Речь пойдет о первых дамах Российской империи, их венценосных супругах, фаворитках и фаворитах членов Российского императорского дома от Петра I до Николая II. Для того чтобы оценить этих людей, нужно погрузиться в их жизнь и историю, понять, что их тревожило, что пугало, на что они надеялись и чего добивались. И не всегда ответы будут однозначными. Самовластные правительницы, заморские принцессы… рядом с троном находились не только они. При русском дворе не существовало официальной должности «королевской фаворитки», как это было принято во Франции. Любовные связи императоров и императриц оставались под завесой тайны. И все же они были, расчетливые временщики и молодые люди, увлеченные блеском двора и мечтавшие подняться до вершин власти, понравившись императрице; искушенные любовницы и юные девушки, которых направляли ко двору их амбициозные родители… Удалось ли им найти то, что они искали? Удалось ли хотя бы на короткое время обрести счастье? Или царский дворец — это заколдованное место, где даже самые лучшие намерения не доводят до добра? Давайте попробуем в этом разобраться.
1.0 — создание
Истории известно несколько имен российских правительниц. О них идет разная слава. К Софье прилип ярлык ретроградки, противницы прогрессивного Петра. Анну Иоанновну считают полуграмотной иноземкой (хотя она была московской царевной и родной племянницей Петра), фактически подарившей Россию своему временщику Бирону Елизавету — веселой и не очень умной вертихвосткой. Екатерину — «матушкой-царицей», по-настоящему русской правительницей (хотя по рождению она была немкой и до конца жизни плохо говорила по-русски). Поспешные оценки всегда грешат неточностью. Для того чтобы понять и оценить этих женщин, нужно погрузиться в историю, погрузиться в их жизнь, понять, что их тревожило, что пугало, на что они надеялись и чего добивались. И не всегда ответы будут однозначными.
После Екатерины в России больше не было самовластных правительниц. (Когда в семье Николая II одна за другой родились четыре дочери, а наследник все никак не появлялся на свет, в числе прочих обсуждался проект возвести на престол старшую дочь — Ольгу, но история предложила другое решение). Но императрицы были, и их истории не менее интересны, чем истории Софьи или Екатерины.
Обычаи Российской империи запрещали цесаревичу венчаться на царство, если он не был женат. Те же законы запрещали отпрыскам царских кровей брать в жены русских девушек, даже принадлежавших к аристократическим семьям.
Невестой великого князя или цесаревича могла стать только «заморская принцесса». С католическими государствами в России предпочитали не связываться, да они и сами неохотно отдавали своих принцесс иноверцам.
Оставались протестантские князья, смотревшие на переход своих дочерей в православие сквозь пальцы. Поэтому все русские императрицы и великие княгини были немками. Их привозили из крошечных, часто весьма захолустных, немецких княжеств, и, как правило, блеск роскошного Петербургского двора ослеплял их. Но вскоре они понимали, что при Дворе действуют строгие и по большей части неписаные правила.
Отличавшаяся острым аналитическим умом София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, или как называли ее дома — маленькая Фике, в свое время сформулировала их так: 1) нравиться императрице, 2) нравиться мужу и 3) нравиться народу. Маленькая Фике, хотя ей так и не удалось понравиться мужу и императрице Елизавете, тем не менее преуспела и стала русской императрицей Екатериной II. Другие принцессы не ставили перед собой таких амбициозных целей и выбирали другие пути, которые, как они надеялись, приведут их к счастью, но правы ли они? И какую цену им пришлось за это заплатить?
Но рядом с троном находились не только они. При Русском Дворе не существовало официальной должности «королевской фаворитки», как это было принято, к примеру, во Франции. Любовные связи императоров и императриц, по крайней мере, официально оставались под завесой тайны. И все же они были: молодые люди, увлеченные блеском Двора и мечтавшие подняться до вершин власти, понравившись императрице; молодые девушки, которых направляли ко Двору их амбициозные родители, которым казалось, что они внезапно встретили «родственную душу» в самом не подходящем для этого месте… Удалось ли им найти то, что они искали? Удалось ли хотя бы на короткое время обрести счастье? Или царский дворец — это такое заколдованное место, где даже самые лучшие намерения не доводят до добра? Давайте попробуем в этом разобраться.
Ей было суждено провести жизнь в заключении. Впрочем, в заключении весьма почетном — в царском тереме. Она родилась шестым ребенком и четвертой дочерью в очень большой семье. Всего их было пятнадцать братьев и сестер, двенадцать из которых приходились ей родными по отцу и по матери, а двое — только единокровными.
Современники говорили о ней: «Она имела много ума, сочиняла стихи, писала и говорила хорошо, с приятной наружностью соединяла множество талантов; они были омрачены только ее честолюбием».
Иностранным послам она казалась вовсе не красивою и отличалась тучностью; но на Руси в XVII веке полнота женщины не считалась пороком.
При крещении она получила имя Софья в честь святой Софии — христианки-мученицы, жившей во II веке в Риме и бывшей матерью трех дочерей: Пистис, Элпис и Агапе, то есть, в переводе с греческого, Веры, Надежды и Любови. Это имя стало традиционным в царской семье, к которой она принадлежала, — так же звалась ее рано умершая тетка, царевна Софья Михайловна.
Ее род пребывал на русском троне не очень давно. Первый царь в семье — ее дед — Михаил Федорович Романов, сын боярина Федора Романова, племянника царицы Анастасии, первой жены Ивана IV Грозного, и неудачливого соперника Бориса Годунова в борьбе за царский трон. Именно по приказанию Годунова Федора насильственно постригли в монастырь под именем Филарета.
Годунов полагал, что на этом притязания Федора на трон закончатся. Но не тут-то было! Когда умер Годунов и был низложен последний русский царь из рода Рюриковичей, Василий Иоаннович Шуйский, наступило так называемое Смутное время. Спустя почти триста лет насмешник Алексей Константинович Толстой напишет:
В самом деле, после победы над польскими интервентами на престоле оказался юный Михаил Романов, племянник Шуйского, родной сын Филарета, в ту пору митрополита Ростовского и Ярославского, поддерживавшего связи с поляками. Возможно, его выбрали как заведомо слабого и молодого царя, который не стал был мешать остальным группировкам бороться за власть. 21 февраля 1613 года обнародовали решение Земского собора об избрании Михаила Федоровича Романова на московский престол. Бояре целовали крест и поклялись в своей верности новому царю. Что они думали при этом, осталось неизвестным.
Михаил Федорович провел первые годы царствования, сражаясь с поляками, литовцами, шведами, казаками. Федор Никитич переехал в Москву и взял правление в свои руки.
И одна из первых «подковерных» схваток развернулась вокруг невесты царя. В 1616 году Михаилу исполнилось 20 лет и настала пора жениться. По заведенному еще при Рюриковичах обычаю, во дворец стали собирать невест — это были русские девушки. Уже много лет русские цари, как и византийские императоры, не женились на иноземках, а заключали союз с тем или иным могущественным боярским родом. Мать царя, инокиня Марфа, не менее властолюбивая, чем ее муж, и так же, как и он, в свое время насильно постриженная в монахини, прочила за сына девушку из знатной боярской семьи польского происхождения — Салтыковых, с которым она когда-то породнилась через брак сестры.
Но молодой царь неожиданно для всех выбрал Марию Хлопову — писаную красавицу, дочь ничем не примечательного боярина. Марфа не могла отказаться от поддержки Салтыковых, и Мария, теперь нареченная Анастасией и взятая «наверх» в терем царской невестой, начинает чахнуть. У нее болит желудок, ее постоянно рвет, белки ее глаз пожелтели. Все это «доказывало», что невеста «испорчена». И Марфа потребовала ее удаления из дворца. Хлопов бил челом и клался, что расстройство желудка случилось у его дочери от сластей, которыми в непривычном ей изобилии потчевали ее в царском дворце. Михаил настоял на проведении следствия, которое установило вину Салтыковых. Как раз в это время вернувшийся из плена патриарх Филарет поддержал сына, но Марфа неумолима. Она пригрозила возражавшему ей сыну, что покинет его царство, если он все же женится на Хлоповой. Марию отправили в ссылку в Тобольск, где она сразу выздоровела. Но было уже поздно.
Но и Салтыковой не суждено было стать царицей — разгневанный Михаил отправил в ссылку всю ее семью, включая свою тетку. Царю сосватали новую невесту — Марию Долгорукову. Свадьба состоялась в сентябре 1624 года. Но через несколько недель после венчания молодая царица заболела и вскоре скончалась. И 5 февраля 1626 года Михаил венчается с Евдокией Стрешневой. От этого брака родилось десять детей. Старший сын и третий ребенок в семье — будущий отец Софьи, Алексей Михайлович.
В первый раз Алексей Михайлович женился на Марии Ильиничне Милославской. Перед свадьбой снова состоялась церемония выбора невест, и Алексей, как и его отец, «выбрал неправильно». На этот раз приглянувшаяся жениху невеста не понравилась царскому воспитателю Борису Морозову. Русский историк XIX века H. H. Костомаров рассказывает нам, что происходило: «Царь выбрал Евфимию Федоровну Всеволожскую, дочь касимовского помещика, но когда ее в первый раз одели в царскую одежду, то женщины затянули ей волосы так крепко, что она, явившись перед царем, упала в обморок. Это приписали падучей болезни. Опала постигла отца невесты за то, что он, как обвиняли его, скрыл болезнь дочери. Его сослали со всею семьею в Тюмень, впоследствии возвращен в свое имение, откуда не имел права куда-либо выезжать».
Происшествие с невестою так подействовало на царя, что он несколько дней не ел ничего и тосковал, а боярин Морозов стал развлекать его охотою за медведями и волками. Молва, однако, приписывала несчастья Всеволожской козням этого боярина, который боялся, чтобы родня будущей царицы не захватила власти и не оттеснила его от царя. Морозов всеми силами старался занять царя забавами, чтобы самому со своими подручниками править государством, и удалял от двора всякого, кто не был ему покорен. Одних посылали подалее на воеводства, а других — и в ссылку. Последнего рода участь постигла тогда одного из самых близких людей к царю, его родного дядю по матери, Стрешнева. Его обвинили в волшебстве и сослали в Вологду.
Более всего нужно было Морозову, для упрочения своей власти, женить царя так, чтобы новая родня была с ним заодно. Морозов нашел этот способ. Был у него верный подручник, дворянин Илья Данилович Милославский, у которого были две красивые дочери. Морозов составил план выдать одну из них за царя, а на другой жениться самому. Боярин расхвалил царю дочерей Милославского и, прежде всего, дал царю случай увидеть их в Успенском соборе. Царь засмотрелся на одну из них, пока она молилась. Вслед за тем царь велел позвать ее с сестрою к царским сестрам, явился туда сам и, разглядевши поближе, нарек ее своею невестою. 16 января 1648 года Алексей Михайлович сочетался браком с Мариею Ильиничною Милославскою. Свадьба эта, сообразно набожным наклонностям царя, отличалась тем, что вместо игры на трубах и органах, вместо битья в накры (литавры), как это допускалось прежде на царских свадьбах, певчие дьяки распевали стихи из праздников и триодий. Брак этот был счастлив; Алексей Михайлович нежно любил свою жену. Когда впоследствии она была беременна, царь просил митрополита Никона молиться, чтобы ее «разнес Бог с ребеночком», и выражался в своем письме такими словами: «А какой грех станетца, и мне, ей-ей, пропасть с кручины; Бога ради, моли за нее». Но не таким оказался брак Морозова, который, через десять дней после царского венчания, женился на сестре царицы, несмотря на неравенство лет; Морозов был женат в первый раз еще в 1617. Поэтому неудивительно, что у этой брачной четы, по выражению англичанина Коллинса, вместо детей родилась ревность, которая познакомила молодую жену старого боярина с кожаною плетью в палец толщиною. Эта трагическая история в XIX веке вдохновила Всеволода Сергеевича Соловьева, старшего сына историка С.М. Соловьева, брата философа Вл. С. Соловьева, написать роман «Касимовская невеста».
Морозову, однако, эта свадьба не пошла впрок: его самовластие стало причиной народных волнений, его дом разграбили и сожгли, а сам он чудом избежал смерти и уже не смог восстановить своего влияния.
Кстати говоря, Алексей Михайлович вовсе не был таким тихим и благостным юношей, как можно подумать, глядя на его титул «Тишайший» или на портрет. Напротив, современники отмечали, что он весьма горяч, вспыльчив и при случае может пересчитать зубы проштрафившемуся боярину, а титул позаимствован из Византийской империи и означал «царь-миротворец». Существует легенда, что его Алексей Михайлович получил после умиротворения Соляного бунта, тот же титул носили и Федор Иоаннович, и Борис Годунов.
Алексей оказался весьма деятельным царем. Он не только успешно ходил в военные походы, как это и полагалось государю, но делал нечто, чего до него не делал ни один русский царь — при нем начала издаваться первая русская газета «Куранты». Зарождалась эта газета в Посольском приказе и должна была ставить царя и боярскую думу в известность о событиях за рубежом. Для этого поступающие в Посольский приказ зарубежные газеты, журналы и ведомости переводились на русский язык, затем из них отбирались важнейшие материалы и составляли, как сказали бы сейчас, «дайджест», дополняя сведениями из писем русских людей, находящихся за рубежом, и отчетов послов.
Да, именно так. Еще до Петра русские цари пристально следили за Европой и не стеснялись при случае перенимать все, что считали полезным. Например, Алексей основал в Москве новую Немецкую слободу — поселение, как сказали бы сейчас, «иностранных специалистов». Потом его сын будет проводить в этой слободе немало времени и почерпнет здесь немало идей.
А пока Алексей Михайлович женат еще первым браком и царица, Мария Милославская, каждый год рожает ему младенца.
Женская половина, где жили царицы, царевны и малолетние царевичи, напоминала одновременно греческий гиникей и монастырь. При Дворе боялись «сглазу» и берегли своих правительниц.
«Ни одна государыня в Европе, — писал личный врач Алексея Михайловича курляндец Якоб Рейтенфельс, — не пользуется таким уважением подданных, как русская. Русские не смеют не только говорить свободно о своей царице, но даже и смотреть ей прямо в лицо. Когда она едет по городу или за город, то экипаж всегда бывает закрыт, чтобы никто не видал ее. Оттого она ездит обыкновенно очень рано поутру или ввечеру. Царица ходит в церковь домовую, а в другие очень редко; общественных собраний совсем не посещает. Русские так привыкли к скромному образу жизни своих государынь, что когда нынешняя царица (Наталья Кирилловна Нарышкина. —
Русские царицы проводят жизнь в своих покоях, в кругу благородных девиц и дам, так уединенно, что ни один мужчина, кроме слуг, не может ни видеть их, ни говорить с ними; даже почетнейшие дамы (боярыни) не всегда имеют к ним доступ. С царем садятся за стол редко (он обедает обыкновенно один, ужинает по большой части вместе с царицею.) Занятия и развлечения их состоят в вышивании и уборах».
Эти женщины пользовались косметикой. Английский врач Сэмюель Коллинз, побывавший в Москве, писал: «Румяна их похожи на те краски, которыми мы, англичане, украшаем летом трубы наших домов и которые состоят из красной охры и испанских белил. Они чернят свои зубы с тем же намерением, с которым наши женщины носят черные мушки на лице: зубы их портятся от меркуриальных белил, и потому они превращают необходимость в украшение и называют красотой сущее безобразие. Здесь любят низкие лбы и продолговатые глаза и для того стягивают головные уборы так крепко, что после не могут закрыть глаза, так же как наши женщины не могут поднять рук и головы. Русские знают тайну чернить самые белки глаз. Маленькие ножки и стройный стан почитаются безобразием. Худощавые женщины почитаются нездоровыми, и потому те, которые от природы не склонны к толстоте, предаются всякого рода эпикурейству с намерением растолстеть: лежат целый день в постели, пьют Русскую водку (Russian Brandy) (очень способствующую толстоте), потом спят, а потом опять пьют». Возможно, британец несколько сгущает краски, чтобы по контрасту с «дикой варварской страной» его родина выглядела более цивилизованной. Но несомненно одно: русские царицы наводили красоту, и чтобы понравиться царю, и чтобы не ударить в грязь лицом перед своими подданными: хотя они жили замкнуто, слухи о них расходились по всей России.
Как обычная боярыня, хозяйка своего дома, царица должна была ведать запасами, одеждой. Она шила и вышивала, вместе с нею вышивали и царевны. Через двести лет другая маленькая девочка из царской семьи, великая княжна Мария Павловна, будет любоваться вышитыми ими изображениями. В своих мемуарах она напишет: «Старая часть Кремля состояла из небольших сводчатых помещений, часовен и молелен всех размеров. Одну из них я особенно любила. Она была очень маленькая, в ней едва помещалось десять человек. Святые образа на иконостасе были вышиты в семнадцатом веке дочерьми царя Алексея Михайловича. Вид этих искусно выполненных работ, потребовавших кропотливого труда, вызывал в моем воображении образы принцесс, заточенных на восточный манер в своем тереме и сидящих за пяльцами. Я видела их в высоких, украшенных драгоценными камнями головных уборах и отливающих золотом парчовых платьях, их пальцы, подбирающие по цвету шелка, были унизаны кольцами».
Царица должна была устраивать обеды для боярынь. За стол гостьи садились в зависимости от степени родства. За соблюдением правил «рассадки» следили не менее ревниво, чем на пирах царя. Чем ближе оказывалась та или иная боярыня к царице, тем большее влияние она могла на нее иметь.
Если царице нужно было куда-нибудь ехать (обычно — на богомолье), окна ее кареты или зимний возок закрывали со всех сторон плотной тканью. В церкви царицы стояли в особых местах, завешанные легкою тафтою, но все равно присутствовать здесь в это время разрешалось только самым близким к царской семье людям.
Другой путешественник — барон Август Мейерберг, побывавший в Москве при царице Марии Милославской, матери нашей героини, — рассказывает, что «за столом государя никогда не являлись ни его супруга, ни сын (Алексей Алексеевич), которому тогда было уже десять лет, ни сестры, ни дочери его. Уважение к сим особам столь велико, что они никому не показываются. Из тысячи придворных едва ли найдется один, который может похвалиться, что он видел царицу или кого-либо из сестер и дочерей государя. Даже и врач никогда не мог их видеть. Когда, однажды, по случаю болезни царицы, необходимо было призвать врача, то прежде чем ввели его в комнату к больной, завесили плотно все окна, чтоб ничего не было видно, а когда нужно было пощупать у ней пульс, то руку ее окутали тонким покровом, дабы медик не мог коснуться тела. Царица и царевны выезжают в каретах или в санях (смотря по временам года), всегда плотно и со всех сторон закрытых; в церковь они выходят по особой галерее, со всех сторон совершенно закрытой. Русские так благоговеют пред своею царицею, что не смеют на нее смотреть, и когда ее царское величество садится в карету или выходит из нее, то они падают ниц на землю». Этот обычай кажется стародавним, заведенным еще пращурами. Но на самом деле затворницами царицы стали не так давно — сказывались последствия Смутного времени.
Царица могла быть неграмотной. Ее могли обучать дома, но «сдавать экзамены» ей, конечно, не приходилось. Священные книги ей читали, молитвы она знала наизусть. Однако что касается дочерей Алексея Михайловича, то они получили хорошее образование.
Им давал уроки Симеон Полоцкий — сподвижник Алексея Михайловича, один из образованнейших людей своего времени, духовный писатель, проповедник, богослов, поэт, драматург, переводчик и придворный астролог. Софья училась вместе со своими братьями и была не просто грамотна, но и начитанна, владела несколькими иностранными языками.
«Терем московских царевен раскрыл свои двери для мужчин, — пишет историк М. Помяловский. — В числе первых, проникших в эти запретные прежде покои, был известный Симеон Полоцкий. Он давал уроки царским дочерям, и Софья была одной из усерднейших его учениц». Симеон давал уроки и другим царевнам, но все же, видимо, выделял Софью. Именно ей он подарил свою «Псалтырь рифмотворную» — сборник стихотворных переводов псалмов для Алексея Михайловича. Книгу украшала миниатюра с изображением царя Давида, а на первых страницах помещено посвящение Софье в серебряной узорчатой рамке.
На другой книге Симеона — катихизисе под заглавием «Венец Веры» — стихотворное посвящение, обращенное непосредственно к Софье:
Затем Полоцкий сообщает, что царевна, узнавши о том, что сочиняется эта новая книга, «возжелала сама ее созерцати и еще в черни бывшу [черновую] прилежно читати» и приказала переписать и переплести для себя. Симеон восхваляет милосердие царевны, говорит, что оно елей и что елей мудрым девам необходим бывает.
Какая судьба ожидала царевну? Царских дочерей не отдавали замуж — нельзя давать такой козырь в руки одного из боярских родов, а выдать русскую православную царевну замуж за иноверца и вовсе немыслимо. После того как один из их братьев становился царем, они обычно постригались в монахини.
Но пока царевны жили во дворце, где были устроены специальные «Потешные палаты» с целым штатом «разного рода потешников», они могли порадовать себя, если не участвуя в различных развлечениях, то хотя бы наблюдая за ними.
Иван Забелин в своей книге «Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетии» пишет: «Во дворце, как видели, устраивались обычные народные игры, например качели на Святой и горы на Маслянице; во дворце постоянно играли в шахматы и шашки, тавлеи, саки, бирки, а также и в карты… Есть свидетельство, что „треклятые“ органные гласы раздавались из дворца перед лицом всенародного множества… часы с музыкою в XVI ст. уже украшали этот дворец и забавляли царское семейство своею чудною игрою». Он же рассказывает о шутах и шутихах и карликах и карлицах, которые веселили хозяев и гостей царского дворца.
Но, вероятно, самую большую радость Софье доставляли визиты князя Василия Васильевича Голицына. Связанный с царской семьей родством и дружбой, он имел привилегию навещать царицу и царских детей. Князь был из тех русских, кто живо интересовался европейской политикой, европейским образом жизни, европейской культурой. (А таких при Дворе Алексея Михайловича становилось все больше.)
Вот слова о нем французского посла Фуа де ла Невилля (в передаче С. М. Соловьева): «Я думал, что нахожусь при дворе какого-нибудь италиянского государя. Разговор шел на латинском языке обо всем, что происходило важного тогда в Европе; Голицын хотел знать мое мнение о войне, которую император и столько других государей вели против Франции, и особенно об английской революции; он велел мне поднести всякого сорта водок и вин, советуя в то же время не пить их. Голицын хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей, сделать их людьми, трусов сделать храбрыми, пастушеские шалаши превратить в каменные палаты. Дом Голицына был один из великолепнейших в Европе».
Голицын, несомненно, произвел очень сильное впечатление на Софью, и она сильно привязалась к нему. В письмах она звала его «свет братец Васенька», «свет батюшка, душа моя, сердце мое», а однажды собственноручно сделала такую надпись на его портрете:
Была ли она влюблена в этого мужчину, который на четырнадцать лет ее старше? Может быть. Были ли они любовниками? Это, кроме всего прочего, было бы возможно только при большой свободе нравов и некоторой развращенности обоих. Голицын мало того, что был гораздо старше Софьи, мало того, что находился с ней в родстве и пользовался доверием ее отца и матери, он еще был женат, и у него было пятеро детей.
Несомненно только одно — Голицын — верный друг Софии в дни ее «теремного затворничества» и верный сподвижник в дни ее царствования.
Мария Милославская умерла от родовой горячки в 1669 году. И через два года Алексей Михайлович женился на молодой и веселой боярской дочери Наталье Нарышкиной.
Наталья Нарышкина получила необычное для своего времени воспитание. Если среди мужчин высшего сословия подражать европейцам не было редкостью (этим грешил не только Голицын, но и задолго до него брат Филарета и дядя Михаила Иван), то для женщин это совершенно неприемлемо. Однако Наталья выросла в доме еще одного друга царя — боярина Артамона Матвеева, большого любителя наук. Свои палаты он обставил на западный манер, а его жена — шотландка Мэри Гамильтон, в России получившая имя Евдокия, — завела в доме европейские порядки. (К слову, узнав о казни английского короля Карла, Алексей не остался равнодушным. Он сразу выслал из России всех британских торговцев, выразив тем свое возмущение и заодно освободив рынок для русских купцов.)
Мэри Гамильтон — настоящая светская дама, умеющая бывать в обществе и вести просвещенные беседы с гостями мужа. В том же духе она воспитывала и Наталью.
Вероятно, Алексей Михайлович не смог устоять против столь редкого на Руси удовольствия: беседы с умной изящной девушкой, державшейся одновременно скромно и непринужденно. Он выбрал ее себе в жены из 70 невест, прибывших по традиции на царские смотрины.
«Нынешняя царица Наталья хотя отечественные обычаи сохраняет ненарушимо, однако ж будучи одарена сильным умом и характером возвышенным не стесняет себя мелочами и ведет жизнь несколько свободнее и веселее. Мы два раза видели ее в Москве, когда она была еще девицею. Это женщина в самых цветущих летах, росту величавого, с черными глазами навыкате, лице имеет приятное, рот круглый, чело высокое, во всех членах тела изящную соразмерность, голос звонкий и приятный и манеры самые грациозные», — писал о Нарышкиной личный царский врач Якоб Рейтенфельс.
«Свобода и веселье» молодой царицы удивляли иностранцев и вызывали недовольство у соотечественников. В начале своей жизни Алексей Михайлович очень серьезный и набожный юноша, на их свадьбе с Марией Милославской не было скоморохов, хотя обычай предписывал их участие в торжествах. Теперь с молодой женой царь начал позволять себе просто веселиться. Они с Натальей катались по столице в карете с незанавешенными окнами, что шокировало москвичей.
Церковь и сам уклад жизни предписывали любому человеку скромность и воздержание от мирских утех. Знаменитый «Домострой», написанный веком ранее, наставлял: «А если при этом [за трапезой] грубые и бесстыдные речи звучат, непристойное срамословие, смех, забавы разные или игра на гуслях и всякая музыка, пляски и хлопание в ладоши, и скачут, всякие игры и песни бесовские, — тогда, словно дым отгоняет пчел, отойдут и ангелы Божьи от этой трапезы и непристойной беседы» (гл. 15). И осуждал тех, кто «в дерзости своей страха Божьего не имеет и воли Божией не творит, закону христианского отеческого предания не следует… и всякую мерзость творят и всякие богоотвратные дела: блуд, распутство, сквернословие и срамословие, бесовские песни, пляски и скакание, игру на бубнах, трубах, сопелках, заводят медведей и птиц и ловчих собак и конские гонки устраивают, — все, угодное бесам…» (гл. 8). И еще: «А кто живет не по-Божьи… колдовством занимается и волхвует или зелье варит; или на охоту ходит с собаками и птицами и с медведями; и творит все, угодное дьяволу, скоморохов с их ремеслом, пляски и игры, песни бесовские любит, и костями, и шахматами увлекается, — так вот, если сам господин и дети его и слуги его, и его домочадцы все такое творят, а господин им в том не препятствует и не спасает их души, уклонившимся не помогая, — прямиком все вместе в ад попадут, да и здесь уже прокляты всеми» (гл. 28).
Разумеется, жизнь обычных людей далека от этого идеала, это понимали и в XVII веке. Но царицы были особенными существами, они должны стать заступницами перед Богом за грехи своих подданных, обязаны проводить время в молитвах и благотворительных делах.
Наталья Кирилловна старалась соблюдать все установления, но Алексею хотелось удивить и порадовать ее. И он задумал небывалую прежде потеху — театральное действо. Поскольку он был благоразумным царем, он советовался со своими боярами, стоит ли вводить на Руси этот иноземный обычай. Ему ответили, что подобные представления случались при Дворе византийских императоров и что при Дворах европейских государей такое тоже принято. Этот замечательный ответ дает нам понять, что дело было не в одной Наталье Кирилловне — за последние годы Россия пусть медленно, но уверенно поворачивалась к Европе лицом, пытаясь сохранить притом свои, присущие только ей черты.
И все же пьеса, кажется, была личным посланием царя к царице, посланием, поднесенным с безупречной галантностью. Ее ставили в летней резиденции царской семьи — подмосковном селе Преображенское. Автором пьесы и режиссером стал проживавший тогда в Москве лютеранский пастор Иоганн Готфрид Грегори. Он собрал 64 подростка — детей служилых и торговых иноземцев и обучил их театральной науке.
Пьеса «Есфирь», или «Артаксерксово действо», была рассчитана на 10 часов игры, но царь смотрел всё, не сходя с места. И немудрено — некоторые монологи пьесы звучали, как страстное признание в любви Наталье, которое в реальной жизни неуместно для его царственной особы:
Наталья Кирилловна смотрела из «женской ложи» — отделенной от прочего зрительного зала занавесом. Здесь же находились и царевны, в том числе и Софья. Но с окончанием «Комедии об Есфири» праздник не закончился. Теперь для царя, царицы и царевен «в органы играли и на фиолях, и в страменты, и танцовали». Это был — «балет об Орфее». Но Орфей, прежде чем «начал плясать между двумя движущимися пирамидами», тоже пропел довольно пространные хвалебные стихи царю, начинавшиеся восклицанием: «Наконец-то настал тот долгожданный день. Когда и нам можно послужить тебе, Великий царь, и потешить тебя!».
Балет составили из десяти пар танцоров, которым «зделано платье киндячное пяти цветов, десять саянов, десять вамсов с руковами», десять немецких кафтанов, «десять аплечьев, да десять галстухов, да на головы десять капоров». Пятерых танцоров одели в красные «саяны с кружевом мишурным», в красные гарусные чулки; пять других — в такое же зеленое платье и зеленые чулки. Для десяти танцоров «десять шляп куплено черных немецких, да десять пар рукавиц персчатых аленьих» (вероятно, они изображали кавалеров), и все они были наряжены в белые немецкие сафьяновые башмаки. «Хореографом» стал швед «инженер Миколай Лим». Первым среди танцоров оказался «житель Мещанской слободы Тимошка Блисов».
В следующем, 1673 году Грегори поставил второй спектакль, тоже на библейский сюжет: «Комедия из книги Иудифь», или «Олоферново действо». Под его легким пером история суровой патриотки Юдифи, казнившей вражеского полководца Олоферна, превратилась также в историю любви.
Олоферн говорил Юдифи: «Не зрише ли, прекрасная богиня, яко сила красоты твоея мя уже отчасти преодолевает? Смотрю на тя, но уже и видети не могу. Хощу же говорити, но языком больши прорещи не могу. Хощу, хощу, но не могу же, не тако от вина, яко от силы красоты твоея низпадаю!». Но уже очень скоро Наталье и Софье придется покинуть уединенную женскую обитель и вступить в открытое единоборство, которое потрясет всю Россию.
У Алексея Михайловича и Марии Ильиничны было 13 детей. Два их старших сына умерли еще при его жизни: первенец — младенцем, второй, уже представленный народу как наследник, — 15-летним. В младенчестве умерли и две девочки. Ко времени кончины царя его старшему сыну Федору исполнилось 14 лет, второму сыну, Иоанну, — 10.
Наталья Кирилловна успела родить царю трех детей: сына Петра — крепкого, живого и сообразительного мальчика (ему в год смерти отца исполнилось 4 года), дочь, названную по имени матери Натальей, и еще одну дочь — Феодору, которая скончалась в младенчестве.
Вопрос наследования решился просто: Федора провозгласили царем. Вдовая царица с двумя своими малолетними детьми осталась жить во дворце на женской половине вместе с царевнами, дочерьми Марии Ильиничны: 29-летней Евдокией, 24-летней Марфой, 19-летней Софьей, 18-летней Екатериной, 16-летней Марией и 14-летней Феодосией.
Вокруг царевен начала формироваться некая политическая партия, враждебная царице. Николай Иванович Костомаров пишет: «Шестеро сестер нового государя ненавидели мачеху Наталью Кирилловну; с ними заодно были и тетки, старые девы, дочери царя Михаила; около них естественно собрался кружок бояр; ненависть к Наталье Кирилловне распространялась на родственников и на сторонников последней. Прежде всех и более всех должен был потерпеть Артамон Сергеевич Матвеев, как воспитатель царицы Натальи и самый сильный человек в последние годы прошлого царствования. Его главными врагами, — кроме царевен, в особенности Софьи, самой видной по уму и силе характера, и женщин, окружавших царевен, — были Милославские, родственники царя с материнской стороны, из которых главный был боярин Иван Михайлович Милославский, злобившийся на Матвеева за то, что Артамон Сергеевич обличал перед царем его злоупотребления и довел до того, что царь удалил его в Астрахань на воеводство. С Милославскими заодно был сильный боярин оружничий Богдан Матвеевич Хитрово; и у этого человека ненависть к Матвееву возникла от того, что последний указывал, как Хитрово, начальствуя Приказом Большого Дворца, вместе со своим племянником Александром обогащался незаконным образом за счет дворцовых имений, похищал в свою пользу находившиеся у него в заведывании дворцовые запасы и брал взятки с дворцовых подрядчиков. Царь Алексей Михайлович был такой человек, что, открывая ему правду насчет бояр, Матвеев не мог подвергнуть виновных достойному наказанию, а только подготовил себе непримиримых врагов на будущее время. У Хитрово была родственница, боярыня Анна Петровна; она славилась своим постничеством, но была женщина злая и хитрая: она действовала на слабого и больного царя вместе с царевнами и вооружала его против Матвеева, сверх того врагом Матвеева был окольничий Василий Волынский, поставленный в Посольский приказ, человек малограмотный, но богатый, щеголявший хлебосольством и роскошью. Созывая к себе на пиры вельмож, он всеми силами старался восстановить их против Матвеева. Наконец, могущественные бояре: князь Юрий Долгорукий, государев дядька Федор Федорович Куракин, Родион Стрешнев также были нерасположены к Матвееву».
А что же молодой царь? Костомаров пишет о нем: «Еще менее можно было ожидать действительной силы от особы, носившей титул самодержавного государя по смерти Алексея Михайловича. Старший сын его Федор, мальчик четырнадцати лет, был уже поражен неизлечимою болезнью и едва мог ходить. Само собою разумеется, что власть была у него в руках только по имени». Это заключение кажется очень логичным. Федор, действительно, был молод и действительно был болен. То ли он страдал от цинги, то ли от сердечной, то ли от венозной недостаточности, но ноги его страшно опухали, и даже на похороны отца его принесли в кресле. Конечно же, такой юный и такой слабый царь не мог быть сильным политиком. Но современные историки готовы поправить Костомарова.
Федор успел получить образование, подобающее наследнику. Он писал по-гречески, говорил по-польски, знал математику, «писал вирши», то есть стихи, намеревался писать историю России. У Федора были свои «потешные ребятки», какие будут потом и у Петра Алексеевича. С ними он учился стрелять из лука, из огнестрельного оружия, любил охотиться с ловчими птицами, был знатоком лошадей и выписывал жеребцов-производителей для своих конюшен из Европы.
Став царем, он не ограничивался тем, что приказывал ставить печати на свои указы, как это делал его отец, а лично их просматривал и подписывал. В первые годы он опирался на семью Милославских. Вербуя новых сторонников, он увеличил Боярскую думу и загрузил ее делами, добиваясь того, чтобы она из обычной придворной «синекуры» стала реально работающим законодательным органом наподобие римского Сената.
Другой важной государственной задачей, которую поставил перед собой Федор, — борьба с местничеством. Местничество — преимущественное право наиболее знатных боярских родов на замещение государственных должностей, которое позволяло немногочисленным боярским семьям контролировать государя. Сам Иван Грозный просил (именно просил!) своих бояр не местничать во время боевых действий, но если те не хотели отказаться от своих привилегий, царь Иван ничего не мог с этим поделать. Бояре продолжали «местничать» — то есть бастовать, не выполнять приказы государя под тем предлогом, что их род обошли в чинах, и, по сути, развязывали маленькие гражданские войны. Царь же Федор отменил местничество во время войны Руси с Османской империей под тем предлогом, что такое поведение «лучших людей государства» недопустимо в военное время, а, кроме того, «местничество благословенной любви вредительно, мира и братского соединения искоренительно». С этими словами царь Федор приказал сжечь «разрядные книги», в которых указывались статусы и привилегии боярских родов, а вместо них создал новые книги. В них вписывались служилые люди, разделенные на шесть разрядов и чины. Таким образом, Федор создал «черновой вариант» «Табели о рангах».
При нем подписали Бахчисарайский мир, согласно которому граница между Турцией и Россией устанавливалась по Днепру, султан и крымский хан обязались не помогать врагам России, Россия присоединяла левобережные земли Днепра и Киев с округой. Для того чтобы «достойно выступить» в войне, пришлось срочно переоснастить армию, построить на воронежских верфях флотилию галер, которые позже действовали у Крымского побережья, и провести налоговую реформу, причем, увеличив сборы с церковных имений, царь изыскал возможность сократить налоги и стимулировать тем самым производство. А для налоговой реформы понадобилось повести перепись населения, что и было сделано. Для борьбы с кочевниками начали масштабное строительство оборонительных сооружений по краю Дикого поля.
Он же отменил жестокий старый закон, по которому попавшимся во второй раз ворам отрубали руки, и велел вместо этого ссылать преступников в Сибирь, «на пашню», и первым начал строить государственные богадельни, где инвалиды могли заниматься доступными им ремеслами. Также Федор основал в Москве славяно-греческую школу — будущую Славяно-греко-латинскую академию. Он планировал создание университета с программой по примеру европейских университетов, который готовил бы будущих государственных чиновников. Но против этого резко выступил патриарх, потому что вслед за латинским языком в Россию неизбежно пришли бы книги католических богословов.
Федор Алексеевич начал масштабную перестройку Московского Кремля и Москвы в целом. При этом особый упор делал на строительстве светских зданий, почти 10 000 из них были каменными. Кредиты на их строительство Федор щедро раздавал из государственной казны. Также он создал новые противопожарные службы. По приказу царя в Кремле разбили новые висячие сады.
Федор Алексеевич приказал устроить в Кремле символический образ храма Гроба Господня и Воскресения Христова в Иерусалиме. Возможно, идею ему подал патриарх Никон, создавший в Ново-Иерусалимском Воскресенском монастыре под Москвой «великое подобие» главного храма Господня. По приказу Федора перестроили домовые храмы Теремного дворца. Церковь Евдокии переосвятили в честь Воскресения Словущего, при ней на хорах основана Распятская (Крестовоздвиженская) церковь, а между Словущенским храмом и Верхоспасским собором устроили Голгофу. Там, в пещере, на большом камне установили кипарисовое Распятие и поставили символический Гроб Господень, над которым парили херувимы и горели 12 стеклянных лампад. Позже для Гроба Господня устроили отдельный вертоград подле покоев царя Федора.
Легенда гласит, что Федор хотел отселить Наталью Нарышкину с детьми подальше от царского дворца. Когда же она наотрез отказалась, он не стал спорить, а… перенес сам дворец. Так это было на самом деле или нет, но ясно, что Федору не за что было любить «партию Нарышкиных», хотя к вдове своего отца и к ее детям он относился с неизменным уважением и заботился о них, как и подобало главе семьи. Так, для игр маленького Петра он приказал сделать специальную палату, в которой были лошадки, барабаны, солдатики, пушки и походные шатры. Он же приказал собрать для Петра потешную ватагу — будущий Семеновский и Измайловский полки, которые позже станут одними из главных опор нового государя.
Комнаты царевен в новом дворце были покрыты росписями на библейские сюжеты. В росписи комнаты царевны Софьи присутствовали образы души чистой и души грешной, тьмой помраченной. В конце XVII века она повелела сделать для домовой Екатерининской церкви новый иконостас в образе райского сада.
В те годы Софья находилась рядом с братом. Забота о больном, к которому она была искренне привязана, помогала ей выйти из своих покоев и участвовать в заседаниях Боярской думы при обсуждениях политики хотя бы только в качестве слушательницы. А слушала она, как показало будущее, очень внимательно. Вероятно, она оценила разумную рачительность брата и сделала свои выводы. К ней начинают обращаться с просьбами донести до царя ту или иную челобитную, она словно выходит из «зоны невидимости», в которой пребывали русские царевны.
Править Федору довелось всего шесть лет. За столь короткий срок Федор сделал поразительно много. Кроме того, за это время он успел жениться, и жена родила ему сына Илью. Федору удалось то, что не удалось его отцу и деду — он женился по любви. Его жена Аграфена Грушецкая наполовину полячка, не принадлежала к знатным родам, и бояре, не желавшие этого брака, клеветали на нее и обвиняли в распутстве, и тем не менее, в отличие от Михаила и Алексея, Федор сумел настоять на своем. В тот год, что он прожил с женой, во дворце завели новые порядки: на пиры больше не пускали гостей в длиннополых кафтанах, царь теперь считал, что они напоминают женские платья и предпочитал одежду на польский манер и польские шапки, оставлявшие волосы открытыми. Бороды при Федоре не рубили насильно, а брили, повинуясь диктату новой моды. Но через год молодая царица умерла в родах, а через десять дней скончался и младенец. Федора спешно женили еще раз, но он уже тяжело болел, и детей во втором браке не имел.
Когда он скончался, так и не оставив наследника, стало ясно, что Россию ожидает новая кровопролитная битва за власть.
В этой борьбе у Милославских был, как сказали бы шахматисты, «выигрыш темпа»: следующий по старшинству сын Алексея Михайловича — Иоанн, которому уже 15 лет, то есть вполне легитимный возраст для коронации. Михаил в свое время был не старше, когда взошел на трон.
Но у Нарышкиных «выигрыш качества»: Иоанн болезнен, как и его старший брат, и, по слухам, слаб умом. Тогда как Петр, ставленник Нарышкиных, — крепкий, смышленый и живой мальчик. И Нарышкиным удается «провести свою пешку в ферзи», то есть короновать своего ставленника — 10-летнего Петра.
Неожиданно Софья понимает, какую партию нужно разыграть. Во всяком случае, для московских бояр ее следующий ход стал полной неожиданностью. На похоронах Федора, вопреки всем обычаям и приличиям, царевна вышла из своего терема, приняла участие в погребальном шествии, шагая за катафалком наравне с Петром. И не молчала! Напротив: громко плача, царевна объявила, что царя Федора отравили враги, и молила не губить ее с братом Иоанном, а позволить им уехать за границу. «Брат наш, царь Федор, нечаянно отошел со света отравою от врагов, — причитала Софья. — Умилосердитесь, добрые люди, над нами, сиротами. Нет у нас ни батюшки, ни матушки, ни брата царя. Иван, наш брат, не избран на царство. Если мы чем перед вами или боярами провинились, отпустите нас живых в чужую землю к христианским королям…» Разумеется, бояре тут же принялись уверять царевну и царевича, что никуда их не отпустят и позаботятся об их попранных правах. Царица Наталья с малолетним царем, не достояв церковной службы, удалились в свои покои.
Комбинация была разыграна успешно, и Петру с Натальей грозил шах. И прежде чем они начнут контратаковать, Софье следовало сделать следующий ход.
Незадолго до смерти Федора стрельцы подали ему челобитную о том, что полковник Грибоедов забирает у них бóльшую часть жалования. Федор успел написать указ: Грибоедова лишить имущества и сослать в Сибирь.
То ли стрельцы так и не успокоились, то ли кто-то искусно подогревал их недовольство, но 15 мая 1682 года стрельцы являются к Кремлю с криками, что Нарышкины задушили царевича Иоанна. Наталья Кирилловна, пытаясь успокоить их, вышла на Красное крыльцо вместе с патриархом, боярами, царем Петром и царевичем Иоанном. Однако это не усмирило восставших. Пешки решительно атаковали фигуры.
Вот как историк Костомаров описывает апогей стрелецкого бунта. Стрельцы ищут Ивана Нарышкина, брата царицы Натальи, который, по слухам, надевал на себя царский венец и садился на трон, а когда Софья и Иоанн стали его укорять, то он накинулся на них с кулаками, а потом едва не задушил Иоанна.
«На другой день, — рассказывает Костомаров, — часов в десять утра, опять раздался набат; стрельцы с барабанным боем и криками явились ко дворцу и требовали выдачи Ивана Нарышкина. Им ответили, что его нет. Снова стрельцы ворвались во дворец искать свою жертву, убили думного дьяка Аверкия Кириллова, убили бывшего своего полковника Дохтурова, потребовали выдачи иноземного врача Даниэля, которого обвиняли в отравлении Федора, и так как нигде не могли найти его, то в досаде убили его помощника Гутменьша и 22-летнего сына Даниэлева, Михаила; хотели было умертвить и Даниэлеву жену, но царица Марфа Матвеевна выпросила ей жизнь. Несмотря на все поиски, стрельцы все-таки не могли отыскать Ивана Нарышкина. Царицына постельница Клушина запрятала его в чулан и заложила подушками. Стрельцы шарили повсюду, тыкали копьями подушки, за которыми скрывался боярин, но не нашли его. Вместо него, по ошибке, был убит схожий с ним юноша, родственник Нарышкиных, Филимонов. Хотели было тогда стрельцы умертвить отца царицы Натальи; царица слезами вымолила ему жизнь. Стрельцы согласились пощадить его только с тем, чтобы он немедленно был сослан в Кирилло-Белозерский монастырь и постригся в монахи. Троих его несовершеннолетних сыновей приговорили также отправить в ссылку.
Не нашедши Ивана, толпа с криками и непристойными ругательствами вышла из Кремля, расставивши опять караулы у ворот. Они кричали, что не усмирятся до тех пор, пока им не выдадут Ивана Нарышкина и доктора Даниэля. По всей Москве происходило бесчинство; были и убийства. Тогда погиб и бывший любимец Федора Языков, которого нашли в доме одного священника. Ему отрубили голову на площади.
17 мая, рано утром, в Немецкой слободе поймали в одежде нищего и в лаптях несчастного Даниэля. Опять ударили набат; стрельцы, напившиеся до безобразия, в одних рубахах с бердышами и копьями, шли огромной толпой ко дворцу и вели впереди свою жертву; к ним вышла царица Марфа Матвеевна и царевны. Они уверяли разъярившихся стрельцов, что Даниэль не виновен, что они сами отведывали лекарство, которое подавали царю. Все было напрасно. Даниэля повели в застенок, пытали, а потом рассекли на части.
Но стрельцы этим не удовольствовались, настойчиво требовали выдачи Ивана Нарышкина и говорили, что не уйдут из дворца, пока им не выдадут его.
Тут царевна Софья начала говорить царице Наталье: „Никоим образом нельзя тебе избыть, чтоб не выдать Ивана Кирилловича Нарышкина. Разве нам всем пропадать из-за него?“.
Царица отправилась с царевной в церковь „Спаса за Золотой Решеткою“ и приказала привести туда Ивана.
Иван Нарышкин вышел из своего закоулка, причастился Св. Таин и соборовался. Софья изъявляла сожаление о его судьбе и сама дала царице Наталье образ Богородицы, чтобы та передала своему брату. „Быть может, — говорила Софья, — стрельцы устрашатся этой святой иконы и отпустят Ивана Кирилловича“. Бывший при этом боярин Яков Одоевский сказал царице Наталье: „Сколько тебе, государыня, ни жалеть брата, а отдать его нужно будет; и тебе, Иван, идти надобно поскорее. Не всем из-за тебя погибнуть“.
Царица и царевна с Нарышкиным вышли из церкви и подошли к золотой решетке, за которою уже ждали стрельцы. Отворили решетку; стрельцы, не уважая ни иконы, которую нес Нарышкин, ни присутствия царственных женщин, бросились на Ивана с непристойной бранью, схватили за волосы, стащили вниз по лестнице и проволокли через весь Кремль в застенок, называемый Константиновским. Там подвергли его жестокой пытке, оттуда повели на Красную площадь, подняли на копьях вверх, потом изрубили на мелкие куски и втаптывали их в грязь.
Стрелецкое возмущение тотчас повлекло за собою и другие смуты: взбунтовались боярские холопы. Стрельцы им потакали и вместе с ними напали толпою на Холопий приказ, разломали сундуки, отбили замки, разорвали кабальные книги и разные государевы грамоты. Стрельцы, присваивая себе право распоряжаться законодательством, кричали: „Даем полную волю на все четыре стороны всем слугам боярским. Все крепости на них разодраны и разбросаны“. Но большая часть освобожденных холопов возвращалась к своим прежним господам, а иные воспользовались своей свободой, чтобы вновь закабалить себя другим.
Царевна Софья, как бы из желания прекратить бесчинства, призвала к себе выборных стрельцов и объявила, что назначает на каждого стрельца по десяти рублей. Эта сумма, независимо от обыкновенного жалованья, идущего стрельцам, будет собрана с крестьян, имений церковных и приказных людей. Сверх того, стрельцам предоставлено было продавать имущество убитых и сосланных ими лиц. Наконец, по просьбе стрельцов, положено было выплатить им, пушкарям и солдатам за несколько лет назад заслуженное жалованье, что составляло 240 000 рублей. Софья наименовала стрельцов „надворною пехотою“ и уговаривала более никого не убивать и оставаться спокойными. Она назначила над ними главным начальником князя Хованского. Стрельцы очень любили его и постоянно величали своим „батюшкою“. Кирилл Нарышкин был пострижен и отправлен в Кирилло-Белозерский монастырь».
Вероятно, эти события стали одним из самых страшных воспоминаний юного Петра, в тот день он научился не доверять ни стрельцам, ни московским боярам и стремился избегать их.
Был ли этот бунт организован Милославскими, и принимала ли в его организации участие Софья? Этого мы не знаем. Но это не был «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», стрельцы действовали по инструкции, у них были «проскрипционные списки», они знали, кого нужно убить. Но даже если Софья ничего не знала о подготовке бунта, она сумела повернуть его в свою пользу. «Нельзя ее обвинять в создании стрелецкого мятежа, но трудно было бы ждать от нее, чтобы она этим мятежом в своих видах не воспользовалась», — замечает один из ее биографов.
В конце концов, после множества убийств и бесчинств, которые совершали стрельцы, «добиваясь справедливости», были провозглашены и коронованы в Успенском соборе два царя — Иван («старший» царь) и Петр («младший»), Софью назначили при них регентшей.
Софья правила семь лет. Правила, прекрасно зная, что каждый день приближает ее отставку, — едва ее братья станут совершеннолетними, как она окажется ненужной и ей придется либо покорно уйти в тень, либо решиться на что-то немыслимое. Вероятно, она наслаждалась властью. Но наслаждалась на свой лад, не было ни оргий, ни масштабных репрессий. Софья по-настоящему «работала царицей», как работали ее отец и брат.
Она немедленно сформировала свой Кабинет министров, раздавая государственные посты своим приближенным: боярам князьям В. В. Голицыну, И. М. Милославскому, И. Б. Троекурову, B. C. Волынскому, И. Ф. Бутурлину, H. И. Одоевскому, Ф. С Урусову, окольничим И. П. Головнину, И. Ф. Волынскому, М. С. Пушкину, стольникам князю А. И. Хованскому, князьям М. и В. Жировым-Засекиным, думным дворянам В. А. Змееву, Б. Ф. Полибину, А. И. Ржевскому, И. П. Кондыреву, думным дьякам В. Семенову, Е. Украинцеву. Она опиралась в основном не на родовитых бояр, а на «служилых людей», дворян, обязанных своим возвышением ей, а потому верных.
Царевна выслушивала доклады думных людей о государственных делах, и ее имя стояло во всех указах рядом с именами царей.
Во многом она продолжила начинания Федора: вместе с Голицыным, который стал главой Посольского приказа, «одевала в камень» Москву. Князь Ф. А. Куракин, краевед и историк XIX века, писал: «В деревянной Москве, считавшей в себе тогда до полумиллиона жителей, в министерство Голицына построено было более трех тысяч каменных домов… Он окружил себя сотрудниками, вполне ему преданными, все незнатными, но дельными, с которыми и достиг правительственных успехов».
Далее она преобразовала славяно-греческую школу в Славяно-греко-российскую академию. Поэт Сильвестр Медведев приветствовал это начинание, в своих стихах он воздает хвалу царевне за то, что та «благоволи нам свет наук явити». А побывавшие в Москве иезуиты дивились тому, что царевна нисколько не чуждается латинского Запада. Одновременно с этим Софья, разумеется, оказывала всемерную поддержку официальной православной церкви и жестоко преследовала раскольников, которые, под предводительством некоего Никиты Пустосвята, добивались восстановления «старого благочестия».
Никита был священником в Суздале, позже отрешен за ложный донос на своего архиепископа. В июле 1682 года раскольники-старообрядцы по предводительством Никиты собрались в Москве и проповедовали в стрелецких полках, а также предлагали провести открытый теологический диспут на Красной площади. Несмотря на поддержку Хованского, открытую дискуссию старообрядцам провести не удалось, но 5 июля 1682 года в Грановитой палате Московского Кремля состоялся «спор о вере», проходивший в присутствии царевны Софьи Алексеевны и патриарха Иоакима. То что произошло дальше, описано в «Истории России» Сергея Соловьева:
«С шумом вошли раскольники в Грановитую и расставили свои налои и свечи, как на площади; они пришли утверждать старую веру, уничтожать все новшества, а не замечали, какое небывалое новшество встретило их в Грановитой палате: на царском месте одни женщины! Царевны-девицы открыто пред всем народом, и одна царевна заправляет всем! Они не видели в этом явлении знамения времени. На царских тронах сидели две царевны — Софья и тетка ее Татьяна Михайловна, пониже в креслах царица Наталья Кирилловна, царевна Марья Алексеевна и патриарх, направо архиереи, налево светские сановники, царедворцы и выборные стрельцы.
Патриарх обратился к отцам с вопросом: „Зачем пришли в царские палаты и чего требуете от нас?“. Отвечал Никита: „Мы пришли к царям-государям побить челом о исправлении православной веры, чтоб дали нам свое праведное рассмотрение с вами, новыми законодавцами, и чтоб церкви божии были в мире и соединении“. Патриарх сказал на это то же, что говорил прежде раскольникам у себя: „Не вам подобает исправлять церковные дела, вы должны повиноваться матери святой церкви и всем архиереям, пекущимся о вашем спасении; книги исправлены с греческих и наших харатейных книг по грамматике, а вы грамматического разума не коснулись и не знаете, какую содержит в себе силу“. — „Мы пришли не о грамматике с тобою говорить, а о церковных догматах!“ — закричал Никита и сейчас же показал, что он разумеет под догматами, обратившись к патриарху с вопросом: зачем архиереи при осенении берут крест в левую руку, а свечу в правую? За патриарха стал отвечать холмогорский епископ Афанасий. Никита бросился на него с поднятою рукою: „Что ты, нога, выше головы ставишься? Я не с тобою говорю, а с патриархом!“. Стрелецкие выборные поспешили оттащить Никиту от епископа. Тут Софья не выдержала, вскочила с места и начала говорить: „Видите ли, что Никита делает? В наших глазах архиерея бьет, а без нас и подавна бы убил“. Между раскольниками послышались голоса: „Нет, государыня, он не бил, только рукою отвел“. Но Софья продолжала: „Тебе ли, Никита, с патриархом говорить? Не довелось тебе у нас и на глазах быть; помнишь ли, как ты отцу нашему и патриарху и всему собору принес повинную, клялся великою клятвою вперед о вере не бить челом, а теперь опять за то же принялся?“ — „Не запираюсь, — отвечал Никита, — поднес я повинную за мечом да за срубом, а на челобитную мою, которую я подал на соборе, никто мне ответа не дал из архиереев; сложил на меня Семен Полоцкий книгу: Жезл, но в ней и пятой части против моего челобитья нет; изволишь, я и теперь готов против Жезла отвечать, и если буду виноват, то делайте со мной что хотите“. — „Не стать тебе с нами говорить и на глазах наших быть“, — сказала ему Софья и велела читать челобитную. Когда дочли до того места, где говорилось, что чернец Арсений-еретик с Никоном поколебали душою царя Алексея, Софья опять не вытерпела: слезы выступили у нее на глазах, она вскочила со своего места и начала говорить: „Если Арсений и Никон патриарх еретики, то и отец наш и брат такие же еретики стали; выходит, что и нынешние цари не цари, патриархи не патриархи, архиереи не архиереи; мы такой хулы не хотим слышать, что отец наш и брат еретики: мы пойдем все из царства вон“. С этими словами царевна отошла от своего места и стала поодаль. Хованский, бояре все и выборные расплакались: „Зачем царям-государям из царства вон идти, мы рады за них головы свои положить“. Раздались и другие речи между стрельцами: „Пора, государыня, давно вам в монастырь, полно царством-то мутить, нам бы здоровы были цари-государи, а без вас пусто не будет“.
Но эти выходки не могли ослабить впечатления, произведенного на выборных словами Софьи. „Все это оттого, что вас все боятся, — говорила им царевна, — в надежде на вас эти раскольники-мужики так дерзко пришли сюда. Чего вы смотрите: хорошо ли таким мужикам-невеждам к нам бунтом приходить, творить нам всем досады и кричать? Неужели вы, верные слуги нашего деда, отца и брата, в единомыслии с раскольниками? Вы и нашими верными слугами зоветесь: зачем же таким невеждам попускаете? Если мы должны быть в таком порабощении, то царям и нам здесь больше жить нельзя: пойдем в другие города и возвестим всему народу о таком непослушании и разорении“.
Ничем нельзя было так напугать стрельцов, как угрозою, что цари оставят Москву. В них было живо сознание, что поведение их с 15 мая возбудило сильное неудовольствие в могущественных классах, что бояре их ненавидят, как бунтовщиков и убийц, что многочисленное дворянское войско, и прежде их не любившее, теперь не даст им пощады по первому мановению правительства, что они целы до сих пор и наводят страх на мирное народонаселение Москвы только потому, что правительство их прикрывает; но если правительство отречется от них, оставит Москву? Выборные отвечали: „Мы великим государям и вам, государыням, верно служить рады, за православную веру, за церковь и за ваше царское величество готовы головы свои положить и по указу вашему все делать. Но сами вы, государыня, видите, что народ возмущенный и у палат ваших стоит множество людей: только бы как-нибудь тот день проводить, чтоб нам от них не пострадать, а что великим государям и вам, государыням, идти из царствующего града — сохрани Боже! Зачем это?“
Софья возвратилась на свое место. Продолжали читать челобитную. Софья не могла удержаться, чтоб не поспорить еще с раскольничьими монахами о разных вещах. Когда челобитная была прочтена, патриарх взял в одну руку Евангелие, писанное митрополитом Алексием, в другую — Соборное деяние патриарха Иеремии с Символом веры, как он читается в новоисправленных книгах. „Вот старые книги, — сказал Иоаким, — и мы им вполне последуем“. Но самое сильное впечатление произвел один священник, который выступил вперед с книгою, напечатанною при патриархе Филарете. „Вот ваши любимые книги филаретовские, — сказал священник, — смотрите, что в них напечатано: разрешается на мясо в Великий четверток и субботу!“ Никита, молчавший до сих пор после окрика Софьи, не вытерпел, но мог только выбраниться с досады. „Таки же плуты печатали, как и вы“, — сказал он священнику».
Каждая сторона считала, что победа осталась за ней. Но стрельцы услышали угрозу Софьи покинуть Москву вместе с братьями и хором заявили, что им «до старой веры дела нет». Софья, услышав то, что ей было нужно, принялась награждать выборных «депутатов» от стрельцов, пришедших в Грановитую палату. Заручившись их поддержкой, царевна на следующее утро приказала схватить староверов. Никиту казнили на Лобном месте, а его соратников отправили по монастырям, откуда некоторым удалось бежать и продолжать распространение раскола.
Вслед за раскольниками были усмирены стрельцы. Начальник Стрелецкого приказа, князь Хованский, приобретший большую популярность среди стрельцов и обнаруживавший на каждом шагу свое высокомерие не только по отношению к боярам, но и к Софье, был схвачен и казнен. Стрельцы смирились. Начальником Стрелецкого приказа назначили думного дьяка Федора Шакловитого. Осенью 1682 года стрельцы превращаются в надворную пехоту, они больше не ходят в военные походы, отныне их функция — охранять дворец.
Укрепляя свои позиции внутри страны, царевна не забывала и о международных отношениях.
Возглавляемый Голицыным Посольский приказ заключил выгодные договоры с Данией и Швецией, укрепил связи России с Францией, Англией, Голландией, Испанией, Священной Римской империей германской нации, папским престолом, мелкими государствами Германии и Италии. С Китаем заключили Нерчинский договор, по которому оба берега Амура, завоеванные и занятые казаками, возвратили Китаю.
Также в 1686 году заключен вечный мир с Польшей. По договору Россия получила навсегда Киев, уступленный раньше по Андрусовскому миру (1667 г.) только на два года, и Смоленск. Польша окончательно отказалась от левобережной Малороссии.
А еще для того, чтобы «создать себе репутацию» и утвердить свою власть, Софье нужны были военные победы. Случай вскоре подвернулся: Россия обязалась помочь Польше в войне с Турцией. И вот русское войско отбывает в поход на Крым и на Азов.
Голицын возглавил войска, а Софья писала своему любимцу трогательные письма: «Свет мой братец Васенка, здравствуй батюшка мой на многие лета и паки здравствуй, Божиею и Пресветыя Богородицы и твоим разумом и счастием победив агаряны, подай тебе Господи и впредь враги побеждати, а мне, свет мой, веры не имеется што ты к нам возвратитца, тогда веры поиму, как увижю во объятиях своих тебя, света моего. А что, свет мой, пишешь, чтобы я помолилась, будто я верна грешная перед Богом и недостойна, однако же дерзаю, надеяся на его благоутробие, аще и грешная. Ей всегда того прошю, штобы света моего в радости видеть. Посем здравствуй, свет мой, о Христе на веки неищетные. Аминь».
«Батюшка мой платить за такие твои труды неисчетные радость моя, свет очей моих, мне веры не иметца, сердце мое, что тебя, свет мой, видеть. Велик бы мне день той был, когда ты, душа моя, ко мне будешь; если бы мне возможно было, я бы единым днем тебя поставила перед собою. Письма твои, врученны Богу, к нам все дошли в целости из под Перекопу… Я брела пеша из Воздвиженскова, толко подхожу к монастырю Сергия Чудотворца, к самым святым воротам, а от вас отписки о боях: я не помню, как взошла, чла идучи, не ведаю, чем его света благодарить за такую милость его и матерь его, Пресвятую Богородицу, и преподобного Сергия, чудотворца милостиваго…».
Первый поход оказался неудачным, войскам пришлось вернуться с полдороги. Во второй раз они перешли «дикую степь» и дошли до Перекопа. Голицын заключил с ханом мир и вернулся в Москву, где его встретили как победителя. Историки спорят о значении этих походов. Они считают, что торжественная встреча, устроенная царевной, не могла скрыть откровенного провала Голицына (эту точку зрения, кстати, первым высказал Петр), другие же полагают, что Софья и в мыслях не держала захватить Крым, понимая, что в данных условиях он будет скорее обузой, чем приобретением, что ее целью с самого начала было припугнуть хана и заставить его подписать договор о мире.
А еще Софья официально приняла титул самодержицы. Она одна давала аудиенции послам; она, подобно царям, допускала митрополитов к руке; она отмечала торжественными богослужениями 17 сентября, день своего тезоименитства; она совершала торжественный выход в храм и занимала там особое место, она повелела чеканить свое лицо на монетах и медалях и воздвигла себе новый каменный дворец, в котором на нижнем этаже была устроена особая палата, «где сидеть с бояры, слушать всяких дел». Так постепенно, исподволь, она пытается приучить своих подданных к мысли, что она не просто регентша, а царица.
Наталья Кирилловна, понимая, как выгодна стала бы сторонникам Софьи смерть малолетних соправителей, берегла их пуще собственного глаза. Неслучайно ее политические противники прозвали царицу «медведицей», а Петра «медвежонком».
Царица увозит сына в загородные резиденции в селах Семеновское и Измайлово. Там Петр играет «в войну» со своими «потешными ребятками», строит с ними на Плещеевом озере «потешную флотилию», а Наталья Кирилловна ждет. Она знает, что время работает на нее и против Софьи.
Меж тем Иоанну пришла пора жениться. Для него находят невесту — первую красавицу двора Прасковью Федоровну Салтыкову. Однако у царя Ивана и Прасковьи рождались только девочки.
Наталья Кирилловна спешно ищет невесту и для Петра. Ею стала Евдокия Федоровна Лопухина. Свадьбу сыграли в феврале 1689 года. Вскоре молодая царица забеременела.
Теперь, когда оба царя женаты, у Софьи формально нет причин оставаться их опекуншей. Шакловитый от ее имени пытается уговорить стрельцов просить Софью на царство, но те не поддерживают эту затею.
Позже Петр будет утверждать, что Софья и Шакловитый сговаривались, чтобы убить его. Но даже если такие разговоры и велись, то никаких практических действий не предпринималось.
Ясно одно, что царевна и новый глава Стрелецкого приказа теперь очень близки. Позже князь Борис Иванович Куракин, крестник царя Федора Алексеевича, будет утверждать, что они стали любовниками. В своей «Гиштории о царе Петре Алексеевиче» он пишет: «Надо ж и о том упомянуть, что в отбытие князя Василия Голицына с полками на Крым, Федор Шакловитый весьма в амуре при царевне Софье профитовал, и уже в тех плезирах ночных был в большой конфиденции при ней, нежели князь Голицын, хотя и не так явно. И предусматривали все, что ежели бы правление царевны Софьи еще продолжалось, конечно же, князю Голицыну было бы от нее падение, или б содержан был для фигуры за первого правителя, но в самой силе и делах был бы помянутый Шакловитый». Но Куракин — верный сподвижник Петра, и можно ли верить ему?
А Петр больше не хочет ждать, он готов действовать.
Прежде царь Петр появлялся на торжественных царских выходах лишь изредка и лишь в самых торжественных случаях. Теперь же, 8 июля 1689 года, на Крестном ходе из Кремля в Казанский собор в память освобождения Москвы от поляков и в честь торжественного возвращения из второго крымского похода князя Голицына, царь Петр решил дать сестре бой. В Успенском соборе цари и царевна приложились к иконам и святым мощам при пении многолетия, после чего должно было идти за иконами и крестами в церковь к Казанской.
Тут Петр прилюдно заявил сестре, что она не должна принимать участия в процессии, когда же Софья не пожелала его слушать, разгневанный Петр уехал в Коломенское. А царевна с братом Иваном торжественно вышла с крестами из собора.
Подобный «демарш» Петра оскорбил и напугал Софью, она снова обратилась к стрельцам, но те выказали мало воодушевления. В их глазах Петр уже совершеннолетний полноправный царь, а кроме того, они не простили Софье понижения их статуса до «надворной пехоты».
Царевна продолжала свои выходы. Она отпраздновала встречу Голицына и его войска так, как это подобало одному царю, после молебна угощала воевод «фряжскими винами», а «ратных людей» — водкой.
Меж тем Петр переезжает из Коломенского в Преображенское и празднует там именины жены, лишний раз подчеркивая свой статус мужа и отца. В полночь 8 августа он неожиданно срывается с места и скачет в Троице-Сергиев монастырь, бросив жену, надеясь, что Софья не станет ее губить. До него дошли известия, что в ночь Софья собрала в Кремле под ружьем до 700 стрельцов. Теперь она просит у них защиты не от Петра, а от его ближайших друзей: Бориса Голицына (кравчего у Петра) и Льва Нарышкина. Они-де спаивают Петра и настраивают его против сестры и брата и к тому же злоумышляют против Василия Голицына. В то же время по московскому дворцу расходятся слухи, что в эту ночь придут из Преображенского потешные конюхи и побьют царя Ивана и всех его сестер. Царевна молится у гробов своих родителей, желая напомнить своим сторонникам о том, что она принадлежит к старшей ветви царской семьи. 11 августа вечером она торжественно, в сопровождении боярства и дворянства, проводит из дворца в Донской монастырь чудотворную икону Донской Богоматери, которая сопутствовала полкам в крымском походе, слушает там всенощную, а на следующий день снова идет туда к ранней обедне. Такое количество визитов в храмы и молебнов может поразить современного читателя. Создается впечатление, что брат и сестра соревновались в том, «кто кого перемолит». Но в ту эпоху, когда церковь была главным орудием легитимизации власти, участие в «статусных» церковных службах было важно, особенно для царевны, чья легитимность таяла на глазах. Такая «позиционная война» продолжалась до конца августа.
В монастыре меж тем уже собрано тайное ополчение, к которому присоединились солдаты и некоторые стрельцы.
29 августа царевна решилась отправиться в Троицкий монастырь к разгневанному брату Петру. Она снова обходит кремлевские церкви, молится в Чудове монастыре, на Троицком подворье и в приходской церкви Вознесения на Никитской, откуда берет чудотворный образ Казанской Богородицы. Ее сопровождают бояре, окольничие, думные дворяне, стольники и стряпчие. Но послы Петра встретили ее и потребовали, чтобы она повернула обратно, угрожая, в противном случае, вернуть ее силой. Дорога от Воздвиженского, где остановилась Софья, до Троицы находилась под огнем монастырских пушек; царевне оставалось только подчиниться.
Меж тем Петр пишет своему брату Иоанну: «…Сестра наша царевна Софья Алексеевна государством нашим начала владеть своею волею, и в том владении, что явилось особам нашим противное и народу тягость и наше терпение, о том тебе, государь, известно. А ныне злодеи наши Федька Шакловитый с товарищи… умышляли о убивстве над нашим и матери нашей здоровьем… А теперь, государь братец, настоит время нашим обоим особам Богом врученное нам царствие править самим, понеже пришли есми в меру возраста своего, а третьему зазорному лицу, сестре нашей, с нашими двемя мужескими особами в титлах и в расправе дел быти не изволяем; на тоб и твояб, государя, моего брата, воля склонилася, потому что учала она в дела вступать и в титлах писаться собою без нашего изволения: к тому же еще и царским венцом, для конечной нашей обиды, хотела венчаться. Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте, тому зазорному лицу государством владеть мимо нас!». Иоанн переходит на его сторону.
Теперь власть царевны лишилась своей главной опоры.
Сторонники Петра смело явились в Москву, требуя, чтобы им выдали приближенных Софьи. Особенную их ненависть вызывал Федор Шакловитый. Того же требовали у царевны и пока еще верные ей стрельцы, говоря о том, что пора прекратить смуту. Царевна отказалась выдать верного своего слугу и одного из лучших друзей, убеждая их, что злые люди хотят рассорить ее с братом и обвиняют Шакловитого из зависти к его безупречной службе. Она напомнила им, что управляла государством семь лет, приняв правление в смутное время, восстановила мир, поддерживала христианскую веру, защищала и укрепляла границы. Она поила их вином и водкой и умоляла остаться верными ей. Но стрельцы стали грозить ей мятежом. Обливаясь слезами, царевна поспешила приготовить Шакловитого к смерти; его причастили, и Софья своими руками отдала его стрельцам. Его отвезли к Петру, допрашивали, пытали, а позже отрубили голову.
Эта жертва ничем не помогла Софье, 7 сентября 1689 года издан указ об исключении имени царевны Софии из титула. Молодые цари заточили бывшую регентшу в Новодевичий монастырь, казнив ее приближенных, Голицына отправили в ссылку, где он и умер.
Поначалу Софья не была пострижена в монахини, а жила в монастыре мирянкой. Ее посещали сестры, она вела с ними беседы. Но вот политические события в стране снова выдвинули ее на сцену.
Придя к власти, Петр начал активно продвигать свои новые идеи, во многом порожденные политикой отца, старшего брата и сестры, но идущие гораздо дальше.
В 1697 году он отправился в Великое посольство — заграничную поездку с дипломатическим корпусом. Путь посольства проходил через Австрию, Саксонию, Бранденбург, Голландию, Англию, Венецию и Рим, где намечалась аудиенция у папы Римского.
Пока Петр изучал кораблестроение в Саардаме и любовался садами Версаля, по Москве пошли слухи, что царевна говорила, будто Петр I не является ее братом, что в Европе его подменили. Выведенные из терпения действительно тяжелыми условиями службы, четыре стрелецких полка на пути из Азова к западной границе возмутились, подстрекаемые сподвижниками Софьи.
Услышав об этом бунте Петр бросил все и примчался на родину.
Мятежников разгромили под Воскресенским монастырем. Царь прибыл в столицу 25 августа и начал допросы. Они происходили в Преображенском под руководством князя Федора Юрьевича Ромодановского, заведовавшего Преображенским приказом. Под пытками стрельцы сознались, что у них было намерение поручить правление царевне Софье и истребить немцев, но никто из них не показывал, что инициатор — сама царевна. Тогда Петр велел ужесточить пытки, и стрельцы сознались, что видели привезенное из Москвы письмо от имени Софьи с красной царской печатью, получивши его через какую-то нищую, и его потом читали стрелецким на Двине. Однако никакой «грамоты с красной печатью» найдено не было ни тогда, ни сейчас.
Петр сам допрашивал сестру, и та наотрез отказалась от всякого участия в мятеже. Легенда гласит, что, выходя из кельи Софьи, царь произнес с сожалением: «Умна, зла, могла бы быть правой рукой». Но даже если эта легенда правдива, то, несмотря на невольное уважение, выказанное сестре, Петр все равно повесил 195 человек под окнами Новодевичьего монастыря и не позволял снимать трупы на протяжении пяти месяцев.
С 11 до 21 октября в Москве ежедневно проводились казни; четверым на Красной площади сломали руки и ноги колесами, другим рубили головы; большинство вешали, так погибло 772 человека.
Царь приказал постричь в монахини Софью, а также двух ее сестер — Марфу и Феодосию, которые чаще всего посещали ее в монастыре, и с которыми она была больше всего дружна. Однако и после этого опасения Петра не проходили, в монастыре постоянно находился отряд, который стерег «инокиню Сусанну», так теперь звали Софью. Князю Ромодановскому, которому вверили надзор за узницей, дали следующие указания: «Сестрам, кроме Светлой Недели и праздника Богородицына, который в июле живет (18 июля — Смоленской Богоматери), не ездить в монастырь в иные дни, кроме болезни. Со здоровьем посылать Степана Нарбекова, или сына его, или Матюшкиных; а иных, и баб, и девок не посылать; а о приезде брать письмо у князя Федора Юрьевича. А в праздники быв не оставаться; а если останется — до другого праздника не выезжать и не пускать. А певчих в монастырь не пускать; поют и старицы хорошо, лишь бы вера была, а не так, что в церкви поют „спаси от бед“, а в паперти деньги на убийство дают».
Софья скончалась 3(14) июля 1704 года и похоронена там, где провела остаток своих дней, — в Новодевичьем монастыре, а не в Воскресенском монастыре в Кремле, где лежали остальные московские царицы и царевны. Спустя почти 100 лет другая царица — Екатерина II — скажет о ней такие слова: «Когда посмотришь на дела, прошедшие через ее руки, то нельзя не признать, что она весьма способна была царствовать».
Русским историкам времен Империи трудно положительно оценивать Софью, Петр I — общепризнанный кумир, и Софья, как его противница, не могла рассчитывать на их симпатию. К примеру, С. М. Соловьев писал о царевне Софье: «Терем не воспитал русской женщины для ее нового положения, не укрепил ее нравственных сил, а, с другой стороны, общество не приготовилось еще к ее принятию, не могло предоставить ей чисто нравственных сдержек, как не представляло их и для мужчины. Пример исторической женщины, освободившейся из терема, но не вынесшей из него нравственных сдержек и не нашедшей их в обществе, представляет богатырь-царевна Софья Алексеевна».
Современные историки начинают пересматривать эти взгляды. К сожалению, у нас очень мало документов, написанных Софьей собственноручно. Так что судим мы ее в основном с чужих слов. Ясно одно: она пыталась, может быть, даже сама не осознавая того, победить свою судьбу, победить традиции, которые заставляли ее принять эту судьбу, победить то общество, которое придумало эти традиции. И проиграла.
Петр в полной мере сын своего времени, он не стеснялся грубых шуток, довольно цинично относился к женщинам, особенно если те не принадлежали к разряду «честных» — боярских жен, дочерей и вдов. При этом он, опять же в духе своего времени, заботливый глава семьи, присматривавшим за сестрой Натальей, за золовкой — вдовой умершего в 1696 году брата Иоанна Прасковьей Федоровной и ее дочерьми. И все же почти всех женщин, находившихся рядом с ним, ждала несчастливая судьба. Виноват ли в этом Петр? Или виновато само время? Давайте разбираться.
«Род же их, Лопухиных, был из шляхетства среднего, токмо на площади знатного, для того, что в делех непрестанно обращалися по своей квалиты знатных, а особливо по старому обыкновению были причтены за умных людей их роду, понеже были знающие в приказных делех, или, просто назвать, ябедники, — пишет князь Борис Куракин, в своем сочинении „Гистория о царе Петре Алексеевиче“. — Род же их был весьма людный, так что чрез ту притчину супружества, ко двору царского величества было введено мужеского полу и женского более тридцати персон. И так оный род с начала самого своего времени так несчастлив, что того ж часу все возненавидели и почали рассуждать, что ежели придут в милость, то всех погубят и всем государством завладеют. И, коротко сказать, от всех были возненавидимы, и все им зла искали или опасность от них имели.
О характере принципиальных их персон описать, что были люди злые, скупые, ябедники, умом самых низких и не знающие нимало во обхождении дворовом, ниже политики б оный знали».
Он рассказывает, что сначала в невесты Петру прочили княжну Трубецкую, находившуюся в родстве с Борисом Алексеевичем Голицыным, но Нарышкины выступали против такого родства. Тогда Тихон Стрешнев, боярин, «дядька» Петра, нашел Прасковью, дочь Иллариона Авраамовича Лопухина.
Илларион Лопухин был полковником и стрелецким головой, при царе Федоре Алексеевиче — государев стольник и окольничий и лишь перед свадьбой дочери возведен в бояре, а его дочери присвоили более звучное и благородное имя «Евдокия». Не избежал «переименования» и ее отец, отныне он звался Федором Лопухиным.
«А именовалась царица Евдокия Федоровна и принцесса лицом изрядная, токмо умом посредственная, и нравом несходная со своим супругом, отчего все свое счастие потеряла, и весь свой род сгубила, — рассказывает князь Куракин. — Правда, сначала любовь между ими, царем Петром и супругою его, была изрядная, но продолжилася токмо разве год. Но потом пресеклась, к тому ж царица Наталья Кирилловна невестку свою возненавидела и желала больше видеть с мужем ее в несогласии, нежели в любви. И так дошло до конца такого, что от сего супружества последовали в государстве Российском великие дела, которые были уже явны на весь свет, как впредь в гистории увидишь».
Вероятно, Евдокию радовало замужество, даже если она и не испытывала никаких теплых чувств к своему супругу. Она предвкушала жизнь в почете и в достатке, всеобщее уважение. Она подарила Петру то, что ему было сейчас нужнее всего в политической игре, — ребенка мужского пола, а с ним статус мужа и отца, то есть полноправного правителя. И ожидала, что ей воздастся за труды.
Царевич Алексей Петрович родился 26 июня (7 июля) 1718 года. Через год родился его брат Александр, а еще через два года — Павел, но оба младших сына умерли во младенчестве.
Однако юный царь быстро охладел к жене и стал поговаривать о разводе, что для Евдокии означало монастырь. Она неожиданно «проявила характер» и наотрез отказала всем «парламентерам», которых Петр посылал к ней.
Наконец в 1698 году нашелся благовидный предлог. Поскольку еще перед отъездом Петра за границу, Лопухиных удалили из Москвы в связи с подозрениями в участии в заговоре А. П. Соковнина, И. Е. Циклера и Ф. М. Пушкина, то теперь Евдокию было очень удобно обвинить, как и Софью, в разжигании Стрелецкого бунта.
Ее отца сослали на воеводство в Тотьму, а Евдокию ждал монастырь.
Вернувшийся Петр много часов убеждал ее, надо думать, не одними только ласковыми уговорами, а потом приказал насильно отправить в Суздаль, в Покровский женский монастырь, где ее постригли под именем инокини Елены. Царица носила монашеское платье от силы неделю, а потом появлялась на богослужениях только в мирском и истинно царском облачении. Она писала родным в Москву: «Здесь ведь ничего нет: все гнилое. Хоть я вам и прискушна, да что же делать. Покамест жива, пожалуйста, поите, да кормите, да одевайте, нищую».
Вскоре в монастыре появился майор Степан Глебов, знавший Евдокию, с детства, когда она еще была Прасковьей. Глебов приехал в Суздаль для проведения рекрутского набора, но он часто встречается с царицей, а когда приходит ему время уезжать, то царица ему пишет: «Свет мой, батюшка мой, душа моя, радость моя! Знать уж злопроклятый час приходит, что мне с тобою расставаться! Лучше бы мне душа моя с телом разсталась! Ох, свет мой! Как мне на свете быть без тебя, как живой быть? Уже мое проклятое сердце да много послышало нечто тошно, давно мне все плакало. Ах мне с тобою, знать, будет роставаться. Уж мне нет тебя милее, ей-Богу! Ох, любезный друг мой! За что ты мне таков мил? Уже мне ни жизнь моя на свете! За что ты на меня, душа моя, был гневен? Что ты ко мне не писал? Носи, сердце мое, мой перстень, меня любя; а я такой же себе сделала; то-то у тебя я его брала».
Воспитание маленького царевича Петр поручил своей любимой сестре Наталье и увез всю свою семью в новую столицу — Петербург. Когда царевич вырос, Петр женил его на принцессе Шарлотте Кристине Софии Брауншвейг-Вольфенбюттельской.
Отношения между сыном и отцом не ладятся и вовсе не потому, что царевич был ярым ретроградом. Получив воспитание в Петербурге у царевны Натальи и Меншикова, он вырос волне европейски образованным. Он изучал геометрию и основы фортификации, говорил по-французски, брал уроки танцев, ездил для завершения образования в Дрезден. Но, вероятно, темперамент Алексея был ближе к меланхолическому, что выводило из себя холерика-Петра. Да и отпрыску Лопухиных он не мог доверять. Тем более, что новая жена, Марта Скавронская, уже родила ему другого сына — маленького Петра, которого родители ласково называли «Шишечкой».
В 1714 году у Шарлотты родилась дочь Наталия, а в 1715 году — сын, будущий российский император Петр II, через несколько дней после рождения которого Шарлотта умерла. В день смерти кронпринцессы Петр, до которого дошли рассказы о пьянстве Алексея и его связи с бывшей крепостной Евфросиньей, письменно потребовал от царевича, чтобы он или исправился, или ушел в монахи.
Алексей, опасаясь гнева царя, бежал за границу. Этот поступок еще сильнее убедил Петра, что сын замышляет недоброе. Алексея хитростью заставили вернуться в Россию и отдали под суд. Одновременно начался так называемый «Суздальский розыск» об участии Евдокии в «заговоре» сына.
В Петропавловскую крепость попала даже Мария Алексеевна Романова, единокровная сестра Петра, которая еще в Москве сдружилась с Евдокией и не скрывала симпатии к ней и после опалы царицы. Стало известно, что еще во время бегства царевича за границу, по пути из Риги в Либаву, Алексей встретил Марию, возвращавшуюся из Карлсбада после лечения. Мария просила его написать письмо матери и, видя колебания царевича, сказала: «Хоть бы тебе и пострадать, ведь за мать, никого иного». Впрочем, следствие по ее делу было коротким. Скоро ей вынесли приговор — царевну посадили в Шлиссельбургскую крепость.
Тогда же вскрылась связь Евдокии с Глебовым. Интересно, что в материалах «Суздальского розыска» царевич даже не упомянут. Об этом писал еще в середине XIX в. русский историк М. П. Погодин: «Между тем во всем этом деле, заметим мимоходом, во всем розыске, нет ни слова о царевиче Алексее Петровиче и об отношениях к нему казненных преступников. Выбраны для осуждения их совсем другие вины — оставление монашеского платья, поминание на ектениях, связь с Глебовым. Все эти вины такого рода, что не могли влечь за собою подобного уголовного наказания. Все эти вины, вероятно, известны были прежде и оставлялись без внимания, тем более что противная сторона не отличалась же слишком строгою непорочностью. Предать их теперь суду, счесть их достойными такого страшного наказания было действием другого расчета и вместе совершенного произвола, новое разительное доказательство искусственности, недобросовестности процесса».
Глебова пытали кнутом, раскаленным железом, горящими угольями, на трое суток привязали к столбу на доске с деревянными гвоздями, и он сознался, что «сошелся я с нею в любовь через старицу Каптелину и жил с нею блудно». Старицы Мартемьяна и Каптелина показали, что своего любовника «инокиня Елена пускала к себе днем и ночью, и Степан Глебов с нею обнимался и целовался, а нас или отсылали телогреи кроить к себе в кельи, или выхаживали вон». У Глебова также были найдены 9 писем к нему царицы.
15-17 марта 1718 года в Москве прошли публичные казни приговоренных по «Суздальскому» делу, в том числе и Глебова, которого посадили на кол. Легенда гласит, что царицу привезли из Суздаля, чтобы она увидела казнь любовника, и Петр приказал двум солдатам держать Евдокию голову и не давать ей закрывать глаза. Глебов мучился 14 часов.
Царевич умер от пыток в Петропавловской крепости.
Евдокию отправили из Суздаля сначала в Александровский Успенский монастырь, а затем в Ладожский Успенский монастырь, а после смерти Петра — в Шлиссельбург, где Екатерина I держала ее в строго секретном заключении как государственную преступницу под именованием «известной особы». Свободу ей даровали, только когда на престол взошел сын Алексея, Петр II. Она жила в Москве и пользовалась всеобщим уважением. После ранней смерти Петра некоторые из дворян даже планировали посадить ее на трон, но она сама отказалась в пользу Анны Иоанновны, дочери царя Иоанна.
Умерла Евдокия в 1731 году. Легенда гласит, что ее последними словами были: «Бог дал мне познать истинную цену величия и счастья земного».
В 1705 году женщин, находившихся под попечением Петра — вдовую царицу Прасковью Федоровну, ее дочерей и сестру царя Наталью Алексеевну, ждал большой сюрприз. Датский посланник Юст Юль, путешествовавший в это время со Двором Петра, так описывает случившееся: «Я ездил в Измайлово — двор в 3-х верстах от Москвы, где живет царица, вдова царя Ивана Алексеевича, со своими тремя дочерьми-царевнами. Поехал я к ним на поклон. При этом случае царевны рассказали мне следующее. Вечером, незадолго перед своим отъездом, царь позвал их, царицу и сестру свою Наталью Алексеевну в один дом в Преображенскую слободу. Там он взял за руку и поставил перед ними свою любовницу Екатерину Алексеевну. На будущее время, сказал царь, они должны считать ее законной его женой и русской царицей. Так как сейчас, ввиду безотлагательной необходимости ехать в армию, он обвенчаться с ней не может, то увозит ее с собой, чтобы совершить это при случае, в более свободное время. При этом царь дал понять, что если он умрет прежде, чем успеет на ней жениться, то все же после смерти они должны будут смотреть на нее, как на законную его супругу».
Эта женщина появляется в русской истории как бы ниоткуда, ее прошлое темно и по большей части состоит из легенд. Одну из них, пожалуй, наиболее распространенную, приводит Юст Юль в своих записках: «Упомянув о царской любовнице Екатерине Алексеевне, я не могу пройти молчанием историю ее удивительного возвеличения, тем более что впоследствии она стала законною супругой царя и царицею.
Родилась она от родителей весьма низкого состояния, в Лифляндии, в маленьком городке Мариенбурге, милях в шести от Пскова, служила в Дерпте горничною у местного суперинтенданта Глюка и во время своего нахождения у него помолвилась со шведским капралом Мейером. Свадьба их совершилась 14-го июля 1704 года, как раз в тот день, как Дерпт достался в руки царю. Когда русские вступали в город и несчастные жители бежали от них в страхе и ужасе, Екатерина в полном подвенечном уборе попалась на глаза одному русскому солдату. Увидав, что она хороша, и сообразив, что он может ее продать (ибо в России продавать людей — вещь обыкновенная), солдат силою увел ее с собою в лагерь, однако, продержав ее там несколько часов, он стал бояться, как бы не попасть в ответ, ибо, хотя в армии увод силою жителей дело обычное, тем не менее он воспрещается под страхом смертной казни. Поэтому, чтоб избежать зависти, а также угодить своему капитану и со временем быть произведенным в унтер-офицеры, солдат подарил ему девушку. Капитан принял ее с большою благодарностью, но, в свою очередь, захотел воспользоваться ее красотой, чтобы попасть в милость и стать угодным при дворе, и привел ее к царю как к любителю женщин в надежде стяжать этим подарком его милость и быть произведенным в высший чин. Царю девушка понравилась с первого взгляда и через несколько дней стало известно, что она сделалась его любовницей. Впрочем, сначала она была у него в пренебрежении и лишь потом, когда родила ему сына, царь стал все более к ней привязываться. Хотя младенец и умер, тем не менее Екатерина продолжала пользоваться большим уважением и быть в чести у царя. Позднее ее перекрестили, и она приняла русскую веру. Первоначально она принадлежала к лютеранскому исповеданию, но, будучи почти ребенком и потому мало знакомая с христианской верою и со своим исповеданием, она переменила веру без особых колебаний. Впоследствии у нее родились от царя две дочери, обе они и теперь живы… Настоящего ее мужа, с которым она была обвенчана, звали, как сказано, Мейером. С тех пор, продолжая состоять на шведской службе, он был произведен в поручики, а потом его, вероятно, подвинули еще выше, так как он все время находился при шведских войсках в Финляндии.
Этот рассказ о Екатерине передавали мне в Нарве тамошние жители, хорошо ее знавшие и знакомые со всеми подробностями ее истории».
Другие рассказчики отрицают, что Екатерина была обвенчана, или называют в качестве ее мужа других людей, говорят, что ее захватили при штурме Мариенбурга, а не Дерпта, спорят, была ли она по национальности шведкой, литовкой или белоруской. Но бесспорно одно: это история Золушки, поднявшейся из служанок и «портомой» (прачек) на трон. И, вероятно, эта Золушка любила своего принца, несмотря на его грубость, безудержную гневливость, истерические приступы и неспособность (а скорее нежелание) хранить верность. «Только такая круглая сирота-иноземка, как Екатерина, бывшая служанка, потом жалкая пленница, обязанная по своему званию безропотно повиноваться всякому господину имевшему право, как вещь, передать ее другому, — только такая женщина и годилась быть женою человека, который, не обращая ни на кого внимания, считал себе дозволительным делать все, что ему ни придет в голову, и развлекаться всем, к чему ни повлекла бы его необузданная чувственность», — пишет Н. И. Костомаров.
Решив превратить свою Катеринушку («Катеринушка, друг мой сердешнинькой!» — так он обращался к ней в письмах) из «метрессы» (фаворитки) в законную супругу, Петр поручил ее заботам Натальи Алексеевны, чтобы та обучила девушку русскому языку и обычаям страны. В доме Натальи Алексеевны Екатерина приняла православие.
Однако много времени на уроки Петр своей будущей жене не дал. В военных походах и деловых поездках он постоянно скучал по ней и при любом удобном случае требовал ее к себе, предостерегая, однако, от опасностей в пути. В 1712 году он писал: «Я еще отсель (из Грейхвальде) ехать скоро себе к вам не чаю; и ежели лошади твои пришли, то поезжай с теми тремя батальоны, которым велено итить в Анклам, только для Бога бережно поезжай и от баталионов ни на сто сажень не отъезжай, ибо неприятельских судов зело много в Гафе и непрестанно выходят большим числом, а вам тех лесов миновать нельзя». В 1718 году остерегал: «Объявляю тебе, чтоб ты тою дорогою, которою я из Новгорода ехал, отнюдь не ездила, понеже лед худ и мы гораздо с нуждою проехали и одну ночь принуждены ночевать. Для чего я писал, двадцать верст отъехав от Новгорода, к коменданту, чтоб тебе велел подводы ставить старою дорогою». В 1723-м посылал из Петербурга такую весточку: «Без вас очень скучно. Дорога перспективная очень худа, а особливо чрез мосты высокие, которые чрез реки многие не крепки; того ради, лучше чтоб пешком перешла или в одноколке переехала».
И Екатерина отправлялась в путь при любой погоде и по любому бездорожью. К счастью, она обладала отменным здоровьем и, по-видимому, переносила эти путешествия без особых затруднений, жизнь в походных палатках также не представлялась ей чем-то из ряда вон выходящим.
В Прутском походе 1711 года, когда русские войска окружили, она спасла государя и армию, отдав турецкому визирю свои драгоценности и склонив его к подписанию перемирия. В благодарность за это Петр учредил орден Святой Екатерины и наградил им жену в день ее именин. Во время Персидского похода русской армии 1722–1723 годов Екатерина обрила себе голову и носила гренадерскую фуражку. Вместе с государем она делала смотр войскам, проезжала по рядам перед сражением.
Когда Петр окончательно решил перенести столицу в Петербург, Екатерина уже родила царю четырех сыновей и трех дочерей, но выжили только две девочки, Анна и Елизавета. Петр, кажется, особенно любил младшую дочь и называл в честь нее, то свою верховую лошадь, на которой скакал в Полтавском бою, то корабль.
Ему хотелось, чтобы его дочери стали принцессами, которых можно будет выдать замуж за иноземных принцев, как это делалось в Европе. Кроме того, ему хотелось видеть Екатерину рядом не только в постели, но и на троне. И он обвенчался с ней 19 февраля 1712 года в Петербурге, в деревянной церкви Исаакия Далматского, рядом с Адмиралтейской верфью на Адмиралтейском лугу.
В то время в царской семье царили любовь и согласие. Супругам снова приходилось часто разлучаться, но они всегда с нетерпением ждали встречи.
Костомаров в своей статье «Екатерина Алексеевна, первая русская императрица» приводит целый список подарков и шутливых посланий, которыми обменивались царственные супруги.
«Когда государь находился за границею, Екатерина посылала ему пива, свежепросольных огурцов, а он посылал ей венгерского вина, изъявляя желание, чтоб она пила за здоровье, и извещая, что и он с теми, которые тогда находились при нем, будет пить за ее здоровье, а кто не станет пить, на того прикажет наложить штраф. В 1717 году Петр благодарил Екатерину за присланный презент и писал ей: „Так и я посылаю отсель к вам взаимно. Право, на обе стороны достойные презенты: ты прислала мне для вспоможения старости моей, а я посылаю для украшения молодости вашей“. Вероятно, для вспоможения старости Екатерина послала тогда Петру вина, а он ей каких-нибудь нарядов. В следующем затем 1717 году Петр из Брюсселя прислал Екатерине кружева, а Екатерина отдарила его вином. Находясь в этом же году на водах в Спа, Петр писал: „Сего момента Любрас привез от вас письмо, в котором взаимно сими днями поздравляете (то была годовщина Полтавской победы) и о том же тужите, что не вместе, так же и презент две бутылки крепыша. А что пишете для того мало послала, что при водах мало пьем, и то правда, всего более пяти в день не пью, а крепыша по одной или по две, только не всегда, иное для того, что сие вино крепко, а иное для того, что его редко“. Сама Екатерина, показывая заботливость о здоровье супруга, писала ему, что посылает ему „только две бутылки крепыша, а что больше того вина не послала, и то для того, что при употреблении вод, чаю, не возможно вам много кушать“. Супруги посылали друг другу также ягоды и фрукты: Екатерина в июле 1719 года послала Петру, находившемуся тогда в морском походе против шведов, „клубники, померанцев, цитронов“ вместе с бочонком сельдей, а Петр послал ей фруктов из „ревельского огорода“. Как заботливая жена, Екатерина посылала супругу принадлежности одежды и белья. Однажды из-за границы он ей писал, что на устроенной пирушке он был одет в камзол, который она ему перед тем прислала, а другой раз, из Франции, он писал ей о положении присланного ему белья: „У нас хотя есть портомои, однакож вы послали рубашки“. В числе презентов, посланных Екатерине, один раз были посланы Петром его остриженные волосы, а в 1719 году он послал ей из Ревеля цветок мяты, которую, бывши прежде с Петром в Ревеле, она сама садила; а Екатерина отвечала ему: „Мне это не дорого, что сама садила; то мне приятно, что из твоих ручек“».
Одно омрачало их барк, рожденные Екатериной младенцы умирали один за другим. Царевны Наталья Петровна и Маргарита Петровна не прожили и года. Затем родился долгожданный сын Петр Петрович. С тех пор Екатерина спешит сообщить своему «старику» (прозвище Петра I) новости о «Шишечке» (прозвище Петра-младшего).
«Доношу, — писала Екатерина в августе 1718 года, — что за помощию Божиею я с дорогою нашею Шишечкою и со всеми в добром здоровье. Оный дорогой наш Шишечка часто своего дрожайшего папа упоминает, и при помощи Божией в свое состояние происходит и непрестанно веселится мунштированием солдат и пушечного стрельбою». А позже намекает: «В другом своем писании изволите поздравлять именинами старика и шишечкиными, и я чаю, что ежели б сей старик был здесь, то б и другая Шишечка на будущий год поспела!».
Но и этот малыш умер четырех лет от роду. В том же году родился последний ребенок Петра — царевна Наталья Петровна, но и она умрет в семилетнем возрасте, почти в то же время, что и ее отец.
15 ноября 1723 года Петр I опубликовал манифест, в котором оповещал всех своих подданных, что «по данному ему от Бога самовластию» намерен увенчать супругу императорской короной, так как она «во всех его трудах помощница была и во многих воинских действиях, отложа женскую немочь, волею с ним присутствовала и елико возможно вспомогала, а наипаче в Прутской кампании с турки, почитай отчаянном времени, как мужески, а не женски поступала, о том ведомо всей армии, а от нее несомненно и всему государству». Церемония состоялась в Успенском соборе в Москве.
Петр I человек XVII века, который смотрел сквозь пальцы на мужские измены, никогда не отказывал себе в коротких интрижках на стороне, но приходил в бешенство, если подозревал, что изменяют ему, а в гневе он был страшен.
И вот в 1724 году он заподозрил, что Екатерина тайком сошлась со своим камер-юнкером Виллимом Монсом. Монс управлял вотчинной канцелярией государыни, занимаясь ее перепиской и бухгалтерией, сопровождал Екатерину во всех походах и поездках, включая Европу и Персидский поход. Когда Екатерина стала императрицей, пожаловала его в камергеры.
По преданию, когда Екатерина просила Петра помиловать Монса, тот, мучимый ревностью, разбил вдребезги дорогое зеркало и сказал: «Эта вещь составляла лучшее украшение моего дворца, а я вот захотел и уничтожил ее!». Екатерина отлично поняла намек и возразила: «Разве дворец ваш лучше стал от этого?».
8 ноября 1724 года, то есть спустя полгода после коронации Екатерины, Монса арестовали по обвинению во взяточничестве и других противозаконных действиях. Следствие по делу Монса производил руководитель Тайной канцелярии П. А. Толстой. Следствие было скорым и уже через пять дней Монсу вынесли смертный приговор — казнь через отсечение головы, которая состоялась 16 ноября в Петербурге.
Камер-юнкер Бергхольц, сопровождавший в Россию жениха старшей дочери Петра Анны, записал в те дни в своем дневнике: «Объявили с барабанным боем, что на другой день в 10 часов утра, перед домом Сената, над бывшим камергером Монсом, сестрою его Балк, секретарем и камер-лакеем императрицы за их важные вины совершена будет казнь. Известие это на всех нас произвело сильное впечатление: мы никак не воображали, что развязка последует так быстро и будет такого опасного свойства. Молодой Апраксин говорил за верное, что Монсу на следующий день отрубят голову, а госпожу Балк накажут кнутом и сошлют в Сибирь. Говорили, что поутру г-жу Балк вместе с секретарем и камер-лакеем, а после обеда и Монса, перевезли в крепость. К последнему в то же время привозили пастора Нацциуса (здешней немецкой церкви), который должен был приготовить его к смерти.
16-го, в 10 часов утра, объявленные накануне казни совершены были против Сената, на том самом месте, где за несколько лет повесили князя Гагарина. Бывший несчастный камергер Монс по прочтении ему приговора с изложением некоторых пунктов его вины был обезглавлен топором на высоком эшафоте. После того генеральше Балк дано по обнаженной спине 11 ударов кнутом (собственно только 5); затем маленькому секретарю дано кнутом же 15 ударов и объявлена ссылка на 10 лет на галеры для работы при рогервикской гавани, а камер-лакею императрицы, также приговоренному к ссылке в Рогервик, — ударов 60 батогами… Все присутствовавшие при этой казни не могут надивиться твердости, с которою камергер Монс шел на смерть. По прочтении ему приговора он поклоном поблагодарил читавшего, сам разделся и лег на плаху, попросив палача как можно скорей приступать к делу. Перед тем, выходя в крепости из дому, где его содержали, он совершенно спокойно прощался со всеми окружающими, причем очень многие, в особенности же близкие знакомые его и слуги, горько плакали, хотя и старались, сколько возможно, удерживаться от слез. Вообще многие лица знатного, среднего и низшего классов сердечно сожалеют о добром Монсе, хоть далеко не все осмеливаются показывать это. Вот уж на ком как нельзя более оправдывается пословица, что кто высоко стоит, тот и ближе к падению! По характеру своему Монс хоть и не был большим человеком, однако ж пользовался немалым почетом и много значил; имел, конечно, подобно другим, и свои недостатки; может быть, уж слишком надеялся на милость, которую ему оказывали; но со всем тем он многим делал добро и уж, наверно, никак не воображал, что покончит так скоро и так плачевно».
Голову казненного выставили публике напоказ на вершине столба. Еще одна легенда гласит, что, когда Петр вместе с Екатериною проехал в коляске мимо этого столба, чтобы посмотреть, какое впечатление это произведет на нее, Екатерина лишь равнодушно уронила: «Как грустно, что у придворных может быть столько испорченности!».
Костомаров сомневается в том, что Екатерина действительно вступила в любовную связь с Монсом. Он пишет: «…Едва ли возможно допустить, чтоб Екатерина своим коротким обращением с Монсом подала повод к такой ревности. Допустим даже, что Екатерина не питала к мужу столько любви, чтоб такая любовь могла удерживать в ней верность к супругу; но то несомненно, что Екатерина была очень благоразумна и должна была понимать, что от такого человека, каков был Петр, невозможно, как говорится, утаить шила в мешке и провести его так, чтоб он спокойно верил в любовь женщины, которая будет его обманывать. Наконец, и собственная безопасность должна была руководить поведением Екатерины: если б жена Петра позволила себе преступные шалости, то ей пришлось бы очень нездорово, когда бы такой супруг узнал об этом».
Но вот Петр умер, и над его гробом, друг и соратник Феофан Прокопович произносит речь, в которой, в частности, отвечает на один из самых важных вопросов, которым в это время задавался каждый россиянин: кто теперь будет сидеть на императорском престоле. У Петра не осталось прямых наследников мужского пола. Его внук и полный тезка Петр Алексеевич — еще совсем ребенок.
И Феофан Прокопович (а в его лице православная церковь) говорит: «Наипаче же в своем в вечная отшествии, не оставил нас сирых. Како бо весьма осиротелых нас наречем, когда державное его наследие видим, прямого по нем помощника в жизни его, и подобонравного владетеля по смерти его, тебе, милостивейшая и самодержавнейшая государыня наша, великая героиня, и монархиня, и матерь всероссийская! Мир весь свидетель есть, что женская плоть не мешает тебе быти подобной Петру Великому. Владетельское благоразумие и матернее благоутробие твое и природою тебе от Бога данное кому неизвестно? А когда обое то утвердилося в тебе и совершилося, не просто сожитием толикого монарха, но и сообществом мудрости, и трудов, и разноличных бедствий его, в которых чрез многая лета, аки злато в горниле искушенную, за малое судил он имети тебе ложа своего сообщницу, но и короны, и державы, и престола своего наследницу сотворил. Как нам не надеятися, что сделанная от нега утвердити, недоделанная совершиши, и все в добром состояния удержиши. Токмо о душе мужественная, потщися одолети нестерпимую сию болезнь твою, аще и усугубилася она в тебе отъятием любезнейшей дщери, и аки жестокая рана новым уязвлением без меры разъярилася. И якова ты от всех видима была в присутствии подвизающегося Петра, во всех, его трудех и бедствиях неотступная бывши сообщница, понудися такова же быти и в прегорьком сем лишении.
Вы же, благороднейшее сословие, всякого чина и сана, верностию и повиновением утешайте государыню и матерь вашу, утешайте и самих себе, несумненным дознанием Петрова духа в монархине вашей видяще, яко не весь Петр отшел от нас».
Он освящает авторитетом церкви нечто неслыханное, невообразимое. История Франции знает целую плеяду великих королев-регентш, которые правили до совершеннолетия своих сыновей (например, Мария Медичи). В Англии было несколько королев, унаследовавших власть от своих отцов или добившихся ее в войне за престол (королева Матильда, королева Анна, Елизавета Английская). Россияне смогли бы вспомнить разве что язычницу княгиню Ольгу, мать Ивана Грозного — Елену Глинскую, бывшую регентшей при сыне пять лет и скоропостижно скончавшуюся (многие подозревали, что ее отравили), да царевну Софью, печальный конец правления которой был всем памятен. Теперь же на престол возводят женщину, чье происхождение более чем сомнительно, причем провозглашают ее не регентшей, но императрицей.
И посмотрите, как Прокопович обосновывает такое решение:
1) Екатерина была не просто женой, но помощницей Петра во всех его делах и начинаниях;
2) Петр сам короновал ее императорской короной;
3) она способна продолжить все начинания Петра.
К тому же Екатерину поддерживает «полудержавный властелин» — Александр Данилович Меншиков. Он надеется, что Екатерина будет послушной императрицей и не помешает ему добиваться своих целей. А с ее наиболее вероятным преемником, юным Петром Алексеевичем, Меншиков породнится, обручив его со своей дочерью.
Правление императрицы Екатерины I ни долгое, ни славное: большую часть его она провела, пьянствуя с Настасьей Голицыной. То, что при жизни Петра было лишь кратким и редким развлечением, стало после его смерти потребностью. По-видимому, Екатерина искренне и глубоко привязалась к своему «старику» и с готовностью сошла за ним в могилу. Но перед этим она успела поучаствовать в торжественном открытии Петербургской Академии наук и тем хотя бы отчасти оправдала ожидания, возложенные на нее Феофаном Прокоповичем. Перед смертью Екатерина написала в завещании: «Цесаревнам и администрации вменяется в обязанность стараться о сочетании браком великого князя с княжною Меншиковою». Светлейший уже видел свою дочь Марию следующей императрицею и думал, что будущее его и его семьи обеспечено. На самом деле никто не мог предсказать капризов истории.
Как я уже упоминала выше, Петр типичный мужчина XVII века, в сознании которого женщины делились на «честных» и «нечестных». К «честным» относились те, кто находился под покровительством брата, отца или мужа, к «нечестным» — все остальные. На «честных» следовало жениться, с «нечестными» — развлекаться. Хотя Петр был весьма щедрым любовником, легко привязывался к своим любовницам, выражал желание узаконить их отношения и в конце концов осуществил это с Мартой Скавронской, но стоило ему разгневаться на женщину, как он становился мстительным и беспощадным, в чем мы уже тоже имели случай убедиться.
Одной из первых его любовниц стала Анна Монс — девушка из Немецкой слободы под Москвой. Нам уже известно, что слободу эту основал еще Алексей Михайлович и что там часто бывал его юный сын.
Но вообще-то первая немецкая слобода появилась в Москве в XVI веке, еще при Василии III, который поселил там воинов-иностранцев из своей почетной стражи. Жили они в слободе Наливки в Замоскворечье, между Полянкой и Якиманкой.
Была своя немецкая слобода и при Иване Грозном — близ устья Яузы, на ее правом берегу, по ручью Кукуй. Поселения иноземцев грабили и сжигали в Смутное время, а позже, при Алексее Михайловиче, по царскому указу от 4 (14) октября 1652 года иностранцы, не принявшие православия, должны были разобрать и перенести свои дома на новое место и образовать иноверческое поселение за пределами города — в Новой Немецкой слободе. Под эти цели выделили пустующий участок на правом берегу Яузы, западнее Басманных слобод и южнее дворцового села Покровское.
Большую часть населения слободы составляли военные из Германии, Батавии, Англии, Шотландии, но были и ремесленники, и купцы. Отец Анны — золотых дел мастер (по другим известиям — виноторговец), происходил из Ветсфалии (по другим сведениям — из Лифляндии). У Анны была старшая сестра — Модеста и младшие братья Виллим и Филимон.
Анна познакомилась с царем около 1690 года при содействии Франца Яковлевича Лефорта, немца, ближайшего помощника и советника Петра I, чьей любовницей она тогда была. Князь Куракин пишет: «Помянутый Лефорт был человек забавный и роскошный, или назвать дебошан французский. Днем и ночью он предавался удовольствиям, обедам, балам. И тут, в его доме первое начало учинилось, что его величество начал с дамами иноземными обходиться, и амур начал первый быть к одной дочери купеческой, названной Анна Ивановна Монсова. Правда, девица была изрядная и умная. Тут же в доме Лефорта началось дебошанство, пьянство такое великое, что невозможно описать, и что многим случалось оттого умирать. И от того времени и по сие число и доныне пьянство продолжается, и между великими домами в моду пришло. Помянутой же Лефорт с того времени пришел до такого градусу, что учинен был генералом от инфантерии, и потом адмиралом, и от пьянства скончался».
По мнению историка Евгения Анисимова, знакомство с красавицей Анной «облегчило Петру (предки которого мыли руки из серебряного кувшина после церемонии „допущения к руке“ иностранных послов) преодоление невидимого, но прочного психологического барьера, разделявшего два чуждых друг другу мира: православной Руси и „богопротивной“ Европы, которые и ныне преодолеть нелегко».
Анне же, в свою очередь, это знакомство помогло преодолеть бедность (после смерти отца вдове за долги пришлось отдать мельницу и лавку, ей остались только дом с «аустерией» — гостиницей).
Петр дарил ей богатые подарки — например, миниатюрный портрет государя, украшенный алмазами на сумму в 1000 рублей, построил на казенные деньги каменный дом в два этажа и восемь окон, платил Анне и ее матери ежегодный пансион в 708 рублей, а в январе 1703 года пожаловал ей в качестве вотчины Дудинскую волость в Козельском уезде с деревнями (295 дворов).
Расставшись с Евдокией, он жил с Анной открыто, и злые языки прозвали ее Кукуйской царевной.
О том, что случилось дальше, рассказывает другой биограф Петра, «царев токарь» Андрей Нартов: «По кончине первого любимца генерала-адмирала Лефорта место его заступил у царя Петра Алексеевича граф Федор Алексеевич Головин, а по особливой милости — Меншиков, но он беспокоился еще тем, что видел себе противуборницу свою при его величестве Анну Ивановну Монс, которую тогда государь любил, и которая казалась быть владычицею сердца младого монарха. Сего ради Меншиков предприял, всячески старался о том, каким бы образом ее привесть в немилость и совершенно разлучить. Анна Ивановна Монс была дочь лифляндского купца, торговавшего винами, чрезвычайная красавица, приятного вида, ласкового обхождения, однакож посредственной остроты и разума, что следующее происхождение доказывает. Не смотря на то, что государь несколько лет ее при себе имел и безмерно обогатил, начала она такую глупость, которая ей служила пагубою. Она поползнулась принять любовное предложение бранденбургскаго посланника Кейзерлинга и согласилась идти за него замуж, если только царское на то будет благословение. Представьте себе: не сумашествие ли это? Предпочесть двадцатисемилетнему, разумом одаренному и видному государю чужестранца, ни тем, ни другим не блистающего! Здесь скажут мне, что любовь слепа, — подлинно так, ибо она на самом верху благополучия девицу сию нелепой и необузданной страсти покорила. Ко исполнению такого намерения положила она посоветовать о том с Меншиковым и просить его, чтоб он у государя им споспешествовал. Кейзерлинг нашел случай говорить о том с любимцем царским, который внутренне сему радовался, из лукавства оказывал ему свое доброхотство, в таком предприятии более еще его подкреплял, изъясняя ему, что государю, конечно, не будет сие противно, если только она склонна. Но прежде, нежели будет он о сем деле его величеству говорить, надлежит ему самому слышать сие от нея и письменно показать, что она желает вступить в брак с Кейзерлингом. Для сего послал он к ней верную ея подругу Вейдиль, чтоб она с нею обо всем переговорила, которой призналась Монс чистосердечно, что лучше бы хотела выдти за Кейзерлинга, которого любит, нежели за иного, когда государь позволит. Меншиков, получив такую ведомость, не упустил сам видеться с сею девицею и отобрать подлинно не только устно мысли ея, но и письменно. Сколь скоро получил он такое от нея прошение, немедленно пошел к государю и хитрым образом сказывал ему так: „Ну, всемилостивейший государь, ваше величество всегда изволили думать, что госпожа Монс вас паче всего на свете любит: но что скажете теперь, когда я вам противное доложу?“ — „Перестань, Александр, врать, — отвечал государь, — я знаю верно, что она одного меня любит, и никто инако меня не уверит; разве скажет она то мне сама“. При сем Меншиков вынул из кармана своеручное ея письмо и поднес государю. Монарх, увидя во оном такую не ожидаемую переписку, хотя и прогневался, однако не совсем по отличной к ней милости сему верил. А дабы вящше в деле сем удостовериться, то его величество, посетив ее в тот же день, рассказывал ей без сердца о той вести, какую ему Меншиков от нея принес. Она в том не отрицалась. И так государь, изобличив ее неверностию и дурачеством, взял от нея алмазами украшенный свой портрет, который она носила, и при том сказал: „Любить царя — надлежало иметь царя в голове, которого у тебя не было. И когда ты обо мне мало думала и неверною стала, так не для чего уже иметь тебе мой портрет“. Но был так великодушен, что дал уборы, драгоценные вещи и все пожалованное оставил ей для того, чтоб она, пользуясь оными, со временем почувствовала угрызение совести, колико она против него была неблагодарна. Вскоре после того вышла она замуж за Кейзерлинга, но, опомнясь о неоцененной потере, раскаивалась, плакала, терзалась и крушилась ежедневно так, что получила гектическую болезнь, от которой в том же году умерла.
Такою-то хитростию и лукавством генерал-майор Меншиков, свергнув с себя опасное иго, сделался потом игралищем всякаго счастия и был первым государским любимцем, ибо при ней таковым еще не был. После сего приключения государь Петр Великий никакой уже прямой любовницы не имел, а избрал своею супругою Екатерину Алексеевну, которую за отличныя душевныя дарования и за оказанный его особе и отечеству заслуги при жизни своей короновал».
Но историки поправляют мемуариста. Подозрения относительно неверности Анны возникли у Петра еще в апреле 1703 года, когда по пути в Шлиссельбурге в Неве утонул саксонский посланник Ф. Кенигсек. В его вещах нашли любовные письма от Анны и ее медальон. Эти письма, по всей видимости, написаны за пять лет до того, как Петр на полгода уехал в Великое посольство. Разгневанный Петр посадил Анну, ее сестру, бывшую в то время уже замужем за Федором Николаевичем Балком, и их мать под домашний арест, приказав Ромодановскому следить за ней и лишь через три года «дал позволение Монше и ея сестре Балкше в кирху ездить».
В то же время Анну обвинили в ворожбе, направленной на возвращение к ней государя; арестовали до 30 человек; дом конфисковали в казну движимое имущество и драгоценности оставили.
Но за Анну вступился тот самый прусский посланник Георг Иоганн фон Кейзерлинг, о котором упоминает Нартов. Сделать это было нелегко, Кейзерлингу пришлось вытерпеть немало оскорблений, прежде всего от Меншикова. В 1707 году он находился в Люблине, в главной квартире русской армии, ожидавшей Карла XII. Оттуда Кейзерлинг писал своему государю:
«Люблин, 1707 года, 11-го июля н. ст.
(Перевод). Вседержавнейший великий король, августейший государь и повелитель! Всеподданнейше и всенижайше повергаю к стопам вашего королевского величества донесение о происходившей вчера попойке; обыкновенно сопряженная со многими несчастными происшествиями, она вчера имела для меня весьма пагубные последствия.
Ваше королевское величество соблаговолит припомнить то, что почти всюду рассказывали в искаженном виде обо мне и некоей девице Монс, из Москвы, — говорят, что она любовница царя. Эта девица Монс, ее мать и сестра, лишенные почти всего, что имели, содержатся уже четыре года под постоянным арестом, а ее трем братьям преграждена всякая возможность поступить на царскую службу, а также им запрещен выезд из государства. Я, по несчастию, хотя невинным образом, вовлеченный в их роковую судьбу, считал себя обязанным, столько же из сострадания, сколько по чувству чести, заступиться за них, и потому, заручившись сперва согласием Шафирова и князя Меншикова, я взял с собою одного из братьев, представил его царю и Меншикову и был ими благосклонно принят.
Вчера же, перед началом попойки, я, в разговоре с князем Меншиковым, намекнул, что обыкновенно день веселья бывает — днем милости и прощения, и потому нельзя ли будет склонить его царское величество к принятию в военную службу мною привезенного Монса. Кн. Меншиков отвечал мне, что сам он не решится говорить об этом его царскому величеству но советовал воспользоваться удобной минутой и в его присутствии обратиться с просьбой к царю, обещая свое содействие и не сомневаясь в успешном исходе. Я выжидал отъезда польских магнатов, — почти все они присутствовали на пиру и, скажу кстати, выражали все время большую преданность вашему королевскому величеству; в этом отношении особенно заявил себя епископ Куявский, упомянув о должном удовлетворении за ограбленных московскими войсками подданных вашего королевского величества. Когда же я обратился к царю с моей просьбой, царь, лукавым образом предупрежденный князем Меншиковым, отвечал сам, что он воспитывал девицу Монс для себя, с искренним намерением жениться на ней, но так как она мною прельщена и развращена, то он ни о ней, ни о ее родственниках ничего ни слышать, ни знать не хочет.
Я возражал с подобающим смирением, что его царское величество напрасно негодует на девицу Монс и на меня, что если она виновата, то лишь в том, что, по совету самого же князя Меншикова, обратилась к его посредничеству исходатайствовать у его царского величества всемилостивейшее разрешение на бракосочетание со мной; но ни она, ни я, мы никогда не осмелились бы предпринять что-либо противное желанию его царского величества, что я готов подтвердить моей честью и жизнью. Князь Меншиков вдруг неожиданно выразил свое мнение, что девица Монс действительно подлая, публичная женщина, с которой он сам развратничал столько же, сколько и я.
На это я возразил, что предоставляю ему самому судить, справедливо ли то, что он о себе говорит, что же касается до меня, то никакой честный, правдивый человек не обличит, тем менее не докажет справедливости возведенного на меня обвинения. Тут царь удалился в другую комнату, князь же Меншиков не переставал забрасывать меня по этому поводу колкими, язвительными насмешками, которых наконец не в силах был более вынести. Я оттолкнул его от себя, сказав: „Будь мы в другом месте, я доказал бы ему, что он поступает со мной не как честный человек, а как… и проч. и проч.“. Тут я, вероятно, выхватил бы свою шпагу, но у меня ее отняли незаметно в толпе, а также удалили мою прислугу; это меня взбесило и послужило поводом к сильнейшей перебранке с князем Меншиковым. Вслед затем я хотел было уйти, но находившаяся у дверей стража, ни под каким предлогом не выпускавшая никого из гостей, не пропустила и меня. Затем вошел его царское величество; за ним посылал князь Меншиков. Оба они, несмотря на то что Шафиров бросился к ним и именем Бога умолял не оскорблять меня, напали с самыми жесткими словами и вытолкнули меня не только из комнаты, но даже вниз по лестнице, через всю площадь. Я принужден был вернуться домой на кляче моего лакея, — свою карету я уступил перед обедом посланнику датского короля, рассчитывая вернуться в его экипаже, который еще не приезжал.
Теперь всенижайше повергаю благосклонному усмотрению вашего королевского величества все это происшествие: оно для меня чувствительнее самой жизни. Высоко просвещенный ум вашего королевского величества столько же, как чрезвычайное великодушие и глубокая любовь к правде, коими восхищается и удивляется весь мир, позволяют мне надеяться не только на милостивое снисхождение к этому делу, но и на правосудие и возмездие со стороны вашего королевского величества.
Клянусь Богом, что все обстоятельства, изложенные мною, совершенно верны: все польские магнаты, бывшие на пиру, могут засвидетельствовать, что поведение и обращение мое были безукоризненны и что до их отъезда (за несколько минут до происшествия), несмотря на сильную попойку, я все время был трезв. Но положим даже (чего в действительности не было), что я был пьян и произвел какое-либо бесчинство, подвергать меня за это строгому аресту и бдительному надзору совершенно неуместно, и если бы я был частное приглашенное лицо, а не носил бы священного звания уполномоченного посла вашего королевского величества (то, что уважается даже самыми необразованными народами), то и тогда не следовало обращаться со мной так постыдно и беззаконно. Я не прошу о мести. Ваше королевское величество, как доблестный рыцарь, сами взвесите этот вопрос, но я слезно и всенижайше умоляю ваше королевское величество, как о великой милости, уволить меня, чем скорее, тем лучше, от должности при таком дворе, где участь почти всех иностранных министров одинаково неприятна и отвратительна. Если ваше королевское величество соблаговолите согласиться, можно благонадежно поручить ваши интересы моему секретарю, уроженцу Кенигсберга и верноподданному вашего королевского величества. Он смышлен в делах, обладает уже некоторою опытностью в переговорах, и ему известны все мною здесь добытые сведения.
Если я осмелюсь, со всею моей верноподданническою преданностью, ради которой я готов жертвовать всем на свете и даже моей жизнью, высказать мое ничтожное мнение, то я доложу, что нейтралитет, который ваше королевское величество соблюдали до сих пор, не может долее существовать, не повредив интересам вашего королевского величества; так как царь снова отступает от границ вашего королевского величества, то король шведский с родины двинется и заслонит вас. Кроме затаенной злобы, ваше королевское величество никакой выгоды от царя ждать не можете, и ваше королевское величество имели бы самый законный повод к нарушению нейтралитета как в оскорблении, мне нанесенном (что выражает полное презрение к вашему королевскому величеству), так и в том, что обещания вознаградить ваших ограбленных подданных не исполняются. Я даже убежден, что не подвергся бы вчерашнему со мной обращению царя, он мог еще прежде в Москве так поступить со мной, если бы он не таил против меня злобного негодования вследствие последней моей с ним беседы. Легко может быть, что случившееся со мной происшествие преднамеренно было отложено до отступления царя от границы. Как будет царь обращаться со мной впоследствии времени и будет ли он стараться загладить свою гнусную вину, не знаю, ибо первым моим движением по возвращении домой было составить всеподданнейшее обо всем донесение вашему королевскому величеству и безотлагательно переслать письма через курьера в Варшаву.
С болезненным нетерпением и с полнейшею покорностью буду ожидать всемилостивейшего высочайшего повеления. Препоручая себя благоволению и милости вашего королевского величества, пребываю со всеподданнейшей преданностью и непоколебимой верностью до конца жизни своей, вседержавнейшего, и проч. и проч. Георг Иоганн фон Кейзерлинг».
Потребовалось еще четыре длинных письма и три года ожидания, прежде чем эта история пришла к благополучному завершению. Описанные побои посла вызвали дипломатический скандал. Растерянные дипломаты писали в Пруссию: «Один Бог может постичь существование такого народа, где не уважается ни величие коронованных лиц, ни международное право и где с иностранными сановниками обращаются, как с своими рабами». Посол вызвал Меншикова на дуэль. В дело вмешался прусский король Фридрих I. Чтобы погасить скандал, виноватыми объявили гвардейцев, стоявших в тот день в карауле и спустивших Кейзерлинга с лестницы, и приговорили их к казни. Тут представился случай Кейзерлингу проявить свое милосердие и нравственное превосходство над обидчиками. Он писал: «Вчера, в 10-ть ч. утра, целый эскадрон лейб-гвардейцев провел этих двух преступников, в оковах и цепях, мимо здешнего дворца вашего королевского величества, по главнейшим улицам предместий и города, до большой площади Краковского предместья перед так называемом Казимирским дворцом, где имеют свое помещение его царское величество и князь Меншиков. Приговор был уже почти исполнен, (московский) русский поп уже дал преступникам свое наставление к принятию смерти, уже благословил их распятием, уже даны были им свечи в руки, глаза были повязаны и уже командир, майор Иоанн Котлер, скомандовал к прикладу, как тут находившийся уже секретарь вашего королевского величества, Лельгеффель, объявил помилование, привезенное генерал-адъютантом князя Меншикова, фон Брукенталем, и обнародованное впоследствии от высочайшего имени вашего королевского величества, и снова весь эскадрон привел преступников ко мне, во дворец вашего королевского величества, куда прибыли в то же время королевский датский посланник Грунд и разные другие офицеры, приглашенные мною к обеду; тут виновные на дворцовой площади пали ниц и со смирением благодарили за милостиво дарованную им вашим королевским величеством жизнь. Потом, по моему требованию, они были освобождены от цепей и, по обычаю, угощены мною водкой, которую выпили во здравие вашего королевского величества и его царского величества, командующие же офицеры приглашены были мною к обеду. Я всеподданнейше остаюсь в уповании на высочайшее благоволение вашего королевского величества по поводу полученного мною, вследствие высочайшего вашего желания, такого блестящего удовлетворения и совершенного прекращения недоразумений и неприятностей, происшедших единственно от излишней выпивки, в чем погрешили в тот день даже сами лейб-гвардейцы».
Дело против семьи Монс прекратили в 1707 году, а в 1710-м Кейзерлинг получил разрешение на брак с Анной Монс. Свадьба состоялась 18 июня 1711 года в Немецкой слободе.
А через полгода, 11 декабря (по другим сведениям — 5 сентября), Кейзерлинг скончался по дороге в Берлин. Потом целых три года Анна судилась за курляндское имение мужа и собственные вещи, находившиеся при нем (в том числе «алмазный портрет» Петра I), со старшим братом покойного — ландмаршалом Прусского двора. В марте 1714 года тяжба завершилась в пользу Анны. К этому времени она обручилась с пленным капитаном шведской армии, проживавшим в Немецкой слободе, Карлом фон Миллером.
Но выйти за него замуж она так и не успела. 15 августа 1714 года Анна скончалась от чахотки, похоронена на евангелическо-лютеранском кладбище. Судьба ее сына и дочери (от брака с Кейзерлингом) неизвестна.
Покровительство Анны не пошло впрок и ее брату и сестре. О судьбе несчастного Виллима мы уже знаем. Старшая сестра Модеста, которую при Дворе называли Матреной, была одно время близкой подругой и фрейлиной Марты Скавронской. По делу брата Модесту приговорили к публичному наказанию кнутом на Сенатской площади, после чего направили по этапу в Тобольск, в ссылку, а ее сыновей — на службу в Персию. Но после смерти Петра Екатерина, ставшая императрицей, вернула подругу и ее сыновей. Модеста вскоре умерла, а дочь Наталья, ставшая придворной дамой Елизаветы Петровны, повторила судьбу матери — была прилюдно выпорота и сослана в Сибирь за то, что распространяла слухи, будто отец Елизаветы — ее дядюшка Виллим.
Впрочем, Анне Монс еще повезло. Другая женщина, осмелившаяся изменить монарху, поплатилась за это головой. В самом что ни на есть буквальном смысле слова.
Страстный поклонник Петра, сын обедневшего курского купца Иван Иванович Голиков, в своей книге «Анекдоты о Петре Великом» рассказывает: «Денщик его величества Иван Михайлович Орлов, узнавши об одном тайном по вечерам сходбище, и о составляющих оное людях, подал о сих ввечеру же монарху записку. Великий государь, прочтя оную, положил в карман сюртука своего; но как карман на то время подпоролся, бумага ошибкою попала между сукном и подкладкою.
Сюртук сей монарх, ложась спать, обыкновенно приказывал класть или под подушку свою, или на стул у кровати. Когда же его величество започивал, а господин Орлов, окончивши денванье свое, прогулял с приятелями всю ночь, монарх, проснувшись, захотел записку ту рассмотреть тотчас, но, не найдя оной в кармане, заключил, что она украдена и крайне прогневался. Он приказал позвать к себе Орлова, который раздевал его, но его не нашли. Он велел его сыскать скорее, но как не могли долго его отыскать, то от сего гнев его паче еще увеличиться был должен. Наконец Орлов был сыскан и, узнавши, что монарх чрезмерно на него гневается, не ведая же к тому причины, заключил, что, конечно, узнал государь о любовной его связи с камер-фрейлиной Гамильтон, любимицей ея величества. В таковых мыслях вошедши и, увидя монарха весьма гневным, упал к ногам его, вопя: „Виноват, государь! Люблю Марьюшку!“ (так называлась фрейлина оная). Государь из сего узнав, что в похищении бумаг он невиновен, особливо же когда в то же самое время дневальный денщик Поспелов сыскав оную в сюртуке, принес к монарху, сказав, где он ее нашел.
И так со спокойным уже видом спрашивал государь Орлова, давно ли он любит ее? — „Третий год“. — „Бывала ли она беременна?“ — „Бывала“. — „Следовательно, и рожала?“ — „Рожала, но мертвых“. — „Видел ли ты мертвых?“ — „Нет, не видал, а от нее сие знал“, — отвечал Орлов. К несчастью сей любовницы незадолго перед тем при вывожении нечистот найден был мертвый младенец, обернутый в дворцовой салфетке, но не могли тогда дойти до виновницы того. Из ответов же сих заключил монарх, что сия убийца-мать есть точно фрейлина Гамильтон. Он тот же час призывает ее к себе и при Орлове же спрашивает ее о том. К несчастью виновная сия вздумала в том запираться и клятвенно невинность свою утверждать, однако же, наконец, будучи уличена потсудной любовью ея с Орловым, принуждена была признаться во всем и что уже двух таким образом погубила младенцев. Монарх паки спрашивает ее: знал ли о сем Орлов? — „Не знал“, — отвечает она, но монарх, оставшись о сем в подозрении, повелевает его отвести в крепость под стражу, а виновную, яко смертоубийцу и нераскаявшуюся, отдать уголовному суду.
Суд сей не мог не осудить ее на смерть; определение сие монарх (в 1719 году) подтверждает, и дается ей некоторое время на покаяние и приуготовление себя к казни.
Ее величество, любя сию несчастную, все силы свои употребляла на то, чтобы спасти ее, но все было тщетно. Наконец склонила она к убеждению супруга своего любимую его невестку — царицу Прасковью Федоровну, которой, говорит Татищев, советы и просьбы государь никогда не презирал, и условились, что накануне казни гамильтоншиной сия царица позвала монарха к себе с государынею и пригласила бы к тому же графа Апраксина, Брюса и Толстого. По прибытии их величества и сих особ, в продолжении разговоров, царица склонила речь на несчастную Гамильтон, извиняла преступление ее слабостью человеческой, срамом и стыдом, превозносила добродетель в Государе, милосердие, уподобляющее его Богу, перед которым все смертные виновны и нечисты, но он терпит оныя и ожидает покаяния нашего и проч. Сии рассуждения царицыны, утверждали, как самыя справедливейшие, и помянутые министры, заключая свои рассуждения псалмониковыми словами: аще беззакония назриши, Господи, кто постоит?
Монарх, все выслушав терпеливо, на перебивая речи их, спросил невестку свою: „Чей закон есть на таковые злодеяния?“ Царица должна была признаться, что вначале Божий, потом государев. „Что же именно закон сей повелевает? Не то ли, что проливая кровь человеческую, да прольется и его?“ Должна была подтвердить она и сие, что за смерть смертью. „А когда так, — сказал паки Государь, — то рассуди невестушка: если тяжко мне закон и отца, и дедов моих нарушить, то коль тяжче Закон Божий уничтожить, — и, обратясь к помянутым особам, сказал: — Не хочу быть ни Саулом, ни Ахавом, которые, нерассудною милостью закон преступя, погибли и телом, и душою; если вы имеете смелость, то возьмите на душу сие дело и решите, как хотите, — я спорить не буду“. После сего все умолкли, не смея ни на себя того взять, и ниже просить за несчастную государя; и царица увидела себя принужденной замять речь шуточным прикладом. И так бедная Гамильтон заплатила за убийство рожденных ей младенцев своею головою, которая на другой день сего разговора была отрублена публично».
«Гамильтонша», или «Марьюшка», упомянутая в этой истории, — это Мария Даниловна Гамильтон, шотландка, происходившая из семьи, приехавшей в Россию еще при Иване Грозном. Вероятно, она — дочь Виллема (Уильяма) Гамильтона и находилась в родстве с той самой Мэри Гамильтон, женой Артамона Матвеева и воспитательницей матери Петра. Мария служила фрейлиной жены Петра Екатерины.
Все мемуаристы отмечают ее красоту и подчеркивают, что она не осталась не замеченной Петром. Например, Андрей Нартов пишет: «Впущена была к его величеству в токарную присланная от императрицы комнатная ближняя девица Гамильтон, которую, обняв, потрепал рукою по плечу, сказал: „Любить девок хорошо, да не всегда, инако, Андрей, забудем ремесло“. После сел и начал точить».
По официальной версии, Мария родила от Орлова, денщика Петра, двух младенцев и то ли убила их сразу же после родов, то ли, как сама созналась на следствии, «вытравливала детей лекарствами, которые брала у лекарей государева двора, причем сказывала лекарям, что берет лекарства для других надобностей». Впрочем, дознание в петровские времена включало в себя пытку (и она применялась к Гамильтон), у обвиняемой не было защитника, и она легко могла оговорить себя. Также она созналась, что, «будучи при Государыне царице, вещи и золотые (червонцы) крала, а что чего порознь — не упомнить». Часть червонцев отобрали у нее при обыске, часть, по ее собственным словам, она отдала Орлову.
Также допросили горничную Гамильтон Катерину Терновскую, которая подробно рассказала, как ее хозяйка убила новорожденного ребенка. Впрочем, вторая горничная, Варвара Дмитриева, показала, что действительно при ней Гамильтон была больна, но о детоубийстве она ничего не знает; о краденых вещах и деньгах также ей ничего не известно.
На очной ставке Орлов заявил, что находился в любовной связи с Гамильтон, но не слышал от нее, что она родила и бросила мертвого, червонцы же принял от нее, думая, что они принадлежат ей самой. Мария подтвердила показания Орлова в присутствии Петра и не отказалась от своих показаний даже после пыток и ударов плетьми.
Орлова освободили, Гамильтон приговорили к смертной казни, но царь заставил ждать ее целых четыре месяца. Мария до самого конца надеялась на прощение. На казнь она оделась в белое шелковое платье с черными лентами, надеясь, что ее красота разжалобит монарха. Но Яков Штелин, еще один мемуарист Петра, рассказывает, что по прочтении указа о смертной казни Петр подошел к молящей о пощаде Гамильтон и, поцеловав ее, сказал: «Без нарушения божественных и государственных законов, не могу я спасти тебя от смерти, и так прийми казнь, и верь, что Бог простит тебя в грехах твоих, помолись только ему с раскаянием и верою».
Легенда гласит также, что Петр поднял отрубленную голову, поцеловал ее, затем, будучи сведущ в анатомии, показал и объяснил присутствующим части головы и, снова поцеловав ее, уехал с места казни.
Еще одна легенда рассказывает, что отрубленную голову Гамильтон по приказу Петра положили в банку со спиртом. С 1724 года эта банка хранилась в Академии наук, в особой комнате, вместе с головой камергера Монса. И только в начале 1780-х годов эти головы, по приказанию Екатерины II, закопали в погребе. Однако еще в 1830-х годах сторож Кунсткамеры показывал посетителям голову мальчика 12–15 лет, выдавая ее за голову несчастной Гамильтон.
У Петра и его денщика, по-видимому, была еще одна «общая» любовница — Авдотья Чернышева. Стараясь отвлечь Орлова от нее, бедная Гамильтон украла деньги у своей хозяйки. Авдотью сам император прозвал «бой-бабой», и, возможно, именно поэтому ее судьба сложилась счастливо.
Родом из семейства Ржевских и, по слухам, она стала любовницей Петра в пятнадцатилетнем возрасте. Семнадцатилетней девушкой вышла замуж за денщика царя Григория Петровича Чернышева, в будущем графа, генерал-аншефа, сенатора, московского генерал-губернатора. Свадьба была весьма пышной и отпразднована с размахом. Чернышев оставил после себя мемуары, в которых не без хвастовства рассказывает: «По взятии Выборха и по прибытии оттуда в Питербурх, в 1710 году, женился (38-ми лет), взял Иванову дочь Ивановича Ржевского, девицу Авдотью; венчали в крепости, в деревянной церкви, во имя Святых апостолов Петра и Павла; от церкви ехали в государеве буере, кой называется „Фаворит“, а прочие присутствующие при том особы в других буерах, вниз Невою, на Васильевской остров, в дом его светлости генерала-фельдмаршала князя Александра Даниловича Меншикова. И во оном доме был стол; а после стола, из дому его светлости, девицы государыни царевны Екатерина Иоанновна, Анна Иоанновна, отцами: светлейший князь Александр Данилович Меншиков, генерал-адмирал граф Федор Матвеевич Апраксин, другою матерью светлейшая княгиня, Дарья Михаиловна Меншикова, фоншнейдор Павел Иванович Ягушинской, Шафиров; из морских и сухопутных офицеров 12-ть человек; братья были: канцлер граф Гаврила Иванович Головкин, от гвардии майор князь Василий Володимирович Долгоруков; сестры: Домна Андреевна Головкина, Сара Ивановна Брюсова».
Впрочем, эта свадьба была весьма торжественной и чинной. А вот вторая свадьба рано овдовевшей матери Авдотьи вышла совсем другой. И неудивительно: Дарья Гавриловна Ржевская венчалась в 1715 году в той же деревянной церкви Петра и Павла, вблизи от Петропавловской крепости, с самим «всешутейшим князь-папой», предводителем «Всешутейшего и Всепьянейшего собора», одной из любимых карнавальных затей Петра I. Петр решил почтить своего «папу» и отпраздновать свадьбу с поистине царским размахом. Для молодых на Троицкой площади перед собором построили «перемида», ее устилают периной, набитой хмелем, сверху кладут подушки, плетеные из стеблей хмеля, набитые хмелевыми листьями, и огромное одеяло из парусины, простеганное тоже хмелем. «Папу» наряжают к венцу в здании Коллегии иностранных дел, а его невесту одевают в свадебное платье «в доме, построенном деревянном на Неве-реке близ церкви Троицкой», том самом, который зовется теперь «Домиком Петра I». Наряжает ее сама императрица Екатерина Алексеевна со своими придворными дамами. Затем император и императрица, а также их приближенные провожают молодых к венцу, после венчания гости «шли в дом, что на Неве был, и был стол… и после свадебного стола тою же церемониею свели жениха с невестой на покой в уготованную спальную на оную постель… и в бубны били». Потом молодожены и гости пошли на берег Невы, где их ждал большой плот, на котором укрепили медный чан с пивом. На плоту стоял Нептун с длинной белой бородой и острогою, рядом с ним сидели на бочках сирены вперемежку с «архиереями Всепьянейшего собора». Гости погрузились на плот и переправились через Неву, и началось торжественное шествие. «Потешнейшая свадьба» закончилась еще одним пиром. Авдотья была на этом празднике в польском костюме, а ее муж — в «асессорском» платье.
Казимир Валишевский в своей биографии Петра Великого утверждает, что именно царь — отец четырех дочерей и трех сыновей Авдотьи, а также, что она заразила Петра сифилисом, который и послужил причиной его смерти, но как известно, Авдотья скончалась в 1747 году, спустя 22 года после смерти Петра, то эта «версия» оказывается сомнительной.
После кончины Петра она становится статс-дамой у Анны Иоанновны. Ее муж получил графское достоинство и Андреевскую ленту. Овдовев в 1745 году, Авдотья удалилась от Двора и через два года скончалась и похоронена в Александро-Невской лавре.
В числе любовниц Петра называли и княжну Марию Кантемир, дочь молдавского господаря и сестру поэта Антиоха Кантемира. Молдавский господарь Дмитрий Кантемир отдал себя под верховное главенство русского царя в 1711 году. Но военные действия приняли неблагоприятный для русских оборот, ему пришлось покинуть свою родину, и он навсегда поселился в России. Петр уважал старшего Кантемира и считал, что он «человек, зело разумный и в советех способный».
У Дмитрия Константиновича родилось пять сыновей: Дмитрий, Сербан, Матвей, Константин и Антиох и две дочери: Мария и Смарагда. Во время прибытия семьи в Москву Марии, старшей дочери, исполнилось 13 лет. Жена господаря была гречанкой, и все дети прекрасно говорили по-гречески, княжна Мария читала на древнегреческом, латинском и итальянском, изучала русский язык. А еще она была настоящей красавицей — черноволосой, черноглазой, с точеными чертами лица и стройным станом.
Позже, после смерти первой жены, Дмитрий женился на Анастасии Ивановне Трубецкой, и она родила ему дочь — Екатерину.
По легенде, роман между 49-летним Петром I и 20-летней Марией Кантемир начался в 1721 году. В следующем, 1722 году французский посол Жак де Кампредон пишет кардиналу Дюбуа: «Царицу страшит новая склонность Монарха к дочери валашского господаря. Она, утверждают, беременна уже несколько месяцев, отец же у нее человек очень ловкий, умный и пронырливый. Царица и боится, как бы Царь, если девушка эта родит сына, не уступил убеждениям принца валашского и не развелся с супругою для того, чтобы жениться на любовнице, давшей престолу наследника мужского пола. Этот страх не лишен основания, и подобные примеры бывали». Но этот год Мария провела в Астрахани с мачехой и братом, и неизвестно, была ли она беременна, а если да, то чем закончились роды. И. И. Ильинский, подробно отражавший в своем журнале историю семьи, ни словом не упоминает ни о беременности, ни о выкидыше, ни о болезни Марии.
Наконец в октябре 1722 года в Астрахань приезжает и старший Кантемир. Семейство уезжает в орловское имение Дмитровку, где в 1723 году Дмитрий Константинович умирает.
3 июля следующего, 1723 года посол Кампредон доносит своему королю: «Поговаривают уже о поездке в Москву будущей зимой. Говорят даже, что там произойдет коронование Царицы, что царь приобщит ее к правлению и установит порядок престолонаследия. Достоверно, что влияние Царицы усиливается с каждым днем и что только ради ее удовольствия Царь держит в отдалении, в деревне, господаря молдавского, дочь которого, казалось одно время, обратила на себя внимание Монарха».
Как нам уже известно, весной 1724 года Екатерина становится императрицей.
После смерти Петра Мария осталась в Москве, одно время состояла фрейлиной Анны Иоанновны, замуж так и не вышла.
Царь обращал свой благосклонный взор и на золовку князя Меншикова, младшую дочь стольника и якутского воеводы Михаила Афанасьевича Арсеньева Варвару (во дворце князя Меншикова на Неве до сих пор можно увидеть комнаты, названные «Варвариными»).
Она была фрейлиной императрицы Екатерины и слыла дурнушкой, но большой умницей. О связи Варвары с Петром рассказывает Казимир Валишевский. Он передает следующий рассказ о начале романа императора: «Петр любил все необыкновенное. За обедом он сказал Варваре: „Не думаю, чтобы кто-нибудь пленился тобою, бедная Варя, ты слишком дурна; но я не дам тебе умереть, не испытавши любви“. И тут же при всех повалил ее на диван и исполнил свое обещание». И объясняет: «Нравы тогдашнего общества допускали правдоподобие этого рассказа. Я уже указывал на странные отношения того времени между любовниками; на дикое извращение чувств и смешение связей. Петр и Меншиков, по-видимому, то и дело сменяли друг друга или делили права, которые должны бы исключать всякий дележ».
После смерти Петра и ареста Меншикова Варвара, хоть и не была осуждена, но все же отправилась со всей семьей в Сибирь. Однако туда она так и не попала — ее решено было отправить в Александровскую слободу в Успенский монастырь, оттуда ее перевезли в Белозерск, чтоб постричь в монахини. Там Варвара и скончалась в 1729 году.
Еще одной пассией Петра называют графиню Марию Андреевну Румянцеву, урожденную Матвееву, дочь действительного тайного советника графа Андрея Матвеева и внучку Артамона Матвеева. Молодость свою она провела в Вене и Гааге, где ее отец служил послом до 1710 года, была хорошо образованна, говорила по-французски, вела себя смело и раскованно.
Приехав в Россию, девушка сразу же привлекла внимание Петра. Современники рассказывали, что Петр I не только высказывал к ней большое расположение, но и ревновал ее к другим настолько сильно, что однажды даже собственноручно высек за слишком смелое обращение и пригрозил ей, что выдаст ее замуж за человека, который сумеет держать ее в строгости и не позволит ей иметь любовников, кроме него одного. Так или иначе, но в 1720 году царь дал ей богатое приданое и выдал замуж за своего денщика Александра Ивановича Румянцева, получившего чин бригадира и недавно отличившегося в сыске по делу царевича Алексея. Одним из детей, родившихся в этом браке, был будущий прославленный полководец елизаветинских и екатерининских времен граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский. Сыном Петра его считает не только Казимир Валишевский, относившийся к истории скорее как к авантюрному роману чем к собранию строго выверенных фактов, но и великий князь Николай Михайлович, который хоть и не был чужд романтизма, но все же старался придерживаться истины, какой он ее видел, и благодаря своему высокому сану имел возможность работать с документами, недоступными другим историкам.
После смерти Петра семейство Румянцевых попало в опалу, их отправили на жительство в алатырскую деревню, где они провели около трех лет. Позже Румянцева восстановили в чине, он занимал губернаторские должности во многих провинциях. При Елизавете Мария Андреевна получила статус статс-дамы, ей поручили заведовать Двором великой княгини Екатерины Алексеевны.
Позже дипломаты, видевшие старую даму уже при Дворе Екатерины, отмечали ее живой ум и то, что, даже будучи разбита параличом, она не потеряла способности радоваться жизни. А когда она скончалась, Гаврила Романович Державин посвятил ей такие стихи:
После смерти Екатерины I на престол взошел юный внук и тезка Петра, 12-летний Петр II. Те три года, что было суждено ему править, он оставался игрушкой в руках то Меншикова, то московской боярской семьи Долгоруких. Но пятнадцати лет от роду Петр II умирает от оспы, и российский престол снова оказывается вакантным.
Сразу после смерти Петра II, 19 января 1730 года в первом часу ночи, в Москве началось секретное заседание Верховного тайного совета, в который входили Д. М. и М. М. Голицыны, Г. И. Головкин, А. И. Остерман, А. Г., В. Л. и В. В. Долгоруковы и который в последние два года фактически был верховной властью в стране. Речь шла о том, кому теперь будет принадлежать корона. У Петра не осталось прямых наследников по мужской линии. Значит, на престол сядет женщина. Но кто именно? Елизавета, дочь Петра, слишком явно проявляла свой властный характер. Она крепко сдружилась со своим племянником и даже, кажется, пыталась женить его на себе. С такой своенравной девицей никому не хотелось связываться. Да и происхождение ее было сомнительно: ведь она родилась еще до венчания Петра и Марты и «узаконена» задним числом.
Тогда возникла новая кандидатура — племянница Петра, средняя дочь его старшего брата Иоанна, названная Анной.
Костомаров рассказывает о ней: «Очень часто о людях, путем слепого случая достигших, мимо собственных желаний и усилий, высокого значения в свете, сочиняются легенды, как будто им еще ранее были предсказания, предзнаменования и пророчества. Подобное сложилось, вероятно, уже впоследствии, об Анне Ивановне. Говорили, будто ей предрекал в загадочных выражениях ее будущую судьбу юродивый Тимофей Архипыч; говорили также, что, когда царица Прасковья Федоровна, посещавшая с участием и любовью разных духовных сановников, приехала вместе со своими дочерьми к митрополиту Суздальскому Илариону и в разговорах обнаружила беспокойство о том, что станется с ее дочерьми, — преосвященный Иларион, о котором уже ходила молва, что он обладает даром прорицания, предсказал царевне Анне Ивановне в будущем скипетр и корону».
Но вначале судьба сулила Анне иное. Петр, выдавший ее старшую сестру Екатерину за герцога Мекленбургского (и позже раскаявшийся в своем выборе), теперь сосватал Анне племянника прусского короля, молодого Фридриха Вильгельма, герцога Курляндского. Герцогство со столь забавно звучащим для русского слуха названием располагалось в западной части современной Латвии, на территории исторических областей Курземе (Курляндия), Земгале (Семигалия) и Селия (Селония). Сначала оно было вассалом Великого княжества Литовского и пришедшей ему на смену Речи Посполитой. Первым ее герцогом стал в 1559 году ландмейстер Ливонского ордена Готхард Кетлер. Потом двумя областями Курляндии правили два его сына — Фридрих и Вильгельм, однако, как это часто бывает, Фридрих сверг Вильгельма и стал самостоятельно править всей Курляндией. В 1600 году Фридрих женился на Елизавете Магдалене, дочери герцога Померании-Вольгаста Эрнста Людвига. Но детей у них не было, и наследником стал сын Вильгельма и прусской принцессы Софии Якоб. С его правлением связан расцвет Курляндии. Благодаря заботе своего дяди, очень любившего его, Якоб получил образование в университетах Ростока и Лейпцига, а затем отправился путешествовать по Англии, Франции, Нидерландам и даже изучал в Амстердаме кораблестроение, совсем как Петр I. Он строил мануфактуры, развивал сельское хозяйство, создал торговый и военный флот, который превосходил флот Бранденбурга, а также Гамбурга, Любека и прочих германских городов вместе взятых, основал в Западной Африке (у реки Гамбии) и на острове Тобаго у берегов Америки курляндские колонии. Женился на Луизе Шарлотте Бранденбургской, а его сын и наследник Курляндии Фридрих Казимир, окруживший себя роскошью и построивший в Митаве Итальянскую оперу, изрядно истощил казну, так что ему пришлось продать Тобаго, чтобы покрыть свои долги. Женился на Близавете Софии Бранденбургской, сестре курфюрста Бранденбургского Фридриха, который позже коронован как первый король Пруссии, их сын — герцог Фридрих Вильгельм, жених царевны Анны.
Петру была не столь важна Курляндия, сколько союз с Пруссией, а Фридрих Вильгельм остался благодарен Петру, во время Северной войны шведы изгнали его вместе с матерью из Курляндии, и лишь победа Петра под Полтавой позволила ему вернуться на престол. В 1710 году он прибыл в Санкт-Петербург и очень понравился Анне.
Венчание совершилось 31 октября того же года в палатах князя Меншикова на Васильевском острове, в полотняной походной церкви. Костомаров рассказывает: «Затем, несколько дней сряду, шумные пиршества происходили в двух залах Меншиковских палат, из которых главною была та, где ныне устроена церковь Павловского военного училища. В одно из таких пиршеств царь Петр устроил для гостей сюрприз: на стол подали два огромнейших пирога, высотою пять четвертей. Когда царь сам вскрыл эти пироги, из них выскочили две разряженные карлицы и на свадебном столе протанцевали менуэт.
14 ноября царь устроил еще новую затею — свадьбу карлика Ефима Волкова, на которую, как на особое торжество, выписано было со всей России семьдесят две особы карликов обоего пола: в те времена таких уродов нетрудно было достать, потому что при дворах особ царского рода и знатных господ было в обычае, вместе с шутами, держать карликов и карлиц. Венчание происходило в церкви Петропавловской крепости; оттуда со всеми церемониями, наблюдавшимися при свадьбах, новобрачных повезли на судне по реке в палаты Меншикова и там посадили за торжественный стол, за которым уже рассажены были гости — все такие же карлики и карлицы. По окончании пира уроды увеселяли танцами сановную публику, а потом новобрачных с торжеством повели в опочивальню, куда последовал и сам царь».
Наверное, Петр думал, что устроил судьбу хотя бы этой племянницы, но увы! По дороге в Митаву герцог скончался на мызе Дудергоф, отъехав всего 40 верст от Петербурга. «Причиною неожиданной смерти было неумеренное употребление спиртных напитков при отъезде из царской столицы, — пишет Костомаров. — Так сердечно и так неосмотрительно угостили его царственные свойственники».
Петр распорядился, чтобы молодая вдова ехала в Митаву и жила там с родней своего мужа. Жизнь Анны оказалось вовсе не сладкой. Она жаловалась дяде, что «с собою ничего не привезла в Митаву, ничего не получила и стояла некоторое время в пустом мещанском дворе, того ради, что надлежало до двора, поварни, конюшни и лошади и прочее все покупать вновь. А приходу мне с данных деревень деньгами и запасами всего 12 680 талеров, и с того числа в расходе по самой крайней нужде к столу в поварню, в конюшню и на жалованье на Либерию служителям и на содержание драгунской роты всего 12 254 талера, а в очистке всего только 426 талеров. С таким остатком как себя платьем, бельем, кружевами и по возможности алмазами, серебром, лошадьми и прочим в новом пустом доме, не только по своей части, но и против прежних вдовствующих герцогинь курляндских весьма содержать себя не могу, также и партикулярные шляхетские жены ювелы и прочие уборы имеют неубогие, из чего мне в здешних краях не бесподозрительно есть. И хотя по милости Вашего Величества пожалованными мне в прошлом 1721 году деньгами управила я некоторые самые нужные домовые на себя уборы, однако имею еще на себя долгу за крест и складень бриллиантовый, за серебро и за обои камор и за нынешнее черное платье 10 000 талеров, которых мне ни на котором образе заплатить невозможно, и впредь для всегдашних нужных потреб принуждена в долг больше входить, а не имеючи платить и кредиту нигде не буду иметь…».
Кажется, после этой трагической истории Петр не решался больше быть сватом для своих племянниц. Третья дочь Прасковьи Федоровны, как и мать, звавшаяся Прасковьей, умерла незамужней. И вот теперь пережившая и мужа и дядю герцогиня Анна наконец получила возможность вернуться в Петербург.
Видимо, Тайный совет полагал, что Анна будет настолько рада открывшейся ей возможности, что не станет привередничать и согласится на все условия. Условия эти изложили в так называемых «Кондициях».
По поводу их содержания в Тайном совете шли споры. Голицын предлагал ограничить монарха властью Парламента или Государственного совета, как это было сделано в Англии.
Другие — взять пример с Польши, избиравшей своего монарха. Некоторые выступали за создание аристократической республики. Самый популярный проект, который поддержали 364 человека, предусматривал создание «Вышнего правительства» из 21 человека и выборность членов этого правительства, сенаторов, губернаторов и президентов коллегий второй палатой из 100 человек. Но в этом проекте вовсе упразднялся Верховный тайный совет, поэтому большинство самих «верховников» выступили против него.
В итоге решили, что без согласия Тайного совета монархиня не может начинать войну или заключать мир, вводить новые подати, жаловать в чины выше полковника, отнимать дворянское звание, жизнь или имущество дворян, жаловать вотчины и деревни, производить в придворные чины и… тратить государственные доходы на личные нужды. Таким образом, совет хоть и не вводил конституционную монархию, но все же оставлял за собой важнейшие политические ниточки, не отдавая их в руки монархини.
Позже это изменится. Вот, например, как Сергей Сергеевич Ольденбург, биограф Николая II, будет описывать круг полномочий монарха на рубеже XIX и XX веков: «„Российская Империя управляется на точном основании законов, от Высочайшей власти исходящих. Император есть монарх самодержавный и неограниченный“, — гласили русские основные законы. Царю принадлежала вся полнота законодательной и исполнительной власти. Это не означало произвола: на все существенные вопросы имелись точные ответы в законах, которые подлежали исполнению, пока не было отмены… Но право издавать законы нераздельно принадлежало царю. Был Государственный совет из высших сановников, назначенных туда государем; он обсуждал проекты законов; но царь мог согласиться, по своему усмотрению, и с мнением большинства, и с мнением меньшинства — или отвергнуть и то и другое. Обычно для проведения важных мероприятий образовывались особые комиссии и совещания; но они имели, разумеется, только подготовительное значение.
В области исполнительной власти — полнота царской власти также была неограничена. Людовик XIV после смерти кардинала Мазарини заявил, что хочет отныне быть сам своим первым министром. Но все русские монархи были в таком же положении. Россия не знала должности первого министра. Звание канцлера, присваивавшееся иногда министру иностранных дел (последним канцлером был светлейший князь А. М. Горчаков, скончавшийся в 1883 г.), давало ему чин 1-го класса по Табели рангов, но не означало какого-либо главенства над остальными министрами. Был Комитет министров, у него имелся постоянный председатель (в 1894 г. им еще состоял бывший министр финансов Н. Х. Бунге). Но этот Комитет был, в сущности, только своего рода междуведомственным совещанием. Все министры и главноуправляющие отдельными частями имели у государя свой самостоятельный доклад. Государю были также непосредственно подчинены генерал-губернаторы, а также градоначальники обеих столиц».
Это именно то, что называют «абсолютной монархией» — концентрация власти в одних руках, удивительная для Европы конца XIX века. Предпосылки для нерушимости и долголетия подобной системы заложили еще при Петре, но, как мы уже видели, сильно расшатались при более слабых его наследниках. Теперь же, при Анне Иоанновне, у России появился выбор, каким путем идти: вслед за Европой к конституционной монархии или к абсолютизму. И именно Анна сделала этот выбор.
Проект держался в тайне и поэтому вызывал большой интерес у дворянства, которому не посчастливилось войти в Тайный совет. Они не без оснований предполагали, что в результате этого соглашения их права будут ущемлены.
Тайный совет знал, что никакой поддержки при Дворе у Анны Иоанновны нет, но это знали и «оппозиционеры». И они скоро поняли, что могут опереться на Гвардию — Преображенский и Семеновский полки, бывших «потешных ребят» Петра, которые с петровских времен не просто личная охрана монарха, а его «кадровый резерв», откуда Петр набирал управленцев в провинцию или «чиновников для особых поручений» (капитаном Преображенского полка был, к примеру, Александр Румянцев — адъютант Петра, которому монарх поручил хитростью привезти из-за границы сбежавшего царевича Алексея).
Наконец около 2000 дворян созывают в Москву, собирают в Кремле, и они подписывают «Кондиции», подписала их и Анна, еще в Митаве. Пока все идет по плану Тайного совета. Испанский посол де Лириа записывает в своем дневнике: «Февраля 10-го прискакал из Митавы курьер с известием, что депутаты приехали туда 5-го числа и что царица не только приняла престол, но и подписала статьи, ей предложенные. Эта весть наполнила радостию всех тех, кои хотели управлять государством, как республикою, и на другой день издали манифест о ее восшествии на престол, с повелением молиться в церквах о ее здравии и все указы писать от ее имени».
Но гвардейцам удалось связаться с Анной, и она узнала, что если выступит против Тайного совета, то не останется без поддержки.
21 февраля она приезжает в столицу, фактически «под домашним арестом» — ее контакты стараются ограничить всеми возможными способами.
22 февраля совершается торжественное погребение Петра II. Анна Иоанновна остановилась в селе Всесвятском, она ждет торжественного въезда в Москву. Герцог Лирийский записывает в своем дневнике: «Между тем новая государыня жила в Всесвятском и, казалось, была довольна, что взошла на престол, она даже повелела, чтобы все дела шли так точно, как она подписала в Митаве. Но 23<-го> числа сделалось такое дело, которое заставило всех призадуматься. Вышед в переднюю комнату, она велела позвать к себе всех офицеров гвардии Преображенского полка, кои тут случились, и сказала им, что поелику Богу угодно было призвать ее на престол, то она желает быть их полковником, подобно своим предшественникам, и дала уже повеление объявить о том. Все офицеры пришли в восторг от сих слов и бросились лобызать руки нового полковника, орошая их слезами. Тотчас засим ее величество велела призвать к себе кавалергардов и сказала им то же, после чего была провозглашена полковником гвардии Преображенского полка и капитаном кавалергардов. Такая решимость удивила и поразила всех тех, кои не хотели видеть ее самодержавною, ибо в числе многих других их замыслов был и тот, чтобы царица не имела никакой власти над гвардиею; но когда она сделала это, то все замолкли и даже восхваляли ее за это».
Дворян опять собирают в Кремле, и они подписывают присягу государыне.
25 февраля в Лефортовский дворец на Яузе, где находилась Анна Иоанновна, явилась делегация под предводительством князя Черкасского и подала Анне челобитную, подписанную дворянами. В ней выражалось беспокойство относительно содержания «Кондиций». Авторы челобитной считали, что «в некоторых обстоятельствах тех пунктов находятся сумнительства такия, что большая часть народа состоит в страхе предбудущаго беспокойства». Дворяне просили Анну созвать специальный совет для рассмотрения и анализа всех пунктов. Анна начертала на челобитной «Учинить по сему» и увела Тайный совет обедать.
Дальнейшие события описывал посол де Лириа: «Офицеры гвардии и другие, находившиеся в большом числе, и в присутствии царицы начали кричать, что они не хотят, чтобы кто-нибудь предписывал законы их государыне, которая должна быть такою же самодержавною, как и ее предшественники. Шум дошел до того, что царица была принуждена пригрозить им, но они все упали к ее ногам и сказали: „Мы, верные подданные Вашего величества, верно служили вашим предшественникам и пожертвуем нашу жизнь на службу Вашему величеству, но не можем терпеть тирании над Вами. Прикажите нам, Ваше величество, и мы повергнем к Вашим ногам головы тиранов!“»…
В тот же день, пока Тайный совет обедал, была составлена вторая челобитная, в которой Анну уже прямо просили «принять самодержавство, как ваши славные предки имели». И тогда она приказывает государственному канцлеру принести все бумаги, подписанные ею, как в Митаве, так и в Москве, и разорвать их на глазах у всех. «И тут дворянство и военные с громким криком радости стали целовать руки государыне, своей самодержице».
Не меньший восторг вызывало это событие и век спустя, вот как описывает государственный переворот Анны писательница Александра Осиповна Ишимова, автор книги «История России в рассказах для детей», впервые изданной в 1837 году. Она начинает с того момента, когда Анна подписала «Кондиции»: «Сделав такие дерзкие предложения государыне, предки которой всегда пользовались неограниченной властью, избиратели могли опасаться ее несогласия, особенно если бы она заранее узнала об условиях избрания, и поэтому под страхом смертной казни было запрещено уведомлять о них императрицу прежде, чем приедут к ней отправленные депутаты.
Но, несмотря на строгое запрещение, нашлись люди, которые, чувствуя любовь к Отечеству и проявляя усердие, решили предостеречь государыню. То были: один из членов Верховного совета, великий канцлер граф Головкин и его зять, граф Ягужинский. Последний отправил к Анне Иоанновне своего адъютанта Сумарокова, который, несмотря на караулы, расставленные в разных местах по дороге к Митаве, успел проехать переодетый и вручить герцогине письмо своего генерала за несколько часов до приезда депутатов. Ягужинский в своем письме советовал императрице согласиться со сделанными ей предложениями и положиться во всем прочем на верных подданных, которые приложат все усилия, чтобы возвратить избранной государыне самодержавную власть ее предков.
Анна Иоанновна с точностью последовала усердному совету, ей данному, и на все желания приехавших депутатов дала согласие с таким полным спокойствием, что никто из них не мог вообразить, что оно было только внешнее. Государыня сумела поддерживать это внешнее спокойствие даже тогда, когда уже приехала в Москву: все противники считали ее совершенно довольной образом правления в то самое время, когда она со своими приверженцами тайно заботилась об его уничтожении. Кроме графов Головкина и Ягужинского, на ее стороне были: графы Левенвольды, барон Остерман, князья Трубецкой и Черкасский и множество других важнейших чинов государства, не говоря уже о дворянстве и народе, которые не хотели слышать о каком-либо ограничении всегда священной для них воли их государей. Но трудно было действовать усердным защитникам справедливости. Долгорукие, жившие во дворце, замечали малейшие поступки императрицы и почти никого не допускали к ней. К счастью, при государыне была племянница князя Трубецкого, девица Прасковья Юрьевна Салтыкова: через нее Анна Иоанновна имела связь со своими приверженцами и через нее 23 февраля, спустя восемь дней после своего приезда в Москву, получила известие о просьбе, в которой 276 подписавшихся человек умоляли государыню от имени всего народа принять самодержавие и тем самым возвратить подданным счастье повиноваться ей одной.
На другой день в 8 часов утра дворянство, отслужив молебен, приехало подтвердить свою просьбу лично перед государыней. Князья Долгорукие и Голицыны ужаснулись и не имели силы предотвратить бурю, собравшуюся над их головами: императрица, несмотря на все старания князя Василия Лукича удержать ее от свидания с дворянством, приказала допустить его к себе, с заметным удовольствием приняла просьбу, поднесенную князем Трубецким, внимательно слушала, когда ее читали, и тут же написала на просьбе: быть по сему. Тотчас после этого государыня приказала одному из своих приближенных принести бумагу, которую она должна была подписать в Митаве, и в присутствии всех разорвать и бросить ее. Приказание было исполнено, и вслед за тем была дана императрице новая присяга — как государыне самодержавной.
Так быстро совершилось в нашем Отечестве происшествие, которое снова доказывает вам, милые читатели, насколько единодушно русские были приверженны к своим царям».
Подлинник «Кондиций», действительно надорванный, почти разорванный на две части, до сих пор хранится в Российском государственном архиве древних актов.
Однако когда Ишимова переходит к описанию правления Анны Иоанновны, тон ее меняется: «Анна Иоанновна снисходительно отнеслась к своим противникам: никто не был лишен жизни, даже главнейшие из них, Долгорукие, были наказаны ссылкой. Князья же Голицыны были только удалены от двора и отправлены на службу в разные области Сибири. Такое снисхождение подавало русским надежду на кротость правления новой государыни, на ее материнское сострадание ко всем несчастным. Быстро разлилась эта радостная надежда по нашей обширной России, но недолго утешала ее: сердце Анны вскоре стало недоступно и для любви ее верных подданных, и для слез, проливаемых ими о потере своего счастья. Не думайте, однако, милые дети, что виной этого была Анна Иоанновна. Нет, она оставалась все так же чувствительна к судьбе своего народа, как была в начале своего царствования, но многое не доходило до ее сведения; главной же причиной всех бедствий России была излишняя доверчивость государыни к герцогу Бирону, доверчивость, во зло им употребленная».
И правда, редкий историк находит для Бирона теплые слова. Нередко вместе с Бироном они бранили и Анну. Выдающийся русский историк В. О. Ключевский говорил на своих лекциях: «Это царствование — одна из мрачных страниц нашей истории, и наиболее темное пятно на ней — сама императрица. Рослая и тучная, с лицом более мужским, чем женским, черствая по природе и еще более очерствевшая при раннем вдовстве среди дипломатических козней и придворных приключений в Курляндии, где ею помыкали, как русско-прусско-польской игрушкой, она, имея уже 37 лет, привезла в Москву злой и малообразованный ум с ожесточенной жаждой запоздалых удовольствий и грубых развлечений. Выбравшись случайно из бедной митавской трущобы на широкий простор безотчетной русской власти, она отдалась празднествам и увеселениям, поражавшим иноземных наблюдателей мотовской роскошью и безвкусием. В ежедневном обиходе она не могла обойтись без шутих-трещоток, которых разыскивала чуть не по всем углам Империи: они своей неумолкаемой болтовней угомоняли в ней едкое чувство одиночества, отчуждения от своего Отечества, где она должна всего опасаться; большим удовольствием для нее было унизить человека, полюбоваться его унижением, потешиться над его промахом, хотя она и сама однажды повелела составить Св[ященный] Синод в числе 11 членов из двух равных половин — великороссийской и малороссийской. Не доверяя русским, Анна поставила на страже своей безопасности кучу иноземцев, навезенных из Митавы и из разных немецких углов. Немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении!».
В этом осуждении единодушны историки не только XIX, но и XX века. Сергей Германович Пушкарев, американский историк российского происхождения, автор «Обзора русской истории» 1953 года издания, «отделывается от Анны и от Бирона заодно» одним абзацем. «Новая императрица, грубая, необразованная, лишенная высших интересов и чувства долга, мало интересовалась государственными делами, отдала управление страной в руки окружающей ее кучки немцев, среди которых первое место занимал обер-камерген Яган Эрнст фон Бирон, ее фаворит, сын придворного конюха герцога Курляндского, превратившийся по милости Анны в „сиятельного графа“, а потом в „светлейшего князя Курляндского“, за него держались братья Левенвольды, а в компании с ними правили Россией двое сотрудников Петра — Остерман и Миних. Немцы, преимущественно остзейские, заняли множество должностей в дипломатии и в армии, а русские вельможи, особенно из старой знати, не только были отодвинуты на задний план, но подверглись прямым жестоким гонениям. Казни, ссылки или заключения в крепости постигли князей Долгоруких и Голицыных, казнен был среди других и кабинет-министр А. П. Волынский, осмелившийся критиковать всемогущих немцев. Канцелярия тайных розыскных дел (заменившая мрачной памяти Преображенский приказ, упраздненный при Петре II) „работала“ вовсю, по подозрениям и по доносам хватала, пытала, казнила и ссылала людей, которые осмеливались выражать недовольство правлением Бирона и его приспешников. В это время сама императрица развлекалась роскошными праздниками и забавами (вроде знаменитого Ледяного дома, построенного в 1740 году для празднования свадьбы придворного шута). На устройство этих праздников и на подарки любимцам Анна щедрой рукой тратила казенные деньги, которые собирали с крестьян при помощи военных экзекуций».
Не больше симпатизировали Анне Иоанновне и Бирону и советские историки. Да и некоторые современные учебники почти слово в слово повторяют характеристику Пушкарева.
Меж тем другие историки считают, что картина была немного сложнее.
Среди немцев, «захвативших власть», при Анне оставались и «птенцы гнезда Петрова». Великий реформатор любил немцев только немногим меньше, чем голландцев, и высоко ценил их деловые качества, а его, кажется, никто не упрекал в недостатке патриотизма. И оба «петровских немца», Миних и Остерман, вовсе не были «лишними людьми», бесполезными для России.
Якоб Бурхард Миних — сын инженера, смотрителя плотин в герцогстве Ольденбургском, получившего за свою службу дворянство от датского короля. Бурхард Кристоф, желая продолжить дело отца, обучался математике, фортификации и иностранным языкам. Затем, в возрасте 18 лет, поступил в гессен-дармштадтскую армию, участвовал в боях, но уже через год получил место главного инженера Ост-Фрисландского княжества. Однако вскоре снова вернулся в действующую армию, был ранен, попал в плен, возвратился на родину, где принимал участие в строительстве гидротехнических сооружений в ландграфстве Гессенском. Через несколько лет он снова идет на войну, на этот раз в польско-саксонскую армию, но, не поладив с начальством, решает поискать себе другое место. В 1710 году 27-летний Миних присылает Петру I свой трактат о фортификации, и в 1721 году Петр приглашает его приехать в новую столицу.
Здесь Миних выдерживает императорский экзамен (ему поручили начертить план укрепления Кронштадта). Петр I остался доволен знаниями и сноровкой своего нового подчиненного. Согласно воспоминаниям «государева токаря» Андрея Нартова, Петр при виде чертежа Миниха воскликнул: «Спасибо Долгорукову! Он доставил мне сего искусного инженера и генерала. Когда саксонцы и поляки не умели его в службе своей держать, так я покажу им, что я умею достойных и знающих генералов награждать».
Миних принимается за работу. Он руководит строительством Ладожского канала — проектом, которому Петр придавал большое значение. Канал, соединяющий истоки Невы с устьем Волхова в обход бурного и непредсказуемого Ладожского озера должен был обеспечить безопасность судам, доставляющим на берега Невы строительные материалы и многие товары. Петровский указ о строительстве канала гласил: «Оную работу яко наиглавнейшую нужно посчитать…». На открытии строительства канала 22 марта 1719 года Петр собственноручно нагрузил и отвез первую тачку земли. Однако до приезда в Россию Миниха работы на канале продвигались крайне медленно, там процветали некомпетентность и казнокрадство. Лишь назначение руководителем решительного, знающего и амбициозного инженера-специалиста значительно улучшило положение дел.
Андрей Нартов рассказывает, что, осматривая постройку Ладожского канала, Петр I говорил: «Невою видели из Европы ходящие суда, а Волгою нашею, — указав на канал, — увидят в Петербурге торгующих азиатцев». По замыслу Петра, канал должен был стать частью нового пути «из варяг в греки», точнее, из Европы в Азию: из Финского залива в Неву, оттуда через канал в Волхов, затем в озеро Ильмень, в реку Мсту, из Мсты в Тверцу, из Тверцы в Волгу, а оттуда в Каспийское море. Петр не дожил до окончания строительства, но Миних закончил работы при императрице Анне Иоанновне, и Ладожский канал до сих пор открыт для судоходства.
После смерти Петра Миних стал своим человеком при Дворе Анны Иоанновны, что принесло ему новые назначения — член Кабинета министров, генерал-полицмейстер и президент военной коллегии, позже — основатель и шеф Кадетского шляхетского корпуса, лучшего военного заведения в России XVIII века. Благодаря его инициативе в состав русской армии включена тяжелая конница (кирасиры). Он командовал русскими войсками во время Русско-турецкой войны (1736–1739 гг.). Правда, о его полководческих способностях современники отзывались как о весьма скромных. Говорили, что он часто проявлял личную храбрость, но не жалел солдат, что часто приводило к неоправданным потерям.
Граф Генрих Иоганн Фридрих Остерман, носивший в России имя Андрей Иванович — выдающийся дипломат петровского времени и в 1721 году добился, вместе с Брюсом, заключения Ништадтского мира, за что его возвели в баронское достоинство. Ему же принадлежит и заключение в 1723 году выгодного для России торгового договора с Персией, доставившего ему звание вице-президента Коллегии иностранных дел. В 1726 году стал инициатором заключения союза с Австрией. Он — постоянный советник Петра I и в делах внутреннего управления, по его указаниям составлен «Табель о рангах», преобразована Коллегия иностранных дел и сделано много других нововведений.
При Анне Иоанновне Остерман создал и возглавил Кабинет министров, провел сокращение дворянской службы, уменьшение податей, принял меры к развитию торговли, промышленности и грамотности, улучшению судебной и финансовой частей и многое другое. Им же заключены торговые договоры с Англией и Голландией, принято решение о строительстве порта и верфи для военного кораблестроения в Архангельске, на Соломбале, и заключен Белградский мир в войне с Турцией.
А в общем и целом современные историки считают, что немцев в России при Анне Иоанновне было не так уж много. Не больше, чем при других императорах династии Романовых. В 1740 году, когда проводилась перепись служащих государственных учреждений, из 215 человек — 28 записаны как немцы-лютеране. Вот тебе и «сор из дырявого мешка». Чуть больше их было в армии, особенно в артиллерии и инженерных войсках, но так тоже повелось с петровских времен, а еще голландцы, шотландцы, французы-гугеноты, но никого почему-то не смущало их «засилье». Причем по инициативе Миниха «иностранным специалистам» стали платить столько же, сколько и русским, а не больше, как это было во времена Петра. Вероятно, Миних считал, что немцы в России уже не несут функции «культуртрегеров», а превратились в простую «наемную силу».
Свою деятельность Анна, как и любой монарх, чье восхождение на трон проходит не совсем гладко, начала с того, что наградила верных ей людей и покарала неверных. Тогда-то и пострадали Долгоруковы, прочившие на престол невесту Петра II — Екатерину Долгорукову, и члены Тайного совета князья Голицыны. Что же касается Артемия Петровича Волынского, служившего у Анны Иоанновны «камер-секретарем» и казненного через два года, то его осудили по доносу Остермана и Бирона не только за «бунтовские речи», но и за… избиение поэта Тредиаковского — это далеко не первое рукоприкладство Волынского. Будучи губернатором в Казани, он избил кнутом гвардейского офицера, князя Мещерского, и посадил его голым на лед; затравил некоего купца собаками, связав его и обвязав кусками мяса. Судебные иски против него начинались, но потом как-то «сами собой» заглохли.
С Тредиаковским же дело обстояло так: Волынский готовил очередное «шутовское действо», чтобы развлечь Анну Иоанновну, и приказал своему кадету срочно привезти к нему поэта. Когда же Тредиаковский пожаловался на грубое обращение, Волынский собственноручно избил его. Поэту велели сочинить шутовское приветствие на заданную тему и прочесть стихи непосредственно на свадьбе, то есть оказаться в роли шута. После того как Тредиаковский сочинил эти стихи, его отвезли в Маскарадную комиссию, в которой он провел две ночи под стражей. Там его вновь жестоко избили, обрядили в шутовское платье и заставили участвовать в действе. Эти события описал сам Василий Кириллович в рапорте Академии от 10 февраля 1740 года и в прошении на высочайшее имя, направленном в апреле.
Конечно, у Бирона были свои счеты с Волынским, и опала последнего оказалась ему на руку, но все же примечательно, что в этой истории «проклятый немец» выступил защитником русского поэта от русского же барина-самодура. После опалы А. Волынского Тредиаковского признали невинно пострадавшим и вознаградили «за бесчестье и увечье» в сумме годового жалованья.
Заметим в скобках, что Тредиаковскому случалось получить нагоняи и от самой Анны Иоанновны. Однажды, когда он написал стихотворение игривого содержания, императрица призвала автора к себе и велела ему прочитать свое произведение. Что случилось дальше, рассказывает сам поэт: «Имел счастие читать государыне императрице у камина стоя на коленях перед ея императорским величеством; и по окончании онаго чтения удостоился получить из собственных ея императорскаго величества рук всемилостивейшую оплеушину».
Но вернемся к Анне. Разогнав Верховный тайный совет, она возродила петровский Сенат, а позже Кабинет министров. Естественно, ей нужна были и своя тайная полиция, а точнее, Тайная канцелярия, восстановленная в 1731 году, в которой, однако, трудилось всего 17 человек, включая сторожей в Петербурге, и 14 — в Москве. «Агентами» этой канцелярии служили, как и в петровские времена, гвардейские офицеры.
При Анне Россия начала экспортировать промышленные товары: полотно, канаты, пеньку, увеличивалась выплавка чугуна и стали. При ней распланировали центр Петербурга — создан знаменитый «трезубец» Петра Еропкина из трех проспектов, сходившихся к Адмиралтейству, которое было перестроено и обзавелось иглой и корабликом. В Петербургской Академии наук трудились математик Леонард Эйлер, физик Бернулли и географ де Лиль. И именно при Анне талантливый студент Михаил Ломоносов уехал на казенные деньги на стажировку в Германию. Кстати, Анна Иоанновна интересовалась достижениями современной науки, наблюдала звезды и планеты в «Ньютонову трубу», то есть телескоп, под руководством академика де Лиля. При Анне Иоанновне в Петербурге работали две театральные труппы, открылось балетное училище.
А что же можно сказать о самой одиозной фигуре при Дворе Анны Иоанновны — о Бироне?
Эрнст Иоганн Бирон вместе с семьей был выписан Анной Иоанновной из Курляндии, где начинал службу секретарем, затем управляющим ее имением Вюрцау. Он женился на фрейлине герцогини Анны, Бенигне Готтлиб фон Тротта-Трейден, которая, по официальной версии, родила ему троих детей. (Ходили слухи, что на самом деле это дети Анны), этот брак заключен против воли родителей невесты. Сохранились очень нежные письма Бирона к жене, в которых он ее называл «einzige auserwahlte Seele» («единственная, избранная душа»). Супруга Бирона стала статс-дамой императрицы, близко с ней сошлась и играла значительную роль при Дворе.
Бирон получил диплом на титул графа Священной Римской империи и, когда род фон Кеттлеров угас, стал герцогом Курляндским.
Легенда о больших жертвах «бироновщины» окончательно оформилась только в конце XVIII века, когда еще одна немка, Екатерина Великая, стала «разыгрывать карту» русского патриотизма. Бирон, если подходить к нему с мерками хотя бы эпохи просвещения конца XVIII века, казался неотесанным грубияном и этаким Чезаре Борджиа, не стесняющимся в средствах. Для своего же времени он — заурядный карьерист, не хуже и не лучше светлейшего князя Меншикова, о чьих «выходках» мы уже наслышаны.
У Бирона были апартаменты во дворце императрицы, где он жил со своей семьей. Там же находились его личная канцелярия, где готовили «экстракты» из документов, которые требовали рассмотрения императрицы, и приемная с двумя отделениями — для знатных и для незнатных. В его задачу входило ежедневно докладывать императрице о тех делах, которые считали важными, он сам, Миних или Остерман. И Анна Иоанновна выслушивала его и принимала решения. Бирон при Анне Иоанновне был, по сути, тем же, кем Меншиков при Петре, а что масштаб личности Анны не шел в сравнение с личностью ее дяди, то в мире в тот период мало нашлось бы монархов, равных по энергии Петру. Но, в отличие от Меншикова, Бирон никогда не рвался к высшей власти, он не пытался управлять Россией. Он управлял Двором императрицы и учил русский язык, возможно, для того, чтобы лучше понимать, что говорят за его спиной. В архивах сохранилась его тетрадка с упражнениями.
Поразительно, но даже когда он попал под следствие после смерти Анны Иоанновны, никто не обвинял его в вымогательстве взяток. Разумеется, Бирон получал ценные подарки от дворян, чьи просьбы выполнял, но никогда не «клянчил» их.
«Императрица хотела непременно, чтобы двор ея не уступал в пышности и великолепии всем другим европейским дворам. Она учредила множество новых придворных должностей; завела итальянскую оперу, балет, немецкую труппу и два оркестра музыки, для которых выписывались из-за границы лучшие артисты того времени; приказала выстроить, вместо довольно теснаго императорскаго зимняго дома, большой трехэтажный каменный дворец, вмещавший в себе церковь, театр, роскошно отделанную тронную залу и семьдесят покоев разной величины. Торжественные приемы, празднества, балы, маскарады, спектакли, иллюминации, фейерверки и тому подобныя увеселения следовали при дворе безпрерывно одни за другими». Любовь императрицы к пышности и блеску не только истощала государственную казну, но вовлекала в громадные расходы придворных и вельмож. «Придворные чины и служители, — говорит в своих записках Миних-сын, — не могли сделать лучшаго уважения государыне, как если в дни ея рождения, тезоименитства и коронования, каждогодно праздновавшиеся с великим торжеством, приезжали во дворец в новых и богатых платьях. Разумеется, лица, имевшия доступ ко двору, соревнуя друг перед другом, лезли, как говорится, из кожи, чтоб угодить императрице и обратить на себя ея внимание. Многие из них в короткое время проживались совершенно, раззоряли свои имения и затем, для добывания средств, обращались к казнокрадству, которое развилось до поражающих размеров. Роскошь и мотовство, поощряемые государыней, стали считаться достоинством, дававшим более прав на почет и возвышение, нежели истинныя заслуги».
«При дворе велись азартныя игры и нередко в одну ставку в фараон или кинце (Quinze) проигрывалось до двадцати тысяч рублей. Сама императрица не была пристрастна к игре, и если играла, то для того, чтобы проиграть. В таких случаях, она держала банк и ставить могли лишь те, кого она называла. Выигравший тотчас же получал деньги, а с проигравшаго императрица никогда не требовала уплаты.
Попойки, которыми прежде непременно оканчивались всякия торжества и собрания, теперь были совершенно изгнаны из придворных обычаев, потому что Анна Иоанновна не могла видеть и боялась пьяных. Только один день в году, как исключение, посвящался Бахусу, именно 19-го января, когда праздновалось восшествие на престол императрицы. В этот день каждый из придворных даже был обязан, опустившись на одно колено перед государыней, выпить огромный стакан венгерскаго вина. Впрочем, случалось иногда, после военных экзерциций или в навечерие больших праздников, что императрица сама подносила по бокалу вина придворным и гвардейским офицерам, являвшимся для целования ея руки.
Известно, что господствующей страстью Бирона были лошади. По его желанию, знаменитый архитектор Растрелли воздвигнул, вблизи дворца, огромный манеж, или, как тогда называли, „конскую школу“, содержание которой обходилось казне ежегодно до 100 000 рублей. Анна Иоанновна, посещавшая манеж сперва из угождения своему любимцу, потом сама пристрастилась к лошадям и, несмотря на свои сорок лет и полноту, даже выучилась ездить верхом. В манеже для нея была отделана особая комната, где она нередко занималась делами и давала аудиенции.
Кроме того, императрица очень любила охоту и стрельбу из ружей, в чем приобрела такую снаровку, что без промаха попадала в цель и на лету убивала птиц. Во внутренних покоях Анны Иоанновны всегда стояли заряженныя ружья, из которых она стреляла, через окна, в мимолетавших ласточек, воробьев, галок и т. п. В Петергофе и других окрестностях Петербурга были выстроены зверинцы, наполненные всякаго рода туземными и чужеземными зверями и птицами. Всем верноподданным именными указами вменялось в непременную обязанность ловить, размножать и присылать в императорские зверинцы диких животных. При дворе была учреждена призовая стрельба, а в галлерее дворца устроен тир, где зимними вечерами, при ярком освещении, Анна Иоанновна практиковалась из винтовки. „С.-Петербургския ведомости“ того времени изобилуют известиями об охотничьих подвигах императрицы», — пишет историк XIX века С. Н. Шубинский.
Современные историки снова вносят свои комментарии. Императрица могла «проматывать средства» только в рамках своих так называемых «комнатных денег», выделяемых ей из государственного бюджета. Сумма, конечно, не маленькая, но отнюдь не безграничная. Сама по себе Анна, по-видимому, была довольно скромна в потребностях, немного угрюма и нелюдима. Как многие русские цари, она любила охоту (метко стреляла) и предпочитала отдыхать в узком кругу с тем же Бироном и его семьей. Ни жизнь в материнском доме, устроенном по старым, еще допетровским обычаям, ни тоскливое прозябание в Митаве не приучили ее к шумным праздникам. В ее покоях, как когда-то в доме Прасковьи Федоровны, много сплетничали и шептались по углам, тут и там сновали карлики и шуты, чья болтовня успокаивала и усыпляла императрицу. Или она заставляла своих придворных дам плясать или петь русские песни, награждая их оплеухами, если они ошибались или жаловались на усталость. В общем, это был замкнутый мирок (и даже уютный, по меркам XVIII, а скорее XVII века), где время словно останавливалось.
Но, как и Петр, она понимала, что должна давать шумные праздники, устраивать дорогие забавы, просто для поддержания престижа монархии. И должна раздавать дорогие подарки, земли и доходные должности, чтобы не лишиться сторонников.
И она добилась своего. Иностранные дипломаты признали не только ее власть, но и обаяние, которым она, несомненно, обладала, несмотря на то что была некрасива. Вот что писал о ней в своих донесениях уже знакомый нам герцог Лирийский: «Она толста, смугловата и лицо ее больше мужское, чем женское. В обхождении она приятна, ласкова и чрезвычайно внимательна. Щедра до расточительности, любит пышность чрезмерно, отчего ее двор великолепием превосходит все прочие европейские. Она строго требует повиновения себе и желает знать все, что делается в ее государстве, не забывает услуг, ей оказанных, но вместе с тем хорошо помнит и нанесенные ей оскорбления. Говорят, что у нее нежное сердце, и я этому верю, хотя она и скрывает тщательно свои поступки. Вообще могу сказать, что она совершенная государыня…».
А вот впечатления леди Джейн Рондо, супруги английского посланника при Российском дворе: «Она почти моего росту, но несколько толще, со стройным станом, смуглым, веселым и приятным лицом, черными волосами и голубыми глазами. В телодвижениях показывает какую-то торжественность, которая вас поразит при первом взгляде, но когда она говорит, на устах играет улыбка, которая чрезвычайно приятна. Она говорит много со всеми и с такою ласковостью, что кажется, будто вы говорите с кем-то равным. Впрочем, она ни на одну минуту не теряет достоинства монархини; кажется, что она очень милостива и, думаю, что ее бы назвали приятною и тонкою женщиною, если б она была частным лицом».
Для летнего пребывания императрицы в 1732 году по проекту Франческо Растрелли строят новый дворец в Летнем саду. (Маленький летний дворец Петра I отдали в распоряжение Бирона и его семьи.)
Во дворце было 28 покоев, разделенных на две анфилады: «антикамора» (где принимали послов), «комедия» (самый большой зал дворца для балов и представлений), обер-гофмаршальские помещения, спальня императрицы, большая императорская зала, 10 покоев герцога Бирона, четверо покоев, которые занимал его сын Петр, покои фрейлин, контора для письмоводства, казенные палаты, где хранились палатные уборы, оружейные палаты. В центре дворца располагался тронный зал.
В следующем году Петербург посетил англичанин Френсис Дэшвуд, который в числе других достопримечательностей осмотрел и Летний дворец, и написал в своем дневнике: «Летний дворец, в котором теперь живет императрица, — длинное одноэтажное деревянное здание, в нем просторные апартаменты, и оно для этого времени года кажется очень подходящим. С прибытием царицы из Москвы здание было полностью возведено от самого основания за шесть недель, но сейчас здесь ничего не делают, хотя в работах над этим зданием занято две тысячи человек».
Другое описание дворца мы находим у датского путешественника Педера ван Хавена, побывавшего в Петербурге в 1736 году. «Далее — Летний дворец, — рассказывает Хавен, — названный так потому, что в нем жила императрица. Этот дворец тоже стоит на берегу реки. Он выстроен из дерева, одноэтажный, однако также красиво раскрашен и имеет столь частые окна из зеркального стекла, благодаря чему с реки можно видеть исключительно дорогую драпировку в покоях, что здание скорее похоже на увеселительный дом, чем на дворец».
А благодаря французскому офицеру Николя Агею де Миону мы можем на миг увидеть и хозяйку этого дворца. «…Хотя этот дворец был деревянным, — пишет Агей де Мион, — но так хорошо выкрашен, что его можно было бы принять за каменный. Передний его фасад выходил на реку, с остальных трех сторон его окружали сады с прекрасными статуями, прелестными боскетами и фонтанами… Прежде всего нас провели в Кабинет, т. е. в то помещение дворца, где принимает министр граф Остерман… Он сам проводил нас в императорские апартаменты, и мы были удивлены необычайным блеском как придворных особ, так и придворной прислуги… Мы нашли, что императрица отличалась величественным видом… На ней было золотое парчовое платье с огненным оттенком и сшитое по французской моде, на роскошной ея груди виднелась большая бриллиантовая корона. Через несколько минут царица вернулась в шелковом платье, которое она, вероятно, надела по той причине, что было очень жарко. Эти комнаты отапливаются печками, которые находятся под полом. Т. к. в печках жгут благоуханные ароматы, то в комнате и тепло, и приятно благоухает… Между прочим, мне очень понравилось красивая и любопытная фигура из слоновой кости и из черного дерева; она изображала жертвоприношение Авраама… Пожелав узнать, что нас всего более поразило во дворцах и арсеналах, она в ответ на наш рассказ приказала прислать нам картинки того, что нам понравилось, но, признаюсь, что эти картинки были очень посредственными по исполнению».
Деревянный дворец (как и бóльшую часть деревянных зданий XVIII в.) не пощадило время. Сейчас о нем напоминает только цветочный партер в Летнем саду.
На зиму же Анна перебиралась в Зимний дворец на Дворцовой площади, также возведенный по проекту Растрелли. Сам архитектор составил такое описание своего творения: «В этом здании был большой зал, галерея и театр, также и парадная лестница, большая капелла, все богато украшенное скульптурой и живописью, как и вообще во всех парадных апартаментах. Число комнат, которые были устроены в большом дворце, превышало двести, кроме нескольких служебных помещений, лестниц и большого помещения для караула, дворцовой канцелярии и прочего». А Феофан Прокопович писал о зимнем дворце: «Дом сей… столь чюдного дела, что такого Россия до днесь не имела».
Парадные залы дворца имели «штучные ромбоидные, с звездами полы» и были украшены живописными плафонами. Одно время во дворце находилась и знаменитая Янтарная комната, позже перевезенная в Царское Село.
Впервые Анна переехала туда на зиму в 1735 году. Газета «Санкт-Петербургские ведомости» так рассказывала об одном из придворных праздников: «…изволила Ея Императорское Величество подняться в новопостроенную 60 шагов длины имеющую и богато украшенную Салу, к убранному золотым сервизом столу… После чего того часу начался в золотом, великими зеркалами и картинами убранном Сале, бал».
Позже, при постройке дворца для Елизаветы Петровны, дворец Анны Иоанновны уничтожили, от него сохранился только фундамент флигеля, обнаруженный во время раскопок на Дворцовой площади и вновь засыпанный землей. Сохранилось и тронное кресло Анны Иоанновны — оно находится в Георгиевском зале Зимнего дворца.
В 1740 году Анна Иоанновна повелела организовать государственные торжества по случаю окончания войны с Турцией и десятилетия ее восхождения на престол. Одним из главных «аттракционов» стала «потешная свадьба» двух шутов: Михаила Голицына — опального князя, разжалованного в шуты за женитьбу на итальянке незнатного происхождения, и калмычки Авдотьи Бужениновой. С. Н. Шубинский рассказывает, как возникла эта идея: «Князь Михаил Алексеевич Голицын, внук знаменитого боярина и любимца царевны Софии, Василья Васильевича, и сын пермскаго наместника, князя Алексея Васильевича, родился в 1679 году, за несколько дней до того, как дед и отец его, лишенные чинов и поместий, были отправлены в ссылку в Пинегу. Когда князь Михаил Алексеевич достиг совершеннолетия, Петр Великий определил его солдатом в полевые полки, где он, на сороковом году от рождения, с трудом достиг чина майора. Потеряв в 1729 году первую жену — Марфу Максимовну, рожденную Хвостову, от которой имел сына князя Алексея, умершаго бездетным в 1758 году, и дочь Елену, вышедшую замуж за графа Апраксина, Голицын испросил себе позволение ехать путешествовать за границу. Во время пребывания своего во Флоренции он влюбился в одну итальянку низкаго происхождения, женился на ней и, по ея внушению, перешел в католическую веру. По приезде в Россию князь Михаил Алексеевич жил в Москве, тщательно скрывая от всех жену и перемену религии; но обстоятельство это скоро обнаружилось и дошло до сведения императрицы. Голицын был привезен в Петербург и посажен в Тайную канцелярию. По приказанию Анны Иоанновны, брак его был расторгнут, жена выслана за границу а сам он разжалован в „пажи“ и назначен придворным шутом. Несчастный не имел настолько твердости характера, чтоб предпочесть смерть позору, — и сел в лукошко у дверей того самаго царскаго кабинета, в который родственники его гордо входили без доклада. Голицыну, в числе прочих шутовских обязанностей, было поручено подавать императрице квас, вследствие чего придворные прозвали его „квасником“. Прозвищем этим он именовался даже в официальных бумагах того времени.
В числе приживалок Анны Иоанновны находилась одна калмычка, Авдотья Ивановна, пользовавшаяся особенным благоволением императрицы и носившая, в честь ея любимаго блюда, фамилию „Бужениновой“. Калмычка эта, уже не молодая и очень некрасивая собой, как-то в разговоре выразила Анне Иоанновне охоту выйдти замуж. Посмеявшись над таким желанием, императрица спросила Буженинову, есть ли у нея в виду жених, и, получив отрицательный ответ, сказала, что берет на себя устройство ея судьбы. На другой же день Голицыну было объявлено, что государыня нашла для него невесту и чтоб он готовился к свадьбе, все расходы которой ея величество принимает на свой счет. Мысль императрицы — женить шута на шутихе — встретила полное сочувствие в кругу ея приближенных. Камергер Татищев подал идею — построить для этой цели на Неве дом изо льда и обвенчать в нем молодых „курьезным образом“. Немедленно была составлена, под председательством кабинет-министра Волынскаго, особая „маскерадная комиссия“, которой поручен высший надзор и скорейшее исполнение предложения Татищева».
Именно для этой свадьбы бедный, избитый Тредиаковский в буквальном смысле слова «из-под палки» написал такие стихи:
Ледяной дворец построили по проекту Петра Еропкина (около 16 метров в длину, пять метров в ширину и около шести метров в высоту). Крышу украшала галерея со столбами и статуями. В доме было четыре комнаты: гостиная, буфет, туалет и спальня.
Вся утварь в комнатах ледяная — два зеркала, туалетный стол, несколько шандалов (подсвечников), большая двуспальная кровать, табурет и камин с ледяными дровами, которые можно было зажечь, так как их смазали нефтью. В гостиной стоял резной стол, на нем — большие часы и карты. Кроме того, там были два дивана, два кресла и резной поставец, в котором находилась чайная посуда — стаканы, рюмки и блюда. В углах этой комнаты были две статуи, изображавшие купидонов.
Окна «застеклены» тончайшими пластинами льда. За ледяными стеклами стояли писанные на полотне «смешные картины». Освещались они по ночам изнутри множеством свечей.
Перед домом стояло шесть ледяных трехфунтовых пушек и две двухпудовые мортиры, которые могли стрелять железными ядрами. Ледяные ворота украшали горшки с ледяными растениями, на ветвях которых сидели ледяные птицы.
По сторонам дома возвышались две остроконечные четырехугольные пирамиды. Внутри пирамид висели большие восьмиугольные фонари. Ночью в пирамиды влезали люди и поворачивали светящиеся фонари.
По правую сторону дома на ледяном слоне восседал ледяной персиянин. Рядом со слоном стояли ледяные статуи персиянок. По словам очевидца, «сей слон внутри был пуст и столь хитро сделан, что днем воду вышиной почти четыре метра пускал. А ночью, к великому удивлению, горящую нефть выбрасывал». Такими же огненными фонтанами били два ледяных дельфина. Слон, кроме того, мог трубить. Точнее, трубил человек, сидящий внутри слона.
При Ледяном доме действовала ледяная баня. Ее несколько раз топили, и желающие могли в ней попариться.
Жених и невеста приехали во дворец из церкви на спине слона, за ними следовали специально привезенные на свадьбу представители всех племен и народов со всех концов России, одетые в национальные костюмы и игравшие на национальных инструментах. Одни ехали на оленях, другие — на верблюдах, третьи — на собаках и т. д.
Подъехав ко дворцу, каждая пара плясала перед императрицей и ее гостями.
По окончании бала молодоженов с различными церемониями уложили в ледяную постель. А к дому приставили караул, чтобы жених и невеста до утра не могли его покинуть. В доме, температура в котором была −45 °C, несчастные новобрачные выжили лишь чудом.
Ледяной дворец произвел потрясающее впечатление, как на современников, так и на потомков. Легенды о «курьезной свадьбе» передавались из уст в уста. Позже Ледяной дворец Анны Иоанновны стал «героем» романа Ивана Лажечникова «Ледяной дом».
За переход в католичество пострадал и граф Алексей Петрович Апраксин, племянник известного петровского адмирала, графа Федора Матвеевича, приходившийся Голицыну зятем. Хотя, как утверждает Шубинский, Апраксин, «впрочем, нисколько не тяготился своей унизительной ролью и исполнял ее с редким усердием почти до самой кончины, последовавшей в 1743 году».
В октябре 1740 года Анна Иоанновна скончалась в своем Летнем дворце. Существует легенда о том, что перед смертью императрица увидела привидение — своего двойника. Подробности этого предания можно узнать из мемуаров графини А. Д. Блудовой, которая слышала его от своего деда. «Товарищ моего деда, — пишет графиня, — был дежурный со взводом солдат в карауле вечером, за несколько дней до смерти Анны Иоанновны. Караул стоял в комнате подле тронной залы в Летнем дворце; часовой был у открытых дверей.
Императрица уже удалилась во внутренние покои. Все стихло. Было уже за полночь, и офицер удалился, чтобы вздремнуть. Вдруг часовой зовет на караул, солдаты вскочили на ноги, офицер вынул шпагу, чтобы отдать честь. Он видит, что императрица Анна Иоанновна ходит по тронной зале взад и вперед, склоняя задумчиво голову, закинув назад руки, не обращая внимания ни на кого. Часовой стоит, как вкопанный, рука на прикладе, весь взвод стоит в ожидании; но что-то необычайное в лице Императрицы, и эта странность ночной прогулки по тронной зале начинает их всех смущать. Офицер, видя, что она решительно не собирается идти дальше залы, и, не смея слишком приближаться к дверям, дерзает наконец пройти другим ходом в дежурную женскую и спросить, не знают ли они намерения императрицы. Тут он встречает Бирона и рапортует ему, что случилось. — Не может быть, — говорит герцог. — Я сейчас от Императрицы; она ушла в спальню ложиться. — Взгляните сами: она в тронном зале. Бирон идет и тоже видит ее. — Это какая-нибудь интрига, обман, какой-нибудь заговор, чтобы подействовать на солдат! — вскричал он, кинулся к Императрице и уговорил ее выйти, чтобы в глазах караула изобличить самозванку, какую-то женщину, пользующуюся некоторым сходством с ней, чтобы морочить людей, вероятно, с дурным намерением. Императрица решилась выйти, какая была, в пудермантеле. Бирон пошел с нею. Он увидел женщину поразительно похожую на нее, которая нимало не смутилась. — Дерзкая! — вскричал Бирон и вызвал весь караул. Молодой офицер, товарищ моего деда, своими глазами увидел две Анны Иоанновны, из которых настоящую, живую, можно было отличить от другой только по наряду и по тому, что она взошла с Бироном у другой двери. Императрица, постояв минуту в удивлении, выступила вперед к этой женщине и спросила: — Кто ты? Зачем пришла? — Не отвечая ни слова, та стала пятиться, не сводя глаз с Императрицы, отступая в направлении к трону и, наконец, стала подниматься по ступенькам под балдахин. — Это дерзкая обманщица! Вот — Императрица! Она приказывает вам: стреляйте в эту женщину, — крикнул Бирон наряду. Солдаты прицелились. Женщина, стоявшая на ступеньках у самого трона, обратила глаза еще раз на Императрицу и исчезла. Анна Иоанновна повернулась к Бирону и сказала: — Это моя смерть! Поклонилась остолбеневшим солдатам и ушла к себе. Это — один из самых достоверных рассказов о приведениях».
Если эта история — выдумка, то выдумка отличная. Именно такой, немного по театральному мрачный конец лучше всего подходит для эпохи Анны Иоанновны, в которой было много показной веселости, скрывавшей немало грустного и мрачного.
Анна Иоанновна знала, что умрет бездетной. Во всяком случае, без законнорожденных детей (если мы поверим, что семья Бирона усыновила ее бастардов). Поэтому она заранее позаботилась о том, чтобы династия Романовых на русском троне не прервалась.
Помните старшую сестру Анны, Екатерину, которую Петр неудачно выдал замуж за герцога Мекленбург-Шверинского? В 1722 году отношения между супругами совсем испортились, и Екатерина (или, как ее звала царица Прасковья, «свет-Катюшка») вернулась на родину с четырехлетней дочерью, которую при крещении назвали Елизаветой Катариной Кристиной. Они жили теперь, то в Петербурге у матери, то в Митаве у сестры. Свет-Катюшка оставалась рядом с сестрой, когда та приехала в Россию, и поддерживала ее в борьбе с Тайным советом. А маленькая принцесса росла. В пятнадцать лет она приняла православие, поменяла свое имя на имя царственной тетки и стала зваться Анной Леопольдовной. А в семнадцать — влюбилась в саксонского посланника Морица Карла Линара.
С портрета посла на нас смотрит довольно тучный краснолицый мужчина. Но портрет сделан уже в пожилом возрасте. А в 1735 году, когда Морицу было всего 33, он, надо думать, красивый, статный, высокий молодой человек с «орлиным» носом и темными глазами. А какова была принцесса Анна? Леди Джейн Рондо пишет о ней: «Дочь герцога Мекленбурского, которую царица удочерила, и которую теперь называют принцессой Анной, — дитя, она не очень хороша собой и от природы так застенчива, что еще нельзя судить, какова станет. Ее воспитательница — во всех отношениях такая замечательная женщина, какую, я полагаю, только можно было сыскать». И в другом письме: «Принцесса Анна, на которую смотрят как на предполагаемую наследницу, находится сейчас в том возрасте, с которым можно связывать ожидания, особенно учитывая полученное ею превосходное воспитание. Но она не обладает ни красотой, ни грацией, а ум ее еще не проявил никаких блестящих качеств. Она очень серьезна, немногословна и никогда не смеется; мне это представляется весьма неестественным в такой молодой девушке, и я думаю, за ее серьезностью скорее кроется глупость, нежели рассудительность».
Роман закончился быстро, об этом увлечении вскоре узнали Бирон и Анна Иоанновна, историю замяли. Уволили гувернантку Анны, специально выписанную для нее из Пруссии, мадемуазель Адеркас, родственницу германского посланника Мардефельда (та самая «воспитательница — во всех отношениях такая замечательная женщина, какую, я полагаю, только можно было сыскать»), учителя Кондратия Федоровича Геннингера, устраивавшего свидания влюбленным, а саксонского дипломата немедленно отозвали из Петербурга.
3 июля 1739 года Анна Леопольдовна стала супругой Антона Ульриха, герцога Брауншвейг-Люнебургского. Герцог приехал в Россию, когда ему только исполнилось 14 лет. Анна Иоанновна надеялась, что молодые люди подружатся, а потом влюбятся друг в друга.
Но вот Джейн Рондо снова пишет в Англию, своей подруге: «Мы все очень заняты приготовлениями к свадьбе принцессы Анны с принцем Брауншвейгским. Кажется, я никогда не рассказывала Вам, что его привезли сюда шесть лет тому назад с целью женить на принцессе. Ему тогда было около четырнадцати лет, и их воспитывали вместе, с тем чтобы вызвать взаимную привязанность. Но это, мне думается, привело к противоположному результату, поскольку она выказывает ему презрение — нечто худшее, чем ненависть. Наружность принца вполне хороша, он очень белокур, но выглядит изнеженным и держится довольно-таки скованно, что может быть следствием того страха, в котором его держали с тех пор, как привезли сюда: так как этот брак чрезвычайно выгоден для принца, ему постоянно указывали на его место. Это да еще его заикание затрудняют возможность судить о его способностях. Он вел себя храбро в двух кампаниях под началом фельдмаршала Миниха. Утверждают, что причиной отправки принца в армию было намерение герцога Курляндского женить на принцессе Анне своего сына. Во всяком случае, когда она выказала столь сильное презрение к принцу Брауншвейгскому, герцог решил, что в отсутствие принца дело будет истолковано в более благоприятном свете, и он сможет наверняка склонить ее к другому выбору. В соответствии с этим на прошлой неделе он отправился к ней с визитом и сказал, что приехал сообщить ей от имени ее величества, что она должна выйти замуж с правом выбора между принцем Брауншвейгским и принцем Курляндским. Она сказала, что всегда должна повиноваться приказам ее величества, но в настоящем случае, призналась она, сделает это неохотно, ибо предпочла бы умереть, чем выйти за любого из них. Однако если уж ей надо вступить в брак, то она выбирает принца Брауншвейгского. Вы догадываетесь, что герцог был оскорблен, а принц и его сторонники возликовали. Теперь последние говорят, будто ее отношение к принцу было уловкой, чтобы ввести в заблуждение герцога, но мне кажется, она убедит их в том, что не помышляла ни о чем, кроме того, чтобы, коли ее принуждают, таким способом нанести удар по ненавистному ей герцогу. Она действительно никого не любит, но поскольку не выносит покорности, то более всех ненавидит герцога, так как в его руках самая большая власть, и при этом принцесса обязана быть с ним любезной.
Однако делаются большие приготовления к свадьбе, которую отпразднуют со всей возможной пышностью, и никто не говорит ни о чем другом. По окончании свадьбы Вы получите о ней самый подробный отчет, на какой только я способна, поскольку уверена, таков будет Ваш приказ Вашей, и проч.».
Она сдержала свое обещание и в одном из следующих писем подробно описала пышные торжества по поводу бракосочетания Антона Ульриха и Анны: «Маркиз Ботта, министр императора, только на три дня принял титул посла, чтобы формально от имени своего государя просить руки принцессы для принца Брауншвейгского, его племянника.
В субботу маркиз отбыл из города в монастырь Св. Александра, откуда в воскресенье совершил официальный въезд в город в качестве посла. Этот въезд был во многом похож на все официальные въезды. В понедельник посол имел аудиенцию для сватовства к принцессе. Ее величество стояла под балдахином на троне, поднятом на двенадцать ступеней, в конце большого зала; позади нее было большое кресло, а по правую руку — стол. Все ее камергеры расположились на ступенях трона, а камер-юнкеры — рядами у его подножия. Знать и иностранные министры расположились в три ряда один за другим вдоль левой стены зала по всей его длине, а дамы — точно так же вдоль правой. Ни принцесса Анна, ни герцог и герцогиня Курляндские не появились, принцесса же Елизавета со своим двором присутствовала. Посла сопровождала большая свита. После поклонов он взошел на ступени трона и надел шляпу. Она была у него на голове, пока он говорил, но он снял ее, вручая письмо. Великий канцлер ответил на его речь, и посол удалился, а ее величество осталась на том же месте. Подошел министр герцога Вольфенбюттельского, произнес речь и вручил письмо, но стоя у подножия трона и с непокрытой головой. Во все это время в зале стояла столь глубокая, нарушаемая только речами тишина, что можно было услышать, как упала булавка. Эта тишина вкупе с богатством одежд ее величества, величественностью ее особы и знатностью всего общества придавала церемонии особую торжественность и пышность».
Вслед за «сватом» появился и сам жених, а потом и невеста: «Когда упомянутый последним министр удалился, ее величество перешла в длинную галерею, сопровождаемая всем обществом в прежнем порядке, и встала под балдахином, но без трона. Когда она заняла это место, принц вошел поблагодарить ее за согласие на его брак с принцессой. На нем был белый атласный костюм, вышитый золотом; его собственные очень длинные белокурые волосы были завиты и распущены по плечам, и я невольно подумала, что он выглядит, как жертва. Когда он произнес свою речь, императрица поставила его под балдахином по правую от себя руку. Затем пригласили посла, который встал слева от императрицы. Тогда обер-гофмаршал и князь Черкасский ввели принцессу, она остановилась прямо перед ее величеством, и та сказала, что дала принцу согласие на брак с нею. При этих словах принцесса обняла свою тетушку за шею и залилась слезами. Какое-то время ее величество крепилась, но потом и сама расплакалась. Так продолжалось несколько минут, пока наконец посол не стал успокаивать императрицу, а обер-гофмаршал — принцессу. Ее величество, оправившись от волнения, взяла кольцо у принцессы, а другое — у принца и, обменяв их, отдала ей его кольцо, а ему — ее. Затем она повязала на руку племянницы портрет принца и поцеловала их обоих, пожелав им счастья. Потом принцесса Елизавета подошла поздравить невесту, как теперь называли принцессу, и, заливаясь слезами, обняла. Но императрица отстранила ее, и Елизавета отступила, чтобы другие могли подойти и поцеловать руку невесты, продолжавшей плакать. Принц поддерживал ее и действительно выглядел немного глупо среди всего этого потока слез. Как только все поздравления закончились, ее величество удалилась и все общество разъехалось по домам готовиться к завтрашней свадьбе».
Помолвка не затянулась, и уже на третий день обрученные оправились к венцу. Джейн Рондо рассказывает: «Во вторник всем иностранным министрам были назначены места, откуда они могли бы наблюдать процессию, и также места в церкви, куда они должны были ехать, как только проследует процессия, ибо церемониалом не было определено их участие в процессии, так как никто бы не согласился занять самое непочетное место. Принц в сопровождении своего двора без особой пышности первым проехал в церковь. Затем стали съезжаться в каретах особы, занимающие государственные должности, и знать. Их экипажи — и кареты, и ливреи слуг — были великолепны; перед каждой каретой шло по десять лакеев, а у некоторых было еще по два скорохода и разнообразные ряженые на потеху публике. У одного экипажа, который мне очень понравился, двумя скороходами были негры, одетые в черный бархат, так плотно прилегавший к телам, что они казались обнаженными, и только, на индейский манер, были надеты перья. После того как все они проехали, появился принц Карл, младший сын герцога Курляндского, в коляске, предшествуемой двенадцатью лакеями. Коляску сопровождали также четыре скорохода, два пажа, два гайдука и два господина верхами. За ним в таком же сопровождении проехал его старший брат, принц Петр. Потом проехал сам герцог в совершенно великолепной коляске, с двадцатью четырьмя лакеями, восемью скороходами, четырьмя гайдуками и четырьмя пажами — все они шли перед коляской; кроме того, шталмейстер, гофмаршал и два герцогских камергера верхами. У двоих последних было по своему лакею в собственных ливреях. Затем показались ее величество и невеста, это был целый поезд. Первыми прошли сорок восемь лакеев, двенадцать скороходов, двадцать четыре пажа с их наставником, ехавшим верхом. Вторыми, тоже верхом, следовали камергеры, при каждом — скороход, державший лошадь под уздцы, и двое верховых слуг, каждый в своей ливрее; один из них вел в поводу лошадь. Третьими — обер-камергеры верхами, лошадь каждого вели два скорохода, и при них по четверо слуг в своих ливреях с тремя лошадьми в поводу; и ливреи, и сбруи лошадей были очень богатыми. Четвертым ехал обер-шталмейстер в сопровождении всех грумов, конюших и берейторов конюшен ее величества. 5) Обер-егермейстер, сопровождаемый всею охотничьей прислугой в соответствующих костюмах. 6) Унтер-гофмаршал двора со своим штатом. 7) Обер-гофмаршал со своим штатом, причем каждый еще имел при себе своих слуг в собственных ливреях подобно тому как следовали обер-камергеры. 8) Коляска, устроенная таким образом, что один человек должен был сидеть в ней спиной; коляска была исключительно богатая, запряженная восьмеркой лошадей. Императрица и невеста сидели в ней напротив друг друга: императрица — лицом по ходу, невеста — спиной. На невесте было платье из серебристой, вышитой серебром ткани с жестким лифом. Корсаж весь был усыпан бриллиантами; ее собственные волосы были завиты и уложены в четыре косы, также увитые бриллиантами; на голове — маленькая бриллиантовая корона, и множество бриллиантов сверкало в локонах. Волосы ее — черные, и камни в них хорошо смотрелись. 9) Принцесса Елизавета со своим двором в семи каретах и со всем своим придворным штатом, расположенным по чинам, как и у ее величества, только не таким многочисленным. 10) Герцогиня Курляндская, ехавшая в одной коляске с дочерью, со своим двором, как и принцесса Елизавета. 11) Жены знатных господ, в каретах и со слугами, как и их мужья, проследовавшие перед императрицей. Богатство всех этих карет и ливрей было неописуемым. Все вернулись из церкви в таком же порядке, с той лишь разницей, что невеста и жених ехали теперь в коляске вместе, а ее и его двор, соединившись, следовали за ними сразу после императрицы. Все, за исключением непосредственно царской прислуги, выстроились по чинам в большом зале дворца, чтобы встретить их.
Они вошли в следующем порядке. 1) Императрица в сопровождении герцога Курляндского. На ней было платье с жестким лифом (называемое здесь роброном), коричневое с золотом, очень богатое и, по-моему, очень красивое — много жемчуга, но никаких других драгоценностей. 2) Невеста в сопровождении жениха. Его платье было таким же, как у нее, описанное мною выше. 3) Принцесса Елизавета в сопровождении принца Петра Курляндского; она была одета в розовое с серебром платье, превосходно украшенное драгоценными камнями. 4) Герцогиня Курляндская в сопровождении своего младшего сына, в роброне из белого вышитого золотом атласа, превосходно украшенном рубинами. 5) Ее дочь в сопровождении князя Черкасского; роброн ее был из шелка с цветами по серебряному полю. Когда они вошли в зал, подошел с поздравлениями посол, затем то же сделали все иностранные министры и за ними остальное общество. Ее величество обедала за столом, при котором были только невеста, жених и принцесса Елизавета. Все прочие разъехались по домам весьма утомленными, так как процессия началась в девять часов утра, а когда мы сели обедать, пробило восемь часов вечера. В десять все вернулись ко двору, и начался бал, продолжавшийся до полуночи».
Наступил торжественный момент, императрица повела невесту в ее апартаменты. Их сопровождали герцогиня Курляндская, две русские придворные дамы и жены тех иностранных министров, Дворы которых были родственны принцу. Среди них и Джейн Рондо, она пишет: «Когда мы пришли в апартаменты невесты, императрица пожелала, чтобы герцогиня и я раздели невесту; мы облачили ее в белую атласную ночную сорочку, отделанную тонкими брюссельскими кружевами, и затем нас послали за принцем. Он вошел с одним лишь герцогом Курляндским, одетый в домашний халат. Как только принц появился, императрица поцеловала обоих новобрачных и, простившись с ними самым нежным образом, отправилась в своей карете в Летний дворец и приказала обер-гофмаршалу проводить меня домой, так как все общество разъехалось, когда она увела невесту. Я добралась до дома около трех часов утра, едва живая от усталости. Все дамы были в робронах, и, хотя дело было в июле, когда тяжелые одежды доставляют много неудобств, богатство каждого наряда невозможно вообразить».
На следующий день новобрачные ездили обедать с императрицей в Летний дворец. «После обеда она приехала с ними в Зимний дворец, куда снова были приглашены все, бывшие на свадьбе; теперь они появились в новых, не в тех, что накануне, нарядах, — продолжает свой рассказ Джейн Рондо. — На новобрачной было платье с выпуклыми золотыми цветами по золотому полю, отделанное коричневой бахромой; на новобрачном — камзол из той же ткани. В большом зале состоялся бал и ужин для всего общества. Императрица, молодые, принцесса Елизавета и семейство герцога Курляндского сели за стол, но так как императрица никогда не ужинает, она постоянно переходила с места на место и разговаривала со всеми со своей обычной приветливостью.
Ужин был великолепный, и в зале был устроен фонтан, который все время бил, так что можно было подумать, будто он всегда здесь находился.
Четверг был днем отдыха, ибо ее величество сочла, что ей, как и всем остальным, это необходимо. В пятницу после обеда был маскарад. Составились четыре так называемые кадрили из двенадцати дам каждая, не считая ведущего каждой кадрили. Первую кадриль вели новобрачные, одетые в оранжевые домино, маленькие шапочки того же цвета с серебряными кокардами; маленькие круглые жесткие плоеные воротники, отделанные кружевами, были завязаны лентами того же цвета. Все их двенадцать пар были одеты так же; среди них находились все иностранные министры со своими женами — представители государей, связанных родственными узами либо с принцем, либо с принцессой. Вторую кадриль вели принцесса Елизавета и принц Петр, в зеленых домино и с золотыми кокардами; все их двенадцать пар были одеты так же. Третью кадриль возглавляли герцогиня Курляндская и граф Салтыков (родственник императрицы) в голубых домино и с розовыми с серебром кокардами. Четвертую кадриль вели дочь и младший сын герцогини, в розовых домино и с зелеными с серебром кокардами.
Все остальное общество было в костюмах, какие кто придумал. Ужин был подан в длинной галерее только участникам четырех кадрилей. Вокруг стола стояли скамейки, украшенные так, что выглядели подобно лугу; стол был устроен так же. И стол, и скамейки были покрыты мхом с воткнутыми в него цветами, как будто росли из него. И сам ужин, хотя и совершенно великолепный, подавался так, что все выглядело словно на сельском празднике. Императрица прохаживалась весь вечер без маски.
В субботу ее величество и все общество обедали в апартаментах молодых, с церемонией прислуживания за столом, что, по обычаю этой страны, должны делать новобрачные. После обеда в дворцовом театре давали оперу.
В воскресенье был маскарад в саду Летнего дворца, очень красиво иллюминированного, и фейерверк на реке, протекающей у сада. Каждый был одет в наряд по собственному вкусу; некоторые — очень красиво, другие — очень богато. Так закончилась эта великолепная свадьба, от которой я еще не отдохнула, а что еще хуже, все эти рауты были устроены для того, чтобы соединить вместе двух людей, которые, как мне кажется, от всего сердца ненавидят друг друга; по крайней мере, думается, это можно с уверенностью сказать в отношении принцессы: она обнаруживала весьма явно на протяжении всей недели празднеств и продолжает выказывать принцу полное презрение, когда находится не на глазах императрицы».
То, ради чего все затевалось, случилось довольно быстро: принцесса забеременела и 12 (23) августа 1740 года родила сына, которого назвали в честь прадеда Иоанном. Теперь Анна Иоанновна могла умереть спокойно — права старшей ветви Романовых на трон были обеспечены.
И она действительно умерла: скончалась то ли от почечной колики, то ли от инсульта 17 (28) октября 1740 года. Но на смертном одре Анне нужно было решить еще один важный вопрос: кто будет регентом при младенце-наследнике. Императрица указала на Бирона.
Став регентом, Бирон узнает о заговоре в Семеновском полку, шеф которого — Антон Ульрих. Офицеры этого полка поддерживали герцога и именно его хотели видеть регентом. Бирон вызвал герцога и сурово отчитал его. Анна Леопольдовна почувствовала себя оскорбленной, ее супруга распекает какой-то низкородный курляндский шляхтич!
И тут юные супруги удивили всех, им удалось договориться с Минихом, который редко раздумывал перед тем, «как ввязаться в драку», и через две недели после коронации младенца гвардейцы, возглавляемые фельдмаршалом, арестовали Бирона и отправили его в ссылку в Сибирь. Новым регентом объявили Анну Леопольдовну, мать императора, Антон Ульрих становится генералиссимусом, а Миних — кабинет-министром.
Относительно Анны Леопольдовны существуют две точки зрения. Одни историки уверены, что она не интересовалась государственными делами и из глупой и легкомысленной принцессы превратилась в глупую легкомысленную регентшу.
Кстати, в то же время в Россию снова приезжает из Саксонии граф Линар, и в апреле 1741 года немецкий посланник Мардефельд пишет: «Граф Линар намедни изобразил искусственный обморок, играя с великой княгиней; он идет вперед, так что об нем уже поговаривают в народе. Собственно, ничего между ними не было, они никогда не оставались одни. Как кажется, и фаворитка, и фельдмаршал покровительствуют этой интриге», но через несколько недель Мардефельд снова возвращается к этой теме: «Граф Линар не пропускает случая доказать великой княгине, как он безумно влюблен в нее. Она выносит это без признаков неудовольствия… Он нанял дом близ царского сада, и с тех пор великая княгиня регентша, против своего обыкновения, стала очень часто прогуливаться». Но Линар тут же сватается к фрейлине Анны Леопольдовны Юлиане Менгден (сторонники той версии, что он уже стал любовником Анны Леопольдовны, говорят, что помолвка была «для отвода глаз» или вовсе намекали на ménage à trois). Жених вскоре отправляется в Дрезден, чтобы подготовить все дела для свадьбы и вступления в русскую службу.
Но другие историки считают, что Анна внимательно относилась к государственным делам и искала сторонников, только их при Дворе оказалось мало, она и Антон Ульрих так и остались иностранцами и не успели «пустить корни» в России.
В середине ноября Линар пишет Анне Леопольдовне из Дрездена, предостерегая ее от заговора в пользу Елизаветы Петровны и советуя срочно арестовать Лестока как главного заговорщика, а гвардию, которая находится под большим обаянием дочери Петра I, срочно отправить в Финляндию, чтобы принять участие в войне со Швецией. Вероятно, Анