Переводчик: Светлана П

Редактор: Дания Г

Вычитка и оформление: Больной психиатр

— Счастливого Рожде… Ух ты, боже мой!

Я затормозила так осторожно, как только могла, изо всех сил держась за руль и щурясь через лобовое стекло арендованной машины, которую взяла в аэропорту Берлингтона. Берл Айвз продолжал напевать свою веселую песенку через автомобильные динамики, но я была слишком занята, пытаясь удержать машину на обледенелой дороге, быстро покрывающейся снегом, чтобы присоединиться к нему.

— Господи Иисусе, — выдохнула я, когда машина снова выровнялась, и я замедлилась еще больше, практически до скорости улитки, так как уже ехала всего двадцать миль в час. Но именно так и должно быть, когда вы едите по снегу в Вермонте, и я хорошо помнила, насколько это может быть опасно и что условия могут измениться в любой момент.

Добавьте это к списку вещей, о которых я не скучала, когда уехала.

Крепко сжимая руль так, что костяшки пальцев побелели, выругалась себе под нос, когда солнце зашло за горизонт еще больше, а снег падал быстрее, по мере того как небо темнело. Я не должна была удивляться, обнаружив снег на своем пути, как только съехала с шоссе и поехала по проселочным дорогам, которые должны были привести меня к дому моих родителей в восточном Вермонте, но ожидала этого или нет, я знала, что последние тридцать минут моей поездки не будут веселыми.

Я попыталась расслабиться, выдохнула и замурлыкала себе под нос следующую рождественскую песню, которая заполнила тишину машины. Музыка в сочетании с возвращением в Вермонт впервые за четыре года, заставили меня ощутить дух Рождества, чего не случалось с тех пор, как была подростком.

Уже могла представить рождественскую елку в углу гостиной моих родителей, украшенную игрушками, которые мы с сестрой делали в детстве, свисающими с ветвей. Я чувствовала запах маминого тыквенного пирога, бабушкиной начинки и папиной ветчины.

Мой желудок заурчал, и на лице появилась улыбка. Конечно, ехать по снегу было отстойно, но скоро я снова буду дома.

У меня снова защемило в животе, но не от голода, когда я вспомнила, кто еще будет ждать меня в Уэллхейвене. Не то, чтобы он знал, что я приеду, или ему было не все равно, что я вернулась, и он, конечно, не хотел бы меня видеть.

Но, тем не менее, он будет там.

И одного этого факта было достаточно, чтобы у меня все внутри перевернулось.

Я свернула направо по старой проселочной дороге в миле от озера Уэллхейвен, озера, на котором был построен наш маленький городок, зная, что теперь поездка не займет много времени. Всего пара миль, поворот налево, ухабистая старая дорога и длинная, изношенная подъездная дорога отделяли меня от объятий моей мамы.

И лучше всего было то, что она даже не знала, что я приеду.

С тех пор как я покинула Уэллхейвен четыре года назад, в свои двадцать четыре, с мечтой в сердце и прощальным поцелуем в щеку от мамы, она умоляла меня вернуться на каникулы. Рождество, День благодарения, Пасха — черт возьми, она даже сказала, что День президента будет просто замечательным поводом, когда она сможет увидеть меня. Но я была в своем собственном приключении, которое не позволило мне вернуться домой.

До сих пор.

За последние четыре года я объездила весь мир — Южную Африку, Европу, Азию, Канаду, Мексику. Совсем недавно была по рабочей визе в Новой Зеландии, всю весну и первую часть лета, которые здесь были осенью и зимой, и я вернулась в Штаты как раз вовремя, чтобы удивить свою семью на Рождество.

И снег удивил меня.

Отрицательные температуры и пронизывающий ветер за пределами моей арендованной машины были резким изменением по сравнению с прекрасными, солнечными, жаркими днями, которые я оставила позади. Поймала себя на мысли, что мне следовало бы просто провести там каникулы, отправиться в поход по горам или поработать на какой-нибудь яхте, нуждающейся в дополнительном члене экипажа.

Но какой бы красивой и богатой ни была Новая Зеландия, в ней не было моей семьи.

И я очень по ней скучала.

У меня перехватило горло, когда я свернула налево на одну из самых старых и ухабистых дорог в нашем городе, и еще больше замедлила машину, зная, что одно неверное движение во время снегопада, приведет меня в кювет. Казалось, только вчера я ехала по этой же дороге в противоположную сторону, унося свою задницу из этого города и клялась, что не вернусь.

Мне нужно было приключение.

Нужно было исследовать, путешествовать, освободиться от сокрушительной реальности маленького городка, в котором я выросла.

Мне нужно было освободиться от него.

Я покачала головой, стряхивая образ сосново-зеленых глаз, которые, казалось, всегда преследовали меня, и старалась сфокусировать свое внимание на дороге.

Но это не имело значения.

Фокусируешься или нет, лучший чертов водитель на северо-востоке или житель другого штата, впервые едущий по снегу, ничто не могло предотвратить то, что произошло дальше.

Переднее левое колесо моей машины попало в выбоину, погребенную под снегом, и меня занесло по льду. Было уже поздно, последние лучи солнца угасали за горизонтом, температура падала, и все это, в сочетании со свежим снегом, оставило скользкий слой льда на той тенистой части дороги, которую я просто не видела.

Я изо всех сил вцепилась в руль, удерживая его ровно, пытаясь замедлиться, не слишком сильно тормозя, но машина не подчинялась моей воле. Проклинала себя за то, что не подумала взять в аренду внедорожник или хотя бы зимние шины, но я не ожидала такой метели. Все еще думала о том, что могла бы сделать, должна была сделать, когда колеса начали скользить к левой стороне дороги. Я знала, даже когда делала это, что невольно слишком сильно крутанула руль, но было слишком поздно исправлять свою ошибку.

Машина резко развернулась, съехав задним ходом с края дороги в заснеженную канаву.

Я остановилась с тихим стуком металла о снег, или, возможно, металла о грязь, которая, как я знала, была под этим снегом. Однако не давала себе времени слишком много думать об этом, прежде чем нажать на газ.

— Ну, давай же, — молилась я себе под нос, когда колеса завертелись подо мной. Снег и грязь отразились в зеркале заднего вида, передние колеса пытались найти сцепление, но не справлялись. Каждый раз, когда машина немного двигалась, в моей груди вспыхивала надежда, но так же быстро она соскальзывала назад.

— Черт!

Сбросив газ, я откинула голову на подголовник и сделала успокаивающие вдохи. Снег теперь валил еще сильнее, ветер усиливался, и я знала, что мне нужно выйти из машины и быстро найти какое-нибудь сцепление для колес или у меня будут проблемы.

Проверила сигнал на своем телефоне, зная еще до того, как посмотрела, что связи не будет. Её никогда не было ни на этой дороге, ни на большинстве из проходящих мимо маленькой деревушки на озере. Уэллхейвен с таким же успехом мог быть посреди океана, когда дело касалось сотовой связи.

Звонить отцу было не вариант, но я знала, что если бы смогла найти ветки и засунуть их под колеса, то получила бы какое никакое сцепление… И могла бы добраться до своих родителей минут через двадцать.

Я накинула пальто, надела перчатки и натянула на уши толстую вязаную шапочку. Затем, с последним вздохом и тихим: «Ты можешь это сделать», толкнула дверь со стороны водителя.

И в тот же миг у меня перехватило дыхание.

Не имело значения, насколько толстым было мое пальто, шапка или перчатки. Не имело значения, что в салоне машины было довольно жарко. Не имело значения, что я, по крайней мере, была достаточно умна, чтобы надеть свои хорошие теплые ботинки перед отъездом из аэропорта. Никакое количество одежды не могло подготовить меня к этому пронизывающему ледяному ветру.

Я уже дрожала, когда обогнула заднюю часть машины, чтобы оценить ущерб, и когда увидела, что снег уже скапливается вокруг колес, мой желудок сжался.

Это плохо.

Я посветила фонариком на задней панели телефона, осматривая канаву и лес за ней. Наверняка найдется какой-нибудь кусок дерева, который я могла бы использовать. Направилась в том направлении, щурясь от пушистых белых хлопьев, падающих с неба. Один шаг, и мой ботинок погряз в снегу. Второй, и нога провалилась в сугроб по колено.

Не было другого выбора, кроме как просто пройти через канаву, но я знала, что слишком долго находиться на улице в такую погоду небезопасно.

Я сделала глубокий вдох, готовясь оказаться по пояс в снегу, но прежде чем смогла сделать еще один шаг, громкий, глубокий голос раздался у меня за спиной.

— Эй! Ты в порядке?!

Голос был приглушен ветром, и я обернулась с надеждой, зная, что кто бы это ни был, он может мне помочь. В этом была прелесть маленьких городов Америки, по которой я скучала — рядом всегда был кто-то, кто мог по-соседски протянуть руку.

Страх, который терзал мой живот, утих, и я впервые выдохнула с тех пор, как машина съехала с дороги.

Я замахала руками в воздухе.

— Мне нужна помощь! Машина застряла!

Мой спаситель был просто тенью в сумерках за ярким светом его фонарика, когда приблизился ко мне. Я выбралась обратно на обочину дороги, выключив свой собственный фонарик, который все равно мало чем помогал. Вокруг не было ни одной другой машины или грузовика, поэтому предположила, что мужчина присоединился ко мне с грунтовой подъездной дорожки, с которой он сейчас сходил.

«О, слава Богу, — подумала я. — Немного дров и быстрый толчок, и я отправлюсь в путь. Или, может быть, у этого парня большой грузовик и буксирное устройство, и он сможет просто вытащить меня».

Я уже улыбалась, когда мужчина подошел ближе, и покачала головой, указывая через плечо на машину.

— Полагаю, эти арендованные машины не предназначены для езды по этим дорогам в снегу, — пошутила я.

Но когда фонарик опустился, и мои глаза привыкли, все признаки веселья покинули меня в мгновение ока.

Потому что этот человек вовсе не был моим спасителем.

Он был моим бывшим мужем.

Я не стала тратить время на то, чтобы восхищаться маленькой хижиной с А-образным каркасом, к которой нас привел Ривер, — в основном потому, что каждая часть моего тела была почти заморожена к тому времени, когда мы добрались до входной двери. Вместо этого я с радостью последовала внутрь, когда мужчина толкнул дверь. Каждая частичка моего существа радовалась порыву теплого воздуха, который приветствовал нас.

И в следующее мгновение пара лап тоже приветствовала меня — приземлившись прямо в центре моей груди, толкнули меня спиной к двери, которую только что закрыл Ривер.

Я издала писк, щурясь от слюнявого языка, атакующего мое лицо. Это обожгло мои холодные щеки, и я бы разозлилась, если бы Ривер не сказал следующие слова:

— Хватит, Лось, — сказал он. — Лежать, мальчик.

Мужчина даже не повысил голос, это была просто низкая, твердая команда. Но Лось повиновался, как всегда, и весь шок и неудовольствие исчезли в одно мгновение при звуке клички.

— Лось? — спросила я, сначала у собаки, а потом мои глаза встретились с глазами Ривера. — Наш Лось?

У мужчины дернулась челюсть, но он ничего не сказал, с глухим стуком уронив мой чемодан на пол.

Лось издавал самые странные визжащие звуки, которые я когда-либо слышала, и знала, что ему потребовалась каждая унция силы воли, чтобы удержать свою задницу на полу, когда он смотрел на меня, высунув язык изо рта и яростно размахивая хвостом. Его шерсть цвета красного дерева была длинной и шелковистой, как я и помнила, хотя вокруг пасти теперь были поседевшие волоски, и у него был тот же шрам на носу, что и тогда, когда мы впервые нашли его брошенным и истекающим кровью в лесу.

— Боже мой, это действительно ты! — Я опустилась на колени, раскрыв объятия, и это было единственное разрешение, которое требовалось Лосю, чтобы снова прыгнуть на меня. Я упала назад от толчка, моя миниатюрная фигура не могла сравниться с девяноста фунтами мышц (прим. 40.8 кг) собаки, но я все равно смеялась, когда он лизал мои щеки, подбородок, все еще издавая те же визжащие звуки.

— Предатель, — пробормотал Ривер себе под нос, а затем оставил нас у двери, сняв пальто и повесив его на вешалку у камина.

— Не могу поверить, что он все еще у тебя, — удивилась я, потирая Лося за ушами. Мне было все равно, что его дыхание пахло так, словно он неделю подряд ел дохлых скунсов — никогда не думала, что снова увижу этого пса, и теперь, когда он был у меня в руках, не могла представить, как вообще смогла оставить его позади.

— А ты думала, что я просто вышвырну его вон? — укусил в ответ Ривер. И мне показалось, что он что-то еще пробормотал себе под нос, но я не была уверена, что именно.

— Конечно, нет, — тихо ответила я, еще раз поглаживая Лося по голове, прежде чем встать. Не хотела говорить это вслух, но собаке было, по меньшей мере, одиннадцать лет, если не больше. Мы изначально не были уверены в его возрасте, когда нашли его. — Наверное, я просто удивлена, увидев его, вот и все.

— Ну, сегодняшний день просто полон сюрпризов, не так ли?

Радость, которую принес Лось, испарилась в одно мгновение, и я нахмурилась, наблюдая, как Ривер стряхнул снег со своих ботинок, прежде чем бросить их у камина. Он снял шапку и перчатки, и остался в темных джинсах, бежевой теплой рубашке с длинными рукавами и двух разномастных носках с дырками на пальцах.

Ничего не изменилось, и все же изменилось все.

Ривер был старше, чем когда я уезжала, это было очевидно, но теперь, когда мы были внутри и в теплом свете его хижины, смогла это увидеть. Смогла увидеть черты его лица, которых раньше не было: мелкие морщинки в уголках его глаз, глубокую линию между бровями. И немного седины, преждевременно усеявшей его щетину, точно так же, как и у его отца, когда он был моложе. Раньше его волосы были такими длинными, что завивались вокруг края бейсболки, но теперь стали светлее, коротко подстриженными и обычными. Его руки стали больше, грудь тоже — худощавое телосложение тех дней, когда он играл в мяч, сменилось телом, которое я едва узнала. Казалось, все в нем было более скульптурным и мужественным, такой контраст с мальчиком, который отражался в зеркале заднего вида и смотрел, как я уезжаю.

И пока стояла там и изучала своего бывшего, он даже не взглянул на меня еще раз, прежде чем направился на кухню.

Я смотрела, как его голова исчезает в старом желтом холодильнике, достаточно долго, чтобы вытащить банку «Будвайзера», а затем мужчина открыл ее и выпил половину одним глотком.

По крайней мере, некоторые вещи никогда не меняются.

Лось все еще кружил у моих ног, виляя хвостом, когда я сняла свое пальто и повесила его рядом с пальто Ривера на вешалку, наконец-то осмотрев маленькую хижину.

По сути, это была одна большая комната, с единственной дверью в дальнем углу, за которой, как я предположила, скрывалась ванная. Все остальное существовало в какой-то хаотической гармонии внутри общего пространства — крошечная кухня с устаревшей техникой, маленький складной столик, треснувший по краям, с тремя разномастными металлическими стульями вокруг него, двуспальная кровать в углу с темно-синими простынями, две потертые подушки и простое одеяло поверх него. Еще был большой кожаный диван, который, как мне показалось, я узнала, такой же, как у его отца в кабинете, и три полки с книгами, выстроившиеся вдоль стены у камина.

Воздух пах немного корицей, немного дровами и немного виски — все в одном флаконе.

