Bexy Cameron

CULT FOLLOWING: MY ESCAPE AND RETURN TO THE CHILDREN OF GOD

«Пожалуйста, расскажи мне все».

Вот что мне случается слышать в пабе, на домашних вечеринках в четыре утра, за рабочим столом. Просить об этом может мой друг или кто-нибудь совсем незнакомый. Кто-нибудь с лицом, исполненным жалости, вспотевшим от волнения, серьезным или даже доброжелательным.

«Расскажи мне все», – говорят люди, узнав, что я – «девушка из секс-культа».

Из-за этого я сейчас, через двадцать лет после того, как покинула «Детей Бога», нахожусь здесь.

Мой пикап припаркован в бескрайней пустыне, посреди звездной аризонской ночи. Я сижу, окруженная звуками остывающего двигателя («тик-тик-тик») и неглубокого дыхания Софи, моей подруги и коллеги-киношника, спящей позади меня. Я бросила свой дом в Лондоне, сестер и братьев, работу, чтобы воссоединиться заново с миром сект и религиозных общин.

Фраза «расскажи мне все» взводит мой мозг, как курок, мгновенно. В нем вспыхивают воспоминания, а тело мое становится пустым и немеет. Не потому, что я боюсь выпустить наружу тьму или обнажить перед вами свою историю, и даже не потому, что это может оказаться моментом, когда то, как вы воспринимаете меня, необратимо изменится. Просто болтовня в пабе, третий-четвертый час ночи после вечеринки и разговор за чашкой чая или кофе на работе не дают достаточно вовлеченности, места и времени для того, чтобы ты мог рассказать кому-то «все».

Среда, в которой я родилась, была столь же банальной, сколь и невероятной, настолько травмирующей, насколько и обыденной для меня, и в такой же степени сложной, в какой – контролируемой. И, возможно, я только что описала «взросление», возможно, мое и ваше детство были похожи больше, чем мы думаем.

Добившись большего, чем оставившая секту, я, пятнадцатилетняя, могла бы вообразить, я все еще чувствую себя самозванкой. Сейчас, сидя здесь, за пять с лишним тысяч миль от дома, успев побывать в йогической общине, племенах армагеддонистов и космологов в Седоне, сражаясь с моими демонами и самой собой, – я это ощущаю, пожалуй, острее, чем когда-либо. Это были четыре месяца путешествия, которое все еще выглядит далеким от завершения.

Рассказать вам все… Что я могу за пять минут открыть вам такого, что позволит понять, каково это – расти в «секс-культе»?

Хотите послушать о поколении детей, взбудораженных войной во Вьетнаме, искренне веривших, что мир катится в тартарары? О харизматичном лидере, давшем им цель в жизни, спасшем от семей, куда они не вписывались, от наркотической зависимости или попросту – ужаса перед перспективой стать частью среднего класса и кем-то нормальным?

Предпочтете узнать о том, как из меня изгоняли бесов? О том, как матери становились прославленными проститутками Иисуса? О том, что мои родители выступают во всех медиа Великобритании и за ее пределами, стремясь защитить систему, которая подвергала абьюзу тысячи детей?

Или хотите историю о том, как летом мы с братьями бегали по Африке, будто дети-дикари? О невыразимо жарких днях, когда я дремала в Индии на холодном полу, чувствуя себя так, словно я сейчас в нормальной семье?

Станет вам легче, если вы будете знать, что там, откуда мы родом, мое детство считают счастливым, что мы с сестрами называем себя везунчиками, потому что «наш папа не педофил»?

Даст ли вам что-то из этого представление о том, кто я есть, или о мире, в котором мне довелось расти?

Какие-то вещи вы несомненно могли бы понять. Но осколки знания вне большого контекста лишь отдалят вас и от меня, и от того, что истории, подобные этой, могут поведать нам. О базовых человеческих потребностях – в связи и цели. О выживании в детстве, о дарах, которые способна принести травма, и, возможно, о том, что мы – надеюсь, и я тоже – имеем шанс узнать о прощении.

Но сейчас, поглаживая пальцами такую реальную приборную панель пикапа, воплощение моего представления о такой реальной американской авантюре, я все еще не могу взять в толк, как все это привело меня сюда.

Да, да, – я пыталась понять родителей, разобраться в моей запутанной истории с сектой, причинившей столько вреда, подступиться немного ближе к «моей правде». И все же я чувствую, что сидеть здесь – идея довольно бредовая.

Я бы очень хотела, чтобы вы думали, будто я – воин, восставший из пепла культа, или герой, исправляющий ошибки прошлого, или режиссер с генеральным планом в кармане. Меня бы устроило даже, считай вы меня объективным исследователем, готовым в неискаженном виде показать наблюдаемое – тайны, что мне удалось раскрыть, или опыт, который я получила. Но на самом деле я понятия не имею, что делаю. Серьезно.

Постукивание двигателя становится медленнее, запах бензина рассеивается в воздухе. Мой разум взмывает с переднего сиденья машины. Я поднимаюсь над самой собой, затормозившей в пустыне, взлетая выше и выше, пока мой пикап «Форд» не превращается в крошечную точку посреди пустоты. В безвестности. Я высоко над грузовиком, который словно везет меня сквозь время, пространство, веру, травму и исцеление. Этот пикап – мои крылья в паломничестве по пути, полному срывов, аварий, чуваков, бодяжащих мет, монахов и армагеддонистов-мыловаров. В паломничестве с надеждой на то, что к концу его я смогу рассказать вам все.

Пророк.

Педофил.

Диктатор.

Дедушка.

Дэвид Берг, Папа. Отец Берг, Моисей Дэвид. Король… Вот лишь некоторые из имен лидера «Детей Бога», секты, в которой я родилась и росла до пятнадцати лет. До подросткового возраста я даже не знала, каков он внешне. Мы, дети, звали его Дедулей. Личность его была настолько таинственной, что нам не показывали даже его фотографий: мы взрослели, окруженные его рисованными портретами-комиксами. Таковы диктатуры, управляемые авторитарными вождями, – лидера не коснешься и не увидишь.

Мы читали его новые писания ежедневно. Все, что он делал, документировалось. Сны. Заявления. Активность кишечника. О да, члены секты готовы были записывать, как и где он ходил срать, а после – читать об этом.

Оглядываясь назад уже будучи взрослой, я могу сказать, что он был догматичным, зацикленным на сексе нарциссом, изрекающим тарабарщину. Испорченным, опасным извращенцем. В моем детстве его образ источал всемогущество и силу, заставлявшую теряться, но также он был совершенно обычным, – в том смысле, в каком обычен воздух, которым дышишь. Он был нашей повседневностью, он был повсюду, а его неуравновешенный разум в одно мгновение мог изменить наши жизни.

Понять, кто же он все-таки, не так просто. Он не был красив, как Чарльз Мэнсон, или даже как Дэвид Кореш[1]. Лысеющий седой мужчина с ввалившимися глазами, родившийся в двадцатых, каким-то образом умудрился убедить тысячи людей оставить привычную жизнь и последовать за ним. Тысячи людей, включая женщину из крошечной деревушки в Дербишире и мужчину из приморского города в Кенте. Моих родителей. Не будь его, они могли бы не пожениться. И я задаюсь вопросом – не будь его, родилась ли бы я вообще?

История о Дэвиде Берге, которую я знала, сфабрикована им самим, сверстана из рассказов, что он набрасывал пером своей грандиозности. Мне ненавистна необходимость уделять ему время в своей книге – словно мало того, сколько в моем детстве было замарано этим дерьмом. Но в путешествии к прошлому и истории моих родителей мне нужно вернуться к источнику, а источником является Дэвид Берг.

Если я хочу понять родителей и саму себя, я должна попробовать разобраться в том, кто он и как вышло, что неудавшийся проповедник с явными отклонениями смог вдохновить религиозное движение мирового масштаба, в определенный момент насчитывавшее 25 тысяч последователей?

В сущности, думаю, я хочу знать, каким образом Дэвид Берг «обжулил» моих родителей.

Это путешествие – как и сама история – начинается задолго до моего рождения, еще в шестидесятые, пусть и не с истории моих родителей, и вовсе не с истории Дэвида Берга. Начало именно там, нравится мне это или нет. Так мне рассказывали о создании нашего движения, когда я была маленькой: шестидесятые – точка, в которой произошел наш личный Большой взрыв.

Поздние шестидесятые были, бесспорно, временем серьезных перемен, десятилетием, которое дало начало множеству культов.

Несколько лет назад я была в Лондоне на выставке под названием «Революция». Мне хотелось посмотреть на шестидесятые свежим взглядом. Едва войдя, я немедленно оказалась втянутой в мир поэзии, разнообразных общественных движений, искусства и культурных сдвигов. Оказалось, что мне было достаточно услышать стихи Боба Дилана в музейном аудиогиде, увидеть фото беспорядков на расовой почве и ощутить, как до меня доносятся звуки Eve of Destruction[2], чтобы у меня свело живот.

К черту мужчин. Откажемся от конвейерной ленты. Восстанем против прошлого. Даже я, с моей отягощенной историей, могла ощутить вкус тех настроений. Фильм о Вудстоке, демонстрируемый на всех стенах, туристы и журналисты, валяющиеся повсюду на подушках, впитывают революционную атмосферу, – будь то Джимми Хендрикс в центре сцены, обнаженные хиппи или болезненные перформансы Дженис Джоплин. Я стояла на этой выставке спустя десятилетия после того, как все происходило, и чувствовала эхо каталитических волн той трансформации.

Представьте, каково действительно быть там. Представьте, что значит расти в сельской Англии, в семье с двумя детьми, ожидающей третьего, быть прихожанином церкви, посещающим школу для девочек или мальчиков. И все это на фоне революции.

Представьте, что значит быть частью среднего класса – тем, чье детство пришлось на пятидесятые – времена, когда реклама достигла пика продаж идеального семейного дома – это было буквально всем, и везде вас окружало послевоенное стремление ходить по струнке.

А потом, вдруг… Вьетнам. Гражданские права. Права женщин. Сексуальная революция. Обороты набирает контркультура, породив поколение, чей разум расколола несправедливость и подпитывали психоделики. Фабрики по производству ЛСД возникали в Калифорнии тут и там, снабжая «детей цветов», куда больше желавших любить своих соседей, чем бомбить другие народы. Любовь и мир превратились в оружие; Аллен Гинзберг вдохновил новый тип беспорядков – войну за мир; молодые люди вооружились партизанским театром и цветочными бомбами. Юная Эбби Хоффман объявила: «Крик «Силы цветов»[3] эхом разносится по земле! Мы не увянем!» Революция набухла бутонами – и расцвела.

То было поколение, требовавшее перемен. А в случае моих родителей, ни большой мир, ни их местный мирок меняться совсем не спешили. Потому, когда изменение, которого они так жаждали, пришло с другой стороны, они не только его приняли, но готовы были пожертвовать ради него жизнями, собственными личностями и эмоциональными привязанностями.

Несмотря на то что мне известен финал истории, часть меня уважает родителей за то, какими они были тогда. Уважает их бунтарство, готовность отдать себя без остатка новой идеологии, их амбиции и гонор, позволившие им «бросить все».

Все это массовое духовное пробуждение и стало моментом, когда на сцене возник будущий лидер «Детей Бога». Рожденный в самой гуще бунтарства, в песках Хантингтон-Бич.

Хантингтон-Бич был для Южной Калифорнии тем же, чем Хэйт-Эшбери – для Сан-Франциско: эпицентром контркультуры. В нем наличествовали все составляющие: наркотики, длинные волосы, солнце и свободная любовь. Здесь Дэвид Берг стал проповедовать для хиппи, и здесь начали проступать контуры «Детей Бога». Он стал местом нашего личного сотворения мира. Нашего Большого взрыва.

Когда мы были детьми, нам рассказывали об этом моменте, как, думаю, другим детям рассказывают о Санта-Клаусе. Чистая магия: мужчина за пятьдесят, белобородый с белыми волосами, раздает на пляже желе и бутерброды с арахисовым маслом. Пронизанный солнцем соленый воздух и шанс пойти за Христом. День за днем хиппи приходили туда, и очень скоро количество бросивших школу неудачников, присоединившихся к их компании, значительно возросло. Наша будущая группа – дитя новых перспектив, ревизионизма и пиара.

Такую историю я слышала в детстве. Великое видение великого человека, его движение как ньютоново яблоко, упавшее Дэвиду Бергу на голову в мире, готовом к переменам.

И это, несомненно, вполне себе версия. Хотя не единственная.

Подобное можно сравнить с картиной. О да, моя жизнь напоминает художественное полотно. Ты стоишь перед ней, и тебе знакомы каждый мазок кисти, линия и цвет, но вдруг в какой-то момент, в каком-то возрасте, смутно ощутив что-то, ты решаешь поскрести ее. Потому что нечто из изображенного на картине всегда казалось тебе неправильным. Ты царапаешь в углу и обнаруживаешь под верхним слоем кое-что другое. Часть оттенков, возможно, такие же – некоторые контуры, – но изображение уже не то. Ты продолжаешь скрести – пока настоящая картина не проявится полностью. Зловещая. Уродливая. Скребешь дальше, пока не срываешь ноготь, но добираешься-таки до смысла.

Понимание того, как начинается какое-либо движение, особенно столь бунтарское или потенциально экстремальное, как «Дети Бога», зависит не только от контекста ситуации. Также оно затрагивает базовый контекст человека как такового. Смесь ингредиентов, благодаря которым культ обретает власть и могущество.

Какую потребность людей, подобных моим родителям, удовлетворяла секта? И какой потребности, страстному стремлению или цели Дэвида Берга служила эта группа?

Дэвид Брандт Берг родился в тысяча девятьсот девятнадцатом году в семье Хьялмера Эмануэля Берга и Вирджинии Ли Брандт. Оба его родителя были странствующими евангелистами, но наиболее сильное влияние на юного Дэвида оказала мать. Позволив себе немного отклониться от темы, я могу вообразить их отношения в некотором хичкоковском духе. Чрезмерно контролирующая родительница, эдипов комплекс, пугающая созависимость – классический психопатический сценарий. Впрочем, эта история не нуждается в сбрызгивании хичкоковской эстетикой (хотя «капля» все же затесалась среди множества рассказов, что нам читали в детстве – в том тексте Дедушка мечтал иметь со своей мамой «нежные, но жаркие» сексуальные отношения).

Вирджиния Ли Брандт была одной из первых в Соединенных Штатах успешных женщин – странствующих евангелисток. Мне это кажется важным, поскольку позволяет понять, каковой была основная ролевая модель Дэвида Берга. Вирджиния всегда знала, что Дэвид пойдет по ее стопам. Из ее троих детей только Дэвида она считала исключительным. Особенным. Избранным.

Вирджиния основала свою собственную скинию[4] собрания, где устраивала грандиозные «пробуждения» для аудитории до семи тысяч человек. Представьте, каково было быть ее сыном, смотреть на нее, проповедующую, сидя там вместе с другими адептами на деревянных самодельных скамьях. Представьте трепет от взгляда на лицо этой женщины в море покрытых по́том благочестивых мужчин, в пропитавшем все вокруг густом запахе опилок и человеческих тел. Вообразите облик Вирджинии, в тот момент воплощавший сияющую божественную сущность. Как можно было не смотреть на нее снизу вверх, не хотеть подражать ей? Не желать излучать и вбирать силу Всемогущего?

Итак, Дэвид Берг рос с матерью, стоявшей на пьедестале – буквально, на кафедре. И, судя по ее собственным словам, то же самое Вирджиния сделала для него. В смысле воздвигла пьедестал. Дэвид был ее уникальным мальчиком, предназначенным для жизни «ради Господа» и в центре всеобщего внимания.

И она была права. В конце тридцатых Дэвид Берг, тогда юноша немного за двадцать, присоединился к Вирджинии в ее работе, – он стал ее шофером, регентом в хоре и главным ассистентом. А в пятидесятые он перешел к собственному пастырству в церкви под названием «Долина ферм».

И здесь мы снова сталкиваемся с двумя версиями описания происходивших событий.

В обеих пастырство Дэвида Берга протянуло недолго и было злополучным.

Версия номер один: Дэвид Берг пригласил присоединиться к богослужению (белого собрания) в «Долине ферм» коренных американцев. Паства испугалась – они не желали видеть в своей церкви индейцев. Дэвид назвал прихожан «кучкой расистов» и ушел, разочарованный состоянием христиан и аморальностью церковной системы. По словам Дэвида Берга, именно тогда в нем зародился протест против истеблишмента и пылкое недоверие к высшему классу. По мере того как росли его собственные разочарование и порыв к неповиновению, на горизонте поднималась революционная волна – и, возможно, его чувства были приготовлением к ней. Он был на верном пути.

Эта версия прекрасно увязывается с идеей о том, что Дэвид Берг – человек из народа, как и его последователи, «бросившие учебу». Человек, ради своих принципов оставивший церковь и вообще все, ради чего он работал и чего хотел в жизни. Так возникает герой и ролевая модель для наших хиппи: если Дэвид Берг мог сделать подобное, то и у них получится.

Версия номер два (которую подтверждает его семья, видевшая это своими глазами): Дэвид Берг ушел не в припадке праведности. Его демарш был никак не связан с расовыми вопросами или бунтарством. Берга исключили из церкви за сексуальные домогательства к одной из сотрудниц. По мне, здесь налицо один из первых звоночков, предупреждавших, к чему все шло. Словно скелет котенка в саду у дома, где прошло детство психопата.

История «Долины ферм» раскрывает пристрастие человека, способного переписать прошедшие события в угоду своим потребностям. Поставить собственные сексуальные желания выше «работы ради Господа». Я считаю, это значит, что он был испорченным еще до создания группы; не просто мессианским лидером, одурманенным свалившейся на него властью. Возможно, он с самого начала создавал именно деструктивный культ.

Что ж, я продолжаю скрести.

К шестидесятым годам дети Дэвида Берга и его жены Джейн организовали собственную странствующую христианскую группу «Подростки для Христа». Дэвид не был старым одиноким человеком, вопившим на пляже, торговцем Армагеддоном, раздававшим бутерброды с ореховым маслом. На его стороне были хиппи. Хорошо выглядевшие хиппи. Его дети. Они открыли миссию под названием «Маяк» на причале в Хантингтон-Бич, где сладко пели о любви, сопричастности чему-то большему, движении к небесам и обретении предназначения.

В этот период Дэвид Берг начал перевоплощаться в Отца Дэвида; он избавился от костюма, одевался как хиппи, отрастил бороду и длинные волосы, а также откорректировал свои проповеди. Теперь он разглагольствовал в них об истеблишменте или «системе».

«Система» – его тогдашнее всеобъемлющее определение для злобной структуры власти, которая угнетает массы, контролирует мировую экономику и развязывает войны.

Я пытаюсь представить себя одной из тех, кто приходил на тот пляж в шестидесятых. Возможно, я не была в доме моих родителей в пригороде с той самой ссоры из-за Никсона, возможно, устала от всей той хрени, что постоянно видела в мире. Я откусила от предложенного мне солено-сладкого сэндвича, мои зубы болят, перемалывая дешевый белый хлеб, в то время как кто-то рассказывает мне о моей жизни, моей цели, – с материнской нежностью. Я воображаю, как его доброта пролилась на обжигающую горечь, в которой я жила (или даже опустошение, настигшее меня после какой-нибудь долгой ночи). Возможно, всего днем ранее я спрашивала себя, в чем смысл жизни, работы, – в сущности, ЧЕГО УГОДНО. И сейчас мне предлагают новый путь.

Возможно, лучший путь.

Дэвид Берг говорил хиппи в этой миссии, что они подобны истинным двенадцати апостолам Христа – тем, первым, избранным и отверженным. Он придал положению хиппи смысл. В эпоху неповиновения Берг извлек из бунта выгоду, капитализировав желание молодых протестовать и спорить. Использовал Священное Писание, манипулируя библейскими текстами. В результате они выглядели поддерживающими идеи Берга о том, как нужно идти за Господом, – а значит, и за ним самим: «И они тотчас, оставив сети, последовали за Ним»[5].

Для того чтобы создать движение такой силы, критически важно заставить ваших последователей продемонстрировать способность поставить группу превыше всего. Концепт отречения от отца, матери, работы, дома, страны и всех социальных связей был определяющим для обретения постоянного членства в организации. Определяющим он являлся и для плана Дэвида Берга. В конце концов, Библия тоже вполне ясно говорит об этом: «Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником»[6].

На Хантингтон-Бич Дэвид Берг и «Подростки для Христа» предложили хиппи именно такой вызов: «Придите! Оставьте все и следуйте за Иисусом». В определенном смысле многие хиппи уже сделали это, сделали первый шаг. Они уже покинули свои семьи и дома, бросили работу. Все, что требовалось, – чуть изменить направление, чтобы сделанное ими оказалось свершенным ради Иисуса.

И когда речь идет о том, чтобы подтвердить свою веру, подтвердить, что ты достоин, и вы все – часть одного целого, что подходит для этого лучше и действует мощнее, чем отречение от всего? Что может быть более опьяняющим для построения нового сообщества, чем знание, что все и каждый заплатили ту же посвятительную цену?

И здесь мы подходим к нашему Большому взрыву.

Дочь Дэвида Берга Дебора, которой в то время было двадцать два года, называет этот момент «большим прорывом» в жизни отца. Как говорил он сам, «рука Господа начала действовать!». Он ждал этого всю свою жизнь. Сейчас, когда ему уже сорок девять, наконец явило себя его предназначение. То был его шанс доказать, что он чего-то стоит. В свете произошедшего естественная ненависть Дэвида Берга к церкви, правительству и миру, отвергших его как неудачника, выглядела свидетельством подлинности его проповедей и веры. Поскольку теперь выходило, что у его проповедей имелся очень, очень реальный источник. Они были мощными и страстными. Горечь, которую Берг испытывал по отношению к церкви, неприятие социального истеблишмента и капиталистической системы, презрение к родительской власти – все сконцентрировалось в его Евангелии Восстания.

И этого было достаточно для того, чтобы начать свою собственную революцию.

Говоря о восстании, Дэвид умело связывал верования молодых со своей собственной идеологией: «Родители хотели, чтобы дети пошли по их стопам в эгоистичной экономике, где человек человеку – волк и люди не только убивают друг друга, но истребляют целые народы… Молодые устали, они сыты по горло тем, что в действительности представляет собой языческая, жестокая, блудодейная религия их отцов. Это ложное христианство. Дети пытаются вернуться к миролюбивым религиям древности, включая религию первых христиан, и ничего подобного они не смогут найти у родителей. Так кто же бунтовщики? Если бунт нацелен на взгляды и экономику предков, то бунтовщиками являются сами родители».

Разросшись из «Подростков для Христа» до группы, включающей сотни последователей, секта переехала из «Маяка» на ранчо в деревне. Убежденные, что скоро наступит Армагеддон, они ежедневно пророчествовали и говорили на языках[7]. Облачившись во власяницы, покрывали лица черным пеплом и кричали «Горе!» на улицах, предостерегая мир о грядущей погибели. Представьте ощущения: запах сажи на вашем лице, кусачая ткань запыленного рубища, скорбные крики сотен резких голосов, переполненных яростью. Это было РАДИКАЛЬНО. То было время беспокоившего всех насилия и угнетения, и учения Аллена Гинсберга и Эбби Хоффмана[8] тогда использовались с очень реальной целью.

Близился конец света!

Дэвид Берг говорил о своих последователях пылко и с гордостью. «Это настоящая, единственная подлинная революция, и она выживет, одна из всех когда-либо происходивших, потому что несет с собой революционное Царство Бога и Иисуса Христа!» – изрекал он, закрепляя за адептами секты статус пророков Конца времен.

Группа перебралась в фургоны, чтобы распространить это евангелие по Соединенным Штатам. Дэвид создал лидерскую структуру, выделив детей, обладавших нужными качествами, и обучил их лично (он называл их своими архиепископами). И уже спустя два года группа набрала достаточно последователей и достаточный импульс, чтобы двинуться на Великобританию и разжечь движение «Революции для Иисуса» там.

Здесь и начинается история моих родителей.

Мои родители присоединились к группе в 1972 году, и к тому времени, когда они в качестве новообращенных обучались на фабрике в Бромли проповедовать «Слово» и готовились к миссиям в Амстердаме, Париже и других местах, Дэвид Берг уже скрылся из виду. Всего через четыре года после основания секты в Хантингтон-Бич.

И опять у нас есть две версии того, как и почему это случилось.

Версия номер один: в Штатах пресса начала поднимать шум в связи с «Движением Иисуса» и «Детьми Бога». Родители адептов говорили, что их детям промыли мозги, похитили их и загипнотизировали. Дэвид Берг опасался, что его станут преследовать по закону, поэтому держался в тени, на случай если дерьмо окажется сильней фанатизма.

Вторая версия утверждает, что дела на самом деле были не так плохи – пока что, но Дэвид Берг, уже превратившийся в Моисея Дэвида, нуждался в том, чтобы дистанцироваться от своих последователей. Он начал избавляться от людей, знавших его до того, как он объявил себя пророком. Видимо, он понял, что уклончивость и тайна – ключи к вере в чью-то избранность. Оставаясь на расстоянии вытянутой руки и не видя «человека», члены группы скорее верили в «пророка». Может, если бы мои родители познакомились с Дэвидом Бергом лично, то осознали бы, что он был не столько мессией, сколько зависимым от алкоголя слизняком, как описывала его собственная дочь.

К тому времени он уже избавился от первой жены Джейн (переименованной в Мать Еву) и обзавелся девушкой вдвое младше него. Карен Зерби (позднее известная как Мама Мария) была его наложницей (хотя болезненный переход между этими двумя продолжался пять лет). Карен сыграла важную роль как в жизни Дэвида, так и в истории группы – вплоть до его смерти. Собственно, она возглавляет «Детей Бога» до сих пор.

Как бы то ни было, в то время когда мои родители обрели новые имена и новое рождение на фабрике в Бромли, они ни разу не встречались с Моисеем Дэвидом. Между тем он находился всего в двух милях и руководил революцией из маленького семейного дома в тихом тупике. Я не знаю, как долго Берг жил в Великобритании, но из укрытия он больше не вышел.

К 1972 году у «Детей Бога» было более десяти тысяч последователей в ста тридцати коммунах, и мне хочется верить, что большая часть этих людей – мои родители в том числе – были хорошими. Они пытались изменить мир к лучшему или искали цель в жизни. Они не вступили в группу, говорившую: «Станьте проституткой для Иисуса» или – «жестокое обращение с детьми – это нормально». Они присоединились к революции. Но сползание группы к некоторым по-настоящему дерьмовым учениям происходило даже быстрее, чем я осознавала, когда росла.

Практика под названием «кокетливая рыбалка» появилась в 1973-м. Ее представили во внутреннем круге Берга, а всей группе предложили спустя один год, и всего через два после того, как мои родители присоединились к секте. Так назывался способ, которым женщины могли вербовать для секты новых адептов. Женщины должны были показывать людям, жившим в мире за пределами группы, любовь Бога (с помощью секса) и пожинать плоды (в виде денег). Эти женщины были «ловцами человеков»[9], как Иисус сказал Своим ученикам.

Внушающий еще большее беспокойство концепт «дитя-невеста» появился в 1977-м.

Похоже, «промывание мозгов» – вещь весьма перспективная. Много ли это – два года, чтобы создать такие условия и так контролировать женщин, чтобы они сделались «шлюхами для Бога»? А четыре – чтобы выработать у адептов достаточное равнодушие к идее сексуального насилия над детьми и превращения несовершеннолетних в «невест»?

Учитывая, что моя мать была обращена за пять часов, полагаю, пять лет в подобной среде идут за десятилетия. Но что очевидно для меня в Дэвиде Берге – он был гнилым с самого начала. Возможно, это лишь скрывалось глубоко внутри. Пусть для того чтобы обработать своих последователей и притупить у них восприятие реальности, ему потребовалось какое-то время, сам он уже был абьюзивным, контролирующим педофилом.

И вот мы доскреблись до еще одного открытия, пробирающего меня до костей.

1968 год – тот, когда все это началось, – был годом, когда мать Дэвида Берга Вирджиния умерла. Ее смерть – поворотная точка, так как многие, включая дочь Берга, считают, что его мать была последней сдерживающей моральной силой в его жизни.

Так была ли ее смерть тем, что побудило его к действию? Катализатором? Ждал ли он этого дня? Поскольку после того как Вирджиния умерла, он сорвался с тормозов. После ее смерти он начал создавать группу, способную дойти до невыразимых вещей во имя Дэвида и Иисуса.

И это начало нашей истории – истории моей семьи, моей коммуны и моей собственной.

Она будит меня пощечиной.

Толчок. Тело пробивает током. Грубо. Я не могу заснуть. Не сплю.

Бессонница. Ну что за сука! Никогда не выигрываю в борьбе с ней. Она превращает постель в сплошной источник зуда, делает любое положение раздражающим. Каждый звук в ночи усиливается: радиатор, потрескивание статического электричества, система отопления.

– Залезай в фургон. БЫСТРО!

Я чувствую его руку сзади на шее, он толкает меня к боковой двери.

– Я СКАЗАЛ, БЫСТРО! – громкий папин голос дрожит; адреналин из него так и хлещет. Моя голова замотана, я ничего не вижу. Ощущаю под коленями металлический пол фургона, и машина, подпрыгнув, трогается. Меня швыряет назад, протянув по полу, пока папа набирает скорость на улицах Лондона.

– Как ты думаешь, как они нас нашли? – слышу я; это мама.

– Заткнись, Рэйчел, и дай мне вести машину.

Раздается вой клаксона, колеса цепляются за дорогу, отрываются от нее. Пол фургона остро пахнет жженой резиной. Я отодвигаю намотанный на лицо шарф, чтобы осмотреться, и беру за руку мою сестру Кейт. Она сидит на полу рядом со мной. Несколькими мгновениями ранее Кейт волокла к фургону наших младших брата и сестру. Она смотрит прямо перед собой стальным взглядом. Если она и напугана, то не подает виду. Кейт тринадцать, и ни следа от ребенка, которым она когда-то была, в ней не осталось.

Мне восемь лет, а в бега мы ударяемся второй раз за несколько месяцев. И второй раз одну из наших коммун обнаружили. Это не может быть совпадением, между двумя случаями должна быть связь. Кто-то должен был рассказать нашим преследователям, где мы живем.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на сестру, и вижу, что Кейт закусила губу – думаю, скорее из-за попытки сохранить равновесие в бросающейся из стороны в сторону машине, нежели от страха. Последний раз подобное происходило месяца четыре назад, из-за мальчика, понравившегося Кейт в «Доме подростков». Тот мальчик подверг нас опасности.

«Дом подростков» – большое старое здание посреди пустыни, полное «переквалифицированных» подростков. Предполагалось, что они станут более сильными и покорными последователями Моисея Дэвида, лучшими солдатами Последних времен – семи лет битв, бегства и мученичества, в которые мы, дети, были избраны Богом сражаться и умереть.

Когда произошла та история, мы уже очень давно не жили в «Доме подростков». Однажды днем я увидела, что Кейт лежит на маминой кровати и плачет. Кейт задернула шторы, чтобы свет не попадал в комнату. Я застыла на пороге. Никогда не видела свою сестру такой; с тех пор как мы покинули Африку, я не замечала на лице Кейт ни одной настоящей эмоции. Я не могла спросить ее, почему она плачет – когда видишь такое сильное отчаяние, просто позволяешь ему выплеснуться. Потом я узнала, что тот мальчик, который ей нравился, Соломон, сбежал. Он пытался пересечь границу, предъявив таможенникам фотокопию паспорта. Не представляю, как ему удалось так далеко зайти, ему было всего четырнадцать. Я подслушала, как взрослые потихоньку обсуждали это, – их голоса были очень серьезны. Если полицейские остановят нелегально путешествующего ребенка, их появление у нас будет лишь вопросом времени.

«Если он достаточно умен для того, чтобы проделать путь до границы, значит, он знает наш адрес. Нам надо уходить сейчас, не дожидаясь, пока появится полиция», – сказал папа. Он решителен, авторитарен. Лидер. Кажется, он всегда знает, что делать, он всегда выглядит таким уверенным. Если кто-то из нас, детей, хоть немного уверен в себе, то это уверенность, отраженная от него. Отраженная потому, что она ощущается, пожалуй, скорее механическим повторением, нежели настоящим, глубоким качеством.

Итак, мы сбежали посреди ночи, а наш дом рассыпался несколькими фургонами с разными пунктами назначения – в целях безопасности. Благодаря папиному умению быстро соображать мы оказались в доме Хендона, но каким-то образом они нашли нас опять.

Я смотрю сквозь щель между передними сиденьями на папу, сгорбившегося, с поднятыми плечами, на то, как он гонит фургон по улицам. Папины волосы средней длины и не такие волнистые, какими были когда-то. Они становятся каштановыми или, возможно, седыми вместо рыжих, как раньше. На его сжимающих руль руках проступают признаки старения; я боюсь, что его вены лопнут, как виноградные ягоды, на которые кто-то наступил. Мне к горлу подступает тошнота от резиновой вони. Сняв с головы шарф, я выпрямляюсь; сдерживаясь, сжимаю челюсти, пытаюсь успокоиться – теперь я чувствую еще и запах двигателя.

В этот раз люди, которые нашли нас, пытались нас сфотографировать, поэтому папа велел нам закрыть лица, пока мы бежали к фургону.

– Вы проститутка? Вы проститутка для Иисуса? – Я слышала, как кто-то из наших преследователей кричал это маме в окно.

И хотя я чувствую себя больной и слегка напугана, я рада, что мы уехали из дома Хендона.

Дом Хендона был стандартной, строгой, закрытой коммуной в Северном Лондоне: все дни расписаны, много дел, молитвы, службы и муштра. Масштабная коммуна, совсем не похожая на маленькие дома, в которых мы жили в Африке и Индии. Но настоящим, огромным преимуществом было уехать от «дяди» Джонатана. Облегчение от этого пересиливает все нынешние страхи.

«Дяди» и «тети» – так мы должны называть всех взрослых в наших домах. Это выражение уважения к старшим.

Когда мы переехали в дом Хендона, вся наша семья втиснулась в одну комнату, все восемь детей ночевали на полу, а родители – на двуспальной кровати посередине. Порядок детей таков: мой старший брат Шед (пятнадцать лет), затем Крис (четырнадцать), Кейт (тринадцать), Джоэль (двенадцать), потом я и младшие – Джош (шесть), Сэм (пять) и малышка Ви (шесть месяцев), она в постели вместе с мамой и папой. Моей старшей сестры Мэг (семнадцать) в нашей компании нет – она ушла, когда ей было четырнадцать лет, поступила в тренировочный лагерь для подростков в Таиланде. Это было много лет назад, с тех пор мы ее не видели.

Шед очень умный. Он долговязый, искренний, и у него вечно проблемы из-за того, что он читает запрещенные книги. Не представляю, где он их берет. Совсем недавно его поймали со словарем и опозорили перед всем домом.

– Какой солдат Господень станет прятать словарь? Для чего тебе нужны будут все эти длинные слова, когда ты будешь сражаться с Антихристом?

Издевательства, которым он подвергся из-за словаря, были безжалостными, но Шед знал, насколько рискованно иметь подобные вещи.

Мой брат Крис самый энергичный человек, которого я знаю – «гиперактивный», услышала я как-то от папы. Крис – добрый, заботится обо мне, у него рыжие волосы цвета ржавчины и россыпь веснушек.

Кейт сейчас спокойна. Она не всегда была такой. Когда она была младше, в ней пылал огонь, и характер ее был вспыльчивым, но с нашими переездами в новые дома то и другое утихло. Когда Кейт было двенадцать, ее, Криса и Шеда отправили в Индию для «переквалификации». Они оставались там полгода. Что бы ни произошло в том лагере, Кейт оно изменило кардинально. Она не говорит об этом, но с каждым днем все больше и больше сливается со стенами. Умное решение. Хороший способ выжить. Я хотела бы научиться вести себя так же, но вечно нарываюсь – из-за своего длинного языка.

Джоэль – полная противоположность Кейт. Он нахальный, шумный и озорной. У него светло-каштановые волосы, и он глупый – если считать подобное глупостью: тот тип парней, которые никогда не думают о последствиях. Из всех детей папа издевается над ним сильнее всего.

Джош – милый, умный и странный. Он не говорил по-английски первые несколько лет своей жизни, предпочитая использовать язык, который сам изобрел, по звучанию очень похожий на русский. С Джошем мы ближе всего по возрасту. Мы боролись за внимание с момента его рождения. Он всегда был маленьким для своих лет – может быть, потому, что в раннем детстве я крала его грудное молоко, а может, он просто таким уродился.

Сэм как Крис – выглядит так же, как он, но у Сэма внутри вращается и клокочет неистовая энергия. Прежде чем Сэм научился ходить, он карабкался. Опасное времяпровождение для крохотного и беззащитного искателя приключений.

А малышка Ви – это просто пучок белокурых локонов и бульканья. Она слишком маленькая, чтобы понимать что-нибудь в том, как мы живем, или осознавать, что мы как-то отличаемся от других людей.

Ты начинаешь понимать это, только подрастая.

Поскольку нас восемь, а разброс возраста – семнадцать лет, мы всегда более или менее сбиваемся в отдельные группы. Кто знает, может, так со всеми братьями и сестрами? Старшие должны заботиться о младших, у всех нас разный опыт, ко всем относятся по-разному. Первые пятеро очень умны, и на них больше повлияла жизнь снаружи, как, например, общение с бабушкой и дедушкой (родители поддерживали с ними связь до Индии, когда им нужно было собрать деньги на эту поездку). Я – номер шесть, и родилась как раз перед переездом в Индию. То, что бабушка и дедушка пытались привить старшим, неизменно передается остальным: эмпатия, терпение, готовность защищать друг друга. Быть может, младшим недоступна та свобода, что была у нас до присоединения к «настоящим домам», но они не столь подвержены режимам, дисциплине и правилам, которым подчиняется когорта старших.

Но что в нашей семье постоянно, всегда, даже если что-то разделяет нас, так это позиция «МЫ против НИХ». Мы стая, они, взрослые, – враги. Мы стоим друг за друга, линия защиты против родителей, дядей, теть. Лидеров, Пастырей – какие бы имена они ни выдумывали, чтобы определить их – взрослых. Мы не пытаемся играть в любимчиков – здесь нет любимчиков. Мы не крысячим, не стучим, не жалуемся. Это неписаный закон, с которым ты тут рождаешься: мы против них.

Вот как можно оставаться невредимым.

На самом деле это единственный способ.

Но сейчас мы снова в бегах. В фургоне только наша семья, так что я надеюсь, что куда бы мы ни отправились, там будем только мы. Подобный результат облавы был бы лучшим из когда-либо случавшихся. Джоэль всегда мне говорит, что я излишне оптимистична, что я глупая мечтательница, и все никогда не происходит так, как я воображаю.

Но в этот раз, возможно, будет именно так.

На самом деле мы никогда не жили только нашей семьей, а исключительно коммунами – в Африке, Индии и на Маврикии. До переезда в Англию мы были гораздо менее закрытыми. Покидая коммуны, мы выходили певческими коллективами в лагеря прокаженных, дома престарелых и супермаркеты. Мы не являлись частью мира, но иногда видели его. Мы в него погружались. Знали, что он есть там, за забором. И у нас было наше собственное время. Свободное. Прекрасное, чудесное время без расписания.

Кажется, с тех пор прошла вечность.

В Африке, когда мне было около четырех лет, у нас был большой сад и за ним – лес. И случалось, у нас оставались часы, когда за нами не присматривали, и мы могли бродить там. В коричнево-зеленых чащах мы создавали банды. Между Солдатами Антихриста и Армией Иисуса вспыхивали войны и заключались перемирия. Сделанные из желудей пули дьявольских прислужников били с достаточной силой, чтобы на месте удара у меня возник синяк, а иногда – и рана.

В какой-то момент в нашем саду засвистели самые настоящие, а не желудевые пули, выпущенные из реальных ружей; тогда убили всю семью наших соседей. На них напала настоящая банда. Пули влетели в окна гостиной, а мы прятались под кроватью. Я помню, как матрас приподнимался от наших маленьких тел, как оглядывалась на лица братьев и их глаза, в которых отражалось то же возбуждение, что ощущала я. Нас воспитали в ожидании подобного: мы не боялись, мы думали, что Конец времен пришел с опережением.

И хотя из-за отца – агрессивного, злого, жестокого, пренебрежительного и абьюзивного – наша жизнь всегда была нелегкой, ее нельзя было сравнить ни в коем случае с тем, какова она в настоящем доме. Вроде дома Хендона или того, что был перед ним, или другого – еще прежде. Отец – это всего лишь один человек.

В домах имя им легион.

– Как думаешь, куда нам лучше поехать? – слышу я, как мама тонким голосом решается спросить у папы. Папа не любит, когда его о чем-то спрашивают, особенно когда он ведет машину. Но мы в фургоне примерно час, движение чуть-чуть замедлилось. Через переднее окно я ничего не вижу, но, кажется, мы на открытой местности: стало меньше поворотов, и больше меня не тошнит.

– Мы не можем пойти ни в какой «дом». Мы скомпрометированы, мы спалили наше убежище.

– У нас ничего нет с собой, – безвольно отвечает мама.

– Придется обойтись. Вот ДЕРЬМО! Я оставил в доме «сундучок».

В «сундучке» было все, что нам нужно. Мы брали его с собой во все страны, куда ездили. Он большой, сделан из металла и натуральной кожи. В нем наши паспорта, свидетельства о рождении, письма и книги Моисея Дэвида и наши фотографии. Тысячи снимков. Открыть «сундучок» – все равно что распахнуть люк, ведущий к визуальной истории нашей семьи. Папа всегда был заядлым фотографом – он обустраивал темную комнату для проявления фото в кладовой большинства домов.

Услышав, как он говорит, что мы потеряли «сундучок», я тут же думаю о портретах Сэма и Джоша. Это большие черно-белые фотографии. Очень красивые. Мы никогда их больше не увидим, но я их не забуду. Я закрываю глаза, и портреты возникают перед моим мысленным взором. Сэм посылает камере воздушный поцелуй; у него длинные локоны. «Ты выглядишь как девчонка!» – хихикает Джош. Сэм выглядит потрясающе. Хотя Джош на своей фотографии глупо улыбается, его глаза все равно сохраняют своеобразную мудрость. Мне хочется удержать больше, больше наших воспоминаний, которых нам не доведется увидеть, так что я не открываю глаз и пробую проследить очертания своего собственного фото, в мои четыре года. Я сижу рядом с нашим домом в Южной Африке, в бикини из бледных ярко-розовых цветов, сделанном для меня сестрами. Я помню, как две из них сидели на солнце, сплетая розовые цветы, пока я молча на них смотрела, не желая разрушать магию внимания, доставшегося мне и моему царскому наряду.

Зажмуриваюсь еще сильнее и улыбаюсь цветам и контурам снимков из тех времен, когда нас нашли бабушка и дедушка, путешествовавшие по миру, чтобы встретиться с нами на Маврикии. Цвета на фото – зеленый, золото и сепия. Мы стоим перед старой машиной; мне примерно два с половиной года, я впереди дедушки, бабушка держит младенца Джоша. Нас с беднягой Джошем мама тогда одновременно кормила грудью.

С утратой «сундучка» мы разом лишились всех свидетельств нашего появления на свет, наших личностей и прошлого. Гораздо позже я сумела осознать, как много будет значить для меня эта потеря.

– Мы поедем в лагерь и заляжем на дно, – говорит отец.

– Звучит как хороший план.

Мама нечасто с ним спорит. Затем она тихо спрашивает:

– Где?

– Уэльс, – говорит он.

Киты?[11] Мне представляется морской курорт, красивый и большой, заполненный китами. Они величественно плавают, ныряют, прыгают. «Киты», должно быть, место, куда стремятся люди со всего мира, мечтая увидеть самых больших существ из океана, таких огромных, что могут стать домом для Ионы на целых три дня! Это будет прекрасно, что-то вроде каникул.

Я улыбаюсь Кейт, надеясь, что она понимает, о чем я думаю. Она отвечает странным взглядом, а меня все дальше уносит мое воображение. Кейт должна знать о китах больше моего, но нам известно, что в фургоне лучше не разговаривать. Мы не смели делать этого, даже когда жили в Африке; в подобных случаях отец протаранивал рукой салон машины, ища смельчака и ожидая, что Крикун окажется на пути его кулака. Отец называл это «толстые уши» или «бутерброды с костяшками». Толстое ухо – удар в голову; синяков не оставит, но затыкаешься сейчас же. Второе – по-настоящему сильная затрещина по макушке. Также не оставляет синяков, но будет противная шишка, с тем же результатом.

Сиди тихо, закрой рот и держись подальше от «сэндвичей» и «толстых ушей».

Джоэлю выпадает их больше всего – он просто не слушает, ему наплевать на удары или у него высокий болевой порог. А может, все сразу. Обычно Джоэлю достается хотя бы один «сэндвич» в день.

Мы едем несколько часов, день клонится к вечеру, темнеет. Я обожаю ехать в темноте, обожаю огни туннелей и уличных фонарей и «кошачьи глаза» на дороге. Если прищуриться, то это будто ты путешествуешь во времени – и можешь очутиться где угодно. Даже здесь, на полу фургона, где днем можно увидеть только куски облачного неба, ночью тебя достигают огни – они проникают внутрь и танцуют на потолке, меняя форму по мере приближения или отдаления от них.

Растущие, расширяющиеся, исчезающие. Дружелюбные костры на металлической крыше.

В конце концов движение замедляется: мы на месте. Где бы это ни было, тут холодней, чем в Лондоне. Даже внутри машины дыхание облачком вырывается у меня изо рта.

Я слышу голос отца снаружи. Он разговаривает с мужчиной, у которого смешной певучий акцент – я никогда такого не слышала. Похоже на переговоры или что-то вроде: «тут подключите воду», «тут электропитание».

Отец с грохотом распахивает дверь фургона, и хотя я знаю, что последует за этим, звук оглушает меня, а холодный воздух бьет по лицу. Сквозь проем двери я пялюсь на огромный кусок ночного звездного неба, раскинувшегося над нами. Человек-с-певучим-акцентом ушел – отец всегда дожидается, пока другие люди уйдут, и лишь потом нас выпускает: увидев появляющихся из фургона детей в таком количестве, посторонние удивляются. Часто они хихикают и спрашивают: «А что, у ваших родителей нет телевизора?» – хотят сказать, что родителям развлечься нечем, кроме секса. Я сотню раз слышала эту шутку, но шутят такие люди на самом деле над собой, потому что телевизора у нас нет.

Это дьявольские шутки.

Мы по одному вылезаем, похлопывая себя по ногам, чтобы избавиться от судорог и покалывания. А после видим наш новый дом: ярко-желтый автоприцеп на краю поля, он как маяк на фоне темного ночного неба. Желтый цвет, возможно, не лучший для подполья, но думаю, прицеп четырехместный, по крайней мере, а это роскошь – на три кровати больше, чем было у нас в доме Хендона.

Да! Я по-прежнему буду спать на полу, так как я пятая в очереди к кровати, но это значит, что у нас появится какое-то пространство. Это волнующе.

Все что угодно лучше дома Хендона, дяди Джонатана и его сына Кэйнана. Каждый день вне той коммуны – победа.

Мы плетемся в наш новый желтый дом. Когда включается свет, перед нашими глазами возникает деревянная внутренность кабины и коричневая обивка с грядами вышитых цветов. Цветы почти трехмерные. Коричневые листья придают картинке мертвенность, как если бы растения свалили в кучу, чтобы сжечь, и не хватает лишь огня. Уставшие, состарившиеся цветы.

Мы ничего не ели целый день, но в кухне имеется ящик с провизией, который должен был приехать с автоприцепом.

Это удобно, я думала, что мы сегодня пропустим ужин.

Все глаза с голодным выражением смотрят на ящик с надписью: «Смэш».

– Что это такое? – спрашиваю я.

Кейт держит в руках коробку и читает инструкцию: «Это картофельный порошок. Пюре, только сухое», – говорит она.

– Ух ты! – отвечает Джоэль.

Мы годами питались сухим молоком и яичным порошком, и теперь – сухой картофель? Я задаюсь вопросом, что еще может выпускаться в порошке.

Порошковая еда идеальна для Последних дней, потому что она никогда не заканчивается.

Мама с папой уходят в заднюю часть прицепа и задергивают коричневые шторы с цветами, чтобы остаться наедине, превращая это пространство в «спальню». Но их отделяет от нас лишь ткань с мертвыми листьями, так что мы их отлично слышим.

– Я не знаю, Рэйчел. Я НЕ ЗНАЮ! Нам надо просто подождать. Кто-то сказал им, где мы. – Папа взволнован и явно нервничает.

– Хорошо, хорошо. – Мама успокаивает его тихим голосом.

Кейт ставит чайник, и мы ждем, пока будет готов наш обезвоженный ужин. Я смотрю на своих семерых сестер и братьев. Кто-то стоит, другие – сидят на полу или расселись на стульях вокруг стола. Мы все тощие, всегда были тощими, но последние несколько месяцев наложили свой отпечаток на нашу внешность. Может, мне так кажется, потому что я привыкла видеть нас загорелыми, покрытыми веснушками, с покрасневшими от африканского ветра щеками. Этот ветер приходит из пустыни Кару и ощущается так, словно сам Бог дует на землю из гигантского фена: горячий, дикий, высушивающий кости.

Закрыв глаза, я могу почти почувствовать, как он взлохмачивает мои волосы. А открыв их снова, вижу контраст с тогдашним нашим обликом: теперь мы вялые, бледные и тонкие. Как старые потертые носки, серые и сморщившиеся от долгого ношения.

«Смэш» раздают по всей комнате. Мы жадно пожираем порошковую картошку, слегка напоминающую стружку от карандаша пополам с клеем. Но это горячая еда, и она прогонит урчание в желудке, которое иногда бывает таким громким, что не дает заснуть. Она невкусная, но тем не менее мы благодарны за нее.

Каждый из нас находит себе место, чтобы устроиться спать. Каждый знает свою позицию в семейной иерархии и не противоречит ей. Мне достается промежуток в задней части прицепа между двумя кроватями. Хотя мне это не нравится, все же есть надежда, что, вставая ночью в туалет, никто не наступит на меня.

Что за день, – думаю я, устраиваясь под одеялом. – Я не ожидала ничего подобного. Вся наша жизнь изменилась.

И завтра, возможно, мы увидим китов.

Это самое сырое место, в котором я бывала в жизни. Все вокруг глубокого зеленого цвета и мокрое. Трава похожа на матрас или губку, пропитанную водой и стремящуюся поглотить твои ноги. Упругая и сырая. Мы здесь уже неделю, и каждое утро просыпаемся в низком тумане и покрывающей наш лагерь ледяной корке, которая обычно тает к полудню, заставляя все предметы глянцево блестеть.

Я ошибалась, китов здесь нет. Есть овцы, у которых, похоже, коклюш или бронхит. Они живут прямо у нашего прицепа, за забором, и кашляют ночами напролет. В первую ночь здесь, услышав их, мы думали, что кашляет компания стариков – Крис сказал, что звук такой, как будто стариканы курили всю жизнь. Увидев отару овец, мы нашли это забавным. Крис предположил, что овцы, возможно, тоже не прочь курнуть. Но больше нам не смешно. Такое ощущение, что кашель не прекращается вообще, и это значит, что мы никогда не можем как следует выспаться.

Права я оказалась в том, что лагерь – туристический. В передней части кемпинга имеется табличка, на которой это написано. А кроме нас, здесь никого нет, и, значит, мы можем разгуляться, и нам ни с кем не надо делить большие душевые.

Я вхожу в ледяную душевую, и мои маленькие ноги сейчас же принимаются болеть от прикосновения к холодному металлу и бетону. Включаю кран; он работает пятнадцать секунд, и приходится нажать опять. Добыть из его металлической головы горячую воду удается лишь после множества нажатий. Делая это, я стараюсь не дотрагиваться до льющейся рядом со мной холодной струи. Зубы отбивают дробь.

Это моя первая зима. Я никогда раньше не сталкивалась с холодом. Впустив однажды в себя, ты уже не можешь вытряхнуть его обратно. Это совсем не похоже на лихорадку. Холод проникает в твои кости, обустраивается там и не намерен уходить. Контраст с тем, как мы росли в раскаленных от жара странах, становится для моего тела шоком. Я думаю о том, как трудно было охладиться во всех тех местах, где мы жили прежде. Когда мне было два года, я спала в Индии на каменном полу, чтобы не перегревать лицо – без одеяла, без подушек, никакой постели. Я укладывалась на пол щекой и, когда она нагревалась, переворачивала лицо, как кусок бекона на сковородке.

Сейчас это ощущается как другая жизнь, отделенная от нынешней вечностью. Тогда все было окрашено в разноцветные тона, такое горячее, что, кажется, могло бы сжечь дотла сами мои воспоминания. Сейчас влажно, туманно, льдисто, холодно, и мы «в бегах».

– Ой, ДЖЕЙМИ!

Острый укус мокрого полотенца впивается в мое бедро. Останется синяк. Джейми скручивает полотенце, готовясь хлестнуть меня еще раз. Я кричу и выбегаю из душевой.

– Прекрати! Прекрати! – Я хохочу на бегу.

Джоэль никогда не упускает возможности побыть непокорным. И вовлечь меня вместе с ним в какую-нибудь шалость. Он преследует меня по всему кемпингу до тех пор, пока я оказываюсь не в силах больше бежать, и награждает еще одним ударом по ноге.

– Тебе снова нужно в душ, – говорит он. – Быстро, пока папа не видит!

Я вся в грязи и замерзла.

– Тебе нравится здесь больше, чем в доме Хендона? – спрашиваю я у Джоэля, пока мы идем обратно к душевой.

– Да, конечно. Дом Хендона был ужасным! – Ему приходит в голову забавная мысль. – Хендонский Храм Ужаса, – говорит он, смакуя звучание слов.

– Мне тоже здесь нравится. Пусть даже отец тоже тут, все равно это лучше, – говорю я, когда мы входим в душевую и видим Кейт, оборачивающую полотенце вокруг головы.

– Тебе, должно быть, не хватает твоего бойфренда, Кэйнана, – дразнит меня Джоэль.

– Фу, нет! – говорю я, расстроенная тем, что он мог сказать такое. Но Джоэль никогда не упускает возможности также и помучить меня (Кэйнан – сын дяди Джонатана). – Он не был моим бойфрендом, он был мерзким, – добавляю я тихо.

– Дядя Джонатан хотел, чтобы он был твоим бойфрендом, он хотел, чтобы вы двое занялись любо-о-о-о-овью, – напевно тянет Джоэль, зная, что огорчает меня.

– ФУ! – говорю я, хотя знаю, что он прав – дядя Джонатан пытался заставить меня делать это с Кэйнаном.

– Я думаю, с ним что-то не так, – добавляет Кейт.

Кейт можно верить, она разбирается в таких вещах.

– С дядей Джонатаном много чего не так, – говорю я негромко.

Меня охватывают воспоминания о том, как дядя Джонатан пытался нас унизить – для этого у него было множество способов: бить деревянной ложкой, кричать, заставлять молча стоять в углу, пить воду, оставшуюся от мытья посуды, если посуда оказывалась плохо вымыта. И самое худшее наказание: когда ты должен стоять на коленях, выпрямившись, держа руки за головой, – часами. Иногда до тех пор, пока руки и ноги не начнут гореть. Пылая от бедер до плеч. Если упадешь, отсчет времени начинается заново.

– Да, это правда насчет дяди Джонатана, но я имею в виду Кэйнана, – говорит Кейт.

Я помню, как дядя Джонатан давил на меня, чтобы заставить делать вещи, которые я не хотела делать с Кэйнаном, тот раз, когда он уложил меня и Кэйнана в одну постель и сказал мне снять одежду, а он, дядя Джонатан, смотрел. Кто-то вошел в комнату, и я, схватив свою одежду в охапку, выбежала вон.

– Он НЕ мой бойфренд, – говорю я, уязвленная одновременно воспоминаниями и предположением Джоэля.

Кейт мягко произносит:

– Я говорила тебе, что он был полный аут.

Полные ауты – прозвище, которое мы, дети, тайно давали тем взрослым, с кем следовало быть «осторожными». Обычно их можно сразу распознать. Мы привыкали к тому, как они вели себя, с раннего возраста. (Будучи взрослой, я позднее поняла, что настоящее название для полного аута – «извращенец», «педофил» или «растлитель малолетних».) Сперва старшие сестры и братья рассказывали, кто они такие, но вскоре ты и сам обучался их замечать. Есть пара подсказок, как определить полного аута: они слишком долго смотрят на тебя или слишком сильно хотят тебя наказывать. Иногда – и таких полных аутов сложней всего засечь – они добрей к тебе, чем остальные взрослые. Впрочем, подобные редки на самом деле.

В наших домах вам не нужно быть добрыми для того, чтобы делать с детьми то, что вам хочется.

В большинстве домов есть хотя бы один полный аут. Если жил с таким, ты знаешь, что нужно стараться не оставаться с ним наедине в комнате или стоять с другой стороны от него. Держись своей стаи и избегай его радаров.

Наибольшая опасность от полных аутов грозит старшим детям, у которых нет сестер и братьев, что могли бы их научить, или детям из семей поменьше, за которыми не стоит волчья стая. Хуже всех приходится тем, чьи родители полные ауты. Были времена, когда мужчинам разрешали жениться на собственных дочерях, и некоторые так и делали. Нам повезло, мы сильная стая – всегда заботились друг о друге и берегли друг друга.

Пока что.

Здесь полных аутов нет. Мы можем расслабиться, тут просто санаторий.

Мы оставались в нашем ярко-желтом автоприцепе около двух месяцев. Последний месяц прошел в тумане холода и болезни. И вот мы снова сидим на полу в фургоне, на пути к новой коммуне, которую хотят основать наши родители, – дому Бирмингема.

Мы всего несколько часов в дороге, но лагерь отдыха уже кажется быстро тающим поутру сном. Возможно, мы никогда не были в Уэльсе, возможно, все это время мы сидели в фургоне, но я всем своим существом ощущаю, что это не так, я слишком ослабела для одной поездки. Вялость в руках и ногах напоминает мне о кишечном вирусе, который я подхватила в лагере. Я давно не играла, у меня просто не было сил на игры. И мне холодней сейчас, чем два месяца назад. Я сгибаю ноги, ложась на пол фургона. Они крошечные – маленькие палочки в мешковатых штанах – тех же самых штанах, что я носила почти ежедневно с момента, как мы ушли в подполье.

Дом Бирмингема, дом Бирмингема… Я повторяю эти слова несколько раз, они звучат так смешно.

– Интересно, каким будет следующий дом? – шепчу я Кейт.

– Ш-ш-ш-ш, – нежно предостерегает она меня и гладит по волосам.

Я недавно слышала, как мама и папа говорили о «ферме». Я представляю теплый огонь, шерстяные одеяла, жареного цыпленка, пение и большие диваны, на которые можно лечь. Все это светится красным и чудесно пахнет. Я держу Кейт за руку и улыбаюсь.

Впереди нас ждет что-то хорошее, я чувствую это.

– Здесь, должно быть, приземлилось НЛО, это похоже на место космического крушения, – говорит Джоэль. Мы стоим на пороге того, что, вероятно, должно быть гостиной. Сквозь пол комнаты видно нижний этаж.

– Мы пришли с миром, – смеясь, говорит Джоэль.

Кейт пытается включить свет.

– Электричества нет, – говорит она, ничуть не удивленная.

Мы на ферме. Это не похоже на дом. Скопище сараев, разгромленных, как будто бомбы пробили себе путь сквозь каркас здания. Мой отец способен починить все на свете, но, кажется, здесь разрушения зашли слишком далеко. Ни отопления, ни электричества, в комнатах – огромные дыры.

Мама вмешивается, пытаясь развеять сомнения, охватившие ее детей.

– Мы все будем спать в одной комнате, чтобы сохранить тепло. Возьмем газовый обогреватель и поставим его посередине, и вы сможете сесть вокруг него. – Пока она говорит это, мелодия ветра пугающе меняется, проникая сквозь отверстия в доме. – Очень скоро здесь будет тепло и безопасно, – слабо добавляет мама.

Мы согласно киваем. Я смотрю на маму, которая старается сделать происходящее хоть немного нормальным для нас. Она всегда старается. Всегда умиротворяет отца, успокаивает его, поддерживает его решения. Если у кого-то из нас, детей, есть способность «нравиться людям», то это от нее. Мама – буфер между отцом и нами. Когда речь идет о маме, все делается сложным, мне нелегко понять, что мне стоит чувствовать и думать в отношении нее. Но мне всегда хотелось ее защитить.

В определенном смысле ощущение такое, словно мама – одна из нас. Как будто и ее сюда пригнали, и не было у нее такого уж большого выбора. Она всегда беременна и вечно кормит грудью и рожает. Даже если кажется, что между детьми наметился просвет, на самом деле то были случаи, когда они рождались мертвыми. И она годами оставалась реально нездоровой. У нее выпала большая часть волос, и она сделалась такой худой. Я помню, как смотрела на нее, лежащую в кровати, не в силах встать, – я хотела спасти ее и не знала как.

Была ли в ее состоянии вина всех нас, детей? Каждого, кто, появляясь на свет, отрывал от нее кусочек? Быть может, не я одна, а все мы, когда доходит дело до мамы, хотим окружить ее защитой и чувствуем себя виноватыми.

Сейчас середина ночи, и в отблесках газового обогревателя комната светится красным. Все спят, слышна симфония ночных звуков: дыхание, писк, шарканье. Я очень осторожно двигаюсь в сторону света от обогревателя, семеня так мелко, как могу. Подойдя близко, я смогу урвать минуты три тепла, через носки, пока ноги не станет жечь. Я знаю, что скоро ноги раскалятся добела, но я нуждаюсь в этом тепле. Бац! Когда ожог становится по-настоящему сильным, я быстро растираю ноги и стараюсь не шуметь от боли. Когда она утихнет, моим ногам будет тепло добрых пять минут.

Это рай.

Мир вокруг – словно в замедленной съемке. Ветер замолк, и сам дом сделался волшебно тихим. В окно я вижу что-то слишком неторопливое для дождя и слишком крупное для града – снег. Джош и Сэм молились о снеге этим утром, потому что мы никогда не видели его, и вот он появился. Я подхожу к окну и касаюсь стекла. Большие куски неба плывут и оседают на землю, как манна.

Это так прекрасно.

– Возвращайся в кровать! – мамин голос прорезает темноту.

– Это чудо, – шепчу я. – Мы молились о снеге, и вот, смотри!

– Ложись, – снова говорит она мягко.

Мальчишки будут так счастливы, – думаю я, втискиваясь между двух тел, чтобы поспать. Их молитвы должны были быть сильны, потому что, когда мы проснулись следующим утром, снаружи был слой снега больше четырех футов. Мама родилась на севере Англии, где все время идет снег, и даже она говорит, что это много.

У Джоша и Сэма кружится голова, они собирают снег голыми руками и лепят снежки. Наши восторженные возгласы переходят в болезненные стоны, когда холод проникает в кончики пальцев, будто под кожу впиваются крохотные ледяные ножи. Мы недолго выдерживаем его прикосновения, зато снег лежит долго – неделями.

С каждым днем мы все больше обустраиваем дом – латаем полы, красим стены. У нас не так много времени для работы днем, потому что зимнее солнце преходяще. Кажется, что оно торопится лечь спать после обеда, возможно, ему тоже холодно.

– Бекси-Сапожок…

Голос Кейт напевает эти слова, вытряхивая меня из горы одеял.

– Да? – взволнованно говорю я, усаживаясь в постели.

– С днем рождения, – говорит она, кладя мне руку на плечо.

Я почти забыла об этом. Наша группа никогда не праздновала дни рождения, но мои братья и сестры праздновали. Мы научились этому, когда оставались у бабушки с дедушкой, тогда, много лет назад. Годами мои родители не говорили бабушке и дедушке, где мы живем. Письма они в целях безопасности отправляют с чужих адресов; все продумано на случай, если бабушка с дедушкой захотят отправить деньги. Но это означает, что примерно через шесть месяцев после своего дня рождения ты получаешь открытку от бабушки и дедушки. Они никогда не забывают. На лицевой стороне обычно веселый комикс. Иногда на ней изображена большая цифра, и внутри, в их письме, написанном от руки, говорится о том, какой ты особенный и что они любят тебя и скучают по тебе. Наверху всегда надпись: «Вот тебе пять фунтов», рядом с куском липкой ленты, оторванной от пустой открытки.

Они нас помнят.

Так что теперь Кейт помнит дни рождения всех нас и всегда делает что-нибудь для каждого. И я знаю, что, поскольку здесь только наша семья, сегодня она выложится на все сто процентов. Я встаю, желая поскорей отделаться от рабочего дня и праздновать.

Солнце кажется угасающим. Оно впервые движется так медленно. В конце концов мы садимся за ужин, и тогда я вижу это. Кейт вносит торт для меня. Это большая буква «R»[12], сделанная из сухого молока, воды и сахара, с одной из наших безопасных свечей, торчащих из него. Я смотрю на братьев и сестер – их лица светятся, все широко улыбаются и поют в унисон. Когда мы разрезаем «торт», Крис наклоняется и говорит мне: «Девять лет! Ты становишься такой большой, Бекси-Сапожок!»

Я знаю это. Я чувствую себя другой сегодня – так, словно я взрослая.

С моего дня рождения прошло несколько месяцев.

Мое лицо прижато к ковру, его жесткая ткань пахнет скисшим молоком. Она врезается мне в лоб. Мое дыхание учащается, забиваясь обратно мне в нос, горячее, пропитанное молочным запахом. Их руки на моем теле – всюду. Все в доме собрались здесь для ритуала.

Дом Бирмингема теперь полноценная коммуна. Все правила на месте, расписания выполняются. Дом полон новых семей и лидеров, включая дядю Джуда. Он безжалостен. Он жесток. Он полный аут.

И он – наш лидер.

Джуд возглавляет изгнание из меня бесов. Подобное случается не каждый день. Изгнания редки, их проводят, когда кто-то совершает серьезный проступок.

Такой, какой совершила я.

– Тар-тарабар, тар-тар-тар-барара-бар, спасибо, Господь.

Бормотание людей, «говорящих на языках», заполняет мои уши, раскаленные добела. Я чувствую, что мое лицо покраснело, но не то чтобы кто-то мог это увидеть, потому что я стою, скрючившись, на корточках, наполовину в молитвенной позе – наполовину, потому что я чувствовала бы себя безопаснее, если бы могла накрыть голову руками. Мне слишком стыдно, чтобы я могла смотреть на кого-то.

Лежащие на мне руки ощущаются как погружение в морские волны, но вода в этой пучине сделана из частей человеческих тел. Прикасаются к моим ступням. Плечам. К каждой моей клеточке. Их руки жгут сквозь одежду, кожа к коже. Руки людей, которым я отвратительна, которые разочарованы во мне и стыдятся меня.

Голос дяди Джуда врезается в хоровод:

– Господь, мы молимся за это дитя, которым завладел демон, демон лжи. Эта девочка приняла сего демона и позволила ему говорить ее устами, вторгаясь в наш дом вместе с ее ложью.

– Тар-тар-тар-барара-бар, спасибо, Господь.

Бормотание становится громче. Некоторые руки на мне начинают трястись. Мне все жарче и жарче.

Это уходит демон?

Та моя ложь дяде Джуду была такой глупой. Я написала записку моему брату Джоэлю в попытке его защитить. В коммуне повсюду информаторы. Иногда люди обманывают тебя, сбивают тебя с толку, а затем на тебя доносят. Сын Джуда, Амос, которому четырнадцать, по сути, был одним из них. Они зовут таких вожаками – по аналогии с баранами, которые помогают пастуху направлять стадо. Мы зовем их шпионами. Я видела, кто такой Амос, и хотела, чтобы Джоэль был с ним осторожен, так что написала Джоэлю, предупреждая его. Джоэль прочел мою записку и сунул ее в диван, за край сиденья. Несколько дней спустя ее нашла уборочная бригада.

Глупо. Я должна была все дважды проверить. Всегда проверяй все дважды.

После того как записку обнаружили, в ход пошла инквизиция. Они допросили нас, одного за другим. Я солгала. Может быть, мы бы выпутались из этого, если бы никто ничего не сказал. Затем они объявили, что дети не будут есть до тех пор, пока виновник не сознается, и я понимала, что это не было пустой угрозой, потому что Джуд никогда не угрожал впустую. Я немедленно вышла вперед. Частью моего наказания, или пути к тому, чтобы сделаться «лучше», должен был стать обряд изгнания бесов.

– Мы изгоняем из нее это зло! Мы просим тебя простить ее за ее ненавистную неправду.

Теперь люди орут на языках. Мое лицо все еще прижато к полу, это ощущается так, словно я в туннеле из звуков, рук и жара. Все трясется.

– Тар-тар-тар-барара-бар, спасибо, Господь.

Дядя Джуд кричит:

– Мы изгоним это зло! Мы наречем ее Ребеккой-лгуньей в качестве предупреждения!

Я пытаюсь дышать. Мои закрытые глаза опухли. Я ничего не вижу, не могу продышаться. Шум слишком сильный. Мои руки покалывает. Покалывает предплечья. Грудь сжимается, перекрывая воздух. Я задыхаюсь. Мир наваливается на меня. Я не могу дышать.

Я не могу дышать.

– Итак, наше приключение начинается, – смеясь, говорит Софи, прикуривая сигарету и перехватывая руль пикапа.

Я познакомилась с Софи в Берлине, она тогда училась в киношколе. Софи писательница, фотограф и кинематографист. Воспитанная учеными, но с открытой, духовной натурой, она способна за мгновения постичь целую вселенную. Мы быстро сошлись благодаря нашей любви к собакам, черному юмору и андерграундным рейвам.

Я смотрю на нее, ведущую наш крупный пикап по шоссе. Ее большие голубые глаза смотрят на дорогу, белокурые пряди прически боб подпрыгивают, когда она курит (и танцует) за рулем.

Три месяца назад, глядя в мой ноутбук в ее берлинской квартире с высокими потолками, квартире, где я когда-то жила, я спросила Софи, ввязалась ли бы она в приключение вместе со мной.

