Моне Уайлд тщетно пыталась найти платье одной заказчицы в подсобке свадебного салоне в Бернардс. Его отдали ушивать, а оно будто испарилось. Заглянула помощница и сказала, что какой-то симпатичный мужчина ее спрашивает.
Моне со вздохом заправила за ухо выбившийся из аккуратного пучка завиток. До закрытия пятнадцать минут, всего четверть часа, чтобы найти дорогущее платье для разъяренной матери невесты.
- Он назвал тебя по имени, - добавила девушка.
Сердце Моне ушло в пятки.
- Неужели мы потеряли еще одно платье?
- Не знаю, сказал, что пришел к тебе.
Морщинка меж бровей Моне стала более отчетливой. Сегодня был сумасшедший день. Под Рождество, как только двери торгового центра открывались, поток клиентов не прекращался до самого закрытия. Такое ощущение, что все решили выйти замуж в праздники. Моне часами висела на телефоне, звонила дизайнерам, в разные салоны, швеям, уточняла о наличии платьев, о сроках новых партий, договаривалась о подгонах по размеру. И все равно к концу рабочего дня осталась гора нерешенных вопросов.
- Ты не спросила, как его зовут?
- Маркус Оберто или что-то вроде того. Насколько я поняла, он итальянец.
Моне похолодела. Марку Уберто, она мысленно исправила коллегу, сицилиец из прошлого.
- Я сказала, что ты занята, но он объявил, что подождет, сколько нужно.
Чтобы Марку ждал? Он не из таких. Они не виделись восемь лет. Зачем он пришел и почему именно сегодня, под Рождество?
- Что-нибудь передать? - спросила девушка и улыбнулась. - Он такой сексуальный. Обожаю итальянцев.
«Сицилиец, - мысленно поправила Моне, - до мозга костей».
- Спасибо, я сейчас подойду, - ответила Моне. - Позвони миссис Уилкерсон и скажи, что мы делаем все возможное и к утру платье будет на месте.
- А оно будет?
Моне даже боялась представить негативный исход дела.
- У нас нет другого выхода, - твердо сказала она, выпрямилась и решительно отправилась в зал, чтобы встретиться с Марку.
На блестящем мраморном полу стоял Он и заполнял собой все пространство, от пола до стеклянной крыши. Высокий, широкоплечий, уверенный, состоятельный аристократ. Марку был одет с иголочки: в черный костюм, накрахмаленную белоснежную рубашку и голубой галстук. Моне знала: рубашка и костюм сшиты по индивидуальному заказу. Галстук оттенял ярко-голубые глаза и зализанные назад блестящие черные волосы. Раньше он носил волосы до плеч, а сейчас был коротко пострижен. На волевом подбородке красовалась трехдневная щетина.
Сердце грозило выпрыгнуть из груди. Воспоминания накатывали одно за другим. К счастью, он не сразу заметил ее, и у Моне было время немного прийти в себя. Она так старалась забыть прошлое, что сейчас оказалась не готова встретиться с ним лицом к лицу.
- Спокойствие, только спокойствие, - сказала она сама себе и шагнула к сицилийцу.
- Марку, какими судьбами? Выбираешь подарок жене?
Моне. Марку тут же обдало ледяным пламенем от звука ее голоса, он узнал бы его из тысячи, даже после восьми лет разлуки. Мягкий, обволакивающий, как и она сама.
Марку повернулся, в глубине души надеясь увидеть ту же маленькую, хрупкую улыбчивую девчушку, чьи карамельные глаза светились счастьем, но перед ним предстала совершенно другая женщина: худая, со спокойным без искорки взглядом, плотно сжатыми пухлыми губами, ни тени улыбки. Волосы убраны назад, а вязаный юбочный костюм цвета лаванды добавлял возраста. Если бы он не знал ее, дал бы все тридцать пять, а не двадцать шесть.
- Привет, Моне, - сказал он и подошел, чтобы поцеловать в обе щеки.
Она стиснула зубы, потому что едва могла вынести его прикосновение. Марку не ждал радушного приема.
- Надеялся, смогу украсть тебя после работы и поговорить в более приватной обстановке, - сказал он приглушенным тоном.
Лицо Моне стало непроницаемым. Раньше он мог читать ее как открытую книгу, теперь она - загадка.
- Магазин скоро закроется, - ответила она и натянуто улыбнулась, - но у меня много дел, придется остаться минимум на час. Возможно, когда ты в следующий раз приедешь в Лондон, мы заранее договоримся, тогда и побеседуем.
- В прошлый раз ты отказалась, - заметил Марку.
- У нас не совпали расписания, - парировала она.
- Нет, ты не захотела, - ответил он и поймал ее взгляд. - Теперь тебе не удастся отвертеться.
- Тебе нельзя оставаться в здании после закрытия.
- Я подожду в машине, - невозмутимо ответил Марку и обвел глазами зал, украшенный рождественскими елями, венками и гирляндами. - Что ты будешь целый час делать? В салоне никого.
- Я управляющая, на мне вся ответственность, - пояснила она. - Сегодня был особенный день. Одна девочка не вышла на работу, а посетителей хоть отбавляй.
- Я приходил с утра, ты была занята, пришел снова, ты вся в делах, тогда я решил, что явлюсь к закрытию, так мы точно сможем поговорить. И вот я здесь.
Пока Марку говорил, ее карамельные глаза буравили его взглядом, но ни одна эмоция не просочилась сквозь каменное лицо.
- Что-то случилось? - спросила она приглушенным тоном.
- Нет, все в порядке.
- Тогда зачем ты пришел?
- Мне нужна помощь.
- Моя?
- За тобой должок, я пришел забрать обещанное.
У Моне душа в пятки ушла. Он наблюдал, как выражение ее глаз меняется, пока взгляд не стал снова ледяным.
- Ты выбрал неподходящее время.
Он указал на два черных бархатных кресла рядом с подиумом и зеркалами.
- Тогда поговорим прямо сейчас.
Моне сомневалась, он это чувствовал. Наконец она кивнула.
- Хорошо, давай, - решилась она, прошла к креслу и села, скромно поджав ноги и элегантно скрестив лодыжки.
Марку прошел следом. Сердце грозило выпрыгнуть из груди. Он неторопливо сел, поправил рукава пиджака, устроился поудобнее. Располагающиеся под разными углами зеркала позволяли Моне смотреть на него со всех сторон одновременно.
Удивительно, как он одним присутствием заставлял ее ощущать себя неудачницей. Как будто она все та же восемнадцатилетняя девчонка, живущая во дворце Уберто, которую содержит его отец. Моне ненавидела эти воспоминания.
Деваться некуда. За ней был должок, это правда.
Восемь лет назад Марку купил ей билет на самолет Палермо - Лондон и дал денег на первое время. Он рисковал репутацией, отношениями с отцом, но он помог ей. Она сбежала из Палермо, где жила семья Уберто и ее мать, любовница Матео Уберто. В аэропорту Марку предупредил: однажды он потребует услугу за услугу. Моне так хотелось уехать, что она не раздумывая согласилась. Прошли годы, и день настал.
- Ты нужна мне на ближайшие четыре недели, - сказал Марку, вытягивая длинные ноги. - Ты работала няней одно время, а в Палермо хорошо ладила с моим братом и сестрами. Присмотришь за моими тремя детьми, пока меня не будет?
От него не было ни слуху ни духу целых восемь лет. Моне тщательно избегала любых новостей о семье Уберто. Теперь он сам явился и просит посидеть с детьми.
Моне выдавила улыбку и как можно дипломатичнее сказала:
- Как бы сильно я ни хотела тебе помочь, но не могу. Сейчас горячий сезон и очень много работы, заказов куча плюс Рождество. Я не могу бросить клиентов и уехать неизвестно куда. Мои невесты должны быть готовыми к торжеству на пять с плюсом.
- Я не менее трепетно отношусь к детям, - ответил Марку.
- Конечно, ты отец. Но я правда не могу. Меня не отпустят, тем более сейчас и так надолго.
- Но ты нужна мне.
- Нет, тебе нужна не я, а нормальная, профессиональная няня. Найми гувернантку, и нет проблем.
- Но я не могу доверить детей неизвестно кому. А тебе могу.
Последнее, что ей хотелось, - заботиться о его детях. Восемь лет назад они расстались не лучшим образом. Марку помог ей сбежать из Палермо, но уезжала-то она из-за него в первую очередь. Он разбил ей сердце, пошатнул уверенность в себе, потребовалось восемь лет, чтобы прийти в норму.
- Приятно, что ты мне доверяешь, - ответила Моне спокойно, - но я не могу уехать, горячий сезон, весь салон на мне.
- Но ты должна мне, я хочу вернуть обещанное, - сказал он и замолчал.
Первое время она ждала, что Марку вот-вот появится, потом расслабилась. Она так внушила себе, что никакого уговора не было, что сама почти поверила в это.
А он не забыл.
- Сейчас не лучшее время, - пробурчала она себе под нос.
- Я бы не пришел, если бы все было хорошо.
Моне отвернулась и посмотрела в окно, выполненное в палладианском стиле. Оно служило главной частью оформления салона и придавало элегантности интерьеру. За стеклом кружились пушистые снежинки.
- Я поговорю с Чарльзом Бернардом, - добавил Марку. - Уверен, он не откажется придержать за тобой место, а если нет, обещаю, что помогу найти работу в январе после свадьбы.
Свадьба?
Моне насторожилась. Их взгляды встретились, и ни один не хотел отводить глаза в сторону.
Все тот же потрясающий, уверенный, самодостаточный Марку Уберто… На мгновение она почувствовала себя восемнадцатилетней девчонкой, мечтающей о его объятиях и его кольце на пальце.
«Тебе далеко не восемнадцать, прошли годы, вы оба изменились», - напомнила она себе.
- Прости, я задумалась, - сказала она. - Какая свадьба?
- Моя, - ответил он и добавил: - Возможно, ты не в курсе, жена умерла вскоре после рождения младшего.
Моне знала, но нарочно старалась вытеснить эту информацию из головы.
- Мне так жаль, - сказала она и уставилась на туго затянутый голубой галстук на шее.
Шелк приятно поблескивал от мягкого освещения. Марку, выхолощенный, безупречный, в итальянском стиле, с подчеркнутой индивидуальностью… Почему он так хорош? Может быть, если она сосредоточит внимание на белом воротничке или на лацканах, ей удастся отвлечься. Столько сил и лет потрачено, чтобы вычеркнуть его из сердца, а сейчас он явился, и она еле справляется с собой.
- Всего на четыре недели, максимум пять, - сообщил Марку.
- Медовый месяц включен? - сухо спросила она.
Марку пожал плечами.
- В середине января у меня конференция в Сингапуре, зависит от Виттории, захочет ли она лететь со мной.
Моне негодовала, хотя какое ее дело? Она не собирается ввязываться во все это.
- Не могу, прости. Я уже вернула тебе деньги, долг оплачен.
- Материально ты мне ничего не должна, но в какое положение ты меня поставила? Сбежала, не попрощалась ни с матерью, ни с моим отцом, ни с сестрами и братом.
Спорить бесполезно, Марку не изменит своего мнения. Даже в двадцать пять с ним всегда приходилось считаться. Может быть, этим он ее и привлекал. Марку все анализировал, оценивал риски, подходил к любому делу серьезно. Единственный раз он удивил ее, когда впервые поцеловал, и они чуть было не занялись любовью в его комнате, если бы не его отец. Позже он сокрушался, жалел о содеянном, бранился и из страстного и чувственного Марку превратился в холодного и жестокого мужчину.
Моне была в аэропорту Палермо меньше чем через четырнадцать часов после случившегося, прихватив пару вещей в наплечную сумку. У нее было мало своих вещей. Они с матерью жили на полном попечении отца Марку, а в сложившейся ситуации она не хотела брать ничего из подаренного.
Уехать не сложно, забыть в сотни раз тяжелее. Первый год Моне провела десятки бессонных ночей, проживая снова и снова роковую ночь в объятиях Марку. Ужасно больно было вспоминать его поцелуи, прикосновения, но это были самые невероятные ощущения, которые она испытывала к мужчине. Она чувствовала себя пламенем, жарким, неукротимым, которое разгорается с новой силой каждый раз, когда в него подбрасывают дровишек из поцелуев. Он открыл в ней новую чувственную грань, а потом отверг, перечеркнув одним махом все, что между ними было.
Оказавшись в Лондоне одна, почти без средств, Моне нуждалась в работе. Родной отец, которого она видела пару раз в жизни, познакомил ее с семьей, искавшей няню для детей на лето. Моне очень старалась, и осенью, когда дети пошли в школу, ее взяли на работу на постоянной основе. Она помогала с домашними делами, водила детей на кружки. Но вскоре родители развелись и не могли больше себе позволить няню. Она без труда нашла новую семью, затем еще одну и еще, пока не поняла, что расставаться с детками, которых она успевала полюбить, как своих, слишком мучительно. Каждый раз Моне оставляла кусочек сердца в очередной семье. Тогда Моне решила уйти в продажи.
Она начала работать на первом этаже торгового центра в Бернарде, продавала перчатки и головные уборы.
Как-то раз на пятом этаже возник ажиотаж и не хватало сотрудников, ее попросили подняться и помочь. С тех пор она больше не занималась шапками. Если кто-то и считал, что становиться главным менеджером в двадцать шесть слишком рано, никто не высказывался открыто, потому что у нее был стиль и вкус, она прекрасно отличала качественную вещь от дешевки, могла посоветовать. Дочь Кэнди, уж в чем в чем, а в стиле она разбиралась.
- Заканчивай дела, а затем мы поужинаем в расслабленной обстановке и поговорим, - сказал Марку и улыбнулся. - Отвечу на все твои вопросы.
- Но у меня нет вопросов, - запротестовала Моне.
Она изо всех сил старалась не попасть в сети его убийственного обаяния. Марку прекрасно знал свои сильные стороны и умело пользовался женскими слабостями.
Моне встала.
- Марку, меня не интересует твое предложение. Ты теряешь время. Завтра рано утром я должна быть в салоне, нужно еще найти потерянное платье миссис Уилкерсон, пока она снова не начала нервировать меня своими замечаниями.
Он поднялся и теперь возвышался могучей черной скалой над ее маленькой хрупкой фигуркой.
- Ты обещала, Моне, и не можешь отказаться. Кроме того, ты не знаешь подробностей, ни зарплаты, ни бонусов.
Моне всплеснула руками.
- Нет ничего заманчивого в работе на тебя!
- Когда-то ты любила нас и говорила, что мы - твоя единственная семья.
- Я была молода и наивна. Все изменилось.
- Что-то случилось с тобой после того, как ты уехала из Палермо, о чем я не знаю?
- Нет.
- Тогда почему столько злости и ненависти в адрес нашей семьи?
Сразу ответить Моне не смогла, внутри все кипело. Когда-то она всех их любила. Она мечтала стать полноценной частью семьи, но этому не суждено было случиться. Глаза защипало от слез, а горло сдавила горечь обиды.
- Я рада, что вы терпели меня столько лет, зная, кто я такая. Так что у меня нет ненависти к твоим сестрам и брату.
- Значит, ты злишься на меня и на отца?
Уж чего она не хотела, так это вскрывать давно затянувшиеся раны. Моне сжала кулаки. Ногти больно впились в ладони, но ей нужна была эта боль, чтобы справиться с переживаниями.
- Не важно. Я не живу прошлым и тебе не советую.
- Обсудим это за ужином. Жду в машине внизу.
Он кивнул на прощание и направился к лифтам у дальней стены. Там он обернулся. Моне стояла, не смея двинуться с места, и смотрела, пока двери за ним не закрылись.
В лифте Марку скрестил руки на груди и медленно выдохнул. От него не ускользнул вызов в глазах Моне. Он ждал сопротивления, но Моне Уайлд должна знать: он намерен получить должок сполна.
Марку не нашел ни одной няни, которой смело мог бы доверить детей. Последняя няня, проработавшая у них пару лет, вынужденно взяла отпуск по семейным обстоятельствам и уехала к родителям. У каждого может случиться неотложное дело, но и он не мог оставить детей на кого попало.
Марку редко на кого мог положиться. Часто его подозрительность и неспособность доверять людям вредили, но в бизнесе это было бесценно. Он являлся инвестором, часто имел дело с рисковыми проектами, привычка перестраховываться помогала избежать необдуманных шагов.
Долгое время после смерти жены Марку отказывался выходить из привычно узкого семейного круга. Однако со временем он понял, что не может в полной мере заменить детям мать. Ему пришлось выползти из воображаемой ракушки и отправиться на поиск невесты. После серии мучительных свиданий он нашел подходящую девушку - Витторию Бонфильо, двадцати девяти лет. Марку планировал сделать ей предложение в канун Рождества, но сначала хотел узнать ее поближе, а с бегающими по дому малышами это почти невозможно.
И тут Марку осенило. Моне. Он прекрасно знал ее. Заботливая и терпеливая, идеальный вариант.
Если Марку что-то решил, свернуть его с цели было невозможно. Через пятнадцать минут он уже знал, что Моне живет в Лондоне, работает в Бернарде в свадебном салоне. Не замужем, возможно, есть парень. Марку было все равно. Она нужна ему на ближайшие четыре-пять недель, а потом может возвращаться к своей обычной жизни, работать в салоне или что она там делает. А у него будет новая жена, и вопрос с детьми решится автоматически.
Моне еще долго не могла пошевелиться. Все, о чем она мечтала сегодня, - это найти злосчастное платье, прийти домой, принять горячую ванну, полежать там подольше. Потом надеть пижаму, завернуться в одеяло и смотреть любимое шоу по телевизору. Теперь домой она попадет не скоро.
Моне окинула взглядом салон. За годы работы она настолько сроднилась с ним, что салон стал больше домом, чем квартира, которую она снимала. Здесь она на своем месте. Моне умела успокоить нервную невесту, осадить и организовать слишком впечатлительную. Кто бы мог подумать, что это и будут ее козыри.
Внебрачная дочь французской актрисы, переживающей трудные времена, и английского банкира, Моне имела самое неординарное воспитание. К восемнадцати годам ее жизненный опыт был гораздо больше, чем у сверстников. Она успела пожить в Ирландии, Франции, Марокко и трех американских штатах, но больше всего она прожила в Сицилии. Они с матерью переехали в Палермо, когда Моне было двенадцать, и прожили там до ее совершеннолетия.
После отъезда в Лондон мать прожила с местным аристократом Матео Уберто еще три года. Марку пытался встретиться с ней три года назад, она отказалась. Так же она отвергла отца Марку, когда тот появился на пороге с вином и цветами и вел себя, будто она его любовница, а не падчерица.
Теперь ее ничего не связывало с семьей Уберто. Раньше они отдыхали вместе на пляже в летние каникулы, обедали и ужинали, ходили на балет, в театр и кино, встречали Рождество всей семьей во дворце Уберто, но она никогда не чувствовала себя равной, не была поистине членом семьи, частью аристократического общества.
Моне оставалась бастардом, внебрачной дочерью неосмотрительного банкира и ветреной актрисы, которая была больше известна своими любовными связями и влиятельными покровителями, нежели ролями в кино. Ее, как и мать, расценивали как продажную дешевку.
Моне не могла жить с ощущением, что с ее мнением не считаются. Ей не нужно было признание, но любовь и уважение Марку она считала заслуженными.
А он оскорбил ее. Моне пообещала себе, что больше никогда ни от кого не будет зависеть, и она сделала все, чтобы так и было.
Моне всеми фибрами души старалась не быть похожей на мать. Теперь Моне не была больше дочкой Кэнди, уязвимой и стеснительной. Она была собой, создала себя сама и гордилась этим. Моне не нуждалась в мужчине. Может, это не честно по отношению к сильному полу, но она считала, что нельзя позволять мужчинам пользоваться собой.
Мужчин это не останавливало. Их цепляла необычная внешность, высокие скулы, французская утонченность, карамельные глаза, пухлые, сочные губы и длинные густые темные волосы.
Но они не знали ее настоящую, не могли заглянуть в душу, а внутри Моне была британкой до мозга костей и не собиралась вступать в бесполезные отношения. Просто секс - неинтересно. Плевать, что мужчины о ней думают. Она не хотела быть чьей-то куклой.
Через час Моне вышла из салона. Черная машина Марку все еще стояла возле торгового центра. Тут же выскочил водитель, раскрыл над ней большой черный зонт и проводил до машины. Моне поблагодарила его и собиралась сесть, когда увидела Марку. Дух перехватило. Она скользнула на заднее сиденье, стараясь не коснуться его.
- Что именно ты тут делаешь? - спросил он, когда машина тронулась.
Моне поставила сумочку на колени и придерживала ее руками.
- Помогаю невестам подобрать идеальное платье, успокаиваю взволнованных мамочек.
- Интересный выбор, учитывая твое воспитание.
Моне гордо вскинула голову, и брови удивленно поползли вверх.
- Ты намекаешь, что моя мать ни разу не была замужем?
- Когда я три года назад приезжал в Лондон, ты уже работала в Бернарде?
- Да, я уже четыре года здесь.
- Почему ты не захотела встретиться со мной тогда?
Моне пожала плечами.
- Зачем? - спросила она, повернулась к нему и посмотрела на мужественный аристократичный профиль, подсвеченный уличными фонарями.
Лицо Марку - эталон мужественности. Прямой массивный нос, широкие, плотно сжатые губы, квадратная челюсть, волевой подбородок. Уверенная ухмылка на лице, морщинки в уголках небесно-голубых глаз. Она не удержалась и посмотрела на губы.
- Не понял? - незатейливо ответил он.
- Ты женатый человек, я свободная девушка, зачем нам встречаться?
- Но я не хотел секса.
- Откуда мне знать. Твой отец хотел, например.
- Что???
Моне снова пожала плечами, утомленная тяжелым трудовым днем и внезапной встречей с Марку.
- Твой отец приезжал за год до того, как ты хотел встретиться. Он принес конфеты, вино, пеньюар в подарок, как будто я его любовница.
- Твоя мать тогда только скончалась. Он просто хотел проявить заботу.
- Тогда мог бы борща принести, а не розы и розовый сатиновый пеньюар. Уж чего-чего, а такого я точно не ждала, тем более после смерти матери.
- Он подарил дочерям такие же розовые на Рождество. Он и тебя считал дочерью.
Моне отвернулась. Она смотрела на сменяющие друг друга дома и архитектурные стили. Зачем она заикнулась об этом? Он все равно ей не поверит. Марку уважал и любил отца, считал его образцовым мужчиной.
Молчание затянулось. Они стояли на светофоре. Снег кружился крупными пушистыми хлопьями, залеплял лобовое стекло.
- Жена только умерла тогда, и мне нужен был совет. Я думал поговорить с тобой, но ошибся.
Его слова больно уязвили ее, живот скрутило, а в груди защемило.
- Прости, я не знала.
Прошло всего шесть месяцев, как Моне уехала, а Марку нашел себе жену. Она не хотела этого знать, но, так как семья Уберто была очень состоятельной, принадлежала к старым аристократам, о свадьбе написали все таблоиды.
Венчание прошло в кафедральном соборе в Палермо. Моне прекрасно знала это место, потому что семья Уберто посещала воскресные мессы именно в этом храме. Невестой стала графиня из северной Италии, хотя ее бабка родом из Сицилии. Галета Коррадо, единственный ребенок в семье, должна была унаследовать все семейное состояние и недвижимость. Род Марку был древнее, его предки относились к сицилийским королям пять веков назад. Таблоиды не могли об этом не упомянуть. До тошноты. Они рассказывали, что прадед Марку был принцем Сицилии и Марку, если захочет, может заявить свое право на титул, хотя он за равноправие в обществе.
Моне даже не дочитала до конца такую нелепицу.
Невеста выглядела потрясающе. Платье стоило почти сорок тысяч евро, а шлейф был длиной в несколько ярдов. На голове вуаль придерживала тиара, украшенная бриллиантами и жемчугом.
Не прошло и девяти месяцев, как появился первый малыш. Ходили слухи, что Галета уже была беременна на момент свадьбы. Тут Моне перестала читать. Она не желала знать ни о нем, ни о его детях. Она устала постоянно оглядываться назад.
Моне убеждала себя, что Марку для нее был всего лишь увлечением, не любовью. Почему тогда от одного упоминания его имени так щемило сердце? Почему известие о его свадьбе больно ранило?
Чувства к Марку оказались гораздо сильнее и глубже, чем она думала. Он был первым после матери человеком, кого она по-настоящему любила.
Эмоции захлестывали, хаотично сменяли друг друга, и его близость никак не способствовала успокоению. В двадцать Марку был красавчиком, в двадцать пять тоже, но сейчас, в тридцать два, он, как хорошее вино, приобрел пикантные нотки зрелости: сдержанный, с высокими скулами, слегка загорелой кожей… ходячий секс.
- Как она умерла? - спросила Моне, пытаясь справиться с ворохом мыслей в голове.
- После родов у нее случился инфаркт. Хотя я о таком никогда не слышал, наш врач сказал, что десять процентов смертей в родах случаются из-за инфаркта, сердце не выдерживает. - Марку помолчал немного и добавил: - Меня не было в Палермо, накануне я улетел в Нью-Йорк и думал, что оставляю ее в надежных руках с няней и ночной сиделкой.
- Ты же не винишь себя?
- За инфаркт нет, но я никогда не прощу себе, что был в самолете над Атлантикой, когда она нуждалась во мне. Если бы я оказался рядом, может, она бы выжила.
Моне не знала, что ответить. Она сидела в тишине, слушала, как скребут по лобовому стеклу резиновые дворники.
Конечно, Марку чувствовал свою вину в смерти жены. А как иначе? Хотя это не ее проблемы.
Они проезжали финансовый центр Лондона. Обычно оживленные улицы в это время были пустынные и тихие.
- А родители Галеты? Разве не осталось бабушек и дедушек, чтобы присмотреть за детьми?
- Они тоже скончались, мой отец на том свете, а у брата и сестер своя жизнь.
- И у меня, - процедила она.
- Я прошу всего несколько недель, не лет.
Моне отвернулась к окну. Мимо проплыл Национальный банк Англии. Многие называют его Старой Леди с Нидлстрит. Это историческое величественное здание всегда вдохновляло Моне.
- Сейчас не лучшее время.
- А когда будет «лучшее»?
Машина повернула за угол, и они проехали еще несколько исторических зданий в самом сердце Лондона.
Где они собираются ужинать в таком серьезном окружении зданий исторического центра? Она устала, чувствовала себя напряженно в машине с Марку. Хорошо бы поскорее снять рабочее платье и туфли, сбросить бюстгальтер с косточками и трусики, нарядиться в пижаму, съесть теплый ужин и выпить бокал красного вина перед сном. Мерло, бургунди, шираз…
- У меня нет желания работать на тебя.
- Я знаю, - коротко ответил он.
Машина остановилась на парковке большого темного здания. Водитель вышел и снова раскрыл большой зонт. Марку помог Моне вылезти из машины. Она изо всех сил старалась не прикасаться к нему, даже случайно. Марку заметил это, усмехнулся, но ничего не сказал. Водитель учтиво держал над ними зонт и проводил до дверей. Марку потянулся к одному из серых камней в стене и нажал. Дверь открылась, они зашли. Моне оглядывалась, внутри было тихо и пустынно, декор в серых и кремовых тонах.
- Обычно я поднимаюсь по лестнице, но ты весь день на ногах, так что поедем на лифте.
Они зашли в серый, сверкающий чистотой лифт и поехали вниз. Сколько этажей под землю, Моне не знала. Когда двери снова открылись, они ступили в зал, украшенный колоннами и черно-белой мраморной плиткой на полу. Как будто вход в банковское хранилище. По другую сторону от лифта стены переливались золотом и серебром. Она взглянула на Марку и вопросительно подняла бровь.
Он указал жестом следовать дальше, и они вместе прошли через парадные двери, где их приветствовал джентльмен в черном костюме.
- Мистер Уберто, - сказал он, - рад, что вы вернулись.
Они прошли мимо бара, оформленного в сталь и толстое стекло, где бармен смешивал напитки, и оказались в зале, украшенном необычными люстрами разных стилей и эпох. Они низко свисали с поблескивающего серебром потолка и давали мягкое освещение.
Столиков было не больше дюжины, кресла обиты нежным бархатом цвета лаванды. Кое-где сидели мужчины, пары. Но Моне и Марку снова прошли мимо и наконец оказались в небольшой комнате, где стоял один стол с двумя креслами, обитыми серым бархатом, с люстрой бледно-розового хрусталя над столом.
Моне с радостным вздохом опустилась в кресло. Хорошо-то как.
- Какое интересное место, - заметила она, когда официант принес бутылки с ледяной минеральной водой, оливки, паштет и кусочки обжаренного багета.
- Когда-то это был Банк Сицилии, а теперь частный клуб с обязательным членством для посещения.
- Я так и думала, - сказала Моне, потянулась за оливкой и положила в рот, внезапно осознав, насколько голодна. - Дай угадаю. Твой отец был членом этого клуба, а теперь ты?
- Дед владел банком, отец его закрыл, но продать не смог, я взял все в свои руки и превратил хранилище в закрытый клуб пять лет назад.
- А как же остальная часть здания, та, что наверху?
- Отель и спа-комплекс только для членов клуба.
- Та деревянная дверь и есть главный вход?
- Нет, вход в отель другой.
- Почему?
- Быть членом клуба не значит состоять в списках тех, кому разрешено спускаться в хранилище.
- Значит, в Лондоне ты живешь здесь?
- Да, самый верхний этаж - мои апартаменты.
- Впечатляет, - ответила Моне и поблагодарила официанта, который принес меню, оформленное в серебро.
Моне пробежала взглядом в поисках того, что бы захотелось съесть. Она могла бы обойтись паштетом с багетом, но, как только увидела стейк флэт-айрон, ни о чем другом больше не могла думать.
После заказа Марку перешел к главному:
- Я бы хотел улететь в Палермо завтра с утра.
- Но я не сказала «да».
- Еще не вечер.
Моне закатила глаза.
- В январе было бы удобнее. Работы меньше…
- В январе у меня конференция. До этого все должно быть улажено с женой и детьми.
Моне чуть не подавилась.
- Не знаю, кому больше сочувствовать. Где твой такт, чувства?
- Чувств уже давно нет. Я тверд как сталь.
- Бедная будущая миссис Уберто.
- Я не романтик и никогда им не был.
- И это говорит человек, который обожает оперу, может часами слушать Пуччини?
- Это ты любила оперу, а я только поддерживал.
Моне не отрывая глаз смотрела на него, стараясь принять нового Марку.
- Жена - это по любви, а не ради детей.
- Не все женщины ждут чуда. Виттория практичная, и, я надеюсь, ты тоже. Я плачу сто тысяч евро за пять недель. Думаю, это покроет все потерянные в Бернарде деньги.
- А если я не смогу вернуться на прежнее место после такого отпуска?
- Буду платить тебе по двадцать тысяч евро в неделю, пока не найду работу.
- Это очень большие деньги, - ошеломленно протянула она.
- Мои дети того стоят.
- Значит, ты все еще чувствуешь вину за смерть их матери?
- Я не могу заменить им и отца, и мать, поэтому решил жениться второй раз. Матери легче справляться с эмоциями, помогать переживать взлеты и падения.
- Но твоя будущая жена - чужой им человек.
- Ничего, они найдут общий язык. А уж когда родится новый братик или сестренка, они будут счастливы.
Моне долго изучающе смотрела на Марку. Неужели он и правда верит, что дети, которые и так лишены должного внимания, будут рады делить отца с новым ребенком?
- Я помню, в университете ты изучал финансы, жаль, что не психологию. Создание новой семьи - нелегкая задачка, и дети, которые пережили смерть матери, вряд ли рады кардинальным переменам.
- Со временем они будут благодарны, что у них появилась мать. Сейчас они очень привязаны к няне, мисс Шелдон, но она с нами не навсегда. Девушка влюбилась в моего пилота. Они тайно встречались весь прошлый год и думали, что я не знаю. Но от меня ничего не скроешь.
- А разве няня не может выйти замуж и одновременно работать?
- Они захотят семью. Знаю я, как это бывает. Ей уже за тридцать. Она не первая и не последняя. Не хочу обсуждать мисс Шелдон. Просто знай: работая на меня, ты не потеряешь в деньгах.
От его высокомерного тона у Моне зубы свело. Каким он стал заносчивым и горделивым!
От одной мысли, что придется работать на него, ее начинало подташнивать.
Моне вспомнила его разговор с отцом. Смысл был в том, что, как бы очаровательна ни была Моне, она не подходит Марку, потому что такие девушки годятся только в любовницы. После таких слов она не только почувствовала себя второсортной, униженной, но и ощутила, как ей обрубили крылья.
- Я не могу быть у тебя на побегушках, - сказала Моне низким голосом.
- Меня не будет дома. Помогу тебе разместиться и поеду с Витторией в Альтапура кататься на лыжах. Она очень любит снег и горы и хорошо катается. Если все пойдет по плану, вернемся не раньше Нового года.
- А как же дети? - удивленно спросила она.
- Ты будешь с ними.
Моне снова испытала волну сострадания и жалости к детям. Каким холодным прагматиком стал Марку! В молодости он был гораздо добрее, отзывчивее.
- Ты сказал им?
- Нет, пока Виттория не приняла мое предложение.
- Я переживаю за тебя и за детей.
Марку многозначительно посмотрел на нее. Взгляд его небесных глаз был тяжелым.
- Поверь, они ни в чем не ущемлены.
- Но они будут скучать.
- Может, даже обрадуются. Когда они остаются с мисс Шелдон, в доме больше веселья, чем когда я приглядываю за порядком.
- Но оставлять их одних на Рождество в крайней степени нечестно.
- Ты просто хочешь поспорить со мной. Это тебя радует? Сколько раз говорить: я не очень хорош как родитель. Что ты еще хочешь от меня услышать?
Боль в его голосе заставила Моне прикусить язык. Последние слова звенели горечью в ушах. После нескольких минут тишины она нашла силы и ответила:
- Я сочувствую детям, им пришлось пережить потерю матери, они нуждаются в постоянстве и бережном отношении, но я не тот человек, который тебе нужен.
- Почему? Ты хорошо ладишь с детьми.
- Я работала с детьми, пока не нашла постоянную работу. Сегодня я работала за троих в Бернарде, так как две девочки не вышли на работу. Если я уеду, то завтра вообще никого не будет в салоне.
Меня не отпустят так спонтанно. Нужно говорить с руководством, объяснять ситуацию…
- Я уже перекинулся парой слов с Чарльзом.
- Бернардом?
Марку нетерпеливо наклонил набок голову.
- Он сказал, что сожалеет о сложившейся ситуации в нашей семье и уверен, что ты будешь лучшей помощницей…
- Что за ситуация? - с негодованием воскликнула Моне, тщетно борясь с нарастающим в груди гневом. - Ты решил покататься на лыжах со своей новой подружкой, а няня как раз в отпуске, и это называется «сложившейся ситуацией»?
- Но у меня нет другого помощника.
- Тогда сделай то, что делают все в такой ситуации, - нанимают вторую няню в профессиональном агентстве. Ты отказываешься - значит, не все так плохо.
Марку пожал плечами.
- Ты не права. Чарльз согласился, что маленьких детей нельзя оставлять с незнакомцем. Когда я объяснил ему твою причастность к нашей семье, он подтвердил: ты лучший выбор.
Какая игра на публику. Вот негодный! Моне не переставала удивляться искусству его манипуляции.
- Не могу поверить, что ты пошел к моему начальнику и рассказал ему душещипательную историю моей жизни. Я в бешенстве, что ты обсуждал меня с владельцем Бернарде за моей спиной и без согласия.
- Я не знал, что ты так критично воспримешь, если Чарльз узнает о наших тесных родственных связях. Более того, я думаю, это поможет тебе сохранить место и даже получить продвижение после Нового года.
- Что именно ты рассказал Чарльзу о наших родственных связях? Что моя мать была любовницей твоего отца?
- Нет, что мы родственники, что ты дочь Эдварда Уайлда. Кстати, твой отец входит в совет директоров в Бернарде. Думаю, твой быстрый карьерный рост как-то с этим связан.
Моне не верила своим ушам. Она и понятия не имела, что отец частично владеет Бернарде.
- Я заслужила продвижение усердием и трудолюбием, а не семейными связями.
- Твоего отца очень уважают в банковских кругах.
- Но ко мне это не имеет никакого отношения. Я видела его пару раз в жизни. Ему было наплевать, пока я сама не пришла и не попросила его о помощи. Сначала он заупрямился, но, когда я пригрозила, что расскажу о своем существовании его жене и детям, согласился.
Марку удивленно поднял бровь.
- Думаешь, они не знают?
- Уверена, но меня это не волнует. Все делают ошибки, моя мать была ошибкой Эдварда.
- Ты называешь его Эдвард?
- Уж точно не отец. Он не хотел, чтобы я появилась на свет, дал денег матери, чтобы она сделала аборт. Вместо этого она уехала в Штаты, затем в Марокко, а дальше ты знаешь. Эдвард терпел мое существование, потому что у него не было выбора. - Она перевела дух и продолжила: - Я не позволю, чтобы меня вновь считали второсортной и недостойной. Это неприемлемо.
- Но я никогда не пренебрегал тобой!
- В конце наших отношений именно так и было, и ты это знаешь.
- Что ты имеешь в виду?
Моне сделала глубокий вдох. Затем еще один, стараясь найти в себе силы. Только не плакать, это будет катастрофа, унижение.
- Мы не были равными никогда. Но тогда я на секунду поверила в обратное.
- Я не понимаю.
- Не важно. Все уже быльем поросло. Если бы я хотела быть частью твоей жизни, я бы осталась в Палермо. Не хочу быть с тобой ни в каком виде. Прошу, прости мне долг и позволь уйти сейчас, чтобы мы оба закрыли дверь в прошлое и больше никогда туда не возвращались.
Марку соврал, сказав, что Моне была последней, о ком он подумал. Да, он собеседовал со многими, но ни одна девушка не подходила, потому что никто из кандидаток не была Моне. Он придирался, находил недостатки, чтобы сегодня явиться и сказать, что она нужна ему и детям. Моне любящая, нежная, понимающая - то, что надо. Марку обожал детей, но не знал, как дать им все, в чем они нуждаются.
Его слишком часто и долго не было дома. Он постоянно вел борьбу с самим собой, совмещая бизнес и время с детьми, что не так просто, когда офис в Нью-Йорке, а дети в Сицилии.
Короткие поездки «на пару дней» растягивались на неделю, а то и на две. Он волновался, скучал, тиранил себя за то, что он плохой отец, не мог избавиться от вины, что не уберег Галету. Замкнутый круг.
Галета была доброй, верной супругой. Между ними не было страсти, но она создала прекрасную атмосферу в доме, уют и тепло. Они стали партнерами, друзьями, компаньонами в деле семьи. Ее смерть стала настоящей трагедией. Марку потребовались годы, чтобы оправиться от случившегося. Почему он не подумал, что женщина после родов все еще уязвима? С чего он взял, что, как только она оказалась дома с младенцем, все хорошо?
- Ты нужна мне. - Его голос с хрипотцой выдал нетерпеливость. - Восемь лет назад тебе нужна была помощь, я не отказал. Теперь твоя очередь. Время платить по счетам. Ты достаточно прожила в Палаццо и знаешь, как мы, сицилийцы, к этому относимся.
Моне еле заметно покачала головой. На щеках пылал румянец, а глаза полнились невысказанными тревогами.
- Марку, ты великодушен и можешь простить долг.
- Я мог бы, но интересы детей превыше всего.
Моне медленно откинулась на спинку кресла. Ее потрясывало от гнева. Как же она прекрасна, когда злится! Он никогда раньше не видел ее такой. В Палермо Моне была доброй, милой, редко говорила в присутствии отца, зато наедине с Марку и его братом и сестрами болтала без умолку. Ей даже удавалось их рассмешить. Под маской милой скромницы у нее несгибаемый стержень. Ему это нравилось.
Марку был богат и влиятелен, многие исполняли его желание незамедлительно, не находили смелости перечить. Сложно доверять тем, кто всегда стремится угодить. Эти люди самые опасные, их легко подкупить.
- Я не люблю тебя, - сказала Моне сдержанно, аккуратно.
Слова тяжелыми каплями повисли в воздухе. Марку так и подмывало напомнить, что она ходила за ним хвостом, была преданным другом и всегда вставала на его сторону, даже если он не просил. Ее преданность подкупала. Марку охотно приглядывал за ней. В свое отсутствие он платил одному из служащих Палаццо, чтобы тот докладывал ему, все ли в порядке с Моне. Мать не обращала на дочь никакого внимания, а отец Марку терпел ее ради Кэнди.
Осознавать, что тебя не любят, а терпят, всегда неприятно. Моне прекрасно понимала свое положение в доме Уберто.
- Уважаю твою прямоту и открытость, - произнес Марку. - Но я уверен, твоя порядочность не позволит настраивать детей против отца.
- Ты меня совсем не знаешь. Я не та девчонка, что уехала из Палермо восемь лет назад с сумкой за плечами.
-И с пятью тысячами евро моих денег в кармане, - добавил он.
- Как ты не поймешь! - воскликнула она и вскочила. - Мне не нужны были твои деньги ни тогда, ни сейчас.
Она бы убежала, но он протянул руку и схватил ее за локоть.
- Сядь, - сказал он тихо, но уверенно, - давай поговорим.
- Нам не о чем разговаривать, - сказала Моне в сердцах. - Ты меня не слышишь.
Она попыталась высвободиться, но он держал крепко.
- Почему ты не хочешь пойти на компромисс? Я не могу уйти с работы, в январе - с радостью.
- Ты нужна мне сейчас, - ответил Марку и отпустил ее в надежде, что Моне сядет.
Но она осталась стоять. Грудь вздымалась от кипящего внутри гнева.
- Я не могу так просто взять и уехать на пять недель.
- Четыре, уговорила, - процедил он, - сядь уже.
- Нет.
Он замолчал. Видно было, как в уме он прикидывает всевозможные варианты.
- Хорошо, три начиная с завтрашнего дня, но только если ты сядешь.
- Две, - сказала она твердо и села.
- Три.
Она потянулась за бокалом и глотнула вина в надежде, что он не заметит, как дрожит ее рука.
- Не хочу оставаться в Палаццо, когда вы с Витторией вернетесь.
- Тебе и не придется.
- В первый же выходной января я вернусь в Лондон.
- Обещаю.
Оба буравили друг друга взглядом.
- И последнее, - сказала она, - с утра я должна быть на работе и найти потерянное платье.
- Но я планировал быть уже в Италии.
- Это тебе надо, мне нет, - поправила она и подняла бровь. - Сначала я найду платье дочки миссис Уилкерсон. Потом я готова лететь. Дай мне срок до полудня. Обещания, сам знаешь, нужно выполнять.
Он кивнул.
- Буду ждать тебя у Бернарде в полдень. Будь готова, поедем сразу в аэропорт.
Уголки ее губ поползли вверх от хитрой улыбки.
- Не боишься, что я сбегу?
Ох уж ее сочные манящие губки. Он почувствовал, как в брюках стало тесно.
- Нет, ты обещала, - ответил он напряженно.
Моне сидела с закрытыми глазами, когда они пролетали над юго-восточной Францией и Альпами, сверкающими в лучах заходящего солнца. Она не боялась летать, весь день живот крутило от тревоги.
Не верится, что она проведет Рождество в итальянских Альпах с Марку, точнее, с его детьми, пока тот будет свататься к очередной красотке. В детстве она частенько не праздновала Рождество, потому что мать так велела, или они праздновали традиции чужой страны и народа. Маленькой Моне это казалось странным и неправильным.
Самые яркие воспоминания от этого праздника появились с семьей Уберто. Те праздновали Рождество с размахом. Весь декабрь играла музыка, готовилась вкуснейшая еда, подарки, конфеты. Но даже в Палермо Рождество было больше для главы семьи Уберто и его детей. Моне предпочитала оставаться в тени. Для нее и матери это была лучшая тактика.
Пытаясь избавиться от неприятных воспоминаний, Моне открыла глаза и посмотрела в окно. Ее взгляд мельком встретился с Марку. Он работал с документами.
- Ужасная затея, - сказала она. Голос не слушался, получилось с хрипотцой. - Мы оба пожалеем об этом.
- Точно не я. Уверен, дети будут с тобой в надежных руках.
Моне глянула на него из-под длинных ресниц. Какой он самоуверенный и надменный, но такой привлекательный! Красавчик в молодости, сейчас, когда он стал взрослым мужчиной, его лицо приобрело более выраженные аристократические черты, высокие скулы, густые темные брови, волевой подбородок. Он словно точеная статуэтка идеального мужчины. Одно лицо сводило с ума сотни женщин, а в сочетании со стройным, мускулистым телом он был Аполлоном во плоти.
Сидеть с ним рядом было бы легче, если бы она не ощущала сильное физическое влечение к этому засранцу, если бы сердце не подскакивало каждый раз, когда он смотрел на нее. То же самое она постоянно ощущала в молодости: дух захватывало, голова кружилась, в животе порхали бабочки.
Она злилась, что согласилась на эту работу. Карьера шла хорошо, много обязанностей, интересная работа, а он увозит ее в Сицилию из-за дурацкого обещания.
Моне сжала кулаки. Ногти больно впились в кожу. Так она старалась сдержать нарастающую тревогу.
- Ты нашла платье? - услышала она вдруг голос Марку совсем рядом.
Она открыла глаза и с удивлением обнаружила, что он пересел ближе к ней в кремовое кожаное кресло. Он вытянулся, и ноги, казалось, заняли все свободное пространство, а широкие плечи привлекали внимание к верхней части тела, лицу и внимательным глазам. Моне показалось, что он выглядит как-то слишком расслабленно. По спине побежали мурашки. Не то чтобы она боялась его, больше своих чувств - гнев, стыд и разбитое сердце.
- Да, - ответила она, - его ушили и отправили в салон не с той биркой. Перепутали.
- Заказчица рада?
- Не так сильно, как я. Это очень дорогое платье.
Марку приспустил шторку иллюминатора, заходящее солнце слепило глаза.
- Я никак не привыкну, что ты консультант.
- Что тут удивительного? - спросила она, а про себя добавила, что она и не мечтала работать в свадебном салоне, но оказалось, что у нее отличный вкус, она умеет найти подход к любой невесте, почувствовать и подобрать именно то, что нужно, чтобы девушка была довольна.
Каждая мечтает быть королевой на собственной свадьбе. Моне впитала артистичность матери, аристократичность отца, обладала недюжинным терпением и смогла вырасти от подсобной работницы до менеджера салона.
- Свадьба - это как театр, - задумчиво произнесла она. - Моя мать была актрисой, и я понимаю, что женщинам нужно. На свадьбе должна твориться магия, действия наполнены тайными смыслами, все без сучка без задоринки. Никто, кроме молодых, не должен знать об огромной проделанной работе. К счастью, багровый занавес скрывает тех, кто творит эти самые чудеса. Я помогаю людям стать счастливыми.
- Как твоя мать.
Моне ощутила стыд за развратную родительницу.
- Я не сплю с мужчинами, чтобы сделать их счастливыми, - жестко ответила она.
- Я не это имел в виду.
Будь она на земле, вскочила и убежала бы, но в самолете деваться некуда.
- Я не жертва, Марку. Я довольна жизнью и горжусь своими достижениями. Все, чего я добилась, - результат ежедневной усердной работы.
- Я только хотел сказать, что… успех… Кэнди заключался в умении дать людям то, что они хотят.
- Давай больше не будем о моей матери, - попросила она. - Мы не обсуждаем твою, потому что я знаю: это больная тема.
Марку пожал плечами:
- Я хотя бы знал ее. Младшие ее не помнят.
- Сколько тебе было, когда она бросила вас?
- Двенадцать. Ты много помнишь из детства?
- Да, а ты?
- Я тоже, - ответил он, барабаня пальцами по подлокотнику. - Иметь маму очень важно, поэтому я должен жениться снова.
- Детям понравилась Виттория?
- Они видели друг друга, и проблем не возникало.
- Сколько им?
- Три, пять и почти семь, - ответил он. - Антонио младший, Рокка, единственная девочка, и Матео, ему будет семь почти сразу после Нового года.
- Матео, в честь отца?
-Да.
Она ничего не ответила. Марку первый нарушил тишину:
- Отец любил тебя, всегда оберегал, ты знала?
Моне так думала до тех пор, пока не услышала, какие гадости он про нее наговорил Марку.
«- С ней не может быть ничего серьезного. Поиграться - это одно, а жена - это совсем другое.
- Конечно, пап. Не нужно напоминать мне каждый раз».
* * *
Марку не подозревал, что Моне слышала разговор и сильно обиделась. А Моне, как в тумане, сошла с борта самолета в Хитроу и забрала небогатый багаж с единственной мыслью, что он счастлив спровадить ее из Палермо. Их полная безумных поцелуев ночь оказалась пустым местом, а для нее - несмываемым стыдом.
Она отдала ему свое сердце, но не девственность. Хоть что-то удалось сохранить.
Моне потрясла головой, отгоняя непрошеные воспоминания. Следующие три недели будут адски сложными, и не из-за детей, а из-за Марку.
Находиться с ним в одном доме невыносимо.
- Он правда подарил дочерям розовые пеньюары?
-Да.
- Ты считаешь это нормальным?
- Зная отца, я думаю, он не имел в виду ничего плохого.
Моне закусила нижнюю губу. Если Матео Уберто и правда не имел в виду ничего плохого, он бы не настраивал Марку против нее, не говорил о ней, как о куске мусора.
Марку прищурился и взглянул на нее исподлобья:
- Не веришь?
- Я не знаю, чему верить, - вздохнула Моне, и это была правда.
Через двадцать пять минут частный самолет совершил посадку в Милане, где их ожидала черная блестящая «мазератти» Марку. Стюард погрузил чемоданы в багажник, а Марку открыл Моне дверь. Внутри машина была так же шикарна, как и снаружи. Сиденья отделаны черной кожей. Салон сиял чистотой. Они покинули аэропорт и через два часа должны были добраться до Палаццо.
Дорога пролегала по горам. Вершины были покрыты снегом, на склонах то там, то здесь виднелись белые пятна. Марку молчал. Моне сидела напряженно, да и как расслабиться, если сидишь в салоне такого дорогого авто, а рядом Марку. С одной стороны, все тот же Марку, она знала его полжизни, с другой стороны, от того Марку мало что осталось. Это будоражило ее еще сильнее.
Его руки, сильные, крепкие, красивые мужские руки! Они стали еще притягательнее, чем восемь лет назад.
- У тебя зимняя резина? - спросила она, когда он в очередной раз вошел в крутой поворот.
- Конечно. У меня даже цепи есть, если понадобятся.
Он усмехнулся и глянул на нее из-под пушистых черных ресниц.
- Нервничаешь?
- Нет, - соврала она и, поджав ноги, скрестила лодыжки.
- Ты ломаешь руки, думаешь, я не заметил?
Моне расцепила руки, расправила серую юбку, откинулась на спинку кресла и решила притвориться, что спокойна, хотя внутри ее все клокотало.
Марку уедет, к концу недели в доме останутся только она и дети. А уж с ними-то она справится, даже если они окажутся маленькими бестиями. Со всем можно справиться, кроме чувств к Марку.
- Днем здесь очень красиво.
Острые пики Альп теперь скрывал мрак.
- Думаю, из дома открывается не менее прекрасный вид.
- Великолепный.
На этом их разговор закончился вплоть до самого Палаццо. За свою жизнь Моне много где побывала, но не в итальянских Альпах. Она надеялась не упустить возможности исследовать новое место, пока будет присматривать за детьми. Им тоже будет интересно, дух приключений должен их захватить.
- Приехали, - коротко сказал Марку.
Они свернули и проехали на территорию, огражденную высокими коваными воротами и толстой каменной стеной. Сразу за забором начиналась прекрасная итальянская сказка. Сначала дорога вела меж высоченных, покрытых снегом деревьев, будто они ехали по лесу. Однако, как только Моне об этом подумала, деревья закончились и перед ними вырос замок. По-другому дом никак нельзя было назвать, только замок, с парадным входом из камня и штукатурки, многочисленными башнями.
Моне охнула от восхищения. Марку усмехнулся.
- Конец двенадцатого века, - сказал он.
- Надеюсь, внутри тепло и уютно.
- Да, семья Галеты полностью обновила систему отопления. Сейчас мы не полагаемся на печки и камины.
Марку чуть притормозил и припарковался у входа. На пороге появился персонал. Мужчины в темно-серых костюмах принялись за чемоданы, а женщина в строгом черном платье сдержанно кивнула и сказала:
- Добро пожаловать домой, синьор Уберто.
- Спасибо, - ответил Марку, провожая Моне в холл. - Как дети?
- Спят, сэр. Элиза уморила их на вечерней прогулке.
Моне ощутила, с какой осторожностью служанка рассказывает ему про детей, и тут же взглянула на Марку, чтобы посмотреть, как он к этому отнесется. Но по непроницаемому лицу хозяина замка ничего нельзя было понять.
- Были ли сложности с детьми в отсутствие мисс Шелдон? - спросил он.
- Нет, сэр. Элизе нравится играть с ними.
- Я благодарен ей за помощь, - произнес Марку, стягивая перчатки.
Тут же подскочил дворецкий и забрал пальто Марку, затем повернулся к Моне, готовый помочь ей с верхней одеждой, но девушка отрицательно покачала головой.
- Я бы хотела оставить пальто у себя.
- Конечно, - отозвался Марку. - Твои комнаты на третьем этаже, рядом с детской. Я провожу.
Преодолев три пролета, Марку открыл дверь, и они оказались в просторной гостиной с темным поблескивающим потолком. Стены покрыты штукатуркой цвета сливок, а на каменном полу красовались шикарные персидские ковры. Напротив камина расположился огромный диван с бархатной обивкой цвета бургунди, а по бокам стояли два стула, обитые парчой цвета спелого персика. Моне заметила несколько столиков, крышку одного из них украшала мозаика в цвет дивана и стульев. Другой столик из серебра с выгравированными на нем причудливыми узорами. В Марокко она видела такие в домах маминых друзей. На одной из стен расположилось огромное венецианское зеркало, а на другой - антикварный гобелен в золотом, зеленом и персиковом тонах.
- Комнаты детей за стенкой. Они занимают остальную часть третьего этажа, - пояснил Марку. - У них есть игровая и две спальни. Матео и Антонио спят в одной, а у Рокки своя. Когда Антонио был маленьким, мисс Шелдон спала с ним. Но когда ему исполнилось три, мы поселили его к Матео, и теперь у нее своя комната, примыкающая к детской. В Палермо в доме отца расклад такой же.
- Если им приснится плохой сон, что обычно мисс Шелдон делает?
- Дети знают, что ты будешь за стенкой.
- Они не приходят к тебе?
- Ты ближе. Моя спальня этажом ниже, и ступеньки крутые, ночью не находишься.
- Поняла, - кивнула Моне, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно нейтральнее. Она подошла к двери и заглянула в спальню. Цветовая гамма персикового и бургунди повторилась. На окнах деревянные ставни, но тяжелые шторы тоже висели, дополнительно защищая от света и сквозняков.
Марку указал на огромный гардероб в углу. К нему примыкал столик с кофемашиной, чайником и небольшим холодильником.
- Домоправительница положила туда все необходимое, молоко, закуски, кое-какую еду. Знаю, мы перекусили в самолете, но…
- Попью чай перед сном, и хватит. Дети встанут рано, и я должна быть готова к их режиму.
- Элиза присмотрит за ними, пока ты осваиваешься.
- Утром я буду готова полностью взять детей на себя, - сказала она решительно.
- Хорошо, я пришлю за тобой, когда они будут одеты, умыты, накормлены. Кстати, внутри гардероба и рядом с выключателем есть кнопка связи с дворецким. Если тебе что-то понадобится, можешь смело звонить.
- У детей тоже есть такая?
- Да, но обычно они бегут к мисс Шелдон, и она разбирается с их просьбами.
Раздался легкий стук в дверь, и на пороге появился стюард с чемоданами. Он молча проследовал в комнату и занес багаж.
Марку взглянул на Моне:
- Вопросы?
- Нет, - ответила девушка.
Она внезапно почувствовала смертельную усталость. Что она здесь делает?…
Марку долго ворочался, не мог заснуть. Моне наверху…
Теперь можно сосредоточиться на романтическом путешествии с Витторией. Они присмотрели кольца в Милане. Дворецкий забронировал весь верхний этаж в Альтапура, рестораны.
Виттория намного общительнее Галеты, ей нравилось бывать на людях, показывать свое мастерство на склонах днем и надевать вечернее платье вечером. Рождество для нее - это вечеринки и толпы людей вокруг. Марку пытался собрать весь свой энтузиазм, чтобы ужасные с его точки зрения каникулы прошли шикарно.
В глубине души он не хотел оставлять детей на Рождество, тащиться в какой-то отель, делать предложение в сочельник. Он ненавидел Рождество, но Виттория явно дала ему понять, что она хочет. Что ж, он постарается исполнить все в лучшем виде.
Виттория не идеальный вариант, но она из старейшей уважаемой семьи в Сицилии. Она красива и легка в общении. Конечно, дети немного сторонились ее, потому что мало знали, но они привыкнут друг к другу, и все будет в порядке. Со временем все встанет на свои места.
Самое сложное сделано. Моне прилетела и позаботится о малышах. Виттория примет его предложение. Волноваться не о чем.
Но сон все равно не шел. Моне этажом выше…
Моне встала задолго до завтрака. Она успела выпить две чашки чаю и съесть бискотти, когда принесли завтрак. Еду подали прямо в комнату. На подносе лежала записка:
«Мы с детьми ждем тебя в девять в музыкальной комнате на втором этаже, вторая дверь налево. Марку».
На подносе стояли йогурт, сок и ароматные рулетики. Моне хотела попробовать аппетитную выпечку, но, как только прочитала записку, живот тут же скрутило.
Ее затрясло от одной мысли, что она снова встретится с Марку. Смерть жены сделала его жестким, циничным. В юности она бы сказала, что он будет прекрасным отцом, но сейчас он поражал своей холодностью. Хоть бы с детьми он был чувствительным и внимательным.
Без минуты девять. Она спустилась по каменной лестнице и, отсчитав вторую дверь слева, вошла.
Музыкальная комната выглядела как гостиная, с антикварной мебелью и картинами на стенах. Небольшой рояль стоял у окна. Моне разглядела, что на одном полотне изображена молодая девушка с арфой, а на другом - мужчина со скрипкой. Значит, комната та самая, она не ошиблась. Где же Марку и дети?
Она посмотрела на часы. Минута после девяти. Возможно, они все еще завтракают.
Моне подошла к инструменту и пробежала пальцами по клавишам, недостаточно сильно, чтобы шел звук. Клавиши были гладкими, приятными, ей захотелось сесть и сыграть что-нибудь. Она никогда не занималась с преподавателем, однако научилась играть некоторые композиции на слух.
Вдруг Марку не понравится, что она без спроса села за инструмент. Он сам прекрасно играл, брал уроки, тренировался по нескольку часов в день. Когда они жили в Палаццо, она частенько пробиралась в комнату, где играл Марку, садилась в уголок и тихонько слушала. Когда он играл, она так много и живо чувствовала.
- Прости за опоздание, - сказал Марку на английском, входя в комнату.
В черном свитере под горлышко и черных шерстяных брюках он был бесподобен. Он не нес одежду, она несла его, обнимала его широкие плечи, узкую талию, подчеркивала мускулистый торс и узкие бедра.
Моне тут же бросило в жар. Она закусила нижнюю губу, ненавидя себя за внезапную слабость. Марку подтолкнул детей в ее сторону. У всех были темные блестящие волосы, но самый маленький, наверное Антонио, был точной копией Марку в детстве. Сходство поразительное. Моне улыбнулась.
- Бонджорно, - сказала Моне немного хриплым от волнения голосом.
- Это мои дети, - сказал Марку и, построив детей в ряд, представил: - Матео, Рокка, Антонио.
- Рада познакомиться, - сказала она, подошла к Матео и протянула руку. - Меня зовут Моне.
- Синьора Уайлд, - поправил Марку. - Это я могу звать тебя Моне.
Он похлопал Матео по плечу.
- Они обещали хорошо себя вести, быть вежливыми и не создавать трудностей, пока ты здесь.
Марку, скорее всего, не заметил, но девочка напряглась, маленький Антонио заморгал, потому что на глаза навернулись слезы. Моне стало жаль детей. Они переживали гораздо больше, чем Марку ей описал.
- Я временно заменяю мисс Шелдон, - заверила она малышей. - Вы и соскучиться не успеете, как она вернется.
- Можете остаться здесь или пойти в игровую. Уверен, дети будут рады показать тебе игрушки, - сказал Марку.
- Мы справимся, не волнуйся, - заверила его Моне и широко улыбнулась.
- Ужинать будем вместе, - сказал он, - увидимся вечером.
Марку вышел из комнаты. Воцарилась тишина. Дети вопрошающе посмотрели на Моне. Ясно было, что они не уверены, как себя вести, что делать. Но им было любопытно.
Моне очень давно не разговаривала на итальянском, но вспомнить язык и вернуть быстроту речи не составит труда, ведь раньше она много лет говорила на нем как на родном.
- Кто-нибудь из вас играет? - спросила она и указала на рояль.
Дети замотали головой.
- Мама играла, - сказала девочка, - это ее музыкальная комната.
- Ваш папа наверняка вам играет?
Дети посмотрели друг на друга в недоумении и отрицательно покачали головой.
- Раньше он прекрасно играл, - сказала Моне, но в ответ услышала тишину.
Дети стояли напряженные, губы поджаты. Не знали, что говорить и как она на это отреагирует. Моне тоже не знала. Еще со времен работы няней она помнила: с мягкой няней дети не слушаются, а строгую боятся.
- Ты правда жила в нашем доме? - спросила Рокка.
- В этом? - уточнила Моне. - Нет.
- Это дом бабушки с дедушкой, наш в Палермо, - замотала головой девочка.
Моне присела на краешек стула, обитого золотистым шелком.
- Было дело. Я пожила в Палаццо шесть лет. Там очень красиво.
- Это старый дом, - ответил Матео, - мне больше нравятся современные.
Моне удивленно вскинула брови.
- Ты интересуешься дизайном?
- Нет, просто в Палаццо вай-фай плохо ловит, - пояснил Матео, - а тут и того хуже. Вообще Интернета нет. Я не могу играть по Сети с друзьями, - пожаловался он.
- Вы здесь ненадолго, - постаралась успокоить Моне. - Уверена, что и тут есть чем заняться. Во что вы любите играть?
Дети молчали. Потом Матео пожал плечами и ответил:
- Обычно мы ничего не делаем. Всем некогда.
- А папа? - не удержалась Моне.
- Он много работает, - ответил Матео грустно.
Видно было, ему недостает отцовского внимания.
- Папа очень важный, он всем нужен, - добавил Антонио.
Все трое выглядели такими грустными, что Моне невольно задумалась, видели ли они вообще своего отца вне работы.
- Я не люблю сидеть без дела, так что мы постоянно будем придумывать новые развлечения. Давайте составим список, - заговорщически сказала Моне и посмотрела на каждого малыша по очереди. - Думаю, Рождество пройдет на славу.
- Наверное, - ответил Матео и пожал плечами без особого энтузиазма. - Это первые зимние каникулы здесь.
Моне, как могла, скрыла удивление.
- Я думала, вы каждый год отмечаете Рождество здесь.
- Нет, но папа сказал, что в этом году будет по-другому, - сказала Рокка и посмотрела на братьев, - мы не знаем, что это значит.
Грудь сдавила тяжесть. Неужели Марку им не сказал, что уедет на Рождество?
- Когда вы были здесь в прошлый раз, летом? - спросила она.
- Нет, - ответил Матео, - давно.
- Я даже не помню когда, - добавила Рокка.
-Ия тоже, - вставил Антонио.
- Потому что ты точно здесь никогда не был, - пояснил Матео и уставился на брата, потом перевел взгляд на Моне.
- Папа не хотел приезжать сюда после смерти мамы. Мы унаследовали дом, когда дед и бабушка умерли.
- Унаследовали, значит, он наш, - пояснила Рокка угрюмо.
- Должно быть, очень тяжело без мамы, - вздохнула Моне.
Повисла удручающая тишина.
- Мы мало о ней помним, - сказала Рок-ка, - папа сказал, она очень любила нас.
- Я в этом не сомневаюсь. - Моне заерзала на стуле. - Расскажите о ней, что помните или что вам рассказывали.
- Она была красивая, - сказала девочка и присела на диван, от Моне подальше. - Я на нее похожа. Папа сказал, у меня такие же глаза и нос и улыбка. В галерее есть ее портрет, мы можем показать.
- С радостью посмотрю, - ответила Моне. - Пойдемте прямо сейчас. Замок такой большой, что без вашей помощи я потеряюсь.
Они отправились по длинному коридору, увешанному старинными портретами предков. Моне улыбнулась. Почти у всех мужчин и женщин волосы были длинные и черные, много бархата и складок, колец, ожерелий, брошей и шляп.
Они шли и шли, портреты становились современнее, одежда моднее. В конце концов они добрались до портрета молодой женщины в золотой раме, выполненном маслом. Волосы у нее были не черные, как у предков, а темный блонд, глаза карие, большие, выразительные. Кожа светлая, скулы высокие, тонкий римский нос. Выражение лица холодное и отчужденное. Моне подумала: неужели она на самом деле была такой?
- Мама, - указал на портрет Антонио.
- Очень милая, - ответила Моне. - Как бы мне хотелось, чтобы она улыбалась. Интересно, были ли у нее ямочки на щеках, как у Рокки?
- Не было, - уверенно ответил Марку.
Все тут же обернулись.
Как долго он за ними наблюдает? Моне напряглась. Взгляд снова приковал джемпер с высоким воротом и черные брюки по фигуре. Он выглядел как Аполлон, красивый, статный, сильный. Кроме того, богатый.
Внутри все сжалось. Он заставил ее приехать и сидеть с детьми, пока сам развлекается с очередной подружкой, не с ней. После стольких лет пора перестать думать, почему она не подходит ему.
Марку подошел. Моне отвернулась. Она решила сосредоточиться на детях, разглядывала их лица, реакцию на внезапное появление отца. Они не бросились к нему, но и Марку со своими братьями и сестрами никогда не бежал к отцу, когда был маленьким. Они всегда приветствовали друг друга с теплотой, но сдержанно. Дисциплина всегда была на первом месте, как и сейчас.
- Вы еще здесь? - спросил Марку. - Я думал, вы уже куда-нибудь убежали.
- Торопиться некуда, успеем облазить все уголки, - ответила Моне и добавила: - Думала, мы не встретимся до ужина.
- Мой кабинет за стенкой, не могу сосредоточиться на работе.
Моне заметила, как Рокка поникла, и расстроилась, что они помешали отцу. Кажется, Марку решил испортить отношения с детьми.
- Хочешь присоединиться к нам, - намекнула она и посмотрела на детей. - Куда дальше?
- В зал для танцев, - ответила девочка.
- Мы идем в зал, ты с нами? - спросила многозначительно Моне и приподняла брови.
Рокка взглянула на отца с надеждой, но он обрубил ее на корню:
- Нет, много работы.
Моне снова почувствовала, как гнев закипает внутри. Неужели у него и правда нет свободной минутки? А может, он избегает общения с детьми? Но почему? Когда-то он был самым любящим, добрым и бескорыстным в семье Уберто.
- Как хочешь, а мы идем танцевать, - ответила Моне с сияющей улыбкой на лице.
- Я бы предпочел, чтобы дети отправились на улицу, - отозвался Марку.
- Это то, что они обычно делают, синьор?
-Да.
- И сколько отжиманий они должны выполнить? - съязвила Моне.
Марку резко выдохнул, видно, начал беситься. Он перешел на английский и сказал:
- Не провоцируй меня, тем более при детях.
- Почему бы тебе не пойти с нами? Расскажешь мне по пути о правилах и своих ожиданиях.
- Дети знают, - коротко ответил Марку.
Моне закусила губу как невысказанный протест. Он стал таким несговорчивым. Она исполнила что-то вроде поклона и ответила:
- Хорошо, сэр.
- Моне, - окликнул он ее с предостережением в голосе.
Она подошла вплотную к нему и тихо, так чтобы дети не услышали, сказала:
- Я здесь всего несколько часов, а мне уже кажется, что детям нужен новый папа.
- Не может быть и речи.
Она гордо вскинула голову. Их взгляды скрестились.
- Не нравится - уволь меня.
- Ты этого добиваешься?
- Нет. Все, что я хочу, - доброго, душевного Марку, который любит семью и не наказывает детей за их привязанность.
В небесных глазах хозяина дома сверкал гнев. Как он красив, но холоден и страшен. Он сам хотел, чтобы она приехала, это он кричал, что она нужна, так что придется терпеть ее помощь. Внезапно огонь в глазах погас, а ладонь, крепко сжимающая локоть Моне, разжалась.
- Я не монстр.
- Тогда не поступай как бесчувственный болван, - ответила она.
Там, где рука прикасалась к ее коже, побежали мурашки. Она отвернулась, протянула руку Рокке и Антонио.
- Я очень хочу посмотреть зал. Уверена, он шикарен.
Дети повели ее вдоль картинной галереи, затем спустились на два этажа вниз, через главный холл, по коридору в прекрасный зал с потолком, украшенным золотом и росписью. На стенах красовались фрески, а пол был выстлан мрамором.
Зал украшали три огромные люстры, а высокие окна заливали комнату светом.
- Волшебно! - выдохнула Моне, - мне кажется, здесь проходили невероятные вечера…
- Мама в первый раз танцевала на балу в этом зале, - сказала Рокка гордо. - Папа сказал, раньше балы проводились летом, потому что тепло и в саду зелено.
- Здесь красиво в любое время года, - ответила Моне. - Может, нам одеться и пойти на улицу? Посмотрите, какое солнышко.
- Там холодно, - сказала Рокка, - я скучаю по Сицилии.
- Нужно успеть повеселиться здесь по максимуму. Чем займемся после прогулки?
Дети растерянно переглянулись.
- Может, пойдем на рождественскую ярмарку? Здесь она лучшая в Италии.
- Нам нельзя, - хмуро отозвался Матео, когда они отправились в детскую.
- Почему? - удивилась Моне и остановилась между лестничными пролетами, чтобы подождать Антонио. - Там вкусная еда, елочные украшения ручной работы, сладости… Что может быть лучше?
Рокка потерла нос.
- Папа не разрешает. Он думает, что лучше чтение и спорт.
Она хмыкнула.
- Я это, кстати, терпеть не могу.
- Читать и заниматься?
- Да, потому что читаю я плохо, а Антонио вообще не умеет.
- Вы все будете превосходно читать, когда подрастете, - ободрила их Моне.
- Папа говорит, что жизнь - это не веселье, - добавил Матео. - Мы должны быть серьезными.
Моне закусила губу. Как же больно и грустно за малышей. Возможно, она нужна детям больше, чем предполагала.
У Марку возникли срочные дела. Моне ужинала с детьми одна.
- Я кое-что прочитала, - сказала Моне. - Оказывается, в Средние века по этой долине проходил единственный путь через Альпы, никто не мог продолжить путь, не заплатив пошлину. Люди, живущие здесь, были богатыми и влиятельными, - стала рассказывать она и потянулась за кофе. - Замки, как этот, всегда строились фасадом к долине, чтобы владелец видел, кто приближается. Тогда он останавливал путника и требовал деньги.
- Наш замок и правда древний, - сказал Антонио и облизнул ложку из-под десерта.
- Он был построен вокруг квадратной башни, - дополнил Матео. - Ее можно увидеть и сейчас, если внимательно смотреть. В башне есть комнаты, чтобы было больше места для жизни.
Внезапно появился Марку. Он подошел к столу, отодвинул стул и сел.
- Не только, - сказал он, - но и для проведения совещаний. Зал для танцев, который вы сегодня посещали, некогда был палатой для общественных собраний. Жители могли подавать петиции, прошения, жалобы владельцу земель.
Моне обрадовалась, что Марку все же нашел время на детей.
- Откуда можно увидеть квадратную башню? - спросил он.
- Из кухни, - сказал Матео, - потому что стены там очень толстые и все сделаны из камня.
- Главный вход, - предположила Рокка, смущенно поглядывая на отца.
- Твоя комната и комната синьоры, - предположил Матео, - там один дымоход, окна одно над другим и потолки с деревянными перекрытиями.
- Верно, - одобрил Марку и поблагодарил служащего, который появился из ниоткуда с кофе и десертом. - Вы можете отличить башню от новых построек по материалу, толщине стен и расположению окон. - И после небольшой паузы добавил: - Как прошел день?
- Хорошо, - кивнули дети.
- Что делали?
Дети не спешили отвечать. Моне сама в двух словах описала, где они были и что делали. Она прихлебнула кофе и взглянула на него поверх чашки. Ни на кого больше она не могла так смотреть, кроме него. Он всегда был подтянут и атлетичен, но сейчас, с годами Марку сделался необыкновенно мужественным, зрелым. Как бы она хотела сидеть с ним рядом и ничего не чувствовать. Вместо этого внутри все бурлило.
Хорошо, что она провела восемь лет в Лондоне. За это время она научилась самоконтролю и дисциплине. Он не мог ее раскусить.
- Как прошел ваш день, синьор Уберто? - спросила она с легкой улыбкой.
- Много звонков и онлайн-совещаний. Нью-Йоркская фондовая биржа показала на этой неделе свою неустойчивость и переменчивость. Больше звонков и консультаций, чем обычно.
Он посмотрел на детей, которые явно скучали от умных и непонятных слов.
- Кажется, они устали.
- Они заскучали от бирж и рынков.
Моне взглянула на детей. Десерт съеден или почти съеден. Антонио зевал во весь рот.
- Да, кажется, пора спать, но ты только пришел.
- Они привыкли.
- Марку, это неправильно, - не выдержала она, не заметив, что назвала его при детях по имени. - Я имею в виду, синьор… - добавила Моне.
- Можешь обращаться ко мне «Марку».
- Но мисс Шелдон…
- Она работает по найму, а ты… - голос его дрогнул, - я даже не знаю…
Моне раскраснелась, тепло разлилось по всему телу.
- Друг семьи?
- Да, пожалуй, - согласился он хрипловатым голосом.
В глазах промелькнуло что-то, из-за чего Моне почувствовала, что на самом деле он другое имеет в виду.
- Уже поздно, - решительно сказал он, вставая из-за стола.
К кофе и десерту он не притронулся.
- Отведи детей в спальню, не то они уснут прямо за столом.
- Хорошо, - ответила Моне и встала. - Пойдемте, милые, я провожу вас наверх, пора готовиться ко сну.
Дети поцеловали отца перед сном, потом он выпрямился.
- Когда уложишь детей, спустись в гостиную, хочу обсудить план на каникулы, - обратился он к Моне.
Спускаясь из детской в гостиную, Моне ненавидела себя за бешеный пульс. В животе порхали бабочки, а сердце переполняло воодушевление. На что она надеется?
Одна из работниц помогла найти гостиную, которую Марку предпочитает по вечерам. Моне тихонько приоткрыла дверь и увидела, что он сидит в кресле перед огнем и листает газету. Она вошла, он тут же обернулся.
- Спят? - спросил он.
- Да, - кивнула Моне.
- Сложно было? - спросил Марку и, сложив газету, отложил ее в сторону. - Ведь ты первый раз укладывала их.
- Сначала они болтали, я не мешала, им нужно было поделиться впечатлениями за день. Потом я рассказала сказку, мы прочитали молитву, и они уснули.
- Они же в двух разных спальнях. Как ты смогла это сделать?
- Мы были все вместе, а после молитвы я уложила каждого в свою кроватку.
- И они не протестовали?
- А должны были?
Марку замялся.
- Когда я их укладываю, они не хотят ложиться.
Моне скрестила руки на груди, чувствуя себя гувернанткой из исторического романа, которую вызвал для объяснений хозяин. Ей совсем не понравилось это чувство. Ей не нравилось объясняться перед Марку.
- Могу я сесть? - спросила она, - или мисс Шелдон стоя отчитывается?
Марку долго и пристально смотрел на нее, потом уголок его губ пополз вверх в улыбке.
- Садись, где хочешь.
Моне осмотрелась. В комнате было две зоны, несколько кресел и стульев располагались у камина рядом с Марку, другие в дальнем углу. Пришлось выбирать из ближних. Обивка была мягкой, приятной на ощупь, а подушки под спину - удобными. Моне расположилась и почувствовала себя лучше.
- Я знаю, почему дети не хотят спать, - сказала она, - если тебе интересно мое мнение.
- Ты здесь всего день, - мягко ответил он.
- У меня было достаточно времени, чтобы подумать, проанализировать, что я увидела и услышала. Дети хотят больше времени проводить с тобой, им не хватает внимания, вот и ложиться не хотят.
Марку молчал, потом пожал плечами и ответил:
- Я люблю их, но не могу быть мамой и папой. Что бы я ни делал, всегда будет мало.
- Им нужно твое время, любовь и общение.
- Ты так говоришь, потому что у тебя нет детей.
- Да, но и нет чувства вины, как у тебя. Я делаю свою работу хорошо, меня не за что чихвостить.
Он поднялся, не отрывая от нее взгляда.
- Хочешь выпить? Шерри или портвейн?
Моне открыла было рот, чтобы отказаться, но подумала: почему нет? Сегодня можно. С детьми хлопот не было, но день был полон переживаний и нервов, как и любой первый рабочий день. Она чувствовала, как напряжена шея и спина.
- Не откажусь, - сказала она.
Марку пересек комнату, подошел к столу, где стояли хрустальные графины и бутылки с известными дорогими лейблами. Он все еще был одет в черные шерстяные брюки и кашемировый джемпер, который выгодно подчеркивал статную фигуру. Кожа его сияла здоровьем, а черные волосы блестели под лампами. Он потянулся и достал бутылку с ликером и небольшие рюмки.
- Думаю, тебе понравится, - сказал он и налил ей и себе.
Они неосторожно соприкоснулись пальцами, когда он передавал ей ликер. Тут же по телу пробежал огонек даже от такого незначительного прикосновения, а сердце учащенно забилось. Переживая, что он может что-то заподозрить, она тут же уткнулась в напиток и вдохнула его насыщенный аромат вишни, шоколада и высушенных на солнце фруктов.
Моне глотнула и вспомнила, как проводила летние каникулы с семьей Марку. Его отец снял огромную виллу с большим бассейном. Она не вылезала из него целыми днями. Для тринадцатилетней девочки это были самые классные каникулы, особенно когда Марку приехал на три недели. Для нее он был богом - загорелый, сильный, подтянутый и невероятно обаятельный. Она не могла смотреть на него без желания прикоснуться и поцеловать. Он болтал о девчонках, с которыми встречался, а она молча мечтала быть одной из них.
Жар от портвейна смешивался с ноющим чувством несбывшейся мечты.
Что толку вспоминать прошлое. Ничего хорошего из этого не выйдет.
- Итак, Виттория, - сказала Моне, пытаясь сосредоточиться на деле. - Как вы познакомились? Какие-нибудь пикантные подробности? - спросила она как можно непринужденнее.
Он удивленно поднял бровь и опустился в кресло.
- Ничего интересного. Без романтики. Я женюсь ради детей, так что…
- Значит, - протянула Моне, - ты ее… не любишь?
- У нас симпатия.
- Звучит ужасно.
- С Галетой брак был по расчету, но она оказалась любящей матерью и души в детях не чаяла.
- Значит, обязанность Виттории - заботиться о детях, которых родила Галета?
- Что за вопрос?
Моне закусила губу. Как сильно он изменился. Раньше он был любящим, нежным, добрым, остроумным. Она скучала по нему прежнему, именно такого отца достойны его дети.
- Хотела бы я сказать, что восхищаюсь женщиной, которая согласилась на такую жизнь, но не могу. Мама была бы счастлива выйти замуж за какого-нибудь состоятельного мужчину, чтобы тот содержал ее. Вместо этого она провела всю жизнь, так и не став невестой. Она хотела казаться независимой, но в глубине души страдала от неприкаянности. Она жила только за счет таких мужчин, как твой отец.
- Он заботился о ней до последнего дня, - сказал Марку.
Моне тяжело вздохнула и закрыла глаза.
- Прости, я не должна так много говорить, ты меня не для этого позвал. Давай перейдем к делу.
Он усмехнулся:
- Ты неожиданно стала еще более официальной, чем моя чопорная мисс Шелдон…
- Я здесь, чтобы помочь, - серьезно сказала Моне. - Какой у тебя план? Когда ты уезжаешь? Есть ли что-то, что мне нужно знать?