Казалось, повсюду были разбросаны маленькие проекты — что-то наполовину построенное в центре комнаты, с опилками и инструментами, разбросанными вокруг, наполовину законченная картина из пазлов на складном столе рядом с колодой карт, разложенных в наполовину законченной игре в пасьянс. Раскрытая книга лицевой стороной вниз, кофейный столик перед диваном служил закладкой, — и она тоже выглядела наполовину законченной.

Так много всего начато, но ни одно не было завершено.

И снова я поймала себя на мысли, что некоторые вещи никогда не меняются.

Я прочистила горло, разворачивая шарф и вешая его поверх пальто.

— Ну, я бы поблагодарила тебя за помощь, но так как ты на самом деле не столько помог, сколько заставил меня против моей воли войти в твой дом…

— Я спас тебя от переохлаждения, — проворчал Ривер в ответ. — Так что да, пожалуйста.

Я закатила глаза.

«Чем скорее я выберусь отсюда, тем лучше».

— Я бы просто позвонила папе, если бы на этой дороге была какая-нибудь чертова сотовая связь, — сказала я, вытаскивая телефон из заднего кармана и проводя большим пальцем по экрану, чтобы разблокировать его. — Если дашь мне свой пароль Wi-Fi, я смогу написать ему и уйти.

— У меня его нет.

Оторвала взгляд от экрана телефона, уже готовая подключиться, убедившись, что, как и предполагалось, у меня по прежнему нет сети.

— Прости что?

— Ты слышала меня, Воробушек, — сказал он, прислоняясь бедром к кухонной стойке и делая глоток пива. Раньше я обожала это маленькое прозвище, но теперь оно только заставляло меня свирепо смотреть на него. — Нет Wi-Fi.

— Что значит «нет Wi-Fi»?

— Значит, что его у меня нет.

Я в шоке моргнула.

— Я не понимаю.

— У меня его нет, — повторил Ривер снова, на этот раз медленнее, подчеркивая каждое слово. — Никогда не было. У меня нет в нем необходимости.

— У тебя нет потребности в связи с миром? — спросила я, но потом покачала головой, подняв руку, чтобы остановить его, прежде чем он успеет придумать какое-нибудь умное замечание. — Неважно. Тогда просто позволь мне воспользоваться твоим домашним телефоном.

— У меня его тоже нет.

— Что? — спросила я недоверчиво и, может быть, немного слишком взволнованно, так как Лось залаял и снова начал прыгать у моих ног.

Я все еще смотрел на Ривера с открытым ртом, как форель, когда он усмехнулся, наклоняя свое пиво в мою сторону.

— Нет интернета. Нет телефона.

Я несколько раз моргнула.

— Ты, должно быть, смеешься надо мной. Как, черт возьми, ты выживаешь? Разве ты не работаешь? Разве тебе не нужен способ связаться с людьми?

Ривер пожал плечами.

— Я работаю, но для этого мне не нужен телефон или интернет. И люди знают, где меня найти, если им понадоблюсь.

Я ущипнула себя за переносицу, испустив вздох, который, как надеялась, даст мне немного терпения, чтобы пережить все это.

— Хорошо, — процедила я сквозь зубы. — Ты можешь просто подвезти меня к маме и папе, пожалуйста?

— Нет, не могу.

На этот раз я не смогла сдержать рычание, вырвавшееся из моего горла.

— Ты сводишь с ума! Просто отвези меня домой, чтобы мы оба могли покончить с этим кошмаром до Рождества.

— Поверь мне, Элиза, я хочу, чтобы ты была здесь не больше, чем ты сама, — сказал Ривер, его голос был таким низким и грохочущим, что у меня самой затряслась грудь. Мужчина пристально смотрел на меня, когда смял банку в руке и бросил ее в мусорное ведро рядом с собой. — Но снаружи чертова метель, и независимо от того, планировала ли ты это или нет, это не меняет того факта, что это происходит. Я никуда не могу поехать, и ты тоже, и твой отец тоже, даже если бы ты смогла с ним связаться. Такова реальность ситуации. — Он вскинул руки вверх. — Извини, если это не соответствует твоей идеальной картинке из сборника рассказов. — Затем он оттолкнулся от стойки и нырнул обратно в холодильник, пробормотав следующее предложение так тихо, что я почти убедила себя, что вообще его не слышала. — Как и все остальное в твоей жизни, что ты оставила здесь.

Снаружи завывал ветер, деревянная хижина скрипела от напора, как будто пыталась вбить точку в только что сделанное Ривером заявление. А я стояла там, у камина, упрямая и расстроенная, не желая принимать отказ в качестве ответа.

— Итак, ты хочешь сказать, что я застряла здесь? — Невозмутимо указала на него рукой, прежде она со шлепком упала на бедро. — С тобой?

— До тех пор, пока не закончится снегопад и не станет безопасно, — либо я отвезу тебя, либо вытащу твою машину, либо пройдешь пешком последние десять миль до дома? — Ривер открыл новую бутылку пива с усмешкой, которая сказала мне, что он был скорее доволен, чем нет. — Ага.

Это слово сорвалось с его губ, и я покачала головой, удивляясь, как это может быть моей жизнью. Я не видела Ривера с тех пор, как мы подписали документы о разводе, в тот день, когда покинула Уэллхейвен, поклявшись никогда не возвращаться.

Клятва, которую я по глупости нарушила, и все во имя того, чтобы быть дома на праздники.

Я вздохнула, глядя вниз на Лося, который все еще яростно вилял хвостом и улыбался мне, как будто это был лучший день в его жизни.

«Ну, хоть кто-то из нас доволен, малыш».

Неудивительно, что мы ужинали в тишине — я практически покончила со своей тарелкой к тому времени, как Ривер присоединился ко мне, слегка пахнущий сигаретным дымом, чтобы приготовить свою. Я ненавидела, что у него все еще была эта вредная привычка, и слова неодобрения вертелись на кончике языка, но мне, каким-то образом, удалось сдержать их.

Если мы собираемся застрять вместе, Бог знает как надолго, я не хотела его пилить.

Я устала придираться к нему.

Это была одна из многих причин, по которой я избавила его от страданий и дала развод.

Казалось, это было так давно, разговоры, которые превращались в ссоры, и мы смотрели друг на друга в полном тупике, зная, что на этом мы и закончим. Я хотела уехать из этого города, посмотреть мир, путешествовать, исследовать. И хотела, чтобы он поехал со мной.

Он хотел остаться.

Все было так просто и так сложно.

Как бы я ни пыталась убедить его, что мы можем попутешествовать, а потом вернуться, что можем повидать мир и навещать нашу семью здесь, дома, он не сдвинулся с места. Ему нравилась жизнь в маленьком городке, где я жаждала большего.

И мы были так молоды и так глупо влюблены, что не подумали поговорить о том, чего мы действительно хотели, прежде чем пожениться.

Более того, мои желания изменились.

Когда мне было восемнадцать, я хотела обручальное кольцо на пальце и рой бабочек в сердце, быть замужем за Ривер и жить здесь, в Уэллхейвене. Я хотела дом, двор, собаку и детей — точно так же, как это было у моих родителей, и у их родителей тоже.

Но что-то во мне изменилось в возрасте двадцати трех лет.

Внезапно все больше и больше наших друзей возвращались домой из колледжа или из путешествий по миру. В интернете я видела фотографии наших друзей в экзотических странах, которые едят потрясающую еду, видят удивительные достопримечательности. Я слушала их истории о времени в колледже, о занятиях, которые они посещали, о вечеринках, на которые ходили, о спортивных мероприятиях, барах и клубах и поездках за границу.

И тогда я поняла это — в мире было столько возможностей, которых не испытаешь живя в маленьком городке.

Я не могу объяснить ту жажду, которая родилась во мне тогда. Не просто хотела выбраться, мне это было необходимо, как следующий вдох. Мои мечты были пересмотрены, и я больше не представляла себе дом и детей — по крайней мере, не так скоро. Вместо этого я увидела Ривера и себя, пьющих вино в Италии, плавающих с маской и трубкой у берегов Австралии, купающихся в горячих источниках Исландии, черт возьми, даже путешествующих пешком по горам в Орегоне.

Я даже не рассматривала возможность того, что Ривер не захочет того же самого.

Но когда рассказала ему обо всем, по его реакции можно было бы подумать, что я изменила ему с его лучшим другом.

Он не хотел иметь с этим ничего общего и даже не стал бы рассматривать возможность отъезда. Даже не подумал о том, чтобы взять длительный отпуск, когда я предложила это в качестве компромисса.

Ривер не хотел покидать Уэллхейвен. Никогда.

И это был конец. Первая маленькая снежинка, которая скатилась в другую, катилась, катилась, катилась, пока снежный ком не стал таким большим и тяжелым, что мы просто не могли дышать под его тяжестью.

Мы потеряли то, что когда-то было, чего мы хотели, что планировали.

Мы потеряли друг друга.

Все говорили нам, что это нормально. Мы были влюбленными старшеклассниками, которые поженились слишком рано. Люди расходятся. Браки не всегда длятся вечно.

Но все равно этот развод казался мне самой большой неудачей в моей жизни. Мне казалось, что все, что, как я думала, могло существовать в этом мире, больше невозможно, как будто я все это время лгала себе.

Это раздавило меня.

И хотя Ривер не выказывал никаких эмоций, я знала, что это так же раздавило и его.

После того, как мы поужинали, я предложила позаботиться о посуде — в основном потому, что с каждым мгновением становилась все более и более встревоженной, и мне нужно было чем-то заняться. Когда закончила, я не знала, что с собой делать. Разговоры не вариант, и не было телевизора, чтобы заглушить тишину. Казалось, Ривер решил жить жизнью пещерного человека, как только я ушла — ни интернета, ни телефона, ни телевизора.

Единственным звуком, который я слышала, была бушующая снаружи метель.

Свистел ветер, деревянная хижина скрипела под его тяжестью и, возможно, от снега тоже. Снаружи было так темно, что я ничего не могла разглядеть в окно, но все равно смотрела в него, рассеянно поглаживая Лося, который лежал, свернувшись калачиком, у меня на коленях на диване.

— Пожалуйста, можешь чем-нибудь занять себя? — сказал Ривер через некоторое время, и когда я посмотрела туда, где он сидел на одном из стульев за складным столом, он пристально смотрел на меня поверх страниц книги, которую держал в руке. — Ты сводишь меня с ума всеми этими вздохами.

Я даже не осознавала, что вообще вздыхала, пока Ривер не указал на это, но как только он это сделал, поняла, что это все, чем я занималась с тех пор, как села.

— Ну, и что я должна делать? У тебя нет телевизора. Или интернета. И, по-видимому, разговор не на повестке дня.

Я почти слышала скрежет его челюсти, когда он снова уткнулся в свою книгу.

— У меня там целая полка книг.

— Мне не хочется читать.

— Ну, читай или нет, мне все равно. Но что бы ты ни делала, помалкивай.

Я вздохнула, тяжело и громко, просто чтобы заслужить еще один взгляд из-за книги. Просто ничего не могла с собой поделать. И ухмыльнулась, когда он снова отвернулся.

Единственным светом, оставшимся включенным в помещении, была лампа в углу, и она отбрасывала теплый свет на половину лица Ривера, оставляя остальное в тени. Я удивлялся, как он может читать при свете перед собой, а не позади, и снова поймала себя на том, что хочу указать на это и облегчить ему жизнь, посоветовав переставить стул, но сдержалась.

Отчасти потому, что теперь, когда мужчина сидел вот так, я могла изучать его лицо.

Я не могла объяснить ту бурю эмоций, которую испытывала с тех пор, как увидела его на дороге. На самом деле, я не была уверена, что вообще позволяла себе что-либо чувствовать до того самого момента, пока не увидела, как он читает, сдвинув брови, нахмурившись, как будто книга, от которой он якобы получал столько удовольствия, на самом деле причиняла ему сильную боль.

Просто было… странно снова оказаться рядом с ним. Находиться в хижине, полной вещей, которые пахли так же, как он, и все же ничего похожего на то, как пахло в нашем доме, когда мы жили вместе. Ривер был тем же мальчиком, которого я любила большую часть своей жизни, и все же больше не был им.

Моргнула и вспомнила, как он обнимал меня после бейсбольного матча, потный и вонючий, но я все равно прижималась к нему. Через мгновения я увидела, как он смеется, когда мы выходили из церкви у озера и нас осыпали рисом. Еще одно мгновение, и он обнимал меня, когда я плакала после того, как сожгла свою первую попытку запеканки из курицы по рецепту моей матери в нашем новом доме.

Каждое мгновение — новое воспоминание.

Я потерялась в этих крошечных отметках времени, пока Ривер не взглянул на меня, эти пронзительные зеленые глаза нашли мои, и я быстро отвела взгляд, снова глядя в окно.

Мне хотелось оказаться дома.

Я должна была быть с мамой, папой и моей младшей сестрой Бет. Должна была есть тыквенный пирог и смотреть рождественские фильмы. Или слушать рождественскую музыку, когда мы все сидели вокруг елки, или пить горячий шоколад на крыльце, или украшать печенье, как мы с Бет делали в детстве.

Я не должна была застрять в старой хижине со своим бывшим мужем.

Борясь с желанием снова вздохнуть, я оглядывала вокруг полное отсутствие рождественского веселья. В углу стояла ель, между камином и окном, но она выглядела так, будто её поставил кто-то другой. На подставке без прикрывающей ее юбки, и ни единого украшения на ветвях — ни огней, ни гирлянды, ни мишуры или украшений. А кроме этой ели? Ничего не было. Ни одного чулка, ни венка, ни даже чертовой леденцовой трости. Во всем этом месте не было ничего, что могло бы намекнуть на то, что послезавтра наступит Рождество.

И вдруг мне в голову пришла идея.

— Я знаю, чем заняться, — объявила я, вскакивая с дивана.

Лось поднял голову и одно ухо, наблюдая за мной в сонном оцепенении, прежде чем снова опустить голову на лапы.

— О да, это рождественское чудо, — пробормотал Ривер.

Я закатила глаза, подошла и гордо встала перед ним.

— Буду украшать.

Настала очередь Ривера вздохнуть, и он придержал свое место в книге большим пальцем, прежде чем посмотреть на меня.

— Что делать?

— Я собираюсь украсить дом. Тебе здесь нужно немного праздничного настроения.

Он моргнул.

— У меня нет места для праздничного настроения.

— Конечно, есть. Я имею в виду, у тебя уже есть самая большая часть, — сказала я, указывая на голую ель. — Просто грустно, что у тебя есть это целое рождественское дерево, и на нем нет ни единого украшения.

Ривер взглянул на ель взглядом, который я не могла расшифровать, а затем его глаза снова нашли мои.

— Ну, давай же, — умоляла я. — У тебя должна быть коробка с украшениями.

Тяжелый вздох, который Ривер испустил в следующую секунду, заставил меня улыбнуться.

— Ну, ведь есть же, да? Где они?

— Чердак, — сказал он, кивая в сторону потолка позади меня.

Я проследила за его взглядом и обнаружила небольшой треугольный чердак, расположенный прямо над кроватью. Каким-то чудом я не заметила его раньше, и поймала себя на том, что удивилась, почему Ривер ничего с ним не сделал. Он не выглядел таким уж большим, по крайней мере, с этого ракурса, но этого было бы достаточно, чтобы иметь небольшую спальню, или, возможно, уголок для чтения.

Как бы то ни было, там было темно, зловеще и ни в малейшей степени не привлекательно.

Я повернулась к нему в ожидании.

— Слушай, можешь делать все, что захочешь, только оставь меня в покое.

Ривер вернулся к чтению, как будто меня там даже не было, и как бы мне не нравилась идея забраться на этот чердак без чьей-либо помощи, альтернативой было снова сесть на диван и смотреть в окно целую вечность.

