Сначала вы будете считать дни, потом перестанете, а еще потом внезапно заметите, что вы стоите на улице и курите.

Конец

Паттайя, Паттайя, райский уголок на задворках добра и зла. Как я хотел остаться здесь навсегда и как я хотел сбежать отсюда куда угодно.

Паттайя, Паттайя, заповедник запоя и рассадник разврата на просторах целомудренного Таиланда. То невероятное и банальное, что можно узнать в твоих полутемных барах, не прочтешь в Википедии и не услышишь на тренингах, потому что это по-настоящему.

Паттайя, Паттайя, город сурка, изо дня в день живущий по устоявшемуся сценарию. Если выучить этот сценарий, то, клянусь, можно свободно проехать на байке по Бич-роуд с закрытыми глазами. Нет, серьезно, я так делал.

Паттайя, Паттайя, островок современности посреди средневековья. Сколько

романтических бездельников, сколько философствующих алкоголиков и наркоманов со всего мира приютила ты в своих кондоминиумах? В благословенное лето 2009-го я стал одним из них.

Паттайя, Паттайя, тогда, в начале, я думал, что попал в сказку, но это была реальность. Реальность гораздо более реальная, чем в Москве, где я работал на иллюзорной должности менеджера. И все-таки – совершенно нереальная реальность.

Пять лет я был дауншифтером и вот что я вам скажу: не верьте ничему, что вам рассказывали про дауншифтинг, потому что это ложь.

О, сколько я прочел вот этих вот тематических success stories. Они все похожи и выглядят примерно так:

“Мы-де с мужем, простые топ-менеджеры в скучной нефтяной компании, в одно прекрасное утро решили перестать морально деградировать. Как это прекрасно – начать жизнь с чистого листа где-нибудь в другом углу земного шара! Мы прилетели в тропики, ничего не имея за душой. Разве что виллу во Франции да участок на Рублевке с двумястами душ крестьян”.

Или другой вариант, где герой – всегда мастер спорта по йоге и ведущий эксперт РАН по дзену. Он без труда играет на любом музыкальном инструменте и обязательно божественно фотографирует. Он едет себе в какой-нибудь Непал и открывает там веганское кафе или еще что-нибудь столь же духовное.

Нам внушают: чтобы иметь моральное право выскочить за флажки, надо что-то из себя представлять. Лирический герой – это необычный герой в необычных обстоятельствах, гласит школьная программа. То есть, чтобы попасть в необычные обстоятельства, надо сначала стать необычным героем, верно?

Неверно. Я – обычный. И я провел за флажками пять лет: четыре года в Таиланде и по полгода в Камбодже и на Ямайке.

В книгах, в фильмах, в статьях этих – у всех всегда таланты. Главный герой не может быть без таланта. А у меня – нет. Я настолько ничем не выделяюсь, что могу этим гордиться. Но как ни странно, именно я – лирический герой этой истории.

Стал ли я другим, пожив жизнью дауншифтера? Нет, не стал. Прилетев в Таиланд, я обнаружил в нем точно такого же себя, который и был раньше. И видел его в зеркале каждый день.

Но эта история закончилась. Так чего же в итоге оказалось больше – потерь или приобретений? Я думаю так: любой длительный путь неизбежно заканчивается тем, что ты теряешь больше, чем находишь. Единственным утешением может стать тот факт, что обретенное будет важнее потерянного. Примерно как, когда залезаешь под стол в бесплодных поисках носка и неожиданно обнаруживаешь там пятихатку.

Так ли это в моем случае? Пока трудно сказать. Я как минимум стал богаче на то количество букв, которыми все это описал.

Что останется мне от бесшабашных лет, проведенных под тропическим солнцем? Друзей, разбросает по миру, воспоминания выцветут и побледнеют от времени. Сохранятся только эти буквы.

А это – не так уж и мало.

Притча

И остался я без работы. Это случилось в королевстве с настоящим королем, который ходил в золоченой мантии. Там все было как в сказке, в том королевстве, – море, пальмы и дешевый ром, а на дворе стоял 2557 год со дня отшествия в нирвану Гаутамы Будды. Это было в Таиланде, где я четыре года нелегально работал гидом на реке Квай. Но кто не может обеспечить себе жизнь в сказке, должен отправляться обратно в реальность, чтобы искать работу там. Моя реальность территориально располагалась в Москве.

В последний вечер перед вылетом я приехал на море, чтобы выкурить прощальный косяк. Компанию мне составил Федор N., русский вьетнамец из Киргизии. Мы сидим на узкой полосе пляжа Джомтьен. До нас старается дотянуться своими волнами море – ленивое и безучастное, как тайская проститутка. С берега оно освещается большими прожекторами, и безлюдный пляж похож на съемочную площадку. Мы с Федором курим косяк, и я говорю:

– Все, Фред, каникулы кончились.

Противозаконный дым окутывает нас, и некоторое время мы сидим в молчании.

– Если здесь у тебя все кончилось, значит там начнется что-то новое, – наконец изрекает Федор, дважды азиат.

Он – сын вьетнамского летчика, служившего в Советском Союзе. Он вырос в Киргизской деревне, учился на архитектора в Питере, потом делал что-то еще, а теперь он в Паттайе, водит экскурсии.

– Фред, – говорю я, – как ты думаешь, почему люди вдруг все бросают и едут в Таиланд заниматься черт знает чем?

Но мой собеседник – философ, и люди его интересуют только как частный случай эволюции. Поэтому он выпускает изо рта струю дыма и говорит притчей. Есть Южная Америка, а есть Северная, говорит он, и у каждой есть по одному западному и по одному восточному побережью. И где-то там – то ли на западе Северной Америки, то ли на востоке Южной, я не запомнил, – живет червяк. Его название похоже на имя древнегреческого поэта – эвгаплорхис. Он обитает в морской воде, но откладывает яйца в кишечнике цапли. Соответственно, продолжает Федор, для получения потомства ему нужно, чтобы цапля его сожрала. Но цапля не хочет есть червяка, пусть даже и с древнегреческим именем, потому что червяк маленький и невкусный. Цапля предпочитает есть жирную рыбу, и червяку сначала нужно быть съеденным рыбой, и только потом – цаплей.

Но я чувствую, что потерял нить.

– Стоп, – говорю, – давай сначала.

– В воде живут червяки и плавают рыбы, – терпеливо объясняет Федор, – а по берегу ходят цапли. Червяку надо попасть внутрь цапли, чтобы там размножиться. И рыбы едят червяков, а потом цапли едят этих рыб. Получается, что рыба – шаттл для червяка.

– Допустим, – киваю я, – но как это связано с желанием все бросить и уехать в Таиланд?

Тут есть один тонкий момент, продолжает свою притчу Федор, философ и натуралист. Рыба – она не дура, она знает, что слишком близко к поверхности всплывать нельзя, потому что там ждет цапля. И поэтому рыба не всплывает, а спокойно поедает червяков на дне. И знаешь, как поступает в этой ситуации эвгаплорхис, спрашивает Федор. Знаешь, что делает этот паразит в прямом и в переносном смысле, когда его, не прожевав, проглатывает ничего не подозревающая рыбина? Он вползает ей прямо в мозг. Крохотный червяк зомбирует здоровую рыбу и внушает ей, что нужно всплыть. Рыба теряет свободу воли, она бросает все свои дела на дне, она забывает об опасности, и она всплывает. И цапля сжирает рыбу, торжественно объявляет Федор.

– Ого. – Пораженный неожиданной концовкой, я надолго задумываюсь.

– А что бывает с червяком потом? – спрашиваю наконец я.

– Потом, – отвечает Федор, – цапля гадит, и червяк снова попадает к себе домой, в морскую воду. И все начинается заново.

Я бросаю докуренный косяк в сторону дороги.

– Ты хочешь сказать, что мы здесь, потому что нас зомбировал какой-нибудь червяк, которому захотелось отложить яйца в тропиках?

Он пожимает плечами:

– Мы не можем этого полностью исключать.

– Ну, нет, – говорю, – не желаю я в такое верить. Уж лучше пусть не будет в моем трипе никакого смысла, чем такой.

– Во всем всегда есть смысл, Тош, – говорит Федор, дважды азиат, – и не один, а тысяча. Не нравится этот – найди другой.

И достает из кармана новый косяк.

Пока Федор его взрывает, я рассказываю ему об одном давнем разговоре с моим другом Ваней про нелинейность времени. Потом он передает косяк мне, я делаю две глубокие затяжки, и мои мысли на несколько градусов меняют свой вектор.