- Я уеду послезавтра, сначала в Палермо, затем в Рим, вернусь в четверг.
- Как ты все это успеешь?
- Мой личный вертолет прибудет в Аосту завтра во второй половине дня, с восходом солнца в среду мы вылетим в Рим. Если погода позволит, то после обеда в четверг я уже буду дома. Если погода испортится, то поеду на машине из Милана.
- Значит, мы ждем тебя в четверг.
- Да, я бы хотел провести вечер с детьми, в пятницу уеду в Рим, чтобы забрать Витторию.
Моне еле сдержалась. Он и дня не выделил на детей перед поездкой. Вместо этого она лишь кивнула. Это не ее дети, а временная работа.
Несмотря на старания, он что-то прочитал на ее лице, потому что нахмурился и спросил:
- Ну а теперь что я не так сказал?
- Ничего, не важно.
- Нет, важно. Я хочу понять.
- Нет, - ответила она тихо, но уверенно.
Он процедил сквозь зубы:
- Я знаю тебя, как никто в нашей семье.
- Это ни о чем не говорит, - заспорила Моне, - если бы ты меня знал, ты бы… - Она оборвалась и крепко сжала губы, пытаясь сдержать весь ворох накопленных обид, который вот-вот вырвется наружу.
Гнев и боль переполняли. Это отравляло каждый день ее существования. Она снова чувствовала себя маленькой девочкой, неловкой, угловатой, с матерью, которая никогда не имела своего угла.
- Я бы что? - переспросил Марку.
Она отрицательно покачала головой. Нужно двигаться дальше, пережить эти три недели и вернуться к нормальной жизни. Тогда она сможет навсегда забыть о Марку Уберто.
- День выдался длинный, я устала, лучше пойду к себе.
- Конечно, - коротко ответил он и встал.
Она тоже встала.
- Увидимся утром?
- Скорее всего, нет, постараюсь быть к ужину.
- Если ты не против, не буду говорить детям про совместный ужин, чтобы они не расстраивались, если ты не придешь. Лучше не обнадеживать.
- Это замечание?
- Нет, просто не нужно обещать того, что не сможешь выполнить наверняка.
- Я стараюсь изо всех сил. - Он подошел к ней вплотную. - Ты не знаешь, через что я прошел, когда умерла Галета. Один с новорожденным на руках и двумя маленькими детьми. Это изменило меня.
- На правах человека, который раньше был тебе другом, повторюсь: детям нужно нечто больше, чем мать по документам. Им нужен ты, забота…
- Но я забочусь!
- Тогда не бросай их на Рождество, останься!
- Но Виттория ждет предложения, она ясно дала это понять.
- Привези ее сюда. Можете провести праздник в кругу семьи, а потом поедете кататься.
- Мы вернемся сюда после поездки. Это всего одно Рождество. У детей их будет еще много.
- А что, если она захочет кататься в горах или романтическое Рождество каждый год?
- Этого не будет.
- Почему ты так уверен? Что ты о ней знаешь? Полюбит ли она детей? Я, как никто, знаю, каково это - быть на втором плане в романтических историях родителей. Это больно, Марку, очень.
Голос дрогнул. На глазах появились слезы. Боль смешивалась с чувством несправедливости и детскими обидами.
- Но я стараюсь, - сказал он и приобнял ее за спину.
Она моргнула, чтобы сбить слезы. Глаза блестели, как бриллианты, от стоящей в них влаги.
- Правда? - спросила она
- На что ты намекаешь?
- Дети даже не знали, что ты умеешь играть на пианино. Они не знали, что ты любишь музыку, искусство и красоту.
- Раньше - да, теперь - нет, - сухо ответил Марку.
- Очень жаль, каждому нужна красота, чтобы чувствовать жизнь. И детям тоже…
- Зачем? Чтобы однажды ее у них отняли?
- Красота помогает преодолеть боль. Она, как любовь, исцеляет, восстанавливает.
- На сегодня достаточно, - прохрипел он, наклонился и жадно припал к ее губам.
Моне напряглась от неожиданности, но, как только почувствовала его губы на своих, волнение как рукой сняло. Марку обхватил ее за талию и крепко прижал к себе. Подростком она мечтала об этом каждый день. Его тело, мужественное, стройное, так плотно прижималось к ее, что по ней бежали электрические искры.
Его запах, бархат губ перенесли Моне на восемь лет назад. Ей восемнадцать. Она страстно желает его. Они в шикарной спальне Марку в Палермо. Первый раз он поцеловал ее в дверях между гостиной и кабинетом, в считаные минуты они оказались на широкой постели Марку. Он крепко прижимал ее телом к кровати, руки, ноги, пальцы переплетались. Она в неистовом порыве то и дело приподнимала бедра, одержимая желанием отдаться ему до конца.
Будто они начали ровно с того места, где остановились тогда. Страсть, безумная, сильная, но горькая. Желание порождало гнев и боль, потому что он не заботился о ней, хотел обладать, как его отец хотел видеть в своей постели ее мать. Уберто женятся на других, другие рожают им детей. Противоположные чувства разрывали на части, ее бросало то в жар, то в холод. Сегодня он переспит с ней, а завтра улетит делать предложение Виттории.
Лишняя, та, кого используют, чтобы удовлетвориться и забыть. Она с силой толкнула Марку в грудь и высвободилась. Он опустил руки. Моне сделала шаг назад. Пульс стучал в голове, тело трясло. К нему влекло и отталкивало одновременно.
Дура! Годы прошли, а она так и не повзрослела. Рядом с ним она сама не своя.
Моне метнула на него гневный взгляд и выбежала из комнаты.
Поразительно. Каким живым Марку себя почувствовал. Кровь забурлила в жилах, тело налилось силой, мышцы напряглись, а сердце выдавало мощные удар за ударом. Она сводила его с ума больше, чем кто-либо. Как раньше.
Почему? Запретный плод сладок? Она для него символ молодости, девственности? Он смотрел на закрытую дверь.
Нельзя поддаваться животному влечению. Именно это он внушал детям последние три года. Жизнь серьезная штука, она не про веселье и удовольствие, а про выживание и борьбу, дисциплину и долг. Он учил их, что всему должна быть причина, каждое действие взвешено.
Страсть, вспыхнувшая с новой силой сегодня, не поддавалась рациональному объяснению. Пресечь это на корню - его обязанность. Живи по канонам, кои проповедуешь.
Порядок, предсказуемость, самоконтроль. Как отец, он должен защитить детей от хаоса внешнего мира, подготовить к ударам судьбы.
Много раз жизнь пинала его, пока он не дошел до правды: эмоциям и чувствам доверять нельзя. Только холодная голова, цепкий ум и развитый интеллект способны оградить от ошибок. Марку не рассказывал детям сказок про надежду, честность и доброту. После смерти Галеты он многое переосмыслил. Теперь ему казалось, что детство и юность он провел в розовых очках и вдруг прозрел.
Поцелуй Моне - ошибка. Такого больше не повторится.
Бог мой! Что произошло?
Моне металась по комнате, не в силах усидеть на месте. Ее шаги заглушал лежащий на полу кремово-персиковый персидский ковер. Шторы из итальянского шелка были в тон, на панелях в изголовье кровати в спальне те же оттенки.
Она позволила себя поцеловать! Щеки горели румянцем, глаза сияли, а губы припухли от страстного поцелуя, потому что он чуть не зацеловал ее до беспамятства. Моне прикоснулась подушечками пальцев к губам. Это было так приятно, так живо, так возбуждающе. Она сама хотела, чтобы он поцеловал ее, уже несколько дней не могла отделаться от мысли, каково это - снова ощутить его губы на своих.
Сегодняшний поцелуй воскресил прошлое, выбил ее из равновесия. Иммунитета к нему все еще нет. С первого дня в Кастильо она знала: его мучает то же, что и ее. Каждый день их обоих терзали возбуждение, воспоминания и едва сдерживаемая страсть.
Внезапно раздался уверенный стук, дверь открылась. Моне встала и прошла на середину комнаты. Марку вошел. Он поднес указательный палец к губам, показывая ей сохранять тишину.
- Давай не будем вовлекать детей, - сказал он.
- Не припомню, чтобы я тебя приглашала.
- Мне бы не пришлось приходить, если бы ты осталась и мы спокойно поговорили.
- Нечего обсуждать, - отрезала она.
Моне немного потрясывало, зубы стучали от напряжения. Она мечтала завернуться в теплый свитер или одеяло. Естественное желание спрятаться и пережить еще раз поцелуй захватило ее разум.
- Мы оба знаем, это было недопустимо.
- Ты права. Я не могу сделать предложение Виттории, целуя тебя.
Моне содрогнулась. Он должен обручиться с Витторией, иначе не миновать беды.
- Обещай, что этого больше не повторится.
Он прожигал ее взглядом.
- Я больше не прикоснусь к тебе, пока состою в других отношениях.
- Хорошо.
- Может, стоит продолжать отношения с тобой?
Моне застыла от изумления. Моргнула.
- Собирался делать предложение другой, вот и делай.
- Я ищу мать детям.
- В среду вечером ты будешь с Витторией и в пятницу тоже. Могу тебя заверить, со мной дети в безопасности.
- Не сомневаюсь. Ты им нравишься.
- Тогда сосредоточься на Виттории, а я на детях, и нам не придется больше это обсуждать. Поцелуй был ошибкой, мы оба это признали.
Моне помолчала, но потом спросила:
- Ты расскажешь ей, что произошло?
После некоторых раздумий он кивнул, развернулся и вышел, оставив ее в еще большем замешательстве.
Воспоминания о поцелуе не давали спать всю ночь. Каждый раз, когда она забывалась, ей снились его объятия, как они отдаются друг другу и наконец доходят до кульминации, завершая то, что начали еще в юности. К утру Моне была так измучена, что желала лишь одного - поскорее вернуться в Лондон. И не потому, что он мог наброситься и овладеть ею, а потому, что она не доверяла себе.
Тот поцелуй ночью… он разбудил что-то мягкое, вязкое и опасное внутри ее. Он заставил ее вновь почувствовать то, что она тщетно пыталась забыть все эти годы.
Он должен уехать как можно скорее, сделать Виттории предложение. Лондон никогда еще не был для нее таким привлекательным.
После завтрака Моне с детьми отправилась в деревню. Они пинали снег, баловались, ковыряли лед, говорили обо всем и ни о чем. Их болтовня звучала так мило, что Моне улыбнулась. Дети - золото, они так добры друг к другу и заботливы. Марку мог быть строгим и отчужденным, но дети у него - само очарование.
- О, там снова рождественская ярмарка, - заметила Рокка и указала пальцем на палатки, выстроившиеся рядами в римском театре. - Как бы я хотела пойти и посмотреть.
- Я спрошу вашего отца, - ответила Моне.
- Он откажет, - отозвался Матео.
- Почему?
- Он не любит Рождество, - призналась Рокка. - Всегда злится, когда речь заходит о празднике.
Моне поправила перчатки.
- Вот почему замок до сих пор не украшен и елки нет.
- У нас не было рождественской ели, - рассказала Рокка.
- Даже в Палермо? - уточнила Моне и с удивлением обнаружила, что дети дружно закивали.
Безумие. В Палермо, в Палаццо, Рождество было одним из важнейших праздников. За шесть лет, проведенных в семье Уберто, Рождество всегда праздновали с размахом начиная с восьмого декабря, когда вся семья и слуги собирались и украшали Палаццо, наряжали огромную ель.
- Когда я жила в Палермо, ваш дед Матео обожал Рождество.
Дети пожали плечами и переглянулись. Моне почувствовала, что они заволновались. Кажется, они что-то скрывают.
- Расскажете, в чем, собственно, дело? - спросила она. - Врушки из вас никудышные. Я знаю вашего отца много лет. Почему у вас нет ни елки, ни украшений?
- Потому что именно в Рождество умерла мама, - выпалила Рокка.
Матео грустно кивнул.
- Шестнадцатого декабря.
- После того, как родился Антонио, - добавила Рокка.
-Я, - подтвердил Антонио.
Шестнадцатое декабря было вчера. Галета умерла три года назад вчера. Моне ахнула.
- Антонио, у тебя был день рождения?
- На прошлой неделе, - ответила за малыша Рокка и погладила его по голове.
Сердце Моне разрывалось. Бедные детки, такие маленькие, а сколько перенесли! Столько переживаний, боли, потерь. Потом она подумала о Марку и их разговоре прошлой ночью. Кажется, она поняла его отчаяние и боль. Три года он тщетно пытался пережить смерть жены и хотел, чтобы мытарства закончились.
- Холодно, - сказала Рокка и похлопала в ладоши, чтобы согреть руки.
- Пора двигаться, если вы не хотите превратиться в сосульки.
Антонио засмеялся и взял Моне за руку. Матео пошел впереди, но внезапно остановился.
- Что случилось?
- Я вспомнил, у нас была настоящая рождественская елка, - сказал он тихо, - и рождественский вертеп, но отец оставил его в Палаццо.
Моне знала, что в Палермо в доме Уберто был прекрасный вертеп ручной работы, изображающий сцену рождения Христа. Ему было несколько сотен лет, и ее всегда восхищало изящество исполнения.
- А что, если мы немного попразднуем? - предложила Моне. - Может, нам стоит напомнить ему, как прекрасно Рождество.
- Ему не понравится, - вздохнула Рокка. - Однажды мы попытались нарядить маленькую елочку в детской, а он выбросил ее.
- Он не сможет выбросить что-то, что куплю я, а значит, будет мое, - подмигнула Моне.
- Папа заставит вас.
- Нет. Он не может, я не его собственность.
Дети с сомнением посмотрели на нее. Моне это совсем не понравилось. Она не боялась Марку, но дети даже не подозревали, что именно семья Уберто научила ее любить Рождество. Она приложит все силы, чтобы подарить детям хоть чуточку того волшебства, которое случается с каждым ребенком в этот светлый праздник.
- Я понимаю ваше волнение, - сказала Моне весело, - но что насчет меня? Я не собираюсь оставаться на Рождество без веселья. Повсюду висят невероятные украшения, витрины магазинов и окна ресторанов похожи на миниатюрные сказочные истории. В Лондоне сейчас прекрасно. Даже в магазине, где я работала, всегда ставили елку и украшали салон к празднику.
- То Лондон, - вздохнул Матео, - а это Италия.
- Итальянцы любят Рождество и сицилийцы.
- Кроме папы. Лучше сначала спросить разрешение, - сказал Матео и взглянул на сестру с братом. - Сюрпризы он ненавидит.
- Хорошо, я спрошу, потому что я ненавижу расстраиваться.
Марку успел к ужину. Моне хотела поесть у себя, чтобы отец мог поужинать наедине с детьми, но Марку посчитал, что няня должна сопровождать детей везде и всегда.
Она старалась как можно меньше говорить, чтобы отец и дети сами поддерживали беседу, но Марку был скуп на вопросы, а дети ничего не рассказывали, и разговор закончился, не успев начаться. Какое счастье было встать из-за стола, но Марку окликнул ее на лестнице и сказал, что ждет ее внизу.
Моне кивнула и продолжила собирать детей ко сну. Она все еще не могла смириться, что он не обнимал, не целовал детей и не говорил приятных, теплых слов, когда желал спокойной ночи. Как будто дети растут не в семье, а в армии. Сердце болело и за детей, и за Марку, ведь они все были глубоко несчастны.
Через полчаса она спустилась к Марку в ту же маленькую гостиную. Теперь она знала, почему он так любит именно это место. Окна закрывались деревянными ставнями, сохраняя тепло, в камине можно развести огонь и сидеть близко, наслаждаясь теплом и уютом очага.
На потолке, как и в ее комнате, отчетливо видны были балки. Стулья и софа обиты парчой цвета спелой тыквы. Крышки столов покрыты голубой мозаикой. По одной стене располагались застекленные книжные шкафы, а по другой были развешаны картины в розовых, голубых и оранжевых тонах. Обстановка в комнате говорила сама за себя: элегантно, дорого, стильно. Моне еще раз убедилась: никто лучше итальянцев не знает, как сочетать фактуры, ткани и цвета.
- Я переживаю за детей, - сказала она и села на тот же стул, что и вчера.
- Что случилось? - спросил он, отрывая глаза от книги.
Вчера вечером она лежала на столе возле кресла. Моне пробежала взглядом по названию. Что-то о политике, экономике и курсах валют. Она бы не смогла читать о таких сложных вещах, но она не банкир и не инвестор.
- Дети повергли меня в шок сегодня.
- Как так? - спросил Марку настороженно.
- Они сказали, что не празднуют Рождество, но я не поверила. Мы всегда отмечали этот праздник в Палаццо.
- То было раньше, - серьезно сказал он и отложил талмуд на столик у кресла. - Мы больше не носимся вокруг Рождества, как курица с яйцом. В свете последних событий это неуместно.
Моне решила «включить» дурочку.
- Каких событий? Неужели церковь перестала праздновать рождение Христа?
- Конечно нет.
- Тогда где вертеп с изображением таинства рождения? Рокка и Антонио как раз в том возрасте, когда им было бы очень интересно рассматривать сцену и слушать истории о волхвах. В Палермо был такой красивый вертеп, я до сих пор его помню до мелочей.
- Но мы не в Палермо сейчас.
- Ты не мог привезти или купить им новый, чтобы они могли почувствовать дух Рождества?
- Мы здесь всего на три-четыре недели, глупо тащить сюда такую огромную штуковину на пару недель.
Она подарила ему долгий и пронзительный взгляд.
- Значит, лыжи с коньками ты привез, а чтобы Рождество праздновать, ничего?
Он заерзал на стуле.
- Мы не празднуем Рождество.
- Почему? Это всегда было чем-то особенным в вашей семье.
- Раньше да, - ответил он, поднялся и подошел к камину добавить дровишек в огонь. - Все изменилось. Сейчас у нас другие традиции и ценности.
- Зачем лишать детей чуда Рождества?
- Я так решил.
- Детям не хватает волшебства.
Он бросил полено в огонь и повернулся.
- Как они могут скучать по тому, чего не помнят?
- Матео помнит. Он рассказывал сегодня, каким было Рождество раньше, а малыши, разинув рты, слушали.
- Я решил и не изменю своей позиции. В нашей семье Рождества больше нет, - твердо ответил он, выпрямился и заложил руки за спину.
Моне пристально посмотрела на него. Их взгляды встретились.
- Для меня Рождество важно, не собираюсь от него отказываться. Этого не было в нашем уговоре, так что отмечу его по полной в ближайшие две недели, с елкой, рождественскими песнями, печеньем и…
- В свободное время делай, что хочешь, но не вовлекай детей.
Моне чуть не подавилась смехом. И какое же время, интересно, он называет «свободным»?
Марку стиснул челюсть, лицо стало еще мрачнее. Над чем она смеется?
- Марку, подумай, - сказала она мягко. - Ты привез меня сюда. Запасной няни нет. У меня нет выходных и свободных часов. У меня нет отдельных уроков с детьми, я с ними все время с утра до вечера.
Какое свободное время?
- У тебя есть свои комнаты. Там можешь делать, что хочешь, но не в детской и не в игровой.
- Значит, я могу украсить комнату?
- Да, - сказал он с сомнением в голосе. - Но не приводи туда детей.
- Ты себя слышишь? Это смешно. Когда ты стал таким чудовищем, Марку?
- Я не люблю Рождество, - резко ответил он. - Не вводи детей в заблуждение. Да, мы наслаждаемся декабрем, зимой, но так, как я считаю лучше для них.
- Значит, для тебя нет чуда Рождества?
Он посмотрел на нее из-под сдвинутых бровей.
- Чудес не бывает.
С этими словами он схватил кочергу и стал остервенело шевелить дрова в камине. Искры полетели в комнату.
-Ты не знаешь, чтобы судить. Оставь эту затею с Рождеством.
Слова обжигали, как искры из камина. Моне помолчала немного, позволила словам проникнуть внутрь, догореть, затем вздохнула и тихо произнесла:
- Кажется, я поняла. Это из-за Галеты.
- Она была дома с семьей и новорожденным сыном, - голос его дрогнул, - затем Господь забрал ее.
Моне глубоко вдохнула.
- Бог не забирал ее. Галета человек, она смертна, и ее тело не выдержало.
- Твою ж мать! - выругался он.
Это прозвучало не столько грубо, сколько с болью.
- Забрать мать у троих детей, - процедил он сквозь зубы и отбросил кочергу в сторону. - У детей, которые не успели от груди отлучиться. А новорожденному было всего несколько дней. Я не знал, как справляться без нее. Так что не говори мне о вере, потому что, если бы ты потеряла столь близкого человека, ты бы тоже усомнилась в Господе.
Он вышел.
* * *
Утром Марку уже не было. Он оставил записку, чтобы она неукоснительно следовала его инструкциям. Оставил свой номер телефона.
Моне оделась и отправилась в детскую. Пока дети ели, они обсуждали, чем сегодня займутся.
- Пойдемте к нашему повару и попросим, чтобы она вечером разрешила нам занять кухню и приготовить печенье. Какие вам нравятся? В Палаццо мы пекли вкуснейшее печенье с начинкой из инжира, изюма, грецких орехов и апельсиновой цедры, - сказала Моне.
Элиза, которая как раз пришла забрать пустые тарелки, улыбнулась, когда услышала про сицилийское печенье.
- Боюсь, кучидатти слишком сложно и у повара наверняка не все ингредиенты есть. Канестрелли или пицикатти вы легко приготовите. Хотите, я спрошу.
Дети дружно согласились. Элиза ушла, а Моне помогла Антонио одеться. Матео и Рокка справились сами.
- Чем еще займемся? - спросила Моне, наслаждаясь их улыбками.
- А что можно? - спросил Матео.
- Пойдемте на рождественскую ярмарку, - сказала Моне. - Покушаем, а когда вернемся, поищем украшения, чтобы нарядить елку.
- Но у нас елки нет, - заметила Рокка.
- Значит первое, чем займемся, - найдем подходящую елку, затем попросим кого-нибудь помочь нам срубить ее и принести сюда.
Матео с недоверием посмотрел на Моне:
- Отцу не понравится.
- Мы не будем ставить елку в его спальне, в кабинете или в гостиной. Почему бы нам не украсить детскую?
Моне обратила внимание, как занервничали дети.
- Или, - задумчиво протянула она, - поставим ее в моей комнате. Вечером с ней будет уютнее, а днем она наполнит воздух невероятным ароматом хвои.
- Я тоже хочу елку, и огоньки, и украшения, - протянул Антонио.
Моне посадила малыша к себе на колени.
- Ты всегда можешь прийти ко мне в комнату. Мы можем молиться перед сном и читать сказки там. И празднично, и таинственно. Печенье, молоко и истории на ночь у елки каждый вечер. Что скажете? - Моне переводила взгляд с одного ребенка на другого.
- Это мило, - вздохнула Рокка.
Матео все еще сомневался.
- Папа скажет, что мы его обманули.
- Тогда не будем ничего делать, - сказала Моне. - Меньше всего я хочу неприятностей. Рождество - это радость и счастье, а не проблемы и переживания.
Минуту все молчали, потом Антонио спросил:
- Значит, вы не будете ставить елку, синьора Уайлд?
- Я бы все равно хотела елку, маленькую, чтобы поставить на стол, - призналась Моне.
- Или на столик у дивана, - сказала Рокка. - Так вы сможете видеть ее из спальни.
- Отличная идея, - улыбнулась Моне, - можете помочь нарядить.
-И я хочу, и я хочу, - закричал Антонио. - Можно я буду помогать?
- Мы сможем заходить к вам перед сном и говорить елочке «доброй ночи». Это не так уж подло. Мы просто желаем спокойной ночи, папа не сильно рассердится.
Рокка взглянула на Матео, а потом на Моне.
- Он рассердится не на нас, а на Моне, - добавила она.
- Но мы же не хотим, чтобы папа злился на синьору, - сказал Матео серьезно. - Не честно, что ей попадет из-за нас.
- И правда, - согласилась Рокка.
Матео покачал головой.
- Папа не кричит и не ругается. Он хмурится так, что кажется, он никогда больше не улыбнется.
- Я знаю, - сказала Моне. - Он часто улыбался, когда был моложе. В детстве он был очень улыбчивым мальчиком.
- Он улыбался, когда мама была жива, - сказал тихо Матео. - Я помню наше последнее Рождество до рождения Антонио. - С этими словами он повернулся к сестре. - Ты помнишь, Рокка? Это было лучшее Рождество в жизни.
Дети замолчали. В груди Моне защемило.
«Это было лучшее Рождество»…
Их откровенные слова отозвались горечью и состраданием. Моне захотелось обнять всех троих и прижать к себе. Как же им тяжело - потерять мать, а затем и отца, потому что на самом деле они потеряли и Марку, нежного, доброго, понимающего. Он утратил любовь и радость к жизни. Трагедия на трагедии. Она медленно выдохнула и тихо произнесла:
- Я уверена, что когда-нибудь у вас снова будет Рождество. Я обещаю.
Моне протянула руку и погладила Рокку по волосам. Та подалась вперед в ответ на ласку. Моне еще раз погладила ее по голове.
- Может быть, пора ему напомнить, как прекрасно Рождество.
День выдался суматошный. Они пекли печенье, дружно ели его, затем бродили в саду в поисках подходящего дерева. Прошло больше часа, прежде чем они нашли то, которое понравилось всем. Потом они искали садовника, чтобы срубил ель.
Они наперебой обсуждали, куда лучше поставить елку в комнате Моне, в то время как Антонио голосил, что хочет елку в детскую. Матео был непреклонен. Отец будет в ярости, если увидит елку в детской, и Моне была с ним согласна.
- Мы не хотим сердить папу, - сказала она.
В итоге елку установили, и пошли разговоры про украшения. Дети вырезали снежинки из бумаги, раскрасили несколько звездочек, а потом появился дворецкий и принес коробку с чердака. Дети с восторгом разбирали игрушки из хрупкого стекла, рассматривали ангелочков, волхвов, вырезанных вручную, овец и пастухов, разных животных. Они все еще перебирали игрушки, когда дворецкий снова появился в дверях и принес гирлянду.
Дети оставили коробку с игрушками и ринулись развешивать огоньки. Елка была готова, и дети захотели ужинать на полу у елки. Повар приготовила для них пиццу. Довольные, дети уселись у камина под елкой, ели пиццу и самодельное печенье. Моне улыбалась. Дети были довольны, глаза их светились радостью. Она говорила себе, что все в порядке, хотя внутри все сжималось от волнения и тревоги.
Марку будет недоволен, когда приедет. Вероятно, придет в бешенство. Ничего, она справится.
Готовясь ко сну, малыши живо обсуждали невероятный, чудесный день, как они искали елку, как выбирали украшения, как пекли печенье.
К счастью, Марку не приедет завтра и у них будет еще один прекрасный день, полный удивительных рождественских приготовлений.
Предупреждения о снежной буре тревожили Марку. Он постарался как можно раньше закончить дела, прыгнул в вертолет и отправился домой. Вскоре стало ясно, что приземлиться в Палаццо невозможно из-за обильного снегопада и сильного ветра. Он понял, что сможет добраться домой только на машине из Милана.
Помощница забронировала для него машину, и уже через полчаса Марку оказался на земле за рулем привычного авто. Марку попытался расслабиться и просто наслаждаться дорогой. Прогнозы погоды не радовали. Тучи сгущались, а синоптики передавали сильнейший в этом году снегопад.
Он ехал и думал о детях, надеялся, что Моне вывела их погулять, подышать свежим воздухом и заняться спортом. Мысли о детях то и дело норовили скатиться на Моне.
Он думал о ней даже вчера вечером, когда они с Витторией отправились на ужин. Он сидел напротив нее за столиком и думал, что, возможно, Моне права, что он совершает ошибку. Пока он слушал, как Виттория болтает о путешествии, людях, с которыми встретится, вечеринках, в груди у Марку все сжалось в тугой болевой комок. Она ни разу не спросила о детях, ни разу не побеспокоилась, как они останутся на праздники без отца.
Что, если она такая же черствая и холодная, как он? Что, если дети будут больше страдать, если он женится на ней?
- Мне нужно тебе кое в чем признаться, - сказал он серьезно и положил вилку. - Я поцеловал девушку, которая приглядывает за детьми, пока мисс Шелдон в отъезде. Этого не должно было случиться и больше никогда не повторится, но я не мог от тебя это скрывать. Прости.
- Если это было один раз и больше не повторится, зачем ты об этом рассказываешь? - спросила она равнодушно.
- Потому что я чувствую себя отвратительно.
Она спокойно посмотрела на него, пожала плечами и ответила:
- Я никогда не считала тебя святошей.
- Но я не смогу это держать в себе, когда мы поженимся.
«Если мы поженимся», - добавил он про себя и поймал себя на этой мысли.
Он же не сомневается?
Он не может позволить Моне перевернуть все вверх дном.
- У мужчин случаются интрижки, - продолжила Виттория рассудительно, - у женщин тоже, это природа.
- Я никогда не предавал Галету. Тебя я тоже обманывать не стану, если мы поженимся, - хмуро ответил он.
- Если? - эхом переспросила Виттория. - Ты не уверен?
Она наклонила голову набок, и прекрасные локоны заструились по плечу.
- Всего несколько дней, ты уже целуешь эту новую няню, а теперь сомневаешься в наших отношениях. Может, ты любишь ее?
- Любил, когда был молод. Еще до того, как женился на Галете.
- А может, ты до сих пор?
После ужина Марку отвез Витторию в апартаменты. Она не пригласила его на кофе, он и не хотел. Повернулся и пошел к машине, сел за руль. Поцелуй с Моне изменил все, хотя не должен был. Мимолетный, неглубокий, он длился меньше минуты, без прикосновений, и все же Марку представлял ее обнаженной, потому что прекрасно помнил прелестные формы с юности.
Ее мягкая, упругая грудь упиралась ему в торс, округлые бедра прижимались к паху. Он ощущал жар от ее стройного тела и ее запах ванили и апельсина. Она пахла летом, ее аромат еще долго стоял у него в носу после поцелуя. Этот запах перенес его в прошлое и невольно заставил думать о доме, о юности.
Все та же девчонка, сильная, сообразительная, оригинальная, самобытная, она повзрослела, стала раскрепощеннее, увереннее. Такой, как Моне, он не встречал. Она была полной его противоположностью, но почему-то это казалось естественным и даже милым…
Он мысленно приказал себе успокоиться. Марку чувствовал, как напряжены его мышцы, как скованы конечности. Ему все еще нужна жена. На Галете он женился не по любви, но он уважал ее. Витторию он тоже уважает. Любовь пришла бесплатным бонусом. Безопасность, стабильность - вот что самое главное. Он не собирается жертвовать психическим здоровьем детей ради мимолетных романтических отношений.
Нужно взять себя в руки и побороть это животное чувство. Он не позволит минутной слабости разрушить его планы. Решение принято, и он не отступится. Марку вдохнул и медленно выдохнул. Включил дворники на полную мощность, снег залеплял стекло быстрее, чем они справлялись. Сильный ветер бежал поземкой и тут же заметал следы колес. Дорога домой будет не из легких.
Марку добрался домой ночью. Дети давно спали. Он заглянул к ним, а затем отправился к Моне и постучал в дверь.
Ответа не было. Неужели тоже легла спать? Он уже развернулся, чтобы уйти, как она высунулась из-за двери. Волосы ниспадают на плечи, а глаза необычайно яркие, в контраст с белоснежной кожей.
- Я тебя разбудил? - спросил он, немедленно чувствуя укол совести.
- Нет, я читала в постели.
- Как дела с детьми? Ты не звонила, надеюсь, все в порядке?
- Да, время летит незаметно. Мы прекрасно ладим.
Что-то в ее голосе насторожило его. Марку заволновался.
- Чем вы занимались?
- Пекли печенье, играли в снегу, - улыбнулась она во все тридцать два зуба.
Она все еще выглядывала из-за двери так, что Марку не видел ничего, кроме ее головы и части плеча. Он еще больше засомневался.
- Много гуляли и…
- Чем больше ты говоришь, тем больше я подозреваю обратное, - сказал Марку.
- Почему?
- Кажется, ты намеренно хочешь показаться счастливой.
- Но так и есть. Мне нравится проводить время с детьми.
Тут-то он углядел серебряный огонек поверх ее головы, принюхался и почувствовал тонкий аромат хвои. Марку подошел к ней вплотную, толкнул дверь и увидел небольшую елку, украшенную огнями, гирляндами и игрушками, а божественный аромат наполнял комнату праздником. Он тут же почувствовал ностальгию.
С минуту он молчал и смотрел на дерево, затем глубоко вздохнул, пытаясь справиться с нахлынувшими воспоминаниями, и сказал:
- Я думал, мы договорились: никаких деревьев и украшений…
- Я никогда не соглашусь, - в сердцах ответила она и скрестила руки на груди.
- Не важно. Ты здесь и будешь выполнять то, что я скажу.
- Нет, я здесь, потому что ты смог доверить своих детей только мне.
- Я не праздную Рождество, Моне.
- Прекрасно, но какое право ты имеешь лишать их праздника? Им нельзя насладиться красотой и волшебством?
Я поняла, ты скорбишь, но дети? В чем они виноваты? Вместо того чтобы помочь им пережить потерю матери, ты наказываешь их еще больше. Ты превращаешь утрату матери в утрату надежды.
- Чепуха! - перебил он.
Голос стал громче, жестче. Он начинал закипать. Моне испытывает его терпение. Он прикрыл за собой дверь и оказался в ее комнате.
- Ты слишком долго прожила в Англии. Тебе промыли мозги. Идея Рождества - сплошная коммерция.
- В Сицилии Рождество совсем не то, нет мыслей о елке, украшениях и подарках. Я дарю детям подарки на Крещение, увидишь, как они ждут Бефану и радуются конфетам и подаркам. Они получают игрушки и сладости, если вели себя хорошо. Это наша семейная традиция, наше наследие. Нам не нужно это твое британское Рождество.
Она помолчала, затем тряхнула головой.
- Прекрасно. Им не нужен праздник, тебе не нужен, а мне нужен. Рождество - неприкасаемый, священный праздник, я не собираюсь от него отказываться. Если тебя это не устраивает, отправь меня обратно в Лондон. Ты не прав, и точка. Более того, ты отвратителен.
- Отвратителен? - Он сорвался на крик.
- Именно, - сказала она и вздернула указательный палец вверх.
Он отступил, удивленный.
- Ты ужасен. Я понимаю, ты остался с тремя детьми и с разбитым сердцем, но взгляни в глаза жизни, прими ее, прими боль и исцелись сам и исцели сердца своих детей. Мне жаль Витторию, любую женщину, потому что ты не готов отпустить прошлое.
- Дети…
- Не в них дело, - перебила она, - в тебе. Ты зол на Бога, на себя, на жизнь. Пока ты не разберешься со своими тараканами в голове, новые жены не помогут. А дети страдают.
Это стало последней каплей. Ярость переливалась через край. Он подбоченился и заревел:
- Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне?
Ее глаза тоже метнули искры.
- Как смеют другие молчать?
- Хватит. Утром ты уберешь дерево.
- Нет.
- Тогда это сделаю я.
- Если тронешь дерево, я уйду. Хочешь уволить меня, пожалуйста. Я приехала, чтобы помочь, и хочешь ты того или нет, тебе придется считаться со мной, как с равной.
- Я плачу тебе, значит, ты моя работница.
- Мне не нужны твои деньги. Уважение - вот чего я хочу.
- Прекрати, ты перегибаешь палку.
- Нет, я пытаюсь быть честной. Не могу больше переживать за твое сердце. Марку, ты человек, а людям свойственно ошибаться.
- Ты закончила? - процедил он сквозь зубы.
- Нет. Я не собираюсь скакать вокруг тебя, как цирковая собачка. Не стану притворяться, что все хорошо, когда я так не считаю. Я не боюсь тебя, и не важно, что ты обо мне думаешь. Я всегда знала твое отношение и твоего отца. Именно поэтому я уехала из Палермо, я не была равной.
Слова слетали с языка быстрее, чем она соображала. Накипело.
- Ты бы с удовольствием затащил меня в постель, - добавила она, - но ты никогда не уважал меня настолько, чтобы жениться.
- Что ты несешь?! - процедил он, ощутив, что терпение его истончалось и грозило вот-вот лопнуть.
- Я слышала ваш разговор с отцом той ночью. Он спросил, предохраняешься ли ты, потому что нельзя быть глупцом и купиться на мои козни. Он сказал, что я не та, на которой ты женишься. - Голос Моне дрогнул. - Я слышала каждое слово. Думаю, так было задумано. Он хотел, чтобы я услышала, что я шлюха, такая же, как мать.
- Он не называл тебя шлюхой, - возразил Марку удивленно.
Он и не подозревал, что голос его отца будет так отчетливо звучать за закрытой дверью. Неудивительно, что Моне так расстроена. Она сдерживала злость все эти годы, и теперь ее было не остановить.
- Ты прав, он использовал другое слово, сицилийское, ругательное, но по сути это одно и то же. Смысл в том, что я незаконнорожденная и не могу быть частью вашего общества.
- Он старался предостеречь меня как старшего сына и наследника.
- Он твой отец, - сказала она, поджав губы.
Слезы заблестели в ее прекрасных глазах.
- Но неприятность обернулась благом. Это позволило мне порвать с тобой и начать жить заново, самостоятельно и независимо.
- Он обидел тебя, прошу прощения за него.
Она гордо вздернула подбородок, и слезы повисли на кончиках нижних ресниц.
- Я рада, что ты не вступился за меня тогда. Этот разговор, как ведро холодной воды, пробудил меня ото сна, раскрыл мне глаза.
Марку не знал, что делать, как ее остановить. Слова, резкие, больные, откровенные, жалили его. Неужели поэтому она утром собрала вещи и попросила отвезти ее в аэропорт?
- Ты должна была сказать мне, что все слышала, - произнес он.
- И что бы ты сделал? Сказал бы, что я ослышалась? Что не так поняла? Сейчас это не имеет значения. Семья, дети - вот что главное. Пора разобраться с горем и научиться любить детей, да так, чтобы не нужна была какая-то женщина, которая придет и сделает за тебя всю работу. Прекрати оглядываться и начни жить настоящим. Твои дети просто ангелы, сообразительные, умненькие, добрые и веселые. Они идеальные. И такие маленькие. Все, что им нужно, - чтобы кто-то любил их и веселился вместе с ними. Пусть это будешь ты, а не чужой человек.
Ее слова все сильнее пронзали броню бесчувственности, в которую он облачил сердце после смерти Галеты.
- На сегодня хватит.
- Тогда уходи.
- Ты меня провоцируешь.
- Ты не видишь очевидного.
Он подался вперед.
- Имеешь в виду себя?
Каждый раз, когда он делал шаг вперед, она отходила.
- Нет, своих детей.
Она обогнула стол и стояла почти спиной к стене.
- Ты все еще злишься, что я не вступился за тебя перед отцом.
- Тогда, восемь лет назад, я злилась. Мне было горько и больно, но это в прошлом. Я здесь, чтобы помочь.
- Я хотел, чтобы ты следовала моим указаниям, и все, - сказал он, загоняя ее в угол.
Она уперлась спиной в холодную каменную стену. Пришлось, гордо вскинув голову, встретиться с ним.
- Не испытывай мое терпение, - предупредил он. Его глаза горели мятежным пламенем.
- Ты лентяй.
- Лентяй? - переспросил он ошарашенно.
Ее золотисто-коричневые глаза метали молнии. Она скривилась в ухмылке.
- Именно. Не хочешь делать сложную работу. Хочешь, чтобы все само собой уладилось по щелчку пальцев. Но позволь огорчить, так не бывает. Потом будешь горько жалеть, что не послушал меня.
- Я жалею, что привез тебя в Кастильо.
- Отправь меня домой завтра утром, мы оба станем счастливее.
Миниатюрная, она едва доставала ему до плеча. Ее трясло от напряжения, гнева, а он каким-то неведомым образом стремился к ней, как мотылек к огню. Марку хотелось прикоснуться к ее нежной коже, поцеловать, прижать к себе и за пару минут сделать своей прямо у этой стены. Он подошел вплотную, оперся руками о стену, заблокировав ей пути отступления, и наклонился.
Она чувствовала то же возбуждение, он мог поклясться.
Когда Моне уехала в Лондон восемь лет назад, он не переставал хотеть ее. На расстоянии с этим жить легче, особенно если под боком красивая жена, готовая к ласкам.
- Ты обещал, что не прикоснешься ко мне, - произнесла она, задыхаясь.
Он услышал подвох в ее голосе. Грудь ее вздымалась, дыхание стало глубоким и тяжелым. Моне не могла противостоять соблазну. Она сгорала от желания, как и он.
- Я и не собирался, - ответил Марку и еще ниже наклонился.
Теперь их губы почти соприкасались, он чувствовал, как от нее исходит жар, как она дышит. Воздух между ними накалялся. Марку был опьянен ею, просто находясь рядом.
Моне сглотнула. Он видел это и также, как стиснулись зубы. Ее губы, пухлые, медоточащие, сводили с ума, ему хотелось немедленно припасть к ним и упиваться до самозабвения.
- Я знаю, ты хочешь, - пролепетала она. Голос низкий, грудной, с хрипотцой.
Он сразу подумал о сексе и грехе.
Он вожделел запретный плод.
- Да, - прохрипел он, - но я этого не делаю.
Он согнул локти и чуть не прикоснулся к ее губам. Это пытка. Он чувствовал тепло ее кожи, запах шампуня. Он уставился на розовый бантик ее губ. Такие чувственные. Он хотел заявить права на эти губки, на нее…
Тело напряглось до боли, промежность стонала. Его ощущения подпитывались ее запахом и жаром. Почему именно она срывает ему голову? Как такое может быть?
Щеки ее горели манящим румянцем. Она закусила нижнюю губу. У Марку свело промежность, настолько сильно было его желание овладеть ею. Он впился костяшками пальцев в стену, чтобы хоть как-то отвлечься. Ее губы, ее грудь, вкус ее тела…
Моне тряхнула головой, чтобы прийти в себя.
- Один из нас должен уйти.
- Из комнаты?
- Нет. Покинуть Кастильо.
Она моргнула и открыто взглянула на него. Глаза ее теперь были темные, почти черные. Марку показалось, что ей больно это говорить, ему самому стало не по себе.
Он еще раз стукнул по стене костяшками пальцев, чтобы было больнее, отрезвляюще.
- Мы не можем находиться в одном здании.
Колючая правда. Для них обоих оставаться здесь опасно. Это пытка, каждый день. Марку ненавидел чувствовать свою слабость, тем более так сильно. Но потерять ее снова…
Она никогда не была его. Почему он не может принять это и смириться?
- Ты нужна детям. Я нет, - быстро произнес он и, оторвавшись от стены, сделал шаг назад.
Это усилие опустошило его.
- Я уезжаю завтра утром, - решил он.
- Хорошо, если ты не уедешь, уеду я.
Моне опустилась на краешек кресла, когда Марку закрыл за собой дверь. Сердце колотилось как бешеное, она еле дышала.
Никогда еще ей не хотелось целоваться так сильно, как сейчас.
Она мечтала, чтобы он отбросил сомнения и поцеловал ее там, у стены… и не нежно, а жестко, страстно, требовательно.
Руки так и чесались, чтобы прикоснуться к нему, а тело трясло от желания. Если бы он схватил ее за руки, пригвоздил к стене, чтобы она не могла пошевелиться, зацеловал бы ее до беспамятства, а затем овладел ею стоя, задрав повыше ночную сорочку.
Как невероятно чувствительно стало ее тело. Она обхватила себя руками и прижала к груди. Как бы она хотела, чтобы сейчас там были его руки, сжимали налитые соски! Она представляла его горячие губы на коже…
Боже…
Именно это она оставила тогда в Палермо и бежала. Сейчас она старше и уверенней в себе. Она желала его не потому, что хотела заполнить пустоту внутри себя, а потому, что именно от его рук она сгорала, и ей это безумно нравилось.
Моне откинулась на спинку кресла и тяжело вздохнула. Конечно, она не собиралась целовать Марку, тем более ложиться с ним в постель, но желание отдаться разрывало ее изнутри. Даже по возвращении в Лондон сложно будет забыть, как он сводил ее с ума в Кастильо.
Марку стоял у окна и смотрел на падающие хлопья снега. Было уже глубоко за полночь, но сон не шел. Бессмысленно ложиться, когда мозг пытается обработать то, что было сказано сегодня вечером. Все эти годы он думал, что Моне уехала, потому что ей было противно общаться с ним после того поцелуя. Он казнил себя, что предал ее доверие, унизил. Она воспринимала его как брата, который заботится, а он… Теперь он понял, почему она посмотрела на него как на врага, когда он вернулся в комнату после разговора с отцом.
Долгие годы он не мог думать о ней без самобичевания. В ту ночь она не сказала правды. Ее уязвили слова отца и то, что Марку не вступился за нее. Меж бровей залегла морщина, когда он вгляделся в белую пелену за окном.
Жить рядом с ней еще тяжелее, чем врозь. Как только он оказывался возле нее, опасный, вязкий голод наполнял его, накалял кожу изнутри. Он хотел прикасаться к ней, вкушать ее, узнавать ее снова и снова, чтобы она дрожала от его ласк и рассыпалась на части в экстазе.
В брюках становилось тесно, когда он думал о ней, пульс стучал как бешеный, а в сумке лежало кольцо для Виттории… Разум твердил: Виттория подходит лучше, она не подрывает его спокойствия и контроля.
Если бы сердце перестало биться так часто, пульс замедлился, тогда ноющая боль в промежности из-за отсутствия желаемого утихла бы.
Как приятно прижать ладонь к ледяному стеклу и впитать зимнюю стужу, потушить огонь внутри себя.
Моне не для него. Но он не мог доверить детей никому, кроме нее. С ней дети в безопасности на сто процентов.
Он никого так сильно не желал, как ее. Но брак - это не страсть и чувства. Это обязанности и ответственность. Он не мог поступиться своими принципами.
Завтра же на рассвете он уедет, пока не натворил глупостей.
* * *
Снег валил стеной. Моне проснулась. Голова болела, а глаза казались сухими и щипали. Всю ночь она ворочалась, мучили кошмары, что Марку завалил ее обещаниями, которые не собирался выполнять. Прошлой ночью он вел себя грубо, а она вместо того, чтобы негодовать, воспылала еще большей страстью и была на волоске от того, чтобы отдаться ему.
Моне встала, закуталась в пушистый халат и отправилась в гостиную, где на одном из маленьких столиков ее ждал завтрак. Записки от Марку не было.
Она включила огоньки на маленькой елочке, глотнула латте и отломила кусочек теплой свежеиспеченной булочки. Моне и забыла, как ей нравился прима колацьоне. Они были не в Сицилии, но она чувствовала, будто вернулась домой.
Раздался стук в дверь. Моне закрыла глаза и прошептала:
- Пожалуйста, Господи, пусть это будет кто угодно, только не Марку.
Это был он, в зимнем пальто и с дорожной сумкой.
- Я попрощался с детьми, - сухо сказал он. - Они только проснулись, но я не хотел уезжать, не увидев их.
- Еще рано, - произнесла она.
Поразительно, еще минуту назад она хотела, чтобы его не было в Кастильо, а теперь, когда он на самом деле уезжает, она начинает скучать по нему.
- Дальше метель усилится, и уехать будет невозможно.
- Ты же не полетишь?
- Нет. Поеду на машине. Когда доберусь до Милана, пересяду на вертолет.
Моне обернулась и посмотрела в окно. На улице мело. Даже деревьев под окном не было видно.
- Но видимость никакая.
- Согласен, условия не очень, но если я не уеду сейчас, то останусь дома на все выходные. Метель продолжится еще пару дней.
- Будь осторожен.
- Хорошо, - сказал он, и голос его дрогнул. - Я кое-что должен сказать перед тем, как уеду. Я помог тебе уехать из Палермо, потому что думал, что тебе претит мое внимание, что воспользовался твоим доверием, в то время как ты считала меня братом… - Он замолчал, перевел дыхание и с явным усилием продолжил: - Я ненавидел себя все эти годы, потому что считал, что обидел тебя, и хотел загладить вину. Именно поэтому после смерти Галеты я приехал, чтобы поговорить. Я думал, Бог наказывает меня…
- Нет…
- Прости.
Моне кинулась вперед и протянула к нему руки. Она почти прикоснулась к его груди, но в последний момент опомнилась и сжала пальцы в кулак.
- Нет, что ты. Ты не сделал ничего против моей воли. Я сама этого хотела. Да, тогда ночью я была расстроена, но совсем из-за другого. Мне было восемнадцать, и… - она попыталась улыбнуться, - я втюрилась в тебя по уши. Мое сердце разбилось, когда я узнала, что чувства не взаимны.
- У меня тоже были чувства, иначе я бы не целовал тебя.
- Да, но ты не мог создать со мной семью, помнишь? Сейчас мне все еще горько, но не так сильно. Я была наивной, мечтательной девочкой, слишком серьезно воспринимала поцелуй и напридумывала себе того, чего не было на самом деле. Я ошиблась, было больно, но я справилась. - Она сделала шаг назад и кивнула, показывая на себя. - Посмотри, я здесь, все в порядке.
Он поднял на нее глаза, их взгляды встретились.
- И последнее, прежде чем я уйду.
Она сглотнула и вымученно улыбнулась.
- Говоришь так, будто видимся в последний раз. Ты же не собираешься лихачить на дороге?
- У меня трое детей, я нужен им.
- Именно. Помни об этом всегда.
Он провел ладонью по губам и подбородку.
- Должок, который я с тебя требовал. Это нечестно, ведь я сам поставил тебя в такое положение.
Моне вспомнила: она полуобнаженная в спальне Марку, в его постели, когда неожиданно входит его отец. Марку прикрыл ее простыней, но и коню понятно, что она без одежды.
- Что было, то было. Никто не идеален.
- Ты злилась, - тихо произнес Марку. - Сказала, что хочешь больше никогда меня не видеть.
Моне кивнула, вспоминая ту ночь.
- Нужны были перемены. Я должна была найти свое место в жизни без семьи Уберто.
Он повернулся к окну. За стеклом ничего не было видно.
- Я боялся, что ты хочешь навсегда вычеркнуть меня из своей жизни. Именно поэтому я сказал, что однажды ты вернешь мне долг. А я не был готов потерять тебя. Обещание вернуть услугу - единственная последняя ниточка, что связывала меня с тобой.
Слова больно ударили в грудь. Моне закусила нижнюю губу, чтобы не заплакать. Что-то ей подсказывало, что тот, прежний, Марку все еще там, внутри раковины, крепко спрятан. Марку, которого она любила, без памяти не исчез.
- Я рада, - просто сказала она. - Жаль было бы прожить всю жизнь и больше не встретиться. И я рада помочь с детьми. Они очень милые.
Боль в груди поднялась к горлу. Стало трудно дышать и говорить. Как непредсказуема жизнь. Еще вчера она отправилась спать, сгорая от желания, а сегодня ее сердце будто вырвалось из груди и свободно парит в воздухе.
- Мне нужно идти, - произнес Марку и кивнул на прощание.
- Я переживаю, - отозвалась она.
- Как только я выйду на трассу, все будет в порядке.
- Ты имеешь в виду - если доберешься до трассы.
Марку неожиданно улыбнулся той беззаботной, самоуверенной улыбкой, которую она так любила раньше.
- Ты недостаточно веришь в меня.
- Зачем играть с судьбой?
Улыбка сошла с его губ.
- Ты думаешь, я не слушаю тебя, но это не так. Я слышал вчера каждое слово.
У Моне перехватило дух. Глаза защипало от слез.
- Мы будем скучать, - тихо сказала она, - будь осторожен.
- Всегда, - сказал он, развернулся и пошел прочь.
Моне с детьми играла в карты с утра, потом все отправились на кухню помогать повару готовить пасту. Она показывала, как аккуратно опустить пасту в воду и не ошпариться, не переварить, когда в дверях показался дворецкий и сделал знак Моне.
Она вышла, и тот прошептал на ухо:
- Я только что получил звонок из полиции. Машину хозяина нашли перевернутой в кювете.
- Что это значит? - Сердце Моне екнуло.
- Машина вылетела с дороги и перевернулась.
Внезапно Моне почувствовала, что ее итальянского не хватает, чтобы понять точно.
- Он съехал с дороги и упал с горы?
- Примерно так, мисс. Ведутся поиски.
Моне сглотнула. Грудь сдавила тревога.
- Была ли кровь в машине? Сработала ли подушка безопасности?
- Не могу знать, не сказали.
Окна холла выходили на летний сад, погребенный под трехфутовым слоем снега. Она подошла и выглянула на улицу. Где теперь Марку? Он ранен? Может, он уже в Милане? Почему не позвонил?
Сердце болело. Упрямец.
Неожиданно Рокка высунулась из-за двери.
- Синьора Уайлд, идите скорей.
- Минутку, - натянуто улыбнулась Моне.
Когда дверь закрылась, Моне повернулась к дворецкому.
- У вас есть телефон кого-нибудь из поисковой группы?
- Нет, - ответил дворецкий, - не уверен, что поисковая группа вообще есть.
- Как это? Марку Уберто пропал, а его не ищут?
- Мы в глуши, мисс.
Моне сжала губы и обернулась к двери в кухню. Как же дети? Потерять отца - слишком сильный удар.
Дворецкий будто прочитал ее мысли.
- Я сказал только вам.
- Пусть это останется между нами, пока не будет точной информации.
На ночь Моне читала детям, когда услышала звук снегоочистителя на дворе. В такой час, странно.
Она подошла к окну и протерла запотевшее стекло. Дети тут же повыскакивали из кроватей. Снегоочиститель остановился недалеко от входа, дверь отворилась, и вылез мужчина крепкого телосложения. Он открыл вторую дверь и помог пассажиру вылезти.
- Папа! - закричал Антонио и забарабанил по стеклу.
Мужчина помог Марку дойти до входной двери. На лестницу высыпал персонал, чтобы помочь хозяину.