Так что, пожав плечами и плюнув на все, я принялась за работу.

Знала, что Ривер наблюдает за мной. Не имело значения, что его глаза не отрывались от страниц книги, когда я поднималась по скрипучей лестнице на чердак, он наблюдал за мной. Мужчина не перевернул ни страницы, когда я взглянула на него, как только добралась до верха, и его челюсть была так сжата, будто была сделана из камня.

«Упрямый осел».

Я воспользовалась фонариком своего телефона, как только поднялась на чердак, осторожно обходя массивную паутину, которая заволокла стопки коробок, пока не нашла то, что искала. Там были две старые коробки, разваливающиеся и трескающиеся по краям, но на обеих была едва заметная надпись «Рождество».

Я победно улыбнулась.

По крайней мере, до тех пор, пока не поняла, что должна найти способ спустить их вниз.

Я закусила губу, поднимая каждую коробку, чтобы проверить вес, прежде чем посмотреть вниз на лестницу, а затем снова на каждую коробку.

Когда взглянула на Ривера, он посмотрел на меня.

— О, ради Христа, — проворчал он, хлопая книгой по столу, используя его, как закладку, точно так же, как это было, когда я впервые вошла. Затем протопал к подножию лестницы и поднялся на несколько ступенек, протягивая ко мне руки.

— Давай их сюда.

Я хотела вскинуть кулак вверх в знак победы, но знала, что уже испытываю его терпение, поэтому просто молча передала каждую коробку с улыбкой, на которую Ривер не ответил.

Как только коробки оказались на полу, Ривер вернулся за стол и снова уткнулся носом в книгу.

Я подтащила каждую коробку поближе к елке, улучив момент, чтобы согреть руки у огня. Лось снова встал и разволновался, виляя хвостом и обнюхивая коробки. Я долго смотрела на него с улыбкой, прежде чем открыла первую.

Когда это сделала, я потерял способность дышать.

Не уверена, что я ожидала там увидеть. Может быть, какие-нибудь гирлянды, украшения, праздничные безделушки из магазина «Все за доллар» в городе. Возможно, я думала, что найду какой-нибудь старый рождественский декор, который Ривер нашел на дворовой распродаже. И, возможно, какой-то части меня было любопытно посмотреть, какой декор он выбрал, когда меня не было рядом.

Но я никогда не ожидала, что открою коробку и увижу, как на меня смотрят все наши старые рождественские украшения.

Я взглянула на Ривера, как только коробка была открыта, но он был сосредоточен на книге, и перевернул страницу как раз в тот момент, когда мои глаза снова нашли коробку. Руки задрожали при следующем вдохе, и я полезла внутрь, вытаскивая каждый предмет один за другим.

Наши огоньки, белые и голубые, которые я выбрала, чтобы соответствовать теме, которую всегда хотела на своей елке.

Наша юбка для ели, темно-синяя с серебристо-белой отделкой и красивыми снежинками.

Наши украшения — серебряный колокольчик, подаренный нам родителями, шляпа Санты и фигурки из «Звездных войн», которые я подарила ему на второй год нашей совместной жизни, — потому что знала, что это его любимая серия всех времен, — и даже два маленьких олененка, один с бантом на голове, держащиеся друг за друга, с нашими именами и датой свадьбы, написанными черными чернилами под ними.

Наше первое Рождество.

Мои глаза защипало от эмоций, которых я не испытывала годами, и когда снова посмотрела на Ривера, он наблюдал за мной.

— Ты… ты сохранил наши вещи, — сказала я тихо.

Единственным признанием Ривера было то, что он закрыл свою книгу — на этот раз тихо, — а затем направился туда, где я сидела у елки. Он сунул руку внутрь, вытащил одно из украшений «Звездных войн» и повертел его в руках.

Я долго наблюдала за ним, удивляясь, зачем он их сохранил. Когда я уходила, то думала, что он ненавидит меня. Ривер не боролся за то, чтобы я осталась, и не выказал ни капли эмоций, когда заговорила о том, чего хотела. Когда я спросила, чего он хочет, то устав ждать ответа, поставила ему ультиматум.

Пойдем со мной… или позволь мне уйти без тебя.

И он выбрал последнее.

Тяжело вздохнув, я потянулась за другой коробкой, открыв крышку, и мой желудок сжался от того, что могло оказаться внутри.

И когда увидела, что было сверху, я ахнула.

Мои взгляд метнулся к Риверу, который наблюдал за мной, сдвинув брови. Я позволила нашим взглядам задержаться на мгновение, прежде чем снова переключила свое внимание на коробку, вытаскивая старое, поношенное одеяло.

— Ривер… — прошептала я, качая головой и прижимая ткань к груди. Вдохнула аромат, и шквал воспоминаний обрушился на меня, как снежинки, падающие на землю снаружи. Я закрыла глаза, впитывая это, а когда открыла, встретилась взглядом с Ривером. — Рождественское одеяло, — тихо сказала я, и на моих губах появилась улыбка. — Ты сохранил наше Рождественское одеяло.

Он сглотнул, и уголки его губ чуть приподнялись — почти незаметно и я задалась вопросом, произошло ли это вообще. Затем Ривер пожал плечами, не сводя с меня глаз.

Наблюдая.

Ожидая.

И эти изумрудно-зеленые бассейны перенесли меня в прошлое.

Десятью годами ранее

Лось, облизывающий мое лицо, вернул меня в настоящее, и, как будто он разделил со мной это воспоминание, пес уткнулся носом в одеяло, издавая маленькие игривые фырканья.

Я засмеялась, похлопывая его по животу и разглядывая маленькие сцены на каждом квадрате, точно так же, как это было много лет назад.

— Не могу поверить, что ты его сохранил, — сказала я, взглянув на Ривера. Его глаза тоже были прикованы к одеялу, хотя он так же свирепо нахмурил брови, как и раньше.

Он ничего не сказал.

— Я до сих пор помню, как ты его мне подарил, — сказала я с улыбкой, проводя руками по ткани. — Боже, не думаю, что пережила бы то холодное Рождество без него, — усмехнулась я. — И после этого мы использовали его каждый год. Помнишь? — Я покачала головой. — Раньше мне нравилось вытаскивать его каждый год, класть на диван, чтобы мы могли под ним обниматься. — Мое сердце сжалось. — Думаю, что это мой самый любимый подарок, который я когда-либо получала.

Когда мои глаза встретились с глазами Ривера, он смотрел на меня остекленевшим взглядом. Его адамово яблоко тяжело дернулось в горле.

Затем мужчина резко встал.

— Я иду спать.

Я моргнула, открыв рот, и тоже вскочила на ноги.

— Подожди, — начала я, но когда он повернулся и посмотрел на меня, обнаружила, что не знаю, что еще сказать. Не могла утверждать, что было рано, так как было уже далеко за десять, и если я что-то и знала о Ривере, так это то, что он рано вставал. И я не могла попросить его остаться и помочь мне украшать елку, зная, что это было последнее, что он хотел сделать.

Но я хотела, чтобы он остался.

Просто не могла понять, почему.

— Ты можешь занять кровать, — сказал он, когда я промолчала. — Я лягу на диване.

— Ты не обязан этого делать.

— Я не позволю тебе спать на диване, Элиза.

Я сглотнула, кивая.

— Ладно. Спасибо. — Затем закусила губу, оглядываясь на открытые коробки, Рождественское одеяло наполовину вывалилось из большей. — Я не помешаю тебе, если задержусь еще немного? — спросила я, снова повернувшись лицом к Риверу. — Я действительно хотела бы украсить, если ты не против.

Глаза Ривера метнулись мне за спину, его челюсть снова напряглась.

— Ты же знаешь, я могу проспать даже ураган.

— Или, в данном случае, метель? — пошутила я.

Он не засмеялся.

— Давай, Лось, — сказал он, похлопывая себя по бедру. Затем его глаза встретились с моими. — Сегодня слишком холодно, чтобы выводить его на улицу, и неизвестно, смогу ли я вообще открыть дверь из-за снега прямо сейчас. Я собираюсь постелить ему в ванной какую-нибудь газету. Просто дай мне знать, если он сделает свои дела, и ты увидишь это раньше меня.

— Я могу сама все убрать, — предложила я.

— Не нужно, — сказал Ривер, поворачиваясь ко мне спиной. — Это моя собака.

Правда этого утверждения жгла, как сухой лед на влажном языке. Я смотрела, как Лось последовал за ним в ванную, и когда дверь со щелчком закрылась, я вздрогнула, как будто он захлопнул ее.

Ривер тихо приготовился ко сну — так тихо, что я даже не заметила, как он лег на диван, пока я распаковывала все вещи из двух коробок. Только когда повернулась с Рождественским одеялом, накинутым на руки, и обнаружила его лежащим там, с ногами свисающими с подлокотника с одной стороны, закрыв глаза рукой, я поняла, что он больше не в ванной.

Одеяло прикрывало его только от голеней до подмышек, а подушка, подложенная под голову, была маленькой и далеко не такой пушистой, как те две, которые он оставил для меня на кровати. Но, судя по звуку его дыхания, Ривер уже спал, и я с улыбкой вспомнила, что этот человек мог спать где и когда угодно и неважно, что происходит вокруг.

Я отложила одеяло в сторону, осторожно взяв первую гирлянду огней с каменного края камина, куда положила ее раньше. Включила и улыбнулась, когда ожили голубые лампочки. Потрескивание огня и тишина, которую может принести только свежий падающий снег, были моим единственным утешением, когда я вешала эти огни, а затем белые. Потом я обернула серебряную гирлянду вокруг, а затем аккуратно разместила каждое украшение.

Пока украшала, мои мысли разбегались в разные стороны.

Это было так странно — снова оказаться в этом городе, в этой хижине, с Ривером. Было похоже на то, что последние четыре года моих приключений по всему миру были сном, а я только что проснулась в своей собственной постели, в своем собственном доме.

Только это был совсем не мой дом.

Уже нет.

Но почему мне так казалось? Почему я чувствовала такое тепло и уют в том же самом месте, где раньше чувствовала себя застрявшей?

Я поймала себя на том, что с каждым новым украшением все больше и больше задаюсь вопросом, какой была бы моя жизнь, если бы все было по-другому. Держа в руках это рождественское одеяло, было трудно вспомнить плохие времена. Трудно вспомнить ссоры, недели молчания Ривера, когда он не впускал меня, а я боролась за то, чтобы он попытался ради нас.

Как мы перешли от этой чистой, невинной любви к практически незнакомцам, живущим под одной крышей?

Как он превратился из человека, клявшегося, что будет сражаться за нас, в того, кто сказал мне, что я должна продолжать жить без него?

Как я превратилась из девушки, у которой было все, в чем она когда-либо нуждалась, в своем муже и своей собаке, в женщину, которой нужно было больше, чтобы накормить свою душу, чем этот маленький городок мог когда-либо предоставить?

Моя мама всегда цитировала Вуди Аллена.

«Если хотите рассмешить Бога, расскажите ему о своих планах».

Я не понимала это, когда была маленькой девочкой. И когда стала молодой женщиной, молодой женой.

Но теперь, думая о планах, которые я строила, о том, как эти планы рухнули, о пути, по которому жизнь провела меня, о котором я никогда бы даже не подумала… Я думаю, что наконец-то по-настоящему поняла это.

Должно быть, я была любимой шуткой Бога.

Ривер громко захрапел, и я подавила смешок, наблюдая, как он несколько раз перевернулся в попытке принять более удобное положение. Лось плюхнулся в свою собственную кровать на полу рядом с диваном в знак солидарности, оказавшись на спине с раздвинутыми ногами, животом вверх.

Через мгновение дыхание Ривера снова выровнялось, тяжелое и ровное, и я наблюдала, как его грудь поднимается и опускается с каждым вдохом. Пока он ворочался, маленькое одеяло, которое в любом случае не грело, обернулось вокруг его ног, прикрывая только одно бедро и икру.

Я улыбнулась. Грудь болела самым незнакомым образом, когда развернула рождественское одеяло, покрывая массивной вещью каждый дюйм его тела от пальцев ног до плеч, и я немного подоткнула его под мужчину для пущей убедительности.

У меня перехватило горло, когда я посмотрела на него сверху вниз — незнакомца, человека, которого когда-то знала лучше, чем себя.

Как мы могли потерять любовь, которая была такой настоящей?

И кем мы были теперь, по ту сторону этой потери?

Эти вопросы не давали мне уснуть еще долго после того, как я забралась в его постель той ночью — на простыни, пахнущие Ривером, моя голова покоилась на подушках, которые, как я знала, не глядя, мы купили вместе.

В ту ночь мне снились все места, где я побывала за последние четыре года. Италия и Канада. Шотландия и Япония. Юг Франции, Виргинские острова и потрясающее побережье Австралии. Только вместо того, чтобы быть на земле, я летала над каждым местом, указывая на разные ориентиры постоянно вытянутым пальцем.

И я летела не в самолете.

Я сидела, скрестив ноги, на волшебном рождественском одеяле, паря над городами, горами и прекрасными реками.

И там, рядом со мной, держа меня за свободную руку, был Ривер.

На следующее утро я проснулась от запаха кофе и шипения бекона.

Потянувшись, зевнула и, открыв глаза, обнаружила слюнявого Лося, уставившегося на меня с края кровати.

Я усмехнулась.

— Доброе утро, Лось.

Пес завилял хвостом еще более возбужденно, когда я опустила ноги на пол, и мгновенно потянулась за парой носков, которые сняла посреди ночи. Даже в толстом свитере и в спортивных штанах я замерзла.

Не торопясь, я погладила Лося, стараясь почесать его за ушами и под воротником, как я знала, он любит. Затем посмотрела в окно на ослепительное белое покрывало.

Трудно было точно сказать, сколько выпало снега, потому что он все еще падал — или, может быть, выпавший снег просто разносился ветром. Я не была уверен, но было легко заметить, что условия не сильно улучшились. Было облачно и ветрено, и я определенно не могла добраться до своих родителей — по крайней мере, в ближайшее время.

Я сделала остановку в ванной, почистила зубы и расчесала волосы, прежде чем направилась на кухню, потирая руки.

— Привет, — сказала я, прислоняясь бедром к стойке. — Счастливого Сочельника.

Что-то вроде ворчания было мне ответом от Ривера, который переворачивал бекон на шипящей сковороде на плите.

Без рубашки.

И почему-то он казался… потным?

Был легкий блеск на его груди, руках, животе — все это было больше, чем я помнила. Он всегда был более худощавым, благодаря годам игры в бейсбол, но Ривер возмужал. Рельефы его пресса были точеными, бицепсы округлыми и полными, грудь широкая.

Эти тонкие линии и края вели прямо туда, где на его бедрах висела пара черных брюк, и я была бы слепа, если бы не увидела, насколько хорошо они сидели в определенных местах.

Когда мой взгляд вернулся к лицу Ривера, он смотрел на меня.

Что означало, что он определенно поймал мой оценивающий взгляд.

— Ты не замерзаешь? — спросила я, скрестив руки на груди.

Мне показалось, что я заметила легкую ухмылку в уголках его губ, но мужчина снова повернулся к бекону, прежде чем я смогла убедиться.

— Просто тренировался. Надеюсь, я тебя не разбудил.

— Нет, — сказала я, игнорируя маленькие видения, резвящиеся в моей голове при мысли о том, какую тренировку он провел. Затем я подошла к кофейнику. — Вот что разбудило.

— Угощайся. Кружки там, наверху. — Ривер кивнул в сторону одного из шкафчиков, прежде чем снять бекон со сковородки и выложить полоски на тарелку, покрытую бумажным полотенцем. Он потянулся к холодильнику за коробкой яиц, поставил шесть штук на стол и бросил первые два на все еще шипящую сковороду.

Добавив немного сахара в свой кофе, я сделала первый глоток, и у меня сразу же потеплело в груди, я вздохнула с облегчением.

— Спасибо, — сказала я, наклоняя к нему свою кружку.

Кивок был моим единственным ответом.

Какое-то время я просто наблюдала, как Ривер готовит яйца, и сердце немного потеплело, когда поняла, что он делает две яичницы — одну болтунью, как мне нравилось, другую глазунью.

Он помнил.

Я отхлебнула кофе, обхватив кружку руками, чтобы впитать в себя как можно больше тепла.

— Ты отличный хозяин для того, кто не ждал гостей.

Пожатие плечами.

— Ты видел елку?

Кивок.

— Ну, и? Тебе нравится?

— Мне и раньше она нравилась.

Я фыркнула, качая головой.

— Ты такой бука. Да ладно, ты же знаешь, что это красиво. Ты выбрал половину этих украшений. И я даже повесила твой любимый венок, — сказала я, указывая на входную дверь. — Хотя и внутри, когда он должен быть снаружи, но, по крайней мере, таким образом мы можем его видеть.

Ривер переложил последнее яйцо, а затем подал мне болтунью и несколько ломтиков бекона на тарелке.

— Я не готовил тосты.

Я усмехнулась, беря тарелку.

— Спасибо. — Затем толкнула его локтем. — Видишь? Видишь, как просто, одно простое слово? Тебе стоит как-нибудь попробовать.

Он закатил глаза к потолку, прежде чем они нашли мои, а затем изобразил самую фальшивую улыбку, которую я когда-либо видела.

— Спасибо тебе, Элиза, за украшение, когда я тебя об этом не просил.

— И за то, что сделала это тихо, как ты просил, — добавила я. — Всегда пожалуйста.

Ривер что-то пробормотал себе под нос, накладывая себе тарелку, когда мы оба направились к столу, за которым он читал прошлой ночью. Металл складного стула был холодным даже сквозь мои спортивные штаны, но кофе все еще был достаточно горячим, и я сделала еще один глоток. Лось свернулся калачиком прямо у моих ног, чтобы помочь делу, хотя я была уверена, что он просто хотел немного бекона.

И, конечно же, я подсунула его ему под стол, когда Ривер не смотрел.

Ривер надел теплую рубашку с длинным рукавом, прежде чем присоединиться ко мне за столом, и я была благодарна за то, что его новые мышцы снова были не видны. Я находила их слишком отвлекающими — хотя никогда бы не призналась в этом вслух.

— Итак, — сказала я после долгого молчания. — Над чем это ты работаешь?

Кивнула в сторону кучи опилок и дерева посреди хижины, рядом с книжными полками.

— Обувница, — сказал он, запихивая в рот яйца и запивая большим глотком кофе. — Для миссис Оуэнс. Она дарит её своему сыну в качестве свадебного подарка.

— Мне нравится цвет дерева.

— Кедр.

Я кивнула, потягивая кофе и не отрывая глаз от проекта.

— Этим ты сейчас занимаешься? Работой по дереву?

Ривер пожал плечами.

— Иногда. Это скорее хобби.

Он был таким с тех пор, как я его узнала. Ривер ненавидел школу, ненавидел тесты, ненавидел все, что требовало учебы или долгосрочной преданности делу. Он был чертовски умен и опытен, но когда дело доходило до применения… он просто не делал этого. Ривер предпочитал разовые проекты, которые мог выполнить за день или два и покончить с ними.

— Хорошо, пока это оплачивает счета, верно? — сказала я.

Еще одно пожатие плечами.

— Это не так.

Я нахмурилась.

— Что ты имеешь в виду?

— Это хобби, как я уже сказал. Я делаю ее в качестве одолжения миссис Оуэнс.

Покачала головой.

— Ривер, ты должен брать плату за такую работу. Это… Я имею в виду, что одни только материалы должно быть дорогие.

— Миссис Оуэнс много сделала для меня за эти годы, — сказал он, его глаза нашли мои. — Для нас, если ты помнишь.

Я замолчала, потому что действительно помнила. Лейла Оуэнс дала мне работу в супермаркете, хотя у меня не было никакого опыта, и позволяла забирать домой «просроченную» еду больше раз, чем я могла сосчитать, зная, что мы с Ривером едва сводили концы с концами.

— Кроме того, я зарабатываю достаточно, чтобы оплачивать счета, работая на Скиддера.

Я нахмурилась.

— Скиддер? Я думала, он сказал, что не возьмет тебя на работу, пока ты не получишь сертификат специалиста.

— Он действительно так сказал.

Я в замешательстве моргнула.

— Хорошо, так что… тогда… как именно ты на него работаешь?

— Я получил сертификат.

Ривер произнес эти слова небрежно, как будто это было очевидно, как будто этот тест не был чрезвычайно сложным, и чтобы его пройти не требовалось месяцев учебы. Плюс ко всему, нужно было отработать определенное количество часов в качестве ученика.

Я подталкивала его к этому больше раз, чем могла сосчитать, когда мы были вместе, и Ривер каждый раз упирался, говоря, что ему не нужен листок бумаги, чтобы выжить.

Ривер взял кусочек бекона, хрустя им, в то время как смотрел на меня с легким весельем в глазах.

— Ты… ты сделал это? У тебя есть сертификат?

Он кивнул.

— Ривер… это потрясающе! Я имею в виду… — Покачала головой, все еще шокированная. — Я всегда знала, что ты сможешь это сделать, просто…

— Никогда не думала, что я на самом деле это сделаю, — закончил он за меня.

Я закрыла рот на замок.

— Все в порядке, — сказал он. — Я тоже так думал. Но, ну… — Он почесал щетину на подбородке. — Скажем так, у меня было свободное время, и я решил, что с таким же успехом могу использовать его конструктивно.

Между нами повисло долгое молчание, и я съела свой последний кусок бекона, пережевывая больше то, что он только что сказал мне, чем само мясо.

— Итак, теперь ты работаешь на Скиддера. И чем занимаешься?

— Всем понемногу. Электрика, сантехника, сварка, плотничные работы… все, что ему нужно.

— Сколько часов ты уже провел с ним?

Ривер пожал плечами.

— Не уверен. Прошло уже около двух лет.

У меня отвисла челюсть.

— Я так горжусь тобой, — удалось сказать мне.

Глаза Ривера нашли мои, и в них было что-то, что я не могла до конца расшифровать — тоска или, возможно, глубокая боль, замаскированная под тоску.

Я не могла подобрать этому определения.

Все, что знала, это то, что тоже это чувствовала.

Моя грудь все еще была напряжена, взгляд метался между его глазами, когда Ривер прочистил горло и соскреб последние яйца с тарелки на вилку, отправляя их в рот.

— А как насчет тебя? — спросил он. Его взгляд метнулся ко мне, но затем мужчина пожал плечами, как будто ему было все равно, хотя он и спрашивал. — Повидала мир, как хотела?

Я улыбнулась.

— Кое-что увидела, да.

Он сделал глоток кофе, на мгновение проведя большим пальцем по ручке.

— Ну и как это было?

Моя грудная клетка болезненно сжалась вокруг легких. Я ненавидела то, что этот вопрос прозвучал пораженно, когда сорвался с его губ, и то, что Ривер даже не мог посмотреть на меня, когда задавал его.

— Странно. Красиво. Захватывающе. Ужасно. Невероятно. — Я уставилась на свои руки. — Иногда бывало трудно быть одной, путешествовать одной. Было достаточно срывов из-за этого. Но… — Я улыбнулась. — Когда я отправлялась в поход и достигала потрясающей точки обзора, или разговаривала с кем-то из другой культуры — даже через языковой барьер, или пробовала еду, которую никогда раньше не пробовала, или слышала новый тип музыки, которую никогда раньше не слышала… — Я покачала головой. — Я даже не могла вспомнить, какие трудные времена потребовались, чтобы добраться туда.

Мои глаза встретились с глазами Ривера, и на его лице появилась сдержанная улыбка.

— Какое твое любимое место?

— Италия, — быстро ответила я. — Определенно, Италия. Еда, вино, люди, пейзажи… у них есть все это. Там есть сельская местность, красивые прибрежные и шумные города. — Я сделала паузу, поджав губы, прежде чем снова посмотреть на него. — Может, хочешь посмотреть несколько фотографий?

Ривер нахмурился, глядя на свою кружку с кофе, хотя сейчас она была пуста.

Я не стала дожидаться ответа, прежде чем схватила свой телефон с прикроватной тумбочки, куда положила его заряжаться, и вытащила свои фотографии из Италии. Я придвинула свой стул поближе к Риверу, показывая первую.

— Это в Тоскане. Я остановилась на великолепной ферме с прекрасной семьей. Они позволили мне остаться бесплатно, пока я работала.

— Красиво, — сказал он, когда я пролистала фотографии, на которых были изображены тосканские холмы и кипарисы. — Что ты для них делала?

— Всего понемногу, вроде тебя, — сказала я, подталкивая его локтем. — Готовила, убирала, собирала виноград, стряхивала оливки с деревьев, когда наступал сезон. Время от времени делала покупки в городе. Иногда нянчилась с детьми. — Я пожала плечами. — Все, что они от меня требовали.

— Я понимаю, почему это твое любимое, — сказала Ривер, пролистывая. Я заметила, что он дольше задерживался на фотографиях, на которых была я, чем на тех, на которых меня не было. — Ты выглядишь счастливой.

— Да, — прошептала я.

Ривер сглотнул, возвращая мне телефон.

— Хочешь увидеть больше?

Он так сильно нахмурился, что можно было подумать, будто я только что попросила его сделать выбор между тем, чтобы воткнуть вилку ему в руку или в ногу. Но его глаза встретились с моими, и он кивнул — всего один раз.

То, что осталось от моего кофе, остыло, когда я показывал ему альбом за альбомом, картинку за картинкой на своем телефоне. Я рассказала ему истории о семьях, в которых останавливалась, о бригадах, с которыми работала, о домах, за которыми присматривала в обмен на жилье, об общежитиях, которые не раз пугали меня, и даже о том, как спала в открытом поле на юге Франции из-за транспортного коллапса.

Я показала ему фотографии замков и рифов, небоскребов и пляжей, скрытых пешеходных троп и шумных баров.

И с каждой новой историей, которую рассказывала, просила его рассказать одну из его собственных.

Я хотела знать, как он проводит свое свободное время, на что Ривер ответил множеством вещей, которые меня удивили. Он влюбился в чтение и рыбалку, и даже начал кататься на лыжах, хотя и сказал, что все еще разбирается в этом. Он пытался выучить другой язык и выбрал мандаринский, главным образом потому, что все говорили, что он один из самых сложных в изучении.

И я хотела узнать о наших друзьях, о тех, кого не было в социальных сетях. Он рассказал мне о том, как дела у всех в городе, о драме и сплетнях — ну, во всяком случае, столько сплетен, сколько Ривер мог знать.

Было не так много разговоров, и иногда между нами возникали долгие промежутки молчания. Но было приятно вообще разговаривать, задавать вопросы и действительно получать ответы.

И получить встречные вопросы.

В какой-то момент я даже сказала: «Видишь? Разве это не мило?». На что не получила ничего, кроме кривой улыбки, прежде чем он снова обратил внимание на одну из моих историй.

— А как дела у твоих мамы и папы? — спросил я, может быть, где-то через час.

В ту секунду, когда вопрос слетел с моих губ, Ривер напрягся.

Я нахмурилась.

— Я… Я уже давно ничего о них не слышала. Мы поддерживали связь около года после того, как я уехала. Ну, знаешь, болтали по телефону иногда. Но потом они перестали звонить и перестали отвечать на мои звонки…

В его глазах был холод, и они, казалось, потеряли фокус, направленные на экран моего телефона.

— Я просто подумала, что они пытались создать некоторое пространство между нами… раз мы с тобой разведены и все такое…

Ривер поспешно вернул мне мой телефон, не закончив просматривать мои фотографии в старом рыбацком порту в Израиле. И встал так быстро, что ножки его стула заскрежетали по дереву.

— Ривер? — позвала я, но он проигнорировал меня, взяв свою тарелку, а затем мою. Он отнес их к раковине и открыл кран, чтобы помыть, а я встала, чтобы присоединиться к нему. — Я сказала что-то не то?

— Они мертвы, Элиза! — внезапно закричал Ривер, его грудь вздымалась, когда он обратил свой маниакальный взгляд на меня. Затем мужчина поморщился, сжимая переносицу мокрыми, мыльными пальцами и выдохнул, качая головой, прежде чем снова посмотреть на меня. — Вот и все, — сказал он, снова замолчав. — Вот как у них дела. Ясно?

Если мой рот был широко открыт, когда он рассказывал о своей работе со Скиддером, сейчас это вполне мог бы быть железнодорожный туннель.

— Я… — Я сглотнула. — Понятия не имела. — Покачала головой, глаза заблестели. — Что случилось?

Ривер фыркнул, возвращаясь к тарелкам в раковине.

— Папа заболел. А после его смерти мама просто не могла жить без него. Она ушла семь месяцев спустя.

Мои глаза защипало сильнее, слезы навернулись и потекли прежде, чем я смогла их остановить. Я закрыла рот руками, снова и снова качая головой.

«Как? Как это могло случиться? Когда это случилось?»

«Почему родители не сказали мне?»

Почему Ривер не сказал мне?

Я открыла рот, чтобы спросить его именно об этом, когда он поднял руку, заставляя меня замолчать.

— Пожалуйста, Элиза. Можем мы просто… — Он сглотнул, вцепившись руками в край раковины и отводя взгляд.

И я знала, о чем он просил, и ему не нужно было этого говорить.

Я кивнула, хотя Ривер и не смотрел на меня, а затем схватила наши кофейные кружки со стола. Медленно подошла к нему, как будто он был медведем, попавшим в капкан, которого я могла спровоцировать на убийство, если бы двигалась слишком быстро. Бросила кружки в мыльную воду, а затем схватила полотенце, висевшее на плите.

— Я вытру, — прошептала я.

Остаток утра и вторую половину дня мы провели в тишине.

Я сделала все возможное, чтобы держаться подальше от Ривера. Он включил свое маленькое радио достаточно надолго, чтобы услышать прогноз погоды, в котором, по сути, говорилось, что условия все еще ужасны, и просьба оставаться внутри. Они предсказали, что ветер утихнет за ночь и что снег перестанет падать — и то, и другое означало, что я все еще смогу быть дома на Рождество.

Но только время покажет.

Выключив радио, Ривер занялся делами по дому. Он работал над обувницей, немного читал, играл с Лосем — и все это время ничего мне не говорил. И на этот раз я не стала давить на него. Молча терпела свою скуку, даже взяла книгу с его полки, просто чтобы занять себя, и даже несколько раз разложила пасьянс.

Я чувствовала себя ужасно из-за того, что спросила.

Это был безобидный вопрос, по крайней мере, я так думала. Ведь не ожидала, что его родителей больше нет с нами.

Доун и Коул Дженсен, возможно, формально были просто родителями моего мужа, но во всех смыслах и целях они были точно такими же, как мои настоящие родители.

Конечно, Доун была более дерзкой, чем моя мать, с ее огненно-каштановыми волосами, и не давала никому спуска. А Коул был задумчивым и суровым по сравнению с моим добросердечным отцом. Но они воспитывали меня так же, как и мои собственные родители. Я провела в их доме столько же ночей, сколько и в своем собственном, в промежутке между шестнадцатью и восемнадцатью годами, и даже намного позже того, как мы с Ривер съехались.