«Пойдем, присоединимся к культам, – сказала я. – Сделаем документалку. Это поможет нам понять людей. Познакомимся с детьми, которые росли так же, как я». Несмотря на то, насколько мутным был мой план, Софи не колебалась ни секунды. Она только что закончила университет, рассталась с давним бойфрендом, а ее прекрасный отец внезапно умер.

Возможно, ей нужно найти выход из положения, в котором она оказалась, так же как мне нужен кто-то достаточно чокнутый, чтобы отправиться со мной.

Мы двинулись через Калифорнию к нашей первой группе под названием Ананда. Несколько дней провели в Сан-Франциско, приводя пикап, в котором нам предстояло жить несколько месяцев, в форму.

Будто новоиспеченная пара, переезжающая вместе, мы двинулись в «Икею», чтобы наполнить машину всяческим дерьмом и превратить ее в дом.

Машина эта – красотка 1989 года выпуска, выглядящая как нечто среднее между «Во все тяжкие» и Бланш из гостиной в сериале «Золотые девочки», – удобная, бежевого цвета. Старая, но все еще крутая. Я влюбилась в нее в тот же миг, когда увидела. Мы назвали ее Мамасита – наша заботливая мама-пикап, которая приютит нас и будет присматривать за нами в путешествии.

Я рассказываю Софи об истории Ананды, пока мы едем по дороге среди ошеломляющих гор, красного камня, зеленых полей и открытых просторов. Виды, обрамленные огромным окном пикапа, – рамка, которая остается постоянной в изменчивом американском мире.

Идеологию и вдохновение сообществу Ананды принес человек, родившийся в Индии в 1893 году. Парамханса Йогананда опередил духовную волну революции хиппи. Даже сегодня его система ощущает себя как дома в «проснувшихся» умах нашего поколения.

– Эй, не произноси его имя как «пармезан», – ласково смеется Софи. – Он был индийским монахом, йогом и гуру, который представил миллионам западных людей учения медитации и крийя-йоги.

Софи берет на себя урок истории – как полноценный йогин уровня баджиллион, она знает об этом гуру больше, чем я написала в своем конспекте.

Парамханса Йогананда на Западе обрел такую популярность, что попал на обложку альбома «Битлз» «Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера» и стал главным источником вдохновения для создателя «Эппл» Стива Джобса, который перечитывал книгу Йогананды «Автобиография йога» ежегодно до самой своей смерти.

Йогананда создал свое «Содружество самореализации» через несколько лет после того, как осел в Калифорнии в тысяча девятьсот двадцатом. Его идеалом было подвигнуть людей к «простой жизни и высокому мышлению», а также – распространить среди них дух братства через родство с Богом. Он поощрял культурное и духовное взаимопонимание между Востоком и Западом и учил, что мы должны служить человечеству как большему Я.

– Все это звучит разумно и прогрессивно, как по мне, – говорю я.

– Он написал свою книгу в сороковых годах. В сороковых! Она была опубликована всего год спустя после окончания Второй мировой войны, – отвечает Софи.

Йогананда ушел так далеко вперед по отношению к миру, который от него отставал; это был тот же год, когда женщины в США получили право покупать землю и владеть отдельными счетами в банке. И в то время как Йогананда был занят открытием магазина в Америке, в 1926 году в Румынии у родителей-американцев родился Джоэль Дональд Уолтерс.

Джоэль ходил в школу в четырех странах, говорил на пяти языках и учился в университете «Лиги плюща». Но учебу он не закончил, потому что в сентябре сорок восьмого прочел «Автобиографию йога» Йогананды, и она полностью изменила его жизнь. Он был так вдохновлен, что поехал на автобусе напрямик в Южную Калифорнию, чтобы сделаться учеником Йогананды – и так исчез Джоэль Дональд Уолтерс и появился Свами Крийянанда.

Йогананда говорил о создании общин для того, чтобы помочь молодым обрести счастье, свободу и работу. Самодостаточных колоний, которые жили бы за счет натурального хозяйства, никогда не судили никого по вероисповеданию или национальности, и даже не спрашивали бы, еврей ты, язычник, католик или мусульманин, а вместо этого предлагали бы в качестве критерия для членства готовность присоединиться к ним и хороший характер. Он мечтал о месте, где люди могли бы научиться тому, что главным принципом жизни является счастье. Йогананда верил, что Америка готова к этому.

А в 1968 году Крийянанда воплотил идеи Йогананды в жизнь: он создал сообщество Ананда – площадью восемьсот сорок акров и, по крайней мере, с тремястами резидентами. Но Йогананда ничего этого не увидел: к моменту, когда деревня была построена, он уже покинул этот мир. Он умер, выступая за ужином в Лос-Анджелесе, Крийянанда был рядом с ним. Это произошло, когда Йогананда декламировал последнюю строку своего стихотворения «Моя Индия»:

Где Ганга, и леса, и гималайские пещеры, где люди грезят Богом, – там я благословлен; мое коснулось тело этой почвы.

– И после этого он упал мертвым на пол, – закончила я патетически.

Я тянусь за телефоном, чтобы убедиться, что мы не пропустили поворот, но при переключении на карту дисплей выдает лишь серые пиксели – правый верхний угол экрана показывает: нет сигнала. Ночь наступает без предупреждения, и единственное, что можно различить в свете огней нашего пикапа, это кошачьи глаза и белые штрихи дорожной разметки. В небе видны звезды. Никаких фонарей и GPS.

– У нас все хорошо? – спрашивает Софи.

– У нас все прикольно, – говорю я. Но я понятия не имею, где мы. – Нам нужно остановиться там, где есть цивилизация – автостанция или что-нибудь еще, неважно. Проложить маршрут…

– Так что, мы заблудились? – уточняет она.

– Я думаю, что мы на правильном пути, я просто хочу убедиться.

– Как у нас с бензином? – интересуется Софи.

Наш бензиновый счетчик сломан, так что я вынуждена рассчитывать количество топлива, ориентируясь на пробег с момента последней заправки. Я открываю нужную страницу в своем блокноте.

– Я думаю, да… Не паникуй.

Не паникуй – два слова, которые, кажется, производят противоположный эффект.

Следующие полчаса мы молча едем сквозь тьму.

– Смотри… Там, впереди, какое-то свечение. У нас все хорошо.

Когда мы приближаемся, свечение превращается в неоновые огни бара. Я сбавляю скорость, шины хрустят о камни, и мы останавливаемся.

Двигатель стучит (тик-тик-тик!).

– Пошли вместе? – нервно спрашиваю я.

Мы шагаем внутрь и окунаемся в запах вонючего пива и сигаретный дым. Свет теплый и красный, полы сделаны из дерева, таким же деревом покрыты стены, – орех, возможно, – вагонка. Должно быть, это классический американский стиль, но, на мой взгляд, взгляд чужака, это выглядит захватывающе и по-киношному.

Я направляюсь к бару, рассматривая толпу, и мое сердце подкатывает к горлу. Мужчина в углу с наполовину выпитым пивом в руке, женщина за стойкой, наливающая пинту, пялясь вдаль, парень, сидящий один с коллекцией пустых рюмок перед собой, – они все будто одинаковые. Кожа обвисла, словно кто-то выпил из них кровь, черты кажутся будто соскальзывающими с лиц, их не удерживают распавшиеся плоть и мускулы. Это ужасно и пугающе. Но они не вампиры. Все куда прозаичней и мрачнее.

Этих ребят сожрал метамфетамин.

Мужчина, опершись ногой на стойку бара, смотрит на меня так, словно я одна из них.

– Привет! Мы ищем Ананду, – говорю я.

– Добро пожаловать! Вы попали куда надо, – отвечает он, его глаза улыбаются.

– Вы шутите?

Как мы могли так ошибиться?

– Ну, в определенном смысле вы в правильном месте… Все гуру просто ушли в гору, – смеется он.

Я открываю пассажирскую дверь, благодарная за тепло и безопасность пикапа.

– Я чувствую себя так, словно мы играем в фильме «Рассвет мертвецов», – говорит Софи, пока машина с грохотом карабкается вверх по склону.

Я сощуриваюсь, глядя в темноту.

– Это поворот, просто сверни здесь налево, смотри…

Мы въезжаем в Ананду. Здесь нет ворот, чтобы отгородиться от кого-то, вымышленного или реального, кто живет за пределами их обетованной земли. Когда мои глаза привыкают к мраку, я вижу очертания деревьев, кустов и покров тумана на земле.

– Что, черт возьми, это такое? – визжит Софи.

– Господь всемогущий! – Я подпрыгиваю на сиденье, когда в тумане появляются светящиеся глаза. Ярко-желтые, некоторые почти зеленые, они, кажется, окружают пикап со всех сторон. – Я думаю, это просто койоты, – говорю я.

– Ты думаешь? Это могли быть вервольфы, судя по тому, что мы знаем… учитывая, как выглядят горожане! – смеется Софи.

Мы едем сквозь кромешную тьму, огни светящихся глаз и низкий туман. Кабину заполняет нервная энергия и звук нашего с Софи поверхностного дыхания.

Мой тонкий голос нарушает тишину:

– Нам необязательно оставаться здесь на ночь, если это слишком.

Софи напряженно вглядывается в темноту, возможно, обдумывая мои слова.

– Я хочу сказать, было бы довольно глупо, если бы нас загрызли до смерти гуру-монахи-вампиры в первой же группе, в которой мы оказались, – говорю я со смешком, звучащим в лучшем случае фальшиво.

– Тогда мы никогда не закончим фильм, – отзывается Софи деловито.

– Эти ребята безобидны. – Я убеждаю саму себя и напоминаю себе, что мы решили начать с этой конкретной группы, поскольку они мягкие, безопасные йогины, – «репетиция», говорила я Софи. – Все это будет выглядеть совершенно иначе утром, когда туман рассеется, а койоты разбегутся.

– Ага, – соглашается она. – Все будет выглядеть по-другому.

Мы паркуемся у скопления каких-то зданий и решаем, что безопаснее всего просто лечь спать. Я забираюсь в постель рядом с Софи полностью одетая и натягиваю на себя одеяло. Не уверена, делаю ли я это, чтобы согреться, или потому что внутренний голос советует мне быть готовой к бегству. Звуки двигателя затихают, тиканье пикапа становится тише, металл остывает.

– Ты в порядке, дорогая? – говорю я.

– Да, конечно, – говорит Софи (она тоже полностью одета).

Я оборачиваю одеяло вокруг шеи, желая ощутить тепло и защищенность.

– Мне надо в туалет, – произношу я.

– Хочешь выйти отсюда? – спрашивает Софи, улыбаясь.

– Черта с два! – смеюсь я.

– Мочись в постель, – хохочет она. – Я никому не скажу.

Софи достает телефон и нажимает кнопку записи.

– Что ты делаешь? – говорю я.

– Разве ты не хочешь попрощаться со своими близкими? – отвечает она с улыбкой.

Мы снимаем себя на телефон, иронично прощаясь со своими семьями, просто на всякий случай. И затем на самом деле отправляем отснятый материал.

Просто. На. Всякий. Случай.

Утреннее солнце будит меня, заполняя нашу импровизированную спальню золотистым светом. Я пинаю Софи под одеялом и шепчу:

– Мы пережили эту ночь, детка.

– Правда? – Она потирает глаза, ее светлые волосы сияют, как нимб.

– Да. И я не обмочилась, – говорю я гордо.

Я полностью отодвигаю бежевую штору и вижу, что все действительно выглядит по-другому.

Прямо перед нами расположена безобидная группа строений, вокруг пикапа – деревья всех цветов, оттенков и размеров: оранжевого, коричневого, зеленого, пышущие жизнью и цветом. Из кухни Ананды доносится аромат кофе, проникая в машину. Мимо безмятежно фланируют люди, облаченные в зеленые, голубые и оранжевые одежды.

И ни одного ночного создания поблизости.

Мы выходим, разминая руки и ноги и вдыхая полной грудью чудесный свежий воздух. Положив руки на бедра, я медленно поворачиваюсь вокруг себя, вбирая все это.

– Воплощение мечты Йогананды… безумие. Удивительно то, что эта мечта зародилась в двадцатых.

– Софи, я говорила тебе, с кем вместе Крийянанда купил землю? Ричард Бейкер, Гэри Снайдер и Аллен Гинсберг… Аллен-чертов-Гинсберг! – провозглашаю я торжественно. Надеюсь, факт того, что я осознала, кто эти парни, лишь сейчас, не слишком бросается в глаза. – Монах, мастер дзен, обладатель Пулитцеровской премии и отец движения битников прикупили немного земли в Неваде.

– Звучит как начало дурацкого анекдота, правда? – говорит Софи.

Но это не анекдот: это живая, работающая коммуна, и она огромна. Мы свободно входим, пьем кофе, шпионим в их благотворительном магазине. Нас встречают улыбками, вежливыми приветствиями и рукопожатиями.

– Эй, девушки, могу я вам помочь? – обращается к нам мужчина в комбинезоне.

– Спасибо, у нас все в порядке.

Мы обнаружены.

– Хотите гольф-кар? Будет удобнее передвигаться, – предлагает он.

– Ю-Ю-Ю-ХУ-У-У-У! – кричит Софи, когда мы взбираемся по холму на наших новых колесах.

– Э-э-э, где мы вообще находимся? – спрашиваю я.

Мы направляемся к дому Свами Крийянанды. Хотя он умер довольно давно, там все осталось так, как было при его жизни: спокойно, безмятежно, просто. Мы бродим по его саду, заполненному статуями. Здесь Будда, ангелы и даже несколько изображений Иисуса, пятна солнечного света оживляют коллекцию камней, которые словно бы провозглашают: «Тут рады всем». На меня снисходит ощущение спокойствия, с налетом какой-то нездешности – так необычно, что этот оазис существует посреди города в Неваде.

Пока мы катаемся на нашем гольф-каре, вдыхая чистый свежий воздух с ароматом папоротников, я представляю всё это как сцену из утопического научно-фантастического фильма. Мимо проплывают свами[13] в цветных одеждах, территория идеально ухожена. Погода теплая, ясная, солнечная, но не слишком жаркая. Все просто есть. Гармоничное и потустороннее. Жутковато. В основе всего здесь «простая жизнь ради более высокого мышления», и я вижу, как подобный сбалансированный мир способен подарить человеку возможность сделать мысли ясными и чистыми.

Мы идем навстречу ребенку, с которым познакомились сегодня утром в благотворительном магазине. Он спросил, не хотим ли мы пойти прогуляться с ним и его собакой в лесу, и предложил показать нам Ананду.

Джаред – мальчик двенадцати лет с грязными светлыми волосами, свисающими ниже ушей. У него бледная чистая кожа и внимательные голубые глаза. И очевидно острый ум – его взгляд все подмечает со скоростью компьютера. Мы идем за Джаредом и его черным псом через лес, красивыми извилистыми тропами, над нами возвышаются тощие, но гигантские папоротники. Этот новый мир захватывает меня с невероятной быстротой. Всего неделю назад я находилась в Сан-Франциско, в совершенно другом состоянии ума – а кажется, что это было так давно.

В том, другом мире я сидела одна в прекрасном доме моей подруги. Писала в дневнике, задаваясь вопросом, каково будет оказаться здесь, в Ананде. Я вздрагиваю, переживания той ночи возвращаются.

На улице еще темно. Я проснулась и лежу в ожидании песни, что звучит в Доме Бирмингема в начале дня. Комната полна звуков – шарканья, дыхания, возни детей, ворочающихся на старых простынях.

– Revalieeeee, revalileeee![20]

Вот и она, первая неизменная часть дневного распорядка.

Подъем по этой песне.

Завтрак – полчаса.

«Время работы Иисуса» – полтора часа.

Молитва.

Работа по расписанию.

Ланч.

Тихий час.

Час «все вон отсюда».

Работа.

Время ужина.

Время молитвы.

Отбой.

Песню поет на лестничной площадке перед нашей спальней дядя Джоб, под неуклюжее бренчание гитары. Просто дух захватывает от того, как много здесь непрофессиональных, но безумно увлеченных музыкантов. Учитывая, что членам группы разрешено иметь не больше одного-двух хобби, неудивительно, что выбор падает на музыку, в том числе у тех, кто глух как тетерев. Ранняя работа по побудке не всегда назначается одному и тому же человеку, но песня часто та же самая.

Дверь спальни распахивается, гриф акустической гитары просовывается внутрь, дядя Джоб обрывает нестройное бренчание, щелкает выключателем. Переполненное общежитие заливает желтый свет, из-под одеял и пуховых покрывал выглядывают девчоночьи лица. Двухъярусные и раскладные кровати напоминают штабеля – у опоры односпальной кровати может уместиться до пяти девочек. Как банки с фасолью, запихнутые в шкаф. Хороший способ упаковать семнадцать человек в комнату площадью пять на пять метров.

Мои соседки по общежитию, заспанные и передвигающиеся как роботы, выползают из постели. Наоми, у которой такая ужасная астма, что по ночам она бредит; Иден, у которой кожная болезнь, из-за чего она так громко чешется, что кажется, как будто кто-то всю ночь трет свежую морковь; Сафира, которая бормочет, а иногда – и спорит сама с собой во сне.

Я знаю все звуки, что они издают ночью.

Кейт, чей сон так же чуток, как мой, мрачно застилает постель. Ее кудрявые каштановые волосы собраны сзади в низкий конский хвост, взгляд зеленых глаз заблудился где-то между царством Морфея и утренней мрачностью. Я ловлю взгляд Кейт и высовываю язык. Ее губы сами собой покорно складываются в ответ. Я вспоминаю, как мы жили в Африке, насколько другими были в те времена такие сцены. Каждый вечер я забиралась в постель Кейт и обвивала ее тонкими руками и ногами, несмотря на то что в этих клещах она задыхалась от жары, так что в итоге я оказывалась скинутой на пол. Я просыпалась на полу, ничуть не удивленная и полная решимости на следующую ночь попробовать опять.

Сейчас, в Доме Бирмингема, все не так. Мы идем в столовую завтракать, заходим на первый круг работ, затем нас проверяют. Ежеутренняя рутина.

Первые несколько часов дня я могу болтаться без присмотра. До «Времени работы Иисуса» расписание состоит из обязанностей, включающих три главных направления работы на день. Оно может измениться, или тебе могут поручить что-то тяжелое, как тогда, когда мы с Кейт занимались яслями коммуны.

«Время работы Иисуса» состоит из меньших задач. Обычно это уборка. Например, нужно привести в порядок все ванные комнаты в доме. Сегодня утром нам нужно вымыть посуду и выстирать ясельные махровые полотенца. Затем последует инспекция.

Цель инспекции – чаще всего унижение, а не чистота. Я поняла это очень рано, поэтому, исходя из того, кто в тот или иной день руководил инспекциями, уже знала, на что обращать внимание. Кто-то из инспектировавших взрослых хотел получить повод для замечания, другим хотелось, чтобы работа была выполнена безупречно. Но что бы ни происходило, каковы бы ни оказывались их запросы, основное правило всегда одно: не спорь с ними, и пройдешь инспекцию быстро.

Снова слышны гитарные переборы, теперь они означают, что нас ждут в гостиной для молитвы.

Мои руки пахнут отбеливателем. Шагая через холл, я прижимаю их к носу, чтобы хорошенько понюхать, и тут замечаю Джоэля. Он лихорадочно укладывает полотенца в мешок для белья. Он опаздывает. Опять. Я поднимаю бровь – что значит: «Поторопись». Он скашивает глаза и прижимает язык к нижней губе. Классическая рожица «дразнящего-меня-Джоэля». Я закатываю глаза. Джоэль – «смельчак». А может, «дурак». Как посмотреть. Он вечно выделяется и наживает себе проблем. На молитве он болтает и пытается смешить других детей, с работой всегда опаздывает, его даже застукали однажды жующим жвачку. Помню, однажды Крис сказал: «Джоэлю наплевать на все».

Я ускоряю шаг в направлении гостиной и, войдя, усаживаюсь на пол. Это та же комната, что только пару месяцев назад выглядела так, будто по ней прокатилось НЛО. Теперь она обставлена старыми диванами, здесь есть ковер и лампы еще более желтоватого оттенка. Ковер тот самый, к которому меня прижали лицом, когда изгоняли бесов.

Разумнее всего держаться чуть за пределами поля зрения тех, кто «творит» молитву. Я прячусь подальше, но не слишком далеко, чтобы не выглядеть уклоняющейся от моления. Есть некий набор действий, позволяющий казаться увлеченным участником: петь, когда поют остальные, хлопать в такт в ладоши, говорить на языках и, может быть, задать вопрос. Но только один за молитву. Важно осторожно формулировать вопросы. Тебя сейчас же засекут, если попытаешься «умничать» или используешь уделенное тебе время как трибуну для выступления. Участие в молитве и вопросы – деликатный танец, новые фигуры и правила которого мы открываем ежедневно.

«В моей стране звучит вопль революции…» – поем мы, пока комната заполняется детьми и подростками, занимающими свои места.

Мы прерываемся. Первая молитва.

«Это вопль ненависти и идолопоклонства…» – продолжается песня.

Комната почти полна. Я вижу входящего Джоэля: он не последний.

Слава богу.

Собранию аккомпанируют гитары, на одной из них играет Крис. В целом неплохо играет, но Крис все делает неплохо. Я жду, что он заметит, как я терпеливо хлопаю и пою. Увидев меня, он совсем чуть-чуть подмигивает, так, что никто другой не может этого заметить. Всего лишь крохотное движение век, но я знаю, что оно предназначено мне. Я слегка улыбаюсь в ответ уголком рта, теплое чувство охватывает меня. Я оглядываю комнату в поисках Кейт – скорее всего она где-то позади, спряталась, пытаясь слиться со стеной.

Впереди нас в кресле восседает дядя Джуд. Сегодня он ведет молитву. Я поджимаю под себя ноги и притискиваюсь к полу, стараясь сделаться как можно меньше.

– Сегодня у нас есть нечто поистине особенное от Господа, – начинает дядя Джуд. Его глаза скользят неспешно по толпе застывших в неподвижности детей, все молятся. Взгляд Джуда на них не задерживается. – Но прежде, чем мы начнем, я покажу вам кое-что, что привлекло мое внимание.

Джуд выбирается из кресла, медленно и неторопливо. Он выходит на середину комнаты, и с каждым его шагом кажется, будто Джуд растет, раздувается, удлиняется и расширяется. Наконец он нависает над нами.

– Это было в ящике для столовых приборов, – рычит он. В его руке – вилка. Нормальная такая вилка, ничего особенного, но при ближайшем рассмотрении мы замечаем на ней прилипший кусочек пищи – не больше спицы.

– Встаньте все, кто мыл посуду после завтрака.

Четверо подростков поднимаются автоматически, выстраиваются перед Джудом в линию. Среди них Кейт. Я закусываю дрожащие губы.

– Итак, эта вилка должна была пройти через Наоми, которой нужно было ее очистить, через Кейт, которая должна была вымыть ее, Калеба, чьей обязанностью было ее ополоснуть, и Ноя, который должен был ее вытереть? Если четыре человека не могут «принадлежать Богу» настолько, чтобы суметь вымыть вилку, как они собираются пережить Последние дни? Если четверо из вас настолько заняты вашими собственными плотскими мыслями или увлечены мирским, что будем мы делать в Конце времен?

Вилка передается по комнате, чтобы каждый мог посмотреть на оскорбительную грязь. Я не свожу глаз с Кейт. Вижу, насколько больно ей стоять так перед всеми, будучи мишенью для насмешек. Она смотрит прямо перед собой и выглядит бесстрашной, но, должно быть, собрала в кулак весь гнев и силу воли, лишь бы не казаться слабой или расстроенной. Я смотрю на Криса, ища у него утешения. Мы обмениваемся мимолетными, невидимыми взглядами. Нас не могут поймать за общением друг с другом, особенно сейчас, когда Джуд в ярости.

– Двойной выговор всем вам, – говорит Джуд. Он идет вдоль шеренги подростков, тыча пальцем в их лица, буквально в миллиметре от них. – В сущности, «подводя итог», – тройной. – В подтверждение сказанного в воздухе свистят три пальца, Джуд рисует ими гигантскую роковую галочку. Я слышала, как он однажды говорил, что это его «торговая марка» – предмет особой гордости, похоже.

– Продолжим, – произносит Джуд. – Сегодня мы начинаем изучать новую серию писаний под названием «Особые подростки». Она была создана специально для вас. Разве это не потрясающе? Разве не удивительно, что вы получите на тарелочке с голубой каемочкой это прекрасное слово от Папы? Я лишь надеюсь, что кто-нибудь из вас окажется на самом деле достойным подобного. Я надеюсь, что Папа не мечет бисера своего перед свиньями.

«Особые подростки» – истории некоторых наших лидеров об их жизни «снаружи», когда их авторы – адепты, были частью «системы».

– Вам выпала такая невероятная честь – родиться здесь и никогда не испытывать скорби, печали и зла, коими полон мир за пределами сего места. – Джуд ткнул пальцем в сторону окна, возможно, имея в виду дорогу в ближайший город, которого мы, вероятно, никогда не увидим.

Когда Джуд говорит, на губах у него выступает густая слюна. Покрыв верхнюю и нижнюю губу, она тянется между ними ниточкой. Ниточка тем толще, чем более взволнован Джуд. Она – его настоящая торговая марка. Когда Джуд орет, ниточка рвется. Это означает: Джуд на пределе.

Прошло всего пять минут молитвы.

Джуд воспламеняется. Мое сознание уплывает, растворяется. Джуд разглагольствует, раскочегарившись на полную. Предполагается, что он изрекает свежее откровение прямо из уст Папы, но я все это уже слышала. Мы избранные, наш образ жизни – привилегия, и бла-бла-бла. Я не слушаю, мне больно из-за Кейт. Покуда Джуд витийствует, я пальцем вывожу на ковре перед собой безмолвное:

Я

Ноготь погружается в сплетение вонючих нитей, вырезает послание:

Н

Е

Н

А

В

И

Ж

У

– Вы хоть представляете, насколько невероятным было родиться здесь? Осознаете, что для этого потребовалось чудо? – говорит Джуд.

Т

Е

Б

Я

Буквы стоят одна на другой и занимают не больше десяти квадратных сантиметров. Никто никогда не узнает, что я пишу, но больше я ни с кем не могу поговорить об этом, только с полом. Не помню, когда начала делать так, но это мой способ пережить молитву. Вырезать свой гнев невидимыми буквами, смотреть на Джуда, притворяясь, что мне есть дело до его воплей, и пальцем писать, что я на самом деле думаю. Может, там, среди половиц есть кто-то – ангел или призрак, кто прочитает мои записки и сохранит их.

Сообщение почти готово. Я замираю, прежде чем закончить. Хоть буквы на полу нельзя заметить, мне нужно сделать паузу перед словом «Джуд». Просто на всякий случай.

Джуд продолжает:

– Вы понимаете хоть немного, какие жертвы мы принесли, чтобы обеспечить вам эту привилегию?

Я вспоминаю, как лишь вчера лежала вниз лицом на затхлых простынях, а кожаный ремень Джуда хлестал меня по спине, и вывожу первую букву: «Д».

Теперь мы будем читать «Письмо Мо». Это послание от Моисея Дэвида, мы получаем их каждую неделю.

«Письма Мо» появились за много лет до моего рождения. Дэвид Берг написал их тысячи. К нам они приходят в виде брошюр – несколько печатных страниц, скрепленных вместе, иногда с картинками, иногда без. Когда таких брошюр набирается несколько сотен, их переплетают в кожу, делая книгу, а из книг складывается библиотека Моисея Дэвида, включающая его слова, его сны, порой – просто беседы с Мамой Марией. Взрослые как будто живут в экзальтированном ожидании «Писем Мо». Какие пророчества придут от Папы? Что за перемены ждут нас? Какие новые посланные Богом заповеди окажутся выбитыми на этих печатных скрижалях?

Джуд принимается читать очередную новую историю. Она рассказывает о жизни тети Кристал до ее «спасения». Название – «Я пробовала все, и это была сплошная шелуха».

Кристал росла с отцом, который избивал ее каждый день и держал под тотальным контролем, а однажды изнасиловал с компанией приятелей. Кристал тогда была еще школьницей. Ее история первая, которую я на самом деле слушаю. Она темная и ужасная, и в ней замешана девушка.

Я полностью сосредоточилась на Джуде.

Он продолжает. Когда Кристал было пятнадцать, она занялась сексом с мужчиной и отказалась сообщить властям его имя. Джуд читает: «В системе, занимаясь сексом с несовершеннолетней девушкой, даже если девушка сама об этом просит, мужчину могут обвинить в серьезном «преступлении». Системиты называют это «совращение малолетних». – Сделав паузу на обоих словах – «преступление» и «совращение», – Джуд пальцами изображает в воздухе кавычки, почти комично.

Потом Кристал оказывается в полицейском фургоне с двенадцатью мужчинами. Они насилуют ее один за другим, вместе с полицейскими. «Идти в тот фургон было ужасно», – резюмирует Кристал, но, по-моему, она преуменьшает.

Джуд оглядывает комнату: наступило время для вопросов. Перерыв на них делают каждые четверть часа, желая убедиться, что мы слушаем и поняли основную идею Письма Мо.

Джуд читает: «Вопрос шестнадцать: будучи девушкой-подростком и оказавшись в подобной ситуации, в фургоне с двенадцатью мужчинами, как поступили ли бы вы? Как справились бы с их желанием заняться с вами сексом? Как христианка, вы могли продемонстрировать любовь Господню. Каким образом? Первым ответом некоторых из вас могло быть – «ужасно» или «какая гадость!». Однако подумайте: ведь тете Кристал не причинили вреда. Ей на самом деле не причинили боль. И также важно иметь в виду, что это могла быть единственная возможность для тех мужчин узнать о Господе. Так что бы вы сделали, чтобы склонить их сердца к Нему?»

Я озираюсь – кто из девушек решится ответить? Мои позвонки будто что-то сдавливает, словно сами мои кости хотят помочь мне скрыться. То, чего от нас ждут, очевидно. Джуд не считает нужным скрывать, насколько раздражают его эти жалкие молчащие девчонки. Он шумно вздыхает, его ноздри раздуваются.

– Женщины в системе так носятся с сексом. Смешно, сколько системиток назвали бы произошедшее в фургоне насилием. Но там был просто секс. ПОНЯТНО?

У-ух!

Ниточка слюны порвалась.

Джуд оседлал любимого конька и скачет, лопаясь от злости.

Его голос делается все громче, глаза навыкате.

Пора. Сейчас я могу потренироваться. Попробовать разбудить дремлющие во мне суперсилы, ждущие случая вырваться на свободу.

Я сосредотачиваюсь на Письме Мо в руке Джуда.

Не моргай.

Дышу медленно, долго и глубоко, вдох-выдох. Не отрывая взгляда от руки с письмом. Сощуриваюсь, и все вокруг нее делается размытым.

Один уголок клочка бумаги темнеет, вспыхивает язычок пламени, и письмо загорается. Джуд бросает его на пол и принимается в бешенстве топтать. Никто не помогает Джуду. Пока он прыгает, как идиот, его рука, в которой было письмо, загорается тоже. И вновь никто не двигается с места. Джуд носится по комнате, пылая, он горит и тает, хнычет, умоляет. Мы просто смотрим на него. Тогда он падает, униженно бухается перед нами на колени, и его лицо плавится и рассыпается пеплом.

– …переходим к следующему пункту.

Голос Джуда возвращает меня к реальности.

Однажды мои силы придут. Они себя покажут.

– Папа дает нам наставления в «Особых подростках», поскольку мы в них поистине нуждаемся. В последнее время имели место бунты среди детей вашего возраста, – он говорит, выделяя каждое слово.

Теперь ему внимают все.

Мысли мечутся по комнате, как будто ударяясь о нас, отскакивая рикошетом.

Бунт? Среди подростков? Как далеко все зашло? Они подвергли сомнению учение Папы? Ушли? Ушли на самом деле? Сбежали?

Эти мысли почти можно услышать.

– Собственно, некоторые из тех подростков хотели УЙТИ В СИСТЕМУ. Низринуться туда, откуда мы спасли вас. Гнилые яблоки решили отвернуться от Господа во имя блудницы вавилонской.

А, ну, наверное, они зашли не так уж далеко. Не так, как Соломон, с его фотокопией паспорта.

– Поэтому мы создали для вас новую программу. Программу «Виктор». Многие из здесь сидящих в нее поступят. Думаю, что большинство.

По комнате прокатывается холод. Ни протестов, ни вопросов, ни нытья. Даже Джоэль молчит. Мы все, как любит говорить мой папа, «безмолвны, будто ягнята на заклании». Мы проглотили языки, поскольку чувствуем: нас ожидает именно оно.

– Программа «Виктор» рассчитана на несколько этапов, – продолжает тем временем Джуд. – Сейчас стартует первый, но я уже взволнован в ожидании дальнейшего. В ближайшие недели все изменится. К нам из других домов привезут еще подростков. Некоторые семьи переедут. Тут будет подростковый лагерь для гнилых яблок.

Мы переезжаем.

Серьезно, мы должны быть среди тех, кто покидает дом. Тут живет всего четыре семьи. Я не подросток, мне всего десять, поэтому они никак не могут нас здесь оставить. Я даже знать не должна об их плане. Планами делятся с младшими подростками Конца времен и подростками. Я всего лишь старший ребенок. Ну да, и если привезут еще подростков, мы будем вынуждены съехать. Сейчас нас девять, с мамой и папой – одиннадцать. Мы просто не поместимся в Доме Бирмингема.

Спрошу потом у Криса, он, должно быть, знает. Похоже, он всегда в курсе таких вещей.

Я сижу прямо, меня распирает от мыслей об отъезде. Убраться подальше от Джуда. Не видеть его кривых зубов, впалых глаз, пузырька слюны…

– Вам всем отдельно сообщат ваш статус. Программа сделает из гнилых яблок ПОБЕДИТЕЛЕЙ. Поэтому она и называется «Виктор». Они одержат верх над собой во имя Иисуса.

Позже, когда звонят на ланч, я улучаю пять минут свободы и отправляюсь искать Криса. Оглядываю площадку внизу. Все движутся в столовую, и я иду против течения толпы.

Крис сидит на кровати в «комнате мальчиков». Его лицо кривится, взгляд уперся в колени, руки опущены безвольно. Мой брат, похожий на сгусток электричества, потух. Я так пугаюсь, что не решаюсь спрашивать у Криса, что случилось. Но мне не приходится делать этого.

– Бекс, я уезжаю. Меня переводят в лагерь «Виктор» в другом доме, – говорит Крис. Его голос срывается.

Это не может быть правдой.

– Но здесь тоже лагерь «Виктор», Джуд же сказал. – Я кладу свою маленькую руку на большую ладонь Криса.

– Меня переводят, – повторяет Крис. – Не знаю, сколько я там буду, – шепчет он. – Мы с тобой сейчас даже не должны разговаривать.

– Что ты будешь делать? – спрашиваю я. Мой подбородок дрожит. У нас с Крисом так мало времени. Столько вопросов нужно задать, а я, кажется, выбрала самый глупый.

– Поговорю с мамой и папой, – отзывается Крис. Выпрямившись, он вздыхает и добавляет немного тверже: – Спускайся к ланчу. – Погладив меня по вьющимся волосам, он улыбается и подмигивает. – Если будешь сидеть тут, со мной, нарвешься.

Я бегу вниз, в переполненную столовую, борясь со слезами. У меня нет времени плакать.

Весь день я чувствую себя так, словно меня заперли в каком-то лабиринте, и я несусь по кругу, пытаясь найти выход. Мне нужны ответы, и я непрестанно думаю о том, что происходит в коротких промежутках в плотном расписании. Надо поговорить с Кейт, спросить, знает ли она, что тут творится, но Кейт в яслях, ей не до меня. Джоэль никогда не в теме – я вечно приношу ему новости. В какой-то момент я вижу, как папа с мамой пакуют вещи у себя, но выражения их лиц категоричны: «Не беспокоить».

Однако мы пакуем вещи, и значит, мы все же уезжаем.

Ночь наступила и прошла, сквозь шторы пробивается рассвет, но до того как в комнату проникнут звуки Reveille, есть еще несколько часов. Я лежу без сна, думая о Крисе. Вчера его не было на ужине. Я спрашиваю себя, где он сейчас, куда его отправили.

Надеюсь, с ним все хорошо.

Уже скучаю по нему. Он мой защитник и моя опора. Крис вечно прикрывал меня, он объяснял мне, как устроено то или другое, у него для меня всегда имелись в запасе шутка или объятия, когда дела шли плохо с папой или Джудом. Крис научил меня ругательствам – я пользуюсь ими лишь наедине с собой. «Придурок», «сукин сын» и самое кощунственное – «Иисус-чертов-Христос», которое я никогда не произношу, оно просто есть, на всякий случай.

Крис сильный, он что угодно выдержит.

Хор ночных звуков окружает меня: морковная чесотка, астматический бред. На потолке надо мной – едва различимые следы. Наверное, это вода оставила отметины, когда мы его красили. Я думаю о тех, кто до меня смотрел на тот же потолок, вот в этом самом доме. Прежде чем мы приехали сюда. Викторианский мальчик или девочка, застрявшие на карантине в этой комнате? Мать, которую удерживали здесь против ее воли? А может, кто-нибудь, кого, как и меня, разлучили с братом, и он или она чувствовали то же, что я сейчас? Я мысленно открываю люк в потолке и прячусь внутри текущего момента, пока не настал новый день.

Но, может быть, сегодня день надежды. Потому что сегодня мы переезжаем.

– Тебя хочет видеть дядя Джуд.

Я поднимаю взгляд от гигантского чана с пшеничными хлопьями, которые готовлю на ланч. Надежда продержалась половину утра и рухнула. Я оглядываюсь на других девочек, работающих со мной в кухне.

Встреча с дядей Джудом не сулит ничего хорошего.

Девочки смотрят на меня с молчаливым сочувствием.

Я тащусь вверх по лестнице, едва передвигая ноги. Маленькие ноги в черных кедах и носках от разных пар. Покрывающий лестницу ковер с узором из роз скрадывает шаги спускающихся и поднимающихся по ней каждый день сорока детей. Но сейчас я здесь одна, и, кажется, будто весь остальной дом вымер.

Тук-тук! Я ударяю кулаком по хорошо знакомой глянцево-кремовой поверхности двери. Моя маленькая рука вся в полосах и каплях – следы любительской кисти.

– Войдите.

Джуд сидит на столе. Он указывает мне сесть на кровать, заправленную покрывалом с цветочным орнаментом, знакомым мне и ненавистным. Из окна льется свет, затянувшие небо серые облака не в силах удержать солнце, пробивающее себе путь через эту дыру в комнате.

Я концентрируюсь на свете.

– У меня есть для тебя новости. – Джуд улыбается.

Очень неприятной улыбкой.

Я устраиваюсь на его кровати, прямая, спокойная.

– Я знаю, что ты старший ребенок, и, может, кто-то посчитал бы, что ты еще юна для поступления в программу «Виктор». Но мы молились об этом вместе с твоими родителями и решили, что ты все же присоединишься к другим подросткам в программе.

Я молчу по-прежнему, но разум мой пылает: как я могу быть частью подростковой программы? Мне десять лет. И разве мама с папой не собирают вещи?

– Ребекка, твои упорство, лживость и увлеченность злом, обидчивость и постоянные мечтания – вот почему мы приняли такое решение.

Мои глаза вспыхивают, и я думаю о том, получится ли вызвать суперсилы, если посмотреть на Джуда подольше? Может, сейчас они проявятся. Я чувствую, как мой палец, зажатый между кроватью и ногой, сам по себе выводит письмена на покрывалах. Джуд не видит этого.

– Ты должна радоваться тому, что мы считаем тебя не до конца погибшей. У тебя есть надежда. – Джуд снова улыбается, как будто сообщает нечто хорошее. – Твои родители перебрались в фургон в задней части дома. Здесь потребуется больше места для подростков и новых лидеров.

Теперь мне все понятно. Слезы неудержимо текут по щекам, хоть этот человек – последний, при ком я предпочла бы плакать. Сквозь слезы я замечаю проблеск радости в его глазах, но он сейчас же кривится от отвращения, как будто унюхал что-нибудь гнилое.

– Главным изменением в твоей жизни станет Ограничение тишины.

Я смотрю на Джуда непонимающе:

– Пребывая в нем, ты будешь общаться лишь со мной и назначенными тебе лидерами. Больше ни с кем. Под «общением» я подразумеваю все. Ни разговоров, ни жестов, ни зрительного контакта. Они запрещены. Так у тебя будет больше времени для общения с Господом.

Я молчу, мой мозг лихорадочно работает. То, о чем он говорит, из-за чего становятся гнилыми яблоками, – я это делала? Тлетворно влияла на людей? Да, я подшучивала над некоторыми взрослыми, и да, у меня были вопросы по поводу определенной части того, что нам читали. И я лгала.

– Как долго? – слова выскакивают прежде, чем я успеваю осознать их.

– Ребекка! – в спокойствии Джуда проглядывает раскаленная добела злоба. – Время – не то, о чем ты должна думать. ЦЕЛЬ В ДРУГОМ, ТЫ ПОНЯЛА? Можешь идти.

Я покидаю комнату, а он орет мне вслед: «Решение вступает в силу немедленно!»

Ошеломленная, я спускаюсь вниз. Дом полон людей, в нем должно быть шумно, но я слышу лишь только звук шагов у меня в голове. Топ, топ, топ. В ушах грохочет кровавая армия, она оглушает меня. Я возвращаюсь в кухню. Девочки готовят ланч. Как будто даже не сменили положения. Как они могут оставаться в тех же позах, когда все остальное изменилось? Все развернулось на сто восемьдесят градусов.

Ускорив шаг, я прохожу мимо них, не поднимая головы. Открыв заднюю дверь, вдыхаю свежий воздух и припускаю бегом по направлению к фургону, в котором теперь живут мои родители.

Я принимаюсь молотить по пластиковой двери кулаками.

Каким-то чудом оказывается, что мама с папой дома.

– Мама, – шепчу я, чувствуя, как горло сдавливает от отчаяния. – Мама, они отправили меня в Ограничение тишины. Как так можно? Я даже не подросток.

Я прижимаюсь к ней, обняв ее за талию, и поднимаю голову.

Мама мягко отталкивает меня.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш! – говорит она, прижав к губам палец.

Не понимаю, что она хочет этим сказать. Ей грустно? Она боится? Боится так же, как и я?

Папа сидит в противоположном конце фургона, он смотрит отстраненно.

– Тебе нельзя здесь находиться, Бекс, – произносит он.

Изменения в подростковом лагере стремительны. В течение недели уезжают семьи, на их место привозят двадцать одного подростка в возрасте от десяти до восемнадцати лет. Двадцать один – не так много. Нам приходилось слышать о лагерях, где были сотни детей.

Повседневная жизнь превращается в нечто среднее между монастырем и казармой. Все чересчур, все сильно и остро. Новый режим жесток, жестокость поощряется. Прежде нам говорили, когда наказывали: «Это причиняет мне бо́льшую боль, чем тебе», – но сейчас ощущение такое, будто взрослые открыли сезон охоты на нас. Они словно стараются овладеть как можно большим количеством инструментов насилия – как физического, так и психологического. Обычны не только избиения, но и Ограничение тишины и другие виды изоляции. Эти методы пришли к нам из коммуны на Филиппинах, считается, что там добиваются лучших успехов в воспитании.

Инструкции филиппинских наставников гласят: «Когда у ребенка большие проблемы, когда он ведет великие духовные битвы, вопрос не в том, каковы будут ваши средства, а в том, какие из них лучше всего подойдут для достижения цели».

Они хотят выбить из нас дьявола. Изолировать нас. Но для меня Ограничение тишины хуже избиения. Я согласилась бы, чтобы меня пороли каждый день, чем хоть еще на день остаться в изоляции. Такое наказание отбирает все: лишает юмора, дерзости, удовлетворения потребности быть с другими, возможности чувствовать себя «видимым».

Тишина отключает тебя от остальных. Тебя словно нет. Ты входишь в комнату, и все отворачиваются. Постепенно в тебе растет подспудное ощущение брошенности. Ты не делишь с другими шутки, истории, взгляды. Вокруг тебя словно вырастают прозрачные стены. Воображаемые, но кажущиеся абсолютно реальными. Все и вся словно дают тебе понять, что ты неважен или бесполезен. Тебя заполняет душевная боль. Единственная наша надежда – на то, что лагерь «Виктор» – очередной бзик Моисея Дэвида, и скоро все это закончится.

Я сижу в столовой. Передо мной лист картона альбомного формата и красный маркер. Прошло четыре месяца с тех пор, как меня отправили в Ограничение тишины. Девятнадцать подростков в лагере погружены в Тишину полностью, – по крайней мере, я не одна такая. От аромата маркера у меня приятно кружится голова. Как-то я надышалась запахом этой ручки и заработала головную боль на весь остаток дня.

Следует быть осторожнее с такими вещами.

Я пишу четвертый или пятый плакат с момента, когда поступила в программу. Большими жирными красными буквами я вывожу на картоне: «Я В ОГРАНИЧЕНИИ ТИШИНЫ». На другой стороне слова: «ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАГОВАРИВАЙТЕ СО МНОЙ».

Слишком быстро прошли четыре месяца. Или нет? Мне сложно измерять время, с момента начала программы так много и так мало случилось. Дни кажутся одинаковыми, потому что, в общем, они такие и есть.

Проделав дырки в обоих кусках картона, я соединяю их вместе ниткой и для верности завязываю два двойных узла. Не знаю, зачем мне делать и носить объявление. Ни для кого и так не секрет, что я в Тишине. Очень многие – да практически все – подростки в таком же положении. Кейт нет, но только потому, что ее никогда не видно и не слышно: ее способ оставаться в безопасности.

Умно.

Единственное, что отличает один от другого дни, недели и месяцы, – это кто из-за чего влип, и способы наказания.

Сафира живет в фургоне, далеко в поле. Она почти два месяца в изоляции. Она одна из самых непокорных подростков в лагере. Сафира сознательно нарушает правила; передразнивает теть, танцует сексуальные танцы, показывает средний палец. Однажды ее отругали и заставили стоять в соседней комнате, но нам была видна ее тень – Сафира танцевала как безумная, чтобы рассмешить нас.

Господь пытался сломить ее, как-то вечером, когда Сафира готовила ужин, на нее опрокинулся десятилитровый чан кипятка. Это было первым знаком того, что она «вела себя плохо», и Он осудил ее.

Шайло тоже отправили в другой фургон, на месяц. Она очень быстро усвоила урок.

Я знаю, что находиться в изоляции хуже некуда, но тем, кого изолировали, по крайней мере, не нужно заниматься «Армейской выучкой Конца времен». Мы постоянно бегаем по полю, роем ямы и снова их засыпаем. Поднимаем бетонные камни или кирпичи, на нас кричат, и все ради того, чтобы к наступлению Армагеддона мы были в форме. С другой стороны, если нам в ближайшие семь лет предстоит бороться с воинами Антихриста, лучше быть сильными и уметь хорошо бегать. А еще в Последние дни у нас появятся суперспособности: из глаз выстрелят лазеры, а из уст – пламя, чтобы сжечь людей Сатаны.

Жду не дождусь.

Я смотрю на свой плакат-сэндвич: почти готово. Беру его за веревки, надеваю через голову и расправляю, так, чтобы сообщение было хорошо видно.

Надо возвращаться к делам.

В кухне я приступаю к приготовлению ужина и достаю большие белые чаны, в которых мы держим пшеничные хлопья. Я перепробовала буквально все, пытаясь сделать их съедобными. Раскладывала на противнях и поджаривала до хрустящей корочки, чтобы получилась гранола. Варила кашу. Даже пробовала перемолоть хлопья и сделать из них хлеб, но они просто превратились в кирпичи.

Но сейчас все белые чаны пусты.

Мы не могли все съесть.

Я знаю, где взять еще хлопьев – они хранятся в сарае снаружи, но я никогда прежде не выходила, чтобы наполнить чаны. Обычно это делают взрослые.

На улице камни хрустят у меня под ногами, я чувствую холодную землю сквозь подошвы старых черных кед, пахнущих резиной. С тем же успехом я могла бы идти босиком. До поступления в программу «Виктор» я ходила в этих кедах на цыпочках, делая вид, что на мне балетки.

Теперь подобное тщеславие невозможно.

Я толкаю большую деревянную дверь сарая. Она легко распахивается, и я вместе с чанами проскальзываю внутрь. Мне в нос ударяет аромат сусла и плесени. Впрочем, он не противный, просто необычный, с примесью дерева. Единственное окно заколочено. Я медленно иду в темноте туда, где виднеются очертания мешков.

Пока я наполняю чаны пшеничными хлопьями, глаза привыкают к темноте. Руки ныряют в большой мешок и выныривают обратно, а на мешке становятся различимы картинки и надписи. Под крупной, почти в натуральную величину, головой лошади красуются буквы: BRANFLAKES, и ниже: «ВЫСОКОКАЧЕСТВЕННЫЙ КОРМ ДЛЯ ЛОШАДЕЙ. 50 кг».

Теперь ясно, в чем дело!

Неудивительно, что у меня не получалось хорошей гранолы, ведь это для лошадей. И просрочено, уже больше года как. Я чувствую себя реабилитированной за то, что не смогла сделать ничего приличного из этих идиотских коричневых кусков. Да это даже не ПШЕНИЦА! Я вспоминаю, как дети часами пытались прожевать ее, до невыносимой боли в челюстях.

Ха! Кейт будет в восторге.

Интересно, когда я смогу рассказать ей об этом. Кейт спит в полуметре от меня, но, разумеется, мы с ней не разговаривали несколько месяцев.

Я волоку чаны с лошадиной едой в кухню. Другие девочки уже собрались и занимаются работой. При моем появлении все они смотрят вниз. Я тоже по привычке смотрю вниз – так проще всего избежать проблем. Просто смотри вниз, на пол из красного камня.

Не прекращай смотреть вниз.

Я сажусь на свое место и принимаюсь готовить, отмечая, что уже заляпала водой объявление об Ограничении тишины. Меня охватывает тревога.

Это добром не кончится.

Она сидит в ногах моей кровати. В комнате темно, но я хорошо ее вижу. Ее каштановые волосы уложены так аккуратно, словно она только что причесалась. Боковой пробор.

Я ни за что бы не смогла сделать такое.

На ней платье в горошек и белый нагрудник с лентами. Руки сложены на коленях.

– У тебя все будет хорошо, – шепчет она в темноте.

Я хочу верить ей.

– Такие вещи случаются постоянно. Я была больна, и я тоже не видела брата шесть месяцев. Но с ним все в порядке, и со мной все в порядке, просто сейчас я чувствую себя плохо. – У нее большие глаза, она смотрит прямо на меня. Улыбается и оглядывает наше общежитие. – Я всегда жила здесь, это моя комната, – говорит она.

Меня бьет дрожь; я хочу сказать ей, что общаться со мной небезопасно.

– Ты всегда можешь поговорить со мной, – произносит она, протягивая руку к моей.

Я открываю глаза, и она исчезает.

Вот уже шесть месяцев, как я в программе «Виктор».

Я осторожно прикасаюсь к бедру, нащупывая сквозь короткие штаны рубец и синяк. Следы побоев похожи на надпись Брайлем на коже. Избиения происходят довольно часто, наказание легко получить: достаточно двенадцати проступков в неделю или четырех в день. За разбитую тарелку можно схватить двойное взыскание.

Как и шрифт Брайля, порка используется, чтобы передать сообщение.

«Ты опять витала в облаках?»

«Ты явно где-то не ЗДЕСЬ!»

«Твой разум не сосредоточен на работе».

«Ты не с Богом».

С началом программы начались и публичные порки. Они становятся все более креативными с каждым новым приезжающим лидером. Однажды днем примерно двадцать детей, включая меня, вынуждены были сидеть и смотреть, как моего брата Джоэля избивают большой разделочной доской. Лидер, который порол его, просверлил в доске дюжину отверстий, чтобы она легче «рассекала воздух».

Та порка была невероятно жестокой. А Джоэль – невероятно непокорным, из-за чего все и случилось. В то время похожие порки происходили почти каждый день, но именно ее я не забуду.

В тот день Мэри Малайзия читала новое письмо Дедушки под названием «Занимайтесь любовью с Иисусом». Она объясняла нам, что у нас есть возможность начать общаться с Иисусом по-новому: занимаясь любовью, взрослые члены группы могли испытать экстаз, и таким образом, фактически это был бы секс с Иисусом. «Письмо Мо» сопровождалось картинками-комиксами, которые изображали людей во всех сексуальных позах – с самим Иисусом. Вызовите Его дух и покажите, насколько вы действительно любите Его и преданы Ему, все в таком роде. Предполагалось, что те, кто не достиг взрослого возраста, должны были делать это наедине с собой.

Но здесь, у нас, нет никакого «наедине».

По окончании молитвы началось говорение на языках.

– Что ты думаешь насчет «Двенадцати колен»? – говорит Софи.

Мы едем из Северной Калифорнии в новую группу в Сан-Диего. Наш большой бежевый пикап грохочет у скал, огибая ручьи и оставляя внизу виадуки. Я выглядываю из окна, словно глупая собака, высунув язык, и наслаждаюсь звуками и запахами приключений. Я хочу чувствовать всё. Из наших убогих динамиков льются металика, немецкое техно, иногда классическая музыка. Саундтрек настолько подходит этим длинным отрезкам шоссе, что, кажется, смешивается с самим пространством и временем.

– Так что? – говорит Софи.

Я втягиваю голову внутрь пикапа. Губы у меня пересохли.

– Ну, я пока привыкаю к мысли, что мы едем к кому-то… ну, более реальному, чем Ананда. Пока все туманно.

– Я беспокоюсь немного, – отвечает Софи.

– О, да? – потянувшись к переключателю звука, я поворачиваюсь. Всматриваюсь в ее лицо, желая понять, насколько сильно она волнуется.

– Ну, я знаю, ты крепкий орешек. Но эта группа заинтересовала тебя, потому что она напоминает тебе о твоей собственной, так? Что, если там у тебя случится откат? Что, если мы увидим что-то по-настоящему отвратное, и тебя триггернет?

– И я снова стану просто испуганным ребенком? – улыбаюсь я.

Софи кивает, не отводя взгляда от дороги, но я чувствую исходящую от нее тревогу.

– Я думала об этом, да.

Да, думала, но, наверное, не сочла серьезной проблемой.

– Ладно, нам нужна система? – говорит Софи.

«Системы» – наш спасательный круг в дороге. У нас есть системы для всего. Как выжить без горячей воды, как сохранить «веганский образ жизни», когда приходится есть штуки вроде дрожжевого хлеба. Мы изучаем тонкости и особенности пикапа: переключаемся между двумя бензобаками, так как никогда не знаем, какой из них полон. Мы узнаем, что нашу душевую лучше использовать в качестве кладовой. Благодаря всем этим системам нам удается не развалиться посреди шоссе (в прямом и переносном смысле). Мы поем дурацкие песни, обмениваемся шутками, понятными только нам двоим, придумываем собственный язык, аббревиатуры типа МРСЭ. Она означает: Мы Разберемся С Этим. Где бы мы ни застряли, что бы ни произошло, мы кричим: «МЫЫЫЫРААААААСЭЭЭЭЭ!» Такова декларация нашего отношения ко всему, что встает на нашем пути: МРСЭ с фотоаппаратом, МРСЭ с заявками на финансирование фильмов, МРСЭ с бензобаками, МРСЭ с ужином и с погружением в очередную коммуну.

Мы пытаемся – неуклюже и безуспешно – уклониться от штрафов за превышение скорости. Спим под звездами и просыпаемся с рассветом в холмах или на автостоянке «Уолмарта». Иногда балуем себя ночевками в придорожных гостиницах, которые называем «мотели убийств», из тех, что в фильмах типа «Настоящего романа» выглядят какими угодно, но только не романтичными. Ну знаете, в которых хочется спать при свете. И все равно это – роскошь: в мотеле горячий душ, есть (пригоревший) кофе и твердокаменная выпечка под названием «завтрак включен».

– Да, нам, наверное, нужна система. А еще – присматривать друг за другом.

Мое лицо в зеркале заднего вида смотрит с вызовом: «Ты правда потеряешься в «Двенадцати коленах»?»

Мы можем пойти туда, с нами все будет в порядке. «Двенадцать колен» – ерунда в сравнении с группой, где я родилась.

К «Двенадцати коленам» я присматривалась уже какое-то время. У них есть нечто общее с «Детьми Бога» – в частности, они армагеддонисты и верят во второе пришествие Христа. Однако адепты «Двенадцати колен» называют его Яхшуа, будучи убеждены, что Христос, которого мы знаем, Христос новозаветной традиции, одержим Сатаной. Согласно верованиям группы, дьявол переместился во времени, чтобы завладеть Христом и христианской верой, однако большинство христиан просто еще не знают об этом. Секта считает, что после конца света верные тысячу лет будут править миром вместе с Яхшуа, вплоть до Страшного суда.

Страшный суд представляет серьезную важность для многих христианских верований. Это что-то вроде их «Оскара» – огромное мероприятие, на котором планируются победители и проигравшие: агнцы и козлища. Козлищам уготована геенна огненная, тогда как агнцам – вечная жизнь. У меня нет никаких сомнений относительно того, к кому я принадлежу при таком раскладе.

Конечно же, к козлищам.

Лучше заранее приготовить купальник для плавания в озере с лавой.

Так же как «Дети Бога», представители «Двенадцати колен» отрицательно относятся к истеблишменту и церкви. Другое странное совпадение – название кафе, с которого началось движение: «Маяк». То же, что у первой миссии «Детей Бога». Основательница «Двенадцати колен» Джин Спрингс создала группу в 1972 году, и это было служение для подростков. Я дважды проверила, прежде чем убедиться: нет, организационно они никак не связаны с «Детьми Бога», «Двенадцать колен» появились в Теннесси.

Может, есть какая-то книга, в духе «Как организовать культ: пособие для чайников»? И первая глава в ней – «Как ПРАВИЛЬНО назвать ваше кафе?»

«Двенадцать колен» как религиозное движение представляют собой попытку возродить церковь первых веков христианства, как ее описывает «Книга Деяний»: «Все же верующие были вместе и имели все общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого»[21]. Я знаю наизусть эти стихи Священного Писания. Мои родители очень любили их и часто цитировали в доказательство того, что сам Иисус заповедал христианам жить коммунами. А не так решили чокнутые сектанты, которые просто пытаются наложить лапу на вашу машину, дом и деньги.

«Двенадцать колен» считают себя отдельным святым народом. Вот как они объясняют свой образ жизни.

Изучив историю и пророчества Ветхого Завета, мы поняли, что должен существовать святой народ, доказавший любовь к Мессии, прежде чем Он вернется на Землю. Составлять сей народ должны были люди, отделенные от других народов мира, ведущие жизнь, подчиненную Его заповедям.

Единственный случай, когда адепты секты могут присоединиться «к миру» – проповедуя (на иврите) и танцуя (под еврейскую музыку), а также ведя бизнес. «Двенадцать колен» владеют сетью заведений «Желтые гастрономы», с помощью которых содержат сообщества и рекрутируют новых членов. Культ иногда называют «Народ желтых гастрономов». В этих шумных кафе подают органическую – вкусную – еду, матча латте, фасолевые салаты и домашние бургеры.

Верования секты содержат ряд классических ингредиентов. Есть герои (они сами), злодеи (система), бунтующая молодежь, харизматический лидер и структура или история, соединяющие все вместе с целью придания «смысла».

Очевидно, что создать мир за пределами общества намного легче, когда пребываешь с ним в конфронтации, а лучше – в славной битве.

Но «Двенадцать колен» пошли дальше. Группа верит, что все другие конфессии – падшие, а мир представляет собой погрязшую во грехе вавилонскую блудницу. Группа являет собой Новый Израиль, пестующий чистое поколение, чтобы обеспечить приход тысячелетней власти Яхшуа.

Что кажется мне на самом деле интересным во всех этих хорошо знакомых верованиях, так это стремление всех культов «вырастить поколение чистых». Что означает подобный подход для детей? Разрешают ли им играть и свободно проявлять себя? Просто быть детьми?

– Что в голове у людей, которые пытаются превратить собственных детей в «невест Христовых» или солдат? – спрашивает у меня Софи.

– Думаю, им казалось, что, если они правильно нас воспитают, вне мирских влияний за пределами коммуны, абсолютно чистыми от «системы», они бы, возможно, в каком-то смысле принесли миру исцеление.

Я ловлю себя на том, что переключилась на обсуждение моего детства.

Вселенная «Двенадцати колен» уже смешалась с моей? Так быстро?

«Двенадцать колен» одеваются в соответствии со своими представлениями о «правильном»: очки в золотой оправе, длинные платья или штаны-баллоны, накидки и сандалии-биркенштоки. Не считая накидки, мне приходилось видеть этот образ в Сан-Франциско, Лондоне и Нью-Йорке. Им щеголяли настоящие хипстеры. Однако одежда «Двенадцати колен» скорее призвана сформировать у членов коммуны ощущение единства и поддерживать в них скромность, нежели демонстрировать «пробужденность».

Мы въезжаем в городок поблизости от Сан-Диего, где условились встретиться с нашим контактом из «Двенадцати колен». Бензозаправка сияет зеленым светом, темно и тихо, лишь изредка слышатся звуки проезжающих автомобилей. Мы ждем. Я щелкаю по экрану телефона, наши лица окатывает голубым сиянием, сменяющимся красным, стоит мне нажать кнопку записи в голосовой заметке.

– Мы на месте. Переходим к «Двенадцати коленам». – Я подношу голубое свечение ближе к губам.

– Мы устали, – встревает Софи.

– Нам понадобилось куда больше времени, чтобы сюда добраться, чем мы рассчитывали, – добавляю я.

– У Мамаситы свой способ передвижения по дорогам, ей плевать на наши расчеты, – говорит Софи.

БАМ-БАМ-БАМ!

Я подпрыгиваю от резкого стука в окно. Сквозь стекло, в дюйме от меня, на нас смотрит женское лицо, без косметики, с прямым пробором.

– Господи! – восклицаю я, роняя телефон.

– Вы те британские девушки? – интересуется женщина тоном, которым обращаются к человеку, врезавшемуся в тебя на дороге.

– Привет. Да, это мы, – отвечаю я.

– Я Деруша. Пошли. Наше ранчо трудно найти, особенно в темноте.

Я прослеживаю ее взгляд – Деруша смотрит на красный огонек телефона у меня под ногами. Похоже, я ее разозлила.

Поднять его или оставить так?

– Вы идете? – спрашивает Деруша, словно ждет целый день.

Я связалась с коммуной пару недель назад, объяснив, что мы с Софи режиссеры-документалисты и очень интересуемся «Двенадцатью коленами». Заверив их, что мы не станем снимать без разрешения и хотим понять, как устроена жизнь в группе.

Я фанат гонзо-журналистики и, поскольку выросла в секте, опасавшейся посторонних, подумала, что лучшим способом заглянуть за кулисы «Двенадцати колен» будет пожить с ними, попытавшись наладить близкие отношения. Пожить у них они разрешили, а на счет съемки обещали «подумать».

Чего я им не сказала, так это что на самом деле меня интересуют их дети.

– По-моему, Деруша милая, – слегка улыбаясь, говорит Софи, когда мы отъезжаем от автозаправки.

Мы попали к «Двенадцати коленам» в один из наиболее тревожных периодов их истории. Недавно полиция провела рейды во всех их коммунах в Германии и забрала оттуда детей. Один журналист по имени Вольфганг присоединился к группе и провел в ней шесть месяцев под прикрытием (вот это преданность делу!). Вольфганг установил повсюду скрытые камеры, желая заснять на пленку абьюзивные практики, в существовании которых в коммуне не сомневался. Он собирался передать записи властям и публично разоблачить секту. В результате полиция ворвалась в четыре коммуны и забрала восемьдесят детей. Мы договорились о приезде с группой в пригороде Сан-Диего до истории с рейдами. И все равно я удивлена, что после всего этого они согласились пустить нас к себе.

Грузовик Деруши срывается с места резче, чем мы ожидали, и несется сквозь непроглядную черноту. Мамасита кренится, стараясь догнать его. Вокруг ни фонарей, ни дорожных знаков. Мы поднимаем пыль, почти кинематографической дымкой клубящуюся в свете фар. Над дорогой нависают деревья, похожие на картинку из жуткой детской книжки: силуэты извивающихся, покрытых шипами темных рук.

– Б-р-р-р! – дрожу я. – Как будто они пытаются нас схватить.

– А может быть, удержать? – не отвлекаясь от дороги, предполагает Софи. – Если понадобится, ты найдешь путь обратно?

– Не уверена, – отвечаю я.

Надо внимательнее следить за дорогой.

– GPS? – уточняет Софи.

– Нет, никакого сигнала.

Мы въезжаем на территорию ранчо. Холмы врезаются в ночное небо – звезды яркие и прекрасные, но их четкость напоминает о том, что мы далеко от города. Далеко от цивилизации. Мы выходим из пикапа на свежий холодный воздух. Запах грязных сельскохозяйственных угодий и острого навоза жжет мне ноздри.

– Идемте за мной, – говорит Деруша и, не оборачиваясь, двигается вперед.

Мы идем в направлении сияющих огней коммуны, и хруст наших шагов по гравию в ночи оглушителен. Звук напоминает мне о гравии рядом с моим домом, где я жила подростком. Его можно было услышать на втором этаже. Почти самодельная сигнализация.

Не отставая, мы следуем за Дерушей к небольшому зданию в задней части коммуны. Деруша открывает деревянную дверь. За дверью простая комната с двумя деревянными двухъярусными кроватями.

– Вы будете жить здесь – со мной, – говорит Деруша.

Мы входим. Комната освещена желтоватым светом и пахнет пылью. Деруша распахивает дверцу высокого деревянного шкафа и указывает на висящие в нем накидки и длинные платья.

– Здесь мы все носим одну и ту же одежду. Мы уважаем ваш выбор одежды, но пока живете с нами, пожалуйста, надевайте эти платья и покрывала.

Она оглядывает нас с головы до ног и замечает:

– Вашу одежду нельзя носить в присутствии мужчин. Она слишком соблазнительна.

Я бросаю взгляд на Софи. На нас обеих безразмерные фланелевые футболки и мешковатые джинсы. Такой прикид правда может соблазнить кого-то и увести от Бога?

Деруша ходит по комнате, и ее фигура, освещенная лампой, отбрасывает тени на лимонного цвета стены. Тени карабкаются по потолку, кажется, они могут отделиться от своей хозяйки и зажить собственной жизнью. Такие тени пугают детей (ну, хорошо, пугают меня). В груди у меня зарождается дрожь, распространяясь по всему телу.

С ней что-то не так.

Паранойя витает в воздухе: это мой страх, подобно теням, спроецированный на эти стены, или ощущение настороженности исходит от Деруши?

Деруша улыбается, снимая покрывало со своей постели.

Или из нас двоих я не заслуживаю доверия – чужачка, пробравшаяся в их дом под лживым предлогом?

Я ложусь, рассматривая крохотное общежитие, двухъярусные кровати, открытый гардероб с нашей будущей униформой, и меня накрывает осознанием: мы действительно здесь, в религиозной общине.

И на сей раз это не облегченная версия и не репетиция. Мы внутри.

Я чувствую каждый выступ матраса своим измученным телом. Одеяла кусачие, в носу свербит от пыли. Знакомое чувство охватывает меня. Словно я одна во Вселенной и полностью отрезана от мира. Посреди нигде, в коммуне, в окружении холмов и тысяч звезд. Мне почти хорошо с этим чувством.

Во сне я вижу огни, тикающие часы, настойчивый топот. Я ищу кого-то, чьего лица не могу разобрать. Неожиданно в сон вторгается звук библейского рога – округлый и мягкий. Я резко распахиваю глаза. Рог трубит снова. Это шофар – будильник «Двенадцати колен», поднимающий адептов на рассвете. Их Reveille.

Деруша ведет нас по дороге вниз, в поле. Там члены группы по утрам проводят собрания. Сквозь розовый утренний свет пробивается столб густого дыма. Вокруг пылающего костра стоят человек сорок. Зрелище эффектное и торжественное. Люди принимаются петь, раскачиваясь, полусонные дети жмутся к матерям. Все одинаково одеты, на всех головные уборы, у всех пылкие взгляды. Мы погружаемся в умиротворение, будто бы попадаем в другой мир. Это по-настоящему прекрасно.

Что за изумительная открывающая сцена для документального фильма.

Вперед выступает мужчина в очках в золотой оправе, с низким конским хвостом:

– Сейчас дети исполнят песню, которую написали на этой неделе о наших братьях и сестрах в Германии.

Мальчики и девочки лет примерно трех, шаркая, выходят из толпы, заспанные, в длинных одеждах с мини-накидками. Высокими голосами они затягивают песню о сопротивлении. Спотыкаясь на словах, явно заученных совсем недавно, они выкрикивают припев, сжимая крохотные кулачки. И после этого собрание действительно начинается.

Речь на собрании идет только об одном – рейды. Взрослые называют немецкое правительство нацистами. Они говорят, что предпочтут сесть в тюрьму, нежели быть проклятыми Богом за то, что не наказывали детей. Их выступления звучат злобно и грубо.

Один человек указывает на меня и Софи:

– Эти женщины приехали из Германии и Англии. Они просили позволить им пожить у нас, позволить узнать больше о нас и нашем образе жизни. Возможно, они ответят нам, что за общество способно оторвать дитя от матери и разлучить сестер и братьев?

В детстве я больше всего боялась, что у меня заберут братьев и сестер, что нас разделят. Именно поэтому полиция и посторонние вызывали у меня ужас.

Языки пламени так близко, они будто лижут мне лицо. На мне слишком много ткани, накидка – словно удавка на шее. Оглядев собрание, я пытаюсь встретиться с кем-нибудь взглядом, надеюсь, что они увидят меня. Меня саму, а не правительство или кого-то из внешнего мира, кто пришел отобрать их детей.

Чужие взгляды опаляют, я ощущаю, как разгневаны и напуганы эти люди. У меня такое чувство, что меня сейчас бросят в костер.

Другой мужчина выходит из толпы и прочищает горло.

– Я прочту из «Белой розы»… – сделав паузу, он смотрит в сторону детей. – Так называлась группа Сопротивления в нацистской Германии. Сейчас их тексты звучат весьма актуально.

Он вновь умолкает, прочищает горло еще раз, и неожиданно из него исторгается громоподобный голос:

– Разве не правда, что в наши дни каждый честный немец стыдится правительства? Кто из нас способен вообразить масштабы стыда, что обрушится на нас и наших детей, когда пелена спадет с наших глаз и ужасающие злодеяния – превосходящие все меры падения человеческого – явлены будут при свете дня?

Эти слова были написаны о Холокосте, о некоторых из наиболее немыслимых преступлений против человечности. Но здесь, у костра, они звучат с другой целью, и значение их тоже другое.

– Мы – сопротивление. Немцы вернут нам наших детей. Мы победим царство зла и его правителей. – Вперившись взглядом в дым, поднимающийся от пламени, мужчина произносит: – Я спрашиваю себя, закончится ли когда-нибудь нацистский режим.

Он смотрит на Софи. Все вместе – его выступление, его облик, то, как он сверлит ее взором, – походит на объявление войны.

Мне хочется повернуться к Софи и успокоить ее, мой разум кипит, представляя, что она сейчас чувствует, о чем думает. Но я смотрю прямо перед собой.

– А сейчас – я объясняю для наших гостей – в следующей части собрания мы будем работать над смирением. Мы исповедуемся в наших грехах и расскажем о добрых делах, что остались несделанными, об утраченных золотых возможностях.

В огне есть сила, есть сила в ритуале, в исповеди – катарсис. И этот момент тоже наполнен силой.

Дети трех- и четырехлетнего возраста выступают вперед, чтобы рассказать, что Яхшуа нужно «сломить» в их душах: гордость, склонность неподобающе отвечать взрослым, бунтарские мысли. Некоторые говорят и двигаются будто на автопилоте, кого-то подталкивают вперед родители. У нас в «Детях Бога» имелась письменная версия этого действа: «Отчеты открытого сердца». Каждый день мы должны были исповедоваться и быть наказаны. Я помню, что приходилось постоянно придумывать грехи, потому что оставить отчет пустым было хуже.

– Я благодарен за то, что меня исправляют, – говорит маленький мальчик.

– Мне следует верить старшим, даже если моя слабая плоть склонна критиковать и сопротивляться, – вторит ему девочка лет десяти.

– Моя плоть ненавидит ограничения, и мне трудно преодолеть это, но я благодарен за возможность учиться, – мальчик лет восьми.

– Я должен преодолеть свою гордыню, – произносит еще один.

Часть взрослых присоединяется к ним, вываливая список провинностей и признаваясь, что нуждаются в «сдерживании», но каждый раз, когда я вижу, как выходит очередной ребенок, меня захлестывает не катарсис – стыд. Воздух кипит унижением этих детей.

Собрание заканчивается, и мы молча поднимаемся на холм завтракать. На завтраке раздают горячий яблочный сидр под названием «винни», резковатый, но вкусный. Одна из матерей останавливается рядом со мной и Софи и спрашивает с улыбкой:

– Вы осознаете, что живете под властью фашистов?

Софи выдавливает слабую улыбку. Могу лишь представить, чего стоит сейчас сохранять спокойствие моей либеральной, обожающей альтернативные течения, открытой подруге. Происходившее на собрании, вопрос этой женщины – все будто направлено лично против Софи.

В начале путешествия мы с Софи обсуждали нашу позицию и определили рамки: если хотим получить доступ к группам и, в конечном итоге, разрешение распаковать камеры, нам следует засунуть наше личное мнение о том, что мы можем увидеть, подальше. Однако наша позиция не означает лжи. Я разрываюсь между нежеланием становиться гнусной обманщицей и осознанием, что, если мы надеемся заполучить материал, лучшая стратегия – быть невидимыми, безобидными и налаживать отношения. Мы должны быть объективными наблюдателями, а не рекламщиками для другого образа жизни или судьями того, как живут они.

Мать продолжает:

– Разумеется, то, как мы живем, некоторым не нравится, и нам приходится приносить жертвы. Я знаю, что, вероятно, доживу до того, как увижу своего сына обезглавленным в Конце Времен.

Ее растерянное лицо почти ничего не выражает; ероша светлые волосы своего пятилетнего мальчика, она говорит это, как если бы речь шла о чем-нибудь легкомысленном вроде «Джонни любит конфеты».

Я смотрю на ее ребенка. Когда мать рассказывает, что ему отрубят голову, он не пугается. Словно уже слышал об этом и принял предназначение стать одним из святых детей в Последние дни. Мне слишком хорошо знакомо подобное ощущение из моего собственного детства. Конечно, мы должны были пасть на войне, конечно, нам не суждено было вырасти: такова была наша цель, и она считалась почетной.

Мне много раз приходилось видеть, как дети использовали диссоциацию, чтобы выжить. Им приходится заглушать чувства – и не только в группах, подобных этой. В обычной семье, охваченной враждой и ссорами, где мама пьет или принимает наркотики, а папа постоянно зол, случается так же. Дети гибки и выносливы – до определенной степени, и диссоциация позволяет им выдержать невыносимые вещи.

В следующие несколько дней мы с Софи полностью интегрируемся в общину. Я собиралась попробовать их образ жизни – именно это мы и делаем. От нас ждут, что мы станем участвовать во всех собраниях, мы работаем в полях, собирая капусту. Дежурим на местной фабрике у них на ферме и делаем «Зеленый напиток» – лечебный смузи на продажу.

Подъем в 6:00

Собрание в 6:15

Завтрак в 7:30

Уборка после завтрака 8:00–8:30

Работа в поле 8:30–12:00

Ланч 12:00–12.45

Приготовление ужина 15:00–18:00

Ужин 18:00–19:00

Собрание 19:00–20:30

Работа по дому 20:30–23:00

Неизменная, движущаяся по кругу рутина делает коммуну похожей на хорошо отлаженную и работающую без остановки машину. Нет перерывов, нет времени поразмыслить о том, как прошел твой день, обдумать уроки собраний, нет времени препираться, бездельничать и сквернословить. Каждый «тик-так» был бы на учете, если бы здесь имелись часы.

Мой хлопковый платок собрал все улики того, как мы проводим дни: запах дыма с утреннего собрания все еще со мной во время завтрака, приставшая грязь полей – на ланче, иногда это грязь с капусты, которую мы собираем, запах вареной картошки, которую готовим на ужин.

Такое положение вполне нормально для коммун и сообществ; контролировать большое количество людей легче, если все их время расписано, – когда ты постоянно занят, это дает ощущение, словно у тебя есть цель, плюс, если ты постоянно вымотан, тебе труднее думать и сомневаться в чужой власти. «Много рук делают легкую работу», «бесполезные руки – дело дьявола»… Священные писания, по которым нужно жить.

Тем временем мы пытаемся завести друзей, узнать людей поближе, завоевать немного доверия – позволить им увидеть в нас скорее людей, чем «посторонних». Но между нами и членами группы – дыра, проделанная теми рейдами. Детали рейдов и их последствий все еще известны не до конца. У нас нет времени остановиться, прочесть новости, наверстать упущенное, и часть меня чувствует, что знание большего количества деталей едва ли будет полезно.

Еще нет.

Наличие жесткой повседневной рутины не позволяет запросто пообщаться с детьми. Они такие тихие и взрослые – здешние дети. Их жизнь полна взрослой ответственности. Шестилетняя Афра, чьей обязанностью является каждый день кормить коз; Калах, которому восемь, пропалывает сады с ловкостью взрослого, десятилетний Элиаб, работающий молотком и пилой с пугающей уверенностью мастера. В коммуне живет около тридцати детей – бесценная рабочая сила.

Склонность вести себя неестественно хорошо и странная взрослость – еще две особенности детей, переживших травму, с которыми мне приходилось сталкиваться. На восьмилетнюю племянницу моей подруги, видевшую в детстве огромное количество насилия, можно положиться столь же твердо, как и на взрослого. Моя подруга, вынужденная в детстве быть родителем для собственной матери-алкоголички, с раннего возраста ходила за продуктами, убиралась в доме, давала маме таблетки от похмелья и укладывала ее спать. Иногда травма заставляет детей казаться «хорошими» – потому что в их жизни просто нет места для плохого поведения или для того, чтобы быть детьми. Я помню, что, когда мы были маленькими, увидев нас, незнакомые люди спрашивали себя, почему их собственные дети не могут быть столь же идеально воспитанными и милыми.

Но если тебе удастся застать детей, живущих в «Двенадцати коленах», таких молчаливых в присутствии родителей, – одних: во время кормления коз или на холме за прополкой, можно легко поймать их улыбку или услышать, как они напевают песни. Афра пытливо смотрит на меня, оценивая, можно ли доверять мне, и лишь затем позволяет себе чуть засмеяться, давая место проблеску детскости.

Детская игривость и живость волшебны. Они продолжают существовать в обедневших муниципальных районах Лондона, на гигантских свалках в Гане и в сельскохозяйственных угодьях изолированных религиозных групп. Каким-то образом, даже если для этого почти нет возможности, дети находят способы быть… детьми. Чудо, пусть и с оттенком горечи, заключается в том, что сила детской радости побеждает в этой борьбе, но как печально то, что ей приходится бороться.

На одном из собраний нам объясняют концепцию «Жезла». Так адепты «Двенадцати колен» называют право родителей шлепать своих детей. По их мнению, полная власть взрослых над детьми обеспечивается простым фактом обладания: детей им дал Бог. И никто, в том числе немецкие законодательные органы, не может подвергнуть сомнению эту власть. У членов группы есть доказательство того, что детей нужно шлепать. Сомневающимся в их доктрине они предъявляют печатное «свидетельство» своей правоты – статью в газете, где сказано, что шведские дети, выросшие в стране, где запрещены телесные наказания, оказались «поколением монстров».

– Дети растут со сломанными душами, сгибаясь под невыносимым бременем вины. Все, что останется, когда прекратятся шлепки, – ад, вырвавшийся на свободу, – говорит лидер собрания, завершая свою речь. – Вы спросите, о каком аде идет речь? Взгляните на статистику изнасилований в Швеции – она самая высокая в Европе.

Родители согласно кивают.

Они пытаются предотвратить изнасилования при помощи телесных наказаний?

Мы с Софи ищем признаки использования «Жезла». Нам случалось видеть, как детей забирали из комнаты, – часто это делали взрослые, у которых был весьма торжественный вид. Детей отрывали от еды, от работы в поле, собраний. Элиабу жестом указали на дверь, Калаха вывели за руку с мрачной помпезностью. В походке каждого из них мне слышатся собственные детские шаги. Твердая хватка доминирующей руки взрослого, ни пинаний, ни криков, – «безмолвны, как ягнята перед закланием». Но мы ни разу не видели непосредственно наказаний, мы даже не слышали детского плача.

Каждый вечер, стоя у раковины и счищая с ногтей налипшую грязь, я «предвкушаю» сон на неровной кровати, терзаясь усталостью, кажется, въевшейся в мои кости. Я замечаю, что с каждым днем на руках у меня становится все больше порезов – они, похоже, не заживают. Стекающая с моего лица вода – молочно-серого цвета. Отражение в зеркале стремительно изменяется в сравнении с тем, какой я знала себя, – глаза опухли, кожа уставшая, все лицо одутловатое, словно его слегка оторвали от черепа.

Каждое утро я просыпаюсь по звуку шофара, измученная и бодрящаяся. Знакомое состояние. Я влезаю в повседневную рутину, как в неудобный, но хорошо разношенный сапог, – ты знаешь, где у тебя натерто, где пузыри, где огрубела кожа. Боль привычна, и каждый день ты, не думая, суешь в него опухшую ногу.

В следующие несколько дней – возможно, из-за того, что мы делим комнату, или благодаря совместным дежурствам, – я чувствую, что мы вроде бы сближаемся с нашей соседкой по комнате, Дерушей.

Однажды вечером мы вместе сидим на полу в нашей комнате и складываем белье. Мои веки тяжелеют от тусклого света, каждое моргание дольше предыдущего. Белье – наша последняя работа на сегодня, после нее мы можем лечь спать.

Успокаивающая работа, сделанная в тишине.

Деруша нарушает молчание:

– Я когда-то была матерью.

От удивления я просыпаюсь. Не решаюсь спросить, что означает «когда-то» – даю ей возможность высказаться.

– Я воспитывала двоих мальчиков на этой ферме, была замужем за мужчиной из здешнего сообщества. – Она произносит это медленно, монотонно, без модуляций, без драмы. – Он перестал соглашаться со словом Божьим, – например, в том, как мы воспитываем наших детей.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Он много раз говорил о том, чтобы уйти. Я отвечала ему, что никогда не покину сообщество. Я проснулась однажды утром, а их не было.

Я почти не чувствую эмоций в ее голосе. Возможно, она отделила это от себя, может быть, смирилась, а может быть, так она переживает потерю детей. Секунду ее взгляд удерживает мой, затем она смотрит вниз и возвращается к белью.

– Он отвернулся от Бога, – говорит она, глядя на аккуратную линию, по которой сложила ткань.

– Ты видела их когда-нибудь после этого? – спрашивает Софи.

– О да, несколько недель спустя. Он вернулся. Сказал, что мои сыновья скучают по мне, и снова пытался заставить меня отказаться от моей веры. Тот день был настоящим испытанием от Яхшуа, но я не отреклась от Него.

Деруша улыбается.

Мне хочется сочувствовать ей, хочется быть объективной или предложить ей какую-то поддержку, но мне трудно. В моих глазах она потеряла из-за своей веры все – и похоже, потерю она носит как знак почета. Мне хочется сказать ей: «Что, если Яхшуа не вернется на Землю? Что, если все, что они говорят тебе здесь, – лишь плод чьего-то воображения? Что, если на одну секунду ты позволишь себе подумать, что твой муж прав?»

Вместо этого я говорю:

– Твои сыновья приходят к тебе?

– Они слишком осквернены миром и стали склонять здешних детей к греху. Так что им больше не разрешено приходить.

– Ты, должно быть, очень скучаешь по ним, – говорю я.

– Они больше не те мальчики, которых я воспитывала, они теперь из того мира.

Мне больно; ничего не могу с собой поделать – срабатывает триггер. Сейчас Деруша для меня воплощает холодность моих собственных родителей. На ту часть меня, которая оказалась отвергнута в подростковом возрасте, напали и ткнули в рану десятилетней давности раскаленной добела иглой. Другая часть меня некогда тосковала о том, чтобы кто-нибудь сделал для меня то, что сделал для своих детей муж Деруши. Я представляла себе во множестве вариантов один и тот же сценарий: отец расталкивает меня посреди ночи, желая вырвать оттуда.

Герой, в котором я так отчаянно нуждалась.

Дни переходят один в другой, наступает истощение, и хотя я чувствую, что мы подружились с некоторыми из здешних людей, наши проблемы с доверием углубляются. Будучи одинокими женщинами без детей, мы отнесены группой к нижней ступеньке в иерархии. Я не слишком люблю Дерушу, но мне больно смотреть на то, как с ней обращаются и как изменилось ее положение с тех пор, как она стала «вдовой». Не перестаю напоминать себе, что у нее есть выбор. Но когда у тебя отняты целые часы в течение дня и на смену им приходит измотанность, когда дважды в день тебе настойчиво указывают, что ты недостаточно хороша, каждое утро провозглашают, что ты опозорена, выборы и варианты как-то сжимаются и уходят на второй план.

Чем дольше мы здесь, тем чаще, похоже, Софи совершает – не исключено, что неосознанно, – небольшие акты непокорства. Стала ли ее накидка более облегающей? Должно быть, верхние пуговицы ее рубашки случайно расстегнулись. Моя бдительность к проступкам и неприятностям вспыхивает, как прожектор. Может, проблема во мне? Может, я просто слишком чувствительна?

Однажды днем, идя с корзиной кукурузы через лужайку в кухню, я вижу, как Деруша отводит Софи в сторону. По лицу Софи видно, что ей говорят, и даже с того места, где я стою, ощущается исходящая от нее тысяча гневных «да пошла ты!». В животе у меня что-то обрывается.

– Она сказала мне, что моя накидка чересчур облегающая, что я выгляжу соблазнительно. – Софи указывает на свою накидку: – ЭТО? Соблазнительно?

Я неверяще качаю головой, продолжая идти в направлении кухни. Меня беспокоит, что это будет выглядеть, будто мы обсуждаем произошедшее. Мне не хочется оказаться соучастницей. Да твою же мать! К чему волноваться о такой глупости? Мы здесь не для того, чтобы бунтовать, мы здесь, чтобы стать одними из них. Укреплять доверие. После того что случилось, боюсь, отношения с Дерушей – если они у нас были – испортятся.

Ночью я лежу на своем нижнем ярусе кровати, мое тело измучено, спину простреливает от работы в поле, но мозг активен и полон шума. Не было ли глупо с моей стороны считать, что их недоверие к нам уменьшится, стоит нам проявить себя? На полевой работе? Что чем больше капусты мы соберем, тем больше вероятность, что они позволят нам снимать здесь? Время, проведенное в кухне, должно конвертироваться во время интервью с детьми? Я говорю себе, что да, так будет, так должно быть.

Я начинаю привирать? Соскальзываю в мир, где никто не говорит то, что на самом деле чувствует? Не знаю. Чем дольше я тут и чем больше уверяюсь, что детям здесь плохо, тем более праведным начинает выглядеть возможный обман. Мы с Софи улыбаемся, хотя не согласны с тем, что видим, улыбаемся, когда с нами обращаются как со слугами, мы пассивны, хотя нам хочется кричать. Моя давняя, созданная в секте маска двуличия с легкостью встает на привычное место.

А кого я вижу, глядя на учеников? Тоже маски? Улыбающихся зомби, безмятежные прикрытия для того, что они думают в действительности? Существует ли здесь вообще «внутренняя мысль», или коллективная идентичность разбухла настолько, что высосала весь глубинный нарратив или само существо адептов? Временами я чувствовала подобное в моих родителях: мои вопросы к ним будто передавались сразу коллективу, ответы приходили из книги, и ощущение было такое, что все прописано заранее, что у них есть скрипт, диктующий, что говорить. Но, возможно, все дело в индоктринировании.

Мы с Софи пришли в «Двенадцать колен» в тревожный момент? Поэтому никогда не получим то, чего хотим? И я осознаю, что не столько беспокоюсь из-за того, чем история с рейдами может обернуться для нас самих, сколько взбудоражена и голодна до правды. Мне хочется узнать все из первых рук. Думая об этом, я снова чувствую себя живой.

У меня до сих пор есть амбиции и надежда, возможно, ложная, и желание понравиться им или хотя бы заслужить доверие, чтобы нам позволили снимать. Но с каждым проходящим днем я чувствую себя все меньше кинематографистом и все больше – членом «Двенадцати колен».

Следующим утром, выйдя из душа, я вижу, что Софи разбирает сумку. Куча одежды, увлажняющих лосьонов и носков рассыпана по полу.

– Я думаю, они забрали… украли мои часы, – говорит она.

– Они скорей всего в пикапе, – отвечаю я. Крайне маловероятно, что часы украли – членам «Двенадцати колен» даже не разрешено их иметь.

Софи идет в туалет. Я следую за ней. Она открывает кран. Шепчет: «Я думаю, они рылись в моих вещах. Это не первый раз, когда я замечаю что-то такое, но первый, когда я почти на сто процентов уверена».

Я спрашиваю себя, открыла ли она кран, чтобы заглушить звук собственного голоса.

Я помогу ей найти часы, говорю я, и мы идем к пикапу. Я хочу, чтобы она успокоилась, мне нужно успокоить ее.

– Ты знаешь, они никогда не позволят нам снимать здесь, – говорит Софи.

Открывая шкафы и сумки, она произносит:

– Все делается хуже с каждым днем. И у меня нет сомнений, что они подслушивают нас в той комнате, возможно, даже записывают. Если это так, нас определенно поимели.

Собираясь сказать ей, что это смешно, я мысленно сканирую все, о чем мы говорили в общежитии, хочу понять, может ли что-нибудь изобличить нас. Это глубоко укоренившаяся во мне тактика выживания – проверить каждый момент, чтобы подготовить для него «защитное обоснование»; мой разум включил режим гиперобороны.

– Да ты посмотри на них, Софи, – говорю я, пытаясь ее успокоить. – У них консервных ножей нет, какие там записывающие устройства. – Я надеюсь, что она не слышит отчаяния в моем голосе; чувствую, что ситуация стремительно выходит из-под контроля. – А потом, мы опаздываем на завтрак, и это будет выглядеть подозрительно. Давай не будем волноваться и усугублять положение, ладно?

Наверху, в столовой, я пристально слежу за Софи. Кто-то дает ей чашку винни.

Софи что, только что сделала вид, что пьет? Твою мать! Мне точно следует за ней присматривать.

Она вылила винни в цветок в горшке?

Вот дерьмо!

Это выходит из-под контроля. Сначала она считает, что нас записывают, а теперь – что еще и опаивают? Подобные слухи о новых религиозных движениях довольно распространены – отравления, слежка. Но на самом деле, обычно с адептами подобного не делают. Разве такие слухи появляются не из любви к сенсациям? В жизни такого не бывает. Чашка винни – не проблема, оружие контроля скорее психологическое. Ментальное истощение, стыд, повторяющиеся действия. Не промывка мозгов, а обработка. Такие инструменты мощнее, чем то, что можно бросить в чашку. Софи воспитывали в семье, где нормой была свобода воли. Жизнь в «Двенадцати коленах», весь их режим, должны казаться ей безысходными и путаными; она должна быть вымотана. Но мы имеем дело с крестьянами, а не шпионами с высокотехнологичными записывающими устройствами в кармане. Не так ли?

Когда люди начинают становиться в круг для собрания, я теряю Софи из виду. Начинается пение, и мое сердце обрывается, когда я понимаю, что ее здесь точно нет. Деруша, видимо, тоже это заметила, так как с топотом выходит из комнаты.

Десять минут спустя появляется Софи, и выражение ее лица, измученное и усталое, также выглядит злым и грубым. Господи, Софи! Меня бесит, что она зашла так далеко – и то, что члены группы отругали меня за ее выходки, за то, что она пропала, неправильно одевается, создает проблемы. Я качаю головой.

В одном она права: мы никогда не будем снимать здесь.

И сейчас, в этой захламленной комнате, забитой людьми, клаустрофобическим запахом тел и пота, я осознаю, что ситуация неуправляема. Мне надо сделать что-нибудь. Все что угодно. Немедленно. Я дожидаюсь момента, когда освобождается место в центре круга, и использую этот шанс. Жду паузы, вдыхаю, встаю и шагаю туда.

– Софи и я, мы пришли сюда, чтобы изучить вашу группу. Мы поняли, что появились здесь во времена великой борьбы. Мы слышали о вашей боли, боли, которую нельзя понять, если у тебя никогда не отнимали ребенка.

Я оглядываю собравшихся, надеясь на отклик и поддержку; некоторые смотрят вниз, другие – сквозь меня.

– Мы также слышали, что вы считаете, что ваши побуждения, поступки и сам уклад жизни неверно понимают и что если бы люди могли узнать вас ближе, то поняли бы вас. Ведь мы не понимаем того, чего не видели и не пережили сами. Я предлагаю вот что: помочь другим людям увидеть вас такими, какие вы есть. Возможно, то, что мы, режиссеры, оказались рядом с вами в этот час борьбы, – вовсе не случайность. Возможно, тому есть причина.

Я сажусь на место, и Софи сжимает мою руку, тепло и ободряюще, и от ее простого жеста нервозность, которую я как-то сдерживала во время своей речи, захлестывает меня.

После собрания я прошу аудиенции у Йозефа, лидера коммуны в Сан-Диего. Мне отказывают, и я пишу имейл лидерам группы, прося разрешить снимать их и дать общине возможность быть «услышанной». Я излагаю ситуацию, рассчитывая, что они увидят в нашем появлении счастливый случай. Но по мере того, как день проходит, а нам никто не отвечает, мы понимаем: все слишком далеко зашло. И без того предубежденные по отношению к чужим, из-за нападок прессы члены группы относятся к нам с Софи вдвойне настороженно. К тому же детей в Германии так до сих пор и не вернули в «Двенадцать колен». Возможно, мы для них символизируем все то, против чего они борются и чего боятся.

Мы стоим в освещенном свечами сарае на нашем последнем собрании. В воздухе низко висит тяжелый запах дерева, темнота окружает учеников, оставляя лишь силуэты, которые, кажется, движутся в замедленной съемке. И я чувствую всё. Я не защищаюсь онемением, оставив все свои уловки, что помогают мне сбежать из разума и тела. Не думаю, как это выглядело бы в фильме – я просто нахожусь здесь и принимаю все слова, порывы и накатывающие волнами эмоции.

Мне делается очень больно.

Была ли я жестокой к Софи, с которой могли тут сделать что угодно? Зашла ли я настолько далеко в эту кротовую нору, что в ней утратила себя? С моими навыками выживания и отключения от чувств в подобном окружении, возможно, я отключила чувства к моей подруге? Я считала, что могу видеть больше, поскольку таков мой опыт, он позволяет проникнуть глубже, осветить лежащее во тьме, но не исключено, что он также ослепляет. И я знаю, что мы должны уйти.

Один из мужчин говорит:

– Пощечина – вот что делает ученика послушным.

Другой говорит:

– Плоть мешает Господу.

Одна из матерей встает и заявляет:

– Родители должны преодолеть инстинкт защищать своего ребенка. Это эгоизм, препятствующий работе Божьей.

Маленький мальчик, поднявшись с места, просит «сломать» его – не отрывая глаз от пола.

Я хотела бы покинуть свое тело сейчас, но не могу. По лицу текут горячие слезы, надтреснутый крик сжимает горло. Я не могу успокоиться. Я чувствую боль и стыд всех этих детей. Воздух густеет, я задыхаюсь, грудь сдавливает. Я выхожу прочь из сарая.

Наполнив легкие свежим воздухом, я исторгаю из себя тяжесть увиденного и услышанного. Стираю слезы, не перестающие катиться по щекам. И вдруг чувствую руку, обнимающую меня за плечи.

– Готов уйти, херувим? – говорит Софи.

– Ага, – дрожа, отзываюсь я.

Софи закрывает за нами дверь пикапа, и со щелчком ручки кабину заполняет спокойствие.

– Итак… – Она опускается на колени и принимается вытирать мое лицо, словно я заплаканный ребенок. – В Сеть только что выложили фильмы о том, что происходило в немецких коммунах.

– Правда? Вот черт! Ты их видела? – спрашиваю я.

– Нет, я была здесь с тобой, дурочка!

– Нам стоит посмотреть?

– Ну, мы же уезжаем.

– Ага.

Интернет в холмах глючит, но в конце концов мы скачиваем достаточно, чтобы загрузить видео.

Маленький светловолосый мальчик примерно четырех лет. Он всхлипывает, его тащит вниз по какой-то лестнице женщина среднего возраста. Они приходят в тускло освещенный погреб, где женщина приказывает мальчику нагнуться и коснуться руками каменного пола. Другой маленький мальчик смотрит, как женщина спускает с первого штаны и достает ивовую тростину.

– Скажешь, когда устанешь! – командует женщина ничего не выражающим голосом. Слышится свист ивовой тростины, трижды хлещущей ребенка. Мальчик кричит.

Маленький мальчик отказывается говорить, что он устал, так что его бьют снова и снова – в целом десять раз – до тех пор, пока, весь в слезах, он не сдается:

– Я устал.

На протяжении нескольких часов в этом подвале были засняты шестеро взрослых, избивавших шестерых детей, которым в общей сложности досталось восемьдесят три удара.

Видео заканчивается. Мы сидим в молчании. Мои кулаки так плотно стиснуты, что ногти вот-вот проткнут ладони до крови, спина застыла в приливе адреналина, челюсти сжаты. Слезы высохли.

Я, мать твою, зла.

– Как думаешь, сколько тех детей мы можем уместить в пикапе? – шепчу я сквозь зубы.

– Бекси, я хочу напомнить тебе две вещи: мы не служба опеки и телесные наказания в Соединенных Штатах легальны. Ужасно, что то, что происходит, не является незаконным, – говорит Софи.

– Я просто чувствую себя, мать твою, отвратительно, из-за того, что видела это и просто уезжаю, – отвечаю я.

– У нас нет выбора.

Я понимаю, что сейчас мы представляем собой в точности то, чего они так параноидально опасались все это время: двое посторонних, которые всерьез обсуждают похищение их детей. Нам нужно убираться, и немедленно. Мне хочется ворваться в тот сарай, схватить детей и мчаться без оглядки. Но я не спаситель, не герой, я женщина, которая повернется и уедет.

Софи смотрит прямо перед собой, пока Мамасита летит вниз по темной дороге прочь от «Двенадцати колен». Раскинутые руки деревьев, выглядевшие так зловеще по дороге сюда, все еще тянутся к пикапу, но не могут нас удержать.

– Мы вернемся, знаешь? Это не конец, – говорю я.

Софи кивает в темноте:

– Ни хрена не конец!

– Думаю, я нашла способ сбежать! – Мария проводит пальцами по краю большой прямой щели в половицах. – Это может быть люк, – добавляет она.

– И через него рыцари и дамы сбегали от врагов? – спрашиваю я.

Мой папа рассказывал нам историю «Поместья». «Ему пятьсот лет, – говорил он, – и по этим залам ходили рыцари».

Я смотрю, как Мария ощупывает деревянные пластины пола, ее оливкового цвета пальцы пытаются обнаружить люк. Марии двенадцать лет, и в нашем дуэте она – заводила. Мы команда, лучшие друзья (Мария – мой первый настоящий друг), и я знаю, что, будь здесь действительно люк, ведущий в другой мир, Мария захотела бы отправиться туда.

Этот дом громадный. Не только потому, что в нем шестнадцать спален. Речь о масштабе. Его как будто строили средневековые гиганты. Передняя дверь вдвое больше обычной двери, ее украшает декоративная металлическая отделка. Стены обшиты массивными темными панелями с глубокой деревянной инкрустацией. В большинстве общих комнат (таких здесь пять, с кухней – шесть) огромные камины. На огромных землях имения раскинулись сад с лужайками и лес.

Много акров зелени.

Поместье огромное, грандиозное. И оно принадлежит нам. Мне приходилось жить в нескольких весьма странных местах – крохотных желтых фургонах, ярко-розовых домах в Йоханнесбурге, ужасающих квартирах, забитых до отказа людьми, в сарае. Но это, даже по моим стандартам, нечто особенное.

С Марией я познакомилась в доме, куда мы отправились как раз перед поместьем.

Дом Бирмингема был расформирован, подростковый лагерь – распущен, детей отправили в другие места в качестве «обновленных солдат Конца времен». Прошло около года с тех пор, как я покинула Дом Бирмингема, но я до сих пор чувствую его влияние. Год в лагере «Виктор» был настолько громадным и всеобъемлющим, он тянулся так долго. Я знаю, что на самом деле лагерь был просто старым домом с обоями и коврами, но это ощущалось так, как будто он был сложен из бетонных плит. Дом был окружен полями и деревьями, но мне казалось, что я таскаю тяжести, прикрепленные к ногам, и пробираюсь с ними по грязи. Лагерь был полон детей моего возраста, и все равно я чувствовала себя абсолютно одинокой. Он был забит моим молчанием, но породил громкие голоса у меня в голове, голоса, спорившие с моим разумом. А потом странным образом мы ушли оттуда: мне сказали, что мы выезжаем утром, и к вечеру нас там уже не было.

После переезда все вели себя так, словно то, что мы теперь в другом доме, означает, что ничего, произошедшего в тот год, не было. Время в лагере «Виктор» как будто вырвали из нас, физически сменив обстановку. И все же де-юре я по-прежнему была в Ограничении тишины.

В первый день в новой коммуне я увидела девочку моего возраста с черными вьющимися волосами – она мыла пол. Сгорбившись над ведром, девочка дико озиралась вокруг. Когда я вошла в комнату, она подняла голову и посмотрела прямо мне в глаза. Когда находишься в Ограничении тишины, зрительный контакт запрещен, поэтому ее пронизывающий взгляд был волнующим и опасным, он шокировал. Девочкой была Мария – и она оставалась в Ограничении тишины, как и я.

Тем вечером мне сказали, что мы с Марией будем спать в одной кровати. Это странно – делить постель с кем-то, кого не знаешь и с кем прежде не общалась. Быть так близко к другому человеку после того, как столько времени провела оторванной от всех, что иногда невольно спрашивала себя, а существуешь ли ты вообще.

Мария уже устроилась на верхнем ярусе. Я робко залезла наверх, чуть отодвинула одеяло, чтобы оно не соскользнуло, и юркнула под него, надеясь, что я ее не разбудила.

– Эй! – прошептала она в темноте.

– Эй! – ответила я.

«Эй!» Первое настоящее слово, произнесенное в мой адрес за год. Такое простое. Один слог, так мало значащий, но оказавшийся важней всего на свете.

И прямо там открылся мой люк для побега к человечности. Побега к здравому смыслу. Ее шепот в темноте.

Первые несколько недель мы разговаривали тайно, после выключения света. Болтали обо всем, что нас заставляли держать в себе, о вещах, которые мы никогда не смели произнести вслух. О том, кого мы боялись и кого ненавидели, и даже – о, ужас! – на что надеялись и о чем мечтали. Мария рассказала мне, что ее отправили в Ограничение тишины около года назад – она упала с лестницы и сломала ключицу. Дом воспринял это как знак от Бога, свидетельствовавший о том, что она нуждалась в наказании, так что ее включили в программу «Виктор».

В первый месяц или около того я каждый день вставала пораньше, чтобы убедиться, что Мария лежит в кровати рядом, что я не придумала ее. Чем дальше, тем больше мы смелели, пока не решили попробовать общаться при всех, чуть-чуть, и посмотреть, обратят ли взрослые внимание на нас. Мы подозревали, что нет, и были правы: в этом новом доме, где не было лидеров из прежних, никто и не заметил.

И так мы снова стали видимыми.

Я поднимаю голову к потолку атриума нашего пятисотлетнего дома.

У этого дома много тайн и, вероятно, появится еще больше, – говорю я себе.

Мария открывает люк в полу. Скрип деревянной двери люка нарастает, пока не превращается в оглушительный вопль. За дверью, там, внизу, подвал, такой же большой, как и гостиная. Он, должно быть, тянется под целым этажом.

– Это в самом деле может быть люк для побега, – говорю я, сбитая с толку тем, что догадка Марии оказалась верной.

– ДЕВОЧКИ! – голос моего отца доносится до нас через весь дом.

Мы захлопываем люк. Отец кричит:

– У вас есть дела?

– Да! – говорим мы в унисон и мчимся прочь.

Папин голос следует за нами вверх по лестнице:

– Не заставляйте меня снова разделять вас!

Мы в поместье около двух месяцев.

Раннее утро, темно и тихо. Мои глаза как будто склеились, так хочется спать. Я толкаю Марию: «Нам нужно готовить завтрак…» Ее волосы выглядят как куст, побывавший в драке, глаза уставшие, один со сна слезится. Мария стонет. Я чувствую то же, что и она, ощущаю всем телом тяжелое напряжение от недосыпа. Но время уходит. Я вскакиваю с кровати и натягиваю одежду. Мы уже какое-то время вместе работаем на кухне. Хотя я не люблю эти ранние подъемы, и кровать совершенно крошечная, даже для двоих тощих детей вроде нас с Марией, я счастлива быть с ней вдвоем. Мы считаемся надежными девочками, много работаем и крайне редко «расслабляемся», поэтому (пока что) нам разрешают общаться.

Несколько месяцев назад, правда, нас разделили. Дружба в группе в действительности не разрешается – всем известно, что она может помешать работе Господа, отвлекать или оказывать дурное влияние. Связь позволительна, только когда на первом месте остается группа. С семьями все то же самое. Все мои братья и сестры здесь, в поместье, но мы не живем как родня, нас распределили по разным возрастным категориям.

Ты можешь быть близким с кем-нибудь, но не слишком близким, не можешь ставить потребности своей семьи выше потребностей группы. Это правило довольно легко обойти: достаточно изображать безразличие в присутствии других. Ведите себя чуть холоднее, не слишком много разговаривайте и не давайте повода решить, что шутите вместе. Это очень легко.

– Пойдем, – говорю я, сунув Марии в руку резинку для волос.

Дом погружен во тьму и полон сонных звуков. Мы скрипим по деревянному полу к своему рабочему месту. В кухне пол каменный; сквозь подошвы резиновых туфель он холодит мне ноги. Я пытаюсь отогнать неприятное ощущение.

– Замерзаю! – шепчу я.

– Сколько нас всего сейчас? – спрашивает Мария, вытаскивая из-под стойки большую белую бочку.

– Ну, вчера было шестьдесят три человека.

Она зачерпывает овес, отсчитывая каждую мерную ложку, чтобы убедиться, что нам его хватит. Глядя, как белые хлопья высыпаются в массивную стальную кастрюлю, я чувствую острую благодарность за то, что больше нас не заставляют есть конский корм, как в Доме Бирмингема. При мысли о тех коричневых хлопьях я почти задыхаюсь.

– На следующей неделе, думаю, дом будет полон, так что нам стоит начать планировать насчет… Как мы собираемся растянуть еду примерно на сто человек, – говорит Мария.

«Растянуть» – слово, которое мы используем на нашей кухне чаще всего. «Как мы можем растянуть это?», «добавьте бобов, чтобы растянуть его», «разведите это, так оно растянется». Мы постоянно пытаемся повторить то, что сделал Иисус, – накормить пять тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбами. Но мы не ожидаем настоящего чуда, мы просто думаем, как «растянуть это».

Полтора часа спустя в обшитой деревянными панелями столовой начинается шарканье – члены группы собираются к завтраку. Дети, подростки, взрослые, младенцы. Холодные руки держатся за несколько столов, пока кто-то благословляет еду. Затем начинается гонка за пищей – не только потому, что ее всегда не хватает, как бы мы ни «растягивали», – но и потому, что нужно успеть на молитвы. Мы сражаемся против времени, а день еще только начался.

Подростки поспешно набивают рты последними ложками водянистой каши, когда команда уборщиков забирает у них тарелки, чтобы замочить. Скрип стульев, перетаскиваемых из столовой в гостиную, перемежается щипками акустических гитар. Мы всегда можем сказать, который час, или где мы должны быть, благодаря звуку – гитар, молитв, возгласов «аллилуйя!», колокола на ужин. В нашей жизни присутствует звуковой ритм. Наши дома управляются с почти механической точностью. В них нет места для «потерянного времени» или «расслабления». Мы с Марией бежим в гостиную – места остались только на полу. Дефицит пищи сменился дефицитом стульев.

Как мы собираемся уместить здесь сто человек?

Лидер этого дома – дядя Эндрю. Он стоит во главе комнаты, обрамленный большим старым деревянным камином позади него, держа в руках Библию и какие-то бумаги. Я думаю, он англичанин, однако наверняка сказать нельзя. Он держит дистанцию, как и все дяди и тети, однако не совсем так, как остальные. Те в основном потчуют нас историями их «жизни до Бога», из которых тоже мало что понятно. Одни были «самыми умными мальчиками в школе», как мой папа. Другие – «беглецами», как тетя Фиби. Тетя Лилли, мама Марии, работала танцовщицей гоу-гоу в ночном клубе.

Они рассказывают свои истории не только для того, чтоб объяснить, насколько ужасен мир за пределами коммуны и как нам повезло родиться избранными, но также делятся и красотой, волнением и силой момента, когда их посетило озарение.

Все, что мне действительно известно о дяде Эндрю, так это то, что я вижу перед собой. Он высокий мужчина с бородой цвета соли с перцем и лысеющей головой. Может, он старается держаться на расстоянии, потому что он лидер. Не исключено, что мы не испытывали бы перед ним особенного пиетета, не будь на нем покрова легкой тайны.

Дядя Эндрю ждет, пока собрание успокоится, и начинает молиться:

– Господи, спасибо Тебе за этот дом, за то, что хранишь нас в смутные времена. Пожалуйста, пребудь сейчас с тетей Перл, и мы просим Тебя расправиться с ее матерью и положить конец ее злобным козням. Не дай ей причинить вред Твоим детям.

Тетя Перл последние три недели фигурирует в наших молитвах ежедневно. Я вспоминаю день, когда это началось. Я слышала эту историю столько раз, так живо рассказанную, что у меня ощущение, будто все, о чем в ней идет речь, я видела собственными глазами.

Полиция провела рейд в одном из наших домов, в поисках грудного сына тети Перл. Им позвонила мать тети, боявшаяся, что ее внук в большой опасности, возможно, даже мертв. Полицейские выломали дверь дома и обыскали каждый угол, каждый шкаф, чемодан и ящик – «полиция заглядывала даже под половицы, словно мы расчленили младенца и спрятали его», – рассказывали те, кто это видел. Никто не мог поверить, что подобное возможно.

Мы бежали от властей и прессы годами, и вот сейчас – полноценный рейд?

Полиция нашла младенца, он оказался в полном порядке. Разумеется – мы не расчленяем младенцев. Но теперь мать Перл подала на нее в суд, на всех нас.

«Потому что речь идет не только о тете Перл», «потому что если суд решит, что для ее ребенка быть здесь небезопасно, значит, это небезопасно для любого из нас», – говорила я Марии, передразнивая слова моих родителей, которых подслушивала за ночь до этого.

Итак, из-за этого судебного дела, после стольких лет жизни под прицелом или в бегах, мы теперь живем в общине, которую взрослые называют «Открытый дом». И это объясняет все: и то, почему дом такой большой, и то, что мы живем так близко к системитам в крохотной деревне. Мой отец искал дом, который подошел бы именно для такой цели: быть на виду.

Дядя Эндрю продолжает: «У нас новая миссия. – Он оглядывает собравшихся, не моргая, желая вдохновить нас. – Нам будет нелегко. Мы должны приспособиться к жизни у всех на глазах». – Он драматично указывает на свои собственные глаза, делая паузу, чтобы мы прониклись важностью момента.

– Каждый из нас должен научиться общаться с прессой. Та репетиция в прошлом доме с журналистом Guardian была успешной.

Я вспоминаю встречу с журналистом Guardian. После нее прошло несколько месяцев. Я до сих пор помню его лицо в обрамлении белых волос, английский акцент; тот журналист был, возможно, самым добрым человеком, которого я когда-либо видела. Взрослый, который говорил с нами не так, как другие, спрашивал нас, чего мы хотим от жизни, о наших мечтах…

– Я хочу объяснить роль Гидеона и Рэйчел во всем этом.

Дядя Эндрю прерывает мои воспоминания. Он указывает на моих родителей, держащихся за руки, представляющих собой единое, прочное целое. Мой отец опять сменил имя, с Джейкоба на Гидеона – мне все еще непривычно его слышать.

– Гидеон и Рэйчел – новые публичные лица нашей группы. Не только в Соединенном Королевстве, но и во всей Европе. Важная миссия.

Я смотрю на маму с папой: они преобразились. Изменив имена, они также и одеваются иначе. Мама подстригла волосы под боб, папа отрастил жесткие усы, с которыми он театрально поигрывает – делая акценты в речи, или подчеркивая идею, как будто прикосновение к усам – синкопа в монологе. Мне интересно, являются ли эти изменения следствием их «важной миссии».

– Вся семья Гидеона и Рэйчел также будет в этом участвовать. Поэтому их ожидают некоторые перемены.

Мария щиплет меня за руку: «Это касается и ТЕБЯ».

Дядя Эндрю делает паузу и дает моему папе знак говорить.

Папа прочищает горло и начинает:

– Мы так взволнованы. Мы оба польщены этой новой сложной ролью.

Мама ничего не говорит, она просто серьезно улыбается папе и затем – всем остальным.

Дядя Эндрю продолжает:

– Некоторым из вас нужно учиться говорить с прессой, и мы начнем упорно тренироваться – немедленно. Поскольку мы не только назначаем публичных представителей, но открываем двери дома.

Он медленно водит пальцем перед сидящими в комнате, будто бы указывая то на одного, то на другого:

– Войдя сюда, репортеры могут заговорить с любым из вас.

Я щиплю спину Марии.

Видишь, это касается и тебя тоже.

Позже меня снова вызывают в гостиную. У сидящей там женщины длинные волосы – длинные даже для тетушки. Они ниспадают до половины бедра, жесткие и очень темные. Такие волосы, как у Фиби, это что-то вроде ордена: наш лидер Моисей Дэвид обожает длинные волосы, они считаются высшим проявлением женственности. Тетя Фиби говорила, что росла в Греции. Я могу представить, как она расплетает свою гигантскую черную косу, одетая в тунику, похожую на те, что носили греки в библейские времена. Но сегодня на ней длинная юбка, шерстяные колготки, кардиган и свитер с высоким воротом – должно быть, ей трудно согреться.

Думаю, меня выбрали по нескольким причинам. Но главным образом потому, что, спросив всех здешних девушек-подростков, был ли у них какой-либо «сексуальный опыт» со взрослыми, вынуждены были отослать всех, кто ответил «да», в другие дома, подальше от глаз, и выбирать из оставшихся. В другой раз у нас был тест на медиатренинге, и одна из девочек при всех сказала, что занималась сексом со своим отцом. Взрослые были в ярости.

Это неправильный ответ.

– Садись, – говорит тетя Фиби, не поднимая глаз от своих записей.

Я беру один из стульев с высокой спинкой, стоящих у стены, и перетаскиваю его, устраивая идеально напротив, так что мы оказываемся лицом к лицу. Как большинство женщин в доме, тетя Фиби в зависимости от ситуации ведет себя по-разному. Если в комнате присутствует дядя, она может быть раболепной, но если она одна, она главная, она доминирует. Женщины в группе не пассивны, не совсем, тут дело скорее в том, чтобы знать, как переключиться: в зависимости от необходимости, их голоса меняются, меняются манеры. Прямо сейчас тетя Фиби доминирует, она неподвижна и серьезна.

И по-прежнему не поднимает головы.

– Итак, ты вела себя неплохо в последнее время, насколько я помню. Ты была одной из тех, кого интервьюировал журналист Guardian.

Меня удивляет этот комплимент. И то, что она помнит об интервью. В конце концов она смотрит на меня:

– Сегодня я собираюсь просто задать тебе несколько вопросов, не давая никаких ответов. Давай посмотрим, как у тебя получится.

Я киваю.

– Хорошо, и старайся вести себя нормально, расслабленно.

Я киваю снова.

Ее голос делается ниже, тон – чуть прохладнее:

– И помни, эти журналисты будут улыбаться, будут с тобой любезны, но они хотят обмануть нас и причинить нам вред. Так что не обольщайся. Будь начеку и веди себя расслабленно.

Я еще раз киваю. Она переключается на роль журналиста и добавляет формальным тоном:

– Как ты думаешь, почему твои родители хотят воспитывать тебя именно так?

Я вдыхаю, помня, что говорить нужно медленно, но не делая слишком много пауз.

– Мои родители верят в свободу вероисповедания, в то, что у нас есть право служить Господу каким угодно способом, который нам нравится. И для христиан не ново то, что их преследуют, как нас сейчас, это происходило во всех библейских историях и на протяжении всей истории христианства.

– Хорошо, – говорит тетя Фиби. – Будет лучше, если ты приведешь пример, – мы можем также использовать это интервью для свидетельств о Боге.

– Самого Иисуса преследовали, – говорю я. – Его распяли на кресте и убили. А Он был сыном Божьим. – Я сканирую ее лицо в надежде на подтверждение, надеясь, что она найдет пример удачным. Но Фиби не выглядит удовлетворенной.

Затем она спрашивает:

– Что бы ты сказала, если бы они спросили тебя, почему ты не ходишь в «нормальную» школу? (Она изображает в воздухе кавычки вокруг слова «нормальную».)

Я испытываю прилив возбуждения, так как дословно помню, что говорит на этот счет мой отец:

– Наша система обучения здесь учитывает не только учебные предметы, она включает изучение Библии. Чего, как я слышала, нет в обычных школах. Также нас обучают люди, которых мы любим и рядом с которыми живем, в маленьких группах, а не в классах с сотней учеников.

– Говори «в переполненных классах», «сотни» может звучать надуманно, – исправляет меня Фиби.

Я киваю – детали важны, они способны выдать нас. Выдать, что мы на самом деле представления не имеем о том, что такое школа.

– Что ты скажешь, если они спросят тебя, как много ты работаешь в доме? – говорит Фиби.

– Детям полезно иметь обязанности, это часть нашего обучения, и это помогает нам развиваться.

Кажется, она ожидает большего, так что я добавляю:

– Нам очень нравится помогать по дому.

Я стараюсь не думать о ранних сигналах к подъему, о контрасте между тем, насколько холодно в кухне по утрам, и тем, как жарко делается, когда ты запускаешь промышленную печь. Не думать о том, как нас ругают, когда нам не удается растянуть пищу на огромное количество людей. Я просто представляю, как смотрю на моего спящего брата-младенца. Такого милого. Тихого. Уютного. Я заканчиваю на мечтательной ноте:

– Мы с удовольствием помогаем заботиться о наших братьях и сестрах.

– Что ты скажешь, если тебя спросят, как от вас добиваются дисциплины или даже наказывают?

– Наши родители любят нас, и другие взрослые здесь – тоже, как если бы они были нашими родителями. Нас воспитывают в любви. Я хотела бы, чтобы все дети чувствовали себя такими же любимыми и чтобы о них так же заботились, как о нас. Даже у тех детей в наших домах, кто живет только с матерью, есть целая семья людей, которые заботятся о них.

Эти слова выскакивают из меня на автопилоте – затверженные, отрепетированные.

– Очень хорошо.

Фиби ерзает на стуле, возможно, давая знак, что увеличивает сложность «интервью» на пару пунктов.

– Что, если они спросят тебя о «кокетливой рыбалке»? Что, если они скажут: «Мы слышали, что матерей здесь используют для секса за деньги, чтобы обеспечивать дома»? – говорит она.

– Я никогда ничего подобного не видела и не слышала о таком. У моих мамы и папы любящие отношения, они – хороший пример чудесного брака, – отвечаю я без запинки.

Фиби упрекает меня:

– Здесь нужно больше, это слабовато. Может, сказать что-нибудь о том, что ты надеешься однажды иметь «такие же» отношения, когда вырастешь.

Я киваю.

Затем она продолжает:

– Что насчет «Книги Дэвидито»? Ты читала ее?

Я вспоминаю о фотокниге, которая имелась в каждом доме, где я росла. В книге Дэвидито, сын Моисея Дэвида, «занимался любовью» с тетями в доме. Там было много страниц фотографий. На них у всех взрослых были мультяшные лица. Дэвидито был обнажен до пояса, и его ласкали – сексуально ласкали, – чтобы уложить спать. Они называли это «Время любви». И затем я вспоминаю день, когда мы сожгли книгу, потому что люди извне «не поняли бы подобного».

– Мы избавились от этого много лет назад, – говорю я тихо.

– Нет, это неправильный ответ, – рявкает она.

Взрыв разочарования и стыда вспыхивает во мне. Я так далеко прошла в ее тесте и все испортила. Я мысленно оправдываюсь: Меня ведь не учили отвечать о ней. Разве не хорошо, что «Книги Дэвидито» просто больше нет?

Фиби раздраженно прерывает мою внутреннюю мольбу:

– Просто скажи, что не понимаешь, о чем они говорят.

Хорошо, веди себя невинно.

– Стоит ли мне спросить: «Что это?» – спрашиваю я.

– Нет, так они получат возможность начать рассказывать тебе о ней. Скажи, что ты никогда не видела такой книги и не слышала об этом, – говорит она.

Итак, мы должны врать. «Лжецы все же могут быть верными», – учило нас одно из Писем Мо.

– «Книги Дэвидито» не существует, – говорит Фиби, устремив на меня палец.

Но нам сказали, что ложь защитит нас.

От поездки из Калифорнии в Аризону захватывает дух. Мы катимся по безводным марсианским декорациям, вздымая пыль. Долгое путешествие освежает душу – не только из-за расстояния или времени или благодаря тому, что перед тобой сменяются ландшафты. Это может быть так же просто, как «посидеть» наедине со своими мыслями или погрузиться в них. С тем чтобы «присесть», у нас проблем нет: двенадцатичасовая поездка занимает четыре дня; мы не спешим, как и Мамасита.

Когда мы выбрались из «Двенадцати колен», нам все казалось абсолютно новым. Мы были словно младенцы, очарованные миром вокруг.

«Привет» от работника заправки, глоток холодного пива, царапанье никотина в горле. Разговор в ночи о том, как нам повезло. Держаться друг за друга, шагая по пляжу, с криком вбежать в холодный океан. Все это кажется невероятным. Хотя все пошло не так, как мы хотели, и привело совсем не к тому, на что мы надеялись, выход из коммуны заставил меня вновь ощутить благодарность за свою жизнь и за то, какой путь я прошла. Катарсис: осознать свободы, которые мне позволены. Право говорить, что я хочу, носить затасканную одежду из секонд-хенда вместо одинакового для всех набора платков и накидок.

– На хрен эту долбаную накидку! – говорит Софи, натягивая через голову короткую футболку из комиссионки.

Проезжая сейчас через национальный парк Джошуа-Три, я чувствую потерю, которую везу с собой из «Двенадцати колен». Устроившись на переднем сиденье, я вспоминаю о них. Мне не хватает детей, с которыми мы подружились. Боль той последней ночи по-прежнему остра. Да еще примешивается чувство вины из-за того, что мы их оставили. У меня связаны руки – я знаю, что не могу ничего сделать, но оттого чувствую себя не менее виноватой.

Мне нужна эта поездка, мне нужно расстояние между мной и болью, нужно осознать, что я маленькое существо на большой планете. Эта планета была задолго до меня и нашего путешествия. Мне нужна перспектива. Помогает ли ощущение своей малости? Дает ли оно мне индульгенцию ничего не делать? Может ли перспектива стереть ответственность и чувство вины?

Я должна «посидеть» в этом.

– Сколько до мотеля? – спрашивает Софи.

– Около часа, – говорю я.

– Расскажи мне о Габриэле, – просит она.

Мы на пути в Тусон. Направляемся в «Коммуникационный альянс всемирного сообщества». Это группа, которую возглавляет человек по имени Габриэль Урантийский. После молодых монахов и фундаменталистов, которых мы только что покинули, мне хочется сменить направление.

– Погрузимся в мир Божественной космологии, – говорю я, доставая свое исследование о коммуне. – Космология Габриэля основана на смеси религиозных учений; немного инопланетного ченнелинга[22], учения мормонов, традиции хопи[23] и «Книги Урантии»[24].

Я никогда прежде не слышала о «Книге Урантии». По-видимому, это настоящий хит, со своей собственной любопытной историей. Книга была написана в период между 1924 и 1955 годами, и ее авторами считаются «многочисленные небесные существа».

– Что, нет одного конкретного автора? – спрашивает Софи.

– Высшие божественные авторитеты и высшие смертные личности… Нет, конкретного автора или авторов нет – не из этого мира. Возможно, это пришельцы, призраки, ангелы, кто знает? Сложно понять такую концепцию, даже у Библии были реально существовавшие авторы.

Тридцать пять, если быть точным.

Я кладу ногу на приборную панель, делаю музыку тише и принимаюсь читать Софи космологический трактат.

«Книга Урантии» – винегрет, замешенный на множестве тем: происхождение и смысл жизни, место рода человеческого во Вселенной, отношения между Богом и людьми, жизнь Иисуса.

Простые вещи.

Софи смотрит на гигантскую стопку распечатанных листов.

– Эта книга длинная, – говорит она.

– Неудивительно.

– И сложная, – добавляет Софи.

– Что мне в ней нравится, так это попытка соединить физику, естественные науки, космологию и религию, – заявляю я.

Я никогда по-настоящему не понимала религий, не менявшихся вместе с научным прогрессом. Мне кажется, это немного глупо – не модернизироваться, когда выпадает возможность. Представьте мой шок, когда я узнала во время викторины в пабе «Пес и пистолет», что мир намного старше шести тысяч лет.

Мы могли бы увязнуть в огромном урантийском фолианте на несколько дней. В какой-то момент до меня доходит, что это похоже на попытку прочесть все шестьдесят шесть книг Библии, так что начинаешь понимать духовные и познавательные проблемы «Детей Бога».

Бесплодная, сложная задача, которая на самом деле ни на шаг не приблизит вас к отравляющим разум учениям Дэвида Берга.

Мы въезжаем в наш мотель. Он восхитительно дешевый, чудесно ободранный и расположен прямо посреди пустыни, в потрясающем месте. Я забронировала номер в этом мотеле, потому что на сайте было сказано, что у них есть джакузи.

– Мы на сто процентов заслуживаем этого, – сказала Софи.

Темно-розовые блоки в стилистике программ Adobe выходят окнами на горы, и мы рассчитываем на хороший вид: небо над пустыней и звезды. Я оформляю наше заселение и захватываю упаковку пива в местном крошечном магазине – исследование космического культа может затянуться.

– Идеально, – говорит Софи, подтаскивая к себе один из стульев.

Я открываю бутылку и откидываю голову назад, позволяя свежему холодному пиву ударить мне в горло. Закрываю глаза, солнце ласкает мое лицо. Висящая в воздухе смесь ароматов хлорки и солнцезащитного крема пахнет отпуском.

Я устраиваюсь на стуле. Упавшая на мои бумаги капля конденсата напоминает, что пора браться за дело.

– Седона – идеальное место для создания космической секты, – говорю я.

Седону называют собором под открытым небом – из-за ее знаменитых красных вихрей. Некоторые говорят, что в их высших точках содержится духовная энергия, и там можно прикоснуться к пульсации Вселенной. Три миллиона туристов ежегодно устремляется в Седону в поисках духовного обновления.

– Что, если задуматься, потенциально означает сотни новообращенных, – отмечаю я.

Софи кивает, ее глаза закрыты. Словно техасская ящерица, она лежит на горячем розовом пластиковом шезлонге, впитывая солнце пустыни.

Но, помимо вихрей, Седона таит в себе космическую магию: это одно из самых популярных мест в Америке среди уфологов. Каждый вечер охотники за пришельцами, вооружившись очками ночного видения, биноклями и телескопами, отправляются в свой квест. Количество свидетельств того, как здесь обнаружили… все что угодно – от сфер и порталов до инопланетян, ошеломляет. Столько всего в одном высоком небе пустыни.

– Мне всегда нравились инопланетяне и НЛО, – говорю я.

– Ну, почему нет? – отзывается Софи.

– Ага, почему бы не верить в инопланетян? Не то чтобы хотя бы одна война началась из-за тех, кто «верит в НЛО», – говорю я.

– Разумеется, кроме той, что еще впереди, – смеется Софи.

Кроме «Книги Урантии», Габриэль написал еще три талмуда. На них всех и зиждется его учение: «Книга Урантии», «Космическая семья. Том 1», «Космическая семья. Том 2» и «Новый Божественный порядок: космическая перемена в сознании». Трилогия продолжает «Книгу Урантии» и преподносится как «реальный ответ» на кризисы современного мира, а также своего рода рецепт для каждой души – как исцелить собственную жизнь и всю планету.

Звучит разумно и прогрессивно.

Однако в системе верований Габриэля есть немало иррациональных элементов – таких как его представление о реинкарнации. Последнюю он называет «реперсонализацией», или «странствием душ, что прежде были звездным семенем». По его словам, большая часть «звездного семени» прожила первую жизнь на другой планете и в другой Вселенной. Габриэль верит, что он один из таких людей, прошедших несколько реперсонализаций.

Габриэль утверждает, что был рыцарем-джедаем, Конфуцием, Лао Цзы, Буддой, Моисеем, Авраамом, Александром Великим, апостолом Петром, королем Артуром, святым Франциском Ассизским, Моцартом, Уильямом Уоллесом (он был включен в список после выхода фильма «Храброе сердце»), Джорджем Вашингтоном, Абрахамом Линкольном, Джозефом Смитом Джеронимо, Вождем Джозефом и многими, многими другими.

Я загружаю видео с YouTube, где Габриэль говорит:

– Я сумасшедший или свихнутый на собственном эго, или я тот, кто я есть.

Что за прекрасное утверждение.

– Классика, – говорит Софи.

В этом видео Габриэль выглядит типичным стареющим хиппи из движения нью-эйдж – халат с принтом варёнка, седые волосы и борода, бусы и кристаллы на шее и, естественно, бандана. Иногда он даже берет в руки посох, как пастырь, – эту метафору использовали лидеры многих групп, включая мою.

– Ого, посмотри! – говорит Софи, указывая вверх.

Над нашим мотелем садится солнце. Взрыв красных, оранжевых и горячих розовых оттенков. На смену им приходит глубокий синий. Наступает ночь. Мы сидим и благоговейно смотрим. С каждым новым мгновением в раскинувшейся над нами темной ткани Вселенной проступает все больше светящихся булавочных уколов. Я затерялась на Млечном Пути, у меня кружится голова от пива, дневной жары и благодарности галактического масштаба.

Я возвращаюсь к нашему исследованию.

Одна из прошлых – земных – жизней Габриэля Урантийского, как раз перед тем, как он стал Габриэлем, – Энтони Делевин из Питтсбурга. Также сделавший своего рода духовную карьеру, он побывал католическим священником и протестантским пастором. Еще он музыкант. Он утверждал, что является основателем жанра «космопоп», и записал альбом под названием «Love Unicorn».

– Подожди, он есть в интернете? – перебивает меня Софи.

Мы принимаемся искать, и хотя этот альбом с изумительным названием в Сети не выложен, все последующие работы Девелина есть на YouTube. Мы с Софи ныряем в электронную кроличью нору. Две девушки, сидящие в трусах и лифчиках в мотеле (в сущности, на автостоянке) под названием «Джакузи». На краю галактики, спеша по цифровому следу лидера космического культа.

К 1989 году Девелин стал одним из основателей Сообщества концепта Водолея и взял новое имя – Габриэль Урантийский.

– И вот что удивительно – как раз тогда он получил откровение об истории Вселенной. От самой Вселенной. До чего удобно! Просто гениально, – говорю я.

– Ну, или свихнуто на эго, – копируя акцент Габриэля из видео, напоминает мне Софи.

– Габриэль – рупор небесных существ и может передавать послания пришельцев, – продолжаю я. – Он получил сообщение от инопланетянина: «Я – командир флотилии трех тысяч космических кораблей, которые примут участие в эвакуации планеты, когда наступит точка перемен. Вы нужны, чтобы помочь нам подготовить к эвакуации землян. Предупреждаю, вам придется нелегко. Вам не поверят. Вас назовут мошенником и обманщиком…»

– Черт, да он перестраховался! – смеется Софи.

– Ха! Мои родители говорили: «Если общество вас преследует, это свидетельствует о том, что вы поступаете правильно». Защитный механизм любого культа…

– Это умно… Свихнуто, но умно.

– Я скажу тебе, что свихнуто: Габриэль Урантийский… и что там еще… духовные поиски, туристы, красные вихри, инопланетяне – все это здесь, под тем же самым небом, что мы с тобой… – мечтательно говорю я. – Габриэль сидит под тем же зонтиком, что и мы, и принимает послания от парочки инопланетян.

«Урантия» набирает адептов несколькими путями. Через туристическую компанию, предлагающую духовный тур к вихрям, и через программу агротуризма, где новообращенный может получить комнату и земельный участок, обратившись в принадлежащий «Урантии» гастроном в Тусоне.

Ага, еще один гастроном.

– Если человек принят в группу, для того чтобы стать ее полноценным членом, необходимо отдать «Урантии» все, что у тебя есть – землю, сбережения, все, – и поселиться в коммуне. Те, для кого это слишком, за пятьсот долларов взноса могут присоединиться к группе на один уикенд. За взнос в тысячу можно получить личную инопланетную передачу.

– Одну штуку за инопланетную передачу от человека, в чьем портфолио ОДНОВРЕМЕННО Будда и Александр Великий? Продешевили, как по мне… Подай вон то полотенце, – говорит Софи.

Температура в пустыне падает. Я чувствую, что мне тоже становится прохладно.

Софи вытирается, дыша отрывисто и резко, как будто обожглась. На загорелой гладкой коже сияют отражения включившихся огней мотеля. Розовые и зеленые, смешавшись с цветом влажной плоти, они потусторонним узором растекаются по телу. За ними мерцают другие образы: Габриэль, космос и ожидающее нас обеих будущее.

Софи перехватывает мой взгляд.

– Ну, и каков наш план?

– Я думаю, мы просто позвоним им и спросим, можно ли присоединиться к группе, как в прошлые разы, – говорю я. В моем ответе смешались опьянение и бравада.

– Звучит легко, – произносит Софи.

Воспоминание о «Двенадцати коленах» немедленно отзывается тяжестью у меня в животе.

За окном перед нами возникает большая черная собака и ложится на асфальт. Раскинув лапы, она вытягивается и перекатывается на спине.

– Как ми-и-и-ило! – говорит Софи.

Наверное, она скучает по своей собаке и в целом – по своей жизни, оставленной в Берлине. Собака встречается с ней взглядом, секунду влюбленно смотрит, затем задирает заднюю лапу и принимается с энтузиазмом лизать яйца.

– М-м-м… прекрасно! – бормочет Софи.

– Что У НАС на ужин? – хохочу я.

На следующий день мы в Тусоне. Город полон артистов и музыкантов, винтажных магазинов, на каждом углу здесь чудаки и хипстеры. Одежда местных небрежно-классная – «Стетсонс» и «мартинсы», крахмальные рубашки и потертые джинсы. Старый добрый американский стиль, с битниками и богемными примочками.

Следуя за свежей культурой, модно одетыми ребятами и перспективой бесплатной выпивки, мы оказываемся на художественной выставке. А через пару минут уже беседуем с фотографом, который хочет завтра сделать наш с Софи снимок в пустыне. Он весьма настойчив. Неожиданно позади него звучит голос:

– Эрик, извращенец! Опять обхаживаешь ничего не подозревающих чужаков?

Голос принадлежит парню в ковбойской шляпе. Джинсовая ткань на нем смотрится внушительно. Захватив у проходящей мимо официантки два напитка, он протягивает их нам с Софи.

– Я Клифф, добро пожаловать в Тусон.

Клифф оглядывает выставку, сдабривая разговор прелестными историями обо всех, кого мы видим, задорно представляя нас: «Вот эти девушки – режиссеры-документалисты, фантастика, да?»

Клифф лучится элегантной клевостью, сарказмом и теплом.

– Кто этот парень? – спрашивает у него Софи, указывая на фотографа, с которым мы говорили вначале.

Клифф смеется:

– А, это Эрик Кролл. Он снимал парочку известных лиц – ну, знаете, Дебби Гарри, Мадонну, вроде них.

– Ха! Хорошо, что Бекси не знала об этом минуту назад… Завтра она бы уже лежала в песчаной дюне со спущенными трусиками.

Софи шутит. Но, вероятно, она права.

Клифф приводит нас в бар, похожий на переоборудованный старый поезд. Мы проходим мимо телефонных будок, кожаных кресел и темного дерева. Пахнет сигарами – не дымом, а тем ароматом, который ощущаешь, поднося их к носу. Я заказываю напитки. В воздухе плывут неузнаваемые блюзовые песни.

– Вы с Клиффом? – спрашивает бармен. – Выпивка за счет заведения.

Сев за стол, я окунаюсь в историю жизни Клиффа. Мы слушаем о том, какую музыку он играл в семидесятых, как баллотировался на пост мэра, разгуливая всюду с ведром и шваброй и обещая «очистить город». Клифф участвовал в событиях, которыми я просто одержима (и о которых узнала в последние несколько лет): нью-йоркские панки семидесятых, «Фабрика» Энди Уорхола[25]. Он дружил с Джонни Тандерсом, Дэвидом Боуи, Энджи Боуи[26] (которая сейчас живет в Тусоне) и как-то ездил в тур с New York Dolls[27]. Все это звучит словно сюжет художественного фильма.

Клифф предлагает нам припарковать где-нибудь пикап и говорит, что хочет показать нам город и убедиться, что с нами все будет в порядке.

Следующие несколько дней в Тусоне красочны, заполнены музыкой, рассветами и созерцанием местного стрит-арта. Мы проводим ночи, зависая с художниками, собираясь на «концерты на крыльце». Рассматриваем фотоальбомы Клиффа с изображениями великих из семидесятых. Совершаем длинные философские прогулки с Сэди, его прекрасной собакой. Мы почти забываем о Габриэле.

Почти.

Мы наверху в доме Клиффа. Только что сняли небольшой фильм в его саду (в пустыне) и готовим ужин на его кухне. Клифф уже знает, каковы наши планы, и сам немного покопался в теме, поговорив с горожанами и людьми, которые знают кого-нибудь из бывших членов секты. И наше представление о космической группе начинает меняться.

Клифф говорит нам, что у семей, которые там живут, забрали детей и отдали под опеку других взрослых. Что Габриэль практикует полигамию, но никому другому это не разрешено. Что бывшие члены коммуны выдвинули против Габриэля обвинения в сексуальном насилии. Он использует передачи от пришельцев, внушая привлекательным женщинам оставить партнеров ради него, Габриэля, поскольку эти женщины «уже были с ним в прошлой жизни».

– Как удобно, – замечаю я.

– Еще, по-видимому, он думает, что может лечить женщин с помощью своего пениса, – добавляет Клифф.

– А-а-а, этот старый сморчок! – кричит Софи, едва не выплевывая воду, которую пьет.

– Если бы мне давали пятак каждый раз, когда ты так говоришь… – смеюсь я, не переставая невозмутимо нарезать лук.

Клифф продолжает:

– Это смешно, конечно, но у него, помимо прочего, очевидно, по-настоящему дурной характер. Поэтому меня немного беспокоит ваше решение пойти туда… К тому же его недавно объегорила парочка журналистов, так что как «режиссеров» вас едва ли пустят.

Той ночью я лежу в постели, глядя на бежевый потолок пикапа, слушаю, как мягко дышит спящая Софи, и думаю о предупреждении Клиффа. Клифф – отличный парень, и я вижу, что он хочет помочь – из лучших побуждений, вовсе не пытаясь помешать.

Но хотя Клифф чудесный, он меня не знает. Не знает, на что я способна, что могу выдержать. Я выдержала страшные вещи. Худшее, уверена. Космическая несостоявшаяся поп-звезда навряд ли может испугать меня. Рассмотрев ситуацию со всех сторон, я вижу лишь одну возможность сделать то, что нам нужно: я собираюсь пробраться в группу под прикрытием. Вступлю в их программу для агротуристов и посмотрю, что из этого выйдет.

Едва идея созревает, волна адреналина захлестывает меня. Я съезжаю с катушек, «улетаю». Нет шансов, что я сейчас засну. Я стараюсь не слушать и заглушаю тихий голос внутри, который шепчет об опасности, о рисках, травме. Выключаю ее.

Она не знает, о чем говорит, – если бы мы слушали ее, мы никогда бы ничего не сделали.

На следующее утро я связываюсь с группой через их сайт, говоря, что Софи и я интересуемся сельским хозяйством и хотим научиться работать на земле. Я собираюсь пройти собеседование по «Скайпу» с дочерью Габриэля, Дхармой, которая изъявила желание познакомиться с нами поближе. Наш разговор должен состояться через два часа. Я готовлюсь – планирую, репетирую, что буду говорить, жду, размышляю о вопросах, которые она мне может задать, о том, какие в беседе могут быть подводные камни. Проигрываю раз за разом воображаемое интервью в голове.

Звук звонка «Скайпа» встряхивает меня, прервав фантазии и размышления, хотя я жду у монитора уже десять минут.

Я всегда пунктуальна.

На экране возникает размазанное изображение Дхармы, обретает четкость. Она широко улыбается губами, лишенными помады, ее длинные черные волосы обрамляют лицо.

– Привет, – говорю я.

Сквозь цифровое окно я заглядываю из своего мира в ее.

Мой монитор замызган, он весь в пыли и грязи. Жирный отпечаток большого пальца размывает изображение и, возможно, искажает то, что видит собеседница. Дхарма задает вопросы с тонкой улыбкой.

Откуда вы?

Почему вы выбрали Тусон?

Почему Урантия?

Я ныряю в знакомую вонь обмана. Прекрасно мне известный набор ненастоящих, искаженных личностей, спасших меня в детстве, позволивших мне выжить, когда я ушла впервые, выходит и встает под ружье. Это так же привычно, как дыхание. Словно на автопилоте, другая «я» ведет беседу.

Но для того ли она здесь, чтобы помочь мне? Пришла ли эта сущность защитить или напасть?

Дхарма обещает, что даст нам ответ через пару дней, и кладет трубку. Мощное горячее ощущение, что проверка пройдена, растет во мне. Оно бьет в голову и заглушает бессмысленную болтовню внутри о том, что все это плохая идея.

Я победила! Потрясающее чувство. Да я почти у цели.

– Ха! – яростно выплевываю я.

Над Тусоном садится солнце, жар дня спадает, тает, словно острый выдох. Изменение температуры сегодня ощущается так сильно, драматически. Мы с Софи потягиваем пиво у бара. Набрав побольше кружек с янтарной жидкостью, мы шумим, наш разговор ускоряется, становится все громче, все неудержимей. Неконтролируемые слова выскакивают из нас, выплескиваются на улицу. Мы кружимся в вихре вопросов: почему мы все еще здесь? Что это значит? Зачем мы отправляемся в Урантию? Это не ГРЕБАНЫЕ КАНИКУЛЫ!

Плотину напряжения и страха, сдерживаемую месяцами, прорвало.

Я утираю слезы и замечаю, что люди смотрят на меня. Они встревожены? Взволнованы? Их развлекает мой забавный вид?

Я смеюсь сквозь зубы. Что означает: мы шутили. И вижу тень Софи, спускающуюся по улице. Сощуриваюсь при свете фонарей, и у меня перед глазами их золотые руки смешиваются.

Куда она идет?

А, на хрен!

Я в одиночестве вхожу в бар, чувствуя обрушивающийся на меня запах пива вперемешку с потом. Громкие звуки проникают прямо в голову. Я опрокидываю текилу, она взрывается в горле и чуть не выстреливает назад. Кто-то дергает меня за рубашку, я оборачиваюсь. Передо мной стоит девушка, ее лицо так близко, что я ощущаю ее дыхание, пахнущее гнилыми фруктами.

– Ты знаешь, что похожа на британку из «Девчонок»?[28] – кричит она.

Я улыбаюсь.

Протискиваюсь мимо нее в туалет, стираю каплю текилы с губ. Мне больно от неуклюжего сравнения с картонным персонажем из телесериала. Я слышу это не впервые. Но сегодня оно попало в другую болевую точку, не ту, что обычно.

Из зеркала на меня смотрит мое отражение. «Эта британская девушка». Девица с татуировками, в шляпе паломника, одна, пьяная вдрызг.

Ходячее клише.

Я отбрасываю волосы с лица, оттягиваю кожу под глазами.

Что, твою мать, я вообще тут делаю?

Когда, покачиваясь, я добираюсь до пикапа, моя воинственность оборачивается на Софи.

Она хочет помешать мне? Может, она вообще не собиралась делать этот фильм? Он ей не нужен? Может, она думает, что мы просто впустую тратим время?

Может, она права.

Очутившись в пикапе, я оказываюсь едва способной снять туфли, прежде чем свалиться.

Солнце агрессивно, пробивая себе путь в мою постель. С той стороны, где должно быть теплое тело Софи, – пустота. А затем, когда мое похмелье полностью утихает, приходит мрачное осознание того, что сегодня мой день рождения.

Ну конечно, одна. Конечно, в день рождения.

Ну просто супер.

Меня терзает ощущение брошенности. Дыра в кишках, незажившая рана, открылась, но при взгляде под лупой похмелья видно, что струп на ней оказался скорее расковырянным, чем сорванным.

– Эй, привет!

Голос моей сестры Кейт в телефонной трубке полон тепла. Я готова начать плакаться ей по поводу случившегося – я всегда могу рассчитывать на сочувствие Кейт и на то, что она примет мою сторону.

Кейт – воплощение заботы. Я ненавижу сравнивать ее с нашей матерью, но ничего не могу с собой поделать. В Кейт я увидела мой первый настоящий, подлинный пример того, какой должна или может быть мать. И это потрясло меня. Она заинтересованная, чуткая, бдительная, заботливая, любящая львица. Ее любовь проявляется в мелочах, которые она всегда рада сделать для детей: когда они были подростками, она клала их носки на батарею, чтобы ноги в них сразу согрелись. Тщательно планировала дни рождения, позволяла детям посещать библейскую школу тем летом, когда им захотелось этого, хотя самой Кейт было страшно и тошно. А дальше больше – я видела, как она отказывала себе во всем, чтобы у ее детей могли быть карманные деньги, обувь, вечеринки. Я спрашивала себя, где она научилась такой заботе. Может, в лице наших родителей у нее был настолько идеальный пример того, как Кейт не хочет воспитывать своих детей, что всего лишь делая противоположное, она могла «стать матерью»? Не буду притворяться, что не ревновала к ее детям. Я ревновала. Кто не захотел бы, чтобы для него подогревали носки?

Маленькие негодяи!

Голос Кейт льется из динамика, утешающий, успокаивающий, идеальный. Как раз та материнская забота, которой я жажду. Я сосредотачиваюсь на той части истории, где оказалась брошенной «в мой день рождения», и Кейт мне сочувствует. Я говорю ей, что отправлюсь в новую группу одна, если понадобится, – на подиум выходят мои смелость и стоицизм, – и речь заходит о Габриэле.

– Подожди, – говорит Кейт. – У этого парня дурная репутация, и ты хочешь проникнуть в его группу?

Я ощущаю, как сочувствие в ней уступает место неверию. Кейт эмпатична, но она насквозь видит и меня, и мою чушь, как будто я прозрачная. О, кажется, меня ждет нагоняй.

– Может, он просто унылый чувак в пурпурной мантии, который думает, что может принимать послания пришельцев, – произношу я.

– Хорошо, но в таком случае, почему тебе так важно попасть туда? Зачем рисковать? Тем более – одной? – не отстает Кейт.

– Кейт… – ною я.

– Софи может быть права, Бекс.

– Ух! – говорю я.

Довод взрослого.

– Кажется, ты ведешь себя немного безрассудно.

– Кейт… – снова хнычу я.

– Слушай, я не хочу, чтоб ты приближалась к тому парню, ясно?

Мне не нравится, что она так ведет себя. Кейт должна быть на моей стороне и говорить, какая я потрясающая и храбрая.

Я уязвимая и жалкая и все еще страдаю от похмелья.

Я иду в город. Как я оказалась здесь, в Тусоне, брошенная и одинокая в свой день рождения? Моя жалость к себе достигла пика. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я вхожу в кафе «Авалон», урантийский рекрутинговый центр.

Я не планировала приходить сюда, это произошло случайно. Меня встречает запах кофе и теплого хлеба. Я смотрю вверх, на доску со специальными предложениями: тарелки с суперфудом, фалафель в рулетах, тако с тофу. Наверное, мне нужно купить себе какой-нибудь именинный пирог. Еще раз подчеркнуть мой статус жертвы.

Персонал кафе молодой, одетый в крутом космическом стиле: большие серьги, легкий топ, изящные татуировки на запястьях, буддийские бусы на шеях. Я глубоко вдыхаю сладкий, теплый воздух.

Софи понравилось бы это место.

Я осматриваюсь, ища, куда присесть, и вдруг замечаю в углу Габриэля. В двухстах пятидесяти милях от места, где он должен находиться.

Его окутывает идеальный солнечный луч, падающий из окна. Такое ощущение, что это чей-то план. Габриэль одет в пурпурный психоделический топ, который мог бы выглядеть нелепо, чужеродно в любой другой обстановке, но здесь он смотрится нормально. Борода и волосы Габриэля сияют белым в свете священного полуденного солнца. Он ниже ростом, чем я думала.

Это мой шанс.

Возможность познакомиться с ним.

На автопилоте продвигаясь через кафе к нему, я встречаюсь с Габриэлем взглядом.

– Привет, Габриэль. Меня зовут Бекси.

Он берет мою руку и держит в своей. Пальцы его разделяются посередине, зажав мои пухлые пальцы, образовывающие странные тиски. Похоже на то, как если бы я держала за руку холодную фигуру из воска – такого ощущения я не припомню с тех пор, как познакомилась в Великобритании с лидером сайентологов.

– Рад встрече.

Пронзительный писк, который я слышу, удивляет меня – на YouTube его голос звучал иначе.

– Я говорила с вашей дочерью, – продолжаю я.

Габриэль кивает.

– Надеюсь присоединиться к вам в Урантии.

– Возможно, я вас там увижу, – пищит он.

Я принимаю эти слова как приглашение и намек на то, что мне пора. Я выхожу из кафе, и на меня набрасывается уличный шум – машины, ветер, болтовня. Он возвращает меня в реальность. Зайдя за угол, я хватаюсь за живот – согнувшись, другой рукой вцепляясь в горло, удерживая истерику.

Это знак.

Я на правильном пути.

Я НА ПРАВИЛЬНОМ ПУТИ!

Дыши, Кэмерон, дыши. Мне надо вспомнить все, что он сказал, каждое слово, каждый жест, чтобы точно их передать, когда я буду говорить с Софи. «Божественный» счастливый случай выплескивается из меня потоком счастья, я бегу по улице, заполненная гордостью и ощущением признания. Моя потребность проявить себя и доказать, что я на высоте, сейчас сильна настолько, что заглушает все другое.

Несколькими часами позже я беру трубку с первым же звонком.

Это, наверное, Софи.

– Эй, это Бекси?

Дхарма – даже лучше.

– Привет, Бекси, я звоню, чтобы сообщить тебе плохие новости, – говорит Дхарма на том конце провода.

Кайф покидает меня, словно кто-то задул спичку.

– Мы не собираемся приглашать тебя сюда, в «Авалон».

Стены пикапа обрушиваются внутрь.

– Ни сейчас, ни когда-либо.

Ее холодный тон и ледяная решительность поражают. Я едва узнаю женщину, с которой говорила вчера. Рука, в которой я держу телефон, дрожит.

– Мой отец сказал, что познакомился с тобой сегодня. Он увидел в тебе то же, что и я во время нашей первой беседы.

Мое горло раздулось, я не способна говорить. Я знаю, что мне не следует спрашивать у нее, что она имеет в виду. Дхарма произносит с удовольствием:

– Мы знаем, кто ты, Бекси. Ты – пустышка и ничего не стоишь. Твоя жизнь бессмысленна.

Я чувствую, как мой палец погружается в вельвет переднего сиденья. Выцарапывая буквы. Выцарапывая то, что я бы хотела быть способной сказать.

Выцарапывая путь наружу.

– Ты думаешь, у тебя есть друзья, которые любят тебя, но они видят в тебе то же, что и мы, – пустоту. Яму вместо человека. Неужели ты думаешь, что люди, которых ты считаешь близкими, заботятся о тебе?

Образы друзей возникают внутри меня, но тут же гаснут, они недосягаемы. С каждым словом Дхармы они все больше растворяются, пока не исчезают в темноте.

Почему они со мной?

– Ты думаешь, что живешь, но ты понятия не имеешь, что это на самом деле означает, и я не думаю, что сможешь когда-нибудь узнать.

Ее слова опутывают мое горло, душат сопротивление. Я чувствую себя как никогда оторванной от своих сил, как будто часть меня, что хочет крикнуть: «Ты ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕШЬ, кто я!», закрыта в клетке из толстого стекла. Я почти вижу ее. Она мощная, она кричит, колотит по клетке кулаками.

– Ты когда-нибудь останавливалась, чтобы подумать: а может, ты недостаточно хороша? Что ж, если так, твое сознание пытается донести до тебя важную вещь: это правда, ты на самом деле недостаточно хороша.

Взрослая часть меня знает, почему она так поступает. Знает, что происходит. Дхарма использует классические приемы манипуляции. Они мне знакомы, я слышала подобное всю мою жизнь. Такие фразы созданы, чтобы ломать. Их цель – заставить человека чувствовать, что все на свете бессмысленно. Они возбуждают самую темную нашу часть, ту, которой мы склонны верить, лишь когда заблудились и не знаем, куда идти.

Я ничего не стою.

Я бессмысленна.

Я ничто.

Хотя я знаю, что она делает, это все равно срабатывает. Взрослая «я» растворяется. Я чувствую себя пустой, никчемной, полой – в точности, как ей хочется.

Потому что, возможно, она права.

Дхарма заканчивает:

– Я буду за тебя молиться.

Я откидываюсь назад на вельвет сиденья.

Включается фонарь, и яркий белый свет мгновенно окружают крошечные мухи. Они гудят маниакально, врезаются в него, разбивая о стекло головы. Эти идиотки считают, что летят навстречу солнцу. Но они просто ранят себя, опять и опять ударяясь о невидимую преграду, пока не рухнут вниз.

Глупые, безмозглые создания.

Я сижу, онемев от пережитого поражения, мои глаза сухи. Чувствую запах бензина, до меня доносятся слабые звуки, которые издают вдалеке какие-то люди. Я сижу и смотрю, как мухи умирают одна за другой.

Так и не усвоив урока.

Дверь распахивается, и в пикап вваливается Софи. Ее знакомый запах заполняет кабину и разбивает темную магию.

– Привет, – говорю я тихо, низким хриплым голосом.

– Ну, и что за новое дерьмо здесь произошло? – спрашивает Софи.

Я чувствую, что она знает – это не имеет ничего общего с нашей вчерашней ссорой.

Я смотрю на нее и нажимаю на экран телефона. Открывается голосовая заметка, и раздается голос Дхармы, резкий, чистый и холодный. Я вздрагиваю. Мы сидим, пока голос второй раз за сегодня наполняет машину. Софи берет меня за руку. А потом все кончается.

– Мерзкая сука! – шепчет Софи.

Я закрываю рот рукой, сдерживая смех. Усталость и облегчение охватывают меня – Софи это моя реальность. Я рассказываю ей предысторию: как встретила Габриэля в кафе и о том, что предшествовало телефонному звонку.

– Кое-кто времени даром не терял, – говорит она.

Я тянусь к ее теплым рукам.

– Может, пора возвращаться домой.

У нас почти закончились деньги, это был наш последний шанс. Софи смотрит на меня, кивая понимающе. Я чувствую, что при мысли о возвращении ее наполняют одновременно ощущение успокоения и грусть. Как и меня.

– Смотри, – говорю я, вытаскивая свой потрепанный блокнот. – Перед путешествием я составила список, перечень всего, что может пойти не так.

Я указываю пальцем на испачканную водой страницу, исписанную моим почерком.

Софи читает, пытаясь имитировать мой голос, придавая ему певучесть.

Это мог быть день, когда все изменилось.

Атмосфера в доме наэлектризована, хотя сейчас утро, и все должны были бы спать. Слухи бурлят и циркулируют по дому.

Кто-то сказал, что это случилось в Париже, кто-то – что в Аргентине, кто-то упоминал об Испании. Все, что я знаю точно, так это что прошел большой рейд в нашей группе. Где-то в одной из многих наших коммун в мире.

Я босиком спускаюсь по пятисотлетней лестнице, следуя за шумом, издаваемым людьми, машинами и суматохой внизу. Хруст гравия указывает: источник у передней подъездной аллеи. Я открываю дверь в столовую и крадусь впотьмах. Полы холодят пальцы ног. Я не включаю свет, поэтому никто не знает, что я здесь. Нахожу место, где можно выглянуть в окно. Хватаюсь руками за стекло и скрючиваюсь, чтобы оставаться невидимой.

Я замечаю папу, стоящего у входной двери, его силуэт вырисовывается в свете прожектора, разгоняющего темноту этого страшного утра. Люди тычут в сторону папы микрофонами; на доли секунды его освещают камеры, вспыхивающие, как молнии. На подъездной аллее стоят машины и фургоны репортеров, их поток выплескивается на дорогу, ведущую в деревню. Я не могу разобрать, что папа им говорит, но что бы сегодня ни случилось, это нечто грандиозное.

– Это время настало НЫНЕ! Время великих гонений, – дядя Эндрю во время молитвы этим утром.

Все сидят прямо, все сконцентрированы. Даже мой брат Джоэль слушает.

Глаза дяди Эндрю горят, он почти не моргает.

– Прошлой ночью и этим утром состоялись рейды. Армия дьявола, полицейские, ворвались в наши дома и похитили наших детей.

От его слов в комнате будто исчезает воздух.

– Это произошло во Франции.

Он делает паузу.

– Это произошло в Аргентине.

В комнате делается еще тише.

– И это случилось в Испании.

У меня такое чувство, что он наслаждается своим драматическим тоном. Я не смею оглядеться, но мне и не нужно. Я ощущаю, как вкус опустошения, ярость и праведное негодование наполняют битком набитую гостиную. Я вдыхаю их, и они царапают мне горло, будто расплавленный металл.

Мой ум вращается на полных оборотах: только один рейд в Великобритании, всего лишь ради одного мальчика-младенца, изменил наши жизни в мгновение ока. И сейчас – рейды в трех странах? И все спланированные? В одно и то же время? Это в самом деле начало Великих гонений, которых мы ждали, начало Конца времен. Библейские пророчества вот-вот исполнятся, и ничто больше не будет прежним.

Моих отца и матери нет здесь, в это время они должны быть на переднем крае. Они сказали, что это их «призвание», их цель; что группа нуждается в них сейчас более чем когда-либо.

Дядя Эндрю продолжает:

– Семья, Дедушка и Мама Мария никогда так сильно не нуждались в этом доме, как сегодня. Наша миссия важна чрезвычайно. Это ясно? Мы должны быть на высоте. Никакой лени, никаких пререканий, спокойствие и распорядок. Оставайтесь «в Боге». Поняли? Мы должны молиться за наших братьев и сестер и за детей, которых у них забрали.

Он начинает молиться, но его голос исчезает, уходит на задний план. Я мысленно проношусь через окна гостиной, чтобы отправиться в места, подвергшиеся рейдам. Я вижу их все, ярко и невероятно реалистично.

Я в Париже. Едва рассвело. Солдаты в круглых шлемах и зеленом камуфляже появляются в низком тумане, словно вдруг ожили страницы одного из комиксов Моисея Дэвида. Грубые мужчины вытаскивают кричащих детей за волосы, отрывая их от матерей. Матери рыдают, словно у Иерусалимской Стены, с обнаженными грудями, мокрыми от пота волосами. Они кричат: «НЕТ, НЕТ, НЕТ! Не трогайте моего ребенка!» Отцы в наручниках, на коленях, торжественно принимают свою судьбу.

Полночь в Аргентине. Матери и отцы поют «Зов революции», пока их окружают во дворе дома. Они стойки и непреклонны. Их раздевают донага, как в наших историях Конца времен, ведут к ледяному озеру и требуют отречься от Моисея Дэвида.

– Отрекитесь от него, и мы отпустим вас! – кричит солдат, направляя на их головы пистолет.

И один за другим они падают в замерзшее озеро. Не склонившись. Не уступив. Фатальное решение следовать своей судьбе и обрести высшую награду: мученичество.

Может случиться все что угодно. И следующими можем быть мы.

– Аллилуйя, спасибо, Господь, аллилуйя, спасибо, Господь, – звук говорения на языках развеивает мои фантазии. Я сжимаю руку Марии в волнении, мои глаза горят под опущенными веками, я трепещу в ожидании катастрофы.

Дядя Эндрю не лгал, мы должны быть готовы и оставаться настороже; тридцать разных СМИ заявятся в дом уже через сорок восемь часов. Они повсюду, всегда сопровождаемые одним из взрослых, обычно это команда из трех или четырех. Кто-то из журналистов держит документы, другой – палку с микрофоном на ней, кто-то еще с видеокамерой, иногда тоже со вспышкой. Но среди всех этих людей, с их командами и техникой, мои родители – звезды шоу.

Мама и папа выглядят необычно. Они держат себя иначе; им дали другую одежду, у них даже прически короче, чтобы казаться больше похожими на «них». Кажется, они говорят более уверенно. Я слышу, что их словарный запас стал шире, сложнее. Они вырезали из своей речи все слова, фразы и сокращения, которые мы используем; они оба вполне могут сойти за «тех». Переключения между интервью стремительны. Комнаты с разными съемочными группами, мои родители сидят посередине. В такой обстановке они всегда выглядят немного неестественно: стулья расположены слишком близко друг к другу или к середине комнаты, а не там, где люди сидят в нормальной ситуации.

Свет включен, все по местам, держитесь «естественно».

Я спрашиваю себя, выгляжу ли по-другому я сама.

Я стою в комнате родителей напротив их зеркала в полный рост; смотрю на блузку и юбку, которые они дали мне. Одежда выглядит немного мешковатой на моих худощавых конечностях, но все же, кажется, почти новая. Я трогаю волосы, заправляю несколько завитков в прическу: волосы наполовину подняты, наполовину распущены, – обычно так не разрешают делать. Проводя руками вниз по жесткому хлопку новой блузки, я думаю, сойду ли за одну из «них», как мои родители.

Интересно, нужно ли будет вернуть ее, когда все это закончится.

Вопросы такие, каких мы ожидали, часто кажется, что репортерам дали тот же список, что и нам. Никаких настоящих сюрпризов, все, как мы репетировали.

– Небезопасно ли здесь находиться детям?

Я слышу, как мой отец говорит: «Наши дети – счастливые, здоровые и хорошо воспитанные ребята».

– А обвинения в сексуальных домогательствах, что вы на это ответите?

– За все мои двадцать лет в «Детях Бога» я ни разу не видел ни одного случая абьюза в отношении ребенка.

– Распадутся ли «Дети Бога» теперь, когда у них забрали детей?

– Это не первый раз, когда христиан преследуют за их веру, и не последний. Мы будем бороться за то, чтобы вернуть наших детей их любящим родителям, в дом, которому они принадлежат.

Мои родители кажутся такими умными, их ответы – такие острые. Даже мама, которую я в своей жизни не так уж часто видела открывающей рот, производит впечатление красноречивой и самоуверенной. Они работают в команде; папа, несомненно, лидер, тогда как мама подтверждает его ответы, поддерживающе кивая. Бывает, отвечает и она. Во всех этих безумных переменах мои родители и вправду подходят идеально для своего невероятно важного задания.

Торнадо журналистов длилось около недели. Теперь пресса ушла, и дом успокоился, мы возвращаемся к нашей привычной повседневности. Мы снова одеваемся, как раньше. Белоснежная блузка исчезла, мои волосы собраны в тот же низкий хвост на затылке. Дни опять заполнены готовкой, уборкой и молитвами.

Мы с Марией готовим ланч. В меню печенка и картофель. Печенка – одно из моих наименее любимых блюд. Я терпеть не могу ни готовить ее, ни есть. Поскольку знаю, как она выглядит, когда ее готовишь: покрытая ранами и гнойными нарывами. Нам дают мясо даром на рынках и скотобойнях в местных городках и городах поблизости. Взрослые говорят мясникам и рыночным торговцам, что мы – благотворительная организация, достают папку, полную фотографий приютов или детей в Африке или Азии. Мы жили так, сколько я помню: чего бы это ни стоило, нужно раздобыть еду. Есть постоянные доноры, к которым они возвращаются каждую неделю. Полезно, но означает, что продукты, которые мы получаем, обычно с истекшим сроком годности, а иногда и вовсе никуда не годятся. В сарае, куда направляемся мы с Марией, мы храним пищу, которую нам дают, включая эту ужасную печень. Как бы мы ее ни приготовили, есть я ее не хочу.

Мы обуваемся и берем пальто с вешалки. Ничто из верхней одежды никому на самом деле не принадлежит, мы просто надеваем то, что нужно, когда нужно. Мои руки проскальзывают в рукава большого мужского пальто. Оно свисает у меня ниже колен.

Наша обувь хрустит по гравию подъездной аллеи, стылый воздух режет горло. Но холод – не единственное, что поджидает нас снаружи. Последние несколько недель у наших ворот тусуются банды подростков. С тех пор как все узнали новости о том, что в этой маленькой деревне всего с тремястами жителями живет сто «нас». Соотношение «нас» к «ним» довольно высоко. Пресса ушла, а подростки остались. Как пятно от воды после того, как исчез стакан. Памятный знак. И наше путешествие в «хранилище печенки» проходит совсем близко от того места, где они ошиваются.

Я щурюсь на ветру, плотнее кутаясь в пальто. Мы почти у дверей сарая. И тут – вопль со стороны ворот:

– ЭЙ, ДЕВЧОНКИ ИЗ СЕКС-КУЛЬТА!

Я бросаю взгляд на Марию, ее рука хватает мою.

– ЭЙ ВЫ ТАМ, ДЕВЧОНКИ ИЗ СЕКС-КУЛЬТА!

Издевательское рычание.

Я готова сорваться на бег, но Мария чуть тянет мою руку назад.

Не показывай им страха, читаю я в ее жесте.

Да, она права.

– ЭЙ, ДЕВЧОНКИ ИЗ СЕКС-КУЛЬТА! СДЕЛАЙТЕ НАМ МИНЕТ!

Я толкаю дверь сарая. Ввалившись внутрь, мы взрываемся хохотом. Это тихое хихиканье, почти болезненное.

– Ты их видела? – спрашиваю я, задыхаясь.

– Да, краешком глаза, – говорит она.

– Как думаешь, сколько им?

– На пару лет больше, чем нам? Может, четырнадцать, пятнадцать? – предполагает Мария.

Кажется, она понимающе улыбается.

– Ты думаешь, они опасны? – спрашиваю я.

– Нет, вряд ли… А ты? Все равно они мерзкие. Минет, ха-ха-ха!

В «Письмах Мо» полно минетов, так что мы точно знаем, о чем просят эти мальчики.

– Мне понравились их пальто, – говорю я, распахивая дверцу морозильной камеры.

– Ага…

Я чувствую ее взгляд, затем смотрю, как она оглядывает нашу собственную одежду. На нас обеих черные кеды, резиновые, без носков. Длинные шерстяные джемперы ниспадают поверх хлопковых мешковатых легинсов. Образ завершают большие пальто мужского размера. Свитер Марии свисает с груди, которой ее недавно наградил начавшийся пубертат, а затем покрывает остаток ее крошечного тела. Мне сейчас двенадцать, но я все еще нелепо худая и маленькая. Я приглаживаю джемпер, свисающий ниже колен, подобно большому шерстяному носку.

– У них, должно быть, нет лучшего занятия, чем сидеть у наших ворот, – говорит Мария, переходя к другой морозильной камере, чтобы вытащить замороженные пакеты с мясом. – Должно быть, мы – самое интересное, что с ними происходит.

Я с ней согласна.

– И, может быть, им не приходится вырезать нарывы из просроченной печенки, – добавляет она.

– Наверное, им скучно, – говорю я.

– Ариэль говорил мне как-то, что системитские подростки получают кое-что, это называется «карманные деньги», – продолжает Мария.

– Что это? – спрашиваю я.

– Деньги, которые их родители дают им каждую неделю, – объясняет она.

– Ого! Для чего?

– Я не знаю, – говорит Мария.

– Ясно, – отвечаю я, хватая пакеты с замороженной печенкой.

Мы стоим у двери сарая и шагаем навстречу холоду. Я смотрю на окровавленные прозрачные полиэтиленовые пакеты у нас в руках. Со стороны может показаться, что мы тащим из сарая в дом части тел.

С этим мы будем выглядеть еще более странно.

Мария смотрит на меня:

– Готова, девчонка из секс-культа?

Я нервно смеюсь и делаю глубокий вдох.

– Готова, – говорю я.

Рейды закончились вместе с тем недавним большим переполохом, но судебное дело продолжается. И кажется, что будет продолжаться вечно. Мы молимся за наших адвокатов и против адвокатов врага. Мы молимся за Перл. Мы молимся против ее матери, пытающейся украсть у нас ее внука. Мы молимся, чтобы судья проявил снисходительность. Мы молимся, молимся и молимся.

Самая значительная составляющая наших жизней.

Но помимо происшедших перемен, открытости дома, разговоров с прессой, само судебное дело кажется чем-то абстрактным. Оно повсюду, в каждом разговоре, служениях и молитве, но в действительности не участвует в нашей реальности. Мы никогда не видели адвокатов, я не хожу в суд.

Мой отец сказал нам: «Из всех детей, которых они обследовали, ни один не заявил, что над ним совершали насилие, и ни на одном из них не было даже синяка».

Но мы никогда не видели никаких обследований. Никто не проверял, давали ли мне какое-нибудь формальное образование. Ни одного из детей здесь не обследовали на предмет сексуальных домогательств, никто из представителей власти не приходил к нам.

Пока что наши молитвы остаются без ответа. Во всех трех странах, где проходили рейды, детей до сих пор не вернули.

А потом, однажды на молитве, дядя Эндрю встает перед нами и издает боевой клич.

– Мы больше не будем прятаться в тени. – Его голос становится громче, грудь вздымается. – На этой неделе мы отправимся в посольства Франции, Аргентины и Испании. И мы проведем демонстрации. Мы потребуем, чтобы они «отпустили детей наших».

О, ничего себе.

Демонстрации – наши родители так горды демонстрациями, которые они организовывали раньше, когда «Дети Бога» только появились. Когда они носили мешковину и, намазав пеплом лица, кричали на улицах: «ВУУ!» Когда они действительно участвовали в «Революции за Иисуса». И теперь это разрешили делать и нам. Пришло время оказаться в центре внимания. Осуществить нашу цель. Я дрожу от волнения.

Дядя Эндрю продолжает:

– То, что мы собираемся сделать, очень опасно. Мы намерены попросить все дома в Великобритании приехать к аргентинскому посольству в Лондоне…

Я едва могу сдержать восторг. Мы увидим Лондон.

– Я хочу предупредить вас: хотя у нас были знамения от Господа о том, что нам пора выйти на свет и показать нашу силу и готовность сражаться, мы ТАКЖЕ должны осознавать, что армии вредоносного врага могут использовать это как шанс забрать ВСЕХ нас. Посадить всех в тюрьму. В домах останется основной костяк лидеров с детьми – таковы меры предосторожности на случай, если нас поймают вражеские армии.

Мы читали о вражеских армиях всю нашу жизнь, и вот теперь мы столкнемся с ними. Я думаю о «Девушке с небес», о том моменте, когда она была схвачена армией Последних времен.

«Девушка с небес» – иллюстрированная серия о приключениях подростков из «Детей Бога» в Последние времена. Она носит кожаные сандалии, длинную косу до пояса и прозрачное платье мини, сквозь ткань которого торчат ее соски. Так она изображена на всех рисунках. Сам комикс представляет собой учебник одновременно того, чего ожидать и как вести себя в Конце времен.

Серия «Девушка с небес» состоит из более чем двадцати выпусков. Я думаю о том комиксе, который рассказывает, как ее схватили солдаты Последних времен. Десять крепких мужчин в камуфляже захватывают девушку, заковывают в наручники и заталкивают в заднюю дверь фургона. Один из солдат говорит: «Держите ее, давайте изнасилуем ее». Девушка с небес отвечает: «Вам не нужно меня насиловать. Освободив меня от наручников, вы увидите, что мне легче будет любить вас». Я помню, как думала, какая это умная уловка, чтобы заставить их снять с нее наручники. Но девушка не пыталась сбежать: комикс показывает, как она занимается сексом со всеми десятью солдатами. Я пролистала до конца, разочарованная тем, что мораль истории опять оказалась между ног девушки с небес – мне бы понравилось, если бы девушка обманула врага. Хотя бы раз.

В то утро, на которое назначены демонстрации, мы просыпаемся раньше обычного, гомоня от волнения. Пока мы одеваемся, в нашей комнате витает совершенно новое ощущение. У нас есть чувство цели, чистое возбуждение от того, что мы делаем нечто особенное и потенциально опасное. Натягивая рукава подержанной джинсовой куртки, которую мне дали, я провожу пальцем по крошечной надписи на кромке ее золотых пуговиц. Они сияют, когда я протягиваю их через прорези в голубой ткани. Я никогда не думала, что у меня может быть что-то настолько «мирское» – я прикасаюсь к твердому материалу, растираю его пальцами, надеясь, что никогда не забуду, что это такое.

Как все изменилось.

Примерно шесть месяцев назад, когда мы путешествовали, окна фургона были закрыты мусорными баками; некоторые дети говорили, что им завязывали глаза при переезде с места на место. Но сегодня мы устраиваемся в задних частях фургонов на настоящих сиденьях – у некоторых даже есть ремни безопасности – и отправляемся в путешествие в Лондон.

Я держу Марию за руку и смотрю в окно, наблюдая за проплывающими за ним зелеными и коричневыми оттенками мира, холмами и деревьями деревни, где мы живем. Мы выезжаем на автомагистраль и, наконец, вплываем в столичные дорожные пробки.

Машина катится мимо очень старых зданий, гигантских статуй львов, скульптур людей на лошадях, фонтанов и огромных ворот в огромные парки – неизмеримо большие, чем парк Поместья.

Мы видим несомненно самый большой дворец, который я только могла бы вообразить. Возможно, самый большой дворец на свете, с гигантскими воротами перед ним. Я шепчу Марии:

– В таком месте мог бы жить король.

Когда мы высыпаем из фургона, выпрямляясь и стряхивая с себя часы путешествия, один из дядей подходит ко мне и говорит взволнованно, что он знал моих маму и папу в университете и позднее на фабрике в Бромли.

– Вы знали их, когда они были системитами? – спрашиваю я заинтересованно.

– Да. Я одолжил у твоего отца набор инструментов, он пришел за ним и остался, а потом твоя мама пришла за твоим отцом и осталась тоже. – Я чувствую, что он очень доволен собой. – Все благодаря мне, – с гордостью добавляет он, подмигивая.

«Я должна была поблагодарить его?» – думаю я, когда он уходит.

Мы начинаем собираться вокруг гигантских белых колонн аргентинского посольства. Моя сестра Кейт движется к задней части толпы; она тусуется с мальчиком-подростком, который недавно переехал в наш дом. Я абсолютно уверена, что они втайне держатся за руки. Мария смотрит на них и поднимает бровь, глядя на меня. Я понимающе киваю, довольная, что мы обе поняли, что происходит.

– Давай пройдем вперед, – говорит Мария.

– Да, все действие будет там, – соглашаюсь я, мне приятно, что мой голос звучит так храбро.

У папы есть мегафон, и как только мы все собрались – нас должны быть сотни – он начинает кричать:

– ЧЕГО МЫ ХОТИМ?

Мы все кричим:

– Вернуть наших детей!

Снова голос отца:

– Когда мы этого хотим?

– СЕЙЧАС, – кричат все.

Наши голоса отдаются эхом на лондонской улице, и туристы останавливаются и смотрят на нас, движение замедляется, все взгляды прикованы к демонстрации. Мы держим плакаты, на них написаны требования, которые мы выкрикиваем. Мы привезли пустые детские коляски, которые выстраиваем перед собой, чтобы показать, что наши дети пропали. В перерывах между криками мы поем зажигательные песни. Я смотрю на Марию, она держит плакат, который мы сделали, поет песню «Let Our People Go», и это похоже на боевой клич. Прибывают фотографы и пресса, снимают моих маму и папу, а затем продвигаются вдоль нашего строя. Шум автомобильных гудков, криков и пения будоражит.

Затем появляется полиция.

Мария хватает мою руку: «Смотри, римляне», – говорит она. «Римляне» – наше кодовое слово для полиции, из Библии.

– Ого! Римляне, – повторяю я.

Люди в черном с дубинками приближаются, и у меня проносится мысль: нас сейчас арестуют? Теперь нас запихнут в заднюю часть фургона, как девушку с небес?

Затем двое полицейских принимаются регулировать движение рядом с нами, а еще один говорит моему отцу: «Пожалуйста, держите детей за ограждениями, чтобы они были в безопасности».

Демонстрация продолжается весь день – мы кричим до тех пор, пока не теряем голос, пока наши руки не начинают болеть от тяжести плакатов. Мы кричим до тех пор, пока слова, которые мы произносим, не теряют смысл.

Но воинство дьявола так и не приходит.

Демонстрации состоялись несколько недель назад, но до сих пор являются единственной настоящей темой наших разговоров. Мы вернулись к успокаивающе нормальной жизни. Во время демонстраций мы чувствовали, что были наиболее близки к исполнению нашей судьбы, так что мы жили этим днем неделями, питаясь им. Описывая и переописывая каждое здание, которое видели, дорожные пробки, репортеров, появляющихся римлян, вспоминали, что было надето на туристах. Иногда мы даже начинаем шутить: «Чего мы хотим? – Вернуть наших детей!»

Мы с Марией готовим ланч, увлеченные очередным разговором о демонстрациях. Наши взволнованные голоса эхом отдаются в кухне. Я вытаскиваю коричневый бумажный мешок с картошкой, и запах грязи ударяет мне в нос. И тут нас прерывает странный звук:

– Г-и-и-и-и-и-и-и-де-е-е-е-е-ео-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-он! – завывает кто-то.

Мы обе останавливаемся: это имя моего отца.

– Г-и-и-и-и-и-и-и-де-е-е-е-е-ео-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-он! – высоко кричат еще раз.

Глаза Марии расширяются, брови поднимаются. Я мысленно перебираю, кто бы это мог быть, – не пресса, они действуют не так, и это не рейд, те происходят ранним утром, а сейчас время ланча…

– Г-и-и-и-и-и-и-и-де-е-е-е-е-ео-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-он! – певучая смесь голосов.

Это, наверное, те дети у ворот.

Затем к крику добавляется резкий удар снаружи. Раздается шум нескольких громких голосов, затем крики. Хлопает задняя дверь. Высокий противный вопль разносится по дому. Мы бросаем нашу картошку и кидаемся к дверям буфетной, вылезая на каменные ступени, чтобы увидеть, как мой отец, шатаясь, прячется в доме, весь в крови. Тетя Фиби – похоже, первый голос принадлежал ей, – снова кричит.

Кровь стекает по лицу отца; струится по щекам, капает на рубашку и пиджак.

– О боже! – шепчет Мария.

– Папа, с тобой все в порядке? – спрашиваю я.

– Все хорошо. ВСЕ ХОРОШО! Принеси мне влажную ткань. СЕЙЧАС ЖЕ.

Мое сердце колотится, я бросаюсь бежать. Беру на кухне полотенце и сую его под кран.

Это должны быть те дети на улице.

Наверное, они его избили.

Я останавливаюсь и думаю: интересно, что он им сделал?

Гнев отца скор и опасен, я видела его не раз.

Может, это даже не папина кровь.

– Что случилось? – спрашиваю я, протягивая ему ткань. Он смотрит на меня из-под полуопущенных век; они стремительно набухают. Мне так редко приходится видеть его уязвимым. Я вдруг потрясенно понимаю, что плачу.

Он выпрямляется и принимается смывать кровь.

– Что случилось, так это то, что мы подвергаемся гонениям, как, мы знали, и должно было случиться. Эти подростки не спасены Богом, и потому они лежат во зле. Они глумились надо мной, как дети глумились над пророком Илией, и мы все знаем, что с ними случилось, не так ли?

Нам с Марией хорошо известно, о чем он говорит. В «Книге Царей»[29] несколько детей издевались над пророком Илией, и он проклял их; их разорвали львицы, посланные в качестве акта возмездия от Бога. Это ужасная, кровавая история.

Мое воображение подбрасывает мне жуткие образы: подростки у главных ворот, сваленные в ужасную кучу, а посланные небесами свирепые медведи отрывают у них конечности. Забрызганная кровью оторванная рука падает на подъездную аллею, до сих пор одетая в рукав куртки, которой я так сильно жаждала.

Может выйти некрасиво.

Пока мой отец очищает рану, я замечаю, что его нос сломан на спинке. Рана глубокая, но когда он стирает кровь, все оказывается не так плохо, как на первый взгляд. Однако нос начинает набухать.

У него будут черные глаза. Бедный папа.

– Ладно, вы видели достаточно. Назад в кухню, девочки. ЖИВО! – рычит он.

Мы идем обратно в кухню, и Мария смотрит на меня. «Ого!» – шепчет она одними губами.

Дрожащей рукой я беру овощечистку и сажусь рядом с грязной кучей картофеля.

– Ты в порядке? – спрашивает Мария.

– Да. Просто это странно – видеть отца таким, – говорю я.

– Ага, странно.

Уверенный в себе Гидеон никогда не бывает слабым.

– Все еще думаешь, что эти парни не опасны? – интересуется Мария.

Вопрос повисает в воздухе, пока мы выбрасываем очистки от картошки в мусорную корзину. Мой папа никогда не бывает уязвимым, он никогда не демонстрирует ничего, кроме авторитета, гнева, ума, – все это он использует как оружие. Когда брюшки картофелин показываются из-под твердой грязной кожуры, я принимаюсь думать обо всех тех случаях, когда хотела увидеть отца избитым, окровавленным, раненым или даже мертвым. Я бросаю взгляд на свои ногти, забитые грязью, черные от чистки картофеля, и чувствую себя странно виноватой.

Это не ощущается так, как мне желалось. Множество раз я думала, насколько лучше нам и, что более важно, маме жилось бы, если бы его не было в нашей жизни.

Я вспоминаю, как первый раз пыталась убить его – мне должно было быть около пяти лет. Я попробовала отравить его с помощью каких-то штук, которые нашла в саду в Африке. Мои ногти тогда выглядели так же, как сейчас, потому что я копалась в земле. Я приготовила отцу утренний чай и смотрела, как он пьет, воображая, как он падает замертво к моим ногам, а я немедленно превращаюсь в героя. Вместо этого он сказал: «Что, черт возьми, делает эта трава у меня в чае?»

Такое разочарование. Я надеялась, что если даже чай не будет смертельно ядовитым, по крайней мере он вернет меня во времени. К какому-нибудь лучшему моменту. Или отправит вперед. Куда угодно, лишь бы не быть здесь, – думала я, откидывая голову назад и глотая последнюю каплю настоя из листьев.

И тогда дела обстояли не так уж и плохо.

– Я не знала, как мне повезло, когда мне было пять лет, – бормочу я.

– Что? – говорит Мария, возвращая меня обратно к реальности.

– Ничего, – отвечаю я.

– Она худеет, – говорит Мария, глядя на крошечное тело Кейт.

– Я знаю, сейчас уже должно быть видно, – соглашаюсь я.

Мы стоим у кровати Кейт в «комнате девочек». Девочек здесь слишком много. Они спят на полу, на верхних ярусах кроватей, на кроватях на колесиках, выкатывающихся из-под нижних ярусов, «валетом», как мы с Марией. У этого океана девочек недавно начались месячные, и волны этих течений соединились, как приливы с луной. Так что когда оно происходит, то похоже на цунами капризности, гнева и боли, наводняющее нашу комнату.

Но Кейт вышла из этого течения: она беременна. Ей шестнадцать. Она влюбилась в того парня-подростка, с которым мы видели ее на демонстрации. Ему столько же. В группе не так уж редко женятся или беременеют в таком возрасте, особенно с учетом того, что скоро Последние времена.

Кейт лежит в позе эмбриона в отдельной кровати у окна. Кровать – единственная привилегия, которую мы, девушки, можем дать ей в надежде выделить Кейт немного места и облегчить ее положение. Из-за огромного окна, обрамляющего постель, она кажется почти ребенком. Ее стоны едва слышны.

В течение нескольких месяцев Кейт была не в состоянии даже ходить в буквальном смысле, но они все равно заставляли ее работать и вписывали ее имя в расписание. Она не может есть, что бы мы ни предлагали ей. Даже запах нашей готовки ввергает ее в отчаяние. Как только выдается возможность, она возвращается сюда и ложится, свернувшись калачиком.

– У нас нет совершенно ничего, что она могла бы съесть, – говорю я, качая головой.

Моя мама забеременела одновременно с Кейт, это будет мамин двенадцатый ребенок. Членам группы строго запрещено предохраняться, контрацепция считается грехом перед Богом. Так что здесь беременность как воздух, обычно мы даже не замечаем этого. Женщины всегда беременны, кормят грудью или переживают выкидыши.

Забавно думать, что дети мамы и Кейт будут одного возраста.

– Я никогда не видела, чтобы кто-то из беременных так долго был худым. Она должна быть по крайней мере на пятом или шестом месяце, – говорю я.

– Кейт, что ты хочешь поесть? Как считаешь, что ты могла бы выдержать? – спрашивает ее Мария мягко.

– Может, что-нибудь кислое. Ребята, вы можете закрыть ту дверь, чтобы оно сюда не проникало? – Кейт балансирует на грани, стараясь не дышать и не блевать. Я скручиваю полотенце и кладу его под дверь, в надежде перекрыть дорогу мучающему Кейт запаху отварного мяса.

– Что кислое у нас есть? – спрашиваю я Марию.

– У нас есть один лимон. О, еще тут растет яблоня, яблоки кислые, – говорит она, как всегда находчивая.

Я беру ее за руку и шепчу:

– Нам нужно что-нибудь придумать, с ней не может так дальше продолжаться.

– В прошлый раз они сказали – никакого особого отношения. Они не изменят решения, – бормочет она. – Придется разбираться самим.

Мы уже поднимали в доме тему здоровья Кейт.

Но у меня уже есть план. Мне придется сделать кое-что, чего я не делала с четырех лет. Тогда мы сможем помочь моей сестре.

Тем вечером я жду, пока начнется встреча взрослых. Смотрю в окна в дверях столовой: мама и папа сидят рядом, лица торжественные – или скучающие?

Это мой шанс.

Я перепрыгиваю через две ступеньки, поднимаясь по лестнице. На цыпочках иду по коридору и со скрипом открываю дверь, просовывая голову в комнату: никого.

Это безопасно… пока.

Мои ноги знают все самые шумные половицы в этом коридоре. Я беззвучно перескакиваю вниз. Все комнаты соединяются между собой внутренними дверями. Прохожу в следующую дверь: опять пусто. Я вспоминаю, как дышать, – впервые с начала моего забега.

Я стою посреди комнаты моих родителей. Я знаю, что где-то здесь есть деньги. Комод, прикроватные тумбочки, сумки внизу в шкафу… Деньги могут быть где угодно, у моего папы всегда найдется немного. Я принимаюсь внимательно осматривать ящики, поднимая бумаги, тщательно следя за тем, чтобы оставить все в том же порядке, в каком оно лежало. Кровь приливает к лицу при мысли о том, как я делала это в прошлый раз: когда я украла деньги от «кокетливой рыбалки».

Мне было четыре года, и, прокравшись через холл во время тихого часа, я вошла в дверь тети Беверли. Я бывала в ее комнате много раз прежде, но так как тем утром мы узнали «большие новости», мне хотелось посмотреть, ощущается ли комната иначе. Это была комната, где спит «лучшая» проститутка Иисуса в Африке. Проскользнув внутрь, я задержала дыхание. Провела рукой по покрывалам на постели, отмечая грубые катышки на стершемся хлопке.

Здесь совершается вся работа Господа.

На тумбочке лежали пачки купюр, аккуратно сложенные рядами.

Деньги для Иисуса.

Я не знала, почему деньги важны, просто знала, что это так. Схватив пригоршню банкнот, я затолкала их в трусики. Адреналина в моем поступке было столько, что я слышала, как бьется сердце – в голове, как будто там расколотили тысячу тарелок.

Я шмыгнула обратно к себе в комнату, закрыла дверь и притворилась, что сплю, чтобы замести следы. А потом я услышала слова, которых ждала весь день: «Время выметаться».

«Время выметаться» следует после «тихого часа» – один час снаружи, когда мы бежим в лес сражаться, тренируясь быть солдатами Конца времен. Но сегодня почти сорок градусов, раскаленная жара, и все внимание будет приковано к бассейну. В этом доме, как и во многих других домах в Южной Африке, есть бассейн. Призыв «выметаться» похож на зов сержанта или щелчок пальцев гипнотизера – он помогает мне сконцентрироваться, и все остальное перестает иметь значение.

Я пробежала через дом, через гостиную, стеклянные двери которой ведут к желанной влаге, обещающей свежесть и прохладу. Промчалась мимо мамы и сестер, прыгнула в бассейн. Вода окружила меня, перекрыв детский гомон, шум сада и африканского дня. Все мое тело мгновенно охладилось, избавившись от липкой пленки пота. Взглянув наверх, я увидела, как солнечный свет и сад нависают надо мной разноцветными миниатюрными формами, словно кусочки мозаики, такие спокойные и красивые. Однако среди этих фигур в бассейне (в моей голове) плавают и украденные «деньги проститутки за Иисуса». Все здесь, вокруг меня, в изысканном единстве. Мой разум немедленно охватывает страх; я знаю, что для меня будет значить эта сцена. Мне хочется навеки остаться тут, на дне, не подниматься на поверхность. Но под воду ныряет большая рука, к доносящимся до меня звукам сада добавляется жара, и я узнаю, насколько для моего отца важны деньги – всегда были.

Я возвращаюсь в настоящее. Это ограбление мне даром не пройдет. Быть схваченной сейчас даже хуже, чем тогда, в детстве.

Не требуется много времени, чтобы найти кожаный кошелек с тремя банкнотами и парой монет. Не уверена, не окажется ли более подозрительным, если он пропадет, поэтому я беру одну из банкнот. Мне нужна приличная сумма – какое-то время не хочу делать этого снова.

Я быстро укладываюсь в постель, чтобы замести следы. Украденная банкнота отпечатывается на моей крепко сжатой ладони. Я спрашиваю себя, насколько сохранится греховный оттиск. Немного погодя, когда выключают свет, я засовываю банкноту между матрасом и деревянной решеткой кровати. Первая часть моего плана выполнена. Я натягиваю одеяло на лицо, сердце все еще колотится.

Я уверена, что не буду спать этой ночью. Я согрешила.

Но я сплю. И сплю хорошо.

Следующий день я провожу в ожидании подходящего момента. И вот он – сейчас.

Я выскальзываю через заднюю дверь, сосредоточенно глядя в глубину сада. Иду вперед, избегая тропинок – там гравий. Звук грохочущих по нему шагов слышен издалека, будто естественная сигнализация.

Я проберусь кружным путем через поля.

Влажная трава скрипит у меня под ногами, я бегу, холодный воздух бьет в лицо и заполняет легкие. И так же остро, как холод, меня ударяет осознание того, что впервые в жизни я самостоятельно ушла из дома. Я фантазировала об этом с раннего детства. О том, как буду бежать, пока все, что у меня внутри, не заполнится миром снаружи, как с каждым шагом станет увеличиваться расстояние между мной и ними. Когда я была маленькой, я рисовала карты пространства за пределами коммуны – ну, как я его представляла. Упаковывала свои вещи и ждала, пока не выключат свет. Затем сидела на полу, отчаянно пытаясь не заснуть, чтобы дождаться, пока взрослые улягутся, и тогда сбежать. Но это приводило лишь к тому, что я просыпалась с рассветом, по-прежнему сжимая в руках пластиковую сумку с носками, футболкой и скомканным рисунком «внешнего мира».

Утро после очередного неудавшегося побега.

Мой марафон сегодня был долгим. Поддерживать активный темп мне помогают страх и ощущение свободы. Я мчусь по тропинке к центру деревни.

Отдышись.

Притормозив, я подхожу к небольшому круглосуточному магазину; ощущение, как будто от бедер отскакивают искры. Я бывала в этом магазине прежде, но никогда – одна. Я прохожу внутрь, комкая в руке смятые деньги, окутанная теплом и восхитительными ароматами – смеси свежих фруктов и сладостей.

– Доброе утро, – голос продавца бьет по нервам.

На его выбритом лице любезная улыбка. Он выглядит чистым, как будто каждый день принимает душ. До меня доходит, как я, должно быть, выгляжу с его точки зрения, – взмыленный, запыхавшийся, растрепанный ребенок в одежде с чужого плеча. Продавец должен знать, откуда я. Всем жителям деревни известно, что по соседству с ними живет «секс-культ». Но при взгляде на меня в облике продавца ничего не меняется. Он будто бы не увидел ничего необычного.

Дыши спокойно.

– Доброе утро, – неуверенно отвечаю я, выдавливая улыбку на вспотевшем лице, пытаясь подражать спокойствию продавца.

Веди себя так, как будто для тебя это тоже совершенно нормально.

– Вам чем-нибудь помочь? – спрашивает он, касаясь своей плоской кепки.

– Мне нужно что-то кислое, – говорю я, мой американский акцент – как бельмо на глазу в его английском магазине.

– Ну, – он улыбается, – давай посмотрим, что у нас есть.

Он терпеливо указывает на кислые товары: «Горький лимонад – кислый, – говорит он, держа пластиковую бутылку. – Лимонник, – продолжает, указывая на торт. Затем он демонстрирует мне банку крошечных маринованных огурцов, пару пакетов чипсов со вкусом уксуса, кислые конфеты и, разумеется, лимоны. Он ни разу не спросил, зачем мне нужно кислое, он просто показывает товары, как будто я пришелец с другой планеты, который впервые увидел британскую еду. Возможно, так и есть.

Я хватаю все, кроме сладостей, разглаживаю деньги и протягиваю продавцу. Он смотрит на меня ласковым взглядом и говорит:

– Ты сможешь заплатить мне оставшуюся сумму, когда придешь в следующий раз, не беспокойся.

Теперь осталось только вернуться назад.

Тем же поздним вечером я лежу в комнате девочек. Свет выключен, и помещение уже заполнено сонным сопением. В темноте слышен гневный шепот Кейт и голос ее лучшей подруги, Ариэль. Кейт съела то, что я ей принесла, и ее не вырвало. Возможно, поэтому у нее есть силы на разговоры. Я видела, что несмотря на то, что ей плохо, Кейт делается все более сердитой. Там, в глубине, под ее измученностью и слабостью, кипит внутренняя сила. Я помню эту ее пламенную личность с тех времен, когда Кейт была совсем ребенком. После этого она годами пыталась не отсвечивать. Но ей сейчас шестнадцать, она беременна, и, возможно, заново увидела все то, что с нами происходит. Увидела глазами матери.

– На что они рассчитывали? – шепчет Кейт.

– Я знаю, знаю, – это Ариэль. (Ариэль – ее Мария, ее родственная душа.)

– Они что, не думали о последствиях? Они ждали, что им сойдет с рук то, что они с нами сделали? Им не приходило в голову, что будет, когда мы вырастем и начнем уходить? – голос Кейт разносится по темной спальне.

– Ш-ш-ш-ш! – нежно говорит Ариэль.

Я комкаю одеяло. Меня тревожит, что другие девушки могут услышать разговор. Пусть Кейт и Ариэль ведут себя потише. Просто пусть не высовываются, не подвергают себя опасности. Пусть держат свои дела и разговоры при себе. Но я также понимаю, что Кейт права.

Последствия должны быть.

– Ага, они что, думали, мы просто все забудем? Они сделают дом «открытым», и это отменит все, что они делали раньше? – говорит Ариэль.

– Может, они считали, что никто не будет уходить, – отвечает Кейт.

– Ну, судя по тому, что я слышала, люди ДЕЙСТВИТЕЛЬНО покидают группу. Конец света не наступил, и они спрашивают: что теперь? – шепчет Ариэль.

– Я знаю, что они уходят, но как они устраиваются? Куда идут? Как выживают? – спрашивает Кейт. В ее голосе – потребность и желание тоже убраться отсюда. Меня охватывает страх вскоре потерять ее.

– Я не знаю, может, у них есть семьи, которые готовы их принять, – говорит Ариэль и добавляет, переведя дыхание: – Но я точно знаю, что некоторые из тех, кто ушел, дают показания в суде.

– Кто? – спрашивает Кейт.

– Помнишь Сафиру? – говорит Ариэль.

Я думаю обо всем, что случилось с Сафирой – как ее месяцами изолировали от других, как били ее, вспоминаю, как ее рука почти сгнила, когда Сафира обварилась, все, что она мне рассказывала по поводу ее отчима, о том, что он делал с ней, – после этого я чувствовала себя самым везучим человеком в мире, у которого было очень легкое детство.

– И она не единственная, – добавляет Ариэль.

Я застываю. Сердце грохочет в груди, я боюсь, что оно меня выдаст.

Подростки бунтуют и свидетельствуют против нас.

Это масштабное событие. Мне стоит бояться, что они дадут показания, раскроют наши тайны? Именно такие вещи нас учили пресекать. Или мне стоит волноваться о том, что группа вскоре рухнет? Бояться, что родители окажутся в тюрьме? А если их действительно посадят, должна ли будоражить меня возможность жить иначе «где-то там»?

Похоже, поднимается волна серьезных изменений. Помимо важных новостей, которые услышала сейчас, я знаю, что в разных домах вспыхивают маленькие бунты. Подростки осмелели. Меня это пугает. Ведь мы не так уж далеко ушли от «прошлого» или же от того, что отрицаем.

Повсюду ходят слухи о том, что подростки целуются и пьют. Я слышала о девушке, которая надела рваные джинсы. Некоторые девочки делают себе прически как у системиток. Смело. И глупо. Еще шесть месяцев назад об этом не могло быть и речи.

А еще музыка. «Дети Бога» считают ее одним из самых мощных способов, которыми система передает адские сообщения массам – прямо в мозг. Поэтому членам группы вообще нельзя слушать музыку. Всем известно, что, если воспроизвести поп-песенки в обратном порядке, услышишь скрытые послания от сатаны. Возможно, они и звучат весело, легко и игриво, но подспудно могут заставить тебя принимать наркотики, убивать других детей или попытаться убить себя.

Я лежу, тревожась о том, что все вернется на круги своя, станет опять, как было в Доме подростков. Слишком мало времени прошло, новые свободы не прижились как следует. Нам приходится выглядеть так, словно мы часть мира, но нам нельзя быть «от мира сего». Судебный процесс и жизнь в открытом доме – все это может заставить поверить, что мы свободны. Но чуть приоткрытая дверь еще не путь наружу. У всех наших «свобод» одна цель: создать видимость для журналистов и властей. Они не для нас, а для других.

Ночь полна кошмарных видений, я с трудом продираюсь сквозь них. Я заперта в ящике из стекла, Кейт, Мария и Ариэль, мои братья и сестры остались с другой стороны. Они могли бы увидеть меня, но, когда я бью по стеклу кулаками, никто не оборачивается. Я кричу, но никто не слышит. В ящике исчезает воздух, я не могу выбраться.

Я просыпаюсь. Горло сорвано от бессмысленного крика.

В тот же день позже меня переполняет нервозность. Фантазии бредут в моей голове по кругу. Гадкое, гадкое ощущение. Плетясь на кухню, чтобы заняться делом, я уже опаздываю. И тут из кладовой тянется чья-то рука и грубо втаскивает меня внутрь. Я подпрыгиваю.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш!

Я стою нос к носу с Марией, ее глаза расширены, она прижимает палец к губам.

Я хмурюсь.

Я ничего не говорила.

– Смотри. – Она вытаскивает из кармана кассету.

– Убери это, Мария!

Мне не нужно спрашивать у нее, что на кассете – явно не наша музыка, четко подписанная и такая знакомая. Я смотрю на вещицу в ее руках; чувствую, что она может причинить Марии вред. Как если бы кассета способна была обжечь ей кожу, словно пластиковый корпус отравлен.

– Ты не можешь расхаживать тут с ней. Спрячь ее, – шепчу я, схватив Марию за руку. Я боюсь за нее.

Мне хочется ее защитить, но я чувствую себя так, словно стены крохотной комнаты сжимаются, и я ничего не могу поделать, не могу остановить неизбежное.

– Я знаю, знаю, – говорит она, отнимая руку, стараясь, чтобы ее голос звучал беспечно.

– Где ты собираешься ее держать?

Я должна убедиться, что она спрячет ее как следует.

– На чердаке. Я обещаю, я спрячу и ее, и плейер, – говорит Мария.

Позже в тот же день я иду в офис. Я некоторое время училась офисной работе, так что разбираюсь в ней. Прежде факс казался мне чем-то вроде причудливого пищущего инопланетного аппарата, а теперь я могу отсылать сообщения почти с закрытыми глазами. Моя задача – рассылать опровержения и пресс-релизы по спискам телефонных номеров СМИ, которые дает мне отец. Он говорит, что газеты печатают только «сенсации», но мы должны «сыграть свою роль» в донесении до мира информации о нас.

Я жму на пластиковые клавиши с цифрами, наслаждаясь тем, как они пищат, дожидаюсь визжащего звука. Он означает, что сообщение проходит сквозь провода в стене, через кабели по небу и приземляется где-то в редакции.

Перекрывая визг факса, из соседней комнаты доносится характерный рычащий голос моего отца. Он там с одной из девушек-тинейджеров, Селестой, они готовятся к суду в Великобритании.

– Ты прочла? – спрашивает отец.

– Да, – тихо говорит она.

– Как следует прочла, запомнила?

Вопрос звучит как угроза.

– Да, – отвечает она.

– Достаточно хорошо запомнила, чтобы в зале суда, полном системитов, заполненном врагами Бога, во время допроса ты воспроизвела это?

Мне прекрасно известен этот его тон, холодный и пугающий.

– Да, – отвечает Селеста тем же тихим голосом.

– Ты не забудешь эти письменные показания, когда окажешься перед судьей? – продолжает отец.

Я знаю, что такое письменные показания, с прошлой недели. Свидетельство под присягой и подписью, рассказывающее о том, как мы живем здесь. Такие показания – «неотъемлемая часть» того, что излагают непосредственно перед судьей.

– Да, – ответ девушки звучит еще тише.

– Хорошо, тогда подпиши.

– Подписать? – в голосе Селесты растерянность.

– Напиши свое имя здесь, в этом квадрате, – объясняет он.

За последнюю неделю довольно многим подросткам пришлось дать письменные показания под присягой. Практически никто из них не «замешан» в суде, но их свидетельства подключат к делу. Я думаю о том, кто написал показания Селесты, о чем они и насколько трудно было их выучить. Интересно, они сказали, что Сафира лжет?

Кто-то напишет за них свидетельства так, чтобы те звучали «в самый раз» и понравились суду. Может, это будут мои мама или папа. И мы защитим наш образ жизни.

Марию поймали. Я так и знала, я знала, что она недостаточно осторожна. Так и думала, что ее увидят, или услышат, или кто-нибудь на нее донесет. Прошло всего несколько дней с тех пор, как у нее появилась кассета, но вожаки (они же шпионы) всюду, это был лишь вопрос времени.

И теперь кассета у них, а Мария в их руках.

Я могу только вообразить, что с ней сделали. Ее наказывают наверху. Возможно, с тех пор как дом стал «открытым», избиения прекратились, но если мы здесь в чем-то и можем быть уверены, так это в том, что, когда дойдет до наказания, взрослые проявят изобретательность.

Они захотят выяснить, где Мария взяла кассету и кто еще об этом знает. Потребуют у нее список имен. Но Мария никогда не раскалывается, она в жизни никого не выдаст. Она всегда верна друзьям. Она предпочтет, чтобы избивали ее, чем тронули кого-нибудь еще. Мария самая сильная девушка из всех, кого я знаю.

Я жду ее в нашей комнате. Она возвращается с покрасневшим лицом, опухшими глазами, но в ней по-прежнему ощущаются искры гордости. Мне отчаянно хочется узнать, что случилось и как она, но некоторое время мне следует держаться в стороне. Пока для нас не станет безопасно общаться.

В наказание за ее проступок Марию отправили во временную тишину – ей нельзя разговаривать неделю. Также ей дали выучить дополнительные главы из Библии, знание которых у нее проверят. Теперь у нее есть дополнительные обязанности и первое «официальное предупреждение». Ни одно из наказаний не тревожит меня, кроме последнего – о таком я прежде не слышала. Никто не объясняет Марии, что это значит, и я боюсь.

Начался обратный отсчет. Судный день на горизонте.

Ощущающееся в доме напряжение с каждым мгновением становится сильнее. Тем больше, чем ближе день судебного заседания, который решит нашу участь. Мы ведем эту битву с законом уже два года. Весь «открытый дом», вся жизнь в нем существуют лишь ради победы над системитами. Весь мир вращается вокруг абстрактной, и все же такой реальной вещи. Мы надеваем мирское, у нас есть учебники – их купили, чтобы мы могли сойти за образованных. Мой отец учит нас английскому акценту. Мы должны звучать «нормально».

Все только лишь ради суда. Все их усилия. Но вероятность проиграть висит над нами как дамоклов меч.

По словам взрослых, такое может произойти только по воле Господа. В то же время они говорят, что если мы и проиграем, то из-за злых подростков-отступников. О них упоминают с яростью. Подростки, одержимые демонами. Часть сатанинской армии. Наш образ жизни как «Детей Бога» подвергается опасности из-за них. Нам сказали, что если мы собьемся с пути или выступим против группы, то станем как они. Мы более не будем самими собой – словно вампиры, – перестанем быть детьми наших родителей, сестрами и братьями наших братьев и сестер. Заблудшие, мы потеряем право на любовь и на семью.

«Хотите, чтобы вас день и ночь терзала оглушительная музыка? Как было в Уэйко?»

Уэйко – наш кошмар, возможно, наиболее реальный из всех, которыми нас пугают. Когда случился Уэйко, о происшедшем говорили все взрослые.

Уэйко – религиозная коммуна, которую сожгло дотла американское правительство. Нам рассказали об этом все, каждую деталь. Страшную историю, оживившую все, что нам говорили об Антихристе, правительстве и его, правительства, людях. Мы даже видели кадры, на которых группа охвачена огнем.

«Те дети сгорели заживо в своих постелях. Вот до чего могли вас довести заблудшие подростки!» – кричал мой отец на всю гостиную.

Финал судебного процесса приближается, и опасность, возможно, тоже.

Судный день приходит. Мы с Марией сидим в комнате девочек. Весь день мы слонялись по общежитию в ожидании решения и того, что оно будет значить для нас. Перевернутся ли наши жизни с ног на голову еще до наступления ночи?

«Аллилуйя! СЛАВЬТЕ ГОСПОДА, АЛЛИЛУЙЯ! СПАСИБО, ИИСУСЕ! СПАСИБО, ГОСПОДЬ!»

Радостные вопли взлетают вверх по лестнице.

«АЛЛИЛУЙЯ! СПАСИБО, ИИСУСЕ! СПАСИБО, ГОСПОДЬ! СЛАВЬТЕ ГОСПОДА! ЭТО ВОСХИТИТЕЛЬНЫЕ НОВОСТИ. СПАСИБО, ИИСУСЕ. МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ, ГОСПОДИ. СЛАВЬТЕ ГОСПОДА!»

Аплодисменты словно воспаряют и заражают целый дом, распространяясь от одной комнаты к другой. Слышны шаги, спускающиеся по лестнице навстречу голосам – должно быть, новости хорошие.

Мария мрачно смотрит на меня.

– Они, похоже, победили, – говорит она.

Я качаю головой.

– Нет, слушай, – отвечаю, указав на лестницу, – ты хочешь сказать, мы победили!

Но с уст Марии шепотом срывается пугающая правда:

– Нет. Они победили.

Празднование продолжается и на следующий день, взрослые наслаждаются рассказами о нашей победе.

Вечером мы с Марией спускаемся в темный, серый, грязный бетонный погреб, чтобы взять вина для празднования. Это тот самый погреб, который мы обнаружили в наш первый день здесь. Иногда мы называем его нашим «отходным путем», из-за туннелей, ведущих от него к выходу из этого старого дома.

– Тут так много вина, – говорю я, оглядывая огромную подземную комнату.

Почему у нас так мало еды и так много вина?

Вытащив для взрослых пару бутылок, Мария говорит:

– Ты же знаешь, что какие-то подростки взяли ключ и стащили несколько бутылок?

– Ну… да, конечно, – отвечаю я обеспокоенно. Что она хочет сказать?

Мария смотрит на меня:

– Я думаю, мы должны взять пива. Просто попробовать.

– Мария… – говорю я.

– Не бутылку вина, – заверяет она.

Я ненавижу спорить с Марией, мы делаем это очень редко, но ей ведь вынесли «официальное» предупреждение. Мне так не хочется, чтобы снова случилось что-нибудь плохое, особенно с Марией.

Мария смотрит на меня умоляюще.

– Да ладно, – говорит она.

– Хорошо, давай, – соглашаюсь я.

Через несколько недель выясняется, что у моих младших братьев есть секрет. Джош нашел неподалеку, в одном из домов снаружи, старый телевизор и отдал его моему брату Сэму, чтобы починить. Сэм помешан на возне с электронными штуковинами с детства, обожает их разбирать и собирать обратно. У него к этому талант. Он начал с маленьких вещей вроде электрических вилок, затем перешел к приборам посложнее, таким как фен. Благодаря ему телевизор заработал, и теперь они двое убегают тайком смотреть его.

А сейчас Мария ведет с ними дискуссию.

– Давай, Джош, впусти нас, мы тоже хотим посмотреть, – говорит она.

Никогда не слышала, чтобы кто-то был столь убедителен.