- Сейчас вернусь, - сказала Моне и выбежала из комнаты.
Марку был в холле. Он продрог и промок. Лицо исполосовано ссадинами, на переносице и щеке сильные порезы, над бровью красовался синяк. Вокруг вились заботливые слуги. Моне кинулась к нему, но потом остановилась: она не его девушка, не друг, не семья и не настоящая наемная работница. Она сделала шаг назад, позволив другим позаботиться о нем.
Он едва мог стоять на ногах и с радостью принимал помощь дворецкого и стюарда. Они подхватили хозяина под руки и повели наверх. Повару было дано задание приготовить горячий напиток и еду, а домработница побежала вперед растопить камин и разложить постель. Проходя мимо Моне, Марку взглянул на нее, их взгляды встретились.
- Ты оказалась права, - произнес он.
- Ты жив, это главное, - ответила она.
Он хотел что-то добавить, но передумал и прошагал дальше, опираясь на прислугу.
Весь следующий день Марку не показывался. Только вечером он спустился на ужин.
Дети были подавлены. Они слишком сильно разволновались, увидев, что отец в порезах и синяках. Он рассказал, что попал в аварию, пешком набрел на ферму и попросил помощи. Владелец прицепил к трактору снегоочиститель, и они медленно двинулись к Кастильо.
Дети засыпали его вопросами. Да, кабина была маленькая и неудобная. Но они сидели высоко, и дорогу было хорошо видно. Да, в кабине тепло, трактор новый.
Да, тесно, но он благодарен фермеру за помощь. Он также рассказал, что у трактора сзади был снегодув, но сломался на полпути.
Повар приготовила вкуснейший миндальный торт и крем-англез на десерт. После того как дети поели, Моне шепнула им, чтоб обняли отца, поцеловали и пожелали спокойной ночи, потому что им повезло, что он вернулся домой целым и невредимым.
Марку был сбит с толку объятиями и поцелуями детей. Он целовал их в ответ ошарашенно, неуклюже, но дети были рады и этому. Рокка обняла и поцеловала отца еще раз.
- Зайдешь, когда дети уснут? - спросил он, когда Моне отправилась с детьми наверх.
Она кивнула.
Спустилась она только через час. Дети никак не могли уснуть, они спрашивали об отце и о происшествии и уедет ли он на Рождество. Моне не могла ответить и посоветовала самим спросить его завтра, после хорошего ночного отдыха.
- Сложно было их уложить? - спросил он, когда Моне вошла в гостиную.
Марку лежал на диване, закрыв руками глаза.
- Мешает свет? Глаза болят? - спросила она.
- Голова, так что пошевелиться не могу, - ответил он.
- Что-нибудь принести?
- Нет, спасибо, завтра станет лучше.
- У тебя, возможно, сотрясение.
- Возможно, - ответил он, - падение было жестким.
- Подушка безопасности не помогла?
- Помогла. Я ударился головой, когда выбирался из оврага. Наступил на льдину, поскользнулся и полетел вниз носом вперед.
Он медленно сел.
- Так мне и надо за излишнюю самоуверенность.
- Ты жив, это главное, - ответила она, потом подумала, что это звучит избито, и поспешила добавить: - Так сказали дети. Сегодня они молились за тебя.
Марку улыбнулся, но ничего не ответил.
Моне села на стул напротив него.
- Тебе стоит присоединиться к детям в вечерней молитве. Им это очень нужно.
- Я не хочу молиться.
- Пусть они произносят молитвы, а ты прочитаешь сказку на ночь, - пояснила она. - Они хотят проводить время с тобой, а отхождение ко сну - важный ритуал. Они нуждаются в чувстве безопасности больше других.
- Но они и так в безопасности.
Моне старалась тщательно подбирать слова.
- Дети должны чувствовать спокойствие рядом с тобой. Им важно, что ты принимаешь их такими, какие они есть. Им хочется поделиться с тобой чувствами, мыслями. Отход ко сну
- идеальное время. Я понимаю, когда ты в командировках, но когда ты дома, именно тебе стоит быть с ними, слушать их.
Он закрыл глаза и потер висок с той стороны, где не было синяка.
- У тебя на все свое мнение.
- Моя мама никогда не укладывала меня спать с должным вниманием. Вечера она проводила с твоим отцом, а мне хотелось, чтобы кто-нибудь побыл со мной, поговорил о сокровенном перед сном.
Голос Моне дрогнул и оборвался. Слишком откровенно. Она не хотела жаловаться на одиночество. До того как они приехали в Палаццо, их с матерью жизнь была сплошным хаосом и метаниями. В Палермо Моне впервые ощутила твердую почву под ногами.
- Ты, наверное, нас ненавидела.
- Нет, я винила только мать. Вас я любила, именно с вами я почувствовала, что такое семья. Я уже рассказывала детям, что до приезда в Палаццо у меня не было настоящего Рождества. У вас были традиции, обычаи, и мне это безумно нравилось…
- А потом я это у тебя забрал, - после недолгого молчания подытожил он.
У Моне защемило сердце.
- Я должна была уехать рано или поздно.
- Позже было бы лучше, разве нет?
- Я не собиралась жить с мамой всю жизнь, - сказала она и взглянула на Марку. - Мы договорились, что я буду сама себя обеспечивать, когда мне исполнится восемнадцать.
Моне глубоко вздохнула. Как они вообще пришли к этой теме?
- Я думала, ты позвал меня поговорить о детях, - сказала она с хрипотцой, голос не слушался, - они были бы рады, если бы ты укладывал их спать.
- Хорошо, завтра, - согласился он и взглянул на нее. - Надеюсь, ты довольна?
- Конечно, дети будут счастливы.
Их взгляды встретились, и голубые радужки его глаз показались Моне ярче прежнего.
- А что сделает тебя счастливее, Моне Уайлд?
Моне залилась краской.
- Я не знаю, как ответить… Если буду знать, что ты стал любящим отцом, буду счастливее. Если они будут для тебя на первом месте.
- Они и так самое важное, но я сейчас не о них, а о тебе.
Моне промолчала. С приезда в Кастильо ее разрывало на части от возродившихся чувств к Марку, противоречий, обиды, воспоминаний одинокой жизни в Лондоне.
Марку встал и подошел к камину.
- Я расстался с Витторией. Сказал, что у нас ничего не выйдет.
Моне раскрыла рот от удивления, закрыла его, потом снова открыла, но сказать ничего не могла.
- Оказалось, что для нее это не новость. Мне даже показалось, что она вздохнула с облегчением. Ее напрягало, что придется воспитывать троих детей другой женщины.
- Но она этого не сказала?
- Отнюдь, а еще, что она беспокоилась, что дети могут мешать нашей жизни и всем путешествиям, о которых она мечтала.
- О, мне жаль.
- А мне нет. Ты была во многом права. В браке должны быть чувства, хотя бы немного. Виттория не испытывала ничего ни ко мне, ни к детям.
- Зачем тогда встречаться и спать с тобой, выходить замуж?
Он усмехнулся, но без радости.
- Я богат. И красив. Так ведь?
Он исподлобья взглянул на нее. Моне не знала, то ли смеяться, то ли плакать.
- Ты невыносим.
Он усмехнулся.
- Кажется, я должен тебе благодарность.
- Оставь себе, - ответила Моне. - Я считала и считаю тебя другом. Ты нуждаешься в близком человеке, и вот я здесь, пытаюсь помочь и поддержать.
- Ты намного больше чем друг, - улыбнулся он.
Моне внезапно почувствовала себя девочкой, одурманенной влечением и любовью к статному, мужественному, красивому Марку Уберто. Он был недосягаем, интриговал, поражал ее воображение. Легко ни с кем не встречаться, когда другие мужчины не привлекают. Зачем искать «кого-то» потому, что требует возраст, общество, социальные стереотипы? С Марку она начинала чувствовать. Он разжигал неизведанный, но такой теплый огонек. С ним она чувствовала себя живой.
Глупости все это.
Он снова взглянул на нее, и их взгляды встретились.
В первый раз за все время она не пыталась скрыть переживания, хорошие и плохие. Она не отвела взгляд, не побоялась, что он прочтет ее как букварь.
Моне осознала: если она и будет кому-либо принадлежать, то только ему.
- Пора спать, - сказала она хрипло. - Уже поздно, день выдался не из легких.
- Какие планы на завтра?
- Играть с детьми, занимать их, чтобы они были веселыми и радостными и не чувствовали себя одиноко.
Марку удивленно поднял брови.
- С чего им чувствовать одиночество, если их вон сколько. Они могут играть друг с другом.
- Они бы с большой радостью поиграли с тобой в карты, шашки, шахматы, нарды…
- Я этого сто лет не делал.
- Вот именно. Пора начать играть с ними. Ты помнишь, каково это - быть мальчишкой? Твои мальчуганы лопнули бы от счастья, если бы ты построил с ними крепость или достал старую коробку с солдатиками и разыграл сражение. Им бы очень понравилось бегать с тобой по комнатам и разыгрывать бои на мечах.
Моне заметила его скептицизм и добавила:
- Ненастоящих, конечно. Ложки или ручки от швабр подойдут. А еще лучше сделать мечи своими руками, вместе.
- А Рокка? Что с ней делать? - спросил он мягко.
- Поиграть в чаепитие или театр.
- Не понял.
- Или также посражаться на мечах. Многим девочкам нравится представлять, что они мастера в фехтовании.
- Ты когда-нибудь видела, чтобы мои сестры бегали по Палаццо с мечами?
- Нет, но это не значит, что Рокке будет неинтересно, - ответила она. - Или у тебя есть предрассудки, во что должны играть девочки и мальчики?
- Ты меня провоцируешь.
- Нет, я пытаюсь делать то, ради чего ты привез меня сюда. Дети должны стать номером один.
Она ухмыльнулась и встала, чтобы уйти.
- Доброй ночи, Марку. Я рада, что ты дома и жив-здоров. До завтра.
Моне чувствовала, как его обжигающий взгляд буравит ей спину. Он молчал, пока она не подошла к двери.
- Я попал в аварию после того, как расстался с Витторией и ехал домой к тебе…
- Нет, ты ехал не ко мне, - перебила она.
Сердце заколотилось.
- Я порвал с ней из-за тебя.
- Нет, - твердо возразила она, сердце выдавало чечетку, - не говори так, это неправда.
- Нет, правда.
Он скрестил руки на груди.
- Я обещал, что не прикоснусь к тебе, пока я в других отношениях. И я сдержал слово. Теперь я свободен…
- Ты сильно ударился головой. Ляг и полежи.
- Признайся, притяжение обоюдное. Я умираю от желания прикасаться к тебе снова и снова… Вижу, ты тоже.
- Давай позвоним врачу, тебе нужна помощь.
Марку закатил глаза.
- Моне, не заставляй меня доказывать свою правоту. Между нами что-то есть. Когда я взглянул в глаза смерти, я задумался не только о настоящем, но и о будущем. Зачем быть с кем-то, если я могу быть с тобой…
- Нет, - всплеснула руками Моне, - мы никогда не будем вместе, у нас нет отношений и никогда не будет.
Он пересек комнату и подошел к ней вплотную.
- У нас уже много лет отношения, мы просто пытались не обращать на это внимания. Но я не намерен больше закрывать глаза на истину.
Моне быстрым шагом направилась к дивану, чтобы увеличить расстояние между ними.
- Какие отношения, Марку? Восемь лет назад я была совершеннолетней девственницей, которая смотрела на тебя, как на бога. У меня не было жизненного и сексуального опыта. Да, я обожала тебя, но это не лучшая основа, чтобы строить отношения сейчас.
- Почему нет?
- Однобокие отношения - жалкое зрелище.
- Я же сказал, чувства взаимны. Я бы никогда не порвал с Витторией, будь это не так.
- Ты не расставался с Витторией ради меня. Я уверена.
- Думаешь, отец стал бы дергаться, если бы знал, что с тобой это так, на одну ночь?
Она облокотилась на спинку дивана.
- Марку, ты бредишь. Сядь, тебе нужен отдых.
- Моне, у меня голова болит, но рассудок я не потерял.
- Тогда почему ты говоришь, что твой отец боялся меня? Что за несусветица? Мне едва исполнилось девятнадцать, когда ты женился.
- Отец знал о моих чувствах и как я был расстроен, когда ты уехала. Несколько месяцев я был сам не свой и даже купил билет на самолет в Лондон, но никогда не использовал его, потому что отец все время находил предлог, чтобы оставить меня дома.
- Матео определенно знал, как лучше.
- Я не должен был позволять отцу решать за меня.
- Твой приезд в Лондон ничего бы не изменил.
- Разве? - перебил он. - Если бы я приехал и рассказал, что скучал, как ты мне дорога, как я люблю тебя, неужели ты бы отвергла меня?
Она схватила подушку с дивана и запустила в него. Марку увернулся.
- Ты никогда не относился ко мне серьезно. Когда я была в Палаццо, под рукой, все было отлично. А как только я уехала, сразу стало как-то неудобно.
Она схватила еще одну подушку и бросила в него.
- Я не осуждаю тебя, Марку, - сказала она, осматривая диван, но подушки закончились. - Мы не созданы друг для друга, у нас разные взгляды на жизнь, на самих себя.
Твой род очень важен для твоей семьи, так же как родословная Галеты для твоего отца. Я не из тех, кто гордится происхождением. Последние восемь лет я занималась тем, что искала себя, пыталась избавиться от тени постыдной славы матери.
- Твоя мать была прекрасной женщиной.
Моне скорчила гримасу.
- Ей обязательно нужна была любовь, не моя, твоих братьев и сестер. Завоевать признание всей семьи - для нее вызов. - Моне снова закатила глаза. - Не пойму, зачем мы об этом говорим? Я устала возвращаться в прошлое, поэтому я так люблю Лондон. Там интересная работа и насыщенная жизнь. Там я никогда не оглядывалась назад и никогда не чувствовала себя второсортной.
- Ты никогда не была такой.
Моне вымученно усмехнулась, пытаясь скрыть подступившие к горлу слезы.
- Как сказал твой отец: хороша для постели, но не для брака. Спокойной ночи, Марку.
Он догнал ее на лестнице.
- Моне, подожди.
- Сейчас не лучшее время для разговоров. Я сильно понервничала вчера, впечатлений на неделю хватит.
- Так же как и я. Дважды я думал, что не доберусь до дома. Но просто сдаться я не мог. Пока я шел по колено в снегу, я понял: нельзя тратить время на ненужных людей и не важные дела.
- Я рада.
- Я не хочу Витторию, я хочу тебя.
- Нет, - засмеялась она без радости. - Я не замена Виттории. Со мной не легко и удобно.
- Но тот поцелуй…
- Его не должно было быть…
Марку сделал еще шаг вперед, и теперь всего одна ступенька отделяла их. Он убрал с ее плеча выбившуюся прядь. Шелк ее волос скользнул по мужским пальцам.
- Ты думаешь, я хочу использовать тебя как бесплатную любовницу, удовлетвориться и забыть, но это не так.
- Марку, я не идиотка. Ты женился на Галете через несколько месяцев после моего отъезда. Значит, она была на горизонте, когда я оказалась в твоей постели.
- Мы встречались, ничего серьезного.
- Как и со мной.
- Я от тебя ничего не скрывал. Ты знала, я активен в отношениях.
Она отвернулась и напряглась.
Марку поднял руку и приподнял ее лицо за подбородок.
- Я такого не чувствовал уже много лет. Я жил как в тумане, а потом ты появилась.
- Я не появилась, ты сам меня притащил почти насильно.
Уголки его рта поползли вверх.
- О'кей, я сам. Но ты нужна мне.
Она поднялась еще на одну ступеньку.
- Я нужна детям.
- Нет, не им, мне. Я просто этого не знал.
Она поднялась еще на одну.
- Как удобно это осознать, когда я уже здесь почти в заложниках.
- Я не держу тебя насильно, можешь уйти в любой момент.
Моне повернулась к нему и с вызовом взглянула в глаза:
- Значит, если я скажу, что решила уехать, ты отпустишь?
-Да.
- Если скажу, что завтра уезжаю, нормально?
В груди Марку что-то защемило, больно, едко.
- Да, - ответил он, помедлив.
Как они пришли к такому разговору? Он так старался вернуться домой к ней, а она говорит, что уезжает. Он сделал глубокий вдох, чтобы усмирить бурлящие чувства.
- Ты не сможешь уехать завтра при всем желании. Пока снежная буря не прекратится, мы здесь в ловушке.
- Тогда уеду, как только смогу. - Она снова взглянула на него. - Согласен?
В груди Марку защемило сильнее. Он не хотел отвечать, но наконец выдавил:
-Да.
Она помолчала несколько секунд, как будто обдумывала перспективу, затем ответила, подавшись вперед:
- Спасибо. Я не ненавижу тебя, Марку. Но если я уеду, будет лучше для нас обоих. - С этими словами она обняла его.
Как и в прошлый раз, между ними вспыхнул пожар такой силы, что они не могли противостоять натиску. Он резко притянул ее к себе и начал целовать страстно, глубоко. Губки ее раскрылись, приглашая к продолжению. Она негромко застонала. Марку было достаточно. Он потерял голову. Лизнул ее нижнюю губу, а затем ворвался языком в мягкий ротик. На вкус Моне была как миндаль и корица… Как он любил ее вкус!…
Она обвила руками его шею и страстно ответила на поцелуй. Голод притягивал их друг к другу. Она запустила пальцы в его шевелюру, и он вздрогнул от удовольствия.
- Пойдем к тебе, - прошептала она.
Он подхватил ее на руки и понес. Моне была легкой, как пушинка, теплой и мягкой, как свежеиспеченный яблочный пирог. Марку старался тормозить воображение, которое уносило его далеко вперед. Она ему ничего не обещала, не предлагала себя. Поцелуй мог остаться лишь поцелуем.
Она ждала этого момента всю жизнь. Сейчас он сорвет с нее одежду и сделает что-то запретное. Моне решила нырнуть в пучину наслаждения, а о последствиях подумает потом.
Обнаженный Марку долго рассматривал ее, упиваясь нагой красотой, затем прильнул к губам, шее и за ушком. Он не спешил, открывал ее дверца за дверцей, путешествовал по шикарному телу. Он прошел языком по ключице, она задрожала от возбуждения и напряжения, которое усиливалось с каждым движением. Добравшись до сосков, он начал покусывать их, целовать, лизать. Ее груди полные, налитые, как спелые яблоки, соски твердые, бойко торчащие, призывали к действию.
Моне глубоко вздохнула, чтобы переварить хлынувшие на нее ранее неведомые чувства.
Он двигался все ниже и ниже к пупку, покрывал поцелуями ее бедра и промежность. Моне закрыла глаза от удовольствия. Он раздвинул ей колени, и она сама пригласила его, открыла самую потаенную, интимную свою часть. Было страшно и восхитительно одновременно, потому что это был он, Марку, ее любимый Марку, только с ним она переживала диковинные эмоции желания и удовлетворения. С ним она чувствовала, что преград нет ни в чем.
Он шире раздвинул ее бедра, и тут неожиданно она почувствовала, как его язык и губы оказались в самом интимном ее месте. Он целовал и ласкал ее нежные складочки.
С каждым прикосновением она содрогалась от возбуждения, кажется, все ее тело стало вмиг невероятно чувствительным и отзывчивым. Вот она превращается в горячий тягучий мед под его ласками. Он оторвался от нее, посмотрел прямо в глаза и проник в ее теплую, истекающую смазкой щелочку. Ощущения были странные, но приятные. Он продолжал гладить и дразнить клитор, но оставался внутри и стимулировал пальцами стенки влагалища. Моне накрывало с новой силой, она тяжело задышала, бедра дрожали, она приподнимала их, приглашая его завершить начатое, но Марку не спешил. Он продолжал массировать, поглаживать, дразнить ее клитор, пока Моне со стоном не откинулась на спину. Она разлеталась на тысячи мельчайших ярких кусочков и собиралась в единое с Марку тело.
Она лежала на спине в его постели, сердце колотилось, она жадно глотала воздух и не могла надышаться.
- Это было невероятно, - выдохнула она хриплым неровным голосом, - но я хочу тебя внутри…
- Нам не обязательно…
- Но я хочу тебя, всего целиком и прямо сейчас. Я хотела именно этого с восемнадцати лет.
- Ты уверена?
- Как никогда, - ответила она, протянула руку и обхватила ладонью его упругий, твердый от напряжения член.
Что это были за ощущения! Моне упивалась ими. Марку потянулся за презервативом и быстро надел его, прежде чем оказаться на ней, нависая всем телом, колени его стояли так, что ноги Моне все еще были раздвинуты. Он опустился на локти и поцеловал ее, в то время как головка его готового в бой дилдо крепко уперлась в медоточащее преддверие влагалища.
Она хотела предупредить его, но потом передумала. Их первый и такой долгожданный секс не должен ознаменовать лишение девственности, а быть наслаждением.
Он начал входить в нее, и Моне застонала от ощущения наполненности. Дыхание перехватило, но она заставила себя дышать глубоко и расслабиться. Он входил все глубже и глубже. Она не была уверена, нравится ли ей это или нет. Большой, мясистый, он давил на что-то внутри, что не пускало его дальше.
И когда она уже решила, что больше не может выносить боль и дискомфорт, барьер остался позади. Он начал двигаться быстрее, у Моне закружилась голова, а в животе начали порхать бабочки. Это непередаваемое чувство наслаждения, она хотела больше и больше.
Она начала двигать бедрами, приглашая его проникать глубже. Как же она наслаждалась жаром его тела, ощущением его твердой основы внутри себя. Она чувствовала, что теперь принадлежит ему, и только ему.
Он двигался и целовал ее глубоко, страстно, почти авторитарно. И она млела от этого. Как только Моне снова достигла пика, он кончил сам, и это было невероятно. Не важно, что будет дальше, она была благодарна Марку и судьбе за то, что у нее случилось такое в жизни.
Моне проснулась. За окном было все еще темно. Она хотела встать и наткнулась на плечо Марку. Тут ее осенило - она в комнате Марку. Вчера ночью они занимались любовью. Она пережила два ярчайших оргазма и лишилась девственности.
Нужно скорее добраться до ванной. Моне тихонько выскользнула из его постели и отправилась в его личную ванную. Помывшись, она так же тихо вернулась, надеясь, что Марку все еще спит. Но нет. Он сидел на краю кровати и хмурился.
- Тебе было больно? - спросил он, показывая на кровяные пятна на простыне.
- Нет, - ответила она.
Земля ушла из-под ног.
- Но это твоя кровь.
- Я возьму щетку и мыло и…
- Я не переживаю о пятнах, я переживаю за тебя. Не думал, что был так груб с тобой.
Моне не знала, как сказать, но тут слова сами сорвались с уст.
- Ты был очень нежен, просто я была девственницей.
- Что?
Она не обратила внимания на его возглас и округлившиеся от шока глаза.
- У каждого когда-то бывает первый раз, что с того?
- Ты должна была предупредить меня.
- Зачем?
- Я был бы гораздо аккуратнее.
- Ты был прекрасен. Мне не на что жаловаться, - она улыбнулась, - правда.
Он встал, абсолютно обнаженный, и подошел к ней.
- Я не знал.
- Что я девственница? Почему это так важно?
- Не это… я думал, - он замялся, - я предполагал, что у тебя уже был опыт…
- Нет. После того происшествия в твоей спальне я особо не горела желанием. И не жалею, что отдала свою девственность тебе. Я рада, что мой первый раз случился именно с тобой.
Он закрыл глаза рукой.
- Бог мой.
- Прекрати. Да, я была невинна. Я хотела заняться с тобой сексом и сделала это. Я рада, что вчера все случилось, и это было невероятно. Ты высоко поднял планку, не каждому удастся тебя переплюнуть в постельных делах.
Он убрал руку с лица и гневно посмотрел на нее:
- Что это значит?
- Раньше, когда у меня не было опыта, я переживала, стеснялась, мне сложно было общаться с парнями, но теперь я буду более открыта в общении с мужчинами. Может, теперь настало время наконец отпустить прошлое и дать другим мужчинам шанс?
- Нет, - отрезал он и отправился в ванную. Вернулся он в черном мягком халате, по пути завязывая пояс.
Она удивленно приподняла бровь и, присев на кровать, прикрыла грудь простыней.
- Ты не можешь мне запретить…
- Я не хочу, чтобы у других был шанс. Я хочу, чтобы ты была со мной.
Она смотрела, как он нервно затягивает пояс.
- Но так не работает.
- Почему?
- Ты забавный. Я не твоя собственность, и это не мой дом. Ты не моя семья, и я не хочу быть сиделкой для твоих детей и той сладкой дырочкой, которую можно каждую ночь раздирать в свое удовольствие.
- Но у меня все еще есть мисс Шелдон. Тебе не надо долго заботиться о детях.
- Но я не хочу. Найди себе другую, я - пас.
- Но ты не даешь мне шанса.
- Марку, я только что переспала с тобой. Я подарила тебе девственность, как же я не даю тебе шанс?
- Выходи за меня!
Со вздохом разочарования она отбросила простыню и начала собирать свои вещи.
- Проехали. Я не могу это слушать. Мне пора.
Но он остановил ее, взял за руки.
- Я серьезно. Ты нам нужна.
Его слова и согревали душу, и бередили ее.
От заветных «выходи за меня» сердце подскакивало и ликовало, но от «ты нам нужна» становилось как-то не по себе. Она попыталась высвободиться. Как же она хотела оказаться одетой и в своей комнате.
- Это самое неудачное предложение, которое я слышала. Давай притворимся, что ничего не было. А теперь мне надо одеться.
Вместо этого он притянул ее к себе, обнял, рука его оказалась на ее ягодице. Он начал целовать ее, страстно, горько, как будто наказывал за непослушание. Кровь прилила к промежности. По телу побежали мурашки. Он провел ладонью по ее пояснице, и она затрепетала от наслаждения. А когда он положил ладонь ей на темя, чтобы сильнее и глубже целовать ее, Моне не могла думать ни о чем, кроме его внутри себя. С ним она целая, любимая, желанная.
Неожиданно она вспомнила. Однажды в детстве она вошла в комнату матери и увидела ее в постели с каким-то толстым неприглядным мужчиной. Она не могла понять: почему мать проводит больше времени с посторонними мужчинами, чем с ней, почему этот толстяк в маминой постели и кто он такой?
Желание тут же пропало. Моне отстранилась, и Марку без слов отпустил ее, позволил сделать шаг назад, потом еще один и еще, пока между ними не образовалась приличная дистанция. Она изо всех сил старалась вернуть самоконтроль, дышать глубоко. Предательские слезы навернулись на глаза. Марку прищурился, его лицо оставалось непроницаемым.
- Мне отвратительно твое предложение, это унизительно, - всхлипнула она.
- Потому, что у меня нет кольца? Или потому, что я не опустился перед тобой на колено? Я и перед Витторией не собирался вставать на колено.
- Мне наплевать на Витторию. Или на Галету. Или на любую другую твою любовницу. Меня волнует только то, что ты предлагаешь мне, а это ничего, пустышка.
- Не говори так. Я буду заботиться о тебе, содержать, и ты никогда не будешь ни в чем нуждаться.
- А как же любовь? - спросила она и моргнула в попытке справиться с жгучими слезами. - В твоем предложении нет ни слова о любви. Между нами есть притяжение, и желание, и физическая потребность, и это невероятно, но для меня это лишь часть. - Она смахнула слезу, затем еще одну. - Наверное, мне стоило пережить это еще тогда, восемь лет назад, чтобы я вычеркнула тебя из головы и из жизни. Но теперь мы провели-таки эту ночь вместе, и круг замкнулся. Я могу двигаться дальше.
- Нет, - запротестовал он, - я лишил тебя девственности не для того, чтобы ты уходила.
Она засмеялась и продолжала смеяться, а он злился, не понимая, чему она радуется.
Сквозь смешки она выдавила:
- О, Марку, неужели ты думаешь, что одна бурная ночь с тобой заставит меня изменить жизнь?
- Работу в магазине?
- Вообще-то, мне это нравится, и не смей надо мной подшучивать.
Он потер лицо ладонями и разочарованно зарычал.
- Я не смеюсь, я пытаюсь понять, как ты можешь выбирать работу в магазине вместо меня и детей.
- Мне не нужен мужчина, чтобы содержать меня. Я стремлюсь к независимости, к взаимоуважению.
- Тогда что между нами было?
- Я хотела тебя. Все это время с восемнадцати лет. И я переспала с тобой, чтобы закрыть гештальт, чтобы…
Она оборвалась. Слова не шли.
«Чтобы сохранить этот момент навсегда в памяти», - проговорила она про себя.
Это ее секрет, не его. Марку не обязательно знать, что их ночь вдвоем была для нее горькой радостью, раем на земле. Уйти от него - невероятная боль, но лучше уйти, перетерпеть и исцелиться, чем остаться и каждый день чувствовать, что тебя не замечают или пренебрегают.
- Скажи уже, - проговорил он. - Я пытаюсь понять…
- Нечего понимать. Я хотела заняться с тобой сексом. Я это сделала. Мы сделали. Теперь я готова уехать, как только закончится снежная буря.
Он скрестил руки на груди и стиснул зубы.
- Мне не по вкусу ни один из этих ответов.
- Как только я уеду, тебе станет легче. Ты снова свяжешься с Витторией или найдешь другую, подходящую под обязанности.
- Какие ужасные вещи ты говоришь.
- Но это правда, - сказала она, натягивая свитер через голову и комкая остальные вещи в шар. - Между нами все просто, у нас у обоих зудит в одном месте, мы переспали, удовлетворились и смело можем разбегаться. Я уеду в Лондон, ты найдешь аристократичную особу, которая подойдет и по родословной, и по списку обязанностей.
С этими словами она схватила штаны и попыталась их надеть, но он подхватил ее и понес в постель.
- Почему тогда у меня все еще зудит в паху? Почему я хочу тебя еще больше?
- Тебе нравится получать запретное.
- Но я могу овладеть тобой прямо сейчас, если скажу, как сильно хочу оказаться внутри тебя, как страстно хочу почувствовать вкус твоей кожи. Ты с радостью расставишь ноги и примешь меня. - Он прижал ее руки к постели. - Если я не прав, скажи, и я отпущу тебя навсегда и больше никогда не появлюсь в твоей жизни.
Между ними было столько энергии, что его горячая ладонь, прижимающая ее к постели, заставила ее безумно хотеть его, так что даже бедра сами начали приподниматься, приглашая к соитию.
Разве плохо, что ей нравится, как сильно он прижимает ее к постели? Разве стыдно, что от ощущения его силы и власти она дрожит от удовольствия?
- О, я так хочу тебя, - прошептала она, запрокидывая голову.
Он немедля прильнул к ее нежной шее.
- Тогда останься, - прохрипел он, - потому что я хочу, чтоб ты была здесь со мной, миа бел-ла гарацца.
Его милая девочка…
Моне закрыла глаза. Она больше ни с кем не хотела быть, только с Марку. Она никого больше не хотела, только его. Но она не могла признаться ему, что любит. Слишком много власти окажется в его руках.
Через несколько часов Моне проснулась оттого, что он погладил ее по бедру, затем по животику и остановился на груди, ласково прихватил ее. Как же невероятно нежно это было. Соски тут же налились, он начал ласкать их пальцами, пока она притворялась, что спит, а на самом деле наслаждалась гармонией и беззаботным блаженством в его руках.
От его умелых прикосновений ее тело пело. Сложно уснуть, когда он держит тебя за грудь и мнет соски. В паху заныло от желания снова слиться с ним в едином порыве страсти.
Она устояла. Лежала с закрытыми глазами, сосредоточившись на теплой ладони на своей груди и на твердом члене, упирающемся ей в бок.
Тело начинало гореть, и не отвечать на ласку становилось сложнее. Ее так и подмывало повернуться и дать ему все, о чем бы он ни попросил… кроме сердца, конечно.
- Я знаю, ты не спишь, - прошептал он ей на ухо.
Она улыбнулась в подушку.
- М-м-м…
- Притворщица, - сказал он, провел рукой вниз по талии, бедру и нырнул в ложбинку между ног. Такая влажная…
Сердце замерло от его прикосновений. Она вся текла и готова была принять его. Моне перекатилась на спину и потянулась. Он поцеловал ее и в одно мгновение оказался между ее ног, но не вошел. Вместо этого он потянулся за презервативом, быстро надел его и только потом погрузился в ее готовое лоно.
Моне тихонько застонала от наслаждения, мужское естество снова наполнило ее. Большое, мясистое, оно доставало так глубоко, что она трепетала от одного вхождения. Моне обхватила Марку за шею и притянула к себе, так что могла целовать, когда он будет насаживать ее на свой шампур. Это не просто секс, а наслаждение высшего уровня. Наконец она могла рассказать ему о своей любви через постель. Потрясающие оргазмы, но на сердце глубокие раны.
После она лежала на его груди, раскрасневшаяся, счастливая, а в голове роились предательские мысли. Уехать слишком тяжело, забыть невозможно.
- Ты здесь, потому что нужна мне, - прошептал он. - Раньше я этого не понимал, но вчера, когда уехал из Кастильо, я не хотел садиться в машину, пока ехал, было плохо. Я не хотел праздновать Рождество вдали от тебя и детей, - сказал он тихо, играя прядью ее волос.
- Марку, - запротестовала она, голос не слушался. - Давай больше не будем об этом, пожалуйста, - она села на постели, - не путай страсть и любовь. Влечение не основа для серьезных отношений.
Несколько секунд он молчал, потом спросил:
- Ты боишься ответственности?
В голову тут же ударила кровь, ее тело, все еще теплое и податливое, напряглось.
- Нет.
- Тогда почему мы не можем обсудить наши отношения?
Она встала, потянулась за кашемировым пледом, лежащим на кресле, и завернулась в него.
- Я в твоей постели потому, что ты меня привлекаешь, и потому, что мне было интересно
- каково это - заниматься сексом с тобой. Но я не намерена продолжать эти отношения. Я рада, что потеряла девственность именно в твоих объятиях, но, как только я уеду, все будет кончено.
- Почему?
- Я приехала в Кастильо заботиться о детях, а не чтобы стать твоей любовницей. Может, я и дочь своей матери, но слишком уважаю себя, чтобы идти по той же дорожке.
- Наши родители любили друг друга.
Она усмехнулась и закуталась поплотнее в плед.
- Я бы это так не называла. У Матео Уберто были все права, у матери ничего.
- Отец дважды предлагал ей выйти за него, но она оба раза отказала.
Моне уже слышала об этом от матери, но тогда она думала, что мать говорит ей то, что Моне хочет услышать.
- Он променял ее на молоденькую модель, когда маме стукнуло сорок.
Марку сел. Одеяло упало чуть ниже пупка, обнажив стройный, мускулистый торс.
- Твоя мать была больна, она хранила это в секрете и не хотела, чтобы он видел ее такой. Она сама его бросила, и никак иначе.
- Это неправда!
- Правда. Отец любил Кэнди и не менял ее на молоденькую модель. У него больше никого не было даже после ее смерти.
Его откровение выбило ее из колеи. Моне отвернулась. Неужели это правда? Или Марку специально перевирает прошлое? Она потрясла головой, чтобы прийти в себя.
- Это уже не важно, - сказала она, выскользнула из постели и подошла к окну.
Он не закрыл ставни с вечера, и сквозь стекло можно было наблюдать, как валит крупными хлопьями снег и засыпает подоконник.
- Изначально уговор был таким: я сижу с детьми, ты обхаживаешь Витторию. Именно поэтому я бросила все и согласилась приехать в Кастильо.
Она посмотрела на Марку. Их взгляды встретились.
- Так, что дальше? - угрюмо спросил он.
- Я оденусь и подготовлюсь к дню с детьми, а ты занимайся своими делами.
- Но я хочу провести день с детьми.
Он снова ее застал врасплох. Как реагировать? Она одобрительно кивнула, несмотря на то что ей было не по себе.
- Они будут рады.
- И… с тобой тоже… мы все… вместе.
- Детям нужно твое общество, без меня.
Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, потом передумал и закрыл.
- Ты права. Считай, у тебя выходной.
- Утром или днем?
- Весь день, - ответил он, помолчал, потом добавил: - Ты, наверно, брала отгулы в Бернарде?
- Конечно.
- Тогда наслаждайся свободным временем, сделай что-нибудь для себя.
Моне с удовольствием провела утро в одиночестве, но к полудню ей стало тревожно. Она не могла отделаться от мыслей о прошлой ночи с Марку.
С ним она таяла от удовольствия, тонула в его крепких объятиях. Происходило что-то волшебное, невероятное, когда его кожа соприкасалась с ее, когда его губы ласкали ее нежный ротик. Она сходила с ума от тепла его тела, его силы, запаха. Она как будто оживала от его прикосновений. Временами она думала, что отдала бы все на свете, только бы подольше побыть с ним. Когда реальность вернется, она будет винить себя за безумные поступки.
Он ее не любит, просто хочет проводить с ней ночи. Как только он перегорит, а так всегда происходит с мужчинами, с чем она останется? У разбитого корыта.
Марку повел детей на прогулку после завтрака, строить снеговика и играть в снежки. Матео и Антонио были против него и Рокки. Снег прекратился, но буря лишь взяла паузу, черные тучи ходили вокруг Палаццо.
После того как они знатно извалялись в снегу, дети прогрелись в теплой ванне, переоделись в уютную домашнюю одежду и отправились на обед, после чего пробовали играть на пианино. Матео получал уроки музыки, остальным просто нравилось побренчать. Марку посидел с Антонио на коленях и послушал, как тот барабанит по клавишам, потом посадил сына на скамейку рядом с собой и сказал, что хочет сам что-нибудь сыграть. На лицах детей читалось такое удивление, что Марку невольно подумал: может, Моне права. Они на самом деле не знают своего отца.
- Вы же знаете, что я умею? - сказал он и сыграл простую мелодию правой рукой.
Дети отрицательно замотали головой.
- Раньше я часто играл, - добавил он. - Даже хотел стать профессионалом, но ваш дедушка сказал, что за это не платят. Поэтому, в университете, я забросил занятия.
- Сыграй нам что-нибудь, папа, - попросил Антонио.
Марку поразмыслил и начал наигрывать то, что разучивал много лет назад. Хотя он не прикасался к пианино после смерти Галеты, пальцы помнили клавиши. Он играл по памяти и позволил себе потеряться в мелодии, вспомнив момент, когда он и дети объединились под звуки средневековой итальянской рождественской мелодии.
- Ну как? - спросил он, когда закончил.
- Очень красиво, - выдохнула Рокка.
- Я не знал, что ты помнишь рождественские песни, - заметил Матео.
Моне оказалась права. Она пыталась открыть ему глаза, а он отказывался принимать то, что видел. Он и впрямь сильно подвел детей.
- Сыграй нам еще что-нибудь, - попросила дочка.
Он начал играть отрывок из арии Пуччини. Однажды Моне заинтересовалась оперой, и Марку купил ей диск со всеми великими операми, но Пуччини остался ее любимым композитором. Когда он закончил, дети начали просить еще, но Марку отрицательно покачал головой.
- Пойдемте в детскую, пора отдохнуть перед ужином.
- Почитаешь нам? - спросила Рокка и взяла его за руку, когда они выходили из комнаты. - Синьора Уайлд всегда так делает.
- «Щелкунчика», - добавил Антонио, - мне нравится Мышиный Король.
- А мне Клара, она милая, - добавила Рокка, прыгая со ступеньки на ступеньку рядом с братом. - И у нее был рождественский бал. Как бы я хотела тоже оказаться на балу.
- На рождественском? - уточнил Марку и внимательно посмотрел на дочь. - Ты же не знаешь, что это такое.
- Там все наряжаются и танцуют, - объяснила дочка. - Мы могли бы тоже устроить бал.
- Зала у нас есть, - согласился отец, - но кого мы пригласим? Мы никого тут не знаем, все наши родные в Палермо.
- В деревне много людей и наши работники тоже. Мы можем пригласить их и их семьи. Они согласятся прийти на праздник.
- Для бала нужно много сил и денег, - пробормотал Марку, больше разговаривая сам с собой.
- Будет весело, и у тебя ведь много денег, папочка, - сказала Рокка и крепко сжала руку отца. - Думаю, все будут счастливы, особенно если у нас будет огромная елка, как у Клары из «Щелкунчика», и игрушки, и печенье, и музыка. - Рокка помедлила, а затем добавила: - И синьоре Уайлд тоже понравится. Она сказала, что обожает Рождество, в Лондоне весь город усыпан разноцветными огнями и гирляндами. Можно ее удивить, украсив Палаццо, как Лондон.
Марку усмехнулся:
- Боюсь, прямо как в Лондоне не получится, но мы можем украсить зал и отпраздновать Рождество с нашими работниками.
-И с жителями деревни.
- И несколькими жителями из деревни, - поправил Марку.
- И фермером, который привез тебя сюда.
- Хорошо, и с фермером, - согласился Марку.
Рокка довольно улыбнулась.
- Мне не терпится рассказать синьоре.
- А что, если мы сделаем ей сюрприз?
Рокка задумалась, взглянула на братьев, потом снова на отца. Между бровей залегла морщинка, как у Марку.
- Это никуда не годится, папа. Она же тоже должна нарядиться. Как она придет на бал без платья?
Марку подавил очередной смешок.
- Отличная мысль, но все равно давай пока никому не будем говорить. Вдруг ничего не получится.
- Почему не получится?
- Нам нужно попросить наших работников помочь с праздником, уверен, они заняты подготовкой к Рождеству у себя дома.
- Тогда давайте проведем праздник перед Рождеством.
- Но осталось всего несколько дней.
- Тогда в само Рождество. - Рокку не так легко было переубедить.
Марку улыбнулся.
- Давайте я поговорю с работниками, и, если они согласятся стать нашими гостями и помочь с праздником, мы попробуем организовать бал.
Вечером Моне не слышала, о чем Марку разговаривает с детьми перед сном, но знала, что он поднялся с ними в спальню, чтобы лично уложить их спать, и уже сорок пять минут был там. Она думала: читают ли дети молитву, рассказывает ли он им сказку? Она с радостью приняла приглашение на ужин и сидела с ними за столом. Дети были счастливы, они шутили и смеялись. Марку подшучивал над ними, и атмосфера была непринужденная.
От десерта она отказалась, вместо этого поднялась к себе и приготовилась ко сну. Она попыталась почитать, но не могла сосредоточиться. Тогда она взяла лак для ногтей и начала красить ногти на ногах. Она то и дело смотрела на часы. Прошло полчаса, как Марку вышел от детей, час, еще полчаса. Его не было. Тогда Моне сама отправилась на второй этаж, в его комнату. Она шла и понятия не имела, что он ей скажет и откроет ли. К счастью, он не заставил ее долго ждать, широко открыл дверь и отступил в сторону, приглашая войти.
Повторного приглашения она не дожидалась. Он тихонько прикрыл за ней дверь, подхватил ее на руки и понес в постель. Там он раздел ее, покрывая каждый сантиметр тела поцелуями.
Она вздыхала и трепетала от наслаждения, когда он ласкал ее шею и ключицы, груди и животик и потом между ног. Он лизал, целовал, посасывал. Моне изнывала от желания поскорее ощутить его внутри себя. Бедра ее то и дело приподнимались, она спешила дойти до кульминации, а он все мучил ее. Наконец, он дал ей то, чего она так неистово просила, и Моне вознеслась на вершину блаженства.
Они занимались любовью дважды в ту ночь. Моне уснула у него на груди, но, чуть только занялся рассвет, она проснулась. Она лежала в его крепких объятиях, а слезы то и дело наворачивались на глаза. Настоящим безумием было прийти к нему вчера вечером. Но не прийти она не могла. Она хотела его и секса с ним, и этой ночью она уснула более чем удовлетворенной. Теперь же ей было стыдно и грустно, в груди появилась странная пустота.
Она прижалась щекой к его груди и сморгнула слезы. Если бы она была с ним только ради удовлетворения своей страсти, но эти отношения бередили ей сердце, вскрывали такие чувства, к каким она не была готова. Моне любила его с девичества и не представляла, что сможет полюбить еще кого-то. Но Марку ее не любил, он заботился, удовлетворял, содержал ее, все что угодно, только не любил. А ей, кроме любви, ничего и не нужно было.
- О чем думаешь? - услышала она глубокий голос Марку.
Она еще плотнее прижалась к нему.
- Ни о чем.
- Я чувствую, как тяжелы твои мысли. Расскажи, что тебя тревожит.
Она не могла. Интимность была такой особенной, трогательной, и она так ценила эти моменты, не хотела омрачать их ненужными спорами, уехать или остаться.
- Думаю, я просто устала. Когда мы вместе, мы мало спим.
Он усмехнулся и погладил ее по голове, потом по спине. Его нежное прикосновение так успокаивало.
- Тогда спи.
Моне потребовалось немало времени, чтобы заснуть, но в конце концов сон пришел, она свернулась калачиком у него под боком. Марку был рад, что она заснула, но сам он не мог. Лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Грудь сдавливало, было трудно дышать. Голова болела. Он не мог спокойно выдохнуть, пока не расставит все точки над «¡» с Моне. Ее заявление, что она уедет, как только сможет, не выходило у него из головы.
Она сказала, что он никогда не говорил, что любит ее, всегда какие-то другие слова. И это правда. Любовь оказалась слишком сложным чувством.
Последние несколько дней он размышлял, какая она, эта любовь, на что она похожа, какие чувства вызывает. Он любил детей, но даже это поддавалось описанию и хоть какому-то контролю. Для него любовь - в первую очередь ответственность и долг, верность и преданность. А может быть, он просто никогда не любил по-настоящему?
Он женился на Галете, потому что это было разумное решение, и оно себя полностью оправдало. Они подошли друг другу, их союз был крепким и плодотворным. Он был готов жениться на Виттории, потому что считал, что из нее получится хорошая жена и мать. Но его никогда не тянуло к ней. Единственной, кого он страстно желал, всегда была Моне. Но является ли это безудержное влечение любовью? А может, это, как сказала Моне, просто похоть?
Он постарался вспомнить, каким был восемь лет назад. Как сильно он изменился, был мягче, чувствительнее. Он очень хотел заботиться о Моне, чтобы она всегда была рядом. Она была ему как… дом, сердце. Никто не говорил с ним больше, чем она, не слушал его больше, чем она, не улыбался ему, как она. Стоит ему войти в комнату, как глаза ее начинают блестеть, она излучает тепло и сладость, энергию и свет. Она - это цветы апельсина, мед и солнце.
Может, это любовь? А он не заметил? Но как можно не заметить такое большое и сильное чувство? А дети, неужели они не чувствуют его любви? В чем его проблема? В слове или деле? Или и то и другое?
Марку аккуратно выскользнул из постели, чтобы не потревожить Моне, надел халат и отправился наверх проверить детей. Они спали как сурки. Каждый в своем положении. Рокка раскинула руки по кровати, Матео спал ровно, как стрела, а Антонио свернулся комочком.
Марку обошел все кроватки, поправил каждому одеяло, погладил по голове, и каждый раз он чувствовал, как в груди что-то переворачивается и добавляется к той боли, которая уже есть.
Марку знал, что он более замкнутый, чем братья и сестры. Он был достаточно взрослым, чтобы помнить, как ушла мать и как он тосковал по ней. Может, то, что он потерял ее в двенадцать лет, теперь сказалось и ожесточило его? Ему стало трудно выражать чувства, любить…
Обходя детей по второму кругу, он поцеловал каждого в лоб. Сердце ныло, как будто утыканное миллионом острых стеклянных осколков.
Он очень любил детей, но ему сложно было выразить свои чувства.
Хуже. Ему сложно вообще чувствовать.
Моне проснулась оттого, что в комнату пробивались яркие лучи солнца и наполняли ее теплым светом. Долю секунды она просто наслаждалась прекрасным утром, а потом поняла: она в комнате Марку. Раз так светло, значит, утро не раннее. Она села и осмотрелась.
Марку сидел в кресле в свитере и вязаных штанах у камина и читал.
- Который час? - спросила она и нервно провела по волосам.
- Почти девять.
- Девять? А как же дети?
- С ними Элиза. Через минуту нам принесут завтрак.
- В твою комнату?
- В мою постель.
Она залилась румянцем.
- Но если персонал увидит меня здесь, все будут говорить о нас…
- Ты думаешь, никто не знает, что ты спишь в моей комнате уже две ночи подряд?
- Нет, - ответила она, уверенная, что они не шумели и не показывались на глаза слугам.
- Во всех коридорах установлены камеры, и простыни в стирке.
Моне закрыла глаза от стыда. Оказывается, все вокруг знают, что она с Марку и чем они занимаются.
- Что они теперь обо мне думают…
- Мне все равно.
- А мне нет, - заявила она и откинула одеяло.
Сплетни. Она провела всю жизнь, слыша за спиной перешептывания о матери, и, уехав из Палермо, делала все возможное, чтобы никто не мог ни одного дурного слова сказать о ней самой.
Марку поднялся, взял свой свитер и подал ей.
- Вот, надень. Он теплый, и будешь одета, когда принесут завтрак.
Она нахмурилась, но повиновалась. Затем снова забралась в кровать.
- Это твой обычный распорядок?
- Нет.
- Здесь ночевали другие женщины, кроме Галеты?
- Нет.
Она помолчала, потом добавила:
-А в Палермо?
- Ни одна сторонняя женщина не ночевала у меня дома ни здесь, ни там. Если у меня и были отношения, я старался вынести их за пределы семейного гнезда.
- В отеле?
Он вздохнул.
- Моне, ты особенная, понимаешь. И да, ты неудобная, потому что требуешь, чего никто больше не требовал. Ты хочешь того, во что я давно перестал верить. Ты заставляешь меня переосмысливать то, что я раньше считал правдой.
Некоторое время она сидела молча, пыталась осмыслить его слова и понять, что на самом деле он имеет в виду. Может, он пытается ее успокоить?
Раздался стук в дверь. Марку надел футболку и отправился открывать. Вошла служанка с огромным подносом и поставила на столик у окна. На нем стояли две чашки капучино, свежеиспеченные булочки и яйца-пашот. Сначала Моне думала, что не хочет есть, но оказалось, она съела все, что принесли. И дополнительную булочку с маслом и вареньем.
- Спасибо, - промурчала она после завтрака, - очень вкусно.
Он поднес ее руку к губам и поцеловал каждую косточку на ее пальцах. Затем перевернул ладонью вверх и прильнул к тыльной стороне ладони, к запястью.
- Если бы ты была моей женой, мы могли бы завтракать так каждый выходной.
- Марку, не начинай.
- Почему? Давай обсудим.
- Это неправильно. Ты хочешь не меня, а какую-нибудь женщину, чтобы заботилась о детях.
- Нет. Даже представить себе не могу другую женщину. Тебя в моей жизни - вот чего я хочу.
- А дети?
- Ты им нравишься, они тебе тоже.
Она инстинктивно отдернула руку и прислонила ее к груди, стараясь хоть так усмирить разбушевавшееся сердце.
- Я обожаю твоих детей, но меньше всего им нужен еще один стресс. Наши отношения могут пугать их, понимаешь? В Лондоне ты сказал, что решил жениться на Виттории ради детей.
- А ты мне сказала, что это неправильный подход.
-Да.
- И ты права. Мне нужна ты не для детей, а лично. Могу представить будущее без тебя, но оно мне не нравится. Я не хочу такого будущего.
Она вылезла из кровати, разочарованно покачала головой и отвернулась. Она как запертая в клетке птица, как загнанный зверь.
- Я должна уехать, - выпалила она.
- Но дороги заметены.
- Их скоро почистят.
- Через день или два.
- Вертолетом?
- До места посадки пятнадцать - двадцать минут на машине. Мы привязаны к дорогам.
Моне закрыла глаза, разочарованию не было предела.
- Как только погода позволит, я уеду.
- Понял.
- Не рассказывай историю наших отношений детям, не надо их впутывать. Скажи им, что я очень люблю их и уехала, потому что мисс Шелдон скоро вернется.
- Это указания?
Она ненавидела этот насмешливый тон. Внутри тут же вспыхнуло пламя протеста и негодования.
- Это ты меня в это втянул.
- Да, если бы мы жили в Средние века, я запер бы тебя в башню и слушал, как ты стучишься и кричишь, но мы живем в современном мире, так что я постараюсь доставить тебя в Лондон, как только смогу доехать до вертолета.
Она отыскала ночную сорочку и халат.
- И мы больше не будем этим заниматься. Мы не можем… вдруг дети увидят меня у тебя. Они не поймут…
- Как скажешь, - ответил он, изучающе глядя на нее.
- Мне не нравится твой сарказм.
- Я и не сомневался. Моне Уайлд умная и независимая. Ей мужчина не нужен, она сама справится.
Внутри ее все кипело.
- Мне не нужен хозяин, опекун или тот, кто будет за меня решать, что делать, а что нет. Я не моя мать…
- Боже мой! - воскликнул он, откинул одеяло и встал. - Снова здорова… Ты никогда не была как она, и это не критика и не похвала. Ты это ты, а Кэнди была Кэнди, и я никогда вас не сравнивал, ни разу.
Моне закусила нижнюю губу, чтобы та не дрожала.
- Думаю, чем меньше я буду видеть тебя до отъезда, тем лучше.
- Согласен.
- Пойду к детям.
В этот день и на следующий Марку тщательно старался избегать Моне. Наступил канун Рождества, но украшений и елки не было, как будто самый обычный день. Моне очень старалась занять детей. Вчера они лепили снеговиков. У Рокки получались одни девочки. А сегодня утром отправились кататься на коньках на замерзшем пруду за Кастильо. Не успели они завязать шнурки, как появился Марку. Он выглядел сногсшибательно в черной куртке-парке, с коньками на плече.
Сердце Моне подскочило, сделало сальто. Руки затряслись, и она еле-еле завязала бантиками шнурки на коньках Антонио.