У Доун и Ривера были хорошие отношения, но весь город знал, что Ривер был ближе со своим отцом.

Доун много лет боролась с наркотиками, и хотя она нашла выход, именно в это время Ривер и Коул стали неразлучны. Коул заставлял Ривера сосредоточиться на учебе, даже когда он этого не хотел. И Ривер поддерживал Коула, даже когда он этого не желал.

Они были командой, и если я что-то и знала о своем бывшем муже, так это то, что никто в этом мире не значил для него больше, чем его отец.

Что означало, что, должно быть, ему было очень плохо, когда Коул умер.

А затем Доун ушла так же быстро…

Мой желудок весь день сжимался при мысли об этом, и я не могла избавиться от этой мысли. Все, о чем я могла думать, были воспоминания о тех временах, когда мы все были вместе, истории, которые Ривер рассказывал мне о своем детстве, о том, как Доун и Коул помогали нам, как молодоженам, насколько могли. Я думала о том, как сильно они любили своего сына и меня.

И я вспомнила наш последний разговор по телефону, который был быстрым и поверхностным и прервался из-за того, что мне нужно было успеть на поезд.

Я не знала, что это будет моим последним воспоминанием о них.

Не знала, что это будут последние слова, которые мы произносили друг другу.

Весь день в хижине было тяжело и мрачно, несмотря на рождественское настроение, которое я пыталась привнести украшениями накануне вечером. Даже когда я смотрела на эту елку и напевала себе под нос рождественскую музыку, не могла избавиться от тяжести в груди.

Это было похоже на похороны, запоздавшие на много лет.

Может быть, именно поэтому я была измотана к заходу солнца, и подумывала, не стоит ли просто лечь спать и закончить этот день, чтобы проснуться в новом. Я как раз собиралась согласиться с этой мыслью, когда послышался низкий гул, и свет замерцал, прежде чем совсем погаснуть.

Тишина, охватившая нас, была всеобъемлющей.

Как будто нас накрыло одеялом, тяжелым и толстым. Это длилось долю секунды, которая, казалось, растянулась на несколько часов, прежде чем когти Лося застучали по дереву. Он рявкнул для пущей убедительности, как будто мы еще не поняли, что что-то происходит.

— Черт, — пробормотал Ривер себе под нос. Он читал за столом, и благодаря слабому свету, который все еще исходил от камина, я могла видеть, как он нахмурился, когда закрыл книгу.

— Электричество вырубилось?

— Похоже на то, — выдохнул он. — Не могу сказать, что удивлен. Во всяком случае, я потрясен, что оно не выключилось прошлой ночью из-за ветра. У меня есть несколько свечей и фонариков… просто нужно найти их… АХ, ЧЕРТ!

Раздался громкий стук, предшествующий его проклятию, и я вскочила с того места, где лежала на диване, оглядываясь на Ривера, стоящего у кровати.

— Ты в порядке?

— В порядке, — проворчал он. — Просто не рассчитал несколько сантиметров большого пальца ноги.

Я старалась не смеяться, радуясь, что моя улыбка, по крайней мере, была скрыта полумраком.

Через несколько секунд хижина стала видна лучше, благодаря небольшому лучу света, исходящему от маленького фонарика в руках Ривера. Он протянул мне один, а затем начал вытаскивать свечи, расставлять их в разных углах хижины и зажигать.

Как только все они были зажжены, он выключил свой фонарик, и я сделала то же самое.

— Ну, это довольно уютно, — сказала я с улыбкой.

Ривер усмехнулся.

— Всегда есть луч надежды.

— На этот раз больше похоже на золотое свечение.

Ривер улыбнулся мне в ответ на долю секунды, прежде чем вернуться к столу, и открыл свою книгу с того места, где остановился, расположившись рядом со свечой, чтобы было больше света.

Я некоторое время наблюдала, как он читает, свет и тени играли на его лице, как и прошлой ночью. Только на этот раз они исполнили что-то вроде танца — мерцающее пламя танцевало с темнотой.

Раньше я была готова лечь спать. Но теперь, с новой порцией адреналина, обнаружила, что моя скука удушает, и потребность что-то сделать, что угодно, становится слишком сильной, чтобы ее вынести.

— Сегодня канун Рождества, — сказала я, вскакивая на колени и закидывая руки на спинку дивана. — Мы должны что-то сделать.

— Например, что?

Я нахмурилась, потому что мы не могли посмотреть рождественский фильм, так как у него не было телевизора, и у него не было никаких игр, кроме тех, в которые мы могли играть колодой карт.

— Как насчет того, чтобы включить радио? — предположила я. — Найди станцию, которая играет рождественскую музыку. И мы можем печь печенье!

— Мы ничего не можем испечь, — поправил Ривер, не отрывая глаз от своей книги. — Электричество отключено, тупица.

Я бросила в него маленькую подушку с дивана.

— Эй!

Он усмехнулся, легко подхватил подушку и сунул ее под мышку, прежде чем захлопнуть книгу и со вздохом посмотрел на меня.

— Просто указываю на факты. К тому же у меня нет ингредиентов для приготовления печенья.

Я прищурила глаза.

— Отлично. Никакого печенья. — Я сделала паузу. — Что у тебя есть такого, что мы могли бы использовать с пользой?

Ривер еще раз глубоко вздохнул, но затем что-то блеснуло в его глазах, и он ухмыльнулся.

— У меня есть гоголь-моголь, — сказал он. — И ром.

Улыбка заиграла на моих губах.

— А рождественская музыка?

Ривер застонал, но уступил.

— Хорошо. Но если включится Мэрайя Кэри, я швырну это радио через всю комнату.

— Или мы могли бы просто выключить его на несколько минут.

— Договорились.

Я вскочила с дивана, визжа от восторга. От волнения Лось тоже вскочил и засуетился у моих ног, и Ривер усмехнулся, когда мы оба скользнули на кухню в стиле Тома Круза.

— О, я надеюсь, что они сыграют «Рождественскую песню». Это моя любимая.

Ривер покачал головой, доставая из шкафа два стакана и снова раздраженно ворча.

Но я видела улыбку, с которой мужчина пытался бороться.

— Это неправда! — сказала я икнув, и хихикая от этого звука. — Это ты спровоцировал меня сесть на те старые веревочные качели.

— О, как будто ты не сделала бы этого без меня, — возразил Ривер. — Вот почему ты хотела поиграть за тем старым домом. Поэтому ты притащила нас всех туда в тот день. Ты хотела забраться на эти веревочные качели, и ты это знаешь. — Затем он пожал плечами, делая глоток своего гоголь-моголя, в котором определенно было больше рома, чем чего-либо еще. — Не моя вина, что ты не поняла, что веревка сгнила.

— У меня несколько недель болело из-за ушиба копчика, — напомнила я ему. — А ты, ты просто смеялся надо мной. Придурок.

— Это было забавно!

— Я поранилась!

— Ты выжила. И поверь мне, если бы ты могла видеть, как замахали твои руки, когда оборвалась веревка, отправляя тебя в воду прямо там, у берега, и как ты плюхнулась на мелководье, как рыба… — Он снова начал смеяться при воспоминании об этом, так сильно, что долгое время не мог говорить, а я вынула палочку корицы из своего гоголь-моголя и бросила ему в голову.

Это заставило его смеяться еще громче.

— И звук, который ты издала, — сказал он, когда, наконец, отдышался. — Похоже на кошку в течке.

Тогда я присоединился к его смеху, потому что, хотя в тот день действительно поранилась, я потащила нас и группу наших друзей на озеро, чтобы повеселиться, потом это было довольно забавно.

— Разве не в тот же день Дженни пыталась заставить тебя поцеловать Табату? — спросила я, щурясь сквозь туман рома, плывущий в моей голове, когда попыталась вспомнить.

— О, черт, — сказал Ривер со смешком, а затем тихо присвистнул. — В тот. И тебе это не понравилось.

— Черт возьми, конечно. Эта маленькая шлюшка точно знала, что делает. Табата была влюблена в тебя всю старшую школу, и ей было плевать, что мы были вместе. — Я покачала головой. — Просто ждала своего шанса.

— Ну, ты не позволила ей воспользоваться этим шансом, если я правильно помню, — сказал Ривер с дерьмовой ухмылкой. — Потому что я почти уверен, что ты сказала что-то вроде: «В твоих снах, сучка», а затем оседлала меня и целовала прямо там, перед всеми.

Я гордо улыбнулся.

— Пришлось напомнить, кому принадлежало твое сердце.

Глаза Ривера еще больше прищурились от усмешки, и, может быть, немного от рома тоже. Я уже сбилась со счета, сколько у нас было коктейлей. Все, что знала, это то, что гоголь-моголь перешел от приятной, гладкой, правильной смеси к чему-то более близкому к рому с минимальной добавкой чего-то.

Я сделала глоток из своего стакана, все еще улыбаясь воспоминаниям. Затем меня осенила идея.

— Мы должны поиграть.

Ривер приподнял бровь.

— Во что?

— «Правда или действие».

Его улыбка превратилась в хмурое выражение, и парень посмотрел на то, что осталось в его стакане, допивая, прежде чем встать. Ривер уже направлялся на кухню, чтобы налить себе еще, когда сказал:

— Не староваты ли мы для игр?

— Возраст — это просто число, — возразила я, вскакивая с того места, где сидела скрестив ноги крест-накрест на полу. Я осушила то, что осталось от моего коктейля, ради пополнения в то же время, что и Ривер, хотя у него остался глоток, а у меня было полстакана.

Он ухмыльнулся мне, когда я поставила свой стакан рядом с его, как раз когда он наливал ром.

— Давай, — настаивала я. — Это будет весело. И вот что я тебе скажу — я даже дам тебе пропуск. Если спрошу тебя о чем-то, на что ты не хочешь отвечать, или скажу сделать что-то, чего ты не хочешь делать, ты можешь его использовать.

Тяжелое дыхание вырвалось из его горла.

— Пожалуйста, — добавила я, хлопая ресницами.

Ривер взглянул на меня с усмешкой, а затем покачал головой.

— Хорошо. Но я хочу два пропуска.

— Слабак.

— Эй, я просто знаю, как грязно ты можешь играть в эту игру, и я не собираюсь бегать нагишом в метель.

— О, черт возьми, ты украл мою первую идею! — Я подмигнула в ответ на шутку, доставая гоголь-моголь из холодильника, чтобы наполнить наши бокалы.

Как только пополнили наши запасы, мы снова сели перед камином на подушки, и Лось снова свернулся рядом со мной, мягко виляя хвостом, когда я погладила шерсть на его шее.

— Хорошо, правда или действие? — спросила я, когда мы устроились.

Ривер рассмеялся.

— Ты так взволнована. Выглядишь как ребенок, которого выпустили на свободу в Диснейленде.

— Отвечай на вопрос.

Еще один смешок.

— Правда.

— Отстойно, — поддразнила я, но затем постучала себя по подбородку, глядя в потолок и обдумывая вопрос. — Ой! Знаю. — Я ткнула пальцем ему в грудь. — В тот день, когда я зашла в нашу спальню, и ты был запыхавшийся и голый, ты действительно только что закончил тренировку и принимал душ, или все-таки мастурбировал?

Его глаза расширились, как блюдца, и он разразился лающим смехом.

— Не могу поверить, что ты это помнишь.

— Отвечай на вопрос, мистер.

— И то, и другое.

Я выгнула бровь.

— И то, и другое?

— Я тренировался и как раз собирался в душ, — сказал он, ухмыляясь. — Но также мог провести немного времени один на один между этими двумя вещами.

— Так и знала! — Я хихикнула. — Ты был таким нервным, когда я вошла. А вообще, нечестно, что ты не пригласил меня на вечеринку. — Выпятила нижнюю губу, надув губы.

Ривер просто посмеялся надо мной, сделав большой глоток своего напитка.

— Твоя очередь. Правда или действие?

— Действие.

Он покачал головой, как будто уже знал это. Затем, после долгой паузы, он сказал:

— Выпей шот.

— Легко.

— Джина.

Услышав это, я поморщилась.

— Риииверрр… нееет.

— Означает ли это, что ты используешь свой пропуск?

Я прищурила глаза, решительно вставая.

— Черт возьми, нет. Наливай, большой мальчик.

Он так и сделал, и я выпила, и мне сразу же пришлось прикрыть рот и зажмурить глаза, чтобы избежать рвоты. Как только ужасная жидкость осела у меня в животе, я запила ее большим количеством воды и небольшим количеством гоголь-моголя, прежде чем снова настала очередь Ривера.

На этот раз он выбрал действие.

— Приклей свою голую задницу к этому окну и подержи ее там в течение шестидесяти секунд, — сказала я, указывая на окно с другой стороны рождественской елки. Конечно, было темно. И конечно, никто не жил достаточно близко по обе стороны хижины Ривера, чтобы увидеть это зрелище.

Но я знала, что окно было очень холодное.

Ривер застонал, глядя в потолок.

— Можешь пропустить, — поддразнила я. — Если струсил.

— Как пожелаешь, — сказал он, а затем вскочил с пола и, не колеблясь ни секунды, одним сильным рывком стянул с себя спортивные штаны и боксеры.

— Ривер! — сказала я, смеясь и прикрывая глаза рукой.

— Просто выполняю твой вызов.

Я снова засмеялась, качая головой, и, клянусь, что лишь слегка подсмотрела сквозь щелочки пальцев, когда он уходил от меня, наблюдая, как каждая великолепная мышца его подтянутой задницы двигается вместе с ним.

Когда он подошел к окну, то повернулся ко мне лицом, прикрывая руками свой член.

— Ладно, можешь смотреть, скромница. — Он усмехнулся. — Можно подумать, что ты что-то здесь не видела раньше.

Я закатила глаза, как только убрала руку, а затем, глубоко вздохнув, Ривер откинулся назад, прижимая задницу к окну.

Он втянул в себя воздух, широко раскрыв глаза.

— Твою мать, холодно!

Я хихикнула, и этот смех оставался со мной в течение целых шестидесяти секунд, когда он немного подпрыгивал, зажмурив глаза, ругаясь снова и снова, все время держа свое барахло и прижимая задницу к окну.

Возможно, я считала медленнее, чем нужно, но как только досчитала до шестидесяти, Ривер быстро натянул штаны, в то время как я отвернулась, не отрывая глаз от своего гоголь-моголя.

— Это было жестоко, — сказал он, когда снова оделся и встал задницей к огню. — Смейся, пока можешь, потому что я собираюсь отомстить. Правда или действие?

— Правда.

Он пристально посмотрел на меня.

— Ну и кто теперь струсил?

Я высунула язык, потягивая свой гоголь-моголь, пока ждала, когда он задаст свой вопрос.

— Хорошо, — сказал Ривер, снова плюхаясь передо мной на пол. — Сколько у тебя было мужчин?

У меня отвисла челюсть. Я ждала, что он сделает замечание или рассмеется, но он просто смотрел на меня, не дрогнув, и ждал.

Я могла бы воспользоваться своим пропуском. Часть меня хотела его использовать. Но я понятия не имела, что будет дальше в этой игре, и у меня было чувство, что дальше будет хуже.

Я сглотнула.

— Один.

Взгляд Ривера не изменился. Его зеленые глаза не отрывались от моих, пока я больше не могла выносить его взгляд, то, как он смотрел сквозь мой ответ, как будто за этим стояло что-то большее.

Нет, я ни с кем больше не спала.

Нет, это ничего не значит.

Кроме того, что я была слишком занята, узнавая мир, чтобы заботиться о том, чтобы с кем-то переспать.

Я прочистила горло.

— Правда или действие?

