Иоанн Палеолог, отправляясь на собор, взял из Софийского собора все золотые вклады, сделанные незадолго перед тем Киево-Московским митрополитом Фотием († 1431) и сделал себе из московского золота украшенную постель, а для своих лошадей сбрую, шоры и чепраки с золотыми украшениями. Зависимость от латинян заранее создавала для православной части собора крайне неблагоприятные предпосылки для обсуждения условий соединения Церквей»[355]. Чтобы православная часть делегации не упрямилась, католики, по совету греков-изменников, решили морить иерархов голодом, пока те не поставят своих подписей под решениями собора.

Ромейский историк, участник Ферраро-Флорентийского собора Сильвестр Сиропул оставил подробный рассказ об этой махинации. По его словам, император Иоанн VIII собрал греческих делегатов и произнес: «Дела папы ухудшились, потому что приходящие к нему издалека доходы оказались ограниченны… Поэтому он не может поставлять пропитание, и мы лишены его уже пять месяцев. В этом он не нашел помощи нигде, кроме как во Флоренции. Ведь флорентийцы – добрые и состоятельные люди, и они договорились с папой, что если переедет туда собор, то они помогут ему в расходах… Итак папа хочет, чтобы мы вместе с ним переехали во Флоренцию. Если мы последуем за ним, то он обещает выделить нам достаточные и превосходные средства для возвращения в Константинополь и организовать большую помощь городу, послать ее вместе с нами и все хорошо устроить»[356].

Добрыми и состоятельными флорентийцами были папские банкиры Медичи. Они финансировали собор и во всем поддерживали папу Евгения IV. Интересы Медичи были очевидны: пока тот занимал папский престол, средства ватиканской казны хранились в их банке. Победа унии и укрепление авторитета Евгения IV в противовес участникам Базельского собора были в высшей степени важны для флорентийских банкиров.

В случае низложения папы Медичи не только лишались депозитов римской курии, но и оказывались в ситуации, когда у них могли потребовать отчета об использовании этих средств, что, в свою очередь, грозило крупным скандалом, если вообще не банкротством. Напротив, в случае победы унии фирму Медичи ждал грандиозный коммерческий успех: как доверенные агенты Евгения IV они могли распространить деятельность по сбору папских налогов, равно как и прочую свою финансовую активность, на весь православный мир. И поэтому Медичи не стеснялись в средствах: морили голодом и подкупали православных делегатов собора. Историк Церкви Е. Голубинский пишет, что большинство греческих архиеереев, подписавших унию, «согласилось на нее или купленное золотом, или принужденное нравственным гнетом»[357]. Так в деле унии проявился тяжелый, корыстный дух древнего Ханаана.

Вернемся к свидетельству участника событий. Сиропул пишет, что после переезда «к добрым флорентийцам Медичи» православных продолжили морить голодом: «о пропитании вовсе не помнили обещавшие поставлять его дважды в месяц, как только мы попросим… Через несколько дней опять, теснимые нуждой, они [представители православной делегации – К. М.] приступили к великому протосинкеллу и оплакивали свою крайнюю нужду и то, как один из них продал оружие, другой заложил одежду, третий – еще что-то»[358]. Тот отправил просителей к Марку Эфесскому и его соратникам – с тем чтобы надавить на них и заставить пойти на уступки католикам: тогда, по его словам, решится вопрос с продовольствием, а кроме того станет возможно отправиться по домам. Но когда толпа подступила к одному из сторонников митрополита, тот сумел убедить ее в необходимости беспристрастного разбирательства относительно причин сложившегося положения; вскоре, как повествует Сиропул, выяснилось, что именно враги Марка Эфесского надоумили латинян оставить делегацию без пропитания.

Пока во Флоренции паписты голодом принуждали православных подписать унию, в Базеле 16 мая 1439 года собор опубликовал декрет «Три истины» (лат. Tres veritates). Согласно этому постановлению, отныне собор главенствует над папой, папа не может перенести его в другое место, а всякий (включая папу), кто отвергает эти положения, подлежит отлучению от Церкви. Следуя букве и духу Tres veritates, Базельский собор низложил Евгения IV, обвинив его в симонии, ереси, клятвопреступлении и схизме, а затем избрал нового папу – герцога Савойского под именем Феликса V.

Эти события заставили Евгения IV и его сторонников действовать еще решительнее. И они добились своего: 5 июля 1439 года низложенный Базельским собором папа, с одной стороны, и вероотступники из Константинополя, с другой, подписали во Флоренции соборное определение, содержавшее уступки Римскому престолу по всем пунктам вероучения и устанавливавшее первенство папы не только на католическом Западе, но и на православном Востоке. Об этом было публично объявлено в кафедральном соборе Флоренции: кардинал Цезарини зачитал текст определения на латыни, а Виссарион Никейский – на греческом.

Однако святой Марк Эфесский и группа его сторонников отказались ставить свои подписи под этой позорной капитуляцией. Их жертвенное упорство оставляло для Православной Церкви возможность оспорить легитимность унии в будущем. Историк Церкви протопресвитер А. Шмеман отмечает, что Марк Эфесский в трагических обстоятельствах Ферраро-Флорентийского собора «…стал для Восточной Церкви выразителем ее веры, ее опыта, ее предания»[359].

В духовном плане Ферраро-Флорентийская уния была изменой православию, хотя впоследствии многие из православных иерархов отреклись от нее, объясняя свои подписи под соборным актом серьезным давлением, оказанным на них католиками. Теперь же декларируемое «объединение» Церквей вызвало в православном мире страшный раскол: противники унии отказывались сослужить с ее сторонниками.

В политическом отношении компромисс с папством был стратегической ошибкой. Партия филэллиновов, предав идею Православной Империи – Катехона, осталась в проигрыше. Ее надежды на военную помощь Запада не оправдались. Крестовый поход на Варну венгерского и польского короля Владислава III в 1444 году окончился полным поражением от войск только что вступившего на престол 12-летнего Мехмеда II. Причем Владислав нарушил заключенный с турками ранее мирный договор. В результате запомнивший коварство «гяуров» мальчик-султан через девять лет завоюет Константинополь, оставленный Покровом Пресвятой Богородицы.

Важно помнить, что благодать Божья покинула город святого царя Константина не 29 мая 1453 года, когда бывшая имперская столица пала, а четырнадцатью годами ранее, 5 июля 1439 года, когда Константинопольские император и патриарх изменили православию, подписав унию с папой-еретиком в коммерческих интересах флорентийского банкира Медичи.

На Руси унию не приняли. Власть Рима над Восточной Церковью представлялась делом немыслимым и нестерпимым. Сама идея подобного шага воспринималась не иначе как ересь, открывающая врата «папежской» ереси, или «латинству». Святая Русь, созданная трудами преподобного Сергия Радонежского, святителя Алексия, их соратников и последователей, была по духу несовместима с лукавыми сделками поздних Палеологов.

Уния, заключенная на Ферраро-Флорентийском соборе, вызвала неприязнь и отвращение не только среди населения Константинопольской Империи, но и на православной Руси. Авторитет, который Империя благодаря своему былому величию еще сохраняла в глазах русских людей, теперь был окончательно утрачен. По словам историка-византолога Г. Острогорского, «далекая от византийских бедствий Москва, которую византийцы сами воспитали в ненависти к Риму, усмотрела в перемене веры императором и патриархом Константинопольским непостижимое предательство. Поставленный митрополитом Руси грек Исидор, выдающийся представитель партии унии, после своего возвращения из Флоренции был низложен Великим князем Василием II… Впредь Россия стала сама избирать своего митрополита. Она отвернулась от отступнической Византии, которая, предав правую веру, утратила право главенства в православном мире»[360].

Митрополит киевский и всея Руси Исидор (напомним, что по происхождению он был греком и к моменту отъезда в Феррару пробыл в Москве всего около пяти месяцев) выступил одним из главных предателей православия. Когда во время собора умер патриарх Иосиф II, русский первоиерарх входил в число кандидатов на константинопольскую кафедру. Русский очевидец Ферраро-Флорентийского собора, священник Симеон Суздальский пишет, что «ни единаго возлюби папа митрополита, якоже Исидора»[361]. Историк Е. Голубинский рисует полную картину событий: «…Исидор выступил главным действующим лицом. Он объявил себя решительным защитником соединения с папою на условиях требуемых последним уступок, и не может подлежать сомнению, что именно он был главным творцом и виновником этой флорентийской унии (а красноречивый Виссарион… лишь последовал за ним): он успел подействовать на постоянно колебавшегося императора, решительно объявив ему, что если он не хочет соединения, то дело может быть устроено и без него; своим несомненно очень большим авторитетом между епископами он успел победить упорство и страшливые сомнения последних»[362].

ВАСИЛИЙ II ВАСИЛЬЕВИЧ

(1425–1462 гг.)

За выдающиеся заслуги в деле измены православию папа Евгений IV возвел Исидора в кардиналы. А кроме того, по сообщению Симеона Суздальского, «дал ему много злата». Голубинский считает, что это был «заем денег у банкиров, заключенный Исидором при посредстве и при содействии папы»[363]. Таким образом Медичи профинансировали Исидора, рассчитывая приобрести Литовские и Московские русские земли в качестве новых рынков для своих финансовых махинаций. С этим багажом обязательств перед Ватиканом и семейством Медичи митрополит медленно, почти два года, через Венецию, Польшу и Литву возвращался в Москву.

Московскую Русь в ту пору раздирала гражданская война между внуками Дмитрия Донского: Великим князем Василием II Васильевичем и его двоюродными братьями Василием и Дмитрием Юрьевичами. Но Великий князь Василий заранее подготовился к встрече новоиспеченного католического кардинала: он списался с протом Святой горы Афон Пахомием, игуменом монастыря Святого Павла и получил четкое разъяснение о еретическом характере унии. Тотчас по прибытии в Москву Исидор был взят под стражу и заключен в Чудовом монастыре. Осенью 1441 года кардинал-еретик бежал в Рим к папе. По сообщению русской летописи, «благоразумный благочестия делатель благоверный князь великий Василий Васильевич никого не послал за ним возвратить его и не восхотел удержать его, яко несмыслена суща и богомерзка»[364].

Одновременно Великий князь направил послание константинопольскому патриарху Митрофану II, где принципиально отвергал унию и обращался с просьбой, чтобы отныне первоиерарх Русской Церкви поставлялся собором русских архиереев, а не греческим патриархом, как прежде. Впрочем, узнав о принятии унии императором и патриархом, Василий II вернул посланников обратно, сочтя, что обращаться к предавшему православие Константинополю бессмысленно и неканонично. Для Русской Церкви оставался только один путь, дабы остаться со Христом, – самостоятельно избирать митрополита, как в раннехристианскую эпоху.

Но долгих семь лет политическая обстановка не позволяла начать утверждение автокефалии (от греч. αὐτοκεφαλία – «самоглавие»; αὐτός – «сам» и κεφαλή – «голова»). Великий князь претерпел за это время множество испытаний: успел побывать пленником и у татар, и у двоюродного брата, Дмитрия Шемяки. Последний приказал выколоть ему глаза, и так Василий II стал Василием Темным. Но в конце концов междоусобица окончилась победой Великого князя. И первым делом он занялся делами духовными. Москва, наконец, сделала решительный шаг в сторону утверждения автокефалии Русской Церкви. Со времени побега Исидора прошло более семи лет, и меньше шести оставалось до падения отступившего от Бога Константинополя.

Как свидетельствует Московский летописный свод, 15 декабря 1448 года «…поставлен бысть на митрополию всей Руси епископами русскими Ефремом Ростовским, Варламом Коломенским, Питиримом Пермским, а Новгородский архиепископ Евфимий и епископ Тверской [Илия] грамоты прислали, что с ними единомыслены на поставление на митрополию Ионы, владыки Рязанского»[365]. Епископ Иона и прежде был наречен митрополитом, но противодействие Константинополя, а также распри на Руси не давали ему возможности взойти на кафедру. Теперь же он становился не просто главой Русской митрополии, но первым предстоятелем автокефальной Церкви.

В 1451 году король Польский и Великий князь Литовский Казимир также согласился признать за Ионой «столец митрополич киевский и всея Руси, как первие было по установлению и обычаю рускаго христианьства»[366]. До того номинальным митрополитом в Литве оставался униат кардинал Исидор, но, поскольку православные князья и народ также отвергали унию, Казимир пошел им навстречу. Однако в 1458 году новому папе Каллисту III Борджиа удалось убедить Казимира отстранить Иону от управления западнорусскими православными епархиями и передать их ученику Исидора Григорию. Этот папа известен в истории тем, что легализовал право рыцарей португальского Ордена Христа, преемников тамплиеров, на занятие работорговлей.

Таким образом единая с X века митрополия Киевская и всея Руси разделилась на Московскую и Литовскую. Впрочем, ни в Москве, ни в Риме этого не признавали. И русский Великий князь, и папа считали своего митрополита единственным легитимным предстоятелем. Папа – по праву унии 1439 года, а Москва – как единственная оставшаяся верной православию столица.

После взятия Константинополя турками султан Мехмет из политических соображений посадил на патриарший престол популярного в народе противника унии Геннадия Схолария. Великий князь Василий II и митрополит Иона дважды посылали к нему специальных послов «о церковном исправлении». Послы должны были убедиться в православии самого патриарха, выяснить его положение в оккупированном турками Константинополе и разрешить вопрос о самостоятельности Русской Церкви. Историк Голубинский заключает: «Как бы то ни было, дали или не дали патриархи свое формальное дозволение Русским на то, чтобы ставить им своих митрополитов в самой Москве, но во всяком случае положительно известно, что они не протестовали открытым образом против самого ставления»[367].

Святитель Иона сам избрал себе преемника – епископа Ростовского Феодосия. Митрополит Феодосий избрал Филиппа I и так далее. Все они утверждались на соборах русских архиереев. Более никогда предстоятели Русской Церкви не ставились из Константинополя. Причиной этого стала измена Константинопольского патриарха во Флоренции. После 1453 года на патриарший престол вернулись православные патриархи, но ставились они фирманом мусульманского султана. Русские не оспаривали православие таких патриархов, но сами в турецкий Царьград за султанским благословением ехать не собирались. Так пал Второй Рим. И так Россия стала оплотом православия – Третьим Римом.

Последний государь Нового Рима, Константин XII Драгаш, правил уже не Империей, а ее тенью. И дело не только в том, что территория подвластной ему державы состояла всего лишь из Константинополя с окрестностями, Пелопоннеса и нескольких островов в Эгейском море, и не в том, что столица Империи обезлюдела – население ее сократилось в десять раз по сравнению со временем, предшествовавшим латинскому завоеванию 1204 года. Дело прежде всего в том, что эта Империя перестала быть хранителем истинной веры, перестала быть Катехоном. Держава ромеев превратилась в обычную средневековую монархию, существовавшую на руинах некогда великого города. Никакого всемирного исторического значения Константинополь уже не имел.

Константин XII также принял унию. Более того, он позволил кардиналу-еретику Исидору, бывшему митрополиту Киевскому и всея Руси, отслужить католическую мессу в соборе Святой Софии. Однако Православная Церковь в лице большинства своих приверженцев не поддерживала царя-униата. Осуществляя императорские обязанности более четырех лет (1449–1453 гг.), Константин XII так и не удостоился традиционного обряда венчания на царство. Таким образом, он не был царем в полном смысле слова.

Один из высокопоставленных военачальников, последний адмирал имперского флота мегадука Лука Нотарас откровенно заявлял: «Лучше увидеть в городе царствующей турецкую чалму, чем латинскую тиару»[368].

Монарх ромеев отчаянно надеялся, что в критический час остаток Империи будет спасен помощью с Запада. Но единственное крестоносное войско, собранное королем Венгрии и Польши Владиславом, погибло вместе со своим главнокомандующим в битве с турками при Варне в 1444 году. С тех пор никакой существенной военной помощи с Запада не приходило.

Турецкий султан Мехмед II Фатих, используя в качестве casus belli ничтожную размолвку с Константином XII, собрал огромную армию, оснастил ее мощной артиллерией и завоевал Пелопоннес – последнюю крупную провинцию Империи. Затем он захватил несколько крепостей, все еще подчинявшихся императору. Наконец, весной 1453 года султан осадил Константинополь. Численностью воинов и орудийных стволов турки многократно превосходили силы осажденных.

Помощь Запада не пришла. К началу осады в городе находилась лишь жалкая горсть бойцов из Западной Европы. Отряд добровольцев с Апеннинского полуострова возглавил кондотьер-генуэзец Джованни Джустиниани. Для генуэзцев, которым принадлежал самый богатый квартал города – Галата, расположенный напротив исторического центра на другом берегу Золотого Рога, оборона Константинополя была равна защите собственной торговой монополии в Черном море. Транснациональная корпорация Генуи сражалась вовсе не за христианство, а за свой коммерческий интерес.

Еще один небольшой отряд воинов-каталонцев прибыл из Испании. Незначительные силы предоставила Венеция. Но совокупное число всех бойцов, пришедших из Западной Европы на спасение Константинополя, вряд ли достигало двух тысяч человек. Никакого огромного рыцарского войска, поднятого по призыву папы римского, у стен императорской столицы не оказалось. Вся помощь, оказанная римским первосвященником, ограничилась тремя галерами с провиантом и оружием, которые привел все тот же Исидор, вошедший в историю как зловещий могильщик Православной Империи Нового Рима.

Греков, способных сражаться, также оказалось совсем немного. По словам историка Ф. Успенского, «когда Константин приказал… переписать всех греков, способных носить оружие, включая даже монахов, то оказалось всего 4973 человека, и царь только простонал, услышав эту цифру. Очевидно и для нас, что многие уклонились от призыва к оружию. Боеспособных греков, пожелавших защищать родной город, оказалось лишь в два раза больше, чем пришлых латинян, волонтеров и наемников. Для защиты сухопутных и морских стен требовалось в 10 раз больше людей, чем те тысячи, которыми располагал Константин. Не грекам, но латинянам Константин поручает важнейшие пункты обороны… Из перечня начальников выносим странное впечатление: как будто дело шло о защите не византийской столицы, но какого-то латино-греческого города вроде Кандии или Патр, как будто Византии к 1453 г. уже не стало… Где национальное войско? Политика Палеологов и их предшественников, опиравшихся на латинских и турецких наемников, принесла свои плоды: византийцы перестали быть воинами»[369].

Почти два месяца Константинополь оборонялся от турок. Неприятель обрушивал на городские укрепления штурм за штурмом. Однако город древних святынь и древней воинской славы напоследок сверкнул отблеском былой доблести. Врага отбивали повсюду. Турки несли тяжелые потери и даже задумались о том, чтобы снять осаду.

Однако подавляющее превосходство османов в артиллерии сделало сопротивление осажденных безнадежным. В конечном итоге тяжелые орудия расчистили султанским воинам путь внутрь города.

29 мая Константинополь пал. Его последний император Константин XII погиб с оружием в руках. Историик С. Рансимен так описывает этот последний бой императора: «Константин повернул своего коня и галопом помчался назад, в долину Ликоса, к брешам, пробитым в заграждении. Рядом с ним были храбрый испанский рыцарь дон Франсиско из Толедо, утверждавший, что он кузен императора, двоюродный брат Константина Феофил Палеолог и верный товарищ по оружию Иоанн Далматас. Они тщетно попытались собрать вокруг себя греков, которых уже слишком мало оставалось в живых. Тогда император с соратниками спешились и вчетвером в течение нескольких минут защищали ворота…»[370].

Гибель императора, а вместе с ним и Ромейской Империи русскими современниками была воспринята как суд Божий за измену православию. Вот как об этом пишет Нестор Искандер в «Повести о взятии Царьграда турками»: «И так пострадал благоверный царь Константин за Божьи церкви и за православную веру месяца мая в 29-й день, убив своей рукой, как сказали уцелевшие, более шестисот турок. И свершилось предсказанное: Константином создан город и при Константине погиб. Ибо за согрешения время от времени бывает возмездие судом Божьим, злодеяния ведь, говорится, и беззакония низвергнут престолы могучих»[371].

Султан Мехмед II вступил в захваченный город. Историк Дука, современник трагических событий, красочно описал бедствия, постигшие Константинополь после взятия турками: «Турки, разбегаясь во все стороны, убивая и беря в плен, пришли, наконец, к храму, когда еще не миновал первый час утра, и, увидев, что ворота заперты, не мешкая, разломали их топорами. Когда они, вооруженные мечами, ворвались внутрь и увидели бесчисленную толпу (молящихся), каждый стал вязать своего пленника, ибо не было там возражающего или не предававшего себя, как овца. Кто расскажет о случившемся там? Кто расскажет о плаче и криках детей, о вопле и слезах матерей, о рыданиях отцов, – кто расскажет? Турок отыскивает себе более приятную; вот один нашел красивую монахиню, но другой, более сильный, вырывая, уже вязал ее… Тогда рабыню вязали с госпожой, господина с невольником, архимандрита с привратником, нежных юношей с девами… В одну минуту разрубили собаки святые иконы, похитив с них украшения, ожерелья и браслеты, а также одежды святой трапезы. Блестящие лампады – одни портят, другие забирают; драгоценные и священные сосуды священного сосудохранилища, – золотые и серебряные, и из другого ценного вещества приготовленные, – в один момент все унесли, покинув храм пустынным и ограбленным и ничего не оставив… и можно было видеть среди варваров: одного – одетого в первосвященнический саккос; другого – опоясывающегося золотой эпитрахилью, тянущего на ней связанных друг с другом собак; иных – одетых вместо толстых плащей в златотканные плащаницы с шитым изображением агнцев. Другие сидели на пирушках и ели из стоявших пред ними дискосов с различными плодами, и пили несмешанное вино из священных потиров. Все же книги, превосходящие всякое число, погрузив на повозки, рассеяли всюду на Восток и на Запад. За одну номисму десять книг продавалось: Аристотеля, Платона, богословских и всякого иного вида книг. Евангелия с бесчисленными украшениями, сдирая золото и серебро, одни продали, другие бросили. Все иконы предали огню: поджаривая на этом пламени мясо, ели его»[372].

Великий город пал. Но духовная смерть Империи случилась за 14 лет до того – 5 июля 1439 года, в день измены православию императора Иоанна VIII и патриарха Иосифа II на Ферарро-Флорентийском соборе. От Константина Великого вплоть до этого черного дня Новый Рим был Катехоном, удерживающим мир от зла. Но приняв латинскую ересь папизма, Константинополь сам уклонился во зло.

Русская «Повесть о взятии Царьграда турками» рассказывает нам о Божием знамении, случившемся незадолго до падения Константинополя: «В двадцать первый же день мая за грехи наши явилось страшное знамение в городе: в ночь на пятницу озарился весь город светом, и, видя это, стражи побежали посмотреть, что случилось, думая, что турки подожгли город, и вскричали громко. Когда же собралось множество людей, то увидели, что в куполе великой церкви Премудрости Божьей из окон взметнулось огромное пламя, и долгое время объят был огнем купол церковный. И собралось все пламя воедино, и воссиял свет неизреченный, и поднялся к небу. Люди же, видя это, начали горько плакать, взывая: „Господи помилуй!” Когда же огонь этот достиг небес, отверзлись двери небесные и, приняв в себя огонь, снова затворились. Наутро же пошли и рассказали обо всем патриарху. Патриарх же, собрав бояр и всех советников, пошел к цесарю и стал уговаривать его покинуть город вместе с царицей. И когда не внял ему цесарь, сказал патриарх: „Знаешь, о цесарь, обо всем предсказанном городу этому. И вот ныне опять иное страшное знамение было: свет неизреченный, который в великой церкви Божьей Премудрости сопричастен был прежним святителям и архиереям вселенским, а также ангел Божий, которого ниспослал, укрепляя нас, Бог при Юстиниане-цесаре для сохранения святой великой церкви и города этого, в эту ночь отошли на небо. И это знаменует, что милость Божья и щедроты его покинули нас”»[373].

Когда в Константинополе вместо православных государей воцарился турецкий султан Мехмед II Фатих, греческое духовенство не удержалось от соблазна увидеть в нем нового «императора».

Внешне могло казаться, что султаны де-факто – продолжатели дела православных греческих царей, их наследники и чуть ли не преемники. Они использовали греческий язык в международных отношениях, внедряли при своем дворе элементы пышного церемониала прежних константинопольских монархов, опирались на их опыт административного и военного управления Империей. Султаны порой именовали себя на старый имперский манер «василевсами» и «автократорами», охотно брали в жены христианок, гречанок и южных славянок и даже заявляли о своем родстве со старинными династиями константинопольских государей. Более того, османские владыки стали некоторым образом покровительствовать православному духовенству, и это обстоятельство, возможно, имело ключевое значение для признания за ними царского статуса со стороны константинопольских первоиерархов.

Историк Ф. Успенский писал по этому поводу: «Магомет [имеется в виду Мехмед II Фатих – К. М.]… восстановил православную патриархию, остановив свой выбор на главе противников унии Геннадии Схоларии, возведя его на трон с соблюдением, по возможности, прежнего церемониала. Как государственное установление Оттоманской империи, представительство и управление греческой нации, созданная Магометом и Геннадием Вселенская патриархия на первых порах была обеспечена… бератом о фискальном и судебном иммунитете патриарха и духовенства… в долгой и тяжелой борьбе [она] сосредоточила в своих руках судебную власть над православными в области семейного и наследственного права, сохранила Церковь, но помешала объединению греко-славянского мира…»[374]. Протопресвитер А. Шмеман отмечает: «Христиане в Оттоманской Империи получили „права” не только религиозного, но и национального меньшинства, причем оба эти понятия оказались слиты воедино. Патриарх стал „милет-башой” – то есть главой народа, этнархом, а церковная иерархия получила права гражданского управления над христианским населением. Она судила христиан по греческим законам, ее суд был признан Портою и приговоры приводились в исполнение турецкой властью. Христиане могли иметь свои школы, свои „программы”, свою цензуру. Теоретически Церковь делалась как бы государством в государстве»[375].

Константинопольская патриархия соблазнилась своим высоким положением. Она использовала турок как живой таран, сокрушивший независимость славянских автокефальных церквей. Турки помогли фанариотам (Фанар – район патриаршей резиденции в турецком Константинополе) на какое-то время «огречить» болгарские Тырновскую патриархию и Охридскую архиепископию, а также Печскую патриархию сербов.

Для константинопольских патриархов власть султана оказалась даже более удобной, чем православная монархия. Император ромеев имел немалое влияние на духовные дела, тогда как при османских владыках власть патриарха над клиром и мирянами стала абсолютной.

Греческий философ Георгий Трапезундский, секретарь папы римского Николая V, льстиво писал Мехмеду II: «Никто не сомневается, что ты по праву являешься императором римлян. Поскольку в действительности императором является тот, кто по закону владеет престолом Империи. А престолом Римской Империи является Константинополь: следовательно, тот, кто по праву владеет этим городом, и есть император. Не от людей, а от Бога ты владеешь вышеназванным троном, завоеванным твоей саблей: следовательно, ты являешься законным императором римлян… А тот, кто является императором римлян, является также императором всего земного шара»[376].

Георгий Трапезундский мечтал обратить Мехмеда II в христианство, для чего даже встречался с султаном в 1465 году. Исследователь К. Лобовикова пишет: «Мехмед Завоеватель у Георгия Трапезундского наделен Богом миссией носителя и распространителя христианства. Согласно автору, Мехмеду божественным образом предначертано быть правителем, помощником и стражем последнего и истинного обращения всех людей ко Христу и исправления христиан. Наконец, турецкому султану суждено стать главой всей христианской ойкумены, правителем мира. Концепция Георгия Трапезундского практически полностью совпадает с официальной византийской политической доктриной, с той лишь разницей, что у Георгия правителем ойкумены должен стать Мех-мед Завоеватель»[377].

Мехмед II не стал объединителем мира, он остался мусульманином. Однако концепция Георгия Трапезундского о законном наследовании султанами престола императоров Нового Рима стала политической доктриной, эксплуатировавшейся османскими правителями в их отношениях с Европой.

Историк Д. Кицикис отмечает, что османы вели переписку с итальянцами на греческом языке. Известны договоры Мех-меда II с Венецией, составленные на языке ромеев, а также несколько грекоязычных фирманов того же султана. Характерно, что султан Баязид II (1481–1512 гг.) в своей переписке с главами иностранных государств пользовался титулатурой византийских императоров. Вот начало его послания дожу Венеции, написанного в 1503 году: «Султан Баязид, Божией милостью василевс [греч. βασιλεύς – «царь», – К. М.] и автократор [греч. αὐτοκράτωρ – «самодержец», «император», – К. М.] двух континентов Азии и Европы и остального мира… Они направили некоторых своих людей в Город [греч. εἰς τὴν Πόλι(ν) – «в Город», произносится как „ис тин боли(н)”, откуда происходит турецкий топоним „Истанбул”, – К. М.]»[378].

Д. Кицикис пишет, что «Мехмед Завоеватель считал себя продолжателем дела греческих императоров, напоминал о своих греческих корнях по материнской линии и даже утверждал, что его предок – принц императорского византийского дома Комнинов, который, эмигрировав в Конью, обратился в ислам и взял в жены принцессу из династии Сельджукидов»[379].

Патриархи, милостью султанов ставшие «милет-баши», то есть главами всей православной общины османского государства, фактически признали царское достоинство мусульманских правителей. Они получали из их рук фирманы и являлись частью турецкой государственной бюрократии. Такое положение дел сохранялось более ста лет после завоевания столицы Империи.

Только в 1561 году, разочаровавшись в султанах, Константинопольская Церковь, наконец, соборно признала законным государем православного, а не мусульманина – молодого русского царя Ивана IV Васильевича, будущего Грозного. Он венчался на царство в 1547 году. А через 14 лет Константинопольский патриарх Иоасаф II с собором признал за русским государем царский сан. В соборной грамоте царю сказано: «…наша мерность [риторическое самоуничижение Вселенского патриарха, – К. М.], советом и зде собравшихся священнейших митрополитов и боголюбезнейших епископов, действием и благодатию Всесвятого и Живоначального и Совершенноначального Духа, подавает и дарует реченному Царю Государю Иоанну, еже быти и именоватися тому во Царя законного и благочестивейшего, увенчанного и от нас законно купно и церковно»[380]. Под документом поставлены подписи Иоасафа и 36 других иерархов. Патриарх признавал полную легитимность принятия Иоанном царского титула на основании как его родства с римскими императорами, так и дарования царского титула и знаков власти Святому князю Владимиру Святославичу.

Примечательно, что признание Константинопольской Церковью Ивана Грозного православным царем произошло на пике могущества Османской державы, во время правления Сулеймана Великолепного. Патриарх Иоасаф жаловался царю Ивану на угнетение Церкви и называл Московского государя «единственным прибежищем».

Дело в том, что укрепившаяся в Константинополе и на других бывших землях Империи Оттоманская порта более не нуждалась в своей легитимации у населения через заигрывание с Церковью и обращение к имперским традициям. Титул православного царя уже не интересовал «султана суши и императора морей, халифа мусульман, имама века, слугу Двух Священных Мечетей, защитника религии». Турецкие султаны были мусульманскими монархами, в государстве которых поощрялся переход христиан в ислам, крещение же мусульман каралось смертью. Иллюзии Георгия Трапезундского и подобных ему рассеялись.

Отныне надежды всех православных были устремлены к Москве – Третьему Риму. Святая Русь начала свое высокое служение еще на Куликовом поле, но с 1561 года собственным преемником ее стал признавать сам Второй Рим – Константинополь.

Почти весь Пиренейский полуостров в VIII веке был завоеван арабами. Свободной осталась лишь узкая полоса земли на севере – королевство Астурия. Отсюда началась реконкиста (исп. reconquista – «отвоевание») – многовековой процесс отвоевания полуострова христианскими рыцарями у завоевателей-мусульман.

Реконкиста воспитала в испанцах мужество, энергичный и волевой характер, крепкую веру. Она велась под знаком Креста и была осеняема христианскими хоругвями, шла тяжело, со множеством походов и сражений, по итогам которых христиане то временно отступали, то вновь возвращали утраченные позиции. Несмотря на то что исламские полчища постоянно пополнялись свежими силами из Северной Африки, испанское рыцарство медленно, но верно перемалывало неприятеля.

Реконкиста напоминает своим религиозным пафосом и доблестью те войны, которые вели под знаком Креста императоры Юстиниан, Ираклий и Алексей Комнин. Однако имперское начало на Пиренеях прижиться не смогло. К тому времени, когда власть ислама оказалась уничтоженной, Ханаан уже повсюду глубоко пустил свои корни, которые намертво опутали героическую страну борющегося христианского рыцарства. Более того, сами христианские государства, образовавшиеся на отвоеванных у мусульман территориях, оказались целиком проникнуты духом и традициями Ханаана.

В 1492 году под натиском христианских рыцарей пала Гранада, последняя твердыня ислама в Испании. Казалось бы, опаснейший враг был окончательно повержен. Однако внутреннее состояние общества вызывало тревогу у христианских государей и Церкви.

На Пиренеях чрезвычайно силен был иудейский элемент. Иудеи появились здесь еще до Рождества Христова в результате массового перехода ханаанейцев-карфагенян в иудейскую веру. Быть ханаанейцем, или пунийцем, как их называли римляне, было опасно после завоевании Испании победоносным Римом в результате Пунических войн. Эти иудаизированные ханаанейцы благополучно пережили Римскую Империю, затем неплохо устроились в арианских варварских королевствах, но при переходе вестготов в православие встали в оппозицию к власти.

В эпоху господства ислама иудейские общины Испании процветали. Занимаясь торговлей и финансовыми операциями, иудеи имели высокий статус в обществе. Нередко представители иудейских родов назначались на высокие правительственные должности и служили мусульманским монархам в качестве министров финансов и иностранных дел.

Иудаизм на Пиренеях получил мощный импульс к развитию. Именно в исламской Испании создает свои трактаты всемирно известный исследователь Талмуда и правовед Моисей Маймонид. Еврейский историк С. Дубнов пишет: «В XI и XII вв. в Испании появилось такое множество еврейских ученых и поэтов, что эта эпоха по справедливости названа „золотым веком еврейской литературы”»[381].

Но в XIV–XV столетиях, когда звезда ислама, теснимая на просторах Испании знаком Креста, начала клониться к закату, иудеи постарались занять не менее прочное место в социуме христианских королевств. Отчасти это им удалось.

По словам С. Дубнова, в ту пору иудеи «занимали видное место в обоих королевствах Испании – Кастилии и Арагонии. Испанские короли ценили… евреев и часто привлекали способнейших к участию в государственном управлении. Почти каждый король имел при своем дворе сборщика податей, министра финансов, советника, придворного врача или ученого из евреев. Еврейские роды Бенвенисте, Вакар, Абулафия, Пихон, Абарбанель появились в рядах испанских вельмож и царедворцев… еврейские общины Испании процветали и пользовались внутренней свободой. В одной Кастилии находилось свыше 80 общин, насчитывавших до миллиона евреев. Главные общины находились в Толедо, Бургосе и Севилье. Во главе каждой общины стояли раввины и судьи, имевшие право разбирать гражданские и уголовные дела между евреями. Как некогда в Вавилонии и в Арабском халифате, евреи пользовались здесь широким самоуправлением в своих внутренних делах»[382].

Значительная часть иудеев перешла в христианство. Подобных выкрестов именовали «марранами» (староисп. marrano – «свинья», от араб. muharram – «запрещенное»). Они принимали крещение по разным причинам: кто-то из страха перед насилием со стороны христиан, а кто-то – в ожидании выгод, проистекавших из нового статуса. В большинстве случаев переход в Христову веру носил исключительно внешний характер: втайне марран и его семейство по-прежнему исповедовали иудаизм, сохраняя прочные связи со своей родной по крови общиной.

«Новообращенные [т. е. выкресты, – К. М.] и евреи составляют один и тот же народ с общей судьбой», – писал израильский историк Ицхак Баер. Его ученик Хаим Бейнарт утверждает: «Каждый „конверсо” (новообращенный христианин) делал все, что мог, чтобы продолжать следовать законам Моисея, и надобно верить в искренность этого стремления»[383].

В конечном итоге это привело к началу законодательной борьбы с иудеями и марранами. Решающие шаги были сделаны во второй половине XV века, когда Арагон и Кастилия объединились в одно государство благодаря браку короля арагонского Фердинанда Католика с кастильской королевой Изабеллой. Решительный натиск на позиции противника, предпринятый ими, не был игрой в одни ворота. Такую же решительность и жестокость проявляли и конфессиональные противники венценосной четы. Так, главный инквизитор королевства Арагон, Арбуэс, был зарезан заговорщиками-марранами прямо в Церкви, когда молился перед алтарем на коленях.

Испанская инквизиция, о которой так много писали, изображая ее настоящим бичом Католической церкви против еретиков, в гораздо большей степени занималась делами иудеев и марранов, откровенно вредивших христианскому государству. Только за период с 1480 по 1492 год она выявила 13 тысяч марранов, оказавшихся на поверку криптоиудеями, то есть тайно продолжавшими исповедовать иудаизм.

Как пишет историк Г. Зеленина, «всего за время существования инквизиции, по данным имевшего доступ к ее архивам историка Х. Льоренте, были „отпущены”, то есть переданы светской власти и казнены через сожжение, около 30 тысяч человек, сожжены „в изображении” [т. е. заочно, – К. М.] 17 тысяч человек, получили „примирение” с католической церковью (то есть приговорены к тюремному заключению, галерам, работе на рудниках, проживанию в определенных городах, епитимиям и штрафам) около 300 тысяч человек»[384].

В 1492 году Фердинанд и Изабелла издали Альгамбрский эдикт об изгнании из страны иудеев, которые не пожелают принять христианство до определенного срока. Из-за того, что многие тысячи марранов, по итогам расследования, также квалифицировались как «плохие христиане», принявшие крещение ложно, распоряжение испанских монархов касалось и их.

Эдикт рисует следующую картину иудейского прозелитизма: «Инквизиторы и другие люди сообщали Нам о большом вреде, причиняемом общением евреев с христианами. Эти евреи пытаются любыми способами подорвать Святую Католическую Веру и создают препятствия на пути верующих христиан в приближении к ней. Эти евреи обучают этих христиан своим обрядам и наставляют их в своей вере, делают обрезание их детям, дают им книги для их молитв, объявляют им дни постов, собирают их, чтобы учить их своим законам… рассказывают им о продуктах, от которых им стоит воздерживаться в области питания, и иное, требуемое для соблюдения законов Моисея, убеждая их в том, что не существует никакого иного истинного закона, кроме этого. Основываясь на показаниях как этих евреев, так и тех, кого они совратили, можно понять, что Святой Католической Вере был причинен большой вред и ущерб… И кажется, что евреи с каждым днем увеличивают свое зло и вредную деятельность против Святой Католической Веры в местах своего проживания. Для того чтобы не дать им возможности еще более оскорблять нашу Святую Веру, как в тех, кого Бог до сих пор хранил, так и в тех, кто пал, но исправился и вернулся в лоно Святой Матери Церкви, но вследствие слабости человеческой природы, может податься соблазну дьявола, постоянно ведущего против нас борьбу, Мы устраняем основную причину, и вышеназванные евреи, если не крестятся, должны быть изгнаны из королевства»[385].

Иудеи обещали колоссальную сумму Фердинанду Арагонскому, если тот отменит эдикт. Видя колебания короля, к нему прибыл великий инквизитор Торквемада (сам, кстати, потомок искренне уверовавших в Христа и крестившихся иудеев) с распятием в руках и громовым голосом обвинил монарха в уподоблении Иуде, продавшему Христа за тридцать сребреников. В итоге иудеи получили отказ.

Однако достижение чистоты веры не привело к освобождению Испании от Ханаана: побеждая его на своей земле, католические короли тем не менее подчинялись его голосу, который вещал из Рима. К тому времени Ватикан уже полностью был захвачен возродившимся Ханааном. В истории это явление получило название Ренессанса.

К XV и XVI столетиям относится расцвет явления, которое принято называть Ренессансом, или эпохой Возрождения. В искусствоведческой и исторической литературе написаны тысячи томов, которые в тоне восхваления и преклонения превозносят значение Ренессанса для человечества. Эту эпоху именуют «временем взлета человеческого духа», «освобождением от тесных оков средневековой традиции», периодом проявления духовной мощи западноевропейской цивилизации, когда «культ прекрасного тела и могучего разума» создал сверкающие сокровища искусства, философии, литературы на основе «знаний, сохраненных от античности и прочтенных заново».

Действительность значительно прозаичнее. Мистическое христианство Империи утратило политическую опору, поскольку православное царство Константинополя рухнуло. Рациональное христианство Западной Европы претерпевало страшные изменения, будто пораженное неким вирусом, сжигающим его изнутри и увечащим внешне. То обстоятельство, что в Западной Европе так и не сложилось мощного имперского государства, привело, в конце концов, к возрождению безраздельной власти денег, власти Ханаана, который принялся выстраивать под себя окружающую действительность. А естественной культурно-религиозной средой обитания Ханаана с древнейших времен вплоть до наших дней является язычество, причем в самых мрачных своих формах.

Ренессанс – это возрождение Ханаана. Ханаану была не только совершенно чужда христианская духовность, но и в высшей степени омерзительна всякая христианская мистика. Ханаан – прирожденный враг Бога, а потому почитание Творца в любых формах, в том числе на языке искусства и культуры, ему противно. Ханаан не терпел утонченного символизма христианской иконографии и храмовой архитектуры, глумился над богословием. Его философией был радикально настроенный по отношению к христианству неоплатонизм.

Мыслители Ренессанса постарались «изъять» из центра вселенной Бога, чтобы, в соответствии с античной языческой традицией, поставить туда человека. Поэтому их также называют гуманистами (от лат. humanitas – «человечность»). Вместо человеческого духа гуманисты восславили плоть и разум. Они возродили культ тела, процветавший в развращенном Ханааном позднереспубликанском Риме II–I веков до Р.Х., известных как время «порчи нравов». Множество творений мастеров эпохи Возрождения проникнуты явным эротизмом. Темный разврат древних языческих мистерий казался столпам Ренессанса способом познать истину, из чего рождалась пошлая бытовая распущенность и вседозволенность «человека Возрождения». Эротизм, спускаясь с вершин высокого искусства в повседневную жизнь, оборачивался расцветом порнографии и проституции. Тысячи куртизанок в Риме и Венеции занимались древнейшим на земле ремеслом, зачастую сочетая его с хиромантией, врачеванием и изготовлением любовных снадобий.

Развращение тела и духа шли рука об руку. «Пороки и преступления были во все эпохи человеческой истории, – писал А. Лосев, – были они и в Средние века. Но там люди грешили против своей совести и после совершения греха каялись в нем. В эпоху Ренессанса наступили другие времена. Люди совершали самые дикие преступления и ни в какой мере в них не каялись, и поступали они так потому, что последним критерием для человеческого поведения считалась тогда сама же изолированно чувствовавшая себя личность… Эта возрожденческая личность, сознательно или бессознательно, как раз и мыслила себя истоком всего жизненно ценностного и доподлинно прогрессивного. Все окружающее бытие эта возрожденческая личность большею частью мыслила в виде эманации, исходящей от нее самой. „Я” – вот новый миф, которым прославился Ренессанс»[386].

Отсюда вырастал столь характерный для проникнутого ренессансными настроениями человека, хотя бы и весьма талантливого, необыкновенный, поразительный снобизм в отношении «низших» людей – тех, кто не принадлежал к числу его духовных собратьев, кто был нищ, несхож своими обычаями, лицом и одеждой с «аристократией духа».

Великий гуманист Франческо Петрарка вдохновенно вещал о «живой слоновой кости» – флорентийских рабах из «Скифии» (то есть из России): «И вот непривычная, но уже нескончаемая вереница подневольного люда того и другого пола омрачает этот прекраснейший город скифскими чертами лица и беспорядочным разбродом, словно мутный поток чистейшую реку; не будь они своим покупателям милее, чем мне, не радуй они их глаз больше, чем мой, не теснилось бы бесславное племя по здешним узким переулкам, не печалило бы неприятными встречами приезжих, привыкших к лучшим картинам, но в глубине своей Скифии вместе с худою и бледною Нуждой среди каменистого поля… зубами и ногтями рвало бы скудные растения»[387].

Источник, который питал интеллектуальную мощь Ренессанса, находился не в Западной Европе, а в агонизирующей Империи. Влияние константинопольской интеллигенции в итальянских культурных центрах было подавляющим. Так, например, старейший университет Италии (и всей католической Европы) возник в 1088 году после переезда в Болонью из Равенны, последнего оплота Империи на Апеннинах, школы римского права, готовившей юристов для нужд Империи.

Разгром Константинополя крестоносцами в 1204 году вызвал первую по-настоящему большую волну эмиграции столичной интеллигенции в Западную Европу. Италия была для них естественным пунктом назначения. Греки-эмигранты становились профессорами в университетах Болоньи, Падуи и Павии, придворными библиотекарями и учителями у аристократов и олигархов Венеции, Рима и Милана. Зачастую эти учителя, при своей высочайшей по меркам Западной Европы образованности, были проникнуты упадническими настроениями: мир Православной Империи, центра вселенной, рушился на их глазах.

После возвращения ромеев в Константинополь возродить былое интеллектуальное превосходство Империи было уже практически невозможно. В разоренном латинской оккупацией городе нужно было восстанавливать и заново налаживать духовную и культурную жизнь. Но прежний интеллектуальный и образовательный уровень, который задавали Константинопольский университет в Магнавре, императорская и патриаршая библиотеки, многочисленные монастырские училища, оказался недостижимым. Колоссальное количество книг были вывезены крестоносцами на Запад, что дало сильнейший импульс культурному развитию Европы, но обескровило Империю. Большинство же эмигрировавших из захваченного Константинополя образованных ромеев остались в Италии и продолжили приобщать своих учеников к греческой философии и словесности.

Одним из первых деятелей Ренессанса XIV столетия стал православный итальянец Варлаам Калабрийский, получивший образование у ромейских учителей. Этот любитель Аристотеля приехал в 1330 году в Константинополь и стал учить, что науки являются Божьим даром и поэтому именно через них, а не через личную встречу со Христом человек может познать Творца. Рассуждая в таком русле, он резко выступил против монахов-исихастов. Разгромленный в открытом диспуте святителем Григорием Паламой, Варлаам бежал на Запад и перешел в католичество, за что в 1347 году был предан анафеме. Известно, что в 1342 и 1347 годах Варлаам преподавал греческий язык первому гуманисту Франческо Петрарке, часто именуемому «отцом Проторенессанса».

Вслед за Варлаамом в Италию двинулась вторая волна эмигрантов. Эти переселенцы были хуже предыдущих. Первых вела нужда: их город был разгромлен и сожжен, они уезжали не по своей воле. Вторых никто не вынуждал – они представляли проигравшую партию националистов-филэллинов, которая ратовала за сближение с папством ценой измены православию. Осознавая, что Империя находится под угрозой исчезновения, они связывали это не с отходом от Бога, но со слабостью самого христианства. Значительная часть имперской интеллигенции давно считала хорошим тоном осмеивать христианскую мистику и учение исихастов, одновременно восхваляя античную философию и искусство. Этот скепсис константинопольские диссиденты методично прививали своим итальянским ученикам.

Так, историк П. Ревко-Линардато пишет: «В XV веке Византия, несмотря на политическое ослабление, по-прежнему оставалась важным культурным и научным центром. Среди жителей Империи было достаточно много высокообразованных людей, изучающих и развивающих античные традиции. Упадок Империи под натиском турок-османов привел к активной трансляции византийцами интеллектуального опыта на Запад. Данное обстоятельство сыграло существенную роль в итальянском Возрождении. Еще до падения Константинополя в 1453 году некоторые византийские интеллектуалы переезжали из клонившейся к упадку Империи в итальянские города, находя работу в университетах, библиотеках, типографиях и т. д. В византийской эмиграции четко проявлялась культурно-интеллектуальная составляющая. Византийские ученые везли с собой древнегреческие рукописи, переводили их, учили европейцев греческому языку. Италия получила большое число древних рукописей, изучение которых дало мощный толчок подъему культуры. При этом византийцы обеспечили не просто трансляцию античного наследия в Западную Европу, они сами его интерпретировали, расставляли новые акценты, ориентируя интересы к определенным философским и образовательным проблемам… Плифоном были разработаны проекты масштабных политических реформ, включающих меры против могущества монастырей и мероприятия по централизации управления… В трактате „Законы” Плифон провозгласил необходимость возрождения древнегреческого язычества, реформированного на базе платонизма… и стремился сконструировать новую, универсальную религиозную систему, противостоящую христианству»[388].

В 1461 году олигарх Козимо Медичи предоставил своему протеже Марсилио Фичино и его друзьям-гуманистам виллу Кареджи близ Флоренции для учреждения Платоновской академии, идейным вдохновителем которой выступил грек Плифон. В Риме годом ранее Платоновскую академию основал другой грек – кардинал Виссарион, изменивший православию на Ферраро-Флорентийском соборе.

Ренессанс жадно впитывал и неутомимо взращивал все, что могло навредить христианскому сознанию современников. Магия, алхимия, гадания, астрология, самые причудливые разновидности «тайной науки» сделались необыкновенно популярны и вошли в интеллектуальный быт деятелей этого возрождения Ханаана. Особенной востребованностью пользовалась тайная символика иудаизма, в частности цифровые нагромождения каббалы. Все это нашло отражение в эстетическом оформлении храмов и живописных произведениях XV–XVI столетий.

Историк А. Дунаев так описывает образ мыслей зачинателей Возрождения на Апеннинском полуострове: «В самом сердце итальянского Ренессанса, Фичиновской академии, процветала магия. По [Марсилио, – К. М.] Фичино, посредником между душой мира (anima mundi) и телом мира (corpus mundi) служит дух – spiritus, которому соответствует quinta essentia – „эфир”. Привлечь его можно запахами и другими средствами, связанными с определенными планетами, а также талисманами (imagines) и музыкой. Фичино считал, что музыкальное исполнение обязательно должно сопровождаться словами-заклинаниями, и сам пел, по всей видимости, орфические гимны, сопровождая их игрой на лире с изображением Орфея, очаровывающего природу, адресуя их прежде всего Солнцу, попивая одновременно вино, созерцая талисманы и вдыхая запахи. Пико [дела Мирандола, – К. М.] же считал магию Фичино неэффективной, ибо тот не использовал каббалу. Фичино оправдывал свою магию ссылками на вольно интерпретируемого Фому, но полагал, что „хорошая демоническая магия” может перейти у невежд в идолослужение и потому ее необходимо скрывать… практика орфических песен пришла к Фичино опосредованно – от Плифона через Медичи и Флорентийский собор»[389].

Марсилио Фичино практиковал языческие обряды, занимался астрологией и гаданиями. Он переводил с греческого на латынь многих античных авторов, которые были ярыми противниками христианства, в частности: Порфирия (ханаанейца из Тира), Ямвлиха (духовного наставника Юлиана Отступника) и Прокла (автора трактата «Возражения против христиан»). Трудами «гениев Ренессанса» Ханаан расцветал и возрождался, причем во всех своих проявлениях: от древних темных мистерий до каббалы.

А. Лосев отмечает, что «очень многие гуманисты тоже были и пифагорейцами, и платониками, и неоплатонизмами, и каббалистами, и вообще пантеистами, даже представителями магии, алхимии и астрологии… Первые гуманисты, Данте, Петрарка и Боккаччо (XIV в.), а также философы вроде Манетти все еще очень близки к старой ортодоксии. Но уже Пико делла Мирандола – каббалист и Рейхлин – тоже каббалист, а Агриппа Неттесгеймский – и вовсе теоретик и практик оккультных наук, волшебства и магии… вслед за своим учителем, известным членом Платоновской академии во Флоренции Пико делла Мирандола, Рейхлин был энтузиастом не только изучения древнееврейского языка, но и признания огромной важности тех многочисленных еврейских средневековых трактатов, которые в XII–XIII вв. были кодифицированы в одном огромном произведении под названием „Каббала”. Известны два его трактата на эти темы: „О чудодейственном слове” (1494 г.) и „О каббалистическом искусстве” (1517 г.). В „Каббале” содержалось не что иное, как неоплатоническое учение, используемое для целей толкования Библии»[390].

Ренессанс стал эпохой массированного наступления на христианство. Оно велось по всем фронтам. Из пыльных архивов извлекались трактаты древних еретиков и врагов Христовых. Затем эти сочинения переводились и пускались в широкий оборот развращенными сотрудниками Платоновской академии. Одареннейшими художниками фактически создавалось новое «современное искусство», полное темных мистических метафор и эротизма. Наконец, флорентийская молодежь развращалась «изысканным и утонченным» образом жизни «академиков» из Кареджи. И все это финансировалось из одного конкретного источника. Этим источником были Медичи, банкиры-нувориши из Флоренции. Они инвестировали в Ренессанс Ханаана сознательно и не прогадали. Бывшие презираемые ростовщики стали сначала главными олигархами Флоренции, затем великими герцогами Тосканскими и, наконец, римскими папами.

Ренессанс не случился бы без Медичи. Эта богатейшая семья флорентийских ростовщиков стала известна еще в XIV веке. Их происхождение не ясно. Фамилия Медичи (ит. medici – «лекари, врачи») и щит в виде пяти красных пилюль на желтом фоне подсказывает нам, что версия об их аптекарском прошлом является самой правдоподобной. Некоторые исследователи утверждают об их восточных корнях. Так это или нет, достоверно неизвестно, но для возрождения Ханаана в постсредневековой Европе Медичи сделали больше всех.

Возвышение этой фамилии связано с восстанием чесальщиков шерсти против знати во Флоренции в 1378 году. Сальвестро Медичи, сам будучи из незнатных ростовщиков, сумел стать одним из лидеров народного недовольства. Восстание для наемных рабочих закончилось безрезультатно. Зато Сальвестро получил титул «народного рыцаря» и вошел в сообщество городских олигархов. Это станет обычной тактикой Медичи в отношениях с простыми флорентийцами: они всегда будут поддерживать свою популярность в народных массах и использовать плебс против аристократии. Тактика изменится только тогда, когда банкиры Медичи сами станут главными аристократами Флоренции – великими герцогами Тосканскими.

Потомок Сальвестро, Джованни ди Биччи де Медичи, покровительствовал людям искусства. Но в высшей степени щедрым и непревзойденным меценатом стал сын последнего – Козимо. Кватроченто (ит. quattrocento – «четырехсотые годы», то есть XV в.), первое столетие Ренессанса Ханаана, связано прежде всего с творчеством деятелей искусства, собранных Козимо Медичи во Флоренции. Это Боттичелли, Донателло, Мазаччо, Брунеллески и другие. Все они участвовали в создании нового искусства, отвергающего принципы иконописи и возрождающего античные идеалы красоты. Это искусство служило богатому, но презираемому флорентийской знатью семейству Медичи. Роскошь, а не происхождение становилось отличительной чертой новой элиты.

Высокодуховное искусство Константинополя уходило в прошлое, как и сама Империя Нового Рима. Константинопольские император и патриарх во время Флорентийского собора 1439 года находились в гостях у Козимо Медичи, жили за его счет, жалко торгуясь с папой об условиях унии за эфемерную помощь против турок. Медичи оплачивал «воссоединение» Церквей, являясь к тому времени банкиром Ватикана, обслуживавшим финансовые интересы римской курии вот уже тридцать лет. Он слишком хорошо знал изнанку церковных процессов. И при этом, будучи ростовщиком, должен был все время стесняться своего богатства и своего ремесла. Христианство – неудобная религия для богачей. И Медичи нашел другую. О ней ему рассказал Георгий Гемист Плифон, философ-неоплатоник из Константинополя, с которым Козимо познакомился во время собора. Плифон, получивший образование у ученого иудея Елисея, был ярым врагом христианства и адептом эллинского неоязычества.

Историк К. Вудхаус называет Плифона «первым из греков» (то есть неромеев). По своим политическим взглядам он был филэллином – греческим националистом, считавшим православие «мистическим экстазом», мешающим превратить угасающую Империю в «модернизированную» Спарту. Исследователь П. Ревко-Линардато добавляет: «В трактате „Законы” Плифон провозгласил необходимость возрождения древнегреческого язычества, реформированного на базе платонизма… стремился сконструировать новую, универсальную религиозную систему, противостоящую христианству… Поскольку подобная ересь неминуемо подлежала наказанию в виде смертной казни, Плифон посвятил в свой языческий проект лишь немногих избранных, а „Законы” завещал опубликовать лишь после своей смерти»[391]. Спонсор Плифона Козимо Медичи, безусловно, входил в этот круг избранных, которые прекрасно понимали истинный смысл философии Плифона.

Под влиянием Плифона Козимо Медичи учредил в 1462 году на своей вилле в Кареджи близ Флоренции новую Платоновскую академию. Ее бессменным руководителем стал ученик Плифона – гуманист Марсилио Фичино, об антихристианских занятиях которого рассказано в предыдущей главе. С Академией в разные годы сотрудничали Леонардо да Винчи, Пико делла Мирандола (пропагандист каббалы), Рейхлин (основоположник немецкого гуманизма) и Анджело Полициано (учитель внука Козимо Лоренцо).

Академия Медичи стала приютом для многих греков, изменивших православию. Ученик Плифона Мануил Хрисолор был личным учителем греческого языка самого Козимо Медичи, а также переводил на латынь Платона и Гомера. Другой грек Аргиропул, воспитанник кардинала Виссариона (одного из поборников унии), преподавал в Академии философию. Греческие манускрипты стали основой огромной домашней библиотеки Медичи, созданной Козимо и получившей имя «Лауренциана» по названию фамильного храма Сан-Лоренцо (Святого Лаврентия). Внук Козимо Лоренцо Великолепный специально посылал своих агентов в имперские города, перешедшие под власть османских султанов, скупать старые греческие книги и рукописи. Большинство из них, конечно, принадлежали перу не христианских авторов, но языческих философов и писателей.

Медичи стремились возродить наследие древних греков не только в области искусства и философии. В Академии практиковали и содомский грех. К. д’Орацио пишет, что «в 1476 г. Леонардо [да Винчи] было предъявлено позорное обвинение в содомии… Во Флоренции того времени гомосексуализм был широко распространен, и к нему относились очень терпимо: немцы прямо называли геев Florenzer (флорентийцами)»[392].

Лоренцо Медичи, прозванный Великолепным, «был весьма склонен к любовным похождениям; в нем прекрасно уживались разнообразные виды любви. Он готов был любить всех молодых привлекательных женщин и, конечно, Клариче как свою законную супругу и мать его будущих детей. Но он умел ценить и мужскую красоту. Ходили слухи, что любовниками Великолепного побывали юный Микеланджело и мужественный Сандро Боттичелли, утонченный Пико Мирандолла и множество других; позднее он почти не скрывал своей связи с Франческо Нери»[393], – пишет о нем историк Е. Майорова.

Мерзости Медичи были настолько ужасны, что вызвали к политической жизни гений неистового доминиканского монаха Савонаролы. Своими проповедями он поднял народ Флоренции на борьбу с ренессансным развратом, что привело даже к временному изгнанию Медичи из города в 1494–1512 годах. Однако вскоре они вернулись триумфаторами: сын Лоренцо вступил во Флоренцию кардиналом, а через год стал папой римским Львом X. Примечательно, что вместе с Медичи из города были изгнаны все иудеи. В свою очередь, кардинал Медичи по возвращении первым делом вернул иудеев обратно.

После того как Медичи возродили обычаи Ханаана, сделав их частью повседневной жизни флорентийцев, и задали моду всей Италии на новую языческую мораль, они могли поставить дело ростовщичества на широкую ногу, не оглядываясь на общественное осуждение. Еще Джованни ди Биччи де Медичи говорил: «Глупец тот, кто ищет для себя опору в небе. Умный человек твердо стоит на земле»[394].

Медичи выступили бизнес-новаторами для Европы своего времени: они «рассредоточили свои капиталы по разным компаниям, где владели контрольным пакетом. Каждый их филиал законодательно был отдельной компанией, где члены семьи были только компаньонами, хотя и с решающим правом голоса… Главой филиалов они ставили фактора – управляющего автономным филиалом. Факторы, как правило, вначале не владели паями в компании Медичи, они работали за плату. К началу XV ситуация стала меняться, факторы становились практически совладельцами компании, поскольку имели акции компании», – пишут исследователи А. Белобородько и В. Семенова[395].

Таким образом, Медичи построили первый в истории финансовый холдинг. Теперь консолидированный капитал всех филиалов их транснациональной корпорации составлял баснословную цифру и при этом был неуязвим для властей любой из стран своего пребывания. При банкротстве или иных проблемах одного из филиалов (при Лоренцо, например, обанкротились филиалы в Венеции, Лондоне, Брюгге и Милане) остальные могли спокойно продолжать свою деятельность.

Во-вторых, Медичи выступили создателями современных финансовых рынков. Разными товарами и валютами торговали и до них, но они первые широко начали торговать деривативами в виде ценных бумаг. Средневековые банкиры имели все возможности, чтобы манипулировать валютными курсами. Дело в том, что в тогдашней Европе обмен одних денег на другие происходил в огромных объемах и не прекращался ни на минуту. Медичи занимались прежде всего операциями с ценными бумагами, введя в обычай оборот этих бумаг без полного покрытия их реальной монетой. Это нововведение открывало перед банковскими дельцами новые горизонты.

В-третьих, Медичи начали привлекать в свой банк вклады от широких слоев населения. Расставшись с христианской моралью, они нашли лукавый способ обойти обвинения в ростовщичестве. Белобородько и Семенова пишут: «Так как неодобрение церкви вызывали в большей степени проценты (как торговля временем, то есть тем, что принадлежит Богу), то Медичи предложили рассматривать вложение денег в их предприятия как обоюдный риск и выплачивать доли от прибыли предприятия. То есть вкладчик получал не проценты, а часть выручки, созданной на базе общих ресурсов и общими усилиями»[396]. Таким образом Медичи возродили практику древних ханаанских хубуров. Этот же принцип заложен в основу функционирования современных исламских банков.

Медичи вернули финансовым операциям Ханаана былой размах, как будто и не было 1500 лет христианства. При этом главными клиентами банка Медичи выступали сами главы западного христианства – римские папы. Начиная с разбойника Балтазара Коссы, купившего папский престол на деньги Джованни ди Биччи в 1410 году и ставшего папой Иоанном XXIII, Ватикан оставался лучшей инвестицией Медичи. Они брали на откуп сбор церковных налогов и податей со всей Европы, зарабатывая в том числе на разнице курсов при обмене валют разных стран, кредитовали и держали в своем банке депозиты Ватикана. Можно представить, какие доходы им это приносило, учитывая торговлю ценными бумагами, выпущенными под эти депозиты. Историк О. Четверикова отмечает: «Таким образом, крепко связав себя с ростовщичеством, римская курия сделалась по существу олицетворением и заложницей коммерческих сделок, в интересах которых нарушалось и право, и закон»[397].

Со временем Медичи породнились с папами: Лоренцо выдал свою дочь за внебрачного сына папы Иннокентия VIII (близкого к олигархическому клану Дориа из Генуи). А затем флорентийские банкиры сами стали папами: сначала сын Лоренцо Джованни стал папой Львом X (кардиналом Иннокентий VIII назначил его в 14 лет), потом племянник Льва X стал папой Климентом VII, а в XVI веке еще двое представителей семейства Медичи станут римскими епископами.

Именно при папе Льве X (1513–1521 гг.) в Риме расцветет медичевский ренессанс. Ватикан погряз в роскоши и разврате еще до него (вспомним тех же Борджиа), но Медичи и здесь смогли оставить свой след. Подобно своему отцу Лоренцо, Лев X привечал чувственных художников и, в частности, покровительствовал Рафаэлю Санти. Его траты на пиры, театральные постановки, балеты и охоты превышали доходы казны вдвое. И финансист Медичи, облеченный в папскую тиару, вместо сокращения расходов решил увеличить доходы. При нем расцвела симония (торговля церковными должностями), а Ватикан обзавелся собственным банком. Но основным источником сверхприбылей стала продажа индульгенций. Папа Лев происходил из насквозь безбожной семьи, и его не беспокоил богословский абсурд продажи места в раю за деньги. Веру несчастных христиан Европы, заблудших вслед за своими римскими «пастырями в овечьих шкурах» уже и так очень далеко от истинной Православной Церкви, предсказуемо ожидали очередные потрясения.

Медичи дали новую жизнь Ханаану сначала во Флоренции, а затем Возрождение накрыло всю Италию. Триумф Ренессанса в Риме возвестил всему католическому миру, что папская церковь глубоко больна и нуждается в реформах. Ян Гус и многие другие искренне верующие люди стремились вернуть ее к раннехристианским идеалам, что означало сближение с православием, но Ханнаан не дремал. Попытки излечить язвы на теле Католической церкви привели к еще более печальным последствиям. Ренессанс возродил в Европе ханаанскую культуру, но Реформация Католической церкви приведет к уже полной легализации Ханаана.