– Если бы я сочинил книгу про свою жизнь в Паттайе, – продолжаю я, – я бы ее написал в обратном порядке. Чтобы начиналось с безработицы и необходимости лететь домой, потом бы я долго работал с надоевшими туристами и тупыми тайцами, затем – перелом, и туристы – уже милахи, а тайцы – мудрые и размеренные. И кончалось бы это все первым восторгом от Таиланда. Типа хэппи энд.

Федор снова протягивает мне косяк, и я снова дважды глубоко затягиваюсь. Несколько раз громко откашлявшись, осипшим голосом я вывожу резюме:

– Понимаешь, получается, что технически это не было бы искажением реальности, потому что время нелинейно.

Наше восприятие чужой речи так устроено, что сентенция, сказанная осипшим голосом, кажется в два раза эффектней. Федор одобрительно кивает.

– А я бы хотел, чтобы про нас, паттайских раздолбаев, когда-нибудь сняли кино, – задумчиво произносит он. – Артхаусное, как вся наша жизнь.

– Я даже знаю, какими должны быть первые кадры, – отвечаю я, но дальше не продолжаю. Фред тоже не спрашивает, потому что мы оба уже накурились.

Эта сцена тоже обязательно должна быть в фильме. Дальний план пустого пляжа, на котором две фигуры в слоу-мо передают друг другу маленькую красную точку.

– Будда говорил, что все, что мы видим и чувствуем – это наша иллюзия. А значит и линейность времени – тоже иллюзия, – сказал бы я в конце.

– Значит и нелинейность – тоже иллюзия, – отвечал бы Фред.

Ну или что-нибудь в таком духе.

Рашен мафия

Накануне вылета у меня украли телефон и кошелек.

В то утро я сидел на пляже и смотрел на море. Все летело к чертям. Работы больше не было, и деньги кончились. Через два дня мне предстояло возвращаться в Москву – уже был билет, купленный в долг. «Все, – подумал я, – каникулы кончились». А потом посмотрел на лежавшую рядом сумку, и увидел, что ее нет.

А на следующий день я взял у соседки телефон, позвонил на свой номер и услышал гудки. Ох уж эти мне паттайские грабители. Трубку взяла тайка.

– Хэллоу, – говорю я как можно приветливее, – у меня украли телефон, и мне бы его вернуть.

Я не знаю, как это сказать по-тайски, поэтому приходится строить фразу на английском.

– Май каучай, – отвечает тайка. Эта самая часто употребляемая фраза в моем лексиконе. Она означает «я не понимаю».

– Туресап, – вспоминаю я слово, – это мой туресап, и ты должна его мне вернуть, андерстэнд?

Черт, приходит мне мысль, почему же после стольких лет в Таиланде я до сих пор не могу толком объясниться? Чем я был занят все эти годы, что даже не нашел времени выучить самые простые слова?

– Май каучай, мита, – говорит тайка. А я чувствую, что она врет.

И тогда во мне вскипает что-то мутное, что-то, что варилось на медленном огне моей души в последние дни. Не телефон мне стало жалко и не кошелек с несколькими сотнями бат. Обида и зависть, разъедавшие меня, подступают из недр сознания к горлу. Обида за то, что приходится ни с чем возвращаться в Москву, и зависть, малодушная, жалкая зависть ко всем, кто остается в Паттайе.

– Слушай, – говорю я тайке спокойным, полным ненависти голосом, – слушай и только попробуй меня не понять. Неважно, что мы делаем здесь и сейчас. У кого-то из нас есть цели и мечты, ради которых нужно идти вперед, а у кого-то нет ничего, только течение, по которому легко плыть. И может показаться, что наше «здесь и сейчас» не имеет отношения к нашим целям или нашей бесцельности. Здесь и сейчас мы можем идти в противоположную от своей мечты сторону. Но именно это в итоге и будет для нас самой короткой дорогой. Чтобы быть ближе к солнцу, один старается повыше прыгнуть, а другой роет яму по ночам, когда солнце прячется с противоположной стороны Земли. Но так уж получилось, что мое «здесь и сейчас» с каждым днем все дальше от верной дороги. Я рыл яму в сторону солнца, а оно закатилось совсем в другом углу космоса. Мне теперь на все плевать, и раз ты, милая барышня, не хочешь по-хорошему отдать мне мой туресап, я найду тебя и нахуй убью.

Ну, то есть на самом деле, я сказал короче, потому что она все равно не оценила бы слог.

– I’m from Russian mafia, – сказал я на самом деле. – And I gonna find you and fuckin' kill you.

И она поняла. И начала объяснять, что это не она украла, а ее бойфренд. Точнее даже не бойфренд, а друг бойфренда. Точнее даже не друг, а какой-то случайный знакомый. Он уже уехал из города, но краденые вещи по случайному совпадению оставил у нее. И все это на сносном английском.

Я записал адрес и сказал соседке, что верну телефон через пару часов. Чтобы быть похожим на гангстера, я положил в багажник мопеда кухонный нож и надел натовские форменные штаны, купленные на рынке в Сиемреапе.

В Сиемреапе, дорогие товарищи. Вы хотя бы знаете где это – Сиемреап? Это место в Камбодже, где я полгода водил экскурсии по тысячелетним храмам Ангкора.

Ангкор – это вам не речка Квай-давай-давай с ее кокосовой фермой, ананасовой плантацией и слоновьим колхозом. Ангкор – это красота в чистом виде. Это энергетика, которую чувствует даже такой сундук как я.

А какие там дороги, о май Будда. Поездка на мотоцикле по вечернему Сием-Рипу – это вообще был ежедневный подвиг. Единственный способ избежать стресса – это накуриться и представлять, что ты играешь в компьютерную игру про гонки без правил. Задача проста: доехать из точки А в точку Б и не умереть. Сделать это не так просто. Коварные кхмеры поджидают, пока ты разгонишься и выскакивают на своих мотобайках из подворотен на полной скорости; они специально встают на светофоре в крайний правый ряд, чтобы не включая поворотник повернуть налево; двигаясь по встречной полосе они обязательно набирают эсэмэску. А еще на ровной и прямой дороге, по которой так и хочется разогнаться, они вдруг неожиданно выкапывают яму без предупреждающих знаков, и если ты не заметил, то – все.

Но как ни странно, я покинул Камбоджу живым и здоровым. На этом основании прошу считать меня Дунканом Маклаудом.

Во двор нужного дома я заезжаю уже в темноте. Звоню на свой номер и слышу просьбу подождать две минуты.

Трехэтажный многоквартирный дом шумит на разные голоса – ведущим ток-шоу в телевизоре, певцом народных песен в колонках, ругающимися женщинами в цветастых платьях.

Из дверного проема появляется опрятная таечка лет двадцати с чем-то. Она подходит, застенчиво улыбаясь, и достает из кармана джинсов мой телефон. Мне становится стыдно за нож в багажнике и за натовские штаны.

– Простите, мистер, – говорит таечка по-английски, – мой парень иногда общается с плохими людьми.

– Ничего, – говорю, – бывает.

– А что у вас еще украли? – спрашивает она.

Я отвечаю, что кошелек. Она просит подождать и уходит в дом. Возвращается с каким-то пакетом и печально качает головой: кошелька не нашла. Я отвечаю, что не страшно.

– А может у вас украли часы? – не сдается тайка. Раскрывает пакет, а в нем шесть или восемь наручных часов.

– Нет, – улыбаюсь я, – часов у меня не было.

И поблагодарив, уезжаю.

Я еду обратно и жадно верчу головой по сторонам. Мимо проносится обычная жизнь города храмов и борделей, со своими нехитрыми страстями и пороками. Через сутки я улечу в Москву, и никогда больше сюда не вернусь.

Октябрь 2014

В гостях у наркомана

Почти все мои знакомые могут похвастаться шрамами от соприкосновения с асфальтом. Не могут только те, кто уже умер. И тем не менее, все 300 тысяч населения города (150 тысяч коренных паттайцев и еще столько же нелегалов со всей планеты) ежевечерне вступают в неравную схватку с собственным вестибулярным аппаратом, садясь за руль пьяными или под наркотиками. Здесь после заката вообще сложно встретить трезвого человека, а особенно – среди водителей.

Вот история Сина, владельца компании, в которой я работал несколько лет. Син родился и вырос в соседнем Лаосе, а потом учился в Алма-Ате, поэтому говорит по-русски с казахским акцентом. Несмотря на то, что в Таиланде иностранцам запрещено работать в туристическом бизнесе, Син притворился тайцем и открыл свое экскурсионное агентство. Мы с ним отлично ладили, потому что оба были нелегалами.