— Действие, — прохрипел он. — И на всякий случай, если тебе интересно, у меня аналогично.

Мое сердце сильно забилось в груди от его признания, от правды, которую я так отчаянно хотела знать, но боялась спросить.

Все это время… он тоже ни с кем больше не спал.

Что это значит?

Я поднесла свой гоголь-моголь к губам, строго говоря себе, что это ничего не значит. Во всяком случае, ничего такого, в чем мне нужно было бы разобраться.

Я оторвала взгляд от Ривера и вместо этого посмотрела на огонь.

Так и пошла игра.

Я бросила ему вызов сделать глоток виски, он бросил мне вызов лизнуть одну из игрушек Лося. Я спросила его, где было самое странное место, где он когда-либо мочился, и он попросил меня рассказать ему правду о дорогом браслете, с которым я пришла домой, когда нам было девятнадцать, и который, как он знал, я не могла себе позволить.

Чем дольше продолжалась игра, тем больше мы пили, смеялись и дразнили друг друга. Казалось, суровая обстановка, в которой мы жили большую часть дня, наконец-то исчезла, и я гораздо больше предпочитала ту, в которой мы находились сейчас.

Было уже около полуночи, когда Ривер выбрал действие, а у меня заканчивались идеи. Но один взгляд через комнату — и все изменилось.

— Помнишь то домашнее видео, которое твой папа показал мне, где в детстве ты был завернут в большое одеяло, и скакал вокруг, повторяя: «Смотри, пап! Я королева!»

— Мужчины не могут быть королевами, сынок. Мужчины — короли, — передразнил голос своего отца Ривер.

— Но… мальчики же могут быть королевами, верно? Я хочу быть королевой! — передразнила я, и мы оба рассмеялись.

Когда звук затих, в глазах Ривера появилось отстраненное выражение, он провел большим пальцем по краю бокала.

— Хорошо. Это твой вызов, — сказала я, щелкнув пальцами, прежде чем момент стал слишком тяжелым. — Я хочу повтор.

Вскочив с места, я схватила рождественское одеяло и швырнула в него. Ривер поймал его с драматическим вздохом, с усмешкой складывая ткань в руках.

— Начинай, — сказала я и села на диван, как будто была в зале, а пространство перед камином было его сценой. — Давай посмотрим.

Ривер тяжело вздохнул, но когда поднялся на ноги, то сразу вошел в роль. Он высоко поднял голову, накинул одеяло на плечи и позволил ему волочиться за собой, пока вальсировал вокруг, говоря: «Я королева! Я королева!»

Я смеялась и смеялась, катаясь по дивану, пока у меня не заболели бока. Когда Ривер, наконец, остановился, то встал перед камином, все еще с одеялом на плечах, наблюдая за мной.

Огонь освещал его сзади, оставляя видимым силуэт. Я пожалела, что нет электричества, потому что очень хотелось бы увидеть его в мерцании огней гирлянды, обвивающей рождественскую елку.

Тем не менее, гирлянда и украшения отражали пламя огня, и все свечи, которые окружали нас, отбрасывали на парня теплое сияние. Я наблюдала за миллионом различных эмоций, промелькнувших на его затененном лице, прежде чем Ривер раскрыл объятия, одеяло растянулось, как накидка.

— Иди сюда.

Я нахмурилась и не сдвинулась ни на дюйм, пока Ривер не ухмыльнулся и не кивнул головой, жестом приглашая меня присоединиться к нему.

— Давай, Элиза. Иди сюда.

Моя грудь и горло сжались, когда он произнес мое имя, и я попыталась, но не смогла сглотнуть, когда подошла к Риверу. Когда оказалась в нескольких футах от него, он улыбнулся шире, обнял меня и притянул к себе вплотную.

Рождественское одеяло теперь покрывало нас обоих, окутывая теплом. На мгновение я не знала, что делать со своими руками. Руки были неловко прижаты к бокам, пока Ривер не усмехнулся и не поднял их к своим плечам.

Затем он снова обнял меня, и мы начали раскачиваться.

Музыка по радио раньше была такой тихой, а мы такими громкими, что я даже не помнила, чтобы она вообще играла. Но теперь, когда мы замолчали, это было все, что я слышала, плавная мелодия и сладкий голос Бинга Кросби, поющего «Я буду дома на Рождество» (прим. Bing Crosby «White Christmas»).

Мы мягко покачивались перед огнем, мои глаза были прикованы к груди Ривера, но я знала, что он смотрит на меня. Я не знала, почему так сильно нервничала, но когда, наконец, подняла взгляд и посмотрела ему в глаза, то почувствовала это в десять раз сильнее.

— Правда или действие?

Вопрос прозвучал чуть громче шепота, и я прошептала свой ответ.

— Правда.

— Ты ненавидишь меня?

Я нахмурилась, опустила голову ему на грудь и долго впитывала ощущение его рук, обнимающих меня. Уже забыла, каково это, когда тебя вот так обнимают. Забыла, как идеально моя голова прилегала к его подбородку, как пахла его фланелевая рубашка, и что я всегда могла слышать его сердцебиение, когда клала голову ему на грудь, как сейчас.

— Нет, — наконец сказала я. Снова подняла голову, чтобы посмотреть на него. — Но иногда я жалею об этом.

Его челюсть напряглась, но парень не перестал обнимать меня и раскачиваться.

Боже, эти глаза. Они преследовали меня с тех пор, как я видела их в последний раз в зеркале заднего вида. Они смотрели на меня так же и сейчас — как будто я была всем, что Ривер когда-либо знал, всем, в чем он когда-либо нуждался, а также единственной вещью, которая когда-либо могла сломить его.

Руки Ривера были теплыми на моей пояснице, бедрах, и он притянул меня еще ближе, глядя на меня сверху вниз.

Его глаза метнулись к моим губам, и я знала, что вздох, который вырвался из его груди, навсегда останется в моей памяти.

В нем слышалось желание.

Боль.

Сожаление.

— Правда или действие? — спросила я дрожащим голосом.

— Правда.

— Ты когда-нибудь скучал по мне после того, как я ушла?

Он покачал головой, мышцы на челюсти дернулись, ноздри раздувались, руки все еще притягивали меня ближе.

— Каждый день, Элиза, — прошептал Ривер, сдвинув брови. — Каждый час. Каждую минуту. Каждую секунду, что тебя не было.

Эмоции захлестнули меня, но у меня не было шанса сломаться, прежде чем одеяло упало с нас, и Ривер заключил меня в свои объятия.

А потом его рот оказался на моем, жесткий и наказывающий, поцелуй и выстрел одновременно.

Я вскрикнула от этой связи — возможно, это был вздох, или стон, или всхлип. Может быть, все это было связано воедино, мое тело и мозг были настолько сбиты с толку, что не могли решить, как реагировать.

Но я прильнула к нему, к этому поцелую и призраку, которым был Ривер Дженсен.

Он крепко удерживал меня в руках, и когда наши губы слились вместе, казалось, что в мире не было другого места, где мы могли бы быть. Это был поцелуй, которым мы делились сотни раз до этого. И которого никогда не испытывала, даже не мечтала о нем, пока его губы не оказались на моих. В нем были годы любви и страсти. Годы душевной боли и страданий. Было все, что я ненавидела, все, чего желала, все, что я забыла, и все, что всегда буду помнить.

«Это мой муж, — кричало мое сердце. — Это любовь всей моей жизни».

«Это незнакомец, — парировал мой мозг. — Это тот человек, который тебя отпустил».

Ривер провел своим языком по моему, посылая электрический разряд, пронзающий меня насквозь, проникая прямо в мою сердцевину. И в следующий миг я уперлась руками ему в грудь, отталкивая его.

Я уже повернулась спиной, прикрывая рот обеими руками, когда Ривер застонал от потери. Я покачала головой, глаза наполнились слезами, эмоции смешались с алкоголем в моей крови, создавая опасное течение, которое могло унести меня.

— Почему? — спросила я тихо, почти так тихо, что мне стало интересно, расслышал ли он меня вообще. Я снова повернулась к нему лицом, медленно, робко, его лицо расплывалось сквозь мои слезы. — Зачем ты это сделал? Обнимаешь меня, целуешь вот так… — Я шмыгнула носом. — Ты сам отпустил меня. Когда я вот так стояла перед тобой и спрашивала, чего ты хочешь, что тебе нужно. Когда я попросила тебя пойти со мной, ты не захотел. — Я покачала головой в отчаянье. — Почему, Ривер?

— Элиза…

— Просто скажи мне, почему.

Ривер сглотнул, его кадык тяжело дернулся в горле, когда он посмотрел на огонь. Слезы заблестели в его глазах, и когда мужчина снова встретился со мной взглядом, я могла бы поклясться, что то, как он смотрел на меня, сломало ту часть меня, которая все еще держалась.

— Я знал, что папа умирает, — сказал Ривер хрипло. — Он сказал мне.

Моя нижняя губа задрожала.

— Что? Почему ты мне не сказал?

— Я собирался, — сказал он. — Правда, собирался это сделать. Ты была моей лучшей подругой, Элиза. Но когда я пришел домой, ты сидела за нашим обеденным столом со всеми этими планами.

Он покачал головой, и осознание нахлынуло на меня, как ледяной поток.

Это было в ту ночь, когда я сказала ему, что хочу уехать.

Или, скорее, я хотела, чтобы мы уехали.

Я провела свой выходной, вырезая фотографии из журналов о путешествиях, делая доску визуализации, планируя маршруты и исследуя, что мы могли бы сделать, чтобы заработать деньги в каждом месте, которое хотела посетить по всему миру. У меня был план, способ заставить это работать, способ для нас увидеть мир и заработать достаточно, чтобы жить дальше.

И когда он вошел в дверь той ночью, я едва могла подождать, пока он снимет пальто, чтобы рассказать ему все это.

— Когда я все это увидел и послушал, как ты говорила о том, чтобы сбежать, о том, как этот город душил тебя, как ты чувствовала себя здесь застрявшей… — Он поморщился. — Я просто не смог тебе сказать, Элиза.

— Но ты должен был, — возразила я. — Я… я могла бы остаться. Я бы осталась.

— В этом-то и проблема! — Ривер протянул ко мне руки, прежде чем позволить им упасть. — Разве ты не понимаешь? Мой отец уже умирал. И если бы ты осталась, то тоже бы умерла. Этот город убивал тебя. Я убивал тебя — твой дух, твои мечты, твою любовь и жизнерадостность. Я удерживал тебя от того места, где ты хотела быть… от того, кем ты хотела быть.

Я снова и снова качала головой, слезы лились все сильнее.

— Ты должен был сказать мне. Должен был дать мне выбор. Ты… ты не боролся за меня, — сказала я сквозь слезы. — Ты просто отпустил меня.

— И я сожалею об этом, — твердо сказал он, его ноги несли его ко мне. Я хотела двигаться. Боже, как мне хотелось отступить, но я словно приросла к месту. — Каждую минуту с того момента, как потерял тебя. Но я любил тебя, Элиза, — прохрипел Ривер, когда был всего в нескольких дюймах от меня. — Я любил тебя. Поэтому отпустил. — Он взял в руки мое лицо, его глаза искали мои, и покачал головой, как будто каждое слово было самой ужасной правдой. — И будь я проклят, если всё ещё не люблю тебя.

Следующий всхлип, вырвавшийся из моей груди, оборвался, когда его губы снова встретились с моими, на этот раз нежные и успокаивающие, но уверенные. Его руки держали мое лицо, пальцы запутались в моих волосах, большие пальцы гладили мои виски. Я прильнула к этому прикосновению, к этому поцелую, к этому мужчине всей душой и телом.

И в этот момент я была дома.

Быстрые шаги привели нас к кровати, спрятанной в тени в углу. Свет свечей здесь был более тусклым, весь мир, казалось, приглушил свой свет, чтобы дать нам уединение и покой.

Ривер прервал наш поцелуй только для того, чтобы снять мой свитер над головой и мои волосы водопадом рассыпались по спине. Озноб пробежал от прохладного воздуха, от ощущения его рук на мне, нежно обхватывающих мою грудную клетку, прежде чем парень потянулся к моему спортивному лифчику. Он стянул его через голову, отбрасывая на пол.

Затем последовала его рубашка, трусы и спортивные штаны, пока Ривер не оказался полностью обнаженным.

Моя спина ударилась об одеяло, ткань холодила мою разгоряченную кожу, но это ощущение было тусклым по сравнению с тем, как забилось мое сердце при виде Ривера, стоящего надо мной. Он возвышался, как бог, снимая мои спортивные штаны с бедер, с одной ноги, а затем с другой. Его глаза не отрывались от моих, когда он проделал то же самое с моими стрингами, и только когда я была обнажена, он позволил своему взгляду скользнуть по мне.

Я чувствовала, как этот взгляд, похожий на большие мозолистые руки, пробираются по моей груди, животу, бедрам и маленькой щели между ними, где я уже была влажной и пульсировала для него. Горло Ривера так сжалось, что я услышала, как он сглотнул, и легкое покачивание его головы было всем, что получила, прежде чем он забрался на меня, поднимая вверх, пока моя голова не оказалась на подушке, а он не оказался между моих ног.

Мы оба вздрогнули от прилива тепла от соприкосновения наших тел, и Ривер убрал волосы с моего лица, целуя мою челюсть, шею, ключицу и обратно, пока его рот не завладел моим.

Не было времени думать, сомневаться или позволять логике прокрасться внутрь, прежде чем Ривер балансировал всем своим весом на одном локте, а другая его рука потянулась вниз, чтобы закинуть мою ногу себе на бедро. Кончик его члена скользнул по моему влажному, теплому входу и этот контакт заставил нас обоих зашипеть от желания.

Я знала, каково это — чувствовать его, даже после всех этих лет. Знала форму головки его члена, изгиб ствола, рельеф вены, которая поднималась от его основания. Я знала, как он наполнит меня еще до того, как Ривер это сделал, но когда толчок его бедер свел нас вместе, когда его член скользнул в меня впервые за четыре года, я ахнула, задержав этот вдох, как будто он был моим последним.

То, как он растягивал меня, было похоже на обжигающий огонь, и все же это наполнило меня потоком удовольствия. Я захныкала ему в рот, и Ривер поймал этот крик рычанием, требовательным поцелуем, легким отстранением, прежде чем снова глубже погрузиться в меня.

Я лодыжками зацепилась за него, приподнимая бедра, чтобы дать ему лучший доступ. Мне показалось, что я почувствовала, как его губы изогнулись в улыбке напротив моих, прежде чем он снова скользнул в меня, на этот раз сильнее, еще глубже, и он ускорил темп, находя ритм.

Наши тела были скользкими там, где соприкасались, мои груди скользили по его груди, когда мужчина обхватил меня руками за спину, положив ладони мне на плечи. Я чувствовала, как мышцы его задницы сжимаются с каждым новым толчком.

Не прошло и минуты, как мы соединились, а я уже была готова развалиться на части.

Но Ривер быстро перевернул нас, прижимая меня к себе, чтобы сохранить связь. Я расцепила лодыжки как раз вовремя, чтобы приземлиться на него верхом, и он сел, прислонившись спиной к спинке кровати, а я оказалась у него на коленях.

Его руки прошлись по моим плечам, рукам, бедрам, пока он не схватил меня за задницу и не помог мне оседлать его. Не имело значения, сколько времени прошло с тех пор, как мы в последний раз прикасались, он все еще знал все способы доставить мне удовольствие.

Ривер знал, что если вот так схватить меня за задницу и наклонить бедра — это как раз то, что нужно для моего клитора, чтобы уловить столь желанное трение. Мужчина знал, что когда сильно дернул меня, и мои руки полетели вперед, нащупывая изголовье кровати по обе стороны от него, это был идеальный угол, чтобы позволить изгибу его члена достичь всех нужных мест. И знал, когда наклонился вперед ровно настолько, чтобы захватить мой левый сосок в рот, перекатывая его зубами, что это было все, что мне нужно, чтобы воспламениться.

В тот момент я была дикой, мои бедра бесконтрольно дергались, едва двигая меня вверх и вниз. Теперь я раскачивалась взад и вперед, чувствуя его глубоко, потирающего клитор, пока мой оргазм не вспыхнул, как умирающая звезда. Это разорвало меня на части изнутри, разрывая дюйм за дюймом в самой наполненной экстазом кончине.

Я оседлала каждую волну этой смерти, пока не выдохлась, обмякла в его объятиях, тяжело дыша с каждым новым вдохом, как будто мне требовалось все, что у меня оставалось, только для того, чтобы дать моему телу кислород.

Ривер замедлил темп, жестко, до синяков целуя мои губы, затем провел этими губами по моей шее, покусывая зубами и снова проводя языком по коже. Я была такой вялой в его объятиях, что ему не потребовалось много усилий, чтобы снова перевернуть меня на живот, с задницей в воздухе, как я знала, ему это нравилось.

Он шлепнул меня по заднице в награду, и я сжала руки в кулак на простынях, когда расположил кончик члена у моего входа, слишком хорошо помня, как глубоко он чувствовался в этой позе. Ривер рукой скользнул между моих складочек, и одним толчком снова заполнил меня.

— Черт, Элиза, — прохрипел он, выскальзывая, чтобы снова скользнуть внутрь. — Такой мокрая. Такая чертовски тугая.

Он толкался снова и снова, набирая скорость, и стонал все сильнее с каждым новым толчком. Его рука легла мне на спину, еще сильнее вдавливая меня в простыни, врезаясь в меня все сильнее. Я закричала от боли, но она была встречена жгучим удовольствием, которое сбивало меня с толку.

Я хотела умолять его остановиться.

Хотела умолять никогда не останавливаться.

У меня не было возможности принять решение до того, как Ривер вырвался из меня, потеря была такой ощутимой, что я вздрогнула, а затем почувствовала, как его теплое освобождение окрасило мою задницу, спину, плечи и бедра одновременно.

Я оглянулась через плечо, наблюдая, как парень гладит свой длинный, толстый член, пульсирующий от освобождения. Это была самая горячая гребаная вещь, которую я когда-либо видела, и знала еще до того, как мы убрали за собой беспорядок, что это будет не последний раз, когда заставлю этого мужчину кончить сегодня вечером.

Если бы это зависело от меня, эта ночь длилась бы вечно.

И утро никогда бы не наступило.

Но это зависело не от меня.

И когда солнце, наконец, пробьется сквозь окна этой хижины, яркое и ослепляющее от снега, покрывающего землю снаружи, это будет сигнал к пробуждению, которого я не хотела.

На следующее утро моя голова привела меня в сознание, глазные яблоки пульсировали под веками, пока я не набралась смелости открыть их.

Я застонала, когда первый маленький лучик солнечного света нашел меня… и поняла две вещи одновременно.

Во-первых, мне было очень тепло — благодаря тому, что я была зажат между Лосем и Ривером на кровати. Лось лежал поверх одеяла, а Ривер был со мной под ним, его ноги и руки переплелись с моими, наши обнаженные тела слиплись и пылали.

Во-вторых, меня вот-вот стошнит.

Я чуть не упала лицом вниз, выбираясь из кровати, извиваясь и поворачиваясь, пока не освободила каждую конечность от простыней. Лось залаял на шум, и Ривер застонал, бормоча что-то себе под нос, что звучало как «ты в порядке», но я не была уверена, потому что у меня было примерно четыре секунды, чтобы добраться до ванной.

Я добралась до туалета как раз вовремя, чтобы упасть на колени и избавиться от всего, что осталось у меня в желудке, а это было не что иное, как выпивка. Мы так рано поужинали, а затем продолжили пить алкоголь остаток ночи, и мое тело всячески напоминало мне об этих ужасных решениях этим утром.

Долгий стон вырвался у меня, когда меня закончило тошнить, и я прислонилась щекой к унитазу, глядя на человека, уставившегося на меня сверху вниз.

Ривер улыбнулась.

— Счастливого Рождества.

— Ненавижу тебя за то, что заставил меня выпить ту порцию джина.

Он усмехнулся, опускаясь на пол рядом со мной. Именно тогда я заметила у него в руке стакан с чем-то мутным и оранжевым и две маленькие таблетки.

— «Адвил», — объяснил он. — И запей вот этим.

— Что это? — спросила я, садясь и забирая у него стакан, осматривая содержимое.

— Мое лекарство от похмелья.

Я выгнула бровь.

— Просто доверься мне, — настаивал Ривер, и я так и сделала, бросив таблетки в рот и запив их «лекарством». На вкус это было похоже на апельсиновый сок и соленую воду, и я поморщилась, но проглотила.

Когда снова посмотрела на Ривера, на то, как его взгляд скользил по мне, как его губы были сложены в мягкую улыбку, я поняла, что кое-что забыла.

Я была совершенно голой.

— Боже, посмотри на меня, — сказала я, сворачиваясь калачиком. — Сплошной беспорядок в день рождения Иисуса.

Ривер громко рассмеялся, вставая, прежде чем помочь мне подняться и вернуться к кровати. Мы заползли внутрь вместе, прямо рядом с очень счастливым Лосем, который быстро лизнул меня в лицо в знак приветствия.

По всей хижине были разбросаны свидетельства того, что произошло прошлой ночью. Там были наши полупустые стаканы с гоголь-моголем и две пустые рюмки, которые мы использовали для наших вызовов. Рождественское одеяло лежало кучей у огня, который погас за ночь, и все свечи сгорели, или, может быть, их задул Ривер.

Маленькое радио все еще тихо играло рождественскую музыку, и, всего лишь взглянув в окно, я увидела, что буря закончилась. Было все еще облачно, но солнце пробивалось сквозь серебристые облака.

Мой желудок все еще был неспокоен, когда я посмотрела на Ривера, который положил голову на бицепс и смотрел на меня.

— Итак… — сказал он.

— Итак… — эхом отозвалась я.

— Нам, наверное, стоит поговорить.

Я сглотнула.

— О чем?

Короткий смешок сказал мне, что парень видит меня насквозь.

— Ну… после прошлой ночи… — Он пожал плечами. — Думаю, нам, возможно, стоит поговорить о том, что будет дальше. О том, что это значит.

Эти слова вернули меня к реальности, и я села на кровати, натянув простыни, чтобы прикрыть грудь. Я почувствовала, как паника пронзила меня, как провода под напряжением под кожей, и я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, как могла.

Ривер тоже сел, теперь наблюдая за мной, нахмурив брови.

— Элиза, — сказал он, на самом деле не столько как вопрос, сколько как предупреждение.

— Ну… — наконец сказала я, щеки пылали. — Мы… нам было весело. Мы хорошо провели ночь. — Я сделала паузу. — Это действительно должно что-то значить?

Даже когда слова сформировались у меня на языке, я знала, что все они были неправильными. Но было уже слишком поздно. Я произнесла их, и они не повисли в пространстве между нами дольше секунды, прежде чем Ривер перевернулся на спину, уставившись в потолок, и из его груди вырвался короткий смешок.

— Понятно.

Он вскочил с кровати прежде, чем я успела дотянуться, чтобы остановить его.

— Я должен был предвидеть это, — сказал он больше себе, чем мне. Ривер покачал головой, открывая верхний ящик своего комода. Натянул свежую пару боксеров, а затем влез в штаны. — К счастью для тебя, похоже, снегопад прекратился. Мы должны вытащить тебя отсюда и отправить к родителям к обеду.

Он уже натягивал на себя больше одежды, когда у меня отвисла челюсть, и я смотрела на мышцы его спины, моргая и пытаясь разглядеть выход из тумана, все еще пульсирующего в моей голове.

— Подожди, — попыталась я, зажмурив глаза. — Я не это имела в виду.

Когда снова открыла глаза, Ривер все еще одевалась.

— Я просто… имею в виду… — Каждое слово, которое хотела сказать, было сбивчивым, и я все больше и больше запутывался, пытаясь объяснить, что чувствую.

Что я чувствовала?

— Я не останусь, — напомнила я ему. — Просто… приехала, чтобы удивить свою семью на Рождество, но у меня есть работа на Корфу. А ты…

Ривер выпрямился после того, как натянул носки, держа ботинки в руках, и пристально смотря на меня.

— А я остаюсь здесь. В скучном Уэллхейвене, — добавил он, качая головой, прежде чем повернуться ко мне спиной. — Где нет ничего, что имеет для тебя значение.

Моя голова откинулась назад, как будто он ударил меня, и я скатилась с кровати, завернувшись в простыни.

— Может, ты перестанешь вкладывать слова в мои уста? Ты даже не даешь мне сказать.

Ривер развернулась ко мне.

— Ну, что ты можешь сказать такого, что я хотел бы услышать прямо сейчас, Элиза, если не то, что ты вернулась, остаешься и хочешь меня?

Его грудь вздымалась вверх и вниз, брови сурово изогнулись, пока он ждал моего ответа.

Я сглотнула, пытаясь сделать осторожный шаг к нему, но как только это сделала, мужчина попятился.

— Почему это единственный вариант? — тихо спросила я.

У меня не было возможности сказать еще хоть слово, прежде чем он усмехнулся, снова повернулся ко мне спиной и потопал к двери. Ривер сдернул свое пальто с вешалки и натянул его.

— Ты такой упрямый осел! — закричала я, следуя за ним. — Мы были пьяны. В стельку, ясно? И… и… — Я потеряла самообладание, размахивая рукой, потому что, по правде говоря, я не знала, что сказать о прошлой ночи.

Мы были пьяны? Да.

Мы сделали то, что сделали, только потому, что были пьяны?

Я бы повернула все вспять теперь, когда протрезвела?

Я знала ответы на эти вопросы, и все же паника проносилась сквозь меня, как тысяча разъяренных ос, путая мои слова и не позволяя мне увидеть правду.

— Все в порядке, Элиза, — сказал Ривер, и на этот раз его голос был более приглушенным. Его глаза встретились с моими лишь на мгновение, прежде чем он натянул шапку и перчатки. Он сделал паузу, открыв рот, прежде чем снова его закрыть, а затем просто покачал головой и вышел за дверь.

Ему пришлось сильно толкнуть ее плечом, расчищая снег, лежащий на крыльце, несмотря на нависшую над ним крышу. Но как только он вышел, закрыл за собой дверь, оставив меня на волне холодного воздуха, который ворвался внутрь.

Я плотнее закуталась в простыню и долго смотрела на дверь, прежде чем посмотреть вниз на Лося, который тихо скулил у моих ног.

— Все в порядке, мальчик, — сказала я, наклоняясь, чтобы почесать его за ухом.

Мне хотелось бы верить своим собственным словам.

Ривер провел утро, разгребая снег, а я провела его, пытаясь понять, что, черт возьми, со мной не так.

Я сварила кофе и подумала, не налить ли ему термос, но по тому, как мужчина швырял снег, поняла, что он его не возьмет. Точно так же, как я сидела со своими мыслями, пытаясь разобраться в них, он работал над своими собственными, кряхтя, потея и заставляя спину болеть.

Итак, я наблюдала за ним из окна, держа свой кофе в руках больше для тепла, чем для того, чтобы на самом деле пить. И все это время я смотрела на этого мальчика, теперь мужчину, с которым никогда не ожидала столкнуться снова.

Того, от которого я убежала.

Ничто не имело смысла. Наконец, после многих лет размышлений, почему он не попросил меня остаться, почему не пошел со мной, почему не боролся за меня, я поняла причину.

И почему-то от этого мне стало еще больнее, чем когда я вообще ничего не знала.

Я был зла на него за то, что не сказал мне, за то, что лишил меня выбора, что делать, если бы я знала все факты.

И я была благодарна ему — за то, что он любил меня достаточно сильно, чтобы отпустить, оградить от правды, потому что хотел моего счастья больше, чем своего собственного.

И мне было грустно. Боже, мне было так душераздирающе грустно. Мне было грустно из-за потери, которую ему пришлось пережить в одиночку, из-за тех лет, которые мы потеряли, когда могли быть вместе, из-за выбора, который он должен был сделать.

За отсутствие выбора, который он мне дал.

У меня были планы. Четыре недели в Греции, затем работа в речном круизе в Австрии, а затем трехмесячный пеший поход вдоль юго-западного побережья Соединенного Королевства.

Теперь у меня была новая жизнь, и независимо от того, были ли у Ривера добрые намерения, когда он отпустил меня, или нет, он решил не быть ее частью. И теперь… теперь он хотел, чтобы я… что?

Я в Уэллхейвене ненадолго.

Приехала, чтобы обнять свою семью и съесть немного пирога.

И не должна была застрять в хижине со своим бывшим мужем, и уж точно не должна была спать с ним.

Он все испортил.

И теперь у меня в животе появилась новая тоска, которую я не испытывала так давно, что действительно думала, что покончила с ней. О нем.

Но действительно ли я когда-нибудь теряла его?

Или я просто пыталась отрицать его существование, притворяться, что со мной все в порядке, ради того, чтобы двигаться дальше?

Все утро мои мысли кружились в такой жестокой буре, швыряя меня волнами между гневом и печалью, пока я не почувствовала ничего, кроме измождения.

Ривер вошел внутрь где-то через час, стряхивая с себя снег, как мог, на крыльце, прежде чем войти внутрь. За ним последовал небольшой след сигаретного дыма, и он снял шапку и пальто, повесил их у огня, прежде чем его взгляд, наконец, нашел меня.

— Тротуар чист, и я откопал твою машину. Скиддер только что приехал со своим снегоочистителем. Он не такой большой и не такой хороший, как городские, но пройдет некоторое время, прежде чем они доберутся сюда. — Ривер выглянул в окно. — В любом случае, за ним идет какая-то команда с песком, чтобы попытаться сохранить дороги пригодными для движения, по крайней мере, на некоторое время. Так что ты должна быть готова ехать.

Его глаза на мгновение встретились с моими, а затем он прошествовал на кухню, налил себе виски.

Моя грудная клетка уменьшилась на три размера, давление на легкие было таким сильным, что я чуть не упала. Но вместо этого я скрестила руки на груди, чтобы успокоиться, насколько могла, вошла на кухню и прислонилась бедром к столешнице.

Я не хочу уходить.

И не могу остаться.

Прошлая ночь ничего не значила.

Прошлая ночь значила все.

Я не знаю, что делать.

Пожалуйста, скажи мне, что делать.

— Ривер… — сказала я, и он оперся руками о стойку, прежде чем посмотреть в сторону, где я стояла.

Его глаза были налиты кровью и блестели, и всего один его взгляд украл все слова, которые я могла бы произнести.

— Пошли, — сказал он, выпрямляясь. — Одевайся. Я отнесу чемодан.

Ненавидела то, как мы молчали, пока я собирала то немногое, что достала из сумки, в основном туалетные принадлежности и одежду, которую мы скинули на пол прошлой ночью. Еще больше ненавидела то, как Лось скулил у моих ног, когда я надевала пальто, как будто знал, что я ухожу.

Как будто знал, что на этот раз не вернусь.

— Я люблю тебя, Лось, мальчик, — сказала я, опускаясь на колени, чтобы прижаться лбом к его лбу. Он лизнул меня в лицо, когда я поцеловала его, и сдержала слезы, когда снова встала. — Веди себя хорошо.

Ривер держал руки в карманах, но вытащил их, как только я попрощалась с Лосем, схватив чемодан. Мы молча вышли на улицу, и он помог мне положить багаж в арендованную машину, а потом мы стояли у водительской двери.

— Спасибо, — наконец выдавила я. — За то, что приютил меня. Я… — Я улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку. — Надеюсь, была не слишком назойливой.

Ривер поморщился от моих слов, покачал головой и, сглотнув, посмотрел на дорогу.

— Я поеду за тобой, — сказал он. — Просто чтобы убедиться, что доберешься нормально.

— Ты не обязан этого делать.

— Я знаю.

— Знаешь, если бы у тебя был телефон, я могла бы просто написать тебе и сообщить, что все хорошо, — снова попыталась пошутить я.

Ривер попытался улыбнуться, но улыбка не получилась.

— Да уж. Береги себя, Элиза, — сказал он, а затем повернулся ко мне спиной, прежде чем я успела что-нибудь сказать в ответ.

Я стояла там и смотрела, как он уходит, запрыгивает в свой грузовик и заводит двигатель, позволяя ему работать на холостом ходу, пока ждал, когда я сяду и поеду первой. Моя грудь горела огнем, слезы щипали глаза. Я уже однажды попрощалась с этим человеком.

И никогда не думал, что мне придется делать это снова.

Никогда не думал, что во второй раз будет еще больнее.

Прежде чем успела упасть хоть одна слеза, я скользнула в свою машину, двигатель слегка застонал, когда завела его. Когда проверила свои зеркала, мой взгляд поймал взгляд Ривера в зеркале заднего вида.

Всего сорок восемь часов назад точно знала, кто я такая.

Я знала, каков был мой план, куда вела моя жизнь, что увижу, сделаю и исследую дальше. Я знала, где была, и, самое главное, знала, куда иду.

Но потом неожиданно налетела метель, перевернув все вверх дном.

И теперь я чувствовала себя более потерянной, чем когда-либо прежде.

Весь месяц я мечтала о тыквенном пироге, который теперь лежал на красивом фарфоровом блюдце с золотой каемкой у меня на коленях.

Когда была в Новой Зеландии, я рассказала новозеландцам, с которыми работала, об этом пироге. Описала корицу, мускатный орех, сливочную, восхитительную тыкву и идеальную маслянистую корочку, при этом у меня текли слюнки. Мой желудок урчал при мысли об этом во время очень долгого перелета обратно в Штаты. Пока я ехала сюда из аэропорта, и все время, пока была у Ривера, этот пирог был всем, о чем я мог думать.

«Дом там, где мамин тыквенный пирог», — думала я.

И все же теперь, когда держала его в пределах досягаемости, на расстоянии вилки от того, чтобы он был у меня во рту, я не могла его есть.

Двигала кусок по своей тарелке, следя за оранжево-коричневой начинкой. Пахло потрясающе, и я добавила в него большую порцию сливок. Но все равно не могла проглотить ни кусочка.

Никогда в жизни я не чувствовала такой тошноты.

Мне бы хотелось, чтобы это было из-за того, что я все еще страдала от похмелья, чтобы лекарство от похмелья и «Адвил», которые дал мне Ривер, не сработали. Но правда заключалась в том, что физически я была в порядке.

Но эмоционально? Мысленно?

Я была горячей, дымящейся кучей мусора.

Сюрприз, которого я так ждала, прошел без сучка и задоринки, мама и папа оба плакали, когда увидели меня по другую сторону входной двери. Ривер уже испарился после того, как последовал за мной домой, к тому времени, когда они проводили меня внутрь, и там мама засуетилась по поводу того, будет ли достаточно еды или нет, бабушка щипала меня за бедра и говорила, что мне нужно, по крайней мере, две порции, прежде чем я зачахну, папа обнимал меня и окружил заботой, а сестра дразнила меня тем, что у меня теперь морщины.

Там была рождественская музыка и вся еда, о которой я мечтала. Были огни и все люди, которых я любила.

И все же я была несчастна.

— Мама обидится, если ты не съешь хотя бы половину, — сказала моя сестра Бет, сидевшая на другом конце дивана. Мама и папа были на кухне с бабушкой и Робертом, мужем Бет, а мы с Бет уединились в гостиной, сидя на диване перед рождественской елкой.

— Поверь мне, я бы с удовольствием съела все это, — сказала я, накалывая кусочек на вилку. — Если бы только желудок позволил.

Бет нахмурилась, отставляя свою тарелку в сторону, прежде чем повернуться ко мне. Ей пришлось двигаться медленно, и она немного подвинулась, прежде чем удобно устроила ноги под собой, благодаря выпирающему животу.

Выпирающему животу, в котором находился ребенок. Мой будущий племянник.

И она даже не сказала мне.

Точно так же, как мама не рассказала о своей операции по замене тазобедренного сустава прошлой осенью, а папа не сказал, что продал обеих наших лошадей два года назад.

Я была в доме со своей семьей, и все же поняла, что была настолько поглощена своей собственной жизнью, погоней за приключениями, что полностью упустила из виду то, что здесь происходило.

Я чувствовала себя чужаком.

С таким же успехом я могла бы им быть.

— Ну, ты собираешься поговорить со мной об этом или просто будешь сидеть, и играть со своей едой?

Я вздохнула, проводя вилкой по тарелке, чтобы убрать пирог, который я наколола на нее, чтобы сразу же снова наколоть другой кусочек.

— Не знаю, что тут можно сказать. Я рассказала тебе, что случилось.

— Да, но ты не сказала, как относишься к тому, что застряла в хижине на два дня со своим бывшим мужем. — Она бросила взгляд в сторону на кухни, прежде чем понизить голос. — Или спала с ним.

Моя сестра совсем не была похожа на меня. Там, где мои волосы были темными, как грех, и гладкими, прямыми, ее волосы были светлыми, завитыми в кудри. Моя кожа загорелая, Бет бледнокожая, ее глаза были голубыми, а мои — чернильно-черными.

Но у нас были одинаковые носы и улыбки, и одна и та же кровь бежала по нашим венам.

И прямо сейчас я ненавидела то, что она видела меня насквозь.

Я нахмурилась, все еще глядя на свой пирог.

— Почему мне больше никто ничего не рассказывает?

Бет не ответила, и когда я подняла на нее взгляд, она смотрела на меня таким же взглядом, каким можно было бы смотреть на старую женщину, медленно забывающую свои воспоминания. Это была жалость, сочувствие и любовь, слившиеся воедино.

Я ненавидела это.

— Мама не рассказала мне о своей операции, — продолжила я. — Папа не рассказывал о лошадях. Ты не сказала, что, черт возьми, беременна. — Я указал на ее живот, позволив своей руке упасть на бедро со шлепком, когда я покачал головой. — И ни один из вас не подумал рассказать мне о родителях Ривера.

Бет посмотрела вниз, туда, где ее пальцы сцепились на коленях.

— Ну? — настаивала я.

— Чего ты хочешь от нас, Элиза? — наконец спросила она, качая головой, когда ее голубые глаза встретились с моими. — Ты не хотела, чтобы я говорила о Ривере. Каждый раз, когда я делала это в тот первый год, когда тебя не было, ты злилась и просила меня остановиться. Ты сказала, что тебе больно говорить о нем. Сказала, что ничего не хочешь знать.

— Да, я понимаю это, — признала я. — Но это совсем другое.

— Ну, как я должна была знать, что можно упоминать, а что нет? Что ты хотела бы знать, а что нет?

Бет разочарованно вздохнула, взглянув на елку, прежде чем снова перевела взгляд на меня.

— Ты уехала из этого города, как будто никогда больше не хотела иметь с ним ничего общего, Элиза. Я пыталась подчиниться твоим желаниям. Пытался дать тебе то, что ты хотела.

То, что я хотела.

Я тихонько рассмеялась над этим.

Казалось, все пытались понять, чего я хочу, включая меня саму.

Отставила свой пирог на кофейный столик, скрестив руки на груди.

— Я просто… чувствую себя как рыба, вытащенная из воды. Я вернулась домой, в город, в котором выросла, и все осталось по-прежнему, но все изменилось. Родители Ривера умерли, Бет. Их больше нет. Я так и не успела попрощаться. Мне так и не удалось сказать им, как много они оба значили для меня. Я так и не смогла… — Я сдержала рыдания, подступившие к горлу, и покачала головой. — Меня не было рядом с Ривером. Меня не было здесь, чтобы помочь ему, выслушать его, держать за руку на похоронах. Он прошел через все это в одиночку.

Брови Бет сошлись вместе, и она подвинулась на диване достаточно близко, чтобы положить свою маленькую бледную руку на мою.

— И он знал, — прошептала я, качая головой, когда мои глаза наполнились слезами. — Он знал, что его отец болен, что ему недолго осталось. Но не сказал мне.

— Конечно, не сказал, — сказала Бет, как будто это было очевидно. — Он любил тебя. И хотел, чтобы ты была счастлива, а ты буквально сказала ему, что тебе здесь плохо. Зачем ему пытаться удержать тебя в такой ситуации?

— Но это было не так просто, — сказала я, расстроенный. — Мы застряли в колее на целый год. Он был несчастен, пытаясь работать на всех этих мелких работах, ломая спину, без отпуска или даже полных выходных. Я работала в супермаркете. Мы трудились изо дня в день, иногда весь день и ночь напролет, просто чтобы оплатить наши долбаные счета. — Я покачала головой. — Это не жизнь, Бет. Никто из нас не жил по-настоящему.

— Я знаю, — сказала сестра, потирая живот. Я знала, что она думала о Роберте, о том, как усердно он работал, чтобы свести концы с концами, и как усердно она работала, чтобы содержать их маленький дом в порядке. — Но опять же, возможно, для вас это и не жизнь, но для некоторых из нас достаточно просто сводить концы с концами. Я имею в виду, конечно, у нас с Робертом нет кучи приятных вещей. Мы не сможем поехать в шикарный отпуск. Но в конце долгого дня мы возвращаемся домой друг к другу. Мы любим смотреть телешоу вместе, и нам нравится сидеть у озера, любуясь закатом, или совершать долгую поездку по старым извилистым дорогам. — Она пожала плечами с мягкой улыбкой на губах. — Иногда нужно забыть обо всех трудностях, через которые проходишь, и посмотреть на все мелочи, за которые ты должен быть благодарен. Например, что тебя обнимет кто-то, с кем можно посмеяться. — Она погладила себя по животу. — Кто-то, с кем можно зачать новую жизнь.

Я проглотила эмоции, все еще душившие меня.

— Думаю, что некоторые из нас просто хотят большего.

— Может быть, — сказала Бет, но ее улыбка сказала мне, что она думала иначе. — Но, может быть, некоторые из нас просто теряются и думают, что знают, чего хотят, когда на самом деле понятия не имеют.

Я нахмурилась.

— Как думаешь, почему тебе сейчас так тошно, Элиза? — спросила она. — Почему думаешь, не можешь есть, не можешь уснуть? Что-то изменилось. Что-то внутри тебя проснулось, о чем ты даже не подозревала, что оно было там, крепко спало все это время.

Бет придвинулась еще ближе, взяла обе мои руки в свои и серьезно посмотрела мне в глаза.

— Позволь мне спросить тебя вот о чем, сестренка. Когда уходила, ты сказала, что отправляешься на поиски приключений, — сказала она, делая ударение на последнем слове, как будто это была сама эпическая история. — Тебя не было четыре года. Ты видела десятки разных стран, сотни городов и поселков, ферм, озер и рек. Ты говорила на новых языках, ходила по новым улицам, встречала новых людей и, возможно, даже нашла новую версию себя. Но, скажи мне вот что… ты нашла то, что искала?

Мое сердце сильно забилось от этого вопроса, еще одна жгучая молния боли расколола мою грудь.

— Потому что, если нет, — продолжила она, слегка пожав плечами и понимающе улыбнувшись. — Может быть, ты искала не в тех местах. Может быть, все это время это было прямо здесь, в городе, который взрастил тебя.

Я уставилась на свою младшую сестру, как будто она была ангелом, или психопаткой, или, может быть, чем-то средним между ними. Моргала снова и снова, хмурясь все сильнее по мере того, как между нами длилось молчание.

И чем больше я впитывала в себя ее слова, тем больше всплывали эмоции, с которыми пыталась бороться весь вечер.

— О, боже, — прошептала я, убирая свои руки от ее, чтобы прикрыть рот. Я покачала головой. — Ты права. Ты права, Бет. Я… я чувствовала себя такой застрявшей, такой задыхающейся, что казалось, что единственный выход — это уйти. Но все это время я искала это… это чувство. Я думала, что узнаю его, когда оно придет. Думала, что однажды найду место или человека, и все просто сольется воедино, и я моментально пойму, что нахожусь там, где должна быть.

Бет кивнула, поглаживая большим пальцем мое колено.

— И так и случилось, — сказала я, эмоции исказили мое лицо, прежде чем с улыбкой, посмотрела на сестру. — Я действительно нашла это чувство. Но это было не в Европе, не в Азии, не на вершине горы и не на прекрасном пляже с белым песком. — Я покачала головой. — Это было в той крошечной хижине без электричества, без технологий, без изысканной еды, причудливых видов или развлечений. Это было перед тем камином, под этим дурацким старым одеялом, — сказала я со смехом, и Бет присоединилась ко мне. — С этим глупым человеком и этой глупой собакой. — Я шмыгнула носом. — В тот момент у меня было все, что мне было нужно. И я почувствовала это в своей душе.

Это было откровением. Когда слова слетели с моих губ, я почувствовала, как они пронизывают каждый дюйм моего тела, как прохладный ветерок в жаркий летний день. Я прижала руку к сердцу, чувствуя, как оно бьется в моей грудной клетке, где разрывалось от еще одного осознания.

— Но я убежала, — прошептала я. — Нашла то, что искала все это время, прямо там, где оставила, и это похоже напугало меня больше, чем поиски. — Покачала головой, глядя на Бет. — Я бросила его. Снова. — Фырканье. — Я такая идиотка.

— Ты не идиотка, — настаивала она, сжимая мою ногу. — Ты просто потерялась, Элиза. И иногда это может быть проще, чем быть найденной.

Мой желудок перевернулся сам по себе, призывая меня что-то сделать, но я понятия не имела, что именно.

— Что мне теперь делать? — безнадежно спросила я сестру.

На что она ответила только улыбкой и поцелуем в мой лоб, когда встала и схватила мою тарелку со стола.

— Ты съешь этот пирог, — сказала она, пожимая плечами. — А потом пойдешь домой.

— Домой… — повторила я, забирая у нее тарелку.

Она кивнула, поглаживая мой подбородок.

— Да, домой.

Затем она оставила меня, присоединившись к своему мужу, нашим родителям и бабушке на кухне. Я наблюдала за ними со своего места — их улыбки и смех, рука моего отца обнимала маму за плечи, а рука Роберта крепко переплеталась с рукой Бет.

И я почувствовала это снова, то же самое, что чувствовала в хижине с Ривером.

Дом.

Мне потребовалось слишком много времени, чтобы осознать это. Это причинило боль стольким людям, которых я любила, но я, наконец, вытащила голову из задницы и поняла, что для меня в жизни важнее всего было не то, в каких музеях я была или на какие континенты ступала.

Это были эти люди, прямо здесь, в этом крошечном городке, точке на карте, на которой было тысяча таких же, как он, разбросанных по Соединенным Штатам, по всему миру.

Мне не нужен был самолет, или лодка, или поезд. Мне не нужен был пляж, или город, или вершина горы.

Мне нужен был Ривер.

И я лишь надеялась, что тоже все еще ему нужна.