- Дай я, - сказал он, поднимая ножку сына, чтобы заправить шнурок в конек.
Моне молча отошла, дала ему возможность помочь другим детям.
Рокка захлопала в ладоши, радуясь, что отец решил присоединиться.
Как только Марку ступил на лед, ребятишки окружили его. Моне оставалась на берегу, давая отцу возможность самому поиграть с детьми.
Они резвились около часа, пока Марку не сказал, что пора вернуться в Кастильо, погреться и отдохнуть. Дома они обнаружили, что повар приготовил для них особое угощение - горячий шоколад и свежеиспеченное печенье. Моне снова осталась в стороне. Странно. Вчера она сказала, что больше не хочет его видеть, но на самом деле она постоянно думала о нем и скучала. Хуже, когда он рядом, но не разговаривает с ней и не смотрит в ее сторону.
- Пора принять теплую ванну и переодеться, - сказал отец. - Через два часа у нас ужин в обеденном зале. Сегодня же канун Рождества.
Дети переглянулись. Улыбки заиграли на их лице. Моне повела их наверх. Марку окликнул ее:
- Ты тоже можешь к нам присоединиться, если захочешь.
Моне обернулась:
- Я прожила шесть лет с твоей семьей на Сицилии, отпраздновала шесть Рождеств и никогда не чувствовала дискомфорта.
- Хорошо. Тогда жду тебя с детьми через два часа в зале.
Рождественский ужин был точь-в-точь как раньше в Палермо, те же блюда, те же запахи, те же вкусы. Все это заставило ее вернуться мыслями в детство, вспомнить Сицилию, мать, место, где она чувствовала себя дома. Она потягивала вино и слушала болтовню Марку и детей, а после фирменного десерта семьи Уберто они отправились в музыкальную комнату, и Марку поразил ее.
Он сел за фортепьяно и начал играть детям. И не просто какие-то песни, а рождественские, традиционные.
Дети, кажется, совсем не удивились, что отец сел за фортепьяно. Они окружили его, а Антонио даже подсел к нему, пока отец нежно водил пальцами по клавишам.
Внезапно он начал петь. Моне моргнула, изо всех сил стараясь сдерживать эмоции. Она не слышала, как он поет, уже много лет. Это была старинная традиционная итальянская песня, наполнившая Моне нежными воспоминаниями детства.
С Марку дети будут в порядке, он любит их, ей не о чем волноваться.
Наступило время сна. Марку сказал, что сам уложит их, почитает сказку и послушает молитвы.
Моне кивнула и улыбнулась.
- Спокойной ночи.
- Доброй ночи, - ответили хором дети.
Марку многозначительно взглянул на нее, но ничего не сказал. Она отправилась в свою комнату, легла и около часа боролась с подступающими к горлу слезами, пока наконец не уснула.
Следующим утром Марку сам принес ей завтрак в комнату. Моне растерянно провела рукой по взъерошенным волосам.
- Доброе утро.
- Счастливого Рождества, - отозвался он и поставил поднос на столик возле дивана. - Смотрю, у тебя огоньки на елке еще горят.
- Мне нравится моя елочка, - ответила Моне.
- Я рад, - ответил он. - Днем у нас праздник в зале, - добавил он непринужденно. - Гости приедут в четыре. Праздничная одежда детей в детской. Поможешь им одеться?
- Конечно, - отозвалась Моне, пораженная неожиданными новостями. - И когда ты решил устроить вечеринку?
- В выходной.
- Но ты ничего не говорил.
Он посмотрел на нее пристально:
- Это была идея Рокки. Ты читала детям «Щелкунчика», и дочь очень хотела бал, как у Клары из книги.
Моне невольно улыбнулась.
- Я и правда читала им эту книгу.
- Создать атмосферу русского Рождества в замке было не так просто, особенно в такую метель.
Моне не могла поверить своим ушам.
- Неужели ты это сделал?
- Попытался. Я не знаю, придет ли кто из деревни, но им всем были разосланы приглашения. Я также пригласил слуг и их семьи. Думаю, будет весело.
Он только что сказал «весело». Вчера он играл на фортепьяно и пел, а сегодня устраивает вечеринку и говорит о веселье. Странно.
- Дети знают? - медленно спросила она.
- Они еще не видели залы. Мы обновили кое-что, добавили декора и создали атмосферу праздника.
Грудь Моне сдавило от переполняющих ее чувств.
- Я так рада. Дети будут счастливы, Рокка в особенности.
Он помолчал немного и сказал:
- Она обожает тебя, ты знаешь?
- И я ее.
Он пронзительно посмотрел на нее и вышел из комнаты. Моне выдохнула, как только дверь за Марку закрылась.
День тянулся мучительно медленно. В полдень Моне помогла детям одеться. До начала оставалось еще пятьдесят минут. Она успеет и себя немного привести в порядок.
Вернувшись в комнату, она стала как вкопанная: на кровати лежало невероятное красное бальное платье без бретелек. На секунду Моне показалось, что она не дышит. Марку не забыл и про нее. Она моргнула. Это было самое красивое платье, какое она когда-либо видела, с корсетом на косточках, сверкающей шелковой юбкой, расшитой белыми цветами и зелеными листочками. По крою Моне догадалась, что дизайнером стал известный старый итальянский кутюрье. Такой наряд стоил Марку половины ее годовой зарплаты, если не больше.
На полу красовались шелковые туфельки, идеально подходящие под цвет и фасон платья.
- Господи, что происходит, - прошептала она и дотронулась до дорогой ткани подола.
Позади нее раздалось детское хихиканье. Моне обернулась и увидела Рокку, просунувшую голову в комнату.
- Папа купил его для тебя, - сказала она радостно, прижимая ручки к своему платью, тоже красному, но более темного, глубокого цвета. - Прямо из Милана, у одного известного человека.
Она осмелилась, вошла в комнату и взяла одну туфельку.
- А это отлично подходит к платью.
- Невероятно, - выдохнула Моне.
- Помочь тебе одеться?
- Нет, милая, спасибо, я справлюсь, - отозвалась Моне. - Присмотри лучше за Антонио, чтобы он не испачкал свой костюм до праздника.
Марку сказал, что он пригласил всех деревенских жителей, и, на удивление, все пришли.
Зал оформили с необычайным размахом. Он превратился в сказочную страну, где посредине красовалась огромная елка, переливающаяся тысячами огней. Душистые венки украшали двери и окна, милые пряничные домики стояли на столе, который ломился от яств и напитков. Все было именно так, как Рокка мечтала: сверкающая рождественская вечеринка с музыкой, танцами и нескончаемым весельем.
Войдя с комнату, Моне ощутила себя слишком разодетой, но после того, как гостей добавилось, заиграла музыка, она забыла о стеснении и с наслаждением наблюдала, как дети играют с деревенскими ребятишками.
Время от времени Рокка подбегала к ней и крепко сжимала ее руку.
- Разве не здорово! - восклицала она. - Как в «Щелкунчике».
Моне в ответ сжимала ее руку и говорила:
- Да, чудесно.
Несколько раз слезы наворачивались на глаза, потому что именно такой должна была быть жизнь Марку, веселой, радостной, с друзьями, наполненная музыкой и смехом.
Моне была счастлива, что ей удалось побывать на таком душевном празднике. Она чувствовала, будто прикоснулась к чему-то чудесному, волшебному.
Марку не мог отвести взгляд от Моне. Ее обнаженные плечи будто светились, подчеркнутые красным платьем и темными волосами, забранными частично вверх, частично ниспадающими к шее.
Она была похожа на настоящую сказочную принцессу. Ей не хватало короны для полноты образа и обручального кольца на пальце…
Он любил ее. Ни один поцелуй, ни одно прикосновение других женщин так не вдохновляли, как это было с Моне. Ни с одной он не терял головы, а с Моне восемь лет назад именно так и было. Несмотря на то, что его тяга к ней была совершенно нелогична, необъяснима. Он пытался анализировать свои чувства тогда и сейчас. Как бы странно это ни казалось, он не мог объяснить, почему именно она ему так нужна, почему именно к Моне он испытывает сильную эмоциональную привязанность, такую глубокую, что даже не может описать. Его желание оставить ее подле себя, быть с ней каждый день сбивало с толку. Она слишком много для него значила.
Почему именно она? Ответа он не знал. Ее улыбка вдохновляет, ее глаза, такие выразительные, ясные, в них так много правды, в которой он нуждается. Ему необходима была ее честность и способность указать ему на его ошибки там, где он не прав. Столько людей пытались впечатлить его, заслужить благосклонность, польстить, но только не она.
Вечером гости разошлись и дети отправились спать. Элиза обещала позаботиться о них. Свечи потушили, двери заперли, и только зала была открыта. Марку специально отдал указание, чтобы они с Моне остались наедине. Сердце колотилось, он чувствовал себя мальчишкой на первом свидании, нервничал, движения нелепы, язык ватный. Он увлек Моне за собой, ближе к елке, которая все еще блистала огнями, украшениями и вырезанными вручную белыми деревянными ангелами.
- Праздник чудесный, - сказала Моне. - Думаю, гости и дети прекрасно провели время, - добавила она, глядя снизу вверх на огромную елку.
-Да.
- Ты поразил меня, - призналась она и взглянула на него с улыбкой. - Кто бы мог подумать, что Марку Уберто, который не празднует Рождество, устроит самую невероятную вечеринку в моей жизни.
- Это затея Рокки, - ответил он. Пульс стучал в висках.
- Рокка невероятная малышка.
- А ты невероятная женщина. Не знаю, как ты это сделала, но ты изменила мою жизнь за несколько дней.
- Нет, что ты.
- Правда, - отозвался он, и его голос сорвался.
Грудь теснили эмоции, он еле сдерживался, чтобы не подхватить ее на руки.
- Я благодарен тебе за то, что ты сделала для детей, но больше всего я благодарен за твою любовь, честность и веру в меня. Даже когда ты злилась, ты все же верила, что я справлюсь, и это вдохновляло.
Он полез в карман и достал оттуда золотое кольцо с рубином в два карата, которое он купил для нее десять лет назад на шестнадцатилетие.
- Это временное, - сказал он, - пока я не куплю тебе идеальное, самое красивое кольцо на свете. Это кольцо я хранил десять лет, и это мое обещание, что я буду заботиться о тебе и любить всю жизнь.
С этими словами он встал на колени и протянул ей кольцо.
- Моне, выходи за меня. Я люблю тебя и не представляю свою жизнь без тебя.
Моне смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах пошевелиться. Марку протянул руку и надел ей кольцо на безымянный палец левой руки. Она прекрасно помнила это кольцо и как вернула его, когда уезжала из Палермо. Он сохранил…
Губы пересохли. Она хотела что-то сказать, но слова не шли. Моне не могла разобрать, что именно чувствует: шок, горечь, - потому что не может сказать ему «да».
- Марку, встань, - наконец прошептала она, - пожалуйста.
-Ты не ответила.
- Ты не любишь меня по-настоящему.
- Люблю, больше жизни.
Она отрицательно покачала головой и попыталась снять кольцо с пальца.
- Ты меня совсем не знаешь.
- Ты умная, добрая и преданная, - ответил он, поднимаясь, и теперь стоял к ней вплотную. - Если бы это было не так, ты бы здесь сейчас не была. Но ты независимая и требуешь уважения к себе.
- Думаешь, ты лучший выбор? - спросила она дрожащим голосом.
Она все еще пыталась снять кольцо, оно не поддавалось.
- Я мог бы стать им, - ответил он. Голос стал более низким, бархатным. - Да, я не идеален и должен работать над собой, но с тобой я могу стать тем мужчиной, которого ты заслуживаешь.
- Марку, прекрати, пожалуйста, - взмолилась она. Глаза защипало от слез. - Ты забудешь обо мне, как только я уеду, быстро найдешь замену.
- Из-за того, что я женился на Галете?
- Да! Всего через несколько месяцев, как я уехала. Ты не пытался найти меня, объясниться. Это не любовь. Ты сейчас здесь со мной, потому что Виттория оказалась по ту сторону горы.
- Неправда.
- Значит, ты не женился на Галете, как только я уехала?
- Женился. И она забеременела от меня и была хорошей матерью. Я знал ее много лет, с детства. Ее отправили в школу-пансион примерно в то же время, когда вы с матерью приехали в Палермо. Она умела нравиться. Тебе бы она показалась милой.
- Сомневаюсь!
- Она не была типичной наследницей родительских богатств, не любила публичность, старалась оставаться в тени. Нас всегда напрягали папарацци. Она, так же как и я, была в бешенстве, когда обзоры нашей свадьбы облетели все таблоиды. Мы оба хотели маленькую свадьбу, без пафоса и СМИ. Она удивлялась, кто мог слить журналистам наши фото, и требовала, чтобы я провел расследование и уволил того, кто пренебрег нашим доверием.
- И ты это сделал?
-Да.
- Кто же это был?
- Мой отец. Это он отдал наши фото в газеты и журналы. Он хотел, чтобы новость докатилась до тебя, чтобы ты поняла, что я женат и больше не доступен для отношений.
- Он любил мою мать, но ненавидел меня?
- Он просто был старомоден и хотел, чтобы его невестка была чистокровная сицилийка, чтобы внуки были сицилийцами, - пожал плечами Марку. - Я не виню его. Это не он подвел тебя, а я. Я должен был поехать за тобой, объясниться, стать тем мужчиной, которого ты достойна.
- Мне было восемнадцать. Все случилось так, как должно было произойти.
В панике она сделала шаг назад, чувствуя себя лишней в этом зале и в этом образе. Она была никем, ничтожеством и хотела только одного - вернуться домой.
- Прости, мне жаль, но я должна уехать завтра же, по-тихому, без пафоса и шумихи.
Он промолчал.
- Ты мне обещал, - сказала она дрожащим голосом, - ты обещал…
- Я отвезу тебя на вертолетную площадку, - сухо сказал он, - завтра рано утром.
- А дальше?
- Пересядешь на мой самолет в Милане.
Она кивнула и еще раз взглянула на кольцо, элегантное, утонченное, в центре сверкал потрясающий рубин.
- Ты дважды дарил мне его, а я… - она снова попыталась снять кольцо, - дважды возвращаю его тебе.
- Нет! - воскликнул он и снова надел ей кольцо до самого основания. - Оно твое. Прошу, оставь себе. Когда ты окажешься в Лондоне, делай с ним, что хочешь, но не оставляй здесь. Я хранил его все эти годы и не могу больше.
Она снова кивнула и взглянула на дерево, украшенное огнями, гирляндами, потом на него, такого тихого, подавленного, старающегося скрыть слезы.
Моне поспешила в свою комнату.
В спешке она еле выбралась из бального платья, стерла макияж и умылась ледяной водой, чтобы остановить слезы. Сил плакать не было, думать тоже.
Спать. Осталось пережить последние восемь часов.
Моне заползла в постель, уткнулась лицом в подушку, стараясь подавить ворох непрошеных чувств.
Марку сделал ей предложение… встал на одно колено, сказал то, что она хотела услышать все эти годы, но она не поверила его клятвам.
Она все же не выдержала и разрыдалась, уснула в слезах. Сон был тяжелым, она ворочалась полночи, потом встала. Она встретила рассвет у окна, завернувшись в пуховое одеяло, и в последний раз наблюдала, как лучи восходящего солнца окрашивают горы и долину у подножия замка в золотой и розовый тона.
Возможно, это самый красивый рассвет в ее жизни. Глаза щипало от ночных слез и недосыпа, но она старалась запомнить его, впитать ощущения. Где-то там ее ждал вертолет. Она знала: Марку сдержит слово.
Как только солнце полностью показалось из-за горизонта, она заварила чай и начала собираться. Бальное платье и туфли, которые доставили вчера из Милана, она оставила в гардеробе. Она больше никогда их не наденет, в Лондон она тоже не хотела их брать.
Сумки собраны. Моне привела комнату в порядок, отнесла мокрые полотенца в ванную, вымыла чайник, заправила постель.
Это могли сделать и слуги, но она должна была чем-то занять руки, кроме того, это давало ощущение некой законченности.
- Что ты делаешь? - раздался низкий голос Марку за спиной.
Как тихо он вошел. Моне вздрогнула и выпрямилась, сердце застучало как бешеное.
- Заправляю постель, - ответила она, расправляя простыню, затем постелила пуховое одеяло. - Не могу оставить после себя беспорядок.
- У нас есть горничная, - отозвался он, подходя к ней.
- Я все привыкла делать сама, так воспитана.
Она взглянула на него, пытаясь усмирить разбушевавшееся сердце. Он стоял так близко к ней и к постели.
Марку выглядел угрюмым и усталым. Кажется, он тоже не спал ночью.
- Но у нас был в Палермо слуга, - сказал он.
- Мы с мамой всегда сами убирались и сами заправляли кровати. Слуги стирали и гладили, остальное мы делали сами.
- Не знал.
- Мама считала, что слуги не будут уважать нас, если мы будем рассказывать об этом. - Она выдавила из себя улыбку. - Может, она и была любовницей твоего отца, но она никогда не забывала своего места.
- Моне!
Его резкий тон заставил ее вздрогнуть, слезы тут же брызнули из глаз. Сил сдерживаться не осталось. Она была опустошена. Моне сжала пальцы в кулак и почувствовала, как сдавило палец кольцо с рубином. Она так и не сняла его.
- Ты хочешь уязвить меня, пустить кровь, потому что отказываешься принять то, чего сама хочешь, - выпалил Марку.
- Это нелепо!
- Ты любишь меня, но из-за того, что я совершил ошибку в юности, ты мучаешь и себя, и меня.
- Неправда.
- Тогда почему не хочешь дать мне шанс?
Моне открыла было рот, чтобы возразить, но передумала. Она и сама не знала, почему не может согласиться. Не было к нему доверия.
- Я собрала вещи и готова ехать, - сказала она.
Он окинул комнату взглядом и остановился на раскрытом гардеробе. Красное платье и туфли были там.
- Я возьму сумки, - сказал он сухо.
- Хорошо, я буду внизу.
Марку старался ни о чем не думать, пока вез Моне к вертолету. Грудь ныла, как будто торс был покрыт синяками, а с левой стороны зияла огромная дыра. Ему приходилось то и дело задерживать дыхание, чтобы облегчить боль.
Он подвозит, она уезжает, как восемь лет назад. Марку возненавидел этот день. Он сделал ей предложение, как она хотела, встал на колено, подарил кольцо на балу в романтической атмосфере, но она решила уехать, и он не мог ее насильно удерживать.
Пилоты были на месте и ожидали посадки пассажира. Он стиснул зубы. Грудь горела, тело болело, так ему не хотелось ее отпускать. Он любил ее, а она не верила. Он попытался показать ей, что готов измениться, даже организовал рождественскую вечеринку. Не помогло.
С детьми все будет в порядке. У них добрая, преданная няня, которая скоро вернется из Англии, и любящий отец. Она нужна была лично ему, а она снова уезжает, бросает его. Марку это угнетало и жгло хуже раскаленного металла. Он корил себя, что не смог переубедить ее.
Он притормозил и свернул на парковку перед бетонированной площадкой. На мгновение ему стало плохо, голова закружилась и затошнило, но Марку глубоко вздохнул и решил отпустить прошлое. Сейчас он твердо знал, что любит ее и другая ему не нужна, ни по расчету, никак.
Моне не просто владела его сердцем, она была его сердцем.
Вернулась на работу Моне как раз под большую распродажу после Рождества, которая обычно длится до самого Нового года и неделю после. В течение недели ажиотажа не было, но сегодня народ валил толпами.
Не было времени даже подумать. Моне была благодарна судьбе за это. Иначе она бы рассыпалась на кусочки от мыслей о Марку. Каждый божий день она задавала один и тот же вопрос, правильно ли она поступила.
Она слишком горда и упряма, импульсивна и напугана. Возможно, она упустила последний шанс провести жизнь с любимым мужчиной.
Моне окунулась в альпийскую рождественскую фантазию, с милейшими детьми и невероятно сексуальным отцом-одиночкой, снегом и огромной сияющей елкой, под которой Марку и сделал ей предложение, преклонив колено с кольцом в руках.
Она отказала Марку, чтобы дать ему понять, что она сильная, что не идет на поводу у него или судьбы, но переборщила.
Марку давно перестал быть романтиком, но в это Рождество он попытался, организовал бал, украсил зал, нарядил ее и детей в красивые наряды, а потом сделал ей предложение под елкой. Это было поистине романтично, но правда в том, что она не принцесса, никогда не была.
Глаза Моне снова защипало, к горлу подступил ком. Руки тряслись, пока она расправляла складки на свадебном платье, надетом на манекен, стоящий около кассы.
Она справится. На работе никаких слез. Легче сказать, чем сделать. Ей так нравилось проводить время с Марку и детьми. С ним она чувствовала себя дома, была собой. Она отказалась от его любви, чтобы…
Внезапно она услышала звуки скрипки. Она узнала мелодию по первым же нотам: Пуччини, «Джанни Скикки». Ее любимая опера.
Вскоре голоса зазвучали на полную мощь. Это из колонок играет или в зале устроили представление?
Она пересекла салон и вышла в холл. Каково было ее изумление, когда она обнаружила, что музыканты расположились на ее этаже на раскладных стульчиках. Тут были и струнные, и арфа, и духовые. Вперед вышла женщина-солистка. Она пела чудесно. Моне раскрыла рот от изумления, узнав в ней клиентку, которая не далее как пятнадцать минут назад заходила в салон выбирать платье мамы невесты. Она пригляделась и обнаружила, что все музыканты сегодня заходили в салон и притворялись клиентами.
Они исполняли ту часть, где Джанни Скикки запрещает своей дочери Лауретте выходить замуж за возлюбленного Ринуччо, все спорили и кричали, а молодые обезумели от творившегося хаоса.
Сердце Моне билось все чаще, а музыка становилась напряженнее, возносилась к купольному потолку и разливалась эхом по всему залу. В детстве Моне ходила в оперу с семьей Уберто, и это была ее любимая. Она могла часами слушать запись в комнате Марку, особенно партию Лауретты «О, Мио баббино Каро».
Когда партия Луи закончилась, на секунду воцарилась гробовая тишина, и молодая девушка в красном платье вышла вперед. Это была одна из «невест», которой Моне помогала с платьем сегодня. Она начала петь, и Моне чуть не расплакалась. Это была ее любимая «О, Мио баббино Каро». Лауретта была бедна и не могла выйти за возлюбленного Ринуччо, потому что у нее не было приданого. Она молила отца разрешить ей выйти за Ринуччо, потому что она не может жить без него.
Слезы ручьями текли по щекам Моне. Только один человек знал, как сильно она любит эту оперу и эту арию. Что она сравнивала себя с Лауреттой, скромной, бедной девушкой из простой семьи, которую никогда не примут родственники возлюбленного, потому что она безродная и без приданого.
Когда ария закончилась, вокруг уже была толпа народа. Люди заполонили эскалатор, лестницы и сам этаж, чтобы посмотреть и послушать.
Снова на секунду воцарилась тишина, и публика разразилась бурными овациями. Моне тоже захлопала и попыталась вытереть слезы. Представление ее очень растрогало.
Это Марку, его рук дело. Но где он сам?
Тут толпа расступилась, и появился он, в черном костюме с иголочки, в черной рубашке с расстегнутым воротом. Как всегда, неотразим. Их взгляды встретились. Растроганная музыкой и прекрасным пением, возвращенная в далекое прошлое, куда она уже не мечтала попасть, она так много пережила за эти минуты, что потерялась в собственных чувствах.
- Что ты устроил? - наконец выдохнула она, - сколько людей собралось?
-Да.
Он обнял ее за талию и прижал к себе.
- Тебе нравится эта ария, не так ли?
Слезы снова брызнули из глаз Моне. Она не могла выдавить ни слова и только кивнула. Как она скучала. Сколько раз она собиралась все бросить и приехать к нему.
- Как ты смог все это организовать? - спросила она, прижавшись щекой к его груди.
- Договорился с Английской национальной оперой.
- Да, ну вы и устроили тут, синьор…
- Погоди, я не закончил, - сказал он, полез в карман и, достав маленькую бархатную коробочку, опустился перед ней на одно колено. - Пусть весь мир знает, что я люблю тебя и готов всю свою жизнь доказывать тебе это.
Она схватила его за руки.
- Ты не должен этого говорить, не обязан вставать на колено…
- Но я так хочу, потому что мне нужна ты, и только ты. Если ты не готова дать ответ сейчас, я буду ждать, сколько потребуется, и через полгода я снова попрошу твоей руки, потом еще через полгода.
Моне выпрямилась и сцепила руки в замок.
Он взглянул на нее снизу вверх, сама серьезность, глаза удерживали ее взгляд.
- Если тебе нужно шесть лет, то я готов ждать.
С этими словами он открыл коробочку и достал невероятной красоты кольцо с бриллиантом изумрудной огранки, огромным, навскидку в три-четыре карата, с более мелкими бриллиантами багетной огранки по бокам.
- Я буду ждать, сколько потребуется, потому что жизнь без тебя - не полная чаша.
Она перевела взгляд с кольца на него и прошептала:
- Я очень люблю тебя, больше жизни, но мне страшно…
- Я знаю.
- Я так долго была одна… И мне тяжело доверять кому-то… Но я больше не хочу жить без тебя.
Она протянула левую руку, на которой все еще красовалось кольцо с рубином, его подарок на шестнадцатилетие.
- Я так и не сняла его, потому что это последняя ниточка, что нас связывает.
- Я не уйду отсюда без ответа.
- Мы можем отложить дату свадьбы?
- Да, как ты захочешь.
- Тогда я согласна.
Он встал, снял кольцо с рубином, надел его на правую руку, а на левую - новое обручальное кольцо. Затем он чуть наклонил голову и поцеловал ее нежно, горячо, наполняя ее любовью. Толпа собравшихся зааплодировала, загудела, и шум раскатился по купольному своду.
Не понадобились ни шесть лет, ни полгода, чтобы решить, что она хочет стать женой Марку Уберто. Сначала они работали каждый у себя, а выходные проводили вместе. То Марку привозил детей в Лондон, то она летала в Сицилию. После месяца путешествий Моне поняла, что пора стать полноценной семьей.
Свадьба состоялась в первый выходной июня в главном соборе Палермо. Погода выдалась чудесная, небо без единого облачка, тепло, но не душно.
Колокола собора приветливо зазвучали, когда Моне и Марку вышли из прохлады церкви на улицу. Он держал ее под руку, как и полагается жениху.
Муж и жена.
Она взглянула на него. Марку улыбнулся своей неотразимой улыбкой, наклонился и поцеловал страстно и любяще, так что мурашки побежали по коже.
- «Миа адорабиле мойе», - хрипло прошептал он ей на ухо.
Моя любимая жена… Жена. Она его жена.
Подбежали дети, Матео, Рокка и Антонио начали обнимать отца и Моне.
- Я люблю вас, - сказала Моне, обнимая детей одного за другим. - Теперь вы мои, навсегда.
- А вы все четверо мои, - сказал Марку, обнимая ее за талию. - Теперь у меня есть все, о чем мечтал, семья и любовь. Я самый счастливый человек на свете.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.