– Это слишком опасно, нам нельзя идти туда вместе, нас поймают. – Джош отвечает, не поднимая головы, поскольку знает: стоит ему на нее взглянуть, и он капитулирует.

Я с ним согласна – в теории, – но мне тоже не терпится увидеть телевизор.

– Как насчет сделки? – предлагает Мария, начиная торговаться. – Ты позволишь нам смотреть ваш телевизор, а мы дадим тебе глотнуть пива. У нас есть тут парочка банок.

– Мария! – рявкаю я.

Боже, вот именно так нас и поймают.

Они довольно резво договариваются о бартере. Смесь страха, нервозности и возбуждения переполняет меня. То, что мы собираемся сделать, рискованно и глупо, у нас из-за этого может быть куча проблем. Но и упустить такое развлечение я не хочу.

Мы влезаем за мальчиками по стремянке на чердак. Джош берет меня за руку и тянет вверх, в затхлую деревянную комнату. В ней полно старых коробок, чемоданов и другого невинного хлама. Сэм отодвигает брезент, и появляется он: телевизор, черно-белый, крохотный, с боков покрытый пылью. Экран, однако, чистый и готов к работе.

– Ну что, включай его, – говорит Мария.

Она устраивается на каких-то ящиках, я усаживаюсь на полу. Джош включает телевизор, Сэм стоит рядом, орудуя торчащей сзади из телевизора одежной вешалкой, настраивая его, пока на экране не появляется австралийское телешоу. Там множество людей нашего возраста и подростков в школьной форме, входящих и выходящих из кафе. Мы смеемся над их акцентами и тем, что они говорят друг другу. Все это звучит странно и глупо. У большей части членов нашей группы, приехавших из Австралии, до сих пор сохраняется акцент американского типа, так что люди на экране кажутся нам абсолютными инопланетянами. Джош и Сэм уже видели это шоу раньше и здорово натренировались их передразнивать. Мария вытаскивает пиво и открывает его. Я держу банку в руке, прослеживаю окружность ее серебристой металлической верхушки и делаю первый в моей жизни глоток пива.

– Не уверена, что мне нравится, – говорю я.

Джош передразнивает мою фразу одновременно с тем, как рыгает. Мы принимаемся хихикать. Передаем по кругу банку, и каждый делает глоток, как будто мы причащаемся. Сразу после окончания телешоу начинается другое, тоже австралийское. У меня начинает слегка кружиться голова, мне делается весело, это прекрасное ощущение. То, что обычно меня тревожит, отступает куда-то далеко, и группа чуть отступает тоже; угроза быть застуканными потускнела. Мария достает вторую банку, дергает колечко на крышке. ФШ-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш! Настоящий взрыв. Теперь повсюду пиво.

– НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-ЕТ! – кричит Мария.

Я ору:

– Ш-Ш-Ш-Ш-Ш!

Мальчишки складываются пополам от смеха. Но хохот внезапно прекращается. Лицо Джоша бледнеет. Обернувшись, мы видим дядю Хуана, папу Марии. Он стоит на стремянке и глядит на нас шокированно.

Мы с Джошем бросаем банки под брезент, Сэм выключает телевизор. Мы торопливо прячем наш позор, как будто это поможет. Как будто если мы поступим так, из памяти у дяди Хуана исчезнет картинка с четырьмя детьми, которые пьют пиво и смотрят запретный телик. Из пыльного чердачного окна мы смотрим, как Мария гонится за отцом по двору, крича:

– Папа, стой! Стой! СТОЙ!

– Что нам делать? – говорит Джош.

– Разойтись, почистить зубы, показаться кому-нибудь на глаза, сесть и читать Письмо Мо в гостиной или в кровати, – говорю я.

Джош смотрит на меня.

– Как это нам поможет?

– Может, Мария уболтает дядю Хуана, – говорю я.

Дядя Хуан, без сомнения, самый любимый, мягкий, любящий и заботливый дядя в доме. Маловероятно, но, может, Марии удастся убедить отца не рассказывать о том, что он видел. Может, если она пообещает, что подобное не повторится, он просто закроет на это глаза. Только один раз.

Я сижу наверху, в комнате девочек, и жду. Жду, что меня накажут, вынесут «официальное предупреждение» об изоляции. Проходит целый час, но Мария не показывается. Наступает время ужина, ужин заканчивается. Марии нет. Теперь я по-настоящему волнуюсь. Может быть, они забыли, что объявили нашу коммуну «открытым домом», или им плевать, что они уверяли всех, будто группа изменилась. Я думаю о том, как мало времени прошло с момента начала «перемен», и меня трясет. То, что мы сожгли некоторые Письма Мо, не означает, что их не было. Если они так ловко изменили все к судебному процессу, то что мешает им вернуться к прежнему сейчас?

Случиться может что угодно.

Уже темно, когда меня зовут наверх, в спальню тети Фиби и дяди Эндрю. Я вхожу, атмосфера торжественная и тягостная, в комнате, помимо дяди с тетей, мои родители.

– У нас для тебя очень тревожные новости, – начинает дядя Эндрю.

Я оглядываю комнату: Марии нет. Что они с ней сделали?

– Мария покидает нас, – говорит Фиби.

Что? Куда она уходит? Куда они ее посылают?

Я молчу – я знаю, что я здесь не для того, чтобы задавать вопросы.

– Она решила, что предпочла бы жить со своей тетей в Испании. Жизнь здесь для нее слишком трудна. И мы согласны. Она уходит с тяжелым сердцем, но мы думаем, что это правильно. Ее недавние поступки открыли нам, насколько сильно Мария поддалась мирскому. Одно гнилое яблоко…

Слова дяди Эндрю и звук его голоса растворяются.

Я не могу поверить, что она уходит, что они позволят ей уйти. Я счастлива за нее. Но также чувствую себя опустошенной. И не могу поверить, что теряю подругу.

Я принимаюсь вспоминать, как мы дошли до этого. Если бы только я сказала ей «нет» в погребе, проявила твердость, была сильнее. Если бы только я не позволила ей взять пиво.

Дядя Эндрю продолжает:

– Мария уезжает сейчас же. Дядя Хуан отправится с ней, чтобы помочь ей устроиться. По мирским стандартам она все еще несовершеннолетняя, так что мы считаем это правильным. Мы хотели лично сообщить тебе, поскольку также мы желаем, чтобы ты восприняла ее уход как предостережение. Мы не терпим мирского и полагаем, что тебе пойдет на пользу…

Я вновь соскальзываю в свои мысли. Какой будет жизнь без нее? Каждый день без Марии. Каждый завтрак, обед, ужин без нее. Всё без нее. Но потом на меня обрушивается осознание: она будет свободной.

Так, может, то мгновение в подвале было ее собственным «отходным путем», ее странной, темной, нежданной дорогой прочь отсюда?

Потом все происходит быстро.

Мария сидит на полу в комнате девочек, перед ней какие-то вещи, одежда, свернутая рядом с полиэтиленовым пакетом.

Она поднимает голову.

– Ты ведь знаешь, что я не хочу оставлять тебя? – говорит она мне, и в этот момент гордая, сильная Мария ломается, а голос ее трескается.

Я опускаюсь на колени рядом с ней, кладу свои руки на ее руки.

– Я знаю, но я не хочу, чтобы ты оставалась здесь.

– Ты будешь следующей. Я обещаю, это не навсегда. И когда ты выберешься, мы будем жить вместе, как мы планировали.

Она улыбается, ее подбородок дрожит.

– Все хорошо, со мной все будет хорошо. Мне будет лучше, если я буду знать, что ты ушла отсюда, – говорю я.

– Ты – единственное, чего мне будет недоставать, – говорит она.

Мы кладем ее свернутую одежду в полиэтиленовый пакет. Так мало вещей для переезда, но я знаю, что, если бы она могла все это оставить, она бы так и сделала. И хотя мне столько хочется сказать ей, все это она уже знает. Мы разделили всё: кровать, наши страхи, наши мечты и кошмары.

Всё.

И прежде чем я успеваю осознать это, Мария уходит.

Неоновые огни, пальмы и теплый ветерок… Мы с Софи добрались до Голливуда.

Мы проехали на пикапе до самого этого причудливого, поверхностного, волшебного города. Перед вылетом домой у нас есть несколько дней, и мы хотим встретиться со знакомыми, найти место, где можно оставить пикап и провести несколько ночей в доме друга.

Над городом закат, друзья Софи забирают нас на кабриолете. Когда они подъезжают, улицу накрывает музыка. Шумное появление, ничего не скажешь. Мы едем, впитывая электрическую атмосферу и безумные пробки, катимся по усаженным пальмами дорогам. Закрыв глаза, я чувствую, как басы от музыки наполняют мое тело. Все это такое чужое, словно мы шагнули через портал и оказались в альтернативной вселенной, где все залито солнцем, у всех идеальные тела, и все катаются на роликах.

Мы направляемся к бару в Восточном Голливуде. Софи не узнать – она превратилась из крестьянской девчонки-сорванца во фланелевой рубашке и накидке в классную блондинку. На губах красная помада, обесцвеченные волосы обрамляют смеющееся лицо. Она могла бы поехать в таком виде на афтерпати. Заметив, что я смотрю на нее, Софи подмигивает мне. Мне на лоб падают свежевымытые волосы, слегка размывая обзор. На мне моя собственная одежда, я пахну чистотой и ощущаю знакомый вкус блеска для губ. Похоже на то, как я выглядела в той, прежней жизни, в Лондоне, к которой теперь возвращаюсь. В ней сбор капусты, «собрания» по утрам и преследование космических членоцелителей уйдет в прошлое.

Мы пьем под аккомпанемент историй, которые рассказывают друзья Софи. Один из них бизнесмен, управляет сетью клубов в Берлине. Другой – отчасти «лицо» из Лос-Анджелеса. У него свое шоу на радио, но куда интереснее его звездного статуса то, кем он был, прежде чем «всего добился».

– Я убирал стрип-клубы, – объявляет он с переднего сиденья.

– Ого! – говорю я.

Одно слово скрывает миллион вопросов.

Странно думать о том, что стрип-клуб кто-то убирает. Занимается настолько обыкновенным делом в месте, полном фантазий, секса, блестящей мишуры и шансов быть облапанным девицей, возможно, оплачивающей с помощью твоей страсти учебу в колледже. Я представляю нового знакомого в резиновых перчатках, убирающего пылесосом следы от спермы.

Разумеется, стрип-клубы нуждаются в уборке.

Я качаю головой.

– Я использовал по-настоящему, действительно сильный дезинфектор, когда мыл шесты, – гордо добавляет он, будто делится секретом того, как заработал свои миллионы.

Я киваю с заднего сиденья.

– Конечно, тебе пришлось так поступать, иначе они в итоге пахли бы как маринад для хот-догов.

– Могу представить, – скучным тоном произносит Софи.

Ясно, что этот парень знает о чем говорит. Американская мечта: от мытья шестов в стрип-клубах до ведущего на радио.

В этом городе может случиться что угодно.

Когда мы въезжаем на стоянку бара, мне приходит сообщение от знакомого музыканта из Лос-Анджелеса: «Сейчас не могу, может, потом. Посмотрим, как пойдет концерт. Целую». Беспечность сообщения причиняет мне боль. Моя потребность быть принятой людьми подкатывает к горлу, словно желчь. Меня тошнит. Я каждый день сражаюсь с этой потребностью. Но ее легче контролировать, когда я занята, или, возможно, представляю опасность, или мирно работаю на шпинатном поле. Я посвятила слишком большую часть жизни в погоне за знакомой небрежностью, которую вижу в сообщении.

– «Маргариту»? – говорю я. Моя улыбка похожа на дефис.

Мы проходим в тускло освещенный бар, и я мысленно рассматриваю идею о раунде алкогольных шотов.

Это может помочь.

Когда мы пробираемся через толпу до боли клевых людей, я вижу парня, одиноко стоящего в стороне. Парень частично освещен прожектором и сжимает в руке стакан с напитком. Комната погружается в тишину, словно кто-то вдруг нажал на кнопку паузы. Все, что я слышу, – мое собственное сердцебиение.

Его лицо напоминает мне кое-кого из прошлого, так остро, что меня отбрасывает во времени, обратно в шиферный сарай, где я видела это лицо, лет двадцать пять назад.

Я стою на шине. Около трех метров в диаметре, она, должно быть, предназначена для тракторного колеса или комбайна. С противоположной стороны шины, глядя на меня, стоит Мария.

Я легко одета, мне холодно, но лицо мое пылает. Эли возвышается надо мной. В семнадцать лет он выглядит почти мужчиной. Он размером со взрослого и обладает силой и авторитетом «дяди». Эли командует, он главный, но с его щек еще не сошла детская припухлость.

Мы все стоим в амбаре в задней части коммуны, среди бетонных полов и рифленого железа. В воздухе висит запах фермы и сена. Окружающая меня группа детей, восемь или девять человек, кричит. Кричать им велел Эли. На первый взгляд может показаться, что они взбесились, взволнованы или сговорились, но на самом деле здесь каждый играет отведенную ему роль.

Никому не хочется находиться в этом круге, кроме Эли.

Эли объясняет «правила». Мария и я должны драться друг с другом. Шина – наш ринг, а дети – зрители.

Я боялась, что Эли заметил нашу с Марией растущую дружбу, чувствовала, что она ему не нравится, словно две сблизившиеся десятилетние девочки – угроза для группы. В большой коммуне мы надеялись ускользнуть от чужого внимания, но он заметил.

– И сражение будет продолжаться до тех пор, пока одна из вас не окажется в нокауте, – голос Эли пронзает меня, прерывая мои мысли.

Я чувствую себя так, словно кровь пытается покинуть мое тело, пробивая путь через кожу. Я смотрю на Марию. Я в ужасе. Она стала для меня целым миром за такой короткий срок. Всего за несколько недель она спасла меня. И сейчас я должна с ней драться. Причинить ей боль.

Эли кричит, подзуживая крохотных наблюдателей, будто развращенный римский император на трибуне, который смотрит, как христиан скармливают львам. Но это мы львы, и мы – христиане. И мы дети.

Нам по десять лет.

И хотя срывающиеся с уст Эли слова яростны, в его глазах влага. Они полны волнения. Эли облизывает губы, наблюдая, как разрушается недавно зародившаяся дружба, это то, что ему требуется, и он буквально воняет наслаждением. Я почти чувствую вкус его жажды. Наверное, он возбуждается сильнее, когда управляет чужим насилием и контролирует его. Он возбуждается от власти. Возможно, ему уже прискучило причинять людям боль самостоятельно.

Он должен был быть одним из нас, но его обратили: он один из них.

Должно быть, его изменила сама жизнь здесь. И не оставила ему другого выбора. Весь этот ужас – избиение, абьюз – не дали ему шанса вырасти нормальным. Может, у него не было никого, кто сказал бы: «Так не должно быть». Не было старшего брата, который говорил: «То, что они делают, неправильно». Мучая нас, Эли не следует учению Дедушки, это его собственное изобретение. Так что, возможно, насилие и извращенность, в которых его растили, стали частью его. Его натуры. Самим его существом. И теперь оно разбрызгивается из него, опаляя зрачки, пузырясь слюной на губах.

Я смотрю на нее, прямо на нее. Моя подруга. Наши взгляды сталкиваются, вопли вокруг затихают, звуки рассеиваются, пока не исчезают полностью, и все, кроме ее лица, уходит на второй план. Голос в моей голове кричит: «Я не хочу этого делать!», но ему отвечает голос Марии: «Мы должны. Это не значит, что мы не любим друг друга. Так что давай просто СДЕЛАЕМ ЭТО!»

Бессмысленно плакать, пытаться остановить происходящее или только притворяться, что мы деремся. Это не насытит зверя внутри Эли.

Я смотрю на Марию и чувствую, как волна ярости поднимается во мне. Мой внутренний голос спокойно произносит: «Так давай это сделаем».

Звуки возвращаются, и мы начинаем драться. Все ощущается гиперреалистично, мы двигаемся будто в замедленной съемке:

Я падаю.

Она падает.

Она поднимает меня, чтобы оттолкнуть.

Я чувствую, как пальцы горят, проезжаясь по бетону.

Мое тело врезается в ее.

Моя кожа рвется.

Я ударяюсь о землю, Эли плюет мне в лицо. Плевок сочный, он горит одновременно жаром и холодом.

Я чувствую вкус крови, когда она хватает меня за руку, удерживая меня, поддерживая и тут же толкая обратно на «ринг»…

Я снова слышу, как шумит бар в Лос-Анджелесе. Я что, несколько минут пялилась на того стоящего в стороне незнакомца? Или это было всего лишь мгновение? Взгляд мужчины встречается с моим.

– Бекси, это ты? – говорит Эли.

Мне довольно часто чудятся лица врагов моего детства. Я вижу дядю Джуда в кафе в Сток-Ньюингтоне или дядю Джонатана – на другой стороне улицы в Аризоне. И каждый раз их лица представляют собой не более чем отпечаток на ком-то скромном и невинном, но он отбрасывает меня в момент из прошлого, что кажется реальней, чем опора подо мной.

И все же никогда видение не было настолько настоящим.

– Твою мать, я так и думал, что это ты! – восклицает он.

В Лос-Анджелесе больше полутора сотен баров, но вот, пожалуйста, он именно здесь.

Мою кожу покалывает. Я всматриваюсь в мужчину, которым стал Эли. Юношеская припухлость ушла. У него тонкие волосы и худощавое телосложение. Мужчина, которого в любой другой ситуации я не удостоила бы второго взгляда. Человек, которого я так боялась, когда была ребенком.

Все, что он делал ради них. Все, что я мечтала сказать ему, если увижу его когда-нибудь, когда вырасту, сказать как равная. И вот мы встретились. Удача и вселенная дают мне этот шанс. Шанс схватить его за хлипкую шею и заорать в лицо:

Ты что, чувствовал себя мужиком, делая все то дерьмо с маленькими девочками?

Ну и как, чувствуешь себя долбаным мужиком сейчас?

Но я не нахожу внутри достаточно ярости, праведный гнев не приходит. Я вижу перед собой печальную и дряблую оболочку от мужчины. У него нет никакой силы, нет власти надо мной. Все, что я чувствую к нему, – жалость.

– Можно угостить тебя выпивкой? – говорит он.

– Нет, спасибо, не надо.

– Мне жаль, – добавляет он.

– Я знаю, – говорю я.

И я на самом деле знаю.

На следующий день я просыпаюсь дезориентированной. Во рту у меня пересохло, а в крови ощущаются следы легкого алкогольного дурмана. Лицом я утыкаюсь в чью-то пахнущую мускусом подмышку. Я протягиваю руку, чтобы удержать теплое тело, охватывающее меня.

– Доброе утро, идиотка.

– Доброе утро, – квакаю я.

Удовлетворенная, довольная и получившая одобрение, я просыпаюсь рядом со своей подругой.

– Какая ночь! – говорит Софи.

– До сих пор в шоке. Что сдохло у меня во рту? – интересуюсь я.

– Оно не сдохло, оно переползло в мой рот, чтобы испустить последний вздох… там оно и окочурилось.

– Я его не виню: кто не хотел бы умереть у тебя во рту? – замечаю я обыденно.

– Это самое милое, что ты когда-либо говорила, – смеется Софи, переворачиваясь в постели. – Каковы были шансы, что мы столкнемся с тем чуваком в баре? Твоим засранцам из группы есть за что ответить – сколько еще ему подобных ходит рядом и делает с людьми неизвестно что? Твой культ был идеальной средой для выращивания психопатов. Передай мне ту воду?

– Ага.

Она садится и делает глоток. Я кладу голову ей на колени, мой мозг начинает слегка пульсировать. Я рада, что все еще достаточно пьяна.

Мне это дорого обойдется.

– Но разве в нашей поездке не произошла целая куча странного? – добавляет она.

Утренний свет льется в окно. Мы сидим в тишине, дыша в унисон, и наблюдаем за частичками пыли в солнечном луче.

– Свет – это прекрасно, правда? – шепчет Софи.

– Угу, – говорю я.

Она гладит меня по голове и говорит:

– Не могу поверить, что ты в порядке.

– А я в порядке? – уточняю я.

– Нет. Разумеется, нет, ты совершенно ненормальная…

Я смеюсь.

– В твоей семье у всех все в порядке? – Я чувствую, как сквозь пьяную дымку в Софи проглядывают настоящие тревога и нежность.

– В основном, – говорю я.

– Что случилось с Крисом? – спрашивает она.

Встреча с Эли прошлой ночью положила начало целому разговору о детях, которых «обратили». Мы с Софи провели в баре несколько часов, погрузившись в беседу о синдроме надзирателя, о детях, которые повторяли за взрослыми, чтобы выжить. О том, как я была не уверена, индоктринировали ли Криса, и стал ли он одним из них, или он присоединился к ним, чтобы защитить меня.

Происходило ли тогда больше, чем знал запутавшийся десятилетний ребенок, которым я была?

– А-а, у Криса все замечательно, – говорю я.

– Слава богу!

– Я была сбита с толку, но сейчас не сомневаюсь: он делал то, что делал, чтобы присматривать за мной. Заботиться – часть его натуры.

Когда Крис был вынужден стать пастырем низшего ранга в программе «Виктор», он попытался использовать их систему, чтобы защитить нас. И до определенной степени это сработало. Но группа также грубо использовала самого Криса. Во время судебного процесса против «Детей Бога» полиция и судьи тщательно проанализировали программу «Виктор». Группа вывезла лидеров, ответственных за то, что происходило в программе, из страны и заставила пастырей, стоящих ниже в иерархии, таких как Крис, занять их место. Крис думал, что его задачей было рассказать о группе и ее режиме с точки зрения пятнадцатилетнего подростка, но на перекрестном допросе понял, что его письменное свидетельство было переделано. Его допрашивали так, как будто он, тогда восемнадцатилетний, нес какую-то ответственность за программу «Виктор» и совершавшийся в ней абьюз, тогда как на самом деле он был жертвой программы.

– Отвратительно, – говорит Софи.

– В то время я даже не знала об этом, в суде он стал их козлом отпущения, а когда все это случилось, Крис был не более чем подростком.

– Твои родители знали об этом? – спрашивает Софи.

– Они были ключевой частью команды, разрабатывавшей стратегию защиты в суде, так что, возможно, это была их идея.

Я продолжаю и принимаюсь рассказывать ей о последних пятнадцати годах, когда Крис стал для нашей семьи отцовской фигурой. Нашим защитником. Старший брат, который пожертвовал собой ради нас.

И пожертвовал столь многим, в столь многих смыслах.

Он присматривал за Кейт, когда она была беременна; помогал ей найти ее первый дом. Он потрясающе общался с ее детьми, всегда оказывался рядом с ней, готовый решать проблемы, разобраться с воскресным ужином, посмотреть мультики на рассвете с племянником и племянницей.

Он стал моим проводником, когда я ушла из группы; помогал мне писать мое первое резюме, подтолкнул пойти в вечернюю школу и обучиться навыкам секретаря, сочинял со мной музыку. Крис привел меня к себе домой в Лондон на выходные на пьянку и (поскольку беспокоился обо мне) был очень встревожен, когда, чтобы как-то утешиться и успокоиться, я начала пить и принимать наркотики.

Он разобрался с моими братьями. Перевез их в свой собственный дом, внес залог за их квартиры, давал им советы, пьянствовал с ними, делился с ними своим странным и часто темным взглядом на кино, сценарии и популярную культуру.

Я рассказываю Софи, как мы с Крисом ездили в Южную Африку, чтобы увидеть наших маленьких сестер и братьев, которые все еще оставались в группе и были слишком юными, чтобы уйти. Мы оставались там две недели, втайне снимали интервью с ними, чтобы использовать эти записи как доказательство, если нам понадобится забрать детей. Мне тогда был двадцать один год, а Крису – под тридцать. Мы вернулись домой, и тогда Крис решил, что у него нет выбора, кроме как перебраться в Южную Африку, чтобы не упускать младших из виду.

Не самый легкий переезд – Южная Африка это непростое место для жизни.

Он отдал свою жизнь нам, отдал свой дом и свою работу. Я знаю, что он оставался в Африке, никогда не пропадая с горизонта, давая моим братьям и сестрам ощущение защищенности, поддерживая в них понимание того, что есть «нормально», и знание, что на их стороне есть кто-то. Их собственный страж. Мои родители позволяли только визиты под наблюдением. Крис постоянно был с родителями на связи и постоянно же боролся с ними. Ежедневно, еженедельно ведя всеобъемлющее сражение за то, чтобы заботиться о своих братьях и сестрах.

Он пробыл в Южной Африке десять лет, ожидая, пока дети достигнут возраста, когда они смогут уйти, после чего отправил их домой к нам, где они могли разместиться, где мы могли отдать их в школу, включить в поддерживающее сообщество, которое мы теперь можем себе позволить.

– Какой герой, – говорит Софи.

– Я знаю. Он смелый, совершенно точно.

– Не знаю, ты тоже можешь быть очень храброй.

Говоря это, Софи вытирает большим пальцем слезу, скатывающуюся по моей щеке.

Мы снова смотрим на свет. Наши мысли сливаются и кружатся в воздухе над кроватью, в которой мы лежим, наш общий опыт танцует в пыльном свете. Дни, проведенные в поле, монахи-йоги, вонючие изготовители мета, дети «Двенадцати колен», инопланетные небеса Аризоны, под которыми мы стали словно бы единым целым. Наши сердца полны миль, что мы проехали, ночлегов, которые разделили, полны ощущением дома, который мы создали в нашем пикапе.

– Думаешь, мы будем вспоминать это путешествие, когда станем старше, и думать, что были чертовски чокнутыми? – спрашиваю я.

– Не-а, мы будем думать, что мы были крутые.

Каждый день напоминает какой-то болезненный сюрприз. Несколько месяцев после отъезда Марии каждое утро происходит одно и то же. Первое мгновение после пробуждения мне хорошо, но только в это первое мгновение. Каким-то образом сон уничтожает знание о том, что она ушла. Затем оно наваливается сразу целиком, как будто кто-то садится мне на грудь. Как будто этот кто-то меня душит. Как может быть так больно каждый, каждый день? И почему сон так жесток, даруя мгновение покоя, прежде чем дневной свет вернет меня к реальности?

Я просыпаюсь в своей постели. Одна.

Лежу и смотрю в потолок, чувствуя, что для того, чтобы встать в темноте и начать готовить завтрак, мне нужно физически сбросить с себя тяжесть. Вытащить те горшочки с овсом в тысячный раз, устроиться на полу в гостиной для еще одного сеанса молитвы. Это ощущается как пустота. Дыра там, где была «она», поглощает меня. Я в том же месте, в той же комнате, но все в моем мире изменилось.

Я не могу говорить об этом, не могу ни с кем поделиться своей болью. Мы не должны были дружить – мне никто не станет сочувствовать из-за того, что я скучаю по ней, меня будут только осуждать. Когда кто-то уходит, мы должны вести себя так, как будто его никогда не существовало. Если тем, кто покинул нас, повезет, их сотрут из памяти; если нет, о них станут говорить с презрением и злобой. Их сторонятся, они одержимы дьяволом, они отступники, они больше не одни из нас.

Мысль о том, что я должна отречься от Марии, нашей дружбы и памяти о ней, рождает ненависть и злобу внутри меня. А с ними приходит отвращение к тому, что меня окружает: молитвам, тетям, дядям, к самой группе как таковой.

Поэтому дружба и запрещена. Семена сомнения прорастают из опыта безусловной любви. Побеги крепнут, когда ты можешь делиться вопросами, когда кто-то становится свидетелем происходящего и распознает несправедливость вместе с тобой. Они распускаются из свободы, даже тайной, из общей ярости, боли и гнева. Сегодня я не так слаба, как в то время, когда мне было десять и этот мир убедил меня в моем собственном безумии.

Когда я больше не могла цепляться за сестер и братьев, чтобы оставаться в своем уме, Мария стала моей личностью, тем, кто видел глубокую трещину в реальности, которую они создали, стала человеком, который был способен распознать безумие, скрывавшееся за этой трещиной. Мария и моя любовь к ней убедили меня в том, что безумие обитало не во мне.

Оно жило в них.

Офис маленький и темный, естественный свет едва освещает сквозь крохотные окна столы, которыми комната забита до отказа. Когда здесь работают взрослые, всегда включены люминесцентные лампы. Я оставляю лампы выключенными. Мне хочется быть тут. Вдали от всех. Одной. Я сижу на бежевом ковре, вокруг меня разбросаны бумаги, мое задание на сегодня. Я работала в офисе достаточно для того, чтобы мои родители доверяли мне, считая, что я «просто справлюсь с этим». Бумажная работа несложная: разобрать по копиям, скрепить, уложить в файл. Каждый день одно и то же.

Единственное, что изменилось с тех пор, как уехала Мария, это то, что мои родители подружились с еще одним человеком снаружи, которого мы будем звать «Большая рыба» или «Король». Он сказал, что поможет нашему дому записать часть семейной музыки на его оборудовании, так что время от времени я и две другие девушки идем с ним, чтобы спеть наши семейные песни для пленки. Короткие передышки вне коммуны. Короткие передышки от этого всего.

Работа в офисе рутинная. Я быстро начинаю скучать и отвлекаюсь. Если будет нужно, тогда наверстаю.

В офисе есть компьютеры, телефон, факс и стопки бумаг в переполненных шкафах. Я открываю верхний шкаф; запах чернил и тонера скорее приятный. Я провожу пальцем по разноцветным картонным разделителям. Второй шкаф открывается со щелчком, когда я тяну за его серебристую ручку. В нем выстроились в ряд несколько папок. Мой палец останавливается на темно-голубой кожаной папке с наклейкой, на которой написано: «Вырезки из прессы». Очевидно, что кто-то занимался этим всерьез, уделив немало времени. Я сажусь на пол позади стола, чтобы, если кто-нибудь войдет, меня было не видно от двери.

Я открываю кожаную папку и листаю первые несколько страниц, не останавливаясь; на каждой странице наклеены вырезки из новостных статей. Скрепленная кусочками прозрачной ленты, в папке содержится их история о нас. История, написанная теми, кто снаружи. Продвигаясь дальше, я понимаю, что там сотни статей, иногда на одной странице наклеены три или четыре сразу, иногда статьи такие длинные, что разбиты на несколько страниц.

Большие жирные заголовки кричат на меня с серого фона:

«Секс-культ в крохотной деревушке».

«Съехавший с катушек лидер секты злоупотребляет детьми».

«Оргии и проституция ради Христа».

Статьи сопровождаются черно-белыми фото. На многих из них изображены мои родители. Я смотрю на лица мамы и папы, они стоят в разных частях дома и улыбаются, на некоторых фото они – на улице; смотрю на их «мирские» прически, пиджаки, папины усы-лопасти, мамину широкую улыбку.

Папино лицо соседствует со следующим текстом:

«Лидер коммуны, 41-летний бывший пожарный Гидеон Скотт, называющий себя «Пастырем дома» британской ветви «Детей Бога», под руководством единого лидера, Дэвида Берга. У мистера Скотта и его жены Рэйчел, психолога, 11 детей. Вчера он заявил: «Нам нечего скрывать. Мы распахнули двери дома в соответствии с тем, что сказал Иисус».

Мама же не психолог, правда? Я знаю, что она посещала университет, но я думала, что она бросила его. Может, это звучит лучше, – что она психолог. Папа в статье продолжает:

«Мы нормальная христианская группа, и существуют миллионы христиан, чьи верования столь же реальны и полноценны, как наши. Мы разрешаем свободную любовь между взрослыми, которые на это согласны, и наши дети могут заниматься сексом, если им больше 16 лет, но не со старшими взрослыми. Я не верю в контрацепцию, – полагаю, поэтому у меня 11 детей – и, насколько я знаю, они все от меня».

Я пролистываю до статьи под названием «Проститутки для Иисуса».

«Вскоре после зарождения культа он переместился в Британию, где практика привлечения новобранцев с помощью обольщения подарила ее адептам название «проститутки для Иисуса». Культ обвиняли в похищении молодых людей, в том, что этим молодым людям промывали мозги, запрещая им общение с семьями, пока их самих индоктринировали. Совсем недавно группа оказалась связана с обвинениями в сексуальном насилии, и власти нескольких штатов Австралии начали расследование».

«Промывание мозгов», – шепчу я. Это интересно, мои родители все время говорят об этом. Как промыть мозги? Мои ощущаются заполненными, слишком заполненными, никак не чистыми и вымытыми. Мой палец останавливается на статье, описывающей детей во время рейдов. Сцену, которую я представляла себе так много раз.

«Комиссар полиции, проводивший операцию, был поражен состоянием детей. «Они были похожи на марсиан, аутистов, – сказал он. – Жили в отсеках и отвечали на вопросы, как автоматы. Каждый раз, когда один из них пытался сказать что-нибудь, другие смотрели на него, и он замолкал, охваченный ужасом».

Аутичные марсиане, ха. Марии бы это понравилось.

Я принимаюсь воображать, как мы выглядим со стороны; я думаю о том, как мы шпионим сами за собой и друг за другом, даже дети. Так было всегда. Неужели мы действительно производим впечатление аутичных марсиан в сравнении с детьми «снаружи», детьми у ворот, к примеру, которым дают карманные деньги и которые развлекаются тем, что кричат на нас? Являемся ли мы роботической версией этих детей?

Ставни распахнулись, мне дали возможность заглянуть в окно из их мира в наш; вот он передо мной, в черно-белом формате. То, как они нас видят. Мой палец прослеживает строки заученных ответов, напечатанных на странице: «никакого абьюза», «никогда не было», «счастливая жизнь».

Черно-белые слова, произнесенные моими родителями, слова, за которые я так ими гордилась, гордилась их умом, красноречием, острыми, как бритва, ответами. Я была так горда, что их выбрали защищать наше поколение детей. Даже когда я знала, что они лгут, я считала, что они лгали, чтобы защитить нас.

Они защищали нас, так ведь?

Я не в силах отложить книгу, не в силах прекратить водить пальцем по статьям, каждая из которых открывает больше. Я пробегаюсь по вырезке, где журналист рассказывает о конфискованных видео сексуального характера: «Есть любительские видео, которые, как говорят, сняты членами религиозной секты, которая называет себя «Семья любви». Видеокассеты, показанные по аргентинским телеканалам, содержат изображения обнаженных девочек, некоторые из которых не старше восьми, танцующих в провокационных позах. Власти Аргентины утверждают, что порнографические видео и литература были конфискованы во время рейдов в семи домах, управляемых культом. Источники в суде свидетельствуют, что на некоторых кассетах запечатлен секс между взрослыми и детьми, на одной – между отцом и дочерью».

Я не знала, что они что-то конфисковали во время рейдов. Мои родители ничего нам об этом не говорили. Но пока я читаю, у меня всплывает воспоминание из южноафриканского периода, о том, как я, пятилетний ребенок, смотрела эти фильмы. Их сняли молодые девушки для Моисея Дэвида. Нам говорили, что видео прекрасны, что они являются выражением любви. Я помню день, когда несколько теток и молодых девушек снимали их в нашем доме. Нам не разрешали ходить мимо определенного окна, если мы оказывались «на заднем плане». Я слышала музыку, громко игравшую в комнате, где была установлена камера. Мы с Джоэлем нашли место, откуда можно было смотреть. Мне были видны лишь их очертания сквозь сетчатые занавески. Девушки эротично сняли одежду, медленно, вращаясь под музыку. Джоэль и я имитировали танец из нашего укрытия, весело потирая свои собственные тела и беззвучно смеясь.

Заголовок на следующей странице гласит:

«ДЭВИД БЕРГ СЕКСУАЛЬНО ИСПОЛЬЗОВАЛ СОБСТВЕННУЮ ВНУЧКУ».

«…Его внучка обвинила его в том, что он начал совершать в отношении нее сексуальные действия, когда ей было пять лет…»

Я живу в этой группе с рождения, и даже меня, притом что мне известно, известно из первых рук, шокирует заголовок и сообщение о заявлении внучки Моисея Дэвида.

Нет, это для меня не новости, но я читаю их по-новому. Это как увидеть свое лицо в зеркале сзади – твои черты меняются местами. Ты видел свое лицо определенным образом всю свою жизнь, и теперь смотришь на него и не узнаешь, все кажется каким-то сдвинувшимся. Я читала тексты Моисея Дэвида о его сексуальных фантазиях в отношении его внучки Мины, но почему-то это знание просто растворилось в общей ткани того, что мы переживали и чему нас учили. Всего лишь малая часть этого. Среди всего остального это даже не выделялось. Теперь эти слова как будто выпрыгивают на меня со страницы, и меня слегка подташнивает от того, что они воспринимаются как действительно мерзкие только сейчас, когда я читаю их в этом тусклом бежевом кабинете в книге вырезок.

Я вновь переворачиваю страницу. Моя рука дрожит от беспокойства из-за того, что я увижу на другой стороне. Мой резкий вдох прорезает полутемную комнату. Из центра страницы кричит фото. Ему несколько лет, оно черно-белое и зернистое, но это определенно я. Я касаюсь края снимка, и на подушечке пальца у меня остается отпечаток серой краски. Он показывает, насколько это реально, так реально, что покидает страницу и оставляет на мне отметину. Фотография была сделана в тот день, когда мы приехали в Лондон на демонстрацию. Я стою у аргентинского посольства, одетая в джинсовый пиджак, который мне дали и который я так обожала, мое детское лицо искажено в полном искреннего энтузиазма крике.

Я не знала, что выгляжу так. Мои волосы выбиваются из низкого хвоста, завиток обрамляет лицо. Я выгляжу сильно меньше, чем люди вокруг меня. Меньше, чем я представляла себе. Я выгляжу как ребенок. Я не чувствовала себя ребенком в тот день, когда была сделана фотография, – я чувствовала себя взрослой, я чувствовала себя так, словно я взрослая, много лет.

Я не узнаю себя.

Заголовок гласит: «ДЕТИ ГОСПОДА ДАЮТ ОТПОР».

В моих крошечных раскинутых руках, словно пастушеский посох, торчит плакат с нарисованными любительской кистью большими словами.

На плакате написано: «ОТПУСТИТЕ НАШИХ ДЕТЕЙ».

Мои родители только что ушли.

Я сосредоточенно смотрю на ковер в центре комнаты. На нем вышиты цветы, их листья перекрываются. Я пялюсь так сильно, что цветы принимаются мерцать, двигаться в направлении друг друга, словно трясущиеся, дрожащие руки в поисках утешения, но чуть-чуть не дотягиваются.

Я в своей гостиной в Лондоне. Я вернулась из путешествия длиной в шесть месяцев и почти приспособилась снова к лондонской жизни. Но последние двадцать четыре часа изменили все.

Я только что брала интервью у моих родителей.

Я ничего не чувствую. Не ощущаю ни гнева, ни печали.

Я словно под анестезией.

– Вот и ты… – входит Паз со стаканом воды в руке. Я знаю Паза восемь лет. Он мой продюсер, мой самый лучший слушатель и мой хороший друг. Возможно, он думал, что попадет на вечеринку в честь победы. Но вот она я, сижу здесь, почти что в ступоре.

– Спасибо, – слово пересыхает у меня во рту.

Вчера я должна была вылететь обратно в Штаты, но группа, в которой я должна была жить, отменила визит. Разочарованная, сконфуженная, я сидела у себя на кухне, задаваясь вопросом, каким должен быть мой следующий шаг. И тогда раздался звонок с неизвестного номера. Это был мой папа: «Мы в Великобритании и хотим тебя видеть».

Был ли это знак? Предполагалось, что мой следующий шаг должен был быть таким? Может, с этого нужно было начинать?

С возвращения к истокам.

Сейчас, всего через полчаса после того, как они ушли, я выключилась. Вокруг меня все сжимается, как будто то, что произошло в комнате, случилось в конце туннеля, или где-то там, по другую сторону телескопа. Далекое, как когда смотришь не с той стороны подзорной трубы и видишь все, словно в крошечный глазок. Мой мозг пытается защититься, сгладить ощущения стыда и провала, болтающиеся на периферии, но их мерзкие тени выползают из углов.

Все говорили мне, что встреча с моими родителями будет сложной.

Все предупреждали, что она отбросит меня на шаг или два назад.

Будь осторожна.

Но истории, которые я рассказывала самой себе, о моей силе и способностях, заглушали голоса «остальных». Все, что мне нужно было сделать, это снять родителей на камеру. Обо всем остальном я могла позаботиться. Я опытный интервьюер – теперь они не могут повлиять на меня так, как в детстве.

– Ну что?.. Ты устроила им ад? – спрашивает Паз.

Мне интересно, он шутит или что.

Я делаю глоток воды.

– Не думаю. Не знаю, – говорю я, сбитая с толку.

– Можно посмотреть? – говорит он, подходя к камере, до сих пор стоящей на треноге, свидетелю, по-прежнему нацеленному на диван, на котором сидели мои родители.

– Нет-нет-нет, – говорю я.

Твою мать. Настолько хреново.

Мне хочется думать, что того, что произошло только что, не было. Если Паз увидит запись, она подтвердит, что это реальность.

Паз смотрит на меня встревоженно:

– Хорошо, ладно… Я не буду смотреть. Тебе нужно выпить что-нибудь покрепче. Что у тебя еще есть?

Мой голос тонкий и слабый:

– Я правда думала, что буду чувствовать себя по-другому. Свободной, может быть… Я чувствую себя отвратительно.

Я до сих пор ощущаю запах их присутствия, даже их одежды, дезодоранта «Олд Спайс», которым пользуется отец. И все же – неужели это в самом деле произошло?

Да, это произошло.

Мама с папой сидят на моем диване, две фигуры, освещенные теплым блеском гирлянд на полу. На маме длинная юбка и белый топ, на папе – рубашка на пуговицах и кардиган. Оба выглядят старыми.

В комнате повсюду картины и фотографии, на всех поверхностях. В этой крохотной гостиной на стенах и на полу почти нет свободного места, и все подобные милые мелочи – то, что делает ее «моим домом».

Так странно видеть родителей сидящими среди моих вещей.

Я приготовилась к интервью. Починила штативы, проверила карты памяти и звуковое оборудование. Папа до сих пор носит усы, но волосы у него теперь полностью седые. Мамины волосы, которые всегда были черными, теперь светлые – странно видеть ее такой, трудно сопоставить с мамой, с которой я росла.

Вероятно, осветлить волосы – способ скрыть возраст.

Они говорят о своей нынешней диете, «голливудской диете». Я слушаю, как папа произносит слова: «углеводное чередование». Странно видеть, как два сектанта настолько заботятся о своем весе, что сели на причудливую диету, в названии которой присутствует Голливуд. Это звучит плотски, по-мирскому, не слишком божественно.

Прямо странно, – думаю я.

– Я буду сидеть там, а вы – здесь, – ни к кому конкретно не обращаясь, говорю я, тревожно возясь с техникой.

– Ты пользуешься одной камерой или двумя? – авторитарным тоном спрашивает отец.

Я делаю шаг в их сторону, стараясь занять нужную позицию, и переключаюсь в режим «режиссера»:

– В этом интервью мы будем беседовать на темы, имеющие отношение к вам, а также те, что в большей степени затрагивают других людей. – Я смотрю на родителей, сидящих среди гирлянд, бабушкиного портрета, который я сама нарисовала, фотографий, запечатлевших годы моей жизни без них. Как я собираюсь подобраться к списку несправедливостей из моего детства здесь, в этой комнате, где все случившееся кажется прошлым, тем, что произошло целую жизнь назад? Как я намерена достичь баланса между потребностями ребенка оттуда и взрослого, которым являюсь сейчас?

Закончив с подготовкой, я слышу собственный голос, произносящий: «Как мило!» – словно домохозяйка из пятидесятых, которая принесла гостям горячий пирог, а не женщина, решившаяся противостоять своим родителям. Я сажусь напротив них и делаю первый осторожный шаг.

– Думаю, было бы неплохо начать с вопроса о том, что вы знаете о моем фильме? – говорю я.

Мама расправляет топ и улыбается:

– Ну, нам известно не так много. Мы знаем, что ты посещала различные религиозные сообщества, но на самом деле нам бы хотелось узнать больше деталей. В каких именно общинах ты работала и что они собой представляют? Что за опыт ты там получила?

Я отвечаю, перечисляя группы и даты, и вдруг понимаю, что интервью только что повернули в другую сторону. Повернули ко мне.

Я описываю «Двенадцать колен», кратко рассказываю историю Ананды, действуя на автопилоте. Пытаюсь вернуться обратно к ним и ко мне:

– В центре моего внимания были дети. Вопросы, которые я задаю семьям, живущим в религиозных коммунах, затрагивают проблему воспитания нового поколения. Ведь когда растишь ребенка в подобной группе, ты не можешь знать, каковы будут последствия. Если вы понимаете, что я имею в виду.

Думаю, я умная?

Слабое начало.

Моя мама сладко улыбается:

– Разумно, но я думаю, что, пообщавшись с разными группами, ты увидишь, что взрослые там определенно знают, чем может обернуться эта жизнь для них и детей. Они верят, что их дети вырастут чистыми и не будут слишком вовлекаться в суетный мир. Родители надеются на это, таково их желание, к такому конечному результату им хочется прийти. Так что, вероятно, они оказываются весьма разочарованы, когда их дети начинают покидать коммуны, и, наверное, они совсем не ожидают этого. Я думаю, они, вероятно, хотят, чтобы их семьи оставались вместе, в группе.

Они. Дети. Их. Группа.

Мы ходим вокруг да около, не приближаясь к нашей собственной истории, вместо этого пользуясь чужими, не «выпячивая» себя, как в тех случаях, когда, чтобы обсудить нечто важное, говоришь, что это произошло с «твоим приятелем». Однажды утратившие связь, я и родители второй раз удаляем друг друга из своей реальности.

– Да, – продолжаю я. – Это сложно, потому что, очевидно… Для меня… У меня была… ну, знаете… У нас была наша огромная семья, и у нас есть своя история, и мы как бы сейчас справляемся с последствиями этой ситуации.

Куда меня несет? Я не задаю вопроса об их вине и даже не говорю об их ответственности как тех самых людей в «нашей семье», которые обладали властью.

Затем я разбавляю сказанное словами о «других» – «Двенадцати коленах».

– Да, я говорила с семьями, у которых были маленькие дети. Родители были абсолютно уверены, что их дети не уйдут. Я считаю, что так происходило потому, что дети к тому времени еще не достигли подросткового возраста и не начали бунтовать. И хотя необязательно, что все произойдет так же, как у нас, я могла бы сказать тем взрослым: «Ну, ваши дети могут остаться в группе. Но будьте готовы к тому, что они внезапно уйдут».

– Полагаю, я могу с тобой согласиться, – говорит мама.

Что, правда?

– Я думаю, у нас были нереалистичные ожидания по поводу детей и, вероятно, у тех людей тоже. Будучи взрослым, ты находишь нечто столь прекрасное, что хочешь посвятить этому всю жизнь, и тебе, конечно, хочется, чтобы то же самое сделали и твои дети.

Все это звучит так нормально – «нечто столь прекрасное» – словно призвание, словно ты предлагаешь детям заниматься йогой, жить чистой жизнью и, может, настаиваешь, чтобы они сделались вегетарианцами. Просто и понятно. Стоит ей заговорить так, и я чувствую, что меня засасывает – поглощает ее версия нашей истории.

– Каждый должен сделать свой собственный выбор, – продолжает мама. – Мы надеялись, что дети сделают тот же выбор, что и мы. Каждому следует найти свою веру, чем бы она ни оказалась. Мы сами в период, о котором идет речь, в шестьдесят восьмом – семьдесят первом годах, когда я и твой отец присоединились к «Детям Бога», испытывали отвращение от перспективы соответствовать шаблону. И все же мы предложили шаблон нашим собственным детям. Почему?

Отец отвечает на ее вопрос:

– Потому что мы думали, что наш шаблон лучше. – Он делает долгую паузу. Как если бы он сидел перед куда большей аудиторией, чем две женщины в этой комнате. Может, он обращается к аудитории фильма. – Я смотрю на моих родителей и понимаю, что их мотивацией была финансовая безопасность. Иметь прекрасный брак. Иметь дом. Иметь машину. И они ожидали, что их дети удержат тот же уровень благосостояния и чуть-чуть увеличат его. А моей мотивацией было желание сделать мир лучше. И так же я представлял себе жизнь своих детей – лучше, чем мою собственную. Потому что они должны были исполнить эту миссию лучше, чем я. Миссию сделать мир лучше.

Опять. Это кажется таким простым. Мы жили так, чтобы сделать мир лучше. Все, что случилось с нами, детьми, было ради этого.

Получив возможность высказаться, отец принимается рассказывать истории других религий и семей. Он говорит о монахинях, живущих на западной стороне Гайд-парка, о мусульманском укладе. Он вещает целых двадцать минут. Я молчу.

Что, черт возьми, происходит?

Мы танцуем вокруг друг друга, в эфемерном мире, где никто не говорит правду, где все не того цвета и оттенка, которых должно быть, и эта картина составлена из такого количества лживых кусков, что из них складывается нечто, не имеющее отношения к действительности вообще. Но так как это происходит постепенно, ты не замечаешь подмены, пока не отходишь назад и не думаешь: «Что, твою мать, это такое?»

Я увязла в их ревизионистском рассказе так сильно, что мои собственные воспоминания кажутся ненастоящими, а прошлое – нереальным.

Действительно ли эти два старых человека, сидящих в моей квартире в Лондоне, много лет назад присоединились к культу? Действительно ли они допустили все то, что случилось с нами, со мной? Мое очень реальное прошлое размывается с каждым их словом, превращаясь в густой тяжелый туман, через который я пробираюсь с огромным трудом.

Я задыхаюсь от чуши, их и своей. Мне нужно вернуться к какой-то реальности.

Я говорю о детях из «Двенадцати колен», чей отец ушел из секты ради них, о том, что я почувствовала, узнав об этом. Говорю о том, что он герой, о котором я мечтала, будучи ребенком, и что его жена, Деруша, осталась в группе. Я спрашивала Дерушу, которая сидела там, одна, без детей, могла ли она поступить по-другому, и Деруша сказала: «Нет».

Я говорю моим родителям:

– Мне трудно понять человека, который не мог бы поступить по-другому, когда это было разумно и правильно.

Неужели я пытаюсь спросить, сожалеют ли они о чем-нибудь? Неужели это все, на что я способна?

Я делала лучше, я знаю, что могу лучше, но, кажется, это не касается ситуаций, в которых участвуют мои родители.

Мама говорит:

– Есть вещи, которые мы определенно могли сделать по-другому и о которых мы действительно сожалеем.

Я спрашиваю:

– Когда я была маленькой, вы согласны были с решениями, которые принимались в отношении нас, детей? – Я знаю, о чем говорю, и они знают, но никто не произносит этого вслух.

Мама говорит:

– По-настоящему плохо было всего один год.

Они убедили самих себя, и теперь хотят убедить меня.

Папа добавляет:

– С некоторыми решениями мы были не согласны, но когда такое происходит, ты должен спросить себя: «Достаточно ли я не согласен, чтобы уйти из группы?» Решить, готов ли ты, несмотря на то что не согласен, предположить, что, возможно, другие люди знают лучше, как быть в определенной ситуации?

Я знаю, что он понимает, о чем я говорю, потому что он продолжает:

– Они попробовали те методы на Филиппинах и сказали нам, что результат был хорош, так что мы просто продолжили работать.

То, над чем они продолжили работать, было лагерями «Виктор». Избиение собственных детей. Ограничения тишины.

Мне надо подтолкнуть их. Крикнуть. Заорать. Но каким-то образом у них до сих пор есть власть надо мной. Власть, делающая меня в их присутствии маленькой девочкой.

И что эта маленькая девочка делала, чтобы выжить? Она молчала. Она пыталась доставить им удовольствие, потому что осознавала торгашескую природу их любви. Их любовь надо было заслужить. Та девочка знала, что, будучи хорошей и сохраняя молчание, можно купить себе подобие безопасности. Хочешь жить – оставайся невидимой.

И вот она я, снова соскальзывающая туда.

Мы замыкаем круг, подходя к правде, но у самых ее ворот мама принимается плакать. Я смотрю на нее, на ее влажные глаза и дрожащий подбородок, и чувствую одну пустоту. Словно я вижу кого-то симулирующего чувства, совершающего обходной маневр.

Отец вмешивается:

– Это печальная ситуация для семьи, но, в сущности, в каждой семье случаются моменты, когда людям больно, семьи проходят через самые разные ситуации. Они сталкиваются с развитием, изменениями. Семью может расколоть развод, и тогда всем будет нелегко какое-то время, пока не заживут раны. Влияние религиозного сообщества – лишь один пример напряжения, которое может возникнуть в семье. Но таких примеров и таких семей в мире множество.

И снова манипуляция. И снова я ничего не делаю, чтобы ее отклонить.

– Но наша главная боль, из-за которой мы не спим ночами и о которой не устаем говорить, – это стремление узнать, как нам снова стать полноценной семьей? Это чрезвычайно важно для нас, чрезвычайно важно, и мы хотели бы уделить этому как можно больше внимания, – говорит мама.

Я знаю, о чем она. Несколько месяцев назад она написала мне электронное письмо – как гром среди ясного неба; в нем путано говорилось о том, как ей приснилось, что она умерла и никто из детей не пришел на ее похороны.

Я не ответила на то письмо.

Я спрашиваю:

– Что могло бы стать первым шагом в этом направлении?

– Я думаю, один из шагов, которые мы сделали – по крайней мере, я надеюсь, что сделали, – принять каждого из вас таким, каков он сейчас, – говорит отец.

Мы что, сдвинулись с мертвой точки? Это было о нем или о нас? Это не кажется правильным.

Я спрашиваю их о том, как они были публичными представителями группы и что они чувствуют по этому поводу. Они отвечают, что и здесь есть вещи, о которых они сожалеют.

Папа говорит:

– Мы не должны были втягивать тебя в это.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, пораженная тем, что он признал свою вину.

Отец делает паузу и говорит:

– Твои фотографии были в газетах. Нам стоило подумать о долгосрочных последствиях этого.

Я сбита с толку. Мои фото в газетах – последнее, что меня волнует. Из всего, что они сделали, всего, во что мы оказались вовлечены и что причинило нам ущерб, вот об этом он жалеет? Нас учили лгать перед камерами. Нас обучали общаться со средствами массовой информации. Мы талдычили вбитую в нас чепуху до тех пор, пока она не начинала ощущаться как наша собственная правда.

– Ты была очень хороша, – говорит мама, врываясь в мои размышления.

– А? – говорю я, потрясенная ее отвратительной похвалой.

Похвалой, которая делает меня их соучастницей.

– Ты была по-настоящему хороша в этом, – соглашается отец.

Теперь я сижу здесь, с бокалом виски в руке. Паз молчит. Я думаю о том, что они сказали. И о том, как я дошла до этого. В чем я себя убедила? Что я была смелой, смелым воином, который начал квест, присоединяясь к группам, словно какой-то спаситель; что я могу открыть «правду», могу спасать детей? Что я могущественная и сильная? И что, возможно, сделав это, я могу спасти и саму себя?

Я – женщина, которая столкнулась со своими страхами, оставила культ, построила новую жизнь. И все же мои родители до сих пор имеют надо мной власть. От осознания этого меня тошнит. Последствия войны с ними, с их влиянием, марают меня пятном глубокого отвращения.

Я смотрела сегодня на двух людей, которые родили меня. Мне бы хотелось, чтобы они выглядели как инопланетные ящерицы с раздвоенными языками или хотя бы чудаковатыми лидерами культа, а вместо этого я увидела… моих родителей.

Нормальных. Старых. Безобидных? Почему они кажутся такими чертовски обычными?

Невидимая битва в моей гостиной оказалась сражением, в котором между собой дрались моменты их предательства, нагромождавшиеся друг на друга. Но разве эти люди не кормили меня? Не одевали? Разве не было времени, когда мама качала меня на руках? И самое главное: разве не они сделали меня?

Создали меня такой, какая я есть.

В войне участвуют нежность, которую мне дарили – даже если ее никогда не было достаточно, – и жестокость, с которой мне пришлось столкнуться из-за того, что они пренебрегали мной. Или, хуже, – их собственная жестокость.

Я вижу их привычные уловки и чувствую, что сама сделалась ловкачом – «я была по-настоящему хороша в этом». Я вижу их дутую уверенность и фальшивую искренность. И меня тошнит от этого, это все равно что смотреть в зеркало на то, что я ненавижу в себе и чего боюсь. Потому что опасаюсь, что «это» – на самом деле и есть я.

Их отпечаток. Их кровь. Их ребенок.

Я провела последние пятнадцать лет, пытаясь стать кем-то другим, кто отличался бы от человека, которого они родили, настолько, насколько это вообще возможно. Пыталась скрыться от правды: я ближе к этим людям, чем хочу думать.

Я давала себе одно умение и свойство за другим – новый акцент, прически, новое имя, новая личность, построенная на базе карьеры. Шутница, опекун, человек, который нравится людям, амбициозная, но внутри я все еще оставалась тем же ребенком? Контролируют ли они меня даже сейчас, спустя столько лет?

– М-м-м-м-м-м-м-м, – говорит Паз.

Как долго я так просидела – молча, пялясь в никуда?

Паз выглядит так, словно прикусил язык.

– Что? – оборонительно спрашиваю я.

– Ничего, мы поговорим об этом в другой раз. Думаю, тебе нужно еще выпить и хорошенько выспаться.

– Нет, ты начал, так продолжай, – настаиваю я.

– Ну, я никогда не верил тебе, когда ты рассказывала, что простила своих родителей, – говорит Паз.

– Что? – почти выкрикиваю я.

– Прости, я знаю, что ты верила, что это так. Знаю, что ты думала, что все в прошлом и покрылось пылью и что ты можешь совершить то путешествие и быть объективной, и сможешь провести с ними дебаты. Но я на это не купился.

– Тем не менее именно это я и сделала. Простила их. Много лет назад я сказала тебе, когда это произошло. Я должна была простить их, чтобы преодолеть это. Чтобы преодолеть прошлое.

– В том-то и дело, ты не преодолела прошлое. Посмотри на себя, ты зла. Это так очевидно, неужели никто тебе не говорил? Ты не простила дерьмо, которое с тобой делали! Ты лжешь себе, если думаешь, что это так. – В его голосе лишь беспокойство за меня – нет смысла до него докапываться, я ничего от этого не выиграю.

– Я преодолела это, – говорю я и тут же понимаю, как смешно звучат мои слова.

– Если ты считаешь, что не должна позволять себе чувствовать то, что чувствуешь, если ты не позволишь себе осознать, что произошло сегодня и какую боль тебе причиняет, – это может серьезно тебе навредить.

– Если ты пришел сюда только для того, чтобы рассказать мне о том, что я жалкая, слабая, глупая и застряла в прошлом, можешь валить отсюда, – говорю я.

– Я ничего этого не сказал, Бекси, – отвечает он.

– Черт, прости. Мне жаль, я не собиралась вываливать это на тебя.

Мне на самом деле жаль, я искренне прошу извинения.

– Все в порядке, я понял. Выпей, – говорит Паз, наливая мне еще виски.

Я делаю большой глоток, он обжигает; я почти давлюсь. Если хочешь успокоить нервы, то почему виски? Почему не что-то помягче вроде стакана молока? Я смотрю на коричневую жидкость со льдом, в которой, кажется, кружится полуправда, мои слабости, мое прошлое.

– Я по-настоящему зла, – заявляю я.

Паз садится рядом со мной и кладет свою руку на мою.

– Учитывая то, как подло твои родители предавали тебя, я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь не чувствовать злости. Это, твою мать, отвратительно. – Я киваю и кладу голову ему на плечо, и Паз продолжает: – Если бы я был здесь во время вашего разговора, я бы вырубил твоего отца. Ты же знаешь это, да?

Я киваю опять. От его доброты у меня глаза делаются на мокром месте. Я отпиваю еще виски и крепко прижимаю ладони к векам, словно могу заблокировать то, что теперь так очевидно.

– Я зла на себя, если честно. Одно то, что они вернулись в мой гребаный дом, заставляет меня чувствовать себя отвратительно и быть жестокой к себе. Почему я дала им трибуну? Я не должна была делать этого, я не должна была быть режиссером, не должна была начинать этот проект – он не имеет смысла. И говорить с моими родителями тоже не имеет смысла. Чего я надеялась добиться?

Паз пытается меня успокоить:

– Взгляни на это со стороны. В определенной степени такие вещи – часть твоего процесса понимания и примирения с прошлым и твоим детством, часть путешествия. Даже если этот фильм никогда не выйдет, он все равно является важной вехой в твоей жизни.

Я знаю, что то, что он говорит, логично и правильно, но я не в том состоянии, чтобы прислушаться к хорошему совету.

Не сейчас.

– Нет… почти не бывает дня, чтобы я не думала: «Почему я это делаю? Зачем я это делаю? Я что, сумасшедшая?»

Я убедила себя в том, что выросла из того, что они сделали со мной, стала сильным бойцом. Вопреки им я завоевала мир. И у меня были миссия и цель. С каждой коммуной, к которой я присоединялась, я словно отменяла ошибки прошлого. Я убедила себя, что преодолела мое детство, что я простила родителей и что я прозрела.

Я, твою мать, прозрела.

И вот что поражает меня. Хотя они меня отталкивают, а я никогда не прощу им некоторых вещей, которые они совершили, хотя я вижу, что они – патологические лжецы и газлайтеры, есть часть меня, которая до сих пор хочет, чтобы они любили меня; которая все еще чувствует себя абсолютно недостойной любви. Чувствует, что я никогда не буду достаточно хороша, если у меня не будет их любви. Но их любовь недостижима. И часть меня до сих пор спрашивает себя, несмотря на то чего я добилась: были ли они правы? Я – плохая, недостойная девочка?

Я спрашиваю себя: может ли быть так, что все, что я делала с тех пор, как ушла, я делала лишь для того, чтобы доказать, что они не правы?

Мне внушали с момента изгнания бесов и раньше, что я должна все время доказывать, что хороша. Я хороший человек, или я веду себя как хороший человек, чтобы люди любили меня? Я амбициозна или просто на каком-то уровне думаю, что, если буду вести себя амбициозно, это заставит мир верить, что я чего-то стою, вообще стою чего-нибудь?

Ради чего было все это путешествие? Просто какая-то гигантская дурацкая экспедиция, чтобы улучшить мое самочувствие, мое отношение к себе? Никак не связанная с детьми, с которыми я познакомилась, не связанная с поиском правды? И если я органически не способна сидеть напротив людей, о которых и сердцем, и разумом знаю, что они – преступники, и найти в себе смелость призвать их к ответу, то в чем же суть?

Я не смелая, я не воин.

Я чувствую, что задыхаюсь, и не могу по-настоящему заставить себя произнести вслух ничего из того, что ощущаю внутри. Я полая, пустая, я никогда не чувствовала себя более оторванной от себя, от того, кем я себя считаю и кем хочу быть. И, что хуже всего, я чувствую, что оказываю ей, той маленькой девочке, которая столько пережила, медвежью услугу.

Я не могу постоять за себя против них.

Я не могу даже постоять за нее.

Мои родители познакомились в психиатрическом отделении больницы Лестера.

Мама родилась в 1952 году в Дербишире, в семье, где кроме нее было еще двое детей. Она была старостой школы, веганом, участвовала в спортивных соревнованиях графства и аккуратно посещала церковь. Также она стала первой женщиной ее окружения, получившей университетскую стипендию.

Мамины братья говорят, что она сделала все это, будучи блаженно способной и почти не задумываясь о легкости, с которой сдавала экзамены, выигрывала стипендии и достигала целей – таких как пост старосты, например.

По признанию всех членов семьи, Линда до шестнадцати лет верила в Санта-Клауса. Это разбивает мне сердце. Вне зависимости от того, идет речь о внутренней шутке, правде или просто апокрифе, так же как во многих семейных байках, в этой можно увидеть истинный облик человека. Линда была наивной, эфирной, далекой от всего мирского, интеллектуальной до степени недосягаемости.

Она была вторым – средним – ребенком. Происходившим из среднего класса. Жившим на острие надежд и ожиданий, как родительских, так и ее собственных.

С другой стороны, мой папа, Мартин, является плодом разрушенного семейства из рыбацкого городка в Кенте, на юге Англии. Отец Мартина был агрессивным алкоголиком, зато мать – членом «Армии спасения»[30] и сердцем их маленького сообщества. Мартина называли (пусть даже только он сам) умнейшим мальчиком в школе. Будучи выходцем из бедной среды, он поступил на стипендию в частную школу и этому заведению обязан своим «акцентом английской королевы».

Насколько мне известно, впервые папа стал отцом годам к пятнадцати, и на тот момент три года пил. Помню, бабушка мне говорила, когда я была подростком, каким счастьем для нее стало то, что папа «обрел Бога», поскольку к двенадцатилетнему возрасту он успел сделаться алкоголиком, катившимся по наклонной.

Они росли в абсолютно разных слоях общества, в разных графствах, но их пути пересеклись в конце концов: в психиатрическом отделении в Лестершире.

За прошедшие годы я обнаружила, что многие люди довольно специфическим образом представляют себе тех, кто уходит в культы. Для них они вроде пациентов, сбежавших из больничной палаты. По мнению большинства, они неустойчивые, зависимые или обладают расстройствами аутистического спектра. Должно быть, такое видение позволяет создавать комфортное ощущение, что есть «мы» и «они», и между двумя категориями существует грань. Мол, «мы» не сделали бы подобного никогда.

Может, это спасает нас. Выстраивает барьер, за которым – безумцы в белых одеждах, поющие, завывающие или бормочущие, обращающиеся к своим невидимым богам. Но те чудики могут быть ближе к нам, чем вы думаете.

Как ни странно, мои родители оказались в психиатрической лечебнице не в качестве пациентов, а потому что оба изучали медицину в университете Де Монфорт. Мама училась на первом курсе, на психолога, папа – на психиатрического медбрата. Многих такое начало сбивает с толку сильнее, чем могла бы история о двух облаченных в больничные рубашки ненормальных с голыми ягодицами, познакомившихся за пластиковой чашкой таблеток мармеладного цвета.

Папа приехал в Лестер благодаря стипендии от частной школы. Мама же, вероятно, следовала пути, который наметила себе с ранних лет. И оба они искали цель в жизни – такую, которая была бы больше их самих.

Он был диким, она – домашней, жадно делавшей то, чего от нее ожидали, и послушно игравшей роль гордости всей семьи.

По рассказам отца, которые мы слышали от него, будучи детьми, в маме его привлекли наивность и образ «хорошей девочки». Сейчас я понимаю, что для него она стала вызовом, может быть, кем-то, кого ему хотелось сломать. Я всегда чувствовала, что в этой истории есть оттенок какого-то скользкого самодовольства. Но, вероятно, он просто был искренне горд от того, что оказался рядом с кем-то, столь далеким от его круга.

В те времена отец был патлатым повесой, помешанным на мотоциклах. Я видела его тогдашние фото: кожаные куртки, рыжие пряди, невероятно худое угловатое лицо. Мне трудно поверить, что маму, зеленоглазую веганку с фигурой в форме песочных часов и волосами цвета воронова крыла, мог увлечь этот плохой мальчик с деструктивными замашками. Но сердце порой желает того, чего не должно.

Мартин пригласил Линду на свидание. Соседки по комнате предупредили ее, что у этого парня плохая репутация, и другие женщины в университете не то чтобы положительно о нем отзывались. Но Линда пропускала их слова мимо ушей. Мартин был харизматичным и остроумным молодым человеком с прекрасно подвешенным языком, он мог уболтать тебя на что угодно и выкрутиться из любой передряги. Их первое свидание состоялось в итальянском ресторане, куда Мартин явился пьяным. Это немедленно разрушило мамины представления о том, кто он есть и каковы могут быть перспективы вечера. Впрочем, возможно, она была в основном разочарована в себе и своем выборе. За ужином выяснилось, что Мартин потерял кошелек (нет). Оплатив счет, Линда пообещала себе, что на этом их отношения закончены (нет).

Не исключено, что в ней оставалось нечто, что бунтовало против «всеобщих» ожиданий. Не желавшее стремиться в идеальное безальтернативное будущее. Протестовавшее против плана для хорошей девочки с хорошими оценками, созданной для того, чтобы так хорошо учиться. Так что через несколько месяцев после расстроившего ее свидания, когда Мартин (кстати, это папино имя «до» «Детей Бога») предложил Линде (мамино имя «тогда») на летние каникулы отправиться на его мотоцикле в поездку по Европе – как друзья, – и Линда согласилась.

Холодным утром, оседлав старинный байк, они двинулись в Кале.

Они пробыли во Франции всего час или два, когда случилось несчастье, и мотоцикл сломался. Воображаю их двоих у обочины, увлеченных спором о мартиновом дерьмовом выборе способа передвижения, о том, как он непредусмотрителен, об их политических различиях. Они спорили и отчаянно искали возможность выбраться оттуда автостопом – куда угодно.

И здесь приходит момент, когда в истории, которую я слышала от обоих родителей множество раз по самым разным поводам, для меня происходит поворот. Они всегда рассказывают ее в романтичном духе, обоюдно веселясь, поскольку все это слегка забавно. Но когда мы слушали историю в детстве, происходившее не ощущалось как веселье, хотя, будучи детьми, мы не могли понять, почему именно. То «немного забавно», как говорило мне чувство, возникавшее в желудке, показывало, что ждало мою мать дальше, а также – степень уважения, которую проявлял отец к женщинам вообще. Нам же он преподавал урок о том, как женщин можно продавать и покупать.

На дороге Линду и Мартина в конце концов подобрала супружеская пара на спорткаре. Благодарные за буксир, они проехали еще пятьдесят с чем-то миль, затем остановились перекусить. Линда не очень хорошо знала французский язык. Мартин говорил по-французски неплохо, и напыщенный обмен репликами между ним и мужем вскоре вылился в попытку последнего «приобрести» у Мартина Линду на ночь. Сделка предполагалась следующая: сотня евро папе (по нынешнему курсу) и, в свою очередь, возможность провести ту же ночь с женой. А тот случайный чувак, тридцатью годами ее старше, мог развлекаться с мамой.

Мои родители смеялись, рассказывая нам об этом. Ну, знаете, ваш нахальный отец. Негодный мальчишка. Мамина «чопорная» реакция на предлагаемую сделку. Фригидный цветочек. Обычно папа завершал повествование словами «тогда это были большие деньги, я мог на них купить…», а мама старательно хихикала – в нужном месте, слушая байку в сотый раз.

