Влад понимает, что никогда не добьется внимания одноклассницы Юльки и решает вступить в схватку со своим взрослым соперником.
С того момента, как она отставила пустую чашку, прошло уже полчаса, но они продолжали молча сидеть в пустом кафе. Юля из такта и унизительной жалости заказала только американо. Понимала, что капучино его уже обременит. Чтобы не подтверждать это, он взял для нее еще и маленькую ягодную корзиночку на сладкое. И пока она ела, глядя в телефон или стену, куда угодно, только не на него, Влад представлял, какого это, быть накормленным с ее руки. А еще лучше с пальцев. И представив ярко, объемно, тут же гнал это представление. Боялся быть замеченным.
Чтобы отвлечься, Влад посмотрел на экран телефона. Старенький отцовский смартфон в его поникших безвольных ладонях возле ее коленей. Вот-вот выпадет, наделает шуму. А следом за этим шумом будет ее легкое «Ааах». Она мельком взглянет на телефоний труп, потом на Влада. И этот быстрый взгляд будет испуганно-жалостливым. Она уже видит, как его накажут, но счастливо-далекая от его семейных драм, она снова уставится в свой живой телефон. Отвернется в свою жизнь.
Нет, так опозориться он перед Юлей не может. Ее мужик, наверное, сам телефоны об стены швыряет. А потом покупает новые и их тоже швыряет. На него она жалостливо не смотрит, на него она смотрит с восхищением. А Владу, точнее Владику, такой взгляд от нее не светит. Еще не дорос.
Влад крепче сжал телефон в руках, проверил время – только что закончилась лит-ра. Они ушли с последнего урока, потому что она захотела кофе. Боялась уснуть на каком-то важном мероприятии, где будет главной. Больше об этом мероприятии она ничего не сказала. Но по блеску ее глаз и заалевшим щекам Влад понял, что без ее мужика там не обойдется. Без него в последнее время ничего, связанное с ней, не обходится.
Время от времени в кафе заходили люди, звенели дверными колокольчиками, брали кофе «с собой». И всякий раз, слыша этот колокольчик, оборачиваясь на него, как дрессированная собака, Влад надеялся увидеть ее родителей. Кафе в их доме и они могут сюда заглянуть, увидеть детей. «Почему вы не в школе», «Мы видели твое расписание», «Давай домой». И Юлька вздохнет, бросит недовольное «пока», подытоживая их молчание, и поникшая пойдет домой. И ее ссутуленная спина и раздраженное лицо будут для Влада гораздо приятнее этих отстраненных, блестящих глаз, возбужденного сверхскоростного «тык-тык-тык» ноготками по экрану и хихиканья. Нет ничего тоскливее, когда кто-то хихикает рядом, но не с тобой.
Родители-спасители все не шли. Да и не должны были – они же не прогуливали работу. А ее мужик, получается, прогуливал, раз их важное мероприятие запланировал на середину дня.
Влад видел его дважды. И всегда случайно, в самых неожиданных местах, где они шифровали свои встречи, а его туда будто тянуло, по какому-то проклятому наитию. Первый раз в центре города. Сначала он заметил Юльку, нырнувшую в незнакомую черную машину. Она появилась и исчезла так неожиданно, что Влад замер на месте, хотел позвать, зачем-то вытянул вперед руку и вдруг увидел, как к Юлькиной светлой головке наклоняется большая бородатая голова. Эта голова на несколько секунд закрывает собой улыбающееся Юлькино лицо, а когда открывает вновь, Юлькино лицо улыбается еще больше. И заросшая, наполовину скрытая крупными кудрями морда тоже улыбается. Большие руки, усыпанные кольцами падают на руль. Машина трогает с места. Влад не двигается, не моргает и, кажется, не дышит. У него перед глазами расцветают одна за другой картины ада. И в каждой из этих картин Юлька корчится от наслаждения под этой нестриженной улыбающейся псиной.
Телефон в руках Влада завибрировал, избавил его от погружения в те адовы картины, которые и так преследовали его постоянно. Юлька сдвинула колени, чуть отвернула их в сторону, будто ограничила свое пространство от пространства угрюмого одноклассника. Влад с тоской посмотрел на эти отвернутые колени, перевел взгляд на экран – даже на фотографии контакта мать хмурая и подозрительная. Она всю жизнь такая и никогда своей хмурой подозрительности не изменяет. Если звонит – значит, с претензией, с выяснениями где он, почему именно там, и в какое дерьмо он собирался вляпаться, пока она не позвонила. Отклонил, еле заметно проскользил на локтях ближе к Юльке. Та даже внимания не обратила – ее телефон постоянно вибрирует, и она этой вибрации улыбается.
«Тык-тык-тык-тык-тык» – вибрация – улыбка. «Тык-тык-тык-тык-тык» – вибрация – улыбка – закусанная губа. Вся погруженная в свой веселый, презирающий хмурость и серость мир она снова разводит колени в стороны и подрыгивает ими от нетерпения.
Около этих злосчастных худых коленок он и повстречал его во второй раз. Это было на прошлой неделе. Перед уроком Юлька убедила пересесть его за последнюю парту, ближе к проходу. Сама скрылась в укромном уголке между Владом и большим раскидистым цветком с другой стороны.
Влад видел, как она раздвинула колени и опустила телефон под парту, а сама с отстраненной насмешкой наблюдала за происходящим у доски. Он всеми силами косил глаза, пытался понять, что она делает, и тут он увидел его. Юлька повернула телефон, который все так же держала на уровне коленей, и закусила кулак, чтобы не рассмеяться.