Син сильно падал с байка три раза. Первый раз сломал ногу, второй раз что-то еще, а на третий ему распороло щеку от верхней губы до глаза, но даже после этого он не обзавелся шлемом. Шлем не может защитить от кармы, утверждает он. Если плохая карма – ты в любом случае упадешь и разобьешься, а если хорошая – то в любом случае нет.

С Сином у меня недавно состоялся следующий разговор.

– Тош, почему ты плохо продаешь туристам лекарства? – спросил он меня, подсчитывая комиссию с экскурсии. – Ты много говоришь про Будду-шмудду и совсем мало про тайскую медицину.

– Я – гид, а не продавец, – ответил я, – и не могу два дня рекламировать аптеку.

– Почему? – удивился Син.

– Мне кажется, это будет плохо для моей кармы.

Да, я так и сказал: «плохо для кармы».

– Плохо для кармы, – повторил за мной Син и произнес то же самое на лаосском, чтобы убедиться, что правильно понял. – Но почему, Тош? Почему продавать медицину и получать за это комиссию – плохо? Ты же знаешь, что медицина – хорошая. Ты же сам ее пьешь.

– Пью, – кивнул я.

– Когда ты в Камбодже продавал туристам пиццу с марихуаной, это не было плохо для кармы?

– Не было. Они сами просили.

– А на Ямайке? Ваня говорит, что ты там постоянно продавал туристам наркотики, – продолжал Син тоном прокурора.

– Нет, не продавал, – сказал я.

– А Ваня говорит, что продавал.

– Ваня преувеличивает. Я просто переводил, когда мои туристы общались с барыгами. Знаешь как сложно русскому туристу понять язык ямайского барыги?

– И это тоже не было плохо для кармы?

– Не было.

Серьезно. Возможность взорвать косяк у могилы Роберта Неста Марли, самого известного курильщика косяков на планете – это часть погружения в культуру страны. Многие летят 12 часов без пересадки специально ради этого.

– По-твоему выходит, что продавать наркотики – хорошо для кармы, а продавать лекарства – плохо, – медленно произнес после долгого молчания Син. Мрачный, с эффектным шрамом на лице, в этот момент он был похож на босса мафии из голливудского фильма.

– Выходит, что так, – вздохнул я.

С тех пор он ни разу мне не звонил.

О боги, я бы столько мог рассказать про эти метания между наживой и кармой, но не буду. Комиссия – побочный продукт экскурсии, а не наоборот, я всегда это утверждал. Ваня однажды пошутил, что этот афоризм будет выбит на моем надгробии, когда я умру голодной смертью.

Но это все юмор. А если серьезно, то однажды я поехал в Лаос, чтобы оформить полугодовую тайскую визу. Подав документы в консульство, я вечером наелся псилоцибиновых грибов, и со мной случился приход. Известно, что приход – это всегда отражение переживаний человека. Поэтому мне привиделось, что у меня берет интервью Джа Растафарай, и я рассказываю о своей работе. Диалог был примерно таким:

– Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Меня зовут Хайле Селассие Первый, и в эфире очередной выпуск передачи "В гостях у наркомана". Сегодня мое императорское величество беседует с Антоном П., москвичом из Паттайи. Привет, Антон.

– Привет, о великий Джа.

– Итак, без лишних предисловий, расскажи общественности о своей работе.

– Я работаю гидом в туристическом агентстве "Сабай Красивый Тур" – вожу русских туристов на двухдневную экскурсию в провинцию Канчанабури. Каждая такая поездка – это что-то среднее между детским садом на выезде и коллективным приемом пациентов у психиатра, но сейчас не об этом. Я рассказываю туристам обо всем, что они видят. Я – именно тот человек, который формирует их представление об этой стране. Я создаю для них целую новую вселенную – под ключ с нуля. И поэтому я хоть и немного, но все-таки твой коллега, о великий Джа.

– Хм. Я в полной мере уважаю заблуждения простых смертных, но не кажется ли тебе, Антон, что ты несколько преувеличиваешь свою экзистенциальную роль? Ты ведь просто комментируешь готовую картинку. Ты – всего лишь автор субтитров к уже снятому фильму.

– Наоборот. Визуальный ряд – это только дополнение к моему рассказу. Вот смотри, за окном растет сахарная пальма. Если туристы про нее спросят, то можно рассказать, как из ее стебля добывают сок и делают из него сахар, так? А можно и про то, как во времена красных кхмеров в целях экономии патронов врагам системы резали горло ее листьями. И то, и другое – правда, и именно я решаю, какую из правд узнают люди.

– Очень интересно. Тогда расскажи, долго ли нужно учиться, чтобы обладать всеми необходимыми для гида знаниями?

– Недолго. Точнее – нисколько. Владельцам турагентств неважно, что ты говоришь на экскурсии. Главное, чтобы туристам все понравилось и чтобы они потом сделали комиссию в подконтрольной аптеке тайской медицины.

– Очень интересно. Довольно непыльная у тебя работа, коллега.

– Да-с. Я – классический дауншифтер, хоть показывай меня в музее эмиграции.

– А вот здесь, коллега, позволь моему императорскому величеству с тобой не согласиться. Дауншифтеров и дауншифтинга на самом деле не существует. Дауншифтинг был придуман офисным пролетариатом, после того как он слетал в отпуск на Гоа. Бросить должность менеджера по менеджменту и уехать в Индию кажется ему нереально смелым шагом, вот только он видит все это не как перестройку сознания, не как возврат к истокам и отказ от ненужного. Для него это лишь переход к новой форме потребления, в которой проституток и шмали больше, а стоят они при этом меньше. Но юмор в том, что та же самая страсть к потреблению заставляет его бояться потерять уже имеющиеся блага, и поэтому он все еще мечтает о дауншифтинге, давясь бизнес-ланчем, а ты уже пару лет как здесь.

– Это воистину гениально, о великий Джа!

– Согласен. На этой глубокой мысли мое императорское величество прощается с вами до следующего выпуска передачи "В гостях у наркомана". С вами был лев-победитель из колена Иудова, избранник бога, царь царей Эфиопии Хайле Селассие Первый. До новых встреч!

Хороший был приход.

Сентябрь 2014

Зомби-апокалипсис

Мы с моим другом Ваней сидим за столиком в баре у наркодилера Кея. Ваня заказал ром с колой, а я – просто содовую.

Сегодня утром я в очередной раз прилетел в Таиланд, потому что меня депортировали с Ямайки, где я работал гидом. Теперь мне снова придется водить экскурсии на реку Квай. Я делал это четыре года.

– Ну что там нового у вас на квайщине? – спрашиваю я. Ваня морщится и делает большой глоток. Затем он достает сигарету и обстоятельно ее закуривает. Держать внимание аудитории – его любимейшее занятие, поэтому он – один из лучших гидов Паттайи.

– У нас на квайщине сплошное крушение идеалов, – наконец изрекает Ваня, выпуская струю дыма вонючего тайского Мальборо. – Знаешь, что любопытно? В детстве нас учили, что богатые – злые и скупые подонки, а бедные – полны духовности. Но что мы наблюдаем в объективе реальности? А то, что в пик сезона к нам со всей России слетается офисный пролетариат с маленьким размером всего, что только можно, но в первую очередь – зарплаты. И вот на две недели отпуска узники корпоративных застенков перевоплощаются в королей. Заметь, не имея для этого ни фантазии, ни финансовых оснований. И чем меньше у них зарплата, тем больше гонора.

Ваня замолкает и начинает остервенело помешивать трубочкой лед в своем стакане. Длинно говорить о коротких вещах – профессиональная привычка квайщиков, потому что пока автобус едет 500 километров до конечной точки, гид должен что-то рассказывать. Но Ванина мысль проста, и выражается одним безрадостным предложением: туристы стали агрессивны и неплатежеспособны.

– А, например, богатые ведут себя гораздо культурнее, – продолжает наконец он. – Поэтому я богатых люблю больше, чем бедных. – Мой друг смотрит на меня в упор, и в его затуманенных глазах я вижу классовую ненависть.

– Граф Влад Цепеш однажды созвал всех нищих своего графства на бесплатный обед, – говорю я, – а потом запер в большом амбаре и сжег.

– Уважаю, – Ваня поднимает свой стакан и морщится, потому что у меня только содовая, – за борьбу с нищетой! – тем не менее провозглашает он и залпом допивает.

– Аминь, – соглашаюсь я.

…Рассказывают, что еще в 2009-ом году, в самом конце сезона дождей, за столом в национальном парке “Эраван” собрались старейшие квайщики. Это было в середине августа, спустя ровно сорок лет после открытия фестиваля Вудсток, день в день. Так, по крайней мере, рассказывают.

Во главе стола сидел Доктор, естественно, обдолбанный. Ему, как пассионарию, доступно видеть больше других. Он налил себе рому, затянулся травой из трубки и обратился к присутствующим с такой речью:

“Двухтысячные заканчиваются, дорогие друзья, а вместе с ними заканчиваются и тучные годы туризма. Оглянитесь вокруг, принюхайтесь к этому воздуху и вы непременно почувствуете едва уловимое, но уже очевидное движение всего сущего по направлению к ебеням. Комиссии уже никогда не будут такими большими, туристки – такими доступными, а река Квай – такой полноводной.”

После этого он ни с кем не чокаясь залпом осушил стакан. И как будто бы с того дня все и началось…

Мы расплачиваемся, прощаемся с Кеем и уходим. В кармане у каждого из нас лежит брикет спрессованной марихуаны, только что приобретенный. Я сажусь за руль Ваниного мопеда, он – сзади, и мы выезжаем из переулка.

– Как ты думаешь, сколько весит Кеевский брикет? – говорю я, разгоняясь на безлюдной, залитой солнечным светом улице.

– Тридцать грамм, – отвечает Ваня.

– Ты взвешивал?

– Вроде того.

И он рассказал, как во время прошлого несезона, когда все заработанные деньги бесповоротно кончились, они с Федором N. поехали к Кею и на последние пятьсот бат купили марихуаны. Они выбирали между марихуаной и возможностью пообедать, но колебались недолго. Холодильник был пуст, и из еды были только несколько одноразовых упаковок кетчупа, оставшиеся от лучших времен – когда можно было заказать доставку из Бургер Кинга. И тогда они решили узнать вес купленного товара. Федор держал руки над столом, и на левой ладони у него был брикет, а на правую Ваня клал по одному пакетику кетчупа.

– И получилось как раз три упаковки по десять грамм, – закончил Ваня.

Накурившись в комнате гестхауса, я представил себе эту картину. В ней было что-то арт-хаусное.

"Если про нас, паттайских раздолбаев, – думал я, – когда-нибудь снимут кино (а его обязательно когда-нибудь снимут), то оно должно будет начинаться с этой сцены: в пустой квартире Ваня с Фредом взвешивают на руках траву, и вместо гирь у них бургеркинговский кетчуп."

А ночью мне приснился зомби-апокалипсис на реке Квай. Мне приснилось, что под музыку Джона Мерфи я бегу по плотам нашего плавучего отеля, а за мной гонится толпа ходячих мертвецов в цветастых шортах и в футболках «я люблю Паттайя». Сквозь туман пробиваются лучи застенчивого утреннего солнца, мимо плотов деловито и неспешно плывет бамбук, и камера медленно отъезжает, давая общий план национального парка Сайок, тонущего в зелени как пьяный турист в морских волнах. Зомби рычат и клацают гнилыми зубами, я бегу по скрипучему настилу плотов, а Джон Мерфи все тянет и тянет свои нескончаемые два аккорда.

Подарок с Ямайки

Когда дилер, с которым ты не виделся полгода, приглашает тебя в подсобное помещение бара, отказываться нельзя хотя бы из соображений вежливости. Солнечный день пахнет морем и бездельем, и мы с Ваней курим траву через бамбуковый бонг в маленькой комнатке, спрятанной за кухней.

Сначала затягивается Ваня. Он берет щепотку, умелым движением утрамбовывает ее в колпачке бонга, поджигает и не спеша вдыхает дым. В конце затяжки, когда почти вся трава истлела, он делает решающий ловкий вдох. Ваня – профессионал, он упражнялся в этом искусстве последние несколько лет. Кей, как всегда, одетый только в шорты и шлепанцы, кивает и улыбается.

Потом Ваня передает бонг мне. Всем подобным ухищрениям, вроде бонгов, ведер с водой и прочих бездушных чудес наркоинженернии, я предпочитаю тривиальные, но не лишенные романтики косяки. Однако отказаться – означает обидеть Кея. Я насыпаю траву в колпачок, поджигаю, делаю резкий вдох, и трава, толком не прогорев, оказывается на дне бонга, в воде. Кей вздыхает, но ничего не говорит. Я его давний клиент, и он считает неэтичным делать мне замечания.

Тогда я открываю свой рюкзак и достаю оттуда черно-зеленый с желтыми полосами флаг на белой пластиковой ручке. «Презент фо ю, Пи Кей, – говорю я. – Джамэйкан флэг».

На Ямайке я работал полгода – тоже гидом и тоже с русскими туристами. Потом туристическая компания, в которой я работал, обанкротилась, и весь штат улетал в Россию последним чартером. Перед вылетом я накурился и забыл вытряхнуть гриндер, и когда его решил осмотреть таможенный офицер, ему на стол высыпалась статья за перевозку наркотиков через границу. Но Ямайка есть Ямайка, и мне просто вежливо напомнили, что это незаконно.

Незадолго до финансового краха своих нанимателей я купил флаг Ямайки. Я сразу подумал, что подарю его своему любимому тайскому дилеру, потому что было очевидно, что скоро все кончится, и придется вернуться на реку Квай. Вести экскурсию, не накурившись, я уже давно разучился.

Кей, любитель регги и отчаянный наркоман, любовно разглядывает подарок.

«Джамэйка, – произносит он, – ориджинал смоукинг».

Затем он решительно кладет флаг на соседний стул, насыпает в колпачок бонга новую порцию и делает приглашающий жест. Мне приходится повторить процедуру, но теперь Кей берет руководство на себя. «Ча-ча, – командует он, – ча-ча». Бережными движениями, словно в моих руках хрупкий музыкальный инструмент, я делаю серию мелких затяжек. Кей, как опытный дирижер, отмеряет руками такты и повторяет: «ча-ча». Это означает «не спеши, запасись терпением». В кульминационный момент он резко выбрасывает руки вперед, и я вдыхаю полной грудью, втягиваю весь дым без остатка. К горлу подступает нестерпимый кашель, и я чувствую, как крупные слезы катятся из глаз. Бомба разрывается в моем сознании, а потом в нем не остается ничего, кроме приятной пустоты, и я медленно облокачиваюсь на стену. Кей отечески хлопает меня по плечу и забирает из моих рук бонг. Теперь он доволен.

Август 2014

Блюз и бардовские песни

Передо мной лежит мп3-файл, в котором мой коллега по Кваю Доктор полтора часа рассказывает о своих приключениях. Доктор не имеет никакого отношения к медицине, это просто такой никнейм. Про него ничего не нужно выдумывать, потому что эта правдивая история и так выглядит как самое низкопробное вранье. И вот я пишу:

Во всей Паттайе никто никогда не играл на губной гармошке пронзительней, чем Доктор. Его блюзы спасли его от тюрьмы, в точности как когда-то произошло с великим Ледбелли. Вот как играет Доктор, циничный романтик, мрачный гедонист и гордый обладатель всех известных науке пороков.

Но это неправда. То есть правда, но за исключением одного единственного слова, которое делает неправдой все остальное. Доктор не играет блюз. Он извлекает из своей гармошки полуатональные стоны и хрипы далеко за гранью блюзового лада, да и то – только когда очень сильно накурится. А так он поет под гитару бардовские песни. Ну и, допустим, Гребенщикова. Про блюз – это я соврал для красоты. Но только про блюз, все остальное – правда.

“Я попал под облаву, которую устроила в Паттайе бангкокская королевская полиция. Они специально приехали в Паттайю бороться с наркотиками, а тут я. У меня и было-то всего ноль-три грамма айса – это на один раз покурить”.

Айс – популярный в Таиланде метамфетамин.

“В околотке на Наклыа меня приковали цепью к забору. Настоящей железной цепью с замком – за ногу. Но взяли меня по пути к развратным женщинам, и поэтому при себе я имел гитару и харп”.

“Харп” – это он так на негритянский манер называет свою губную гармошку.

“Старик, я не заслушенный артист и не дородный, и хорошо играл в ту ночь не от хорошей жизни, но все полицейские рыдали над моими блюзами. Когда нога прикована к забору, и есть тема просидеть в таком виде еще пару лет, то блюз идет от самого сердца и даже ниже”.

Опять блюз. И про я харп наврал, хотя Доктор действительно так называет гармошку. Но в ту ночь у него была только гитара.

“И вот я, – рассказывает мп3-файл голосом Доктора, – осознавая всю удельную массу свалившейся на меня безнадеги, выдал на гитаре за всю хурму. Пел все, что люблю, на честнейшем русском языке”.

Тут на записи его прерывает мой голос.

“Стоп, – говорю я, – давай на минуту остановимся, я хочу представить себе эту картину. Итак, Паттайя, Наклыа-роуд, ночь. Мягко скажем, не туристический центр города. И вот сидит там прикованный к забору иностранный гражданин и поет тайским полицейским песни на неведомом им наречии. Что ты им пел, Доктор? "На ковре из желтых листьев?”

"И это тоже. Пойми, не для них я пел, а для себя. Я прощался со свободой и со всеми сопутствующими ей преференциями. Через три песни (я не шучу!) самый главный генерал что-то негромко приказал, и мне принесли траву и водку. Мне даже пообещали, что скоро отпустят. Посиди, сказали, немного, и отпустим. Но вместо этого по прошествии трех дней отвезли в Бангкок, уже в настоящую тюрьму. Сказали, посиди немного теперь и здесь. И только по прошествии еще трех дней отпустили с миром под залог в десять тысяч бат.

Десять тысяч бат – небольшая сумма. Я как раз столько собирался потратить на развратных женщин перед тем как меня сластали. Я заплатил и ушел, оставив им на память свой паспорт. А когда однажды вернулся за паспортом, чтобы продлить в нем визу, то случайно узнал, что мой залог подорожал и теперь стоит двести пятьдесят тысяч. И пока меня никто не хватился, я ушел.

Я сел в поезд и поехал в Чианг-Май, потому что там есть граница с Лаосом.

В Чианг-Мае я куда-то там заселился, оставил в номере чемодан и налегке отправился на берег Меконга. Хожу по берегу, посвистываю.

До Лаоса там грести – минут тридцать. Но с одной стороны стоят тайские пограничники, а с другой – лаосские. Что бы сделал на моем месте ты? Ничего бы ты не сделал. Ты бы вообще не оказался на моем месте, потому что не умеешь жить красиво. А я подкатил к двум тайским бойцам и говорю:

– Гой еси, добры молодцы. Я только что прибыл из Лаоса, но по недоразумению оставил паспорт в тамошнем кабаке. Переправьте меня, любезные, на другой берег. Я метнусь до того кабака и через час возвернусь. А вам за это пожалую по пятьсот бат каждому.

Тайские солдаты – ребята душевные, но недалекие. Где им знать, что без паспорта со мной не стали бы разговаривать ни на одном КПП. И они меня посадили в лодку и средь бела дня повезли в соседнее суверенное государство. На противоположном берегу реки их лаосские коллеги, понятно, засуетились. А те им, мол, успокойтесь парни, сей бледнолицый брат забыл на вашей благодатной земле свой паспорт. Ну раз такое дело, говорят лаосцы, тогда, конечно. И пропустили меня.

Ты был на тайско-лаосской границе, ты знаешь: там нет ни чек-пойнтов, ни шлагбаумов, ничего нет. Только указатель: “идите туда”. А я не пошел, я свернул в стороночку и сижу в кафешке для местного населения. Там народ смотрит: турист трапезничает, валюту транжирит. Сразу стали предлагать свои услуги. Слово за слово, хуй апостола, я одному и говорю: так, мол, и так, май фрэнд, я без паспорта, но мне бы того. Он сразу с пониманием, мол, садись на байк. Мы – вжих – и уехали.

Он меня, конечно, по дороге спрашивает: как же ты, бел человек, дошел до жизни такой? А я ему: ну ты понимаешь, тут долгая история, туда-сюда, в общем, я в Таиланде совершенно случайно оставил свой богаж. И для пущего эффекта достаю из кармана сто долларов. Он говорит: айн момент, босс, сейчас все устроим. Не знаю, что он и как там, но к вечеру чемодан был у меня.

Утренним автобусом я свинтил во Вьентьян. Что можно делать во Вьентьяне, если ты только что нелегально пересек границу и у тебя нет паспорта? Естественно, тусить. Я провел там около месяца, а когда кончились деньги, пошел в российское консульство и без стука ворвался в кабинет консула. Я поведал ему все то, что теперь известно тебе. Он был в таком шоке от услышанного, что немедленно выписал мне ксиву и дал позвонить с условием, что после этого я немедленно исчезну. Я сделал пару звонков старым друзьям и тем же вечером улетел на родину.

Эту историю Доктор рассказывал мне много позже описываемых событий, когда мы пили дешевый коньяк в его московской квартире. С тех пор с ним произошло еще много всего. Он еще дважды попадал в азиатские тюрьмы, причем в двух разных странах. Но чтобы не портить счастливый конец, я, пожалуй, на этом закончу.

Письмо

У меня есть друг детства, с которым мы вместе сбегали с уроков. Он журналист государственной радиостанции и эксперт по экономике одной малоизвестной страны. То есть грубо говоря, это я в одном из альтернативных вариантов моей судьбы. И он прислал электронное письмо:

«Здравствуй, Тош.

Все-таки жалко, что ты далеко. Иногда так хочется просто позвонить и рассказать, как тут плохо.

Я не знаю, отчего все так сложилось. Точнее знаю, но это ничего не меняет. У меня красавица-жена, умница-дочка, двухкомнатная квартира и машина (без кредита!). Но я продолжаю ежевечерне напиваться.

Я потерял счет дням. Все остальные жизненные ориентиры пропали гораздо раньше, этот был последним. Я пью два литра алкоэнергетика и четыре литра пива в день, выкуриваю две пачки на голодный желудок, но со мной ничего не происходит. После секса с женой, мое сердце бьется в ритме драм-н-бейса, а по ночам желудок заходится дабстепом. Если честно, я не понимаю, почему организм до сих пор работает.

Не звони мне по этому поводу: ты услышишь оптимистичный голос журналиста государственной радиостанции. Что бы я тебе ни сказал, это будет враньем, потому что журналисты всегда врут.

Просто знай: здесь тебя не хватает».

Я скрутил косяк, выкурил половину и написал ответ:

«Видишь ли, друг, вчера моей регистрации на рейс Москва-Бангкок исполнилось ровно три года, а я так до сих пор и не понял, для чего все это было нужно. Точнее – для чего было нужно, как раз понял, но вот для чего было нужно то, что было нужно?

Смотри, мы все живем в Паттайе уже по несколько лет, но до сих пор ничего не знаем ни о Таиланде, ни о себе. Хотя каждый из нас думал в аэропорту, что летит узнать мир и найти себя. Лично я не преуспел ни в том, ни в другом, и то же самое могли бы сказать о себе все мои нынешние друзья и знакомые, если бы у них хватило для этого честности и смелости.

Мы живем и работаем бок о бок с тайцами, мы пьем с ними и курим траву, но мы так до сих пор и не смогли их понять. Видишь ли, можно случайно увидеть летающую тарелку, можно даже вступить в контакт с гуманоидом и раскурить с ним косяк, но это не приблизит тебя к пониманию его мышления, даже если ты выучишь пару слов на его языке, а он – на твоем, и вы будете по-панибратски обниматься на прощанье.

Тайцы для нас – гуманоиды, иные формы жизни. Сравнивать наше мышление с мышлением иных форм жизни – все равно что пытаться сопоставить, ну, например, дождь и кибернетику. Эти слова объединяет только то, что они – существительные. Хотя, как знать, быть может, у иных форм жизни вообще нет существительных. Или кибернетика у них является глаголом.

Мы возим туристов на экскурсии и рассказываем им о Таиланде, о котором сами ни черта не знаем. И дело тут не в датах и именах королей, а в сути вещей и явлений. Мы показываем туристам Таиланд, который построили специально для них – с сувенирными магазинами, трансвеститами и таблетками для похудения. И знаешь, даже многие гиды верят, что это не подделка, что так все и есть на самом деле.

Мы возим туристов на экскурсии, а они блюют в реку Квай и лапают шестидесятилетних бирманских старух, пока те делают им массаж. Мы пытаемся что-то объяснять, заменить их глупость и невежество своим субъективным, ложным восприятием Таиланда. Своим непониманием. Но даже это удается редко.

И вот что: я хочу отсюда уехать. Все равно куда, гораздо важнее – откуда. Потому что пройдет еще год, и мне уже не будет этого хотеться. И я, так и не поняв тайцев, стану одним из них. Те, кто остается здесь навсегда, перенимают у тайцев только дурные черты – лень, жадность, трусость, глупость. Чтобы перенять что-то хорошее, нужно сначала понять, а это, похоже, невозможно.

И поэтому надо уезжать. Не потому что тут плохо, нет. Скорее, наоборот, слишком хорошо. Не знаю, как объяснить понятнее».

Я выкурил вторую половину косяка, перечитал письмо, выделил весь текст и нажал Delete.

14 августа 2012

Регги-бар закрывается

Глупая мошка с реки Квай, размером чуть больше молекулы ДНК, влетела мне в правый глаз и погибла, захлебнувшись моими слезами. В качестве кармической расплаты за убийство живого существа я заработал воспаление глаза и по туристической страховке попал в платную паттайскую больницу. Врач осмотрел меня и объявил, что потребуется госпитализация.

Спустя две минуты неприступного вида медсестра уже зачитывает мне опросный лист на сносном английском.

– Мистер Ахтох, вы курите?

«Ахтох» – это мое имя, написанное по-русски и прочитанное по-английски. Я привык и не поправляю.

– Да.

– Как часто?

– По пачке в день.

– Вы пьете?

– Да.

– Как часто?

– Каждый день.

Она поднимает глаза от опросного листа.

– Сколько бокалов в день?

– По чуть-чуть, – отвечаю я, но понимаю, что она понимает, что это ложь.

В палату меня ведет уже другая медсестра. Палата в платной паттайской больнице напоминает номер в отеле: кондиционер, холодильник, душевая, плазма на стене. Кровать, разумеется, только одна.

– Вот тут переговорное устройство. Если вам что-то понадобится, нажмите сюда, и я приду.

«Даже в больницах есть девочки по вызову», – приходит мне в голову шутка в стиле туристов. Вслух я ее не произношу и просто одобрительно усмехаюсь в ответ. Девушка машинальным движением проверяет верхнюю пуговицу своего халата, наглухо застегнутого у самой шеи.

– Еду можно заказать в ресторане, вот меню.

Все еще теребя пуговицу, она выходит. Я сразу решаю проверить переговорное устройство:

– Йоу-йоу, майк чек. What about cigarettes here?

Через 15 секунд моя собеседница снова в палате.

– Какие вам купить?

– А вы что же – пойдете мне за сигаретами в магазин?

– Да.

– Тогда Shoot и лучше сразу пару пачек.

– Сейчас принесу, – говорит она. Этой маркой тайских народных сигарет брезгуют даже водители тук-туков, но мне не стыдно: куря отходы тайской табачной промышленности, я чувствую себя чуть более местным.

Она вернулась через десять минут с двумя пачками и сдачей. За это время мне поставили капельницу, похожую на микрофонную стойку времен Фредди Меркьюри, только на колесах. Получив сигареты, я отравляюсь курить на общий балкон. Капельница грузно катится сзади, но почти не мешает.

Ближе к вечеру меня навестил мой друг Ваня. Он только что вернулся с экскурсии и традиционно заработал на ней кучу денег.

Ваня смотрит на больничное кимоно, на мой забинтованный глаз, качает головой и говорит:

– Пока ты тут косплеишь Кэно, Кеке решил закрывать регги-бар.

* * *

Регги-бар на пересечении Третьей и Центральной, о боги, неужели. Сколько вечеров, наполненных музыкой, ромом и травой, подарил он нам всем. Там собирались все русские гиды Паттайи, там была ударная установка, на которой можно было подыгрывать звучащей из колонок музыке, и там была тайная комната для курения бонга, в которой, соответственно, можно было курить бонг. Владельцем заведения был дредастый таец Кеке с татуировкой Боба Марли во всю спину.

Мне жаль, что регги-бар закрывается. С этим местом связана масса воспоминаний. Например, о том, как Ваня с размахом отмечал там свое двадаципятилетие. Было очень много народу, и устав от толкотни, мы с Кеке вышли на улицу. Он неплохо говорил на английском, потому что специально его выучил, чтобы понимать тексты Боба Марли.

«А что, – интересуется Кеке, – в России на день рождения тоже поют Happy birthday to you?».

«Нет, – отвечаю, – у нас, у русских, есть своя песня».

«Какая?»

«Let pedestrians clumsily run across the puddles…», – декламирую я.

«Что?»

«…and let the water float down the street like a river».

«Вы, русские, – тинг-тонг», – вздыхает Кеке.

* * *

Флэшбэк прерывается мелодичным звуком разливаемого в пластиковые стаканы рома, и я возвращаюсь к реальности. Ваня, как и следовало ожидать, принес мне гостинец.

– Мне – с колой, а тебе – без, потому что ты болеешь, – объявляет он.

Я печально смотрю в свой стакан единственным глазом.

– Слушай, скажи честно, тебе не надоело пить? Мы уже два года потребляем этот ром каждый день. В лучших традициях какого-нибудь Гальянова. Тебе не кажется, что пора завязывать с этим дерьмом?

На последней фразе я осекся, потому что она получилась как из плохо переведенной американской прозы.

– Чувак, ты, что ли, начитался плохо переведенной американской прозы? – тут же ехидничает мой друг. Он – блондин, он стильно одет, от него пахнет дорогим парфюмом. Параллелей с Гальяновом не наблюдается. – Читай лучше классику. Хэмингуэя, например. Я его очень люблю: кого ни возьми из его героев – все бухают аки скоты. Они просто не могут прожить нескольких часов, чтобы не накатить. Они пьют всегда – на войне и на свидании с женщиной. Не от тоски и безысходности пьют, как, например, в том же Гальянове, а чтобы оттенить момент. Так вот я себя ощущаю хэмингуэевским героем и горжусь этим сходством.

Мы чокаемся и выпиваем. Тайский ром без колы – то еще удовольствие. Я забираю стакан из Ваниных рук и запиваю свой чистый ром его ромом с колой.

– А мне больше нравится Веничка Ерофеев. Но иметь сходство с его героями я бы не хотел.

Потом мы играли в покер, поставив на кон по 500 бат, и Ваня, конечно же, меня обыграл, потому что ему всегда везет, а мне – всегда нет. Сразу после раздачи, в которой друг переехал мой безупречный флеш своим флеш-роялем, раздается стук в дверь. Мы прячем ром в рюкзак, а фишки под полотенце, потому что за покер в Таиланде сажают в тюрьму.

Я отпираю дверь, и в палату входит медсестра. Она снимает с меня повязку и начинает промывать мой глаз, демонстративно не замечая исходящий от меня запах алкоголя. Мы с Ваней неловко молчим. Тишину нарушает только шуршание ватного диска.

– Скажите, он будет жить? – спрашивает наконец мой друг, чтобы разрядить атмосферу. Медсестра многозначительно кивает.

* * *

Меня выписали через два дня. Я пропустил три выезда на экскурсию. Денег почти не осталось, и я снова не смогу заплатить за квартиру вовремя. Ваня с утра уехал на Квай и вернется только завтра вечером. На улице я первым делом закуриваю Shoot, вкус которого идеально гармонирует с моим настроением.

“Наверно, надо бросать пить, – размышляю я, направляясь в Севен-элевен, чтобы купить ром и колу. – Бросать пить и окончательно переходить на наркотики. От травы хотя бы не бывает похмелья”.

* * *

Однажды в Таиланд прилетела моя сестра Гертруда, и мы с ней накурились травы в регги-баре. И я сказал ей:

"Смотри. Мы с тобой накурились и сидим, пьем ром с колой. В колонках ЭрХэЧеПэ играют Californication, а на барабанах им подыгрывает Кеке. Сейчас осень, но вокруг нас – тропическая страна, и поэтому тепло и пальмы.

А теперь представь, что десять лет назад, когда мне было семнадцать, а тебе десять, к нам бы подошел человек и сказал: ровно через десять лет вы будете сидеть в регги-баре, курить траву и пить ром с колой, а вокруг вас будет тропическая страна. Я бы не поверил. И даже если бы он показал фотографию из будущего, вот как мы сейчас тут с тобой сидим, я бы тоже не поверил. Потому что так не бывает. Потому что это слишком хорошо".

А Гера продолжила: "А что если сейчас к нам подойдет вон тот таец и скажет, что через десять лет мы с тобой будем…" Тут Кеке выдал крутую длинную сбивку, и я не расслышал, что она сказала. Но все равно ответил: "Я бы не поверил". "Я бы тоже", – сказала Гера.

Через десять лет надо будет у нее спросить, что она тогда предположила. Кто знает, может быть, угадала.

Декабрь 2010

Взгляд изнутри

Моя соседка Оля – счастливая обладательница удаленной работы, никак не связанной с туризмом. Она – главный редактор сайта про карьеру. Сидя на балконе топлесс, Оля пишет статьи о перипетиях офисной жизни и раз в месяц получает денежный перевод из Москвы.

Однажды в июне она надела лифчик и, повернувшись в сторону моего балкона, сказала так: «Антонио, я хочу, чтобы ты рассказал миру о своих трудовых буднях. У меня на сайте есть рубрика «Взгляд изнутри». Она о том, как люди работают в разных местах. Напиши для нее, как ты возишь туристов на Квай. Все равно ты их сейчас туда не возишь».

Олино предложение застало меня лежащим в гамаке с косяком в зубах. Июнь – пик мертвого сезона в Таиланде, когда работы не бывает неделями, и гиды изнывают от дождей и наркотиков. Вдобавок Оля пообещала полторы тысячи бат в качестве авторского гонорара. Это большой брикет травы плюс возможность пару дней не беспокоиться о еде. К вечеру статья была готова.

«Так получилось, – писал я, – что два года назад мне посчастливилось оказаться на прославленном курорте Паттайя. Отбросив мысль о возвращении в Москву как противоречащую здравому смыслу, я стал думать, чем бы заработать на жизнь, чтобы остаться здесь жить. Вскоре мне удалось познакомиться с девушкой С. из Красноярска, которая возила русских туристов куда-то за пятьсот километров и получала за это весьма материальное вознаграждение. Я немедленно проявил интерес.

«Учти, – заявила С., когда я попросил ее помочь мне с трудоустройством, – гидами здесь имеют право работать только тайцы. Соответственно, ты сознательно ступаешь на скользкий путь нарушения трудового законодательства королевства Таиланд».

«А что будет, если поймает полиция?» – поинтересовался я.

«Посадят в тюрьму, а потом депортируют».

К слову, тайские тюрьмы вполне заслуженно считаются одними из самых чудовищных в мире.

«А как же ты работаешь? – забеспокоился я – Что будешь делать, если попадешься?».

«Значит, карма такая», – ответила моя новая знакомая.

Так я познал основы буддийской философии».

В стране чудес

Гордый профиль "В Контакте" одной моей коллеги, бывалой квайщицы, украшен цитатой из "Алисы в стране чудес". Вот она:

"– Зачем это я пойду к ненормальным? Я ж… Я лучше к ним не пойду.

– Видишь ли, этого не избежать, ведь мы тут все ненормальные. Я ненормальный. Ты ненормальная.

– А почему вы знаете, что я ненормальная?

– Потому что ты тут. Иначе бы сюда не попала".

– Видишь ли, милочка, – объясняет моя коллега своей новой напарнице. – Мы тут все ненормальные.

Они сидят в беседке в национальном парке "Эраван" и потягивают ром с колой, пока их туристы отчаянно карабкаются к вершине семиуровнего водопада. По негласному закону тайских джунглей, этот квест группа должна в оба конца преодолеть без гида.

– Прям уж и все, – недоверчиво ухмыляется новенькая.

– Все без исключения. Вон юноша в очечках. Он работает только с биг-басами на пятьдесят человек. За полчаса до возвращения туристов они вместе тайским водителем выкурят на двоих гигантский косяк. И потом водитель будет всю дорогу гнать под сто двадцать, а он втыкать на дорогу.

– А этот? – новенькая указывает на группу идущих по тропинке туристов, которую возглавляет худощавый субъект с трубкой в зубах.

– О, это же Доктор.

Но прежде, чем моя коллега, уже приготовившаяся удивить собеседницу одной из невероятных историй про Доктора, успевает что-то сказать, он торжественным взмахом руки отправляет своих подопечных на водопад и сам подходит к девушкам.

Доктор галантно здоровается и с интересом осматривает новенькую, особенно в том месте, где у нее декольте. В течение следующих двух минут он предлагает ей вместе напиться, накуриться, переночевать у него в номере и выйти за него замуж. Затем объясняет, почему он, Доктор, делает тайский массаж лучше тайских массажисток, шутит кэвээновскую шутку про тантру и стремительно удаляется в сторону уборной, клятвенно пообещав вскоре вернуться.

– Мда, этот – точно псих, – резюмирует новенькая, залпом осушая свой стакан.

Тут из-за тайского кафе появляюсь я. Я стою в двадцати шагах от беседки и жду своего друга Ваню, потому что мы шли в бамбуковую рощу, чтобы выкурить косяк, но забыли зажигалку. И Ваня теперь пошел за ней в минивэн.

– А это Тошка, – говорит моя коллега, и наклонившись к самому уху новенькой рассказывает обо мне одну неловкую историю, которую я пожалуй не буду здесь приводить.

Через несколько минут наконец возвращается Ваня, победно потрясая добытой зажигалкой. Географическое положение беседки таково, что она скрыта от глаз праздных туристов, но все тайные тропы "Эравана" проходят мимо нее. Наш с Ваней маршрут – не исключение. Мы приближаемся, продолжая прерванный разговор.

– …вот и получается, что национальный характер определяет вид допинга, который употребляется в каждой отдельно взятой стране, – рассуждает Ваня. – Медленные тайцы ускоряются айсом, а дерзкие арабы замедляются гашишом.

Мы подходим к беседке и делаем вай. Моя коллега представляет нам новенькую.

– На инспекшен со мной едет, – сообщает она. – А я ей рассказываю, что все, кто здесь работают – ненормальные. И про каждого можно рассказать какую-нибудь дичь.

"А что можно про меня? – внезапно думаю я. – Ничего интереснее рома и травы в моей жизни не происходит. Я – главный ботан реки Квай. Хомо скучнус". Без каннабиноидов в крови я склонен к драматическому самоуничижению.

– А что можно про меня? – спрашивает Ваня. – Про меня можно составить целое собрание сочинений дичи.

– Например, как ты видел призраков, – говорю я.

– Ну, – Ваня сразу мрачнеет. Он не любит про это вспоминать.

– Призраков?

Даже в за огромными очками новенькой видно, как высоко у нее поднялись брови.

– Призраков, а что тут такого – берет слово бывалая квайщица. – Все тайцы в них верят. Это неотъемлемая часть местного быта, милочка. Попробуй здесь кого-нибудь убедить, что призраков не бывает, и завтра с тобой никто не будет общаться, как с умалишенной.

– А с рекой Квай – вообще отдельная история, – подхватываю я. Страшилки – мой конек. – Во время Второй Мировой японцы выреза́ли здесь целые деревни. Местные говорят, что неприкаянные души убитых до сих пор бродят по национальному парку Сайок. Тут без причины останавливаются часы и перестают работать новые телефоны. А по ночам со стороны незаселенных номеров отеля иногда доносится детский смех…

– Поручик, отставить запугивать новобранцев, – прерывает меня друг. – Косяк сам себя не выкурит, так что извольте проследовать со мной до ближайших бамбуковых зарослей.

Моя коллега ждет, пока мы немного отдалимся, и понизив голос до той ноты, на которой дети в лагере рассказывают страшные истории, нараспев повествует:

– Призраки пришли к Ване, когда он спал в отеле. Сначала на пороге он увидел маленькую девочку, которая, беззвучно смеясь, манила его за собой в темноту. А потом из туалета вышел еще один призрак, подошел к Ваниной кровати, склонился над ним и растворился в воздухе. За ночь эта сцена повторилась еще пару раз – как запись, которую поставили на луп.

– Какое там пару раз, – вернувшийся Доктор немедленно встраивается в диалог, – они паранормалили до рассвета, нон-стопом. А Ваня даже не мог пошевелиться и так и смотрел это кино без поп-корна.

– Он рассказывал про свои, кхм, видения туристам? – спрашивает новенькая.

– Конечно, нет. Если туристы будут сомневаться в адекватности гида, он не сможет им ничего продать.

Новенькая наливает Доктору ром и протягивает ему стакан. Он вежливо кланяется ей в декольте и поднимает тост за добрососедские отношения духов и людей.

– Ваня очень боялся увидеть все это еще раз, – снова берет слово моя опытная коллега, – поэтому в следующие пару недель сразу после размещения туристов в отеле он стремительно напивался за барной стойкой, на автопилоте шел в номер и отключался. Но однажды…

Рассказчица умолкает, потому что из зарослей выходим мы с Ваней. Вид у нас до предела одухотворенный.

– Кхун Иван, – церемонно говорит бывалая квайщица, как бы невзначай наливая нам с Ваней рома, – расскажи про своего туриста, который общался с Кришной.

– Да, был такой, – улыбается Ваня. – Вроде, обычный дядька, в нелепых шортах и усах. Его забирали из какого-то захолустного отеля на окраине Паттайи. На протяжении всего первого дня он ничем себя не проявил, а в отеле вдруг и говорит: "Иван, у меня к вам, мол, деликатный вопрос. Вы здесь случайно призраков не встречали?"

Ну я натурально сделал вид, что не але. Каких, говорю, сударь, призраков? В своем ли вы уме?

А он так буднично, ну вот таких, мол, самых обыкновенных. Маленькую девочку и чувака постарше. Я, говорит, экстрасенс. Вижу то, что скрыто от других. Сегодня на термальных источниках с Кришной, например, побеседовал.

И что, говорю, Кришна? Как поживает? Да ничего, отвечает, все нормально у него. А потом такой: "Вы их не пугайтесь, Иван, – призраки эти – даже не мыслящие существа, а что-то вроде голограммы, энергетической проекции человеческих образов".

Ну тут я уже не выдержал. Как вспомнил все это, аж затрясло. "Она, говорю, малолетка эта, меня за собой в темноту звала. Как тут не бояться?"

А он: "Ну так и сходили бы. Любопытно же, что они такого интересного хотят вам показать".

– Что такое энергетическая проекция образов? – спрашивает новенькая.

– Можно привести такую аналогию, – объясняю я. – представь, что ты решила удалить с компа программу. Но не через панель управления, как положено, а просто отправила в корзину.

– Я так всегда и делаю.

– Значит твой жесткий диск полон цифровых призраков. Потому что в этом случае в реестре системы остаются какие-то записи, и программы уже нет, но она все равно еще как бы немножечко есть. Так вот, призраки – это как записи в реестре нашего мира.

– Вы тут и правда все ненормальные, – качает головой новенькая.

– Добро пожаловать в клуб, – отвечает бывалая, и мы все чокаемся остатками рома с колой.

Спустя полгода, у новенькой уже было несколько собственных историй про привидения. А Ваня их больше не видел.

Слон в зоопарке

– Смотри, эта масса колышется и галдит. Эта масса ругается, толкается и торгуется. Еще – эта масса Любит Свою Родину. Любое пространство вокруг себя она хочет превратить в отражение Своей Родины, в ее плохую подделку.

Доктор делает неопределенный жест в сторону водопада, возле которого копошатся туристы. Мы стоим поодаль, в тени хлопкового дерева. Цикады над нашими головами поют свою песню, неотличимую от звука бензопилы.

– Тош, они каждый день новые, но у меня ощущение, что позавчера, неделю назад, прошлым летом тут были почти такие же. Вон, смотри, Фотограф и Модель. – Доктор показывает на двух моих туристов: она эффектно повернула голову, он присел и навел объектив. – Эти вполне безобидны, не считая того, что так он ее будет фотографировать у каждой пальмы, и поэтому они все время будут приходить в автобус последними. К вечеру их возненавидит вся группа.

– А вон те – это Мистер и Миссис Срач. Она только что прилюдно отчитала его за бутылку пива, но он продолжает пить, демонстрируя неповиновение. Теперь они всю дорогу будут ссориться друг с другом и для разнообразия – с тобой. Но им можно отвечать в меру грубо, потому что остальная группа будет на твоей стороне.

– М-да. Уж на что тайцы не такие как мы, но туристы – еще более не такие, – изрекаю я многозначительную банальность. Я смотрю на туристов, я слушаю, о чем они кричат, и в этот момент я сам – как на экскурсии. Много позже, может – через год, может – через два, я поделюсь этой мыслью с Федором N., и он приведет неожиданно точное сравнение: «Это как в зоопарке, – скажет Фред, – Ты смотришь на слона, слон смотрит на тебя, и непонятно, кто больше удивляется».

Из толпы на нас надвигается одна из моих туристок, и Доктор пытается рассказать что-то и про нее, но я делаю ему страшные глаза. Я работаю на реке Квай вторую неделю, и пока стесняюсь открыто обсуждать людей. Это пройдет через месяц.

– Ой, мальчики, так хорошо! – игриво сообщает туристка, обращаясь преимущественно к Доктору. – Кстати, как называется этот водопад? А то Антон нам рассказывал, но я уснула и не расслышала.

Водопад называется Сайок-Ной, что переводится как «маленький фикус». Но Доктор не спешит сразу раскрывать все карты. Он затягивается своей трубкой и говорит:

– О, вы знаете, по преданию, во время правления династии Тибоди именно на этом месте…

И начинает рассказывать какую-то двусмысленную историю, скорее всего, придуманную на ходу. Вечером в отеле он подсядет к этой туристке за ужином и будет говорить ей о пользе массажа и о том, что у него, у Доктора, есть своя уникальная методика. Под этим предлогом он отведет ее к себе в номер и будет с видом профессионала что-то там у нее щупать, но туристка быстро все поймет и вежливо сбежит. В течение следующих нескольких лет я буду часто наблюдать вариации на тему этой сцены, каждый раз искренне сопереживая Доктору, но ему так ни разу и не повезет. По крайней мере – при мне.

Группа начинает постепенно возвращаться в автобус, и легенду о водопаде Маленький фикус приходится оперативно закончить. «…вот поэтому в Таиланде занимаются сексом до глубокой старости», – завершает свое повествование Доктор.

– Ой, мальчики, – снова восклицает туристка, – вы так интересно рассказываете! Где вы всему этому научились? Что нужно сделать, чтобы стать таким хорошим гидом как вы?

– Прежде всего, – невозмутимо отвечает Доктор, держа трубку как Шерлок Холмс в фильме, – нужно любить людей.

Вечером, наблюдая, как он рассказывает, чем его техника тайского массажа лучше, чем у тайских массажисток, я пришел к мысли, что, скорее всего, не смогу работать гидом, потому что мне недостает цинизма.

Но я, конечно, ошибся.

Начало

Спроси меня, что больше всего запоминается в Паттайе, и я скажу тебе: запахи. Когда приходит неспокойная тропическая ночь, когда на Волкин-стрит со всего города устремляются толпы трансвеститов и проституток, а переулки заполняются стаями безумных собак, тогда ты можешь вдохнуть полной грудью удивительную смесь свежести и зловония.

Сотни макашниц распространяют аромат жареного мяса и приправ, а теплый ветер с моря гонит его по улицам, мешая со сладковатыми испарениями, поднимающимися из засоренных водостоков. Из арабского квартала выплывает густой пахнущий виноградом и яблоками кальянный туман, окутывает тележки с фруктами и становится дважды ароматическим. А ветер, теплый ветер с залива, все треплет и треплет влажные листья кокосовых пальм, словно приспущенные до утра флаги. Он подхватывает дым зажженных в храмах и предназначенных для богов благовоний и вместе со всеми остальными запахами с размаху швыряет его в простые человеческие ноздри.

«Вот оно, то самое, что я так долго искал, – восторженно говорил я своему новому другу Ване, который так же как и я, недавно сбежал из Москвы. – Я, правда, пока еще не знаю, что конкретно искал. И еще не понял, что конкретно нашел. Но чувствую, что – вот оно».

“О боги, всю свою сознательную жизнь я пытался стать похожим на людей, которых считал дураками. Я изо всех сил старался найти свое призвание в скучной и бесполезной работе, потому что там все так делают. Неужели это был я? И черт с ним, что сейчас я не представляю, что будет дальше. Неизвестность – лучшее, что может быть с человеком, но вряд ли это когда-нибудь поймут те, на кого я еще недавно равнялся.”

И под плеск волн на пляже пятой сои Пратамнака мы чокались пластиковыми стаканами, в которых был ром с колой. Наше состояние можно было бы описать как “эскапистский экстаз”. Как будто мы из реальной жизни сбежали в сказочное королевства.

“Даже если бы воскрес Веничка Ерофеев, – сказал тогда Ваня, – и на каменных скрижалях явил бы мне полторы страницы чистейшего своего мата из утерянной главы «Серп и Молот – Карачарово», и я бы тебе их с выражением прочел, то и это бы не смогло передать полноты моей радости”.

Про Ваню надо знать. Это он только с виду такой – блондин в модной рубашке. А на самом деле он может так красиво сказать, что диву даешься. И он говорит:

“Тош, дорогой мой комрадище, я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Есть мнение, что время нелинейно. Что все моменты времени существуют во Вселенной всегда, но нашему сознанию удобнее воспринимать их как последовательность. А поэтому неважно, что будет потом, и где каждый из нас в итоге окажется. Просто всегда помни, что во Вселенной есть момент, в котором мы с тобой пьем ром вот здесь, на пляже.”

Я посмотрел на него, потом повернулся к морю и сделал такой жест пластиковым стаканом, как будто поднимаю тост за все мироздание. И так я стою до сих пор, и буду стоять вечно.