Тогда же, в то время, мама решила, что с нее хватит. Она не имущество и не принадлежит ему, чтобы Мартин мог ею торговать.

Пока что нет, по крайней мере.

Перенесемся на шесть месяцев вперед от периода, который мама называла «временем дружбы». Она узнала, что Мартин прогуливает университет. Все, что было известно, – что он поехал в Лондон забрать свой ящик с инструментами у друга, который одолжил его (ну, помните, тот парень с демонстрации) и не вернулся. В коридорах Де Монфорта ходили слухи, что друг Мартина увяз в какой-то группе в Южном Лондоне, некоторые назвали ее религиозным культом.

Линда не была близким другом Мартина, но она была хорошей девочкой и слышала о похожих группах, а также о том, что они могут сделать с человеком. Как искажают представление о Боге или Писании, как отравляют наивные умы. Она чувствовала, что ее долг – отправиться в Лондон и спасти этого заблудившегося глупого мальчишку. Ну, то был не первый раз, когда Мартин поступил по-идиотски.

Дальнейшее складывается у меня в голове из разных свидетельств – папиного, маминого, бабушки и дедушки – и, как в любой истории, у каждого тут своя правда, выдумки и собственная идеологическая повестка. Я попытаюсь рассказать историю настолько правдиво, насколько сумею; мне кажется, что некоторые части я способна описать так четко, словно сама была там. Другие мне подарил дедушка, когда мне было двадцать. Он рассказывал мне об этом, глядя на фотографии дочери, которая, должно быть, так никогда по-настоящему и не вернулась домой.

Оказавшись на фабрике в Бромли, Линда обнаружила там около двухсот молодых людей, радостно распевающих песни в промышленном здании с высокими потолками. Потных, машущих руками, обнимающихся молодых людей. Линда говорила, что то, что она увидела, было больше чем счастье – восторг, освобождение, просветление. Она ожидала встретить там болванов, бормочущих мантры, зомби с выпученными глазами и промытыми мозгами. Вместо этого перед ней стояли наиболее живые люди из всех, кого она видела – яркие, сияющие, гостеприимные. Возможно, она старалась держаться холодно в окружении этих юных хиппи, даривших ей объятия и говоривших, что место, куда она пришла, – в точности то место, где она должна быть.

Может, фабрика была полна детей, желавших не так следовать за Иисусом, как найти нечто, чему они могли отдать себя. Принадлежать. По их словам, так оно и ощущалось. «Дети Бога» приняли их безоговорочно, предложив то, чего у многих из адептов никогда не было: дом, в котором их принимали и любили, где им подарили цель и просветление.

В конце концов, в толпе Линда нашла Мартина. Вместо того твердого, остроумного, циничного человека, с которым она была знакома, перед ней предстал мужчина с мягким взглядом и теплым сердцем. Линда была сбита с толку. Они сели поговорить, и она попыталась убедить его вернуться в университет. Линда сказала, что здесь не то место, где он должен быть. А он отвечал, что никогда не чувствовал настолько остро, что поступает правильно, ни разу в жизни. Здесь был его дом, но он мог стать домом и для Линды тоже. Мартин не казался одураченным, наоборот, похоже, он лучше контролировал себя, чем прежде, и знал, чего хочет. Он выглядел спокойным, устремленным к цели.

Мартин оставил ради группы все.

Пять часов спустя Линда присоединилась к «Детям Бога». Кажется, довольно резко, однако скорость обращения была как раз такой. Порой хватало разговора, единственного, чтобы обратить кого-то. Молитвы, дававшей ощущение покоя, удовлетворения.

Линда чувствовала заполняющее ее с простой молитвой тепло Бога, которого она просила войти в ее сердце, простить ей грехи и даровать вечную жизнь. Она рассказывала нам, детям, что пришла туда спасти отца, но оказалась спасена сама – ей не промывали мозги, не гипнотизировали, никто ее не обрабатывал. Все, что было, – ощущение заполнившего ее душу Бога, обновившего ее.

Так, всего лишь за день, Линда стала не только «чадом Христовым» (новым членом секты), но и прошла свой первый тест на верность. Для того чтобы подтвердить, что она способна сбросить узы прошлой жизни, ей нужно было приготовить свиную голову. Таким образом веганка должна была доказать, что действительно сделалась одной из них. И она доказала. За всю свою жизнь не сварившая даже яйца, она приготовила свиную голову. Так ее перерождение было оформлено, и с ним Линда сменила имя на Рэйчел (что означает «овца», как я узнала лишь недавно; мне кажется, что это стоит упоминания).

В следующие сутки папу (которого теперь звали Джейкоб) осенило пророчество: поскольку имя Линды отныне Рэйчел, он должен взять ее в супруги. Мартин-Джейкоб не делился этим откровением ни с кем, пока перерожденная и переименованная девушка не подошла к нему. Будучи полностью интегрированной в группу и неспособной противоречить гласу свыше, Рэйчел поверила моему отцу и согласилась быть с ним, в… эм… горе и странности, в браке, который принесет ей двенадцать детей и будет продолжаться до сегодняшнего дня.

Тем временем мои бабушка и дедушка в Дербишире встревожились из-за пропажи Линды, о чем им сообщило руководство университета. По их словам, ее не видели на занятиях несколько недель.

Родители Линды поехали в Де Монфор. Я представляю их в общежитии – все вещи дочери на месте: фото на прикроватной тумбочке, расческа с застрявшими в ней волосками, всё там, кроме нее самой. Пугающе. Соседки по комнате сказали, что не знают точно, куда она уехала, но уверены, что тут замешан Мартин. Бабушка и дедушка тогда впервые о нем услышали. О человеке, которого позднее станут считать похитителем своего ребенка, индоктринировавшим Линду и забравшим ее у них навсегда.

Полиция проявила полное равнодушие к исчезновению девушки. Ее не было всего несколько дней, должно быть, она уехала с бойфрендом, считали они. Однако заявление зарегистрировали и стали ждать.

Через несколько недель Линда так и не появилась, и, что тревожило ее родных еще сильнее, никто из друзей не получал от нее никаких вестей. При этом, до того как пропасть, она общалась с этими людьми едва ли не ежедневно. Подобное совсем не было похоже на Линду. Затем дедушка каким-то образом смог отследить ее перемещения, – возможно, помогли слухи и разговоры в университете о фабрике в Бромли.

Мне невероятно больно думать о том, как дедушка отправился на фабрику за дочерью. Он был одним из самых добрых и терпеливых людей, которых я когда-либо встречала. Слушая его рассказ об этом, я чувствовала боль, которую он испытал, когда убедился, что Линда присоединилась к секте. По прошествии лет он все еще скорбел о дочери, которую потерял, с которой некогда был так близок. В свой приезд на фабрику он потребовал, чтобы ему ее показали, заявил, что не уйдет, пока они не сделают этого. Ему ответили, что он увидит Линду при одном условии: с ними в комнате будет сидеть лидер, и разговаривать им будет нужно «посредством» лидера.

Я представляю, как дедушка умолял ее вернуться домой, а лидер передразнивал его. Как лидер отфильтровывал слова, желая сделать их безопасными. Я представляю дедушку – человека, некогда боровшегося с тоталитаризмом и вынужденного сидеть в той комнате и говорить с собственной дочерью через комиссара, гауляйтера. У лидера могли быть длинные волосы в духе хиппи или «детей цветов», но дедушка видел: его дочь находится под полной властью тоталитарного режима.

Дедушка вернулся домой один.

Секта отправила «Рэйчел» в миссию в Голландию, на двухэтажном автобусе с надписью «РЕВОЛЮЦИЯ ДЛЯ ИИСУСА». Голландия была горячей точкой контркультуры и, таким образом, обещала возможность завербовать много новых членов. Мои бабушка и дедушка послали маминого брата, Джереми, в Утрехт, чтобы тот разыскал ее. Они сказали ему: делай что хочешь, даже если не вернешь ее, фотографируй, чтобы мы знали, что она в порядке, – им требовалось свидетельство того, что их дочь жива.

Много лет спустя я держу в руках фото, которое сделал Джереми. У матери на нем длинные и густые волосы, вокруг нее бурлит суета Утрехта. Она одета в коричневое платье в пол с большими оранжевыми цветами. Она улыбается широкой счастливой улыбкой, такая молодая. Она сияет. И она примерно на восьмом месяце беременности.

Я смотрю на фотографии с фабрики в Бромли, на этих весело прыгающих прекрасных молодых представителей богемы с поднятыми вверх руками, с гитарами, висящими на плечах. Это выглядит абсолютно, чертовски классно. Словно сцена прямо из фильма. Я всегда была помешана на фабрике Энди Уорхола, базе The Velvet Underground[31], доме Кэнди Дарлинг и точке, в которой сходились воедино наркотики, поэзия и неудачники. Так что тягу к фабрике в Бромли, пышущей молодостью и новыми идеями, я могу понять.

Представьте, что все, о чем вы беспокоились всю вашу жизнь, вдруг исчезло за одну ночь или благодаря только одному принятому решению.

Что я буду делать, когда вырасту? Теперь это понятно. Будет ли моя жизнь иметь смысл? Устроено – у тебя есть самая великая цель в мире. Буду ли я способен обеспечить семью? Теперь у тебя есть новая семья, и ты обеспечен. А что касается прошлой жизни, оставленной позади, здесь не только нет для нее места, здесь ты лучше, чем те, кто остался в мире. У тебя открылись глаза, и, в сущности, ты можешь их лишь пожалеть. И у тебя есть сообщество, которое окружает тебя и поддерживает.

Одно это решение удовлетворило так много самых глубоких человеческих потребностей: в принадлежности, сообществе, цели, смысле. И забрало столь много беспокойств и страхов. Это абсолютно опьяняющая идея. Одна из самых важных. Меня, например, не беспокоит оплата аренды или налогов, чаще всего я предстаю перед судом за то, что забываю закрыть счет за газ. Но смысл и цель – это вещи, о которых я беспокоюсь постоянно.

Но какова цена этого соглашения по системе «все включено»? Просто отдать свою свободную волю, личность, время и все связи и привязанности прошлой жизни.

Цена, которую мои родители готовы были заплатить.

– Вы где?

Голос Паза звучит в телефонной трубке четко и ясно, словно Паз сидит рядом в пикапе и смотрит на трассу вместе со мной.

– В Индиане, здесь прекрасно, – говорю я.

Я бросаю взгляд на свое отражение в боковом зеркале, провожу рукой по лицу, которого целый месяц касалось американское солнце. Кажется невероятным, что мы снова в дороге. За пределами Лондона, вдали от моей «реальной работы». От моей квартиры с двумя спальнями. Эта трасса дает мне ощущение свободы.

– Как ребята? – спрашивает Паз.

Позади меня спит Джорджия, Себ за рулем. Ребята – это они. Моя новая команда.

Джорджия – помощник продюсера, она проводит исследовательскую работу для фильма и занимается логистикой. Юная, со стальными нервами, она жаждет впитать в себя каждую минуту путешествия. А Себ наш оператор, он работал для Amnesty International, снимал документалки в Южной Америке. На его долю пришлось немало переделок. Им обоим меньше двадцати пяти, они увлеченные и трудолюбивые.

Софи вернулась в Берлин, приняв новый жизненный вызов, который называет «социальная работа плюс техно». Она учится на системного терапевта и диджея – за такие сочетания я и люблю ее.

– Они классные, действительно классные, – говорю я.

Джорджия росла на ферме; из-за ее акцента представителя высшего класса к ней часто относятся с предубеждением, но в ней есть и тьма, и глубина. Обладая острым чувством юмора, она также очень умна и часто просто уморительна. Как раз перед тем, как мы начали проект, Джорджия жила в Колумбии, но вынуждена была вернуться домой в Англию из-за семейной трагедии. Она сильная, обладает мощной волей и амбициями, которые пригодятся нам в трудные моменты путешествия.

Себ – спокойный, красивый и добрый. Из тех людей, у которых всегда спрашиваешь дорогу. Наполовину француз, он щеголяет густой прической афро. Он мягко говорит, честен и трезво мыслит. В период времени, проведенный в Amnesty International, он учился в SAS[32]. Там он узнал, каким бывает и какие последствия несет опыт людей, переживших похищения, пытки и изоляцию. Себ объяснил мне, что это могло быть полезно для проведения интервью. Но в нашем путешествии он учит меня искусству переключаться – смотреть бессмысленные романтические комедии о работающих «девушках-умницах», и ситкомы о друзьях, живущих в странных лофтах.

– Ничто так не помогает отвлечься от мрачных съемок или плохого дня, как идиотский ром-ком, – сказал он мне.

Как бы я ни ненавидела ром-комы, Себ прав.

– Паз, ты знаешь, что мы уже три дня всего лишь едем, да? Наверное, не нужно пока «звонков безопасности», – говорю я.

– Мы договорились каждый день, так что давай делать это каждый день, – отвечает Паз твердо.

Если честно, мне хочется говорить с ним каждый день, но живущий внутри меня некто, вечно стремящийся ублажать других, беспокоится о том, что я отнимаю у Паза время.

– Ладно, но мне не то чтобы есть что рассказать. Мы едем в Кентукки, будем там через несколько часов.

– Да-а-а-а-а! – северный британский акцент Паза сменяется тягучим южным. – Ты знаешь, что в Кентукки религиозные рептилии вне закона?

Паз – кладезь странной информации.

– Религиозные рептилии? – спрашиваю я.

– С сороковых годов запрещено разводить рептилий по религиозным причинам, – говорит он.

– А, ты имеешь в виду, как укротители змей движения святости, – говорю я, понимая, что, похоже, в смысле информации становлюсь похожа на него, правда, только в одной теме: религиозной эксцентричности.

Впереди из облаков появляются руки. Гладкие змеи, которых держат люди с закрытыми глазами, скользят по дороге на нашем горизонте. Я чувствую резь в животе.

Мы собираемся обратно туда.

Я проделала долгий путь со своей прошлой поездки. С тех пор минуло два года. И хотя они ощущаются как вечность, для меня их было как раз достаточно для того, чтобы разобраться в себе. Интервью с моими родителями оказало на меня неожиданный эффект, так что перерыв, пускай и долгий, был необходим.

С учетом последствий первого путешествия, физических, эмоциональных и финансовых, Паз настаивал на том, чтобы помочь нам в продюсировании этого фильма. Так что вместо фанатичных съемок в гонзо-стиле, как было в той поездке с Софи, у нас теперь четкий план, расписание, и, что наиболее важно, мы потратили год на переговоры по поводу разрешения снимать в тех группах, где останавливаемся.

Между нами говоря, мы пришли к стратегии, которая позволяет нам сохранять разумность и оставаться в безопасности в пути. У нас есть кодовые слова, которые мы отправляем Пазу, если что-то идет не так, есть спутниковый телефон, и каждый день мы обязательно звоним домой, чтобы отметиться.

Я провела последние два года, как говорится, «работая» над собой. Это была работа типа «кувалдой по основам», в которой я раздела и обнажила все, с чем, как я думала, уже разобралась. Будь это фильм, все это выглядело бы как монтажная нарезка: вот я иду опять на терапию, затем – в киношколу, на съемки рекламных роликов, делаю документалки, изучая первое путешествие, проводя глубокую терапевтическую работу с травмой, горем и брошенностью, оттачивая свои навыки и снова набирая обороты, чтобы дойти туда, где мы находимся сейчас. Как сцена из «Рокки» или «Парня-каратиста». На сей раз я чувствую себя лучше подготовленной, сильной и, похоже, яснее понимаю цель и причину путешествия.

Я чувствую себя готовой.

И за эти два года мне стало куда более понятно, для кого я это делаю. Возможно, я начала квест ради взрослого, нуждающегося в одобрении или ответах. Сейчас я знаю, что также делаю это для ребенка, которого заставили молчать.

Последний месяц в дороге был трудным, но также полезным, продуктивным и увлекательным. Мы только что покинули группу под названием «Роуз Крик», сообщество, живущее в комплексе в лесах Теннесси. По сути, они являются набожными христианами и предпочитают жить братством в собственном кластере домов вне общества.

Изначально «Роуз Крик» была слабо связана с «Двенадцатью коленами». Движение стартовало довольно поздно по сравнению с большинством групп, которые я изучала или посещала, – в конце восьмидесятых, два десятилетия спустя после первого бума «новых религиозных движений» и культов.

Прежде группа состояла из примерно двухсот членов, которые были совершенно «не от мира сего». Одно время они носили яркие халаты, являвшиеся аллюзией на Иосифову «одежду разноцветную». Местные жители видели их прогуливающимися по птичнику в «Уолмарте» – в разноцветных плащах снов[33], с самурайскими мечами. У них был даже этап ношения средневековой одежды, когда члены коммуны облачились в доспехи и бархатные платья. Но теперь они выглядят нормально, по крайней мере внешне (в смысле одежды) – носят обычные вещи, живут в сельскохозяйственных угодьях, держат лошадей, коров и кур, еще у них на территории есть небольшой ручей, где их дети могут плавать.

На первый взгляд такая, в общем-то, обыкновенная компания претенциозных чудаков.

Однако, копнув поглубже, исследуя информацию о коммуне, мы наткнулись на слухи о контроле сознания, промывании мозгов и использовании детского труда. Я захотела узнать больше об этой группе, которая часто менялась, трансформировалась, за короткое время перебрав множество идентичностей. Как они справляются с хрупким балансом между родительским стремлением к чему-то столь эфемерному и виртуальному, как религиозная свобода, и каждодневным реальным воспитанием детей? Что привлекло их в доспехах и ярких кимоно?

Мы едем вниз по лесной дороге к большому белому одноэтажному зданию. Я выхожу из пикапа в липкую теннессийскую жару, меня окружает жужжание комаров и сверчков и человеческое пение. На здании нет креста, но очевидно, что это молитвенный дом. Мы приехали, чтобы побывать на «Собрании».

Когда мы входим, болезненная нервозность охватывает меня – внутри жарко и полно народу, а от того, что на нас пялятся сотни любопытных глаз, становится еще жарче. Мое первое впечатление: рубашка душит. Помещение большое, но простое, обычный зал со складными стульями и пластиковыми стаканчиками; в нем сражаются между собой свет солнца и флуоресцентных лампочек. Лидер группы, Натаниэль, нас представляет, и дети немедленно принимаются обнимать нас, а взрослые приветственно улыбаются.

Я озираюсь вокруг, разглядывая поющую толпу, и замечаю, насколько она разношерстная. Многие группы процветают за счет навязывания коллективной идентичности – в них приняты дресс-код и общая унифицированность. Здесь же не так много людей выглядят пришедшими в церковь: я замечаю семью рокеров, пару стариков из Чикаго, у которых такой вид, будто они сюда случайно завернули по пути в Костко, и кучу детей. Некоторые прихожане выглядят опрятно, другие все в грязи, кто-то одет как фермер, а часть кажется вчера приехавшей из общины амишей.

Собрание длится почти три часа. Люди делятся проблемами, поют песни и неожиданно заканчивают исполнением еврейских танцев. Немного неуместно, как мне кажется. Некоторые дети не сильны в еврейской хореографии и болтаются среди танцующих, будто марионетки с обрезанными нитями. Когда собрание завершается и толпа взрослых вокруг нас рассеивается, пара любопытных детей остается и крутится рядом с нами, словно собаки у обеденного стола.

– Привет, – говорю я.

Одна маленькая девочка воспринимает реплику на свой счет и сует мне в руку подарок – рисунок, который она нарисовала.

– Тебе понравилось сегодняшнее собрание? – мягко спрашивает она. Ее зовут Чая, она веселая, разговорчивая и очень открытая.

– Да, – говорю я вежливо. – У вас, ребята, прекрасная музыка.

Она улыбается:

– Ну, если ты спросишь меня, что я думаю по поводу собрания, я скажу: СКУЧНО!

Я смеюсь, покоренная ее прямотой. Смотрю на Джорджию и Себа – те сдерживают хихиканье.

Чая продолжает, похоже, воодушевленная тем, что у нее есть слушатели «не отсюда»:

– На собрание лучше взять закуски. И побольше вещей, которыми можно заняться. Цветные карандаши, бумагу. Вам придется слушать, как люди разговаривают, внимательно слушать. – Она кладет руки на бедра, глядя мне прямо в глаза, и говорит:

– Это тянется ЧАСАМИ, вы знаете?

Я киваю.

Да, я знаю. Я знаю это на сто процентов – я только что высидела целое собрание, детка.

Я уже ее обожаю.

После собрания Натаниэль проводит для нас короткую экскурсию, чтобы мы могли сориентироваться. Затем разделяет нас и отправляет в разные дома на территории коммуны – это не столько дома, сколько искусно сделанные мобильные домики. Но, оказавшись внутри, ни за что не скажешь, что ты во «временном» жилище, – там просторно и красиво, имеются все удобства. Я останавливаюсь в доме Натаниэля. Натаниэль харизматичен и очарователен, отец семейства и не только лидер группы, но и один из первых ее членов.

У меня односпальная кровать, застеленная розовым постельным бельем. Маленькая комната, спрятанная за прачечной, пожалуй, наиболее напоминает детскую спальню из всех мест, где мне приходилось ночевать. Оказаться в подобном, столь похожем на детское и принадлежащем одному тебе пространстве – странным образом утешительно. На миг мне перестает казаться, что я в коммуне, которую называют опасным культом, контролирующим сознание, или даже в милой фермерской деревне. Ненадолго у меня возникает ощущение, словно с меня смыло всю ответственность, какая у меня была, – нет ни моей команды, ни фильма, ничего, кроме меня самой и этой розовой кровати. Мысль действует подобно приему ксанакса: я падаю на кровать в одежде и засыпаю глубоким сном.

На следующий день Натаниэль возит меня по территории коммуны на своем гольф-каре, объясняя, как у них все устроено. Голос у него глубокий, низкий, с восхитительным южным выговором. То, как он говорит, похоже на слова закадрового рассказчика в кино: «Вся эта земля была бесплодна, когда мы прибыли сюда». Разумеется, Натаниэль предпочитает именно такую формулировку: «бесплодна». Чудесно, драматично, как раз то, что сказал бы голливудский повествователь.

Мы встаем в пять, чтобы заснять на пленку утренний урожай, мчимся с детьми в поля, чтобы поймать сбежавших свиней; помогаем покормить цыплят и лошадей. Во время сбора ягод мы слышим истории о том, чем дети планируют «заняться», когда вырастут. Одни хотят остаться на этой ферме, другие мечтают пойти в университет, а некоторые просто пока не знают.

Чая прилипла ко мне как банный лист. Мы блуждаем с ней в лесу, посещаем вместе урок рисования, и она рассказывает, каково расти в «Роуз Крик».

Я узнаю, как Чая представляет себе Бога – «у него есть плащ и большие усы и куча одетых в фиолетовое помощников». Каково видеть, как твоя мать рожает в гостиной – «захватывающе, но липко и склизко». Что происходило, когда власти пришли в общину забрать детей.

У Чаи в отношении всего есть собственное мнение, она резкая и честная девочка. В один из дней она даже поделилась со мной историей о том, почему ее родители вообще оказались в «Роуз Крик»: «Мама и папа присоединились к группе, потому что у них были проблемы с наркотиками и алкоголем», – говорит она как ни в чем не бывало. Родители Чаи переехали сюда, должно быть, в надежде обрести друзей, поддерживающее сообщество и безопасность. В этой коммуне у них есть рамки, а у их детей – свобода.

Еще одна семья, с которой мы проводим время, до «Роуз Крик» была членами меноннитской группы. Менонниты – секта «чистых людей», которым не разрешается петь, музицировать и даже держать в домах цветы (считается, что это «слишком тщеславно»). У семьи, с которой мы познакомились, одиннадцать детей, и они пришли сюда в поисках более свободной жизни. Система верований и свое сообщество у них уже были. В меноннитской общине они чувствовали себя «духовно раздавленными». Мне рассказывают о том, как мать вынуждена была прятать свои цветные юбки, боясь, что ее подвергнут остракизму, а впервые услышав музыку в «Роуз Крик» и не имея представления, что это такое, их дети зажали руками уши и закричали.

Интересно, кто в тот день играл на гитаре.

Я смотрю на две эти семьи – рокеров-альтернативщиков из Флориды и бывших меноннитов, – и спрашиваю себя, есть ли еще где-нибудь в мире место, в котором они могли бы жить на одной земле. Каковы были их шансы пересечься в принципе и заметить друг друга? И все же, вот они, разделяют жизнь в лесу. Их дети растут вместе. Если американский психолог Абрахам Маслоу был прав по поводу иерархии базовых человеческих потребностей, то «Роуз Крик» покрывает многие из них: здесь люди раскрывают свой потенциал, следуя за Богом. Община удовлетворяет их потребность в принадлежности. Все члены коммуны – одна большая любящая семья, живущая во имя Иисуса. Они объединяются и работают сообща, они в безопасности и под защитой. Заботятся и об их физических нуждах: на этой самоокупающейся ферме. И если мы приносим на нашу планету поиск связи и близости, то сосуществование двух семей из разных миров в одном пространстве показывает: есть вероятность, что кое-что божественное здесь все же происходит.

На второй неделе нашего пребывания в «Роуз Крик» мы уже знаем, как кого зовут. Я постепенно собираю историю группы – из услышанного на семейных ужинах, во время поездок с Натаниэлем на гольф-каре и общения с Чаей.

Одна из экскурсий проходит в ратуше, где выставлена хроника сообщества в фотографиях. Для меня это идеальный момент, чтобы продемонстрировать, чему я научилась у Себа и Джорджии.

Мы входим в комнату, которая обычно забита до отказа членами коммуны. Здесь может быть пара, которая переехала из Чикаго, поскольку Бог говорил с ними через их туалет. Женщина, у которой было пять мужей-абьюзеров, прежде чем она оказалась тут, где ей ничто не угрожает. Молодые фермеры, ставшие сыроедами, потому что их маленькая дочь заболела раком. Всем здесь рады. Но сейчас ратуша пуста, в ней нет никого, кроме нас и тысяч фото на стене, рассказывающих о разных этапах жизни «Роуз Крик».

– Начнем здесь, – говорю я, указывая на снимок короля и королевы выпускного бала; загорелые и молодые, они классическая американская пара невероятно привлекательных подростков. Такие могли прийти прямо со съемочной площадки тв-шоу в Долине, где все водят джипы с откидным верхом и говорят что-то вроде: «Ай, да ладно!»

– Как думаете, кто это? – спрашиваю я.

– Не представляю! – отвечает Джорджия. – Может, Натаниэль и Рэйчел?

– Угу, – говорю я.

– Боже! Они были реально красивыми, так что… – говорит она, присматриваясь к фотографии, – тут написано, что это тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год.

– А вот они в девяносто третьем. – Я указываю на другое фото, изображающее мужчину в длинной мантии с капюшоном и стоящую рядом с ним женщину в платке на голове и накидке.

– Их невозможно узнать, – говорит Себ.

Нет места, более непохожего на «Беверли-Хиллз, 90210», чем Новый Израиль. Визуально это огромный скачок по сравнению с Америкой восьмидесятых – времени излишеств, кокаина, яппи и телефонов размером с тостер. Тут все совсем иначе, чем в группах семидесятых, которые, кажется, неизменно исповедовали одно и то же: истеблишмент это плохо, война во Вьетнаме должна быть закончена, революция грядет.

Восьмидесятые были периодом, когда хиппи стали (по словам Натаниэля, не моим) критиками собственной субкультуры, они сдались и ушли в капитализм. Ну хорошо, допустим. Но восьмидесятые, в которых короли и королевы выпускных балов присоединяются к странствующей компании людей, декларирующих, что хотят стать Новыми израэлитами? Невероятная перемена, особенно для настолько привлекательных ребят.

– Здесь все это и началось, в месте под названием Машум Инн, – говорю я, указывая на фотографию сельской фермы.

Первым лидером «Роуз Крик» был Ной Тейлор, давший начало необычной общине во Флориде. Ему было недостаточно церкви по воскресеньям, он хотел жить Богом. Один из нынешних резидентов группы, Джереми, рассказывал мне: «Ной Тейлор был беременен церковью, реальной церковью, о которой можно прочесть в «Книге Деяний» – там, где описывается, как они заботились друг о друге и помогали нуждающимся. Ной желал того же и обладал огромным рвением для воплощения своих мечтаний в жизнь. Мы знали, какова наша цель, но не представляли, как ее осуществить».

У Ноя был лучший друг, живший в «Двенадцати коленах», – Ной приходил в общину не однажды и как-то раз почти присоединился к ней. Но вместо этого решил возглавить собственную группу. Он перенял то, что ему нравилось в верованиях «Двенадцати колен», включая одежду, и основал содружество, которое позднее получит название «Роуз Крик».

Натаниэль рассказывал о том времени: «Мы, в сущности, не знали что делали. Все, что мы знали, – что хотим большего от наших отношений с Богом, – и добавил: – Именно тогда мы отправились в это путешествие и начали учиться. – Он улыбнулся. – В основном на собственных ошибках».

Машум Инн была фермой, которую подарил Ною и его последователям щедрый верующий и друг. На фото она выглядит обшарпанной, полной младенцев, мужчин и женщин в классических нарядах «Двенадцати колен»: повязках на голове и длинных платьях, – на одном изображении я даже заметила шофар. Опять же, заимствованным у «Двенадцати колен» было представление о том, что женщины должны скрывать тела, чтобы не отвлекать мужчин. Глядя на эти фотографии, я немедленно вспоминаю Софи, одетую точно так же – и адски привлекательную. Вспоминаю кусачую ткань, пропитанные по́том платки, сбор капусты в калифорнийских полях, как ломало у нас спины и выносило мозги.

Натаниэль говорил мне:

– Когда ты отправляешься в новое путешествие, идущее в совершенно другом направлении, нежели то, в котором ты двигался двадцать или тридцать лет до этого, подобное… слегка шокирует. Друзья и семья слышат о культах и Уэйко, и так далее, видят, как мы делаем, с их точки зрения, то же самое, и всерьез тревожатся.

Когда речь заходит о религиозных группах, Уэйко неизбежно вызывает у людей большую озабоченность, особенно если вы живете общиной в той части мира, где оружие так легкодоступно, как здесь.

– Как вы объяснили им это? – спрашиваю я.

– Как мы могли объяснить свое поведение им, если сами его не понимали? – отвечает он.

Натаниэлю присуща откровенность, которую я нахожу невероятно редкой и действительно симпатичной. В его рассказах о группе присутствует смирение; над некоторыми моментами их истории он даже посмеивается.

Столь многие интервью с участниками подобных групп ощущаются так, словно адепты читают ответы по бумажке, и таким же образом воспринимается весь разговор. Я росла с этим чувством – как будто ты живешь среди людей, которые запрограммированы, и ты не можешь увидеть даже проблеска того, что они чувствуют на самом деле, что думают, – ты вечно ищешь трещину в фасаде, ты жаждешь подлинности. Но здесь, в «Роуз Крик», есть смирение. Желание признать, когда, как они думают, они накосячили, желание учиться и расти благодаря своим ошибкам. И это освежающе – и редко.

– Как вышло, что они покинули Машум Инн? – спрашивает меня Себ в ратуше.

– Ну, об этом не спешат рассказывать. Я слышала несколько версий. – Возвращение к настоящему отрезвляет меня. – По версии Натаниэля, у парня, который позволил им жить у него в доме, были грандиозные видения о том, как он смещает Ноя и становится лидером группы.

Своего рода мятеж. Мне кажется это абсолютно логичным: если ты предоставляешь группе свой дом, возможно, тебя прельстит пришедшая в игру динамика власти. Я хочу сказать, – кто из нас не сталкивался со слишком далеко зашедшими соседями-тиранами и деспотичными домовладельцами?

– Что насчет второй версии? – спрашивает Джорджия.

– Ну, я не то чтобы много об этом знаю, так что не думаю, что ее удобно обсуждать. Но один из подростков мне сказал, что тот парень, который дал им землю, выгнал их, поскольку что-то случилось с его дочерьми. По-видимому, «щедрый верующий» потребовал, чтобы они убрались, посреди ночи, после того, как его жена, взяв двух младших детей, сбежала босиком в лес. Не знаю, насколько это правда.

– Боже, звучит довольно драматично, – говорит Себ.

Я киваю и продолжаю:

– И оттуда они направились в Хадашу.

Хадаша – земля, где мы находимся сейчас.

Натаниэль сказал мне: «То, что вы видите, совсем не похоже на то, как все выглядело тогда. Пастбище для коров, тыквенная ферма – чем оно только не было, земля была в запустении, без травы, без дорог. Абсолютно спартанские условия. Мы жили в палатках и автобусах, во всем, что удавалось раздобыть».

Так они провели года три, назвав это место лагерь «Бенджамин». В то время здесь было более пятисот людей.

Натаниэль говорит: «Мои дети до сих пор считают то время лучшим в жизни, они до сих пор его вспоминают. Я готовил им еду на костре на свежем воздухе, и мы сидели под звездами в ночи. Мы были свободны».

Звучит идиллически, однако это безумие, что группа, которая по всем признакам сегодня кажется вполне «нормальной», в девяностых жила вместе с сотней детей в палатках на старом пастбище для коров. По-видимому, местные власти и социальные службы не слишком интересовались поселением. Расследование в отношении «Роуз Крик» открыл Департамент по делам детей. Чая описала случившееся трезво, без вопросов с моей стороны: «Полицейские приехали в фургонах с решетками на окнах, чтобы увезти детей». Департамент по делам детей утверждал, что у группы имелись проблемы с устройством несовершеннолетних членов – лагерь не был оборудован как следует, электричество подключили нелегально, отсутствовали туалеты, а еду готовили в антисанитарных условиях. Также департамент потребовал оформить документы на детей и сделать детям прививки. Они дали группе на исполнение выдвинутых условий тридцать дней.

Я указываю на фотографию палаток и фургонов – под ней подпись: «Жизнь в лагере «Бенджамин», когда система несправедливо обвинила нас в жестоком обращении с детьми».

Они выехали из лагеря «Бенджамин» и обосновались в передвижных домах, в которых живут сейчас. Рассказывая об этом, Натаниэль заметил: «Должен признаться, некоторое время мы были сосредоточены на себе и на том, как выглядит сообщество в чужих глазах. Так как, разумеется, все нас считали сектой, то о нас ходили разнообразные, абсолютно дикие слухи. Люди думали, что у наших мужчин по три или четыре жены».

В общем, они выполнили все требования властей и соседей и начали вести более «нормальный» образ жизни.

– Представители властей поговорили с детьми, и теперь полицейские наши друзья, – сказала мне Чая, подводя итог того периода.

Джорджия указывает на фотографию с подписью «Избранные»:

– Что это?

Фото изображает группу скромно одетых подростков. Дети, родившиеся в первое десятилетие существования группы, были названы «Избранными». Фактически они до сих пор считаются таковыми. Когда Натаниэль говорит о своих детях, мы точно знаем, кого он имеет в виду, так как детей здесь делят на избранных и остальных. Любопытно вот что: все избранные, кроме, возможно, двоих или троих, по-прежнему являются адептами группы. Они живут в различных миссиях или филиалах в других городах и совершают там «работу Господа». Однако все дети, родившиеся после избранных, ушли. Остались только двое.

Означает ли это, что старшие больше склонны ходить по струнке?

Многие люди верят, что иерархия сестер и братьев оказывает фундаментальное влияние на нас и может сказываться во всем – от выбора профессии до выбора возлюбленных. Старшие дети, в случае «Роуз Крик», – избранные, как правило, ответственны, уверены в себе и добросовестны. Они чаще перенимают родительские представления о мире и отношение к тому или иному. По-видимому, они также принимают на себя удар родительских амбиций и ожиданий и стремятся угодить родителям.

Я думаю о моей собственной семье. Единственной из всех детей моих родителей, кто пошел по их стопам, стала моя старшая сестра Рут. Она не только последовала за ними, но и превзошла их в группе, обогнав в иерархии лидерства.

Идут ли старшие дети тем же путем, что их родители, потому, что те больше вкладывают в первых отпрысков? Обеспокоенные тем, чтобы «сделать это правильно», они преисполнены решимости и рвения растить детей иначе, чем воспитывали их?

Я думаю о моем папе. К моменту, когда у него родились одиннадцатый и двенадцатый ребенок, я едва узнавала его. Он будто сдулся, как воздушный шар, и не способен был больше запугивать кого-то или кричать. Он превратился в полинявшую версию прежнего себя.

Тень крутого мужика, с которым мы росли.

Мы с Себом и Джорджией замечаем, что некоторые фотографии в ратуше искусно сделаны, сияют цветом и активностью. Они изображают следующий период жизни группы, который ощущается довольно сюрреалистично. По крайней мере, для меня он выглядит, как будто сообщество вдруг начало сотрудничать с излишне рьяным продюсером-любителем.

С эстетической точки зрения тот этап кажется сплошной театральщиной и выпендрежем. От нарядов в стиле «Двенадцати колен» – сдержанных, простых и скромных – члены группы перешли к мантии Иосифа, со временем становившейся все более и более экстравагантной. Женщины перестали носить головные уборы. Что до плаща снов… Один из лидеров, Джереми, показывал мне свой: он был сшит из чуть ли не двадцати тяжелых кусков разноцветной ткани, – с орнаментом.

– Я пошел в магазин тканей и выбрал материал, который ощущался как подходящий моему «я», – сказал мне Джереми, когда я попробовала примерить мантию. – Думаю, в то время я был чуть более пылким, чем сейчас, – добавляет он, пока я верчусь в этом одеянии в духе кэмпа перед зеркалом в полный рост.

Глядя на этого абсолютно американского крепкого мужчину, одетого в рубашку и брюки цвета хаки, я пытаюсь представить его выбирающим ткань для этого невероятного, чрезмерно пестрого плаща. С другой стороны, почему бы нет? Разве люди в «Роуз Крик» первые, кто попытался обозначить свою культуру или верования через одежду, которую носят? Взгляните на буддистов, арабских шейхов или диковинные наряды католических священников. Последователи Ошо носят красное, тускловатые меннониты – голубое, коричневое и серое, Реал, лидер группы реалов, щеголял в классных белых рубашках с крыльями летучей мыши, медальонах и плиссированных брюках. Сайентологи предпочитают форму военно-морского флота. «Семья Источника»[34] придерживается простого и сексуального стиля, облачаясь во все белое. И трудно найти человека, зашедшего дальше в плане моды, нежели Рут Норман, лидер космологического культа «Унариус». Ее можно было бы назвать Дэвидом Боуи от мира сект. Норман носила радужные плащи с вышитыми на них трехмерными объемными планетами, золотые комбинезоны и туфли на платформе. В ее гардеробе были платья базовых оттенков и тюбетейки. Если хочешь основать новое религиозное движение или секту, считай, что не просек фишку, если не заглянул в галантерейный магазин и не «посмотрел, что ощущается подходящим для тебя».

Натаниэль говорил мне: «Теперь мы можем шутить на эту тему и смеяться, но, на наш взгляд, тот период не был ошибкой. Для нас он стал ступенькой к переходу, возможности увидеть что-то новое. Одной ступенькой из многих. Но да, то было действительно веселое время».

Тогда же в группе появились наиболее драматические и вычурные ритуалы. Свадьбы игрались в доспехах, женихи «похищали» невест, забрасывая тех на лошадь, чтобы обозначить, что свежеиспеченная жена «взята» супругом. Ритуал дал сбой «всего лишь» раз, когда лошадь почти сбросила молодоженов.

Больше они никогда этого не делали.

Потом был «Пассаж» – марш от одного края территории коммуны до другого, призванный отпраздновать наступление месячных у девушек. Марш члены группы совершали, будучи по такому случаю одетыми в средневековые наряды и длинные бархатные платья. Такая драма менструации, если хотите. Фотографии действа выглядят как осуществившаяся мечта заядлого ролевика.

Интересно, как чувствовали себя девушки? Каково, когда вся коммуна знает, что у тебя началась первая менструация? Мне кажется отчасти, что то, как западное общество справляется с подобным – весь этот стыд, секретность, перешептывания о «тампонах», – возможно, вещь не самая здоровая. Видит Бог, то, как женщин заставляют чувствовать себя в связи со всеми иррациональными, магическими и раздражающими вещами, которые происходят с нашим телом, даже сейчас далеко от прогрессивного. Но что бы я чувствовала на «Параде менструации», будучи двенадцатилетней девушкой? Чем оно стало бы для меня? Празднованием чуда моего тела? Знаком того, что я готова к «работе моей жизни» – рождению детей? Я ощущала бы, что сексуально созрела для того, чтобы мой бутон сорвали, или то был бы просто момент гордости, чистого взросления?

А потом, посреди этого театра, вдруг расцвела захватывающая вещь. Невероятное изменение, пришедшее из едва ли не комичного и, пожалуй, что безвредного источника, приведшее, однако, к бунту и потенциально – освобождению множества подростков в группе.

Изменение пришло и началось с Майкла Флэтли. Да, того самого Майкла Флэтли. Который создал танцевальное шоу The Lord of the Dance[35]. Последнего человека, которого я могла представить в связи с религиозной общиной в Теннесси.

В тот период времени подростков в общине все еще держали в строгости. Не разрешали, например, общаться с противоположным полом. Это было жестким дисциплинарным правилом. Но я по собственному опыту знаю – надеяться, что такого рода строгость обеспечит подчинение, что дети не станут бунтовать, бессмысленно. Живете вы в религиозной группе или нет, когда подростки подвергают авторитет сомнению, это всегда пугающе. Но так происходит в большинстве семей. Бунт будет. Обязательно.

И бунт пришел и в «Роуз Крик» тоже. Бунт в виде ирландских танцев.

Когда однажды вечером мы после ужина сидели в доме Натаниэля, он неожиданно достал видеокассету. «Хотите увидеть нечто очень важное?» – спросил он нас.

Когда Натаниэль включил запись, экран вначале заполнили тускло освещенные фигуры множества людей. Камера, размещенная в глубине комнаты, давала широкий угол обзора. Толпа людей, сидящих в огромном круге. Должно быть, им сказали, что происходит что-то, но сомневаюсь, что они готовы были к тому, что последовало дальше.

В комнате воцарилась тишина. Затем встали десять мальчиков и выстроились в линию. Их силуэты с расправленными плечами и горделиво поднятыми головами освещены неверным светом. Затем помещение наполняют звуки скрипки. Из-за кадра, из двух углов, гордо выходят десять девочек и занимают места между мальчиками. Звучит первый удар ногой. Второй, третий. Затем – громкий, вызывающий, всеобщий клич. Музыка нарастает всерьез, все двадцать подростков начинают двигаться. Идеально – я имею в виду идеально – синхронно. Они абсолютно безупречны. В их движении непоколебимость и невероятная гордость. В этом моменте главное, неважно, как вы относитесь к ривердансу, неважно, спрашиваете ли себя, как он попал в религиозную коммуну, в которой тогда даже телевизор нельзя было смотреть, – то, что речь в нем не о танце. Речь о бунте.

В тот момент каждый из этих детей встал и сказал: «Вот я, я есть».

На видео подростки одеты скромно. Изображение диссонирует с традиционным ирландским танцем, но мне оно говорит о многом. В нем содержится история о том, сколько часов они втайне репетировали и сколько смелости понадобилось, чтобы выйти с их представлением на свет. Они ведь знали, что у них могут быть неприятности. То, как они показывали родителям, кто они такие, кем они хотят быть, тронуло меня. И что прекрасно, так это то, что тронутыми оказались и их родители. Их так сильно потрясло увиденное, что в тот же день Натаниэль объявил, что подростков ждут перемены: во всем, от того, как их наказывают, до того, что они носят, а также будет пересмотрен вопрос разделения полов.

К 2007 году на фотографиях в ратуше возникает та версия коммуны, которую мы видим сейчас. Дети в спортивных штанах и футболках, работающие на земле и обучающиеся дома. Группа расслабилась. Избранные ушли в собственные миссии, а следующее поколение молодых людей начало уходить в секулярное общество. Могу представить, как воспринимали их уход многие родители, растившие детей в изоляции от мира. Как собственный провал. Возможно, по жестким стандартам Бога, задавшись целью воспитать добродетельную новую невесту для Него или чистое поколение, у которого было бы единственное стремление, они на самом деле потерпели поражение. Но мне кажется, что если у детей нашлось достаточно свободной воли, чтобы уйти, то это может быть неудачей с точки зрения Бога, но не с их собственной точки зрения. С точки зрения свободы воли это совсем не поражение.

И здесь вопрос: первична лояльность родителей к Богу или к их детям? Для моих собственных родителей порядок был таким: сначала группа, затем Бог, а потом – мы. Правда же, человеческая реальность состоит в том, что проблема такого рода существует не только в культах или религиях, она повсюду. До определенной степени с ней сталкивается любой родитель, воспитывающий ребенка скорее для конкретной цели «быть кем-то», чем для того, чтобы тот просто «был». И от нее страдает любой ребенок, которого не направляют, а подавляют ожиданиями, загоняя в заранее построенную для него судьбу. Любой, кому на лоб повесили ярлык или кому определили категорию.

Но когда ребенок обретает свой собственный путь, для каждого родителя такой момент становится огромным испытанием. Это второй шанс, который родитель получает, шанс выбрать, как реагировать. Двенадцатилетний подросток совершает каминг-аут, шестнадцатилетний – бросает университет, или присоединяется к музыкальной группе, или перестает ходить в мечеть. Они не соглашаются на брак по расчету, их достижения оказываются куда скромнее, чем ожидали родители.

Поддержишь ты его или оттолкнешь? Позволишь ли любви вести тебя, решив, что, если Бог дал тебе ребенка, возможно, единственной твоей задачей является любить его? Безусловной любовью.

Когда моя сестра Кейт забеременела, она знала, что уйдет из группы. И она поклялась, что не станет воспитывать ребенка в той среде. Насколько пугающим и отчаянно храбрым было для шестнадцатилетней девушки планировать побег и новую жизнь для ее нерожденного дитя. И ее отвергли не только собственные родители, но и все сообщество.

Но материнство Кейт не кончилось на ее детях. Кейт стала матерью для всей нашей семьи. Каждый раз, когда кому-то из моих братьев и сестер группа указывала на дверь, Кейт принимала их. Она заботилась о них, как будто они были ее собственными детьми-подростками. Жертвы, которые Кейт принесла ради них, всегда будут поражать меня и вызывать у меня чувство смирения.

Забрать детей из культа не так легко. Ты думаешь, они будут благодарными и тихими, послушными. Но они сломаны, непокорны и с ними трудно. И помимо прочего они злы. Я слышала, что то же самое с детьми, живущими в приемных семьях, и в тому подобных ситуациях, где людям кажется, что дети станут их благодарить за избавление. Но нужно быть готовым к тому, чтобы столкнуться с измученными детьми с проблемами с доверием, наполненными яростью и нежеланием подчиняться.

Нет, это не было просто. Кое-что из того, что делали мои братья и сестры, уйдя из секты, было чистым дерьмом. Но под руководством Кейт они справились. И она помогла некоторым из них стать лучшими людьми из тех, кого я знаю. Детей, которым наши родители не смогли дать безусловной любви, Кейт взяла под крыло.

Я несу корзину с бельем из сада, солнце бьет мне в лицо. День ясный, на небе ни облачка. На веревке, неуклюже покачиваясь на ветру, висят сотни носков.

Сад огромен. Ухоженные газоны, гравийные дорожки, кусты и живые изгороди, которые нуждаются в постоянной стрижке. В конце сада есть огород – мы им не пользуемся, но дикий крыжовник и без наших усилий растет на грядке. А позади сада, позади всего этого – лес.

Сощурясь на ярком солнце, я почти вижу ее. Ее фигура освещена сзади, она стоит среди кустов крыжовника. Медленно ковыляет, не спуская глаз со своего ребенка. Несчастная мать, застрявшая между мирами. Обреченная вечно бродить здесь.

Госпожа Поместья.

Я никогда не узнаю, почему она предпочитает бродить среди кустов крыжовника, а не в лесу; паранормальным мирам, лежащим прямо под поверхностью нашего, лучше не задавать вопросов. Они как пленка, прозрачная, достаточно близкая, чтобы ее можно было коснуться. Невидимая, но пронизывающая все. Я чувствую, что могу надавить на пленку пальцем и проткнуть ее насквозь. Этот старый дом видел столько человеческих жизней, столько людской печали.

Сможет ли она когда-нибудь вырваться отсюда?

– Эй!

Резкое слово прерывает мои фантазии.

– Эй!

Английский акцент. Откуда кричат?

– Эй, ты там, девочка из секс-культа!

Снова местные дети. Я давно не слышала их воплей, но тому, что они орут у наших ворот, не удивляюсь. Не после того, как увидела то, что черным по белому написано в газетах о нас.

Интересно, я правда девочка из секс-культа, – тихо бормочу я, обращаясь к самой себе, прикрепляя к веревке последнюю толстовку.

– Эй ты, девочка из секс-культа!

И тогда я вдруг обнаруживаю, что двигаюсь в сторону этого голоса, а не в противоположную от него. Как будто я сплю или невидимая натянутая струна тащит меня туда. Ни капли сомнений относительно последствий такого сна наяву. Пробравшись сквозь заросли, я вижу небольшую поляну и четверых подростков на ней. Увидев меня, подростки начинают скандировать:

– Де-воч-ка из секс-куль-та!

– Что? – говорю я.

– Блин! – они явно потрясены, их выбивает из транса, в котором они повторяли свою неизменную мантру. Шокированы тем, что перед ними один из «нас». – Ого, ты здесь!

Думаю, их бы пришибло меньше, будь я призраком Госпожи Поместья. Я рассматриваю их. Они одеты в мешковатые джинсы и клетчатые рубашки разных цветов. Прически под горшок, волосы выгорели на солнце. Они будто все носят униформу. У одного сигарета свисает изо рта.

Как по-мирски.

Я отвечаю спокойнее, чем могла ожидать:

– Ну, я подумала, что могла бы тоже сказать «привет».

Два года они упорно продолжали свои кошачьи концерты, и вот наконец кто-то отреагировал.

– А-х-ха, шикарно! – один из парней встает, его глаза улыбаются.

– Меня зовут Бекси, – говорю я.

Парень с сигаретой твердо пожимает мне руку и бормочет уголком губ:

– Я Раффа!

Прошло несколько недель с того дня, когда я заговорила с мальчишками у ворот, и я уже в третий раз встречаюсь с Раффой. Сейчас полдень, и я снова сбежала. Мы устроились на передних сиденьях в его машине, окутанные запахом бензина и табака, – это опасно и одновременно ощущается очень по-взрослому.

– Так почему у вас всех американский акцент? – спрашивает Раффа, глядя мне в глаза.

Я делаю паузу, намереваясь извергнуть из себя затверженный ответ. Но вдруг останавливаюсь и задумываюсь.

А каков настоящий ответ?

Требуется куда больше времени, чем мне бы того хотелось, чтобы перебрать болтающиеся в голове готовые варианты и доискаться до истины.

Надеюсь, я не выгляжу глупо.

– Я не знаю, – говорю я. – Думаю, это потому, что группа зародилась в Америке. Все наши взрослые в основном американцы. – Я чувствую себя так, словно для меня сказанное такое же открытие, как и для Раффы. Он отмечает в моих рассказах абсолютно все необычное, и то, что кажется мне нормальным, когда Раффа на это смотрит, больше уже таким не выглядит.

– Но ты росла здесь? – настаивает он.

– Я росла в Индии, на Маврикии, в Африке… – перечисляю я, и произнесенные вслух слова звучат будто бы на чужом языке. На языке, которого никто никогда не слышал. Как если бы объяснения требовал каждый слог. Как если бы я говорила на языках.

– Наверное, это звучит сложно? – предполагаю я.

– Это интересно! – с энтузиазмом говорит Раффа.

– Это странно? – уточняю я.

– Да, странно, – когда Раффа смеется, в глазах его светится доброта. – Но ты не странная… Ну ладно, может, совсем немного.

Я смеюсь вместе с ним, но внутри чувствую укол стыда.

Раффе восемнадцать, и он ученик автомеханика. Машина, в которой мы сидим, – «Форд Эскорт», – сказал он мне. Голова у Раффы выбрита с двух сторон, на макушке – щетка длинных волос. Разговаривая, он играет с сережкой в левом ухе. Раффа обладает всеми признаками системита. Но он кажется мне добрым и говорит мягко. А еще сыплет шутками, и часто они касаются его самого.

Причина, по которой я три раза проделала путь до его машины, хоть знаю, как это безрассудно и опасно, состоит в том, что рядом с Раффой все острые углы сглаживаются. Все, что я переживаю в доме, как бы отдаляется. Когда я что-то говорю, то чувствую себя так, словно я – единственный человек, которого Раффа в данный момент хочет слышать. Я прихожу, плюхаюсь на переднее сиденье его машины, и каждая минута нашего общения становится побегом. Побегом от них. Когда я сижу в этой машине, пусть наши встречи с Раффой никогда не длятся долго, я ощущаю, что, возможно, чего-то стою.

– Слушай, я лучше пойду, – говорю я.

– Ты только пришла, – отвечает Раффа.

– Нет, я здесь тридцать пять минут. Дольше не выйдет оставаться незамеченной, – возражаю я.

– А есть какой-то шанс выбраться на дольше или, может, ночью? – спрашивает он.

– Я подумаю. Я просто не хочу, чтобы они обнаружили меня. Знаешь, меня тогда реально трахнут.

Я чувствую, как слово неестественно звучит в моих устах. Раффа хохочет, – должно быть, ему столь же странно слышать это, как мне – произносить.

– Увидимся, – говорю я, вылезая из машины.

Раз в неделю у взрослых бывает собрание. Оно обычно длится час-два. На собрании все члены группы старше восемнадцати молятся о ниспослании им правильных решений, читают Письма Мо «для взрослых» и голосуют за старост на следующую неделю. «Стоит ли нам купить новую машину?» «Когда тете Лилли лучше попросить у матери денег?» Все решения должны приниматься коллективно. Они годами проводили эти встречи.

Поскольку собрания обязательны, то для меня они становятся идеальным моментом впервые ускользнуть из дома ночью. Конечно, ночью ставки выше. Не существует логического оправдания, которое я могу придумать для моего отсутствия. Ночью я не могу сказать, что «просто вывешиваю белье», «просто записываю песни для семейных кассет» или «просто кладу еду в морозильную камеру на улице».

Во время еженедельных собраний в мои обязанности входит присматривать за спящими детьми. Так взрослые уверены, что я на месте. Я проверяю детей – маленькие холмики в кроватях, сопящие под одеялами. Иногда во время сна их дыхание попадает в резонанс.

Сегодня я, как обычно, делаю обход. Одна комната, другая. Все крепко спят. Я надеваю туфли и в седьмой раз прокручиваю в голове маршрут, которым мне предстоит бежать: собрание проходит в гостиной, а дорога, ведущая наружу, пролегает точно параллельно этой комнате. Там в это время темно хоть глаз выколи. У меня нет никакой возможности взять с собой фонарик, но я обойдусь: путь известен мне достаточно хорошо.

Слишком опасно.

Поехали…

Через десять минут я распахиваю пассажирскую дверь навстречу безопасности.

– Ты это сделала! – ликует Раффа. Он улыбается, демонстрируя большие ровные белые зубы. Фонарик на двери машины озаряет его улыбку. Одно это дарит мне ощущение, что оно того стоило. Я не способна говорить, мне требуется перевести дыхание, так что я просто улыбаюсь в ответ.

– Я почти потерял надежду, – добавляет Раффа, кладя мне руку на колено.

– Ну, честно говоря, это был настоящий забег. – Я тяжело дышу.

– Могу представить! Как думаешь, сколько у тебя времени?

– Минут сорок.

Наша встреча пролетит словно миг, и вскоре я помчусь обратно в темноте, и после стану делать вид, что того единственного отрезка дня, который мне действительно небезразличен, не было.

– А что они сейчас там делают? – спрашивает Раффа.

– Ну, я бы хотела рассказать тебе что-нибудь интересное, но они просто решают, как жить дальше.

– Что, не изгоняют бесов или вроде того? – мурлычет он саркастически.

Я смеюсь, недолго, пока не возвращаются воспоминания о руках на всем моем теле, запахе ковра и давящем ощущении в груди.

– Хочешь? – Раффа протягивает мне сигарету, возвращая меня обратно к переднему сиденью его машины, обратно к его улыбке.

– Конечно, – отвечаю я.

Передавая сигарету, он касается моей руки. Кончики его пальцев согревают кожу. Затем он берет мою вторую руку в свою и говорит:

– Ты там в безопасности?

На лице его ни следа улыбки.

– В куда большей безопасности, чем была очень долгое время, – уверяю я его.

– Что ты имеешь в виду?

Я чувствую, что мой ответ его не удовлетворил.

– Я имею в виду, что сейчас намного легче, чем раньше, и относительно нормально. В любом случае у нас не так много времени, и я не хочу говорить о том, что происходит там… это скучно.

– Ха! Бекс, ты живешь в секте, как это может быть скучно? – смеется он.

– Мне это скучно. – Я принимаюсь теребить край сиденья. – Ну что, какую музыку послушаем? – тут же неуклюже спрашиваю я, меняя тему.

Раффа провел для меня настоящую экскурсию по миру музыки. Я задаюсь вопросом, захватывает его в большей степени сам процесс или то, как я слушаю. Он что-нибудь включает и наблюдает за моим лицом, когда я слышу композицию впервые. Все равно что смотреть на ребенка, пробующего твердую пищу, – он сбит с толку, полон восторга и, может, жаждет большего.

Раффа наклоняется к бардачку, чтобы включить стереосистему, и его волосы касаются моего лица. Он поворачивается, смотрит мне в глаза, а потом целует меня.

На вкус он как сигареты и жевательная резинка.

Я веду двойную жизнь.

Я изворачиваюсь. Лгу. Хожу по краю.

Я буквально больна мгновениями за пределами коммуны. Свободой, которую мне дарят всего сорок пять минут встречи с Раффой. Как будто ничего на самом деле не происходит и не существует до тех пор, пока я не расскажу ему об этом. Я откладываю каждую мысль, идею, ощущение до того момента, когда смогу пробраться на пассажирское сиденье его машины.

Сегодня я хочу поведать ему нечто ГРАНДИОЗНОЕ.

Всю мою жизнь наш лидер, Отец Дэвид/Дедушка/Папа/Моисей Дэвид оставался скрытым. Он, его жена Мама Мария и внутренний круг группы пребывали в подполье, сколько большинство из нас, детей, себя помнит.

Дэвид Берг был тайной. Я никогда не знала, ни где он живет, ни как он выглядит. У нас имелись книги о нем, детские истории, в которых он фигурировал, взрослые Письма Мо с его изображением на обложке. Однако, хотя и в каждой бочке затычка, во всех этих материалах он представал – был нарисован – в виде комикса. Лицо Моисея Дэвида было нарисовано даже на его фотографиях. Все остальное совершенно нормальное. Фото с реальными руками, одеждой, обувью, но на лице как будто прилеплен стикер, а на стикере – мультяшная картинка. Она изображает человека с добрыми глазами, длинной белой бородой и белыми волосами. Чаще всего на нем что-то вроде халата, иногда прозрачное. Если торс на картинке обнажен, он довольно мускулистый. Временами образ полностью мультяшный, временами Дедушку рисуют в виде льва. Но я никогда в жизни не встречала его настоящей фотографии.

Ни разу я не видела человека, чьи писания мы читаем, молимся на них, исполняем каждый день. Он создал сотни книг, тысячи Писем Мо. Он диктовал то, как должен проходить каждый момент нашей жизни. Как нам жениться, заниматься сексом – с Иисусом, вне брака, с детьми. Как наказывать ребенка, как нам принимать пищу, каким будет наше расписание, какое нам можно получать образование, какие книги нельзя читать, какую музыку разрешено слушать – все это регламентируют тексты Дэвида Берга. Он переписал историю мира, утверждая, что злые евреи в ответе за то, что чернокожие прокляты, и провозгласил, что мы можем обеспечивать себя за счет матерей, которые продают свои тела. Он поделился с нами идеями насчет того, что делать с дерзкими подростками, поведал, о чем он грезит каждый день. Рассказал о своих актах дефекации, о том, когда стоит бежать от властей и когда – сопротивляться им. Он дал нам кодексы, защищающие нас от «них», придумал для нас новые языки, предсказал наше будущее – что мы умрем в подростковом возрасте, что у нас появятся суперсилы, что мы избранные.

Не было ни единого дня в моей жизни, когда я не слышала бы о том, чего этот мультяшный седовласый мужчина хочет, требует или что приказывает. И каждый день его слова некоторым образом меняли нашу жизнь. Иногда драматично, иногда неявно, но мы постоянно зависели от того, в какую сторону подует ветер – его ветер, ветер его прихоти.

Однако сегодня я впервые увидела фото нашего лидера.

Потому что сегодня Моисей Дэвид умер.

Эту новость нам принесла моя мама. «Прошлой ночью мне позвонила Мама Мария… – мамин голос дрогнул. – Она сказала, что Дедушка покинул нас».

Шелест вздохов проносится по комнате, кто-то из тетушек начинает причитать. Мама, явно тронутая, прочищает горло и продолжает: «Наш дом один из первых, узнавших это, тогда как остальным сообщат в ближайшие несколько дней. Наша задача – подготовиться к реакции прессы».

Пока все сидят, погрузившись в молитву и вознося благодарности за жизнь и работу нашего лидера, я вспоминаю, как Дедушка однажды написал: «Меня не удивило бы, захоти вы совершить самоубийство, когда я оставлю этот мир. В сущности, Господь простил бы вас. Ведь вы бы пожелали присоединиться к вашему папе на небесах».

Он считал, что день, в который он умрет, окажется для группы такой ужасной катастрофой, что все мы предпочтем лишиться жизни.

Но сегодняшний день ничуть не кажется днем массового суицида. Не видно ни пистолетов, ни пластиковых пакетов на головах. Никто не спешит присоединиться к папе, как в другой секте, о которой нам рассказывали. Дом просто тихо скорбит.

Моя мама завершает свою речь:

– Нам следует подготовить заявление и ждать очередной атаки журналистов.

Теперь мне ясно, чем я буду заниматься с утра до вечера: рассылкой факсов о смерти Дэвида Берга.

Мамин голос отдает распоряжения и вдруг исчезает, когда на столе, рядом с пресс-релизом, я вижу ее. Фотографию.

– Мама, это он?

– Да, это наш отец Дэвид, – отвечает мама, стирая слезы, неудержимо катящиеся по щекам.

Под фото надпись: «Дэвид Берг».

– Это его настоящее имя? – спрашиваю я.

– Не его настоящее имя, его законное имя, – улыбается она.

Я держу фотографию в руках. Он не лев, не мускулистый мужчина с длинной бородой и добрыми глазами – у него даже не все волосы на месте. Глаза его ввалились. Я имею в виду, действительно ввалились, как будто были на пути к задней части головы. Бровей нет, он лысеет – вообще-то волосы торчат только из ушей. Все лицо в старческих пятнах, недостает зубов. И он улыбается. Но есть в его улыбке что-то… Подумав обо всем, что мы сделали и претерпели во имя персонажа на портрете, от его улыбки во мне нарастает тошнота.

– Раффа!

Я, как всегда, запыхалась.

– Что? – спрашивает он встревоженно.

– Ты не поверишь! Моисей Дэвид умер! – Я почти кричу.

– Что? – переспрашивает Раффа.

– Ну Моисей Дэвид же!

– Да, мне известно его долбаное имя, Бекси! Что это значит? Это значит, что ты свободна? Ты можешь уйти оттуда?

Услышав его слова, я понимаю, что, возможно, он хочет, чтобы я выбралась из группы, не меньше, чем я сама хочу ее покинуть.

– Я видела его фото сегодня, – говорю я.

– А раньше ты что, никогда его не видела? – В глазах у Раффы недоверие.

– Никогда. – Я качаю головой.

– И какой он? Бьюсь об заклад, я догадаюсь.

– Ну, честно говоря, у меня было… было представление о нем, о его внешности, всегда, всю мою жизнь. Но знаешь, когда я его увидела сегодня, он выглядел не так, – говорю я.

– Серьезно, Бекс, будь половина из того, что я читал, правдой, это означало бы, что он долбаный слизняк! Да хуже, он был сумасшедшим извращенцем-педофилом, которому следовало оторвать яйца много лет назад.

Я перевожу взгляд с собственных колен на лицо Раффы – он не шутит, он в самом деле так думает. Затем я чувствую, как меня охватывает стыд при мысли о тех газетных вырезках.

– Как много ты читал? – Я снова упираюсь взглядом в свои колени.

– Достаточно. Родители собрали все статьи, – отвечает он.

– О, – я думаю о том, сколько сил потратила, смягчая все это в моих рассказах. Мне хотелось выглядеть нормальным человеком.

– Слушай, до вас здесь ничего никогда не происходило. Их нельзя винить, – говорит Раффа.

Я спрашиваю себя, чувствует ли он мое унижение. Я хорошо помню, как статьи подействовали на меня, поэтому, представив, как их читают родители Раффы, я ощущаю, как начинают гореть щеки.

– Ты знаешь, там кое-что преувеличено… – говорю я, пытаясь выкарабкаться из ямы смущения.

– Ваши матери должны были стать проститутками? – спрашивает он мягко.

– Ну… да, – отвечаю я.

– Он считал, что приставать к детям нормально?

И снова, он не атакует меня, но отчего-то я все равно ощущаю себя так, как будто меня судят. Суд в машине, припаркованной в ста метрах от места преступления, моего дома.

– Бекси, ты здесь жертва, – говорит он.

– Это сложно, – отзываюсь я. Потому что это действительно сложно.

– Нет, мне кажется, что тут все абсолютно черно-белое. Я рад, что тот подонок умер, Бекси. Я рад, твою мать!

Он обнимает меня и притягивает к себе. Я странно каменею, мой голос делается почти что механическим. Я говорю:

– Мне нужен план.

– Что, детка? – спрашивает Раффа.

– Я хочу уйти. Но я не должна сглупить. Я не могу просто взять и сбежать и оказаться на улице, без денег или без плана. Я должна выбраться, но мне надо поступить умно.

Он смотрит на меня и улыбается:

– Вот это разговор! Как я могу помочь?

Несколько недель спустя Раффа говорит, что у него для меня сюрприз.

Сейчас воскресное утро. Прекрасный жаркий майский день, пахнет летом, подобие теплого щекочущего бриза свербит в носу. Я сижу на пассажирском месте в машине Раффы, вдыхая знакомый запах бензина и сигарет. Запах, который я полюбила.

Даже через много лет я все еще буду любить этот запах.

– Надень. – Он протягивает мне мотоциклетный шлем.

– Ого? – говорю я.

– Либо так, либо ты поедешь внизу на коврике, или на заднем сиденье. Я не хочу, чтобы «сектанутые» заметили тебя в городе.

Он смеется, но я знаю, что он говорит серьезно.

Я надеваю шлем и вылезаю из мешковатых штанов, оставшись в шортах, спрятанных под ними. В шлеме я похожа на леденец на палочке. Я со стуком ударяюсь головой о приборную панель.

– Спокойно! – хохочет Раффа.

Я таю от его смеха.

– Куда мы едем? – Шлем приглушает голос.

– Это сюрприз.

Он снова улыбается.

Мы мчимся извилистыми сельскими дорогами, мимо ярко-желтых полей, пока не подъезжаем к воротам с надписью большими красными буквами: «НЕ ВХОДИТЬ». Раффа снимает с меня шлем и быстро целует меня.

– Не терпится? – спрашивает он, приглаживая мои волосы.

– Угу, – говорю я.

Его брови взлетают, он улыбается – самому ему явно не терпится.

Мы едем по старой грунтовой дороге, заросшей кустарником и деревьями. Зеленый навес такой густой, что сквозь него я вижу только клочья неба. Мы словно едем в лесном туннеле через время или, может, через другой мир. А потом я вижу его – огромный карьер, окруженный серыми скалами, темный, как гранит. Чистая вода отражает яркое небо, а разорванные облака волшебным образом отражаются на ее поверхности, словно небеса прорываются сквозь дыру в земле.

– Пошли? – говорит Раффа. Он прижимает палец к моим губам; вид у него довольный.

Мы снимаем туфли и идем по узкой тропинке к выступающему на солнце куску камня. Раффа достает одеяло, несколько сэндвичей и два пива – похоже на банкет.

– Давай окунемся, – говорит он.

– Я не взяла купальник, – отвечаю я.

– Какая разница? Оставайся в трусах, – говорит он.

– Как мы попадем вниз?

– Мы прыгнем, – сообщает он.

– Отсюда? – спрашиваю я.

– Да, тут не так уж высоко.

Он должен чувствовать мой страх. Я выглядываю с края скалы – там примерно десять метров. Мне видно дорогу, спускающуюся к воде.

Раффа прослеживает направление моего взгляда и говорит:

– Давай, так будет веселее.

– Хорошо, – говорю я.

Я раздеваюсь, прекрасно понимая, насколько я бледная на этом солнце, почти прозрачная, и какой худой должна казаться. Он в боксерах, мешковатых, с принтом с хотдогами. Они выглядят по-дурацки, но ему плевать – он, кажется, чудесно себя чувствует в своей коричневой коже. Он берет меня за руку.

– Не бойся.

– Я не боюсь.

(Ладно, боюсь.)

– Готова? Один, два, три… – говорит он, и мы отталкиваемся от края.

Мы взлетаем.

В подвешенном состоянии мы замираем между двумя мирами – всего на несколько секунд, но в тот момент мне кажется, что существуем только мы вдвоем. Нет больше ничего: ни группы, к которой можно было бы вернуться, ни пугающих планов уйти. Мое прошлое, мои родители и мое будущее исчезают в этом прыжке, в эти несколько секунд ничто и абсолютно все. Мое тело, мозг и душа живы, а не заперты и не приглушены.

Я свободна.

Мы шлепаемся в воду, мое тело опускается на несколько футов в ледяной карьер. Освобожденное принятым исцеляющим крещением. Я пускаю пузыри и вижу лицо Раффы под водой. Он улыбается, затем хватает меня и вытаскивает на поверхность.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– ТВОЮ МАТЬ! ДА-А-А-А-А-А-А-А! – кричу я.

Мы лежим на солнце, моя голова у него на коленях. Он рассказывает мне о том, как приходил сюда ребенком и как это было, что теперь это его тайна, и мы можем оставаться здесь весь день. Я смотрю вверх на облака – я чувствую себя в безопасности, чувствую себя любимой. Я бормочу: «Я чувствую себя свободной».

Он стирает слезу с моей щеки большим пальцем и спрашивает:

– Ты в порядке?

– Да.

Я произношу это слово низким шепотом.

– Я думаю, это лучший день в моей жизни.

И я действительно так думаю.

Иногда мне не хватает города.

Наше путешествие пролегло по восточному и западному побережью Америки. От пустынь Аризоны до алабамских лесов, от красных скал Калифорнии до рек Миссисипи. Окно моего пикапа стало рамкой для пейзажей более десяти штатов, но огни городов в него попадают редко. Религиозные коммуны почти никогда не используют урбанистические декорации.

Почти.

Мы с Джорджией и Себом едем к «Народу Иисусову» в США – в секту, обосновавшуюся прямо в центре жилого района Чикаго. Мили и мили деревьев сменились тысячами футов небоскребов. Дрожь возбуждения охватывает меня при виде этой чуждой среды.

Мы въезжаем в жилую часть города. Опускаются сумерки, золотые огни набрасывают очертания кинематографических силуэтов в барах, на улицах пассажиры сменяются гуляками, а теплый воздух так и манит выпить чего-нибудь, устроившись прямо на тротуаре.

– Я могу раздавить пинту! – восклицаю я с тоской.

Впрочем, эта мысль мимолетна. Мне не терпится оказаться среди «Народа Иисусова». Коммуна располагается в отеле на пятьсот номеров, выполненном в стиле ар-деко, и называется «Дружелюбные башни». Кое-кто, правда, называет их «Башнями ада».

Я бросаю взгляд на часы: почти шесть вечера.

– Они рады, что мы будем сегодня?

Не отрывая взгляда от проплывающих мимо окна пикапа сценок чикагской уличной повседневной жизни, как и я, очарованная ими, Джорджия отвечает:

– Да, они пригласили нас на ужин. На барбекю.

Секта «Народ Иисусов» физически и исторически связана с «Детьми Бога». Обе группы вышли из «Движения Иисуса». То был американский феномен, зародившийся в начале шестидесятых и продолжавшийся половину семидесятых. Многие молодые люди тогда искренне верили, что они будут последним поколением на планете, и, не находя утешения и спасения в наркотиках, сексе и альтернативных идеологиях, возвращались к Христу.

Арена действия «Народа Иисусова» развернулась в Южной Калифорнии: более ста церквей, кофеен и общественных домов. Ее создавали дети представителей высшего класса, в основном белые, из хорошо обеспеченных семей. Они отвергли то, ради чего работали их родители, все, что для тех было важно, от зарплаты до личной гигиены, и объявили Иисуса хиппи.

Для прессы их появление стало золотой жилой.

К июню 1971 года «Движение Иисуса» оказалось на обложке «Тайм». Та потрясающая обложка висит у меня дома в рамке на стене. Она вполне могла быть постером какой-нибудь психоделической музыкальной группы. Христос изображен в стиле поп-арт – слова «Революция Иисуса» в пурпурных тонах на красном фоне окружают его ореолом. А в самой статье начинается просто праздник.

«Свежие лица, широко раскрытые глаза. Молодые девушки и серьезные молодые люди, – писал репортер «Тайм», – докучливые бизнесмены и покупатели на Голливудском бульваре, поблизости от Мемориала Линкольна, в Далласе, Детройте и Уичито, «свидетельствуют» о Христе в захватывающих дух проповедях. Во многих городах открылись христианские кофейни… В Сан-Антонио стрип-клуб был переделан в «христианский ночной клуб». Коммунальные «христианские дома» движения умножаются, словно хлеба и рыбы… Повсюду в изобилии Библии».

Такая инъекция журналистского внимания способствовала тому, что движение буквально взорвало Соединенные Штаты. Вступать в него начали даже поп-звезды, от Джонни Кэша, Джереми Спенсера[36] и Эрика Клэптона до Пола Стуки[37]. Но мне кажется наиболее интересным в истории «Народа Иисусова» то, кто именно основал группу.

В новых религиозных движениях женское лидерство – редкость. И даже не просто редкость. Это почти неслыханно.

Среди женщин, стоявших у руля новых религиозных движений, наиболее известна Шила Ошо. Такова слава последователей Ошо благодаря фильму «Дикая, дикая страна». Они известны тем, кто носили красное и занимались катартическими медитативными и танцевальными практиками. Раджниш несомненно был мессианским лидером, тогда как Шила твердой рукой управляла сектой. Ее можно назвать Маргарет Тэтчер мира культов – сильный, мощный матриарх.

Мне кажется, то, как мы понимаем сам феномен лидерства в сектантской сфере, в значительной степени связано с нашим представлением о токсичной маскулинности. Здесь всегда участвует объективация женщин, превращение женщин в товар, репродуктивный контроль. Женщины воспринимаются как не более чем «второй сорт», просто рабочая сила. Однако зачастую за мужчинами-робинзонами новой духовности стоят своего рода пятницы женского пола. Их поклонницы, любовницы, матриархи, серые кардиналы.

Кто они такие?

У Моисея Дэвида была Мама Мария (Карен Зерби), принявшая на себя руководство группой после его смерти в 1994 году. Бонни Неттлз была соосновательницей «Небесных врат». Кэролайн Лэйтон, в течение десяти лет состоявшая в любовной связи с Джимом Джонсом, способствовала массовому убийству в Джонстауне. Сон Мён Мун, создательница «Церкви Объединения», – жена Хак Джа Хана, и она до сих пор возглавляет эту организацию. «Любимая» супруга Уоррена Джеффса, Наоми Джессоп, поддерживала его, когда тому вынесли приговор за жестокое обращение с детьми.

Их важные, ключевые роли, как и роли им подобных женщин в религиозных движениях, часто преуменьшаются, а истории игнорируются и переиначиваются до такой степени, что их участие не воспринимается как действие человека, обладавшего властью. Вспоминая собственное детство, могу сказать, что мою маму я видела только как пассивное существо, считая ее скорее «одной из нас», чем «одной из них». Мне постоянно хотелось ее защитить.

Отказываю ли я матери в свободе выбора? Была ли она соучастницей происходящего, так же как мой отец? Была ли она его Пятницей?

Как бы то ни было, мы сейчас на пути к общине «Народ Иисусов» в США, секте, основанной Линдой Мейснер, женщиной-евангелистом и самостоятельным духовным лидером.

Линда прошла довольно интересный путь как человек и как лидер. Будучи родом с маленькой фермы в Айове, первую миссию за Иисуса она открыла в Нью-Йорке, сменив идиллические поля на замусоренные улицы и полуразрушенные приземистые дома.

Бруклин в те времена был местом весьма опасным, где убийства являлись повседневностью. При этом Линда поставила себе целью привлечь молодых людей из уличных банд. Довольно энергично и смело как для девятнадцатилетней молодой женщины.

Она не избежала неприятностей: несколько раз на нее нападали с ножом, а как-то ночью одна из бруклинских банд даже попыталась взорвать рьяную проповедницу, заложив бомбы на месте, где она выступала.

Тогда Линда перешла от ипостаси провозвестника к образу пророка.

Направление ее жизни изменило виде́ние: Иисус, стоящий над горизонтом Сиэтла, и слова, прозвучавшие одновременно с этим: «Се стоит Он с исцелением в крыльях Своих». У нее появилась новая миссия, и движение под лидерством Линды резко рвануло вперед.

Немедленно начав подыскивать базу в Сиэтле, Линда нашла помещение на Северной 45-й улице. Свое новое пристанище она назвала «Ковчег». Очень скоро в ее распоряжении была сильная команда «свидетельствующих» – шестьдесят человек, врывавшихся в парки, на пляжи, в приюты для бедных и университетский район, проповедуя молодежи.

Линда назвала их «Армия Народа Иисусова».

Новое движение было мобильным и свежим. «Армия Народа Иисусова» несла слово Божье на музыкальных фестивалях и разгуливала в футболках с изречениями Христа. У них появилось свое радиошоу и журнал под названием «Агапе». Они наращивали количество адептов, силу и мастерство, пользуясь той же тактикой, что революционеры по всей стране, распространявшие идеологии радикалов вроде Карла Маркса.

В какой-то момент «Армия» переехала из «Ковчега» на большой склад, назвав новую миссию «Кофейня в катакомбах». Из шестидесяти энтузиастов выросла организация, проповедовавшая тысячам людей в один вечер. Они раздавали журнал «Агапе» на улицах и начали летать на музыкальные фестивали самолетами, разбрасывая с воздуха листовки.

Иисусова бомбардировка.

Стоя на сцене во время очередной пламенной речи, Линда патетически требовала, чтобы ей вынесли бочку. Затем она предлагала аудитории бросить в эту бочку свои грехи и сжечь их. Так они и делали. В огонь летели наркотики, оккультная литература, фотографии в стиле ню, выпивка и сигареты. Однажды вечером в бочке сгорело наркотических веществ на двенадцать тысяч долларов, и тогда «Армия Иисуса» привлекла внимание прессы – сперва ею заинтересовались СМИ штата, а затем и общенациональные. Вышла статья в «Тайм» и фильм на CBS.

Линда Мейснер нуждалась в учениках, а не только в новообращенных. Ее «армия последних времен» распространялась по миру. Ее пылкость привлекала людей, страстно желавших примкнуть к чему-то подлинному, посвятить себя всеобъемлющей, долгосрочной цели. На пике развития «Армия Народа Иисусова» насчитывала пять тысяч членов. Весьма впечатляюще.

В ночь перед нашим визитом, просматривая видеозаписи выступлений «Армии Народа Иисусова» в США, я словно вернулась во времени, к началу восьмидесятых и девяностых. Проблема преступности и наркомании в тот период в чикагском Аптауне была нешуточной. В районе были тысячи нуждавшихся. В разгар жилищного кризиса «Армия» начала кампанию помощи бездомным. Группа стремилась делать то, что, по их мнению, делал бы Иисус, живи он в Чикаго, – не уклонялся бы от тьмы и нужды, а нырнул бы в глубины, чтобы принести туда свет.

К тысяча девятьсот восемьдесят девятому году миссия «Народа Иисусова» в США окончательно оформилась. Купив «Дружелюбные башни», тот самый отель на пятьсот номеров в стиле ар-деко, они организовали в нем приют для одиноких мужчин и женщин, матерей с детьми. Впрочем, все мое введение в идеологию «Народа Иисусова» и историю их миссии на самом деле не дает полного представления о ярком характере движения.

На видео в фильме о них «Народ Иисусов» выглядит фрагментарным, беспорядочным сообществом альтернативщиков-неудачников. Этакое дитя Игги Попа и Дженис Джоплин. «Живущие в моменте», с дредами на головах, голубыми волосами, пирсингом и тому подобным. Молодая брюнетка рассказывает, как с двенадцати лет думала о том, чтобы свести счеты с жизнью, пока не оказалась здесь; мускулистый мужчина с конским хвостом говорит, как «терял время, занимаясь кражами со взломом, нападая на людей с ножом, совершая преступления на почве зависимости от наркотиков», а потом присоединился к движению; девушка с юным и свежим лицом делится историей о сильной наркотической зависимости в подростковом возрасте и о том, что теперь она чиста и служит Иисусу.

В девяностые у «Дружелюбных башен» змеились очереди из бездомных и зависимых, бродивших по всему кварталу в надежде, что их накормят. Пьяницы устраивались спать на лужайке перед зданием отеля, а приехавшие за сотни миль, чтобы приобщиться к деятельности движения, люди располагались лагерем в собственных машинах. «Туристы» прогуливались выше и ниже по улице, очереди росли. «Народ Иисусов» испачкал руки в буквальном смысле и на самом деле выглядел грязным – засаленным, немытым, однако полным внутреннего ощущения «отстаньте от нас, мы делаем дело Господа!».

Часть меня испытывает уважение к тому, что они делали. Смоделировавшие коммуну и собственную идентичность на основе радикально понятого образа Иисуса, бесстрашные, жившие в районе, где стреляли у них в прямом смысле на пороге. Они не прятались в деревне, разглагольствуя: «Нам надлежит быть чистыми и воспитать в чистоте детей, готовясь к возвращению Иисуса» – и не скрывались в лесу с лозунгом «Нам подобает отрешиться от мира и его влияний!». «Народ Иисусов» говорил: «Христос общался с проститутками, грешниками и не обделил Своим вниманием худшего из всех – сборщика податей», – и собирался поступать так же.

Да, для религиозной коммуны это довольно радикально.

И в то же время, когда те очереди толпились у фасада, с черного хода можно было увидеть детей «Народа Иисусова»: они играли в баскетбол, подростки присматривали за младенцами, кто-то из младших носился вокруг на роликах. А сам отель стоял между ними, разделяя и объединяя две сцены и два мира: оплот для миссии, приют бездомных и – семейное жилище для детей.

Мы подъезжаем к «Дружелюбным башням» сегодня вечером, со знанием всей их истории, намереваясь провести немного времени с «Народом Иисусовым» в США.

Когда мы входим в отель, от мраморной стойки – яркой, светлой и обладающей неким старомодным шиком, – доносятся отзвуки чужих разговоров. Говорят, в этом месте останавливался Аль Капоне, и где-то в недрах здания существуют секретные туннели, которые он использовал для того, чтобы таскать к себе Мэрилин Монро. Я воображаю аромат его сигар, цоканье ее каблуков под этими сводами в стиле ар-деко. Однако сегодня под изящной стеклянной крышей бродят пожилые люди, на велосипедах ездят дети, а подростки забиваются толпой в старинные лифты, чтобы подняться в «Башни».

– Эй, привет, как дела? – спрашивает нас одетая в черное женщина за стойкой.

– Хорошо, спасибо. Мы съемочная бригада, приехали, чтобы остановиться в…

– Да, я догадалась. – Женщина хрипло смеется, указывая на наши вещи. Она успела оглядеть нас с головы до ног и все время нашей короткой беседы поигрывает с кольцом в носу. – Все на месте. Присоединяйтесь. Надеюсь, вы голодны.

Следуя за ней во внутренний двор, мы будто входим прямо в кадр из фильма о «Народе Иисусове» в США: это параллельная вселенная. На меня обрушивается запах бургеров, пикантный и дымный, в воздухе накладываются друг на друга смех и болтовня. Рядом носятся дети на роликах, баскетбольные мячи бьют по бетону.

Мы действительно добрались сюда.

Проходя мимо компаний по-рокерски выглядящих хипстеров с пирсингом и в широкополых шляпах, я представляю, как могла бы интервьюировать этих парней за кулисами музыкального фестиваля. Мы становимся в очередь за едой, нас окружают люди с разнообразными прическами: голубые волосы, розовые волосы, дреды. На ком-то из присутствующих татуировки, кто-то предпочитает большие цепочки. Накладывая на картонную тарелку капустный салат и хлеб, я замечаю двух девушек лет четырнадцати, которые сидят поодаль и тихо рисуют.

Странное, неуместное здесь, спокойное зрелище.

Я толкаю Джорджию локтем.

– Видишь тех девочек?

– Ага, – отвечает Джорджия, не поднимая глаз.

У одной из них брекеты, длинные густые волосы, и она излучает безмятежность.

– Я хочу познакомиться с ней, – говорю я.

Тут нас перехватывает Нил Тейлор, один из лидеров «Народа Иисусова» и руководитель их отдела по связям с общественностью. Седовласый, гладко изъясняющийся, ловкий. Все, что он говорит, Тейлор произносит с полуулыбкой. Это талант, свойственный телеведущим и тем, кто обучен работать со СМИ.

Мне хотелось бы уметь разговаривать с полуулыбкой.

Увы, мое лицо выдает все мои эмоции, а также некоторые из тех, которых я не испытываю. Поэтому сейчас я надеюсь, что на нем не отражается то, насколько я отсоединена от того, что нас окружает, именно потому, что сотрудник пиар-службы «показывает» нам отель. Мне сложно вовлечься, получая информацию из таких первых рук.

Двигаясь вслед за Нилом в этом «официальном» туре, я словно проваливаюсь в один за другим карманы реальности, которые мы пересекаем: по коридорам бродят скопления людей, в атриуме какие-то девушки играют на гитаре, тут и там снуют уборщики, с кухни доносится стук сковородок и кастрюль, матери тащат белье для стирки в подвал. В главном обеденном зале на стенах – тысячи фотографий. На них дети, музыкальные группы, фестивали, родители, автомобильные путешествия и даже пара изображений из самого начала, во времена Линды Мейснер. Их автобус с надписью «Народ Иисусов» такой же, как тот, на котором мои родители отправились в Амстердам.

Завершая тур, Нил открывает дверь в забитое двухъярусными кроватями общежитие; в комнате висит аромат древесины.

– Не возражаете, если мы поселим вас здесь? – спрашивает он.

К этому моменту я, Себ и Джорджия успели поделиться всем, чем только можно, от зубных щеток до трусов, так что перспектива делиться комнатой – последнее, что может нас испугать. Мы договариваемся встретиться с Нилом первым делом завтра утром и продолжить знакомство с группой.

Звуки, издаваемые спящими рядом со мной, смешиваются с шумом города: отдаленные гудки, голоса на улице. Я лежу в кровати, погрузившись в созерцание сосновых реек, удерживающих на себе устроившуюся на втором ярусе надо мной Джорджию. Эти куски дерева соединяют между собой мою нынешнюю постель, детские воспоминания о бесконечных общежитиях, в которых мне приходилось ночевать, и память о нижнем ярусе кровати в «Двенадцати коленах».

Следующий день мы начинаем с кофехауса «Народа Иисусова». Сияющий и бодрый, Нил рассказывает нам о различных кофейных зернах и сортах. Больше похоже на экскурсию от бариста, а не члена религиозной коммуны. Нил проводит нас по офисам «Народа Иисусова», показывает их типографию, в которой они печатают свой журнал «Краеугольный камень». Приводит нас в школьный класс для детей. Пустующая в это время дня аудитория залита солнечным светом и заполнена стульями разного размера. На стенах развешаны художественные работы, – кажется, их рисовали люди всех возрастов.

Нил хочет познакомить нас с Джоном, архивистом и историком. Нил говорит, что Джон даст нам «безупречное описание того, как «Народ Иисусов» появился, рос и менялся». Я ловлю себя на мысли о том, что нам вне всяких сомнений предложат вычищенную версию истории группы. Я уже готова изобразить ту же заразную полуулыбку, которую выдавила из себя вчера.

– Движение Иисуса больше, чем его обычно представляют. Гораздо шире пределов, установленных многими исследователями. Оно знаменует собой пробуждение всей культуры.

Кажется, Джон абсолютно счастлив увидеть слушателей, заинтересованных предметом его занятий.

– Со временем оказалось, что пробуждение это движется в разных направлениях. История группы сложна, в ней случались пересечения с другими движениями, харизматическими, с движениями общественных активистов.

– Да, я знаю, – киваю я.

– Мне говорили, что вы росли в религиозной группе, – произносит Джон. – В какой именно?

Хотя перед приездом сюда я рассказывала представителям «Народа Иисусова» о своем бэкграунде, вопрос Джона застает меня врасплох.

– Я росла в «Детях Бога», – отвечаю я.

Джон делает резкий вдох:

– Вы шутите?

Его реакция еще более неожиданна.

– Не-а, я более чем серьезна.

– Вам известно, какова история наших отношений с «Детьми Бога»? – спрашивает меня Джон.

Я качаю головой.

Голосом, упавшим почти до шепота, Джон рассказывает, как в период, когда Линда Мейснер и «Армия Народа Иисусова» триумфально покоряли все новые вершины, в самом начале, во времена бочки для сжигания наркотиков, приглашения CBS и статьи в «Тайм», ситуация неожиданно обернулась драматически мрачным образом.

Сама Линда так описывала тот этап в жизни группы: «Это было истинное возрождение, и я бы хотела сказать, что так продолжалось, с моим участием, по сей день, как движение от победы к победе. Увы, здесь начинается важная, но печальная часть моей истории. Я делюсь ею для того, чтобы вы, следующее поколение, избежали ошибок, которые совершила я».

Джон смотрит на меня прямым взглядом и говорит:

– Главными действующими лицами «печальной истории», о которой упоминает Линда, были «Дети Бога».

Компания CBS как раз тогда сняла документальный фильм, так и называвшийся – «Дети Бога», который транслировался на канале «60 минут». Фильм делался на техасском ранчо группы и рисует ее в доброжелательных и позитивных тонах. И он настолько понравился зрителям, что его демонстрировали по телевидению дважды. Линда тоже посмотрела фильм и решила, что у «Детей Бога» прекрасная музыка, они хорошо организованы и представляют собой еще одно из множества пламенных, образованных молодыми людьми сообществ за Иисуса. Линда пригласила представителей «Детей Бога» сыграть в кафе «Катакомбы». Совершенно обычное предложение – в том кафе каждый вечер выступали различные музыкальные коллективы.

Джон продолжает:

– Когда они приехали, мы думали, что они будут играть свою музыку. Но на уме у них было совсем другое: рейдерский захват «Армии Народа Иисусова».

Предположительно Моисей Дэвид велел своей дочери Деборе познакомиться с Линдой под видом лидера «Детей Бога». Молодая и харизматичная Дебора в этом качестве производила потрясающее впечатление. Линда счастлива была пообщаться с ней и оказалась совершенно неготовой к тому, что последовало дальше.

А дальше было вот что. Команда «Детей Бога» разделила руководителей «Армии Народа Иисусова» и целую ночь убеждала их, что единственной группой, способной принести этому миру реальные перемены и начать революцию, является их собственная. Поэтому лидеры «Армии» должны присоединиться к «Детям Бога», сейчас же. И это сработало.

Почти вся верхушка «Армии Народа Иисусова» из Сиэтла и Такомы после двенадцатичасовой встречи с «Детьми Бога» ушла. Словно те были вакуумной ловушкой для мух, поглотившей всю «Армию» сразу. «Дети Бога» не просто хотели обратить лидеров чужого сообщества, – они собирались растворить само это сообщество в своей группе.

Оглядываясь после назад, Линда осознала, что представившаяся ангелом света Дебора в действительности попросту промыла ей мозги.

Сопровождавшая раскол «Армии» драма привлекла внимание репортеров. СМИ написали, что Линда присоединилась к «Детям Бога». Попав в «Ассошиэйтед Пресс», история обрела общенациональный масштаб. По-видимому, не обошлось даже без драк у порога кафе «Катакомбы», куда «Дети Бога» запретили входить некоторым членам «Армии Народа Иисусова». Отныне «Дети Бога» считали это кафе своим.

Звучит как описание скорее мафиозного налета, чем события в духовной жизни.

Кажется, Джон почти готов просить прощения за эту историю, словно ему жаль, что именно он был тем, кто рассказал мне подобное. Как будто я в первый раз слышу о том, как моя группа причинила кому-то ущерб.

«Дети Бога» отправили Линду Мейснер в Европу, где она проповедовала от их имени, пока не появились письма Дэвида Берга о «свободном сексе». Для Линды они стали тревожным звоночком, и она ушла из группы тогда же, на той же неделе. Однако, поскольку она бросила своих последователей в «Армии Народа Иисусова», то теперь осталась ни с чем.

– Так что, Линда вернулась в «Армию»? – спрашиваю я.

Джон качает головой:

– Нет. Она открыла собственную миссию в Дании.

Должно быть, ей было стыдно возвращаться.

Услышав все это, я не могу не испытывать к Линде сочувствия. Она начинала со столь прекрасных и чистых побуждений, была полна рвения и создала яркую миссию. И «Дети Бога» уничтожили ее. Волки в овечьей шкуре пожрали и саму Линду, и ее дело. Да еще предательство Деборы – женщины, притворявшейся лидером. Не исключено, что Линда ощущала родство с ней, даже связь, как с такой же, как она, руководительницей «пылкой» религиозной группы.

– Линда когда-нибудь еще общалась с кем-то из «Детей Бога»? – спрашиваю я у Джона.

– По-видимому, в тысяча девятьсот девяносто восьмом ей звонила Дебора. Она плакала и говорила, что солгала и что, скажи она всю правду о ее отце, Моисее Дэвиде, Линда ни за что не стала бы иметь с ними дело, – отвечает он.

Мне известно, что к тому времени Дебора отошла от «Детей Бога» и написала книгу с разоблачением Дэвида Берга. Я читала эту книгу и потому знаю, что в период, когда Дебора общалась с Линдой, она скрывала не только то, что ее отец уже представил лидерам группы новые сексуальные практики, но предпринимал активные попытки жениться на собственной дочери. Дебора признается, что Дэвид Берг годами сексуально использовал ее. Как раз тогда к секте присоединились мои родители, а Моисей Дэвид жил в глухом переулке, в укрытии. Это история невероятно жестокой семейной динамики, власти и абьюза. Дэвиду Бергу удавалось держать свою дочь под контролем так долго, он заставлял ее проповедовать от его имени и даже убеждать других молодых людей следовать за ним. И за кулисами он ее насиловал. Все это время. Так что я сочувствую Линде и мне горько из-за Деборы.

Никто не вышел из этого нормальным.

– А после в том телефонном разговоре Дебора умоляла Линду простить ее, – продолжает Джон.

Я надеюсь, что Линда была рада по крайней мере узнать, что то, что она видела и чувствовала, ее осознание неправильности происходившего, верны и отвечают действительности. Пусть это и не могло изменить прошлого.

– Она ее простила? – спрашиваю я.

– Конечно, да, – говорит он.

Нил приводит нас обратно в отель ближе к вечеру. Мы шагаем по огромным коридорам, заполненным желтым цветом и ароматом старого гостиничного ковролина. Кажется, в длинных холлах с обеих сторон по сотне дверей. Двери пестрят украшениями, явно авторства живущих в комнатах детей и подростков: отметками с именами детей, стикерами с цитатами из Библии. Цитаты подчеркивают индивидуальность выбравших их.

Голос Нила звучит на заднем плане и кажется приятным и монотонным фоном для моих фантазий, кружащих вокруг отеля и миров, которые лежат за этими дверьми.

– Вы знаете, сам принцип общинной жизни… он ведь неприятен. – Нил возвращает меня к реальности.

Хм?

– Я здесь живу потому, что очень сильно люблю всех этих людей, моих соседей. Хотя все они раздражают ужасно. Все, включая меня. Но у нас случаются чудесные моменты единения и открытости, и все мы можем всегда рассчитывать на поддержку в трудные времена.

Я знаю, что он говорит правду, хотя и ощущаю некий рекламный налет в его словах. В живущих вместе и помогающих друг другу людях есть нечто неожиданно прекрасное.

Мы идем дальше. Нил говорит:

– Прежде мы предоставляли один этаж в отеле нуждающимся, но сейчас тут живем только мы, а на верхнем этаже у нас дом престарелых.

– Так вы больше не помогаете бездомным? – спрашиваю я.

– Если вы клоните к теме, которую мы с вами условились не затрагивать, позвольте мне не отвечать вам.

Его холодный тон заставляет меня поежиться. «Тема», которую Нил имеет в виду, связана с судебным иском некоторых членов группы против «Народа Иисусова» в США. Когда я вела переговоры о приезде сюда и съемках, мы обсуждали это, и я согласилась не спрашивать ни о суде, ни о том, что привело к нему. Так что «тема» – абсолютное табу.

– Простите. Я правда не хотела манипулировать вами, – говорю я Нилу.

Интересно, а не наткнулась ли я, сама того не понимая, на причину конфликта? Возможно, то, что коммуна жила бок о бок с зависимыми и бездомными, и стало проблемой? Нил поэтому заткнул меня?

Отель за это называют «Башни ада»?

И тут я замечаю ее. Девушку-подростка с темными волосами и брекетами. Она идет впереди нас. Смотрит через плечо, улыбается и скрывается в своей комнате.

Позднее, когда экскурсия Нила заканчивается, я вновь спускаюсь на второй этаж на лифте, возвращаюсь в коридор с отметками и именами детей на дверях и осторожно стучусь в ее деревянную дверь.

– Эй! – Она улыбается, открыв. – Вы из той съемочной группы?

– Да, – отвечаю я. – Прости за то, что беспокою, но я просто думала – возможно, мне удастся увидеть, как у вас выглядит типичная комната подростка.

Надеюсь, мои слова звучат не так жутко, как я их ощущаю.

– Ну, не сказать, что моя комната типична, – отвечает девочка со смешком. – Не каждый держит ферму рептилий под кроватью.

Ее зовут Саванна, ей пятнадцать лет, и она родилась здесь, в отеле. У нее живут ящерицы, головастики, и еще она разводит два вида сверчков. И все это в ее маленькой комнате. У кровати стоят банки с пауками. Саванна говорит мне, что хочет быть естествоиспытателем или биологом. Открыв одну из банок, она позволяет пауку выйти и размяться, прогулявшись по ее руке. Тем временем она рассказывает, что не ходит в местную школу, а учится в светской в паре кварталов отсюда.

– Что ты говоришь детям из своей школы об этом месте? – спрашиваю я, помогая Саванне разбирать корм (мертвых жуков) для ее сверчков.

Она смеется:

– Ну, тут требуется осторожность, иначе люди могут решить, что мы – культ. А это не так. Я объясняю, что мы живем в отеле, управляем миссией помощи бездомным, нас тут пять сотен, и мы – церковь. Рассказываю, что мы делимся деньгами с группой, а группа о нас заботится.

– Да, и правда звучит непросто. Ну, знаешь, когда все живут под одной крышей и за счет общего бюджета, то это не похоже на церковь. – Сказав так, я думаю о том, как сложно было мне, впервые уехав от группы, объяснить ту жизнь, из-за чего я молчала о культе годами.

– Ага, но сейчас у меня получается уже лучше, – говорит Саванна.

Я слышу знакомую историю о том, как ее родители присоединились к коммуне в поздние семидесятые, услышав зов Бога, как они были «спасены». В точности то же, что я знаю о большинстве взрослых, ушедших в культы. Поэтому я спрашиваю у Саванны, как живут здешние подростки.

– Ну, начать с того, что мы единственные, кто поднимается на крышу.

Она ведет меня наверх, туда, где крыша смыкается с невероятным чикагским горизонтом, и звезды встречают небоскребы, где воздух кажется более чистым, хоть тут и центр города.

Магия – и она принадлежит им, детям.

Саванна рассказывает мне, как училась здесь, в группе, в детстве. Как тяжело ей было «учиться так». Ее оценки рухнули на самое дно. А после этого она сделала нечто, чего никогда не делала прежде, – ушла одна из коммуны и принялась гулять без всякой цели. Побродив какое-то время на автопилоте, Саванна обнаружила, что стоит у ворот городской школы и просто смотрит на них. Ее увидел охранник и привел в кабинет директрисы. Саванна ей сказала, что хочет поступить в эту школу. «Я вроде как ляпнула, не подумав. Я не представляла, почему раньше была такой подавленной. Но потом все, кажется, обрело смысл».

На закате мы с Саванной отправляемся к озеру Мичиган. Мы сталкиваемся с детьми из «Башен», когда песок уже начинает отсвечивать голубым. Смех доносится до нас эхом со всех сторон. Дети закапывают друг друга в мягкий пляжный песок, перебрасываясь шутками о том, как дома «ходят друг к другу в гости» (через коридор). Это интимные и такие знакомые мне сцены: взросление в коммуне, где ты делишь с другими все – еду, гормоны, абсолютно все. И здесь сегодня, как и у нас тогда, это тоже выглядит нормально. Впрочем, возможно, нормально то, что ты знаешь.

Вода мерцает, в ней отражается Саванна, играющая в волейбол, хохочущая, почти парящая. Похоже, она тут счастлива.

Позднее вечером я откидываю одеяло на нашей двухъярусной кровати, усталая и предвкушающая сон.

– Мне ответил один из тех ребят, что подали в суд на «Народ Иисусов», – говорит Джорджия.

– Правда? – Я расправляю простыни. – Интересно. Они хотят поговорить?

И снова я лежу, смотрю на деревянные рейки над собой и представляю, какой должна была быть жизнь ребенка, который рос здесь много лет назад. Саванна кажется такой всесторонне развитой. То, что она ходит в школу, и группа допускает, чтобы на девочку влияли «извне», дает надежду.

Но что-то не так, да? Могу ли я быть объективной хоть на грош?

Однако отчего что-то непременно должно быть не так? Я обнаруживаю связи потому, что таковые существуют, или мой мозг желает видеть их? Возможно, я чрезмерно впечатлительна? Ищу я паттерны или творю сама? Мое бессознательное хочет собрать все увиденное воедино, включая историю с судом, придать всем данным смысл. Но я также вижу собственные эмоциональные связи с тем, что я исследую, они отбрасывают меня назад к моментам собственного прошлого. Я вижу аналогии со своей группой в верованиях, идеологиях и даже в лицах. Как будто утомленный детектив из телешоу, натягиваю цветные нити между событиями, фотоснимками, людьми и постулатами их веры. Я оживляю эти связи.

Цветные нити, которые пересекают друг друга, пока я погружаюсь в сон.

Красная пряжа, синяя пряжа, зеленая пряжа.

Я падаю вверх шахты лифта в «Башнях», тень от меня ложится на подвешенную нить. Бегу по коридору, ноги разрывает болью, как будто мне приходится идти сквозь плотное желе. Я цепляюсь за углы, хочу вырваться из холла. Нить тянется по липкому гостиничному ковролину. Преследуя ее, я ощущаю, что внутри заканчивается воздух. Крошечные пузырьки кислорода поднимаются из моего рта, я ударяю кулаком по деревянной двери, распахиваю ее.

Я просыпаюсь, задыхаясь.

Следующим утром, сидя за чашкой кофе, я указательными пальцами тру глаза, в неуклюжей попытке прогнать усталость. Скоро по скайпу должен позвонить Джейми, парень, живший в группе до своих двадцати. Руки у меня слегка дрожат, от кофеина, недосыпа и, может быть, нервозности. Звук входящего вызова возвращает меня к реальности. Джейми возникает на экране, и, едва я вижу его, моя нервозность рассеивается.

– Мои родители присоединились к «Народу Иисусову», когда мне было два года. В сущности, можно сказать, что я родился и вырос здесь. У меня нет никаких детских воспоминаний о мире «снаружи», – произносит с экрана мужчина с красивым и открытым лицом.

Джейми делает паузу, и я чувствую, что к тому, что он расскажет дальше, стоит отнестись серьезно. Кажется, ему уже приходилось настаивать на правдивости и подлинности своего видения.

– «Народ Иисусов», – говорит Джейми, – навсегда останется моей семьей, вне зависимости от того, что они думают обо мне или что я о них думаю. Но, как и в каждой семье, и в каждом маленьком городе, тут есть место для тьмы и света, испытаний и побед.

Я киваю. Мне слишком хорошо знакомо, насколько сложно расти среди людей, которых любишь, будучи вынужденным буквально вырезать из каждого дня кусочки радости, которые все равно окажутся перемешанными с тьмой. А может, это и есть взросление? Может, такое происходит с каждым, кто был ребенком?

– Я понимаю, почему ты защищаешь их, – произношу я.

В его глазах одна только серьезность, когда он продолжает:

– Потребность защищать их врожденная, типа коленного рефлекса. Мол, ладно, я хочу поговорить о чем-то не то чтобы нормальном, но я люблю их. Действительно люблю.

Джейми словно сражается с болью, выдавливая это из себя.

– В две тысячи седьмом, когда я вышел из шкафа и как бы осознал, чего хочу от жизни, я жил в Индиане в маленьком городке. Я знал, что то, что произошло со мной, когда я был адептом группы, никуда не денется, и поэтому решил, что перееду в Чикаго и сниму тот фильм.

И вновь знакомая история.

– Я просто хотел поговорить с ними. Мне надо было пообщаться со всеми, с кем я только мог, по поводу детства в «Народе Иисусовом». О том, как это ощущалось, как мы справлялись с этим уже взрослыми, уйдя оттуда. С чем мы столкнулись… знаете, психологически и эмоционально. Вы понимаете, идея родилась из любви. Я думал: «Я сниму кино, которое поможет примирению, поможет всем нам исцелиться». Мне хотелось заново обрести коммуну, которую я так любил.

Я верю каждому его слову, они отзываются у меня в душе. Видно, насколько нелегко ему продолжать:

– Такой фильм я хотел снять…

– Как я понимаю, все обернулось несколько иначе, – мягко замечаю я.

Он вздыхает:

– То, что я снял в итоге, травмировало меня. Мне было очень трудно работать над материалом, там было столько ужасающего, столько тьмы. Насилие над детьми, абьюз.

Если бы мы с Джейми сами были внутри документального фильма, комната заполнилась бы резким звоном и ощущением нехватки воздуха. Наездом камеры вам показали бы, как мои ногти впиваются в ладони, и все покрыл бы стук моего сердца, бьющийся о слова Джейми, рассеивающийся эхом. Но мы в реальности, и ничего не происходит, лишь горе заливает ту же комнату.

Тут только он и я. Все потрясающе не драматично.

Тихим голосом Джейми рассказывает истории детей в отеле, которыми злоупотребляли сексуально. Он был одним из них.

– Из тех ста двадцати людей, с которыми я говорил, это произошло с семьюдесятью.

Джейми думал, что то, что он пережил, – единичный случай. Но раз за разом в интервью с другими всплывала та же самая история.

– Твою мать! Так много, – отвечаю я и думаю, что и одной истории с Джейми было бы достаточно, чтобы считать это ужасным. То, чем он поделился, нельзя отбросить, невозможно сделать вид, что ты не слышал этого. Абьюзу подвергались все: малыши, те, кто едва подрос, подростки. Никто не избежал насилия.

Я спрашиваю Джейми, кто был абьюзерами – люди извне или же члены группы?

– Три человека в моем фильме в тот период обвинили одного из лидеров. Он и его жена первыми ушли из «Народа Иисусова». Большую часть лидеров обвинили в совершении абьюза или соучастии. Никто об этом не писал никогда. Происходившее замалчивалось, все держали язык за зубами… Они не ожидали, что это буду я.

Все молчали, кроме Джейми. Я знаю, как способно давить желание высказаться и каким оно может стать бременем.

Джейми продолжает:

– Они отослали детей, которые могли заговорить, желая изолировать, и убеждая их, что они сами виноваты: «что вы делали?», «почему сняли штаны?», «почему были в той комнате с тем человеком?»

Такое отношение – говорить детям, что они могут быть виновны в происшедшем, – тоже насилие, оно вредит не меньше, чем физические действия. Я думаю о том, что так ведь делают не только в религиозных коммунах или церквях. Коварная жестокость возложения ответственности на жертву возможна всюду. В группе скрывали все успешно до такой степени, что Джейми не знал о том, что кто-то еще подвергался домогательствам, пока не снял свой фильм.

После всего услышанного в интервью Джейми решил, что поднять голос значит обратиться в суд.

– Несколько моих друзей, принимавших участие в съемках, поговорили с адвокатом, и я присоединился к их судебному иску против группы.

Так они начали процесс против «Народа Иисусова» (который был в конце концов заброшен, поскольку члены группы приказывали свидетелям молчать). Это и была «тема», о которой не хотел говорить со мной Нил.

По окончании звонка я чувствую себя ошеломленной. Разве я не хотела знать, что случилось в «Башнях»? Теперь я знаю. И это, случившееся, – за гранью добра и зла.

Весь день я избегаю возвращения в отель. Сижу в общежитии, просматриваю отснятый материал, чищу оборудование, убираюсь в комнате.

Но вечером я все же возвращаюсь. Я думала, что пришла, чтобы найти Саванну, но, оказавшись здесь, уже не совсем уверена, так ли это. Ступая по липкому ковру, я чувствую, что коридор как будто бы сжимается вокруг меня. Я прохожу мимо дверей с именами детей, рисунками, картами и стикерами, мимо той, на которой написано: «Саванна изменит мир». Внутри меня колышется тревога, покалывание в руках ползет наверх, к груди. Я хватаюсь за горло, мне словно кто-то надел на голову полиэтиленовый пакет, мне нечем дышать.

Сделав пару шагов по пожарной лестнице, я вываливаюсь на черную крышу, падаю на четвереньки. Паника захватывает меня целиком. Дрожа, я вскоре прихожу в себя. Перед глазами все плывет, а легкие измученно вдыхают ночной воздух. Руки по-прежнему зудят.

Черт, я должна собраться.

Мы не можем говорить о том, что я узнала. А даже если бы могли, то что? Ущерб уже был причинен. Дети, ходившие по этим коридорам, теперь таскают с собой травму. Если бы я спросила, Нил Тейлор подтвердил бы, что лидеры виновны? Боль, разочарование и раздражение накрывают меня от того, что даже группа, которая, похоже, делает нечто действительно хорошее и доброе, оказалась запятнана подобным.

Я спрашиваю себя, насколько далеко может зайти судебное дело против «Народа Иисусова». Может ли оно через столько лет помочь исцелиться тем, кто пострадал. Вспоминаю о суде над «Детьми Бога» в Великобритании и том дне, когда нам сказали: «Мы победили», – и как прошли годы, прежде чем я осознала, что случилось на самом деле.

Судья постановил, что группа должна прекратить следовать учениям Дэвида Берга, касающимся сексуального насилия и приведшим к нему. Прекратить практику «кокетливой рыбалки», отказаться от «закона любви». В некотором смысле адептов заставили отречься от Моисея Дэвида. И они согласились. Они предпочли отказаться от того, во что верили, нежели допустить, чтобы у них забрали детей. И они смогли сделать это только потому, что к тому времени, когда судебное решение вступило в силу, Дэвид Берг был мертв.

Я прочла приговор спустя много лет после тех событий:

«Я абсолютно убежден, что Дэвид Берг был одержимым сексом извращенцем, безрассудно развратившим своих последователей и причинившим многим из названных последователей серьезный ущерб. Каковой ущерб Дэвид Берг не пытался исправить или признать личную ответственность за него. Лицемерным образом сам он не практиковал то, что проповедовал: покаяние как способ очищения души. Теперь он мертв. Да помилует Господь его душу. Найдется достаточно людей, которые не станут оплакивать его уход».

Прочтя заключение суда, я не могла поверить, что это описали нам как «победу». Нам же говорили, что следует скорее умереть, чем отказаться от учений Моисея Дэвида.

Уйдя из дома, я верила, а может быть, надеялась, что группа, в которой я росла, – всего лишь аномалия. Что это исключение, – да, неприятное, но «мы» не более чем крохотная доля всех остальных людей планеты. Но позже я начала догадываться, что мы не были уникальны. Таких, как мы, оказалось больше, чем я могла вообразить. Просто потому, что группы, как наша, возникают из человеческих потребностей.

Я хотела обозначить то, что они с нами делали, грифом «безумие», определив его как нечто темное, необъяснимое. Как поведение серийного убийцы. Что тут анализировать? Они – чистое «зло». Отличное от нас. Простое. Весьма удобно и намного легче, чем увидеть, каким банальным бывает окружение, психологическое и социальное, которое рождает «зло». Как элементарно бывает воспроизвести его.

Но все же как нам удается снова и снова умножать страдания и тьму, даже когда наши изначальные побуждения чисты?

На следующий день за завтраком мама Саванны рассказывает нам, как подать заявку о приеме в группу. Как желающие проходят проверку и какие предоставляют сведения о себе. Я спрашиваю ее об обвинениях в абьюзе и снова получаю предупреждение не вдаваться в эту «тему». Однако мама Саванны недвусмысленно сообщает, что люди, совершавшие преступления на сексуальной почве, не допускаются сюда.

Через пожарный выход выбравшись на крышу, я смотрю с Саванной на Аптаун. Саванна делится мечтами о том, чтобы Берни Сандерс стал президентом, говорит, что получила стипендию на обучение в одной из лучших школ страны, что хочет однажды создать свою семью. Слушая ее, я думаю, что, возможно, из «Башен» все же может выйти что-то хорошее. Я спрашиваю у Саванны, в безопасности ли здесь дети. Она отвечает: «Им известно, что у нас не всегда все делали правильно, но это изменилось, и теперь все хорошо». Я понимаю, что ответ максимально близок к тому, что мне хотелось бы услышать, что ближе я не подойду. Неудовлетворенная, без ощущения законченности дела, я все же ощущаю эгоистичное облегчение из-за того, что могу разрешить себе уйти.

Покидая «Народ Иисусов» в США и Чикаго, я звоню еще раз Джейми. Хочу узнать, какой результат всего случившегося устроил бы его.

Джейми говорит:

– На самом деле, некоторое время я ненавидел этот фильм и предпочел бы, чтобы его не было. Таким я чувствовал себя ограбленным. Я ощущал, что все произошедшее так много у меня отняло. Меня переполняла горечь, – ну знаешь, в духе: зачем я это сделал?

Слова Джейми похожи на удар кулаком в живот. Я что, тоже двигаюсь к такому выводу?

Я думаю о собственном путешествии – приключении, горе, процессе понимания и исцеления – и задаю Джейми вопрос, ответ на который совсем не уверена, что хочу слышать.

– Так ты не знаешь, стоило ли оно того?

– Ну, теперь я знаю, что стоило. Да. Теперь группа совсем не такая, какой была, не такая, как еще пять лет назад или десять. Публичное обсуждение происходившего там сексуального насилия над детьми помогло коммуне измениться к лучшему.

Я киваю, молясь о том, чтобы его нынешние чувства, то, как он расстался с группой, на самом деле были исцеляющими и мирными, чтобы на мучительном пути, который ему пришлось пройти, он обнаружил что-то полезное.

Джейми добавляет:

– Сейчас я доволен сделанным и горжусь этим.

Я отвечаю, что тоже горжусь им. Он потратил семь лет на тяжелую работу, взглянул на собственную жизнь с такой точки зрения, с которой, вероятно, никогда не хотел, вынужден был слушать об абьюзе, совершенном с другими. Подобное само по себе глубоко травматично. Для того чтобы отправиться в такое путешествие, нужно быть очень смелым, и у этого есть своя цена. Невозможно остаться не затронутым в расследовании злоупотреблений, которые совершались у тебя дома. Но сделанное оказало мощный эффект: столкновение с обвинениями заставило «Народ Иисусов» в США измениться. Они изменились, потому что Джейми отказался молчать.

Я спрашиваю, чего он теперь хочет от группы.

– Я хочу, чтобы они сказали: «Мы слышим ваши голоса, мы слушаем, – ответил Джейми. – Мы знаем, через что вам пришлось пройти, что эта часть вашего детства была ужасно разрушительной. Нам так жаль, мы просим прощения от имени всех членов коммуны. Всех, кто здесь живет. Большая часть лидеров, участвовавших в этом, покинула группу. Мы желаем вам всего наилучшего. Группа – мы – по-прежнему ваш дом. Мы по-прежнему любим вас».

Я кладу трубку со слезами на глазах. Так естественно хотеть подверждения того, что с тобой случилось, признания, что тебе причинили боль, прекращения газлайтинга. Так просто сказать тем детям, что они ничего не придумали, что в происшедшем не было их вины, что их любят.

И что они будут услышаны.

Мой план опасен. Я чувствую, что рискую, но это лучше, чем вовсе не иметь плана.

Раффа помогает мне разработать стратегию «побега».

– В какое время дня они не могут тебя поймать? Для того чтоб заработать немного денег, понадобится больше, чем тридцать пять минут. Даже смены в пабах длятся минимум четыре часа.

– Смены? – спрашиваю я.

– Да, отрезок времени, в который люди работают. Он называется «смена», – отвечает Раффа.

Я киваю.

– Думаю, если планировать время, то это должно быть после «отбоя».

Весь план крутится вокруг денег.

Мы все обдумали и решили, что мне нужно шестьсот фунтов.

Звучит совершенно фантастически. Нереальная цель.

Шестьсот фунтов за новую жизнь.

Шестьсот фунтов – цена моей свободы.

У меня около девяти месяцев на осуществление задуманного. Через девять месяцев мне исполнится шестнадцать. Сейчас из группы ушло уже достаточно людей, чтобы я могла представить, что произойдет, если не продумать все досконально. Все может пойти не так. Мне больно вспоминать истории о девушках, моих знакомых, сбежавших и ставших секс-работницами и стриптизершами. Когда у тебя нет образования и средств, то кажется, что есть лишь одна вещь, которую ты можешь предложить. А нам всю нашу жизнь вбивали в голову, что продавать ее нормально.

– Значит, после девяти вечера, – говорит Раффа. Он знает мое расписание.

Мы просматриваем газету, он показывает мне раздел с объявлениями о работе.

– А! Вот, смотри, требуется персонал в ночной клуб в городе, смена – с десяти вечера до двух ночи, можно без опыта. Давай запишем тебя к ним на собеседование, – предлагает Раффа.

– Со скольки лет берут? – уточняю я.

– С восемнадцати.

– Я могу это сделать, – произношу я, надеясь, что выгляжу уверенно.

– Тебе понадобится накраситься и чуть принарядиться, и ты сойдешь за восемнадцатилетнюю, – соглашается Раффа. Затем смотрит на меня и добавляет:

– И тебе придется врать.

Это не должно быть так уж сложно.

Через две недели Раффа везет меня сквозь сияющий огнями центр города в клуб. Сегодня моя первая смена. Внутри все гудит: нервы на взводе, я боюсь, что меня схватят.

Слишком поздно сдавать назад.

– Я буду ждать тебя прямо тут, когда закончишь, хорошо? – успокаивающе говорит Раффа. – Эй, ты в порядке? Удачи.

Я вхожу в двери бара «Берег Москитов» и ощущаю запах кислого пива, сигарет и вытертых грязными тряпками столов. В клубе темно и пусто, горят лишь миниатюрные прожекторы. Их многоцветное вращение вторит трепету моих нервов в сердце и желудке.

Девушка с зелеными мелированными полосками в прическе показывает мне кассу, объясняет, как достать пинту, и рассказывает о напитках, которые здесь подают. Самое сложное – запомнить названия спиртного, о котором я прежде даже и не слышала, особенно такие кодовые, как «Скользкий сосок», B52 и «Секс на пляже».

– Откуда ты? – спрашивает девушка.

– Америка, – отвечаю я.

– Это очевидно. Откуда именно в Америке?

Мне хочется ответить сразу, но я туплю. Вскоре клуб начинает заполняться, и я ощущаю прилив адреналина. Я совершенно не в себе. То, что я назвалась американкой, оказалось полезно, – так я могу сказать и сделать что-нибудь, не опасаясь, что не буду выглядеть «британкой». Могу не знать чего-то, что знают местные. Например, что мне не заплатят сразу же, за первую или вторую смену. Вечер получается загруженным, потным и пробегает быстро.

– Ну, и как оно? – спрашивает у меня Раффа, когда я забираюсь к нему в машину.

– Потрясающе. Я хочу сказать, думаю, мне все сошло с рук.

Я чувствую, что от меня пахнет пивом и сигаретами.

– Само собой, сошло, – говорит Раффа гордо.

Я стаскиваю футболку и хватаю вещи, которые оставила в машине, чтобы сменить то, что на мне. Я не могу идти домой в одежде, пропахшей дымом.

– Я им сказала, что я американка, – добавляю я, натягивая через голову чистый топ.

– Ха! – восклицает Раффа. – Да это, черт возьми, шикарно.

В доме звонит телефон.

Два месяца спустя. Восемь смен.

У нас есть телефонный аппарат наверху и еще один – внизу. Если окажешься посередине дома, ощущение такое, как будто звонки врезаются друг в друга.

Бекси, это просто телефонный звонок.

Но сегодня телефонная трель кажется не такой, как обычно. Она нагнетает напряжение. Как, например, когда ты слышишь, что где-то по улице едет «Скорая», и звук сирены как будто изгибается.

Звонят, и все вокруг словно замедляется. Волоски у меня на теле встают дыбом. Ужасная догадка охватывает меня. Это предупреждение. Колокол, возвещающий гибель. Ощущение – уверенность, – что тут что-то не так, сильно настолько, что я опускаюсь на диван в гостиной и жду, что будет дальше.

И что-то действительно не так.

Вниз торопливо спускается моя мама. Лицо ее искажено гневом и болью, у нее истерика.

– Иди наверх и оставайся в своей комнате, пока тебя не позовут! – визжит она.

Сердце у меня уходит в пятки.

Это оно.

Все пропало.

Они узнали.

Это оно, меня запрут навечно.

Никакого Раффы. Никакого плана. Забудь обо всем этом.

Все кончено.

Я так долго им лгала, но как-то умудрилась убедить саму себя, что они никогда не узнают. Девять месяцев – все, что мне требовалось. Девять месяцев.

Мой мозг работает на полную катушку. Я прокручиваю в голове все варианты того, как они могли узнать, что я делала, обдумываю, как могла бы оправдаться. В отчаянии разрабатываю линию защиты. Я снова и снова перебираю каждую деталь, каждую мельчайшую ошибку, которую могла совершить.

Кто-то из детей видел, как я входила ночью, и сказал им? Меня выследил кто-нибудь из взрослых? Если да, то как давно?

Знают ли они о Раффе?

Еще до того, как услышать его шаги, услышать его самого, я ощущаю его гнев. Я слышу его прежде, чем увидеть. Он вваливается с грохотом, ломая дерево двери ударом кулака, прорубая путь ко мне. Все снова будто в слоу-мо, с каким-то искаженным звуком.

Я чувствую его пальцы на своей руке, захват делает мне больно. Я хорошо знаю отца – лучше ничего не говорить и не кричать. Молчи.

Он волоком затаскивает меня вверх по лестнице. Глаза у меня жжет будто кислотой.

Я не боюсь. Я зла, чертовски зла.

Мой папа – всегда отлично владеющий собой, красноречивый человек, умеющий спокойно отвечать на вопросы перед камерой – сгребает мои волосы, сжимает мою руку с такой силой, что мог бы вышвырнуть меня из здания.

Он злится. Ему стыдно. Я чувствую его злобу в каждом выдираемом из моей головы волоске, чувствую в своих жилах.

Холод. Каменный холод, вот что я чувствую.

Он тащит меня через офис в его комнату, бросает на постель. Прижимает мои руки к кровати и немедленно оказывается сверху. Весь его вес придавливает меня, он орет:

– Как, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ты могла так поступить с нами? Как ты могла дурачить меня и мать? Как, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ты могла думать, что тебе это сойдет с рук? Ты идиотка, глупая ИДИОТКА! Ты что, думала, ты умная? ИДИОТКА! Никогда за всю мою жизнь мне не было так стыдно.

Его слова не уязвляют меня, они даже до меня не доходят. Все, что я ощущаю, – чистый холод ненависти, такой, что все внутри немеет. Отец хочет объяснений. Я думала, что стану защищаться, просить прощения. Но я больше не боюсь его – это зашло слишком далеко.

– Папа, – говорю я, – ты плюешь мне в лицо. – В моем голосе равнодушие, которое, я точно знаю, еще сильнее разозлит его. Он хочет увидеть мой страх, но я не доставлю ему такого удовольствия.

Не сегодня.

Затем – пустота. Мгновение ничего не происходит. Тишина. Я оказываюсь на полу. Я ушибла лицо, оно пульсирует, но боли нет. Входит мать, она тоже выглядит совершенно невменяемой. Плача, она кричит:

– Ты хоть ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, что с нами сделала? – Ее трясет. – Ты эмоционально шантажировала нас, чтобы мы давали тебе свободы понемногу, и вот твоя благодарность!

Я смотрю на нее с пола, все еще странно спокойная. Говорю, как будто обращаясь к ребенку:

– Если то, что делала я, было эмоциональным шантажом, то, что делаете вы, – эмоциональное изнасилование.

Они никогда не заглядывали за фасад, который сами же учили меня выстраивать. Никогда не слышали правды, которую я держала внутри, показывая им лишь то, что они хотели увидеть. И теперь они будто впервые меня рассмотрели. И то, что предстало их взорам, вызывает у них отвращение. Перед ними мерзкое существо, это не их дочь. Как если бы я была одержима демоном. Захвачена злобной силой. Или хуже, не захвачена. Демон всегда был там.

– Хватит! Я больше не хочу слышать от тебя ни слова. Ни я, ни мать не станем потакать тому, во что ты превратилась, – задыхаясь, говорит отец. – Ты останешься здесь, в комнате, пока мы не решим, что с тобой делать.

Дверь за ними захлопывается, и только тогда потоком начинают литься слезы, горячие и гневные. Почему я плачу, когда зла? Трясясь, я поднимаюсь с пола. Сую лицо под кран в ванной и смотрю, как кровь, слезы и сопли смешиваются и кружатся в воде, затем смываю их. Подтянувшись, бросаю взгляд в зеркало. Вытираю нос тыльной стороной ладони и тихо вздыхаю.

– Да пошли они!

Потолки на железнодорожной станции высокие. Массивное здание давит на меня. Большие черные куски стали поддерживают арочную крышу, солнце проникает сквозь стеклянные панели, расплескиваясь очагами света на асфальте. Я тяну вниз край платья, оно все время задирается; я надеюсь, что надетый на мне блейзер поможет мне казаться старше своих пятнадцати лет. Идя к выходу, я хватаюсь за ручку сумки, в которой лежит все, что у меня есть в этом мире.

Все произошло очень быстро. Взрослые собрались вместе в той большой комнате, где мы дали так много интервью, той, где все собрались, чтобы услышать о смерти Моисея Дэвида. Той, в которой было принято столько решений. И им сказали, что я сделала.

Тот телефонный звонок был от моего босса из «Берега Москитов», спрашивавшего, когда я собираюсь прийти и забрать заработанные деньги. Я совершила ошибку, такую глупую ошибку. Самую дурацкую из всех, какие могла совершить. Я написала наш домашний номер в бланке вместо номера Раффы, как мы планировали. Одна глупая, глупая вещь, и вот я здесь.

Я хотела уйти, но не так.

Группу собрали и спросили: «Оставим ли мы ее? Может ли она быть спасена, или она зашла слишком далеко? Повлияет ли ее пребывание здесь на остальных подростков и заразит ли пагубой?»

Все были единодушны. Меня не удивило, что родители голосовали против меня. Они смотрели на меня так, словно я больше не их дочь. И я не была ею. Возможно, я на самом деле никогда ею не была. Они вручили мою судьбу – снова – другим людям.

Я позвонила Раффе и сказала, что меня отправили в другую страну. Я не хотела, чтобы он пришел за мной сюда или спорил со мной. Это была ложь, но я не желала его вмешивать. Я чувствовала себя такой ужасной, грязной, пристыженной. Такой чертовски глупой. Я не могла смотреть ему в глаза – и не хотела, чтобы он думал, что теперь должен заботиться обо мне. Пришло время мне самой позаботиться о себе. И я смолчала, будто бы окаменев, впав в ступор. Почти не чувствуя ничего, когда слушала, как разбивается его сердце.

И вот я здесь, на железнодорожной станции в центре города, с чеком на триста пятьдесят фунтов в руке. Половина суммы, которая, как я думала, нужна была мне, чтобы выжить.

– Ты заблудилась? – какой-то парень, высунувшись из машины, въезжающей на станцию, смотрит на меня.

– Я в порядке, – отвечаю я.

– Ты выглядишь потерянной, – настаивает он.

Я иду, не отрывая взгляда от своих ног, но он останавливает машину прямо передо мной, перекрывая путь.

– Слушай, вот мой номер телефона. Позвони, если тебе что-нибудь понадобится, ладно?

То, как он смотрит на меня, кажется таким знакомым.

– Ты выглядишь так, как будто тебе нужен друг, – говорит он, всовывая мне в руку клочок бумаги.

«Это не конец. Ни хрена не конец!»

Я до сих пор чувствую вкус тех слов. И я действительно так думала.

Пора.

Мы проехали через озера Индианы, пересекли горы и леса Кентукки. И наконец снова достигли Теннесси.

Мы на пути к «Двенадцати коленам».

Мне прежде не приходилось бывать в этой части штата: огромные кукурузные и табачные поля, крадущиеся по сельхозугодьям люди в полном камуфляже и со снайперскими винтовками в руках, зловещие кучи пепла, безжизненные промышленные зоны. Мы едем, и мои мысли уплывают в другом направлении. Вид этих дорог будто сошел с экрана, из какого-нибудь полицейского сериала: палитра размытых оттенков зеленого, вспотевшие мужчины, пришедшие на праздник возрождения скинии, болота, серийные убийцы, обнаженные женщины, привязанные к древним деревьям, и скрывающие тысячу тайн бескрайние поля.

«Двенадцать колен» обосновались в моей памяти и цепко держатся с тех пор, как мы с Софи ушли оттуда. Бывает, я среди ночи просыпаюсь с мыслями о них. Как будто они забрались ко мне под кожу, шевелятся, покалывают изнутри.

Это потому, что мы жили в группе в период рейдов? Должны ли мы с Софи были сделать больше? Могли ли? Может, нашим долгом было «спасти» тех детей? Или мы заблудились, утратив ощущение реальности? Или мне просто надо придать смысл поездке двухлетней давности?

Я до сих пор чувствую вкус того проигрыша. И вины.

А что, если меня тянет к ним нечто более глубокое, темное и потустороннее? Засасывает, как черная дыра, выплевывая с обратной стороны осколки?

Но какова бы ни была причина того, что я опять к ним еду, я с ними не закончила.

При свете дня я ощущаю, что правда о «Двенадцати коленах» лежит посередине между содержимым той «тьмы», что в них увидела Софи, и «светом», который они сами показывали нам. Я поняла, что тут замешаны тревога и эмоциональные расстройства. На самом ли деле они прослушивали нас? Рылись в наших вещах? Записывали разговоры?

Возможно, представшая перед нами тьма – лишь эхо того, как они обращались с собственными детьми?

Я заметила в «Двенадцати коленах» тактики, похожие на те, что использовались, когда я была ребенком. Не только в том, как вели себя взрослые, но и в реакции детей – в их молчании, покорности, благочестивом поведении или подавленности.

Но сейчас все по-другому, и новая встреча с «Двенадцатью коленами» тоже будет не такой, как прежде. Нас принимают в качестве съемочной группы. Это устроил Паз. До того как мы уселись в пикап и двинули в Теннесси, Джорджия получила разрешение снимать. Я крайне взбудоражена возможностью добавить историю «Двенадцати колен» к нашему фильму. Теперь сюрпризов не будет. Нам не придется носить платки на головах, изо дня в день убирать капусту или вскакивать чуть свет ради собраний.

Нам ничто не угрожает.

Я думаю о той ночи, когда мы с Софи приехали в «Двенадцать колен». Пыль, темнота, деревья. Я была напугана, и… Боже, я скучаю по Софи. По нашей парочке, безумным выходкам. По нашей хаотичной дружбе-любви. Наше с ней путешествие было диким, расхлябанным и просто потрясающим.

Джорджия вторгается в мои мысли:

– Я не могу поверить, что мы так легко получили разрешение снимать у них. Учитывая все, что…

– Ну, может, поэтому они и согласились. Даже моя группа в какой-то момент вынуждена была пустить к себе прессу.

Я вспоминаю ночи в своем детстве, когда меня, с охапкой нашего «барахла» в руках, пихали в фургоны, чтобы в очередной раз удариться в бега.

– Нельзя бежать или скрываться вечно, – говорю я.

– Как думаешь, они опасны? – спрашивает Себ.

– Смотря для кого. Для нас? Нет. Для детей? Думаю, да, – отвечаю я.

Мы приезжаем в город Пуласки. Если Ридж казался мне средоточием культурных аномалий, то Пуласки – вообще отдельная история. Всего семь тысяч жителей, при этом потрясающее, полное тьмы прошлое.

В Пуласки обитают не только «Двенадцать колен», тут есть еще огромное количество амишей, и космическая община «Ферма» – самое старое из подобных сообществ в Штатах. Темную сторону города составляют два маршрута Дороги слез[38]. А, и здесь зародился ку-клукс-клан.

Ехать по улицам Пуласки все равно что путешествовать во времени. Мы проезжаем мимо здания, в котором рождественским вечером 1865 года года шесть ветеранов Гражданской войны из Теннесси установили правила для новоиспеченной группы, ратовавшей за превосходство белых. Правила для ку-клукс-клана. Тогда здесь была адвокатская контора, она и теперь ею остается.

Мы с Себом и Джорджией выбираемся из пикапа, чтобы прочесть табличку на стене. Табличка перекошена, и разобрать, что на ней, не получается. Сейчас это просто почерневший кусок металла.

Здесь так зловеще. И пусто.

– Ух, как тут жутко! – восклицает Джорджия.

Она права. Как с безобидного офиса могло начаться настолько бесчеловечное движение, принесшее столько ненависти? Выехав со стоянки, мы оказываемся нос к носу с лошадью, которая тащит телегу. На козлах сидит настоящий «Авраам Линкольн».

– Ого, амиш! – говорит Джорджия. – Ну точно как на съемках…

– Это забавно, – откликаюсь я.

Амишей легко заметить – с их темными рубашками, подтяжками, шляпами, скромной одеждой и экипажами, запряженными лошадьми. Сам по себе город выглядит обычно – я все еще ожидаю большего от места, сделавшегося центром огромного количества событий, рождения разнообразных сообществ и преступлений против человечности.

Но пешеходный и безыскусный городок прост и скучен. В нем преобладают оттенки бежевого. Здания на главной площади все до одного кажутся плоскими, как будто вырезанными из бумаги. Абсолютно все, что предстает нашему взору, свидетельствует только о том, что ничего из того ужаса просто не могло произойти в таком непритязательном местечке.

Как в столь невзрачном городе может быть два маршрута от Дороги слез? Всего сто лет назад по этим улицам тянулась колонна коренных американцев в кандалах. Их прогнали через девять штатов, заставив пройти больше пяти тысяч миль пешком.

Пешком. Твою мать.

Я слышала о Дороге слез, но увидеть ее на самом деле – совсем не то же самое, что слышать. На этом пути полегло четыре тысячи людей. Должно быть, их безымянные могилы повсюду вокруг нас. Мне бы хотелось увидеть следы того ущерба, оттиски на земле, и под землей, и на деревьях. Хочу увидеть выжженный дерн, траншеи, боль, раскинувшуюся на ветвях. Но город хорошо знает свою работу – замалчивать и укрывать.

Мы останавливаемся у «Желтого гастронома». Это кафе «Двенадцати колен». Я поворачиваюсь к своим друзьям, оглядываю их.

– Готовы?

Это должно быть легко, они нас ждут.

– Нам предложат ланч. Просто ведите себя вежливо и ешьте. У них реально хорошая еда, так что никто вас не отравит. – Я пытаюсь неуклюже пошутить.

У входа в кафе сидит женщина в длинном платье и накидке. На лице ее выражение довольства. Я улыбаюсь ей.

– Привет, нам нужен Малики, – говорю я.

Прежде чем женщина успевает ответить, позади нее раздается голос:

– Привет!

Из-за угла выходит мужчина с белыми волосами, собранными в конский хвост. У него белая борода и очки в золотой оправе.

– Вы, наверное, съемочная группа. Входите. – Мужчина, улыбаясь, ведет нас в направлении стола. – Надеюсь, вы, ребята, голодны. – Наполовину дружеским, наполовину профессиональным жестом он подает нам несколько меню и, взглянув Себу прямо в глаза, говорит:

– Я вернусь через минуту.

Я ощущаю легкий нервный тик от напоминания о том, что в иерархии общины женщины находятся где-то внизу. Переключившись на меню, я принимаюсь читать его с фальшивым энтузиазмом:

– О-о-о, гороховый бургер… матча латте… веганский чили. – Я рассчитываю перекричать свой внутренний голос, который предостерегает: «все слишком просто», «что-то тут не так».

Надень подходящее выражение лица, дыши спокойней.

Малики играет роль хозяина и официанта попеременно. Он принимает у нас заказ, затем усаживается с нами. Перед ним стоит большой стакан обжигающе горячего травяного чая. Над стаканом поднимается пар. Прием, который нам оказывает Малики, спокоен и пугающ. Он вовсе не торопится. Он улыбается. Снова обращается к Себу:

– Вы приехали издалека?

Теперь я чувствую себя сбитой с толку. Разумеется, мы приехали издалека, Малики знает об этом – мы с ним общались регулярно последние две недели.

– Да, мы три дня были в пути. – Я отвечаю ему вместо Себа, вынужденная обратить на себя внимание. – Но мы были так рады услышать, что можем приехать к вам, поснимать на ранчо… и… ну… мы думали, подобное вполне стоит того, чтобы так долго ехать.

Малики снова улыбается, почти безмятежной улыбкой. У меня ощущение, что он задумал розыгрыш, в который я не посвящена. Подают ланч, и, поглощая его, мы погружаемся в пустую, однако напряженную беседу. Бессмысленная болтовня о том о сем, в то время как тема, которую нам на самом деле следует затронуть, зреет рядом и набухает, как грозовая туча.

Но говорить о погоде никому не хочется. Еще нет.

Нам приносят матча латте. И обрушивается дождь.

Малики смотрит на Джорджию впервые с момента, как мы сели за ланч.

– Итак, Джорджия, вы из Суинтона, не правда ли?

Я тут же прокручиваю в голове наши с ним разговоры – мы не рассказывали ему этого.

– Да, – сделав глоток своего напитка, отвечает Джорджия. В ее голосе звучит удивление.

– А вы, Себ, родились во Франции?

Себ кивает. И тогда Малики добавляет:

– И как долго вы сотрудничаете с «Гардиан»?

Теперь мы все уставились на него. Он совершенно точно не должен ничего знать о Себе. Я бросаю взгляд на Джорджию: это ненормально, нам следует вернуть разговор в нужное русло.

Я решаю перейти к делу:

– Что ж, Малики, когда мы сможем отправиться на ранчо и начать? У нас с собой вся необходимая аппаратура, так что, если вы не против, мы могли бы поехать прямо после ланча.

Малики странно смотрит на меня.

– Какое ранчо? – спрашивает он.

У него что, подергиваются уголки рта?

– То самое ранчо, – твердо отвечаю я.

Улыбаясь, Малики качает головой.

Чувствуя весь идиотизм этой фразы, я все же произношу:

– То ранчо, коммуна «Двенадцати колен» на окраине Пуласки, которое мы с Себом и Джорджией приехали снимать.

– Здесь нет никакого ранчо, – говорит Малики с таким видом, словно демонстрирует психологический джедайский трюк.

Это могло быть смешно, если бы не вызвало у меня легкий приступ тошноты.

– Простите, но мы уже давно вели переговоры о съемках на ранчо. Вы сказали, что мы можем приехать.

Требовать и скандалить бесполезно, так что я смягчаю тон:

– Поэтому мы здесь. Для того чтобы встретиться с детьми в коммуне и снять то, как вы живете.

– О, пожалуйста. Вы можете снять вот этот гастроном. У нас тут нет никаких детей и никакого ранчо. – Малики снова улыбается. – Это все, что есть, – повторяет он, указывая на кафе, будто само его наличие подтверждает его слова.

– Постойте… – начинает Джорджия.

– Нет, мы ошиблись, – прерываю я ее. – Нам следует взять паузу и обсудить, как нам снимать, поскольку мы ожидали несколько другого.

Следует прекратить спор, прежде чем окажется, что нет пути назад, и держать язык за зубами. Мы можем поговорить в пикапе.

Мы проезжаем целый квартал, и тишину нарушает только нервное постукивание моих пальцев по приборной панели. Зачем мы были им тут нужны? Зачем они сказали «да», заставили нас проделать весь этот путь? Просто чтобы с нами поиграть? Какова их цель? С этим можно что-то сделать? Можно разобраться? А если мы сумеем обаять их?

Возможно, я откатываюсь назад к слепой потребности быть всегда успешной, тогда как нам и в первый раз не следовало приезжать сюда? Возможно, нам не надо было возвращаться. Оно с самого начала казалось слишком легким.

Чересчур легким.

– Так что тут, черт возьми, происходит? – спрашивает Джорджия.

– Должен быть способ обойти это. Наверное, они просто пытаются продемонстрировать свою власть, показывают, кто тут босс, – предполагает Себ.

– Или, наверное, они просто хотят нас поиметь, – говорю я. – Хотят, чтобы мы знали, что им все известно о «нас», что они провели свое расследование, интересовались вами…

– Неплохо для религиозной группы, которая не верит в современные технологии, – замечает Себ.

Мой разум кипит в попытках понять, что происходит, в то время как голос у меня внутри требует, чтобы я вела себя уверенно, как лидер. Этот голос настаивает, что выход есть.

– Я думаю, у нас два варианта, – вырывается у меня; надеюсь, в моих словах звучит хоть капля убедительности. – Первый – окучивать их. Делать, что они просят, снимать взрослых в гастрономе, интервьюировать и ждать, пока нам станут доверять достаточно, чтобы пустить на ранчо. Второй: послать подальше всю эту хрень, самим поехать на ранчо и ворваться туда.

– А мы точно знаем, что ранчо существует? – спрашивает Себ.

Вот так срабатывает газлайтинг: за несколько минут Малики заставил нас усомниться в самих себе.

– Да, – решительно говорит Джорджия.

– Нам давали его адрес? – уточняю я.

– Нет, они сказали, что отвезут нас от гастронома, – отвечает она.

Нас переполняет дикая, бешеная энергия. Так бывает, когда ты вымотан, находишься в пути и должен разогнаться от нуля до сотни километров в час. Я закрываю глаза и тру лоб пальцами, как будто пытаюсь втиснуть смысл в себя и ситуацию физически, и неожиданно перед моим внутренним взором возникает лицо Софи. Я думаю о том, что мы с ней чувствовали, когда были членами «Двенадцати колен», как они воздействовали на нас.

И это снова происходит.

– А что, если мы просто прокрадемся за ними сегодня вечером, когда они пойдут домой из гастронома? Проследим за ними до ранчо, – предлагает Себ.

Я обещала себе и моей команде, что это путешествие будет лишено опасностей, неопределенности и хаоса. Оно должно было стать более организованным, чем предыдущее. Однако часть меня в восторге от предложения Себа.

– Ну, в любом случае нам пора звонить Пазу. Давайте посмотрим, что он обо всем этом думает, – говорю я.

На съемках своих документалок Паз пару раз оказывался в очень неприятных ситуациях – от землетрясений в Японии до полярного круга, вспышек холеры и террористических атак. В сравнении с тем, что он пережил, мы с Джорджией и Себом просто прогуливаемся по парку. Я уверена, что он так же вдохновится идеей заняться сталкингом, как и мы.

– НИ ЗА ЧТО! – твердо говорит Паз. – Бекси, ты меня слушаешь?

Фу! Ненавижу, когда меня ругают, даже если это делает друг, который беспокоится обо мне.

– Я думала, ты будешь за, – ною я.

Тон Паза становится еще серьезнее, чем был до этого.

– Во-первых, вы в штате, где оружием владеет сорок процентов населения. Во-вторых, вы только что сказали мне, что они знают о вас больше, чем вы предполагали. Это зыбкая почва, Бекси. И в-третьих, они обманули вас, заставив напрасно ехать к ним три дня. И вы понятия не имеете, зачем им это. Бросьте вашу затею. Я, черт возьми, не шучу!

– Обломщик, – бурчу я, кладя трубку. Я легко улыбаюсь, но от его слов меня потряхивает. – Конечно, он прав, твою мать! – Я закатываю глаза.

Мы смеемся, азарт покинул нас, мы признали поражение. Напряжение спало, или, по крайней мере, мы больше его не ощущаем.

Сейчас, когда прилив адреналина ушел, я понимаю, что одеться амишами (и это лишь одна из пришедших нам в голову идей для маскировки) и заняться сталкингом религиозной группы – идея в духе «прежней Бекси». Новая Бекси знает, что есть более разумный способ раздобыть информацию. Должен быть.

Мы едем по городу без особой цели, вновь оказываемся у картонных домов, проплываем мимо «Желтого гастронома» и здания суда.

– Постой, там что, библиотека? Притормози!

Я выпрыгиваю из пикапа, одергиваю рубашку и вхожу.

Большая, просторная и ярко освещенная библиотека – первое место в Пуласки, которое дарит мне хоть небольшое облегчение. Старая леди за стойкой поправляет очки и произносит с американским акцентом:

– Доброе утро!

Я переключаюсь не думая, немедленно присоединяясь к ее выговору. Я говорила с таким акцентом все мое детство.

– Привет, как дела? Я пару дней в городе – поверить не могу, что тут происходило столько всего, – обращаюсь я к ней, к концу фразы уже жалея о своем акценте.

– Знаю, у Пуласки довольно интересная история. – Библиотекарша улыбается, и в уголках ее глаз появляются добродушные морщинки.

– Надеюсь, мне удастся увидеть что-то, связанное с ней.

Библиотекарша кивает, готовая помочь. Должно быть, сюда никто не ходит. Вообще никогда.

Я начинаю решительно:

– Вы знаете, где тут место основания ку-клукс-клана?

– Ну, это что-то вроде нашей легенды, – говорит библиотекарша. Она разворачивает карту. – Оно должно быть здесь, – добавляет она, указывая на улицу, где расположена адвокатская контора и та зловещая табличка.

– А как насчет Дороги слез?

– Вот, две точки, здесь и здесь. Все знают, где это. – Пухлые пальцы с печеночными пятнами отмечают места на карте.

– Спасибо, вы мне очень помогли, – говорю я и спрашиваю, чуть помешкав: – Еще, я слышала, тут есть ранчо «Двенадцати колен»?

– Вы имеете в виду гастроном, дорогая? – спрашивает она, подняв брови.

– Нет, я имею в виду ранчо, большое, там живет примерно сто пятьдесят человек. Мой друг как-то приезжал сюда и побывал там. – Я думаю, не зашла ли слишком далеко.

– Ах да! Ранчо Авраама, вы хотите сказать? На окраине города?

Сердце начинает биться чаще, я стараюсь казаться безразличной.

– Ага.

– Сейчас, оно вот здесь, – достав ручку, библиотекарша отмечает точку на карте.

БИНГО! Я смотрю, как она записывает для меня адрес.

– Есть, – заявляю я, вернувшись в пикап.

– Ты это сделала? Так просто? – спрашивает Джорджия.

– Угу, оракул сказал свое слово[39]. Столетняя бабуля обскакала «Гугл».

– Поехали сейчас? – говорит Себ.

– Нет, мне был нужен этот адрес, чтобы я знала, что мы не сумасшедшие. Пока мы будем делать то, что хотят «Двенадцать колен». Станем снимать в кафе.

Джорджия сомневается:

– Разве это не пустая трата вре…

– Возможно, – перебиваю я. – Но теперь у нас есть выбор. Мы же все равно здесь, так почему не поиграть? Вреда от этого не будет.

Однако, договорив, я задаюсь вопросом, как много времени мы с Софи потеряли благодаря подобным надеждам.

Все в гастрономе – запах пищи, музыкальные инструменты – отбрасывает меня назад во времени, в мой прошлый приезд. Я с изумлением осознаю в какой-то момент, что подпеваю группе, которая играет, поскольку знаю слова их песни. Они, как и мелодии этих песнопений о Вавилоне, Конце времен и Яхшуа выжжены у меня в подсознании.

Все, у кого мы берем интервью, как будто читают ответы по бумажке. И насколько же это жутко видеть. Они все словно побывали на брифинге на тему «Нет никакого ранчо». Пока они твердят, что это фантазия, я не перестаю сжимать сложенный клочок бумаги с адресом, лежащий в заднем кармане. Мне нужно чувствовать его. Он связывает меня с реальностью.

Один парень отклоняется от схемы и упоминает об их детях на ферме. «Мистера Аномалию» сейчас же отсылают – я воображаю, что на казнь, но вероятно, всего лишь в кухню.

А потом мы узнаем настоящую причину того, для чего нас притащили сюда через всю страну.

– Эй, ребята, подождите! – когда мы закончили снимать и уже на полпути к двери, до нас доносится голос Малики. – Я хочу сфотографировать вас.

Такая безобидная просьба, но в устах представителя группы луддитов[40], с которой ты в не настолько близких отношениях, чтобы они просили у тебя подарок на память, она звучит очень странно. Вообще-то слова Малики звучат как требование. Я хорошо знаю, когда нужно отбросить вежливость, щелкнуть переключателем и просто попросить кого-то отвалить. Потому что это того рода вежливость, что заставляет тебя идти в подвал за серийным убийцей. Он говорит, что хочет «что-то показать тебе», и типа неудобно послать его.

Но на хрен вежливость. Не иди за ним в подвал!

– Нет-нет, спасибо, мы не слишком любим фотографироваться, – говорю я Малики.

– Да ладно, это всего лишь фото! – ноет он и достает вдруг ультрасовременный фотоаппарат-зеркалку. Эта камера настолько не соответствует всему здесь и всему, что нам рассказывали, что один ее вид потрясает меня. Похоже на то, как если бы бабуля «божий одуванчик» вытащила бензопилу. Бешено щелкая затвором, Малики принимается фотографировать. Я инстинктивно поднимаю руку с собственной камерой и закрываю лицо.

– Не прячьтесь от меня. – Он улыбается, однако в его оскаленных зубах читается угроза.

– Мы здесь закончили, – говорю я твердо, хватаю Джорджию и Себа, и мы идем к пикапу.

– ТВО-О-О-О-О-ОЮ МА-А-А-АТЬ! – кричит Джорджия, когда мы оказываемся внутри. – Что это было, черт возьми?

– Это скорее всего была причина, по которой они нас пригласили, – отвечаю я.

Теперь все становится на свои места: розыгрыш Малики вскрывается, и это нездоровый розыгрыш.

– Это неправильно, – говорит Себ.

– Нет, неправильно. Это реально странно, мерзко. Я чувствую себя мерзко, – присоединяется к нему Джорджия.

Что-то в самом замысле сфотографировать нас воспринималось как насилие со стороны Малики. В общем-то, настолько простое действие, такое «естественное», но маячившая за ним цель угнетала. Я молчу, мне не хочется накалять обстановку, но мне нужно понять, что происходит, почему у нас всех ощущение, что «Двенадцать колен» с нами играют.

Я смотрю из окна пикапа на звездное небо Пуласки, надеясь, что ночь будет ясной.

– Себ, – говорю я, – у тебя же есть номера телефонов бывших членов группы? Я думаю, нам пора пообщаться.

Нам необязательно оставаться в городе, слишком много тут странностей.

– Если «Двенадцать колен» с нами играют, мы вполне можем обставить их, – говорю я, упаковывая камеру. С утра я собираюсь первым делом сесть за руль.

Мне не удается заснуть. Меня мучает разочарование от новой встречи с «Двенадцатью коленами», я буквально корчусь от него. Что я здесь делаю? Приехать сюда было все равно что прыгать в постель к мудаку-бывшему, наивно полагая, что все будет по-другому. А потом ты просыпаешься и видишь, что он тот же мудак, что прежде.

Я встаю с восходом и отправляюсь на кухню готовить кофе. Мне хочется пить его литрами, хотя на самом деле он мне не требуется: адреналин бушует внутри уже сутки. Это ощущение опьяняет, разливаясь по венам, словно наркотик.

– Ты такая, потому что твое детство прошло в постоянном ожидании или переживании опасности, – год назад говорил мне мой психиатр. – Твоя норма – высокий уровень адреналина, тот, который свалит любого другого. Ты почти жаждешь адреналинового прихода. Подобной особенностью обладают многие дети, жившие в похожих условиях, и, повзрослев, они влипают в ситуации, которые повторяют это.

– Не представляю, о чем вы, – саркастически ответила я, думая о своем последнем путешествии с Софи.

Терапевт смотрит на меня с видом «нет-это-полная-ерунда-но-я-люблю-тебя»:

– Я имею в виду не только культы, хотя это очевидно. Есть и другое: трудоголизм, наркотики, экстремальный спорт, все то, что воспроизводит ситуацию опасности и запускает выработку кортизола, дофамина и адреналина… даже деструктивные отношения.

Осознание того, что мое влечение к опасности столь мощно, что я успела перепробовать все перечисленное, – как удар под дых. Ощущение опасности могло бы стать самым тяжелым моим наркотиком. Я вспомнила, как пятнадцатилетней вышла из культа и тут же рухнула в объятия тридцатидвухлетнего абьюзивного, жестокого мужчины, психологически травмировавшего меня. Это было, когда я стояла на той железнодорожной станции, сжимая ручку сумки и чувствуя, что я свободна впервые в жизни. И первым, кто предложил мне помощь, оказался новый мучитель, поскольку, видимо, он был способен учуять уязвимость, а меня в нем привлекло знакомое мне темное ощущение, которое я испытывала рядом с ним.

Входит Себ с телефоном в руке, и воспоминание испаряется, когда он говорит:

– Я получил сообщение от одного из них. От парня, ушедшего из «Двенадцати колен». Он хочет поговорить.

– Потрясающе, – отвечаю я. – Позвоним ему, когда будем в дороге.

Мы влезаем в машину. Себ устраивается на сиденье и спрашивает:

– Чикаго?

– Вначале сделаем одну остановку. – Я достаю сложенный лист бумаги из заднего кармана, разворачиваю его и ввожу адрес ранчо в телефон.

Пикап сейчас же заполняется неловкостью.

– Что, правда? – осторожно интересуется Джорджия.

– Я просто хочу получить доказательства того, что они нас поимели, хочу его увидеть. Обещаю, что не стану делать ничего из того, о чем предупреждал нас Паз.

Гравий хрустит под вгрызающимися в него колесами, когда мы медленно подъезжаем к ранчо. Деревья по обе стороны от нас едва отбрасывают тень в свете раннего утра. Мы проезжаем одинокого осла и комбайн – до инцидента с камерой комбайн казался слишком технологичным для «Двенадцати колен». Подобравшись на достаточное расстояние, чтобы видеть здание, однако не слишком близко, мы смотрим на дом, которого «не существует».

Зачем вы позвали нас?

Глядя на ранчо, я вспоминаю интервью с родителями. Тот вечер, отбросивший меня назад, к депрессии и тьме. Почему оно так на меня подействовало? Почему родители имели такую власть надо мной?

Да потому, что, как и Малики, они газлайтеры, которые пытаются переписать прошлое. Это похоже на угрожающий рык на ухо, жесткий захват на руке, тихое запугивание. Уверение, что все было не так, как ты помнишь. Но облаченное в нормальность. Как этот город.

Прекрасно говорящие родители, красноречиво убеждающие меня, что то, что я знаю о моем детстве, было по-другому. Что того, о чем я говорю, о чем я спрашиваю, просто не было. Не могло быть. Трудные годы? «На самом деле это были не годы». То, как они смотрели на меня, как разговаривали, как вели себя, истории, которые они рассказывали, – все отрицало мою реальность.

Они манипулировали моей историей, бросали семена сомнения в мой разум. Когда я была маленькой, я из-за этого не могла доверять себе. Как я могу себе доверять, если два человека, которые должны вести меня по жизни, убеждают, что то, что я вижу и чувствую, не настоящее? Как могу верить собственным суждениям?

Иногда я спрашиваю себя, что было хуже – физический абьюз или это? Отрицание моей реальности оставило на мне больше шрамов, чем все избиения.

Я достаю камеру.

– Что ты делаешь? – говорит Джорджия.

– Забираю свое доказательство. – Меня тошнит от газлайтинга и лжи, я устала, что мне вешают лапшу на уши. Мне нужно заснять это долбаное ранчо, чтобы, когда воспоминания сотрутся, я не поверила им.

– Есть! – говорю я и поворачиваюсь, чтобы вернуться в пикап. От этого дома мы ответов не получим. – Поехали.

Мы выезжаем за пределы Пуласки, в телефоне звучит южный говор Билли.

Билли ушел из «Двенадцати колен» пять лет назад. Он открытый парень, но я также чувствую в нем густой тяжелый гнев, не только на группу, но и на самого себя за то, что он с ней вообще связался. Прежде чем выбраться, он был адептом культа пятнадцать лет. За это время он видел достаточно того, что секта ни за что бы нам не показала.

После того как мы кладем трубку, единственное, о чем я способна думать, – я хочу поговорить с Софи, я должна поговорить с ней.

Когда лицо Софи возникает на экране, я едва сдерживаюсь.

– Софи, ты была права, – лопочу я.

Разумеется, она не понимает, о чем я.

– Насчет «Двенадцати колен». Ты была чертовски права по поводу них, – говорю я.

Я чувствую, что ей нужно это услышать, надеюсь, что ей тоже нужна правда.

Софи наклоняется к экрану, ее глаза расширяются.

– Они нас записывали? – спрашивает она.

– Ты была права насчет того, на что они способны. Мне жаль, что я не поверила тебе, это казалось слишком… надуманным. – Я продолжаю бормотать.

– Ладно, я слушаю тебя. – Ее немецкий акцент спокоен и холоден. Она может чувствовать, что ей наконец поверили, может беспокоиться, думать «я тебе говорила», но все, что я слышу, – уравновешенная, здравая Софи.

Боже, мне ее не хватает.

«Давай, скажи это, мы все слышали это сегодня…»

– Знаю, звучит безумно, но я пообщалась только что с восемью разными людьми – от психологов, которые работали с ушедшими из группы адептами, до детей, которые росли в ней, и бывших лидеров.

Мне нужно было подтверждение, я должна была услышать это из разных источников.

От Билли мы узнали, что группа скрывала у себя педофилов и преступников, создавая для них новые личности. Никто не задавал им вопросов. Мы общались с подростками, которые рассказывали, как голодали, будучи детьми, как их запирали в шкафу, как ежедневно избивали и подавляли. С нами поделились историями о том, как секта забирала детей и прятала их от родителей в разных штатах и в других странах. А самое печальное нам открыли матери, которым пришлось похоронить своих детей в лесу, потому что они не могли отвезти их в больницу, чтобы вылечить. Им говорили, что Бог исцелит их.

Я должна была сказать Софи, что когда она была эмоционально травмирована, когда они заставили ее поверить, что она сходит с ума, – именно тогда она могла быть самым разумным человеком в той группе.

Количество болезненных историй, которые мы слышали, ошеломляет. Часть меня понимает, что следует учитывать то, кто их рассказывал. Если хочешь услышать честное описание человека, «бывшие» – не лучший источник информации. Возможно, кое в чем мы можем сделать группе скидку. Но во всех историях так много пересечений и похожих паттернов. В каждой обнаруживается упоминание об изоляции и наказании детей. По крайней мере один эпизод похищения мы нашли в газетах – в него вмешалось ФБР. К тому времени мы уже знали, что факт использования телесных наказаний и сокрытия преступников и педофилов мы вряд ли сможем доказать. Правда в том, что похожие разновидности абьюза типичны для групп, в которых люди отказываются от прошлого и собственной идентичности. Вне зависимости от того, происходит злоупотребление по наивности, или же оно запрограммировано и является целью секты.

Мы рассказали Билли о том, что случилось в гастрономе прошлым вечером.

– О да, я не удивлен, – ответил Билли. – Они сфотографировали вас? Понятно. Ну, теперь могу сказать вам, что они направили снимок в свое подразделение внутренних дел и разослали во все коммуны, какие у них есть в мире. Вы теперь у них на мушке.

– Подразделение внутренних дел? – Мне сложно соотнести название с фермерами, с которыми мы познакомились в «Двенадцати коленах».

– Да, у них есть группа «Надзиратели». Они станут изучать вас, разузнают о вас все. У них на каждого из вас появится досье.

Я оглядываюсь на Себа и Джорджию, и когда Билли заканчивает, пазл со щелчком занимает свое место в мозаике:

– Надзиратели следят за вами.

Густая тишина повисает в машине, кажется, ею можно подавиться. Ее нарушает Джорджия:

– Что может произойти потом?

Нам приходилось слышать о группах, которые преследовали людей; о сайентологах и их практике «честной игры», заключавшейся в наказании и преследовании тех, кого их церковь считала угрозой. До меня доходили слухи о том, как у бывших адептов рылись в мусоре, о том, как улицы, где они жили, заклеивали клеветническими постерами, о том, как за ушедшими из секты следили годами.

Это просто невозможно, не так ли? Во что я нас втянула?

Мы останавливаемся на ночлег в маленьком городе.

Свежие простыни в домике, который мы зарезервировали через Airbnb, окутывают меня запахом лаванды, мое усталое тело лежит на хрустящем чистом хлопке. Сегодня у меня есть собственная комната, за которую я благодарна, в то время как мои разум и тело гудят, как электрический столб в бурю – малейший ночной звук ощущается, словно гром. Но затем я засыпаю почти мгновенно, проваливаясь в темноту.

В 2.45 ночи я слышу шум у дверей спальни. Я открываю глаза, вздрагивая. Боковым зрением я вижу тень, стоящую в дверном проеме. Я не могу сесть, все мое тело застыло. Я не могу понять, кто это. Я пытаюсь крикнуть: «Кто здесь?», – но мои челюсти словно зацементировало. Тень движется в направлении меня. Я все еще не могу пошевелиться, моя голова свинцово тяжелая, словно от плохой анестезии, когда разум проснулся, но тело не слушается. Я пытаюсь закричать: «Себ, Джорджия!», – но их имена застревают у меня в горле.

Тень проходит через лежащий на полу отрезок лунного света, и становятся видны седые волосы, конский хвост, золотые очки. Я вижу его: Малики. Теперь его лицо склонилось надо мной, пальцы сжались на моем горле.

Сев в постели прямо, я задыхаюсь, словно вынырнув из-под воды. Я крадусь к двери, проверяю все углы комнаты, но она пуста. Тогда я перебираюсь в гостиную с пуховым одеялом и провожу остаток ночи там.

В пригороде всходит солнце; из кухни доносится запах кофе и тостов. В животе у меня урчит.

Я не могу вспомнить, что я ела в последний раз.

Я выхожу на лужайку перед домом, с чашкой кофе в одной руке и телефоном – в другой. В этом маленьком загородном островке безопасности все машины кажутся свежевымытыми, все газоны – только что подстриженными. Я набираю номер Паза, и его лицо появляется на экране.

– Рассказывай, – говорит он.

Я описываю ему последние двадцать четыре часа – фотография, поездка на ранчо, звонки бывшим членам группы – и заканчиваю «Надзирателями».

– Ну, я чертовски рад, что ты не надела шляпу и не попыталась пойти за ними. – Когда он говорит это, на меня накатывает ощущение того, как я сильно, сильно скучаю по нему.

– Так что, насколько опасны эти парни? Мне стоит беспокоиться? Вы же вылетаете домой всего через несколько дней? – спрашивает он.

– Да. Мы перенесли рейсы, нам больше незачем здесь оставаться. – Не уверена, что в самом деле так думаю.

Паз отвлекает меня от моих мыслей:

– Бекси, покажи мне, где ты стоишь.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Просто пройдись с телефоном по улице и покажи мне обзор на триста шестьдесят градусов.

Чувствует ли он какой-то подвох, хотя находится за тысячи миль отсюда?

– Конечно.

Я принимаюсь показывать ему этот тихий, простой переулок с классическими американскими домами – безобидный пригород, американская мечта.

– Стой, – говорит Паз. – Что это за пестрый грузовик? Вон тот, с гигантской антенной на крыше?

Я замечаю белый фургон в углу.

– Наверное, просто местный бизнес, – говорю я неуверенно.

– Сделай мне одолжение, Бекси. Пойди, постучи в окно и посмотри, кто там – я не хочу пугать тебя, но это фургон для наружного наблюдения.

Нет, этого не может быть.

– Паз, если это фургон для наружного наблюдения, последняя вещь, которую мне хочется делать, – стучать в окно и показывать, что мы его заметили. Я не хочу конфронтации, я думаю, нам просто нужно убраться отсюда.

Я бегу в кухню со словами:

– Ребята, мы сматываемся!

Прежде чем у меня появляется возможность рассказать им о фургоне, Джорджия говорит:

– Бекси, посмотри на вай-фай.

Я пролистываю названия сетей, которые показывает ее компьютер. Одно гласит: «ДК наблюдательный фургон». Что за хрень? Зачем им объявлять нам о том, что они здесь? Как они могут быть настолько умными и все же такими тупыми?

Затем я понимаю: они хотят, чтобы их увидели. Речь идет не о том, что они шпионят за нами, а о том, чтобы мы знали, что они там, ощущали их присутствие.

Они хотят, чтобы мы знали.

– Собирайте вещи, черт возьми, мы уезжаем!

Мы проезжаем пять штатов с ощущением постоянного присутствия «Двенадцати колен», словно зловещего дрона, который ты чувствуешь, но не видишь. Будто преследующая нас тень, видимая краем глаза. Всегда за нашей спиной. Именно так они хотели на нас воздействовать – и преуспели в этом.

Мы снова звоним Билли. Я хочу знать, насколько мы на самом деле в опасности: они записывают нас?

– Знаете, о чем бы я больше беспокоился, так это о том, что некоторое количество людей, покинувших группу за последние пять лет и выступавших против нее, неожиданно умерло.

– Что? Ты же не серьезно?

– Сама посмотри – они погибли в автокатастрофах – и скажи мне, так это или нет.

Мы едем по бесконечным дорогам, через леса, которые кажутся размытыми, через закаты, растушевывающиеся во флуоресцентном свете уличных фонарей. И за каждым углом нас поджидают одни и те же вопросы: зачем мы здесь? Стоило ли того все это?

Мы едем через поля, пока я мысленно возвращаюсь к тому, как начала думать, что добралась до прощения своих родителей, что я могу быть объективной. И затем поняла, что нет, что не могу такой быть, что моя оптика окрашена моим опытом и в хорошем, и в плохом смысле. А затем было интервью с моими родителями и понимание, что я их не простила – и, возможно, никогда не сумею.

Дороги кажутся проложенными в гиперпространстве – в фокусе и не в фокусе, потоки света пролетают мимо, рисуют неоновые следы – в то время как мои мысли продолжают цепляться за одну ночь в прошлом году. Ночь, когда я искала те же ответы, что и сейчас.

Дорога передо мной темнеет, огни растворяются, и меня переносит назад туда.

Я упакована в спальный мешок, одета во все белое. Я чувствую движение воздуха в комнате. Звуки церемонии меняют высоту, как будто на атмосфере играют как на инструменте, который может менять тональность в любой момент.

Я провела шесть месяцев в терапии, потратила какое-то время на ретрит, посвященный горю, и дни, недели и месяцы, – пытаясь разобраться в моей ерунде, моих защитных механизмах и созданной мной армии ложных Я. Сейчас я перешла к немного нетрадиционным методам – я на церемонии аяуаски.

Твою мать, похоже, я действительно бросила на это все силы.

Терапия была бесценной – она дала мне стратегии и ежедневные практики, потребности в которых я не замечала, пока не получила их. Консультация на тему горя дала мне возможность по-настоящему почувствовать то, что прежде я отказывалась чувствовать или не хотела. А аяуаска – чем она может навредить сейчас? Измененные состояния сознания могут быть полезны, когда речь идет о понимании нашей истории. Влияние психоделиков и их польза иногда игнорируются, иногда ими злоупотребляют, но с их помощью можно увидеть другую перспективу. Если глубина человеческого опыта заключается не только в его интеллектуальном, физическом и эмоциональном измерениях, но и в том, что выходит за их пределы, я могу попробовать проникнуть и туда.

Я на церемонии только для женщин, ее ведут женщины-шаманы – неистовая маленькая леди из Сьерра-Леоне и добрая великанша из Нигерии. Я чувствую, что я в надежных руках. Здесь со мной несколько моих наиболее крутых подруг. Я оставила за дверью критичность и шагнула, не оглядываясь, в эту освещенную свечами комнату, заполненную тяжелым запахом обожженного дерева и намерениями отправиться в путешествие внутрь себя.

Я чувствую, как подергиваются мои глаза и дрожат челюсти, меня наполняет вещество, сваренное из растений. Как обезболивающее, когда оно захлестывает сразу со всех сторон. Оно во мне, но это также я: это моя кровь, мои кости, само мое существо.

Оно берет верх.

В голове ощущение, словно она рухнула на пару метров сквозь пол, но приземлилась в наиболее удобном положении, какое только может быть. Таком удобном, говорю я себе, что надо бы запомнить, как я приземлилась, чтобы воспроизвести это потом. Мгновение я беспокоюсь: будет ли мне когда-нибудь еще так же удобно?

Передо мной крышка люка. Я открываю ее и шагаю в мир, сделанный из переливающейся змеиной кожи. Она рябит и светится, это прекрасно. Мое дыхание словно образует атмосферу, ветер, от которого она волнуется и подергивается. Я громко выдыхаю и смотрю, как змеиная кожа трепещет. Почему я здесь? Я думала, что мне должны были показать темные стороны моей души, чтобы я могла пробиться сквозь них.

Это должна быть борьба, разве нет?

Чей-то голос говорит:

– Я думал, ты хочешь увидеть, где живет твое духовное «я». Оно здесь.

Ну, у моего духовного «я» прекрасный вкус! Умная девочка, – хмыкаю я, бросая взгляд на окружающее меня «живое» диско. Лозы прорастают по краям переливчатости. Они быстро удлиняются, пока вся сцена не становится черно-зеленого цвета. Меня толкают в глубь леса, я путешествую по нему, пока он растет сам по себе, становясь все гуще и объемней. Все одновременно находится в движении, оно все ускоряется, а затем внезапно останавливается. Листья шелестят. Затем, как будто они состоят из двух фонов в спектакле, они расходятся. Позади стоит похожее на сову существо, сложившееся из леса: большие глаза, окруженные листьями.

– Хочешь, я помогу тебе сделать твой фильм? – спрашивает оно.

Вопрос удивляет меня: я здесь не для этого.

– Да, – говорю я бездумно.

– Сначала ты должна кое-что сделать, – отвечает существо.

И в то же мгновение тот мир, лес, существо исчезают. Все растворяется в темноте. Растворяюсь даже я. Вместо меня ощущение – нет, реальность, до боли знакомая. Это мой мозг десяти лет от роду. Мое взрослое «я» ушло. Все мои амбиции, потребности, желания, страхи исчезают. Я опять становлюсь ею.

Я узнаю страх, борьбу внутри меня, полное отсутствие понимания, что ожидает меня в будущем. Я невидима, одинока, я чувствую себя сумасшедшей. Среди всего этого тлеет крохотная частица надежды на то, что, если бы существовал выход, если бы я могла выбраться, я рассказала бы людям о том, что происходит.

Я расскажу людям, что происходит здесь.

Потому что это неправильно.

В то мгновение я была только ею. Как если бы последних двадцати лет не существовало. Мне холодно, я боюсь. Это слишком знакомо: она это я.

Я слышу капающий звук; я открываю глаза, плеск воды эхом отдается от стен бетонной камеры. Я обнимаю свои ноги, прижатые к груди, крошечные ножки десятилетнего ребенка. По стенам расползается зеленая плесень, на полу застоявшаяся вода. Сквозь маленькое окошко проникает луч серого света, но окно слишком высоко, чтобы я могла выглянуть. Затем комната глючит и превращается в общежитие, в котором я спала в том возрасте. Снова помеха, и теперь это бетонная камера.

Я слышу рычание внутри меня, глубокое животное болезненное рычание, но и оно в ловушке. Оно бьется, пульсирует, ему больно. Затем оно разрывается и изливается, выплескивая переполнявшие его страх, предательство и одиночество. И в тот самый момент, когда я чувствую, что больше не могу и что теперь вечно так и будет, теперь это моя реальность, и я возвращаюсь. Я в своем собственном мозгу, моя личность, опыт и двадцать лет исцеления врываются в него. И я так благодарна. Так рада быть там, где я сейчас, знать то, что я знаю сейчас, и жить так, как я живу.

Это дар – быть мной; я дышу этим.

Но мое облегчение тает, едва я понимаю, что оставила ее там. Я теперь в безопасности, я взрослая, в этой комнате с этими женщинами вокруг меня, каждая на своем собственном пути, но я оставила ее, в ее самый темный час в той клетке.

Я не могу оставить ее там.

Я должна вернуться, чтобы спасти ее.

И когда эти слова возникают, в комнате прорезается дыра. Вначале она маленькая, словно сигарету воткнули в ткань реальности, затем дыра разгорается и делается больше, края светятся, их выжигают слезы, которые проливала в общежитии я десятилетняя, на своей двухъярусной кровати, прося Бога сломать и освободить меня. Глядя на то, что с ней происходит, я осознаю, яснее, чем когда-либо, что это худшая ночь в моей жизни.

Я просовываю руку в горящую дыру, глажу себя десятилетнюю по голове и утешаю ее; я говорю ей, что все будет хорошо, что она вырастет и будет в безопасности, что она снова сможет говорить, она не будет невидимой. Она будет любить и будет любима. И что существует жизнь за этими стенами. Комната начинает сиять золотым теплом. Я не хочу оставлять ее, но портал между нашими мирами закрывается.

Я слышу слова: «Она – то, из-за чего ты делаешь это, всегда помни о ней». Я киваю. В слезах, осознавая сильней, чем прежде, что «это» не закончено, отнюдь нет.

«Дай ей голос, который ей запрещают иметь».

Я обещаю, я сделаю это.

И когда шоссе передо мной вновь обретает резкость, я знаю, что все, что я сделала, все группы, в которых жила, моменты безумия, опасности, вели меня обратно к ней.

Обратно к ней.

Я искала ответы, и всюду, где бывала, я получала что-то, что учило меня чему-то о самой себе, о том, почему мои родители делали то, что делали. Все, что я переживала, добавляло что-то к моему пониманию. И все же я спрашиваю себя: дала ли я этой маленькой девочке голос, в котором она нуждалась? Той девочке, которая так много пережила. Я знаю, что частью моего обещания было рассказать об этом миру за нее. Поэтому я отправилась в свое путешествие. Но мне еще лишь предстоит кое-что гораздо более трудное, важное и пугающее – столкновение с моими родителями. Я должна встретиться с ними и поговорить. Без газлайтинга и без ревизии прошлого. Я буду говорить с ними от ее имени – и там будет только моя правда.

После того как я жила в десяти группах, путешествовала через тысячи и тысячи миль американских дорог, бросая вызов самой себе и лидерам культов, я понимаю, что должна вернуться к тому, чего я, возможно, боюсь больше всего.

К моим родителям.

И они немедленно возникают в моей жизни. Будто притянутые магнитом, мои родители тут как тут: «Это папа, мы в Великобритании».

Мир вокруг текстового сообщения размывается.

Мы не общались года три – с вечера «интервью».

Это что, законы притяжения? Какая-то космическая сила? Когда ты о чем-то думаешь, оно происходит? Я дома всего несколько недель. Я думала, что мне дадут хотя бы привыкнуть к «нормальной жизни».

Я еще не готова, не так быстро.

Я вновь в моей квартире в Лондоне. Первую неделю дома я просыпаюсь сбитая с толку, на ставших чужими простынях в чужой комнате, безмолвно удивляясь тому, что я не в религиозной коммуне, в фермерском доме или в «Башнях» в Чикаго.

Я подолгу гуляю в местном парке, думая о тех, с кем подружилась, о том, чему научилась за путешествие, и детях, с которыми познакомилась. У меня все чудесно, как обычно: вареные яйца и тост с маслом на завтрак, оплачиваемая работа, бесконечные чашки чая, кино в постели на ноутбуке до раннего утра, в обнимку с моим котом Грейсоном. Встречи с людьми, которых я люблю и по которым скучала: Кейт, Джошем и Сэмом. По воскресеньям я в пабах, рассказываю друзьям истории о моем путешествии, и они ужасны, потому что у меня не получается отдать должное тому, что я пережила. Я часто смотрюсь в зеркало: отпечатались ли на моем лице все те мили, что я проехала? Прежние очертания создают знакомый силуэт, хотя так много изменилось.

Похлопывая себя по животу, я задаюсь вопросом, смогу ли потрудиться сбросить несколько фунтов, набранные таинственным образом в дороге. Мой взгляд падает на плохие татуировки на пальцах, которые я набила перед отлетом домой. Смазанные фигуры нарисованы чернилами на коже как напоминание о путешествии – словно я могла бы забыть когда-нибудь о нем, – и столь же устойчивы, как память.

А потом все сотрясает это сообщение от моих родителей: события, переживания, каждый момент вплоть до настоящего. Оно прогрызает себе путь в самую глубину моего желудка. Я временами могу прожить месяц, не ощущая связи с кровью, внутренностями и плотью, которые меня носят. Затем что-то происходит и словно тычет пальцем, напоминая мне, что мы – одно, моя душа соединена с моим животом, эмоции – с дрожью моих пальцев, мысли связаны со сжатием в горле.

Телефон оживает опять.

Господи! Снова они?

Но это Паз.

– Увидимся вечером? У меня есть кое-что для тебя, – говорит он.

Паз снимает в Африке. И я не видела его с тех пор, как вернулась. Снова мой желудок скручивает, но по другим причинам.

– Я дома… Приходи в любое время.

Я переключаю телефон в беззвучный режим и швыряю его через всю комнату.

Мне нужно сконцентрироваться.

Я знаю, что должна увидеться с родителями. Я знаю, что это следующий логический, может быть, даже духовный шаг. Но существует также часть меня, которая не хочет этого, которая была бы счастлива удалить сообщение и в восторге от идеи выпить бутылку чего-нибудь покрепче.

И потом, маленькая девочка внутри меня до сих пор боится своего отца.

Я хочу быть готовой – хочу спланировать это, записать, что я хочу сказать. Но мне нужно, чтобы то, что я скажу, шло из сердца. Я прокручиваю в голове разные сценарии, все варианты того, что может пойти не так. Мне трудно оставаться искренней, когда дело касается правды; когда колья в разговоре заточены, моя склонность замирать, нырять в рассказывание «истории» или примерять чужую личину тоже обостряется.

Когда колья заточены, я могу потерять себя.

Я хожу кругами по кухне, потираю руки, пытаясь согреться, но холод идет изнутри: что я хочу сказать? Что я на самом деле хочу сказать им?

Я беру ручку и пишу.

Я пишу от руки так взволнованно, что понимаю, что никогда не смогу перечитать написанное.

Я пишу до тех пор, пока пальцы не отнимаются и не начинают ощущаться как когти; пока чернила не начинают ощущаться как желчь в горле. Я пишу и понимаю, что этот разговор с родителями может оказаться последним.

Неожиданно меня наполняет печаль. Возможно, маленькая девочка во мне до сих пор цепляется за мысль о родительской любви, может быть, часть меня до сих пор, даже сейчас, хочет, чтобы они гордились мной. Но я понимаю, что, если выяснится, что, сказав моим родителям, что я чувствую, я поставлю точку в наших отношениях, я справлюсь с этим.

И с этим пониманием приходит мягкое спокойствие.

Звонок в дверь раздается в одиннадцать вечера. Знакомый силуэт Паза возникает в ореоле света, проникающего с улицы через стекло входной двери. Прыть, с которой я вскакиваю с дивана, чтобы открыть, почти смущает меня.

Когда Паз появляется где-нибудь, энергетика места, где он появился, всегда меняется. Паз заполняет пространство высоковольтной радостью, позитивом, иногда – громкими звуками. Сегодня благодаря ему весь дом будто сияет, может, даже пульсирует. Паз притягивает меня к себе и долго сжимает в крепких объятиях. Я выдерживаю всего мгновение, прежде чем нырнуть в них и потеряться в чистом и свежем запахе его парфюма.

– Пива? – спрашиваю я, отстраняясь.

– Конечно, – говорит он.

Мы садимся на скамейку в кухне. Мой кот Грейсон запрыгивает Пазу на колени и принимается бесстыдно тереться о него.

– Будем здоровы. – Паз подмигивает, наполовину обращаясь к Грейсону. Тот распластался на его коленях, словно цыпленок гриль.

– Ну, как там Африка? – интересуюсь я.

– Липкая, – отвечает Паз.

Я смеюсь.

– Каждый день как удар под дых, – добавляет он.

Паз рассказывает о своих приключениях в Кении, Камеруне, Нигерии и Гане. Слепые футболисты, унизительная бедность, жаркие, влажные ночи, переговоры, взяточничество, девушка-телохранитель, ходившая за ним повсюду, с древним револьвером в сумочке, еда, из-за которой он заболел дизентерией.

– Ну, что бы ты там ни подхватил, выглядишь шикарно! – хохочу я.

Он, впрочем, действительно выглядит шикарно.

Мы говорим о путешествии по Америке. Знать, что мне не нужно объяснять ему все, утешающе. Паз мог не быть там физически, но он сопровождал меня на пути в Теннесси, был рядом в Алабаме, сыграл роль моего стража при перелете через Атлантику. Паз заметил фургон наружного наблюдения, находясь за тысячи миль от меня, именно Паз поддерживал меня в том путешествии.

Его голос становится тише, когда он произносит:

– Был момент в конце, когда я немного беспокоился за тебя. – Я чувствую его теплую ладонь на своей.

– И… – я вытаскиваю руку, чтобы сделать глоток пива, – путешествие не закончено.

– Продолжай, – просит Паз.

– Мои родители в городе.

Он бросает на меня взгляд, полный тревоги.

– Я знаю, знаю, но на сей раз это будет по-другому… все изменилось, – говорю я.

Я содрогаюсь, вспоминая ночь, когда мы с Пазом отпаивали меня виски, и я сидела в ступоре, разрушенная встречей с родителями. Ночь, когда он сказал мне, что очевидно, что я не простила их.

Возможно, он тоже вспоминает ту ночь.

Затем Паз садится прямо и спрашивает почти по-деловому:

– Когда схватка?

Выражение его лица изменилось. Возможно, так выглядят люди, уставшие от попыток защитить тех, кто им небезразличен.

– Завтра, в Маргейте, – говорю я.

Он резко вдыхает. Я пытаюсь понять по его лицу, что он чувствует: он хочет пойти со мной? Считает, что должен предложить это? Мне хочется, чтобы он был рядом, но также у меня есть ощущение, что на этом отрезке пути он не сможет меня поддержать.

Паз открывает сумку.

– Ну, тогда тебе понадобится это, – говорит он, кладя мне на колени красное клетчатое одеяло.

– Это одеяло женщин-воинов масаи[41].

Одеяло тяжелее, чем кажется визуально, синие нити вплетены в грубую фактуру. Взяв его, я прослеживаю пальцами очертания клеток.

– Я привез его для тебя, потому что… ну, я думал, оно тебе понравится. Но теперь оно сможет… ну, защитить тебя. Или я выбрал его для тебя, потому что ты – воин.

Он улыбается, но его глаза серьезны.

Мой взгляд затуманивается.

Не говори ничего.

Я не хочу, чтобы Паз видел, что за комок эмоций застрял у меня в горле из-за того, сколько доброты в его подарке, и от мысли о предстоящей мне битве.

– Становится поздно, я должен тебя покинуть, – говорит он.

Поднявшись, чтобы уйти, Паз поворачивается и обнимает меня.

– С тобой все будет хорошо. Ты это знаешь, да?

Я киваю.

– Ты сможешь, – шепчет он в мои волосы.

Я смотрю на него, чтобы набраться уверенности. А потом он меня целует.

Дорога в Маргейт вьется по сельской местности. Раннее утро серое и влажное. Воздух немного зябкий, что на американских дорогах случалось редко. Одеяло, которое мне подарил Паз, лежит у меня на коленях, и я не переставая касаюсь его грубого края. От моего дыхания окно затуманивается, пока я не сдаюсь наконец и не набрасываю на плечи накидку, чтобы согреться. Хотя сегодня все иначе, чем в прежней поездке, у меня такое чувство, словно я и не покидала шоссе.

Может, это просто еще одна миля того же путешествия.

Может, именно сюда я и направлялась с самого начала. Я больше не нервничаю, я чувствую, что то, что я делаю, – правильно.

Я люблю тот момент в путешествии, когда вдали неожиданно возникает море. Оно словно плывет над землей, отражая небо. Открыв окно, я пробую соленый воздух на вкус – он взбадривает меня, как удар хлыста. Проезжаю мимо места, где на эту землю вторглись викинги. Пляж находится недалеко от города, где родился мой отец. Я помню, как он рассказывал нам в детстве, что мы – потомки северных воинов. Не знаю, насколько это правда, но в результате мы целый год втайне играли в викингов, бросаясь друг в друга грязью и разговаривая с причудливым акцентом. Я пытаюсь представить, как отец рос здесь, на этих берегах, в этом чистом соленом воздухе.

Играл ли он на этих пляжах, притворяясь викингом, когда был ребенком? Сбегал ли он сюда, когда ему становилось слишком трудно с его собственным жестоким отцом?

Я подъезжаю к месту, где мы договорились встретиться, прямо на набережной. Я жду, глядя на небо. Вспышка молнии прорезает море. Гремит гром. Облака налетели быстро, тяжело беременные и готовые взорваться. Буря быстра, по всему небу взрывы. Большие капли дождя стучат о ветровое стекло, словно пытаясь разбить его гневными ударами и забраться внутрь. Затем внезапно все прекращается.

Я вылезаю из машины, чувствуя в себе силу и готовность к битве.

Осматриваю дорогу, ожидая, когда они появятся.

Вот оно, пора.

Их все еще, твою мать, нет.

Я вижу сначала маму и, заметив ее, встряхиваюсь. Ее волосы влажные от дождя, челка прилипла ко лбу. Она выглядит желтой, ее глаза влажные – как будто она плакала, – но вскоре я понимаю, что они опухли и мутные из-за болезни.

Она идет ко мне.

– Привет, Бекси, – говорит она.

Я не узнаю ее голос. Он надтреснутый, грубый, тихий и неразборчивый. Во мне поднимается знакомый всплеск эмоций, старая, глубокая потребность защитить ее, позаботиться о ней.

Я совершенно не готова к этому.

Эмпатический туман рассеивается, едва я вижу отца.

На них обоих слишком много одежды для такой погоды: шарфы, пуловеры, плащи. Загорелые лица выдают в них чужаков – кожа текстурированная и пятнистая там, где на ней оставило отметины африканское солнце.

– Как вы? – говорю я, касаясь иссохшей маминой руки. Вопрос обращен к ней.

– Я не уверена… мы не можем понять, что со мной не так, – шепчет она. – Мы приехали в том числе ради этого – чтобы я могла пройти обследование. – Она выглядит сдавшейся и смиренно переносящей болезнь. Как будто болезнь сейчас часть ее самой. В моем сознании с необычайной четкостью всплывают воспоминания о снах, о которых она мне писала несколько месяцев назад: она умерла, и никто из ее детей не пришел на ее похороны.

Мой отец говорит поверх ее головы, его зычный голос гудит:

– У этого могут быть разные причины… Это может быть печень, инфекция… – Я перестаю его слушать, он будто уходит на задний фон.

Мы гуляем вместе по набережной. Я хочу быть поближе к морю – мне нужна его мощь, магнитное притяжение прилива дает мне силы.

Давай, Кэмерон, ты можешь сделать это.

Сейчас или никогда.

Мы садимся на набережной, глядя на облака; они вновь разошлись. Я перевожу дыхание и говорю:

– Итак, когда мы виделись с вами у меня дома, я хотела поговорить о нашей группе и о том, как я росла…

– Я знаю, что ты делала документальный фильм, – говорит отец, на мгновение сбивая меня с толку.

– Ну, я хочу поговорить с вами снова… – продолжаю я.

– Ну, как ты знаешь, мы давали интервью BBC и сотням газет и телеканалов, так что, конечно, мы можем…

Отец, кажется, опять завел свою шарманку. Похоже на ловушку, и я не могу позволить себе в нее попасть.

Не в этот раз.

Я прерываю его:

– Знаете, после нашей прошлой встречи я на какое-то время сильно запуталась. Я поняла, что это произошло оттого, что я никогда на самом деле не говорила вам, что я в действительности чувствовала. Я поняла, что если я не смогу быть честной перед вами двоими, то, возможно, я никогда не смогу освободиться от всего… того… что сделало со мной мое детство в группе. Если я не смогу сказать вам этого, возможно, я никогда не смогу по-настоящему простить вас.

Отец смотрит на меня то ли оборонительно, то ли с цинизмом. Мама наклоняется ближе, словно не расслышала – или она пытается показать, что внимательно слушает.

Отец вдыхает:

– Я бы хотел…

Но я обрываю его:

– Я была бы признательна, если бы вы просто дали мне сказать, что я хочу, и просто слушали… Хорошо?

Отец отодвигается.

Это скорее защита или он готов атаковать?

Я продолжаю:

– Я не хочу спорить о том, что было и чего не было. Не хочу ставить вас в положение адвокатов для себя или для них.

Они сидят рядом. Между нами почти нет промежутка – если захочу, я могу протянуть руку и дотронуться до них.

– Потому что мой опыт именно такой: мой. И с этим не поспоришь.

Они покорно кивают.

Мгновение я смотрю на море, вздыхаю и начинаю:

– Когда я росла, я чувствовала, что словно разделена на двух маленьких девочек. Одна вела себя так, как требовало ее окружение, и она боролась за выживание. Другая была мной реальной, и она сражалась за то, чтоб сохранить рассудок и самое себя. Я чувствовала, что меня полностью контролируют, что я не могу быть самой собой, не могу сказать, что я думаю, что мне нужно.

Я представляю эту девочку сейчас – то, как бесстрашно она боролась, тактику, которую она использовала, чтобы не свихнуться. Маленькая, упрямая, без права голоса.

Пришло время дать ей это право.

– Группа заставляла меня ежедневно предавать других детей, моих друзей. Я понимала, что вы позволяете им уничтожать то, что я больше всего ценила и в чем отчаянно нуждалась: мою семью. Они изолировали меня от братьев и сестер, от того, в чем заключалась моя жизнь.

Отец абсолютно неподвижен, он словно обратился в камень. Мама держит его за руку.

Я вижу маленькую девочку, которой я была, очень четко, в цвете. Кудрявые волосы развеваются на ветру. Она хочет, чтобы я продолжала, и делится со мной силой, которая была у нее десятилетней и помогла ей пережить тот год.

– Худшим годом в моей жизни был год, когда меня отправили в Ограничение тишины. Я чувствовала себя абсолютно невидимой. И мне казалось, я схожу с ума, распадаюсь, теряю связь с реальностью. Я лежала в постели, из последних сил пытаясь держаться за то, что осталось во мне разумного. И я была всего лишь ребенком. И то, что вы, похоже, мне не верите, что это длилось одиннадцать месяцев, наводит меня на мысль о том, что вы ничего не знали о своей дочери. Ничего не знали обо мне. Но мне приходилось выживать каждый день, пока это продолжалось.

Омытая штормом набережная по-прежнему пуста, но краем глаза я вижу, что на ней стою я-подросток. Девочка, оказавшаяся на железнодорожной станции одна, с чемоданом, отчаянно хотевшая быть взрослой, но очевидно все еще ребенок.

– Я хочу, чтобы вы знали, насколько разрушительным и пугающим для меня было в детстве думать, что я никогда не вырасту, потому что умру во время Армагеддона. Считать, что у меня нет будущего. Что я никогда не стану взрослым человеком, который сидит сейчас перед вами.

Я часто боялась встретиться с собой-подростком. Она была так зла, и временами мне казалось, что она не достойна той же любви, что я-ребенок. К ней я не испытывала сострадания, какое вызывал у меня десятилетний ребенок, которого я полюбила. Но и она, с ее неуклюжестью, бунтарством и глубокой уязвимостью, тоже здесь сейчас и ждет, чтобы ее услышали.

– Это так пугало и сбивало с толку – когда я на самом деле выросла и сделалась подростком. Мне нужно было как-то справляться, как-то выживать в мире, к которому я была абсолютно не подготовлена.

Она стоит здесь, девочка, боровшаяся за выживание, тосковавшая по любви и близости. Девочка, которая лгала, воровала и процарапывала себе путь в новую жизнь.

– Я не знала, как справляться с миром, и поэтому, когда я ушла, со мной случились по-настоящему плохие вещи.

Теперь мы все здесь, вместе; все версии меня, нуждавшиеся в том, чтобы их услышали, стоят перед моими родителями.

– Одна из главных моих проблем во взрослом возрасте, – воспоминания о том, как вы защищали группу, зная, что она жестоко обращается с детьми.

Во мне сейчас наша общая сила, всех нас, меня на каждом этапе моей жизни, мы собрали все частицы силы, какие были когда-либо у нас. Я так благодарна этому ребенку, прошедшему сквозь время, я благодарна подростку, справившемуся с тем, с чем ему пришлось столкнуться, и благодарна за упорство, позволившее им все это пережить.

– Что мне нужно было от вас, но чего вы мне никогда не давали, – свобода быть собой. Мне нужно было чувствовать, что вы со мной, на моей стороне, чувствовать, что вы защитите меня от группы и остальных жестоких взрослых. Я хотела быть для вас на первом месте. Хотела, чтобы вы хоть раз поддержали меня. Мне нужно было, чтобы вы признали правду о нашей группе, а не выгораживали ее. И дело далеко не только во мне и моих братьях и сестрах. Вы задолжали кое-что целому поколению из «Детей Бога», тем, чьи голоса не были услышаны.

Я вдыхаю чистый воздух; шторм освежил его. Я смотрю прямо в глаза маме и говорю, не отрывая взгляда:

– Ложь, предательство и нежелание защищать меня – за это я хочу простить вас когда-нибудь. За то, что не ушли оттуда, из группы, чей лидер был психически нестабилен и опасен. За то, что были ее пиарщиками и адвокатами. За то, что растили моих сестер и братьев в токсичной среде.

Я поворачиваюсь к отцу, который до сих пор ни разу не пошевелился.

– Я хочу, чтобы вы знали, что сейчас я живу жизнью, о которой ребенком не могла даже мечтать. В ней есть счастье и радость, каких в самых смелых фантазиях я не решилась бы вообразить. И у меня есть все, что вы прятали от меня и чего учили бояться. Есть настоящие близкие, которых в детстве я так жаждала иметь. Есть братья и сестры, которых вы дали мне, и они – мой мир.

Другие версии меня исчезают. Теперь нас только трое: я, моя мама и мой папа.

Мама плачет. Папа по-прежнему недвижен, он едва моргает. Тишину между нами нарушает только шелест океана.

Мама шепчет:

– Что нам делать? Как нам исцелить нашу семью? Мы хотим снова быть семьей.

– Как ни печально, но с вами двоими связано все то, что мы хотим забыть, – отвечаю я.

– Нам жаль, – говорит она.

Когда я ухожу оттуда, легкий воздух заполняет мою грудь. На меня накатывает эйфория, настоящая волна восторга. Я испытываю реальный, чистый подъем – примерно на такое чувство я надеялась, когда впервые пыталась простить их, много лет назад.

Религия, терапия, общество, фильмы, сам Бог говорили мне, что прощение – единственный способ обрести мир и что прощение – это дар. Но даром, в котором я действительно нуждалась, был тот, что я преподнесла самой себе: встать сегодня и отдать дань правде.

Мое путешествие в поисках мира с моим прошлым в меньшей степени относилось к прощению и в большей – к переходу от того, чтобы быть жертвой своего детства к тому, чтобы стать родителем самой себе. Поддерживая себя и выбирая жизнь с людьми, которые меня на самом деле любят. Дар заключается в том, чтобы справиться с гневом внутри с яростью львицы и создать из детства, что было мне дано, нечто значимое.

Так что я свободна.

Сейчас я благодарна за свое детство, потому что оно не ограничивает меня. Я могу любить его, смеяться над ним, рассказывать о нем, учиться у него. Моя личность – не то, что «со мной сделали». То, кто я есть, не начинается и не заканчивается рождением в культе. Я отношусь с глубоким уважением ко всему, что пережила в каждом возрасте, в каждый момент пребывания в этом мире. Но черт меня подери, если я позволю еще хоть одному ребенку пройти через это.

И пусть я теперь свободна, но когда речь идет о несправедливости, что совершается по отношению к другим детям, я знаю, что это не тот случай, когда нужно отпустить, простить или забыть. Возможно, что именно я должна зажечь свет, потребовать, чтобы подобного не происходило снова, указать, что из родительского права на свободу вероисповедания не следует нарушения прав ребенка.

Потому что мы, вчерашние дети, – защитники детей сегодняшних.

Я ухожу от того места, где остались сидеть мои родители, так далеко, что вскоре они превращаются в точки на горизонте, а после исчезают полностью.

Мои родители расплачиваются за то, что делали, каждый день, не важно, понимают они это или нет. Их расплата – отсутствие в их жизни детей, которых они родили. Из-за своей жажды сохранять связь с религиозной группой они никогда не испытают той связи, что есть между нами, братьями и сестрами. Погнавшись за своей потребностью в цели, они утратили очень реальную цель родительства. Увлекшись своим духовным странствием, лишились любви семьи.

Идя по берегу, я думаю о моей семье, моей стае. Тех, кого дали мне родители и кого я выбрала сама.

Мой брат Джош, один из самых веселых и любящих людей из всех, кого я знаю. Мой брат Сэм, честный, добрый и озорной. Мои сильные маленькие сестры. Старшие, теперь уже сами родители, те, кто борется (все мы), и те, кто процветает. Семья, которую я создала: мои подруги Софи и Мария, другие невероятные, неистовые женщины, которыми я окружила себя.

Я прохожу мимо места на набережной в Маргейте, куда через несколько лет переедет жить Мария, где Паз и я будем праздновать помолвку, где я напишу эту книгу и где мы с Марией исполним обещание, данное друг другу в тот день, когда Марию отослали прочь.

Здесь он наступит, «день, когда мы будем жить вместе».

Я стою и смотрю на прекрасное, непредсказуемое море и понимаю, что причины, благодаря которым это путешествие стало возможным, столь же изменчивы, как эти воды. Порой спокойные и сдержанные, как если бы я проводила исследование, а иногда – опасные и дикие, будто я расковыривала раны. Сила, которая мной двигала, временами была глубокой, злой и темной, с неконтролируемым подводным течением. В какие-то моменты она освещала мне взгляд в будущее, так как я плыла по пути к пониманию. Бывало, что меня утягивало вниз и я почти тонула.

Сегодня воды серые и сияющие.

Сегодня они спокойные и мирные.

И сегодня я могу отдохнуть, потому что я рассказала вам почти все.

Спасибо Софи за то, что оказалась в достаточной степени безумной и авантюристкой, чтобы отправиться путешествовать со мной по Соединенным Штатам. МРСЭ, и это навсегда, мой подарок судьбы.

Спасибо Себу и Джорджии, за (почти) здравое путешествие, которое за этим последовало.

Спасибо всем детям, с которыми я познакомилась. Показавшим мне, как потрошить рыбу, как доить коз, пасти овец и кататься на лошадях. Тем, кто доверил мне свои укрытия и места, где играл, кто делился мечтами, страхами и историями; просто проводил время со мной. Спасибо. Я навсегда изменилась благодаря вам.

Паз, спасибо тебе за то, что продюсировал и ободрял, подпитывал и придавал мне мужества. Без тебя и это путешествие, и книга остались бы несбыточной мечтой. Без тебя, меня и звезд над нами.

Мария, моя родственная душа, спасибо тебе за то, что ты со мной с того первого «шепота в темноте», за совместную работу над обложками, слоганами и помощь в восстановлении образов наших воспоминаний. Спасибо за то, что нашла в себе смелость приподнять завесу над тьмой нашего детства вместе со мной (знаю, это было нелегко). Мы с тобой одной крови.

Спасибо моим сестрам. Тебе, Кейт, прочитавшей каждое слово в этой книге и дававшей мне советы, подстегивавшей мою память. Тебе, Чекка, жестоко и блестяще редактировавшей мой текст. И всем вам – Мария, Кейт и Чекка – за то, что поддерживали меня, когда для меня все становилось немного слишком.

Спасибо моим братьям за поддержку и веселье. Мое сердце навсегда принадлежит вам.

Спасибо Тоби Джонсу за то, что он оказался способен предположить, что яростный разговор на остановке в ожидании ночного автобуса в Сохо (в конце концов) приведет меня к Марилии Саввидес. Марилии, которая увещевала, подталкивала, поддерживала меня, когда я писала.

Марилия, ты помогла мне пройти через некоторые по-настоящему мрачные страницы и не уставала говорить моей «темной стороне», что я могу писать, – без тебя мои слова никогда не увидели бы света.

Спасибо моему редактору Сюзанне Оттер, за то, что она увидела потенциал в грубом первом черновике и помогла этой книге стать такой, какова она сейчас. Это НЕЧТО! И спасибо всему издательству Bonnier Books за фантастическую команду профессионалов и за то, что уделили время словам на этих страницах.

Дакота Джонсон, Ро Донелли и Райли Кио, с самого первого нашего разговора, который ощущался как групповая терапия, потому что сразу нырнул в глубину, минуя чертовы сладкие любезности, – спасибо за то, что поверили в мою историю и втянули ее в свой творческий мир.

Аннабель Джонс – мой чудный подопытный кролик, твои советы, поддержка и то, как ты оставалась на том конце провода на протяжении всего процесса написания книги, были просто находкой.

Джулия Найтингейл – Пэтси для моего Эдвина, спасибо за то, что писала и переписывала, работая со мной вместе.

Спасибо Селине Баркер – моему бессменному болельщику, какой должен быть у каждого (но ты моя).

Спасибо «Празднованию сестринства», моим героиням, постоянному источнику восхитительно-круто-говнистой женской силы.

Спасибо Клиффу Тэйлору за наше тусонское приключение. Таких, как ты, больше нет.

Спасибо Джейми Прейтеру за то, что уделил мне время и рассказал свою историю, за смирение, которое я испытала благодаря тебе. Надеюсь, ты гордишься мной.

Я навсегда в долгу у всех малышей, детей и подростков, которые поделились своими историями со мной в каждой группе, в которой я жила в этом путешествии.

Бесконечная благодарность Уолтеру Шварцу (покойся с миром). Кто знает, как бы все повернулось, не будь того «одного простого вопроса»

Дэвид Кореш – американский религиозный деятель, лидер секты «Ветвь Давидова». Погиб в 1993 году во время осады поместья «Маунт Кармел» агентами ФБР. (Здесь и далее – прим. ред.)

«Eve of Destruction» – протестная песня, написанная в 1964 году, в которой упоминаются социальные проблемы того времени: война во Вьетнаме, угроза ядерной войны, Движение за гражданские права чернокожих, беспорядки на Ближнем Востоке и американская космическая программа. Известна в исполнении Барри Макгуайра (англ. Barry McGuire).

«Сила цветов» – метод молодежного уличного протеста, родившийся в 1965–1966 годах под влиянием работ Аллена Гинзберга. В конце 1966 года вылился в протестные акции «партизанского театра», использовавшего для выступлений на митингах цветы и призывавшего к единству и любви.

Скиния – в основном употребляется в значении походного храма евреев, скинии собрания, использовавшегося, согласно Библии, как место принесения жертвоприношений и хранения ковчега завета до постройки иерусалимского храма, созданного строго по образу скинии.

Мф. 4:20. Все цитаты из Библии даны в синодальном переводе.

Лк. 14:33.

Речь идет о так называемой глоссолалии. Глоссолалия как религиозная практика отсылает к «Дару языков» – одному из девяти даров Святого Духа, упоминаемых в Евангелиях. В раннем христианстве, в некоторых первобытных религиях и Новых религиозных движениях (в том числе у харизматов и пятидесятников) использовалась как молитвенная, проповедническая и богослужебная практика.

Эббот Говард «Эбби» Хоффман (1936–1989) – американский левый активист, основатель международной партии молодежи (йиппи).

Мф. 4:19.

Системит – в терминологии верований «Детей Бога» – человек из внешнего мира, часть «системы», полностью подчиненный ей и поглощенный ею.

Игра слов: в английском языке слова Wales – Уэльс и whales – «киты» звучат одинаково.

Буква «R» – первая буква полного имени Бекси по-английски – Rebekah.

Сва́ми с санскр. и хинди – «учитель», «господин», «князь» – отшельник или йогин, получивший посвящение в религиозном монашеском ордене; почетный титул в индуизме. Обращение используется по отношению как к мужчинам, так и к женщинам.

Pinterest – фотохостинг, позволяющий пользователям добавлять в режиме онлайн изображения, помещать их в тематические коллекции и делиться ими с другими пользователями

«Степфордские жены» – так говорят о женщинах, которые стремятся стать идеальными домохозяйками, ставя интересы семьи превыше своих. Чаще всего противопоставляется идеям феминизма. Словосочетание возникло из одноименного романа 1972 года, став нарицательным.

Флекситарианство – преимущественно растительная диета, допускающая употребление в пищу некоторого количества мяса. Однако четкого объема животной пищи, необходимого для того, чтобы человек считался флекситарианцем, не существует.

Аяуаска – галлюциногенный отвар из растений, произрастающих в джунглях Амазонки. Шаманские ритуалы с ней проводятся в Перу.

«Недра Наниного шкафа с трусиками». Нана – героиня британской комедии.

Игра слов. По-английски название города Ридж – Ridge – означает также «хребет».

Вероятно, имеется в виду Reveille (фр.) – «вставай».

Деяния 2: 44, 45.

Ченнелингом называется процесс, когда человек якобы получает информацию от разумных «существ», находящихся в более тонкой реальности существования.

Хопи – индейский народ из группы пуэбло, живущий в резервации Хопи на северо-востоке Аризоны.

«Книга Урантии» – эзотерическая книга, где в виде религиозного откровения повествуется о природе Бога, космологии, происхождении и предназначении человечества, преподносится подробная биография Иисуса Христа и его учения. Впервые была опубликована в США в октябре 1955 года.

«Фабрика» (англ. The Factory) – арт-студия Энди Уорхола в Нью-Йорке, активно действовавшая с 1962 года. Прославилась как излюбленное прибежище нью-йоркской богемы.

Анджела «Энджи» Боуи – модель, актриса, музыкант, жена Дэвида Боуи с 1970 по 1980 год.

New York Dolls – американская рок-группа, созданная в Нью-Йорке в 1971 году. Являясь одной из первых глэм-рок-групп в истории, оказала большое влияние на развитие жанра.

Вероятно, речь идет об американском комедийном телесериале «Девчонки» (англ. Girls), премьера которого состоялась 15 апреля 2012 года на кабельном канале HBO.

«Книга царей» – девятая книга еврейской Библии или одиннадцатая и двенадцатая христианские книги.

«Армия спасения» (англ. The Salvation Army) – международная христианская благотворительная организация, основанная в 1865 году в Великобритании для оказания помощи нуждающимся. Организация работает в 130 странах мира, имеет свои приюты для бездомных, столовые, центры для пожилых, детские лагеря и другие учреждения, оказывающие помощь различным слоям населения.

The Velvet Underground – американская рок-группа, образованная в Нью-Йорке в 1964 году и стоявшая у истоков альтернативной и экспериментальной рок-музыки.

Особая воздушная служба (англ. Special Air Service, SAS) – специальное подразделение вооруженных сил Великобритании, являющееся образцом для подразделений специального назначения во многих других странах по всему миру. Занимается разведкой сил противника, участвует в контртеррористических операциях и прямых вооруженных столкновениях, а также в освобождении заложников.

Разноцветный плащ снов (англ. technicolor dream-coat) – предположительно вошел в религиозные культы из мюзикла Эндрю Ллойда Уэббера и Тима Райса «Иосиф и его удивительный плащ снов» (Joseph and the Amazing Technicolor Dreamcoat), рассказывающего библейскую историю Иосифа Прекрасного.

«Семья Источника» (англ. The Source Family) – эзотерическая коммуна, основанная в районе Голливудских холмов Джимом Эдвардом Бейкером, также известным как Отец Йод. Он также был основателем ресторана экологически чистой еды The Source Restaurant.

Майкл Райан Флэтли (род. 1958) – американо-ирландский танцор, хореограф, музыкант и продюсер, известный постановкой танцевальных шоу Lord of the Dance и Feet of Flames. Трижды становился рекордсменом Книги рекордов Гиннесса как самый быстрый танцор чечетки в мире.

Джереми Спенсер (род. 1973) – американский музыкант, композитор и музыкальный продюсер, бывший ударник метал-группы Five Finger Death Punch.

Ноэль Пол Стуки (род. 1937) – американский певец, автор песен и гитарист, бывший участник фолк-трио Peter, Paul and Mary.

Дорога слез (англ. Trail of Tears) – этническая чистка и насильственное переселение американских индейцев, основную массу которых составили Пять цивилизованных племен, из их родных земель на юго-востоке США на Индейскую территорию (ныне Оклахома) на западе США. По дороге индейцы страдали от отсутствия крыши над головой, болезней и голода, многие умерли: только для племени чероки оценка числа погибших по дороге составляет от 4 до 15 тысяч.

«Оракул сказал свое слово» – вероятно, Бекси цитирует фильм «Триста спартанцев».

Луддиты – участники стихийных протестов первой четверти XIX века против внедрения машин в ходе промышленной революции в Англии. С точки зрения луддитов, машины вытесняли из производства людей, что приводило к технологической безработице.

Масаи – полукочевой африканский народ, живущий в саванне на юге Кении и на севере Танзании. Масаи являются одним из самых известных племен Восточной Африки.