С экрана улыбался мужик лет сорока. Наверное, красивый, иначе бы Юлька не проводила ему экскурсий у себя под юбкой.
– Он хотел, посмотреть с кем я сижу, – шепнула она, чуть подавшись в сторону Влада, не отрывая насмешливого взгляда от доски. В тот момент от нее пахнуло таким жаром, что Влад заерзал на месте, неловко, с громким стуком придвинул свой стул ближе к парте. Юлька, не выдержав, громко прыснула, убрала телефон в пенал и смотрины неудачника закончились.
Влад почувствовал, что его щеки горят от стыда и злости. Привычная реакция на это воспоминание, которое преследовало его так же часто, как адовы картины. Он отключил телефон, предупреждая навязчивость матери, и уставился на Юльку. Такой взгляд заметит, заговорит. И та, действительно, резко повернула круглое, пухлогубое лицо, но глянула поверх Влада. На что-то или кого-то за окном. Улыбка ее тут же расширилась. Она вскочила с места, задев коленями опущенные руки Влада и принялась заталкивать в сумочку разбросанные по столику телефон, зеркальце, солнечные очки. Ох хотел ее остановить, боялся потерять из виду. Наверное, это и читалось в его глазах. Но она в них не смотрела.
«Пока» бросила уже за спиной и наполовину заглушила это единственное, обращенное к нему слово, звоном дверного колокольчика.
Рядом с Владом остался лишь ее фантом – розовый отпечаток пухлой губы на белой кофейной чашке. Влад осторожно собрал его пальцем, понюхал. Захотелось бежать за Юлькой, за этим ягодным запахом. Так же зверей дурманит капля крови.
А еще захотелось показать средний палец девушке за кассой. Или сказать что-нибудь обидное. Влад заметил ее внимательный насмешливый взгляд. Так же на него пялился из-под парты Юлькин мужик. Стыд и злость за этот стыд, пылающие от того и от другого щеки, готовые вот-вот брызнуть слезы. Гребаный возраст. Ты будто ходишь с трусами, одетыми поверх штанов, но не можешь их снять – время не пришло. Хлебнуть надо сполна.
Вместо «птички» Влад хорошенько громыхнул стулом, с силой толкнул входную дверь и выскочил на улицу. Судя по звону за спиной, колокольчик сорвался и упал.
– Займись делом, овца! – крикнул Влад через закрытую дверь и впервые за день улыбнулся.
Светлый Юлькин плащик еще мелькал через прутья забора. Влад поспешил к калитке. На закрытую территорию ее дома он мог попасть только с ней. Посидеть в этом маленьком, уже ставшим и значимым и ненавистным кафе тоже только с ней. Да что уж там, ощущать вкус и интерес к жизни он мог только в ее присутствии. И пока он, как щенок радовался, что хозяйка пустила на свою территорию и разрешила посидеть возле ног, обросшая взрослая псина претендовала на другие, более радостные радости.
Влад выбежал из калитки, увидел Юльку, ее мужика. Они уже дошли до конца ограждения и теперь свернули на дорогу, ведущую к лесопарку. Шли медленно – догнал бы запросто. А что делать дальше? Больше всего хотелось залепить по кудрявому затылку обломком кирпича, чтобы услышать, как воет псина. Или, догнав, дернуть за край пальто, а когда тот развернется, залепить по морде. Это лучше. Это не со спины. По-мужски это. Главное, не самому упасть в Юлькиных глазах (уже нападался), а его опустить.
Влад не прибавлял шаг, сохранял расстояние. Решил сделать это уже в парке, а пока копил злость. Впереди, отделяя лесопарк от последних, самых старых в этом новом районе домов шумела трасса. Шумело в голове. Кровь бурлила от новых адовых картин. Влад не сомневался – злости на их воплощение хватит. Юлькины губы, колени, задранная ее майка – все то, что снилось ночами или наоборот не давало спать, все компенсируется звериной, самцовой возней, в которой молодой щенок обязательно загрызет старого пса.
В глазах темнело, дыхание сбилось, Влад ждал собственной команды «Фас!» и весь напрягшийся, ощетиненный ее предвкушением, не сразу понял, что происходит.
Юлька и Псина остановились у самой трассы. Он развернул ее к себе, она подняла к нему лицо, пылающее от улыбки и весеннего солнца. Псина что-то говорил, держа ее за плечи, а потом поцеловал в лоб. Юлька сложила лодочкой свои маленькие ладошки и чуть наклонилась вперед. Влад не мог слышать, что говорит Псина. Казалось, что он молится – глаза закрыты, рука в кольцах покрывает склоненную Юлькину голову.
В какой-то момент Влад все понял. Нет, не происходящее, а то, что должно случиться. Незнакомое чувство давящего, животного страха на мгновение парализовало, а потом тело сделалось таким легким, будто, не касаясь земли, летело по воздуху. Но Юлька вспорхнула раньше. Махнули крылья плащика, взметнулись длинные светлые волосы – каждое движение замедлилось, разложилось по кадрам, а потом время сжалось, ускорилось, и с глухим стуком под визг тормозов Юлькино тело грохнулось на асфальт.
Влад закричал, его крик подхватил Псина. Ноги донесли и тут же отяжелели, вросли в пыльную обочину. Всего в полуметре искалеченная выгнутая Юлька, ее лицо пылает от крови. Рядом мелькает лицо какого-то старика, слышны оправдания, мат, мигает аварийка. Все кружится обрывками, не складывается в общее. И один из этих обрывков застревает в сознании новой адовой картиной – лицо Псины, закрытое волосами. Его улыбка.
При создании обложки использовалась художественная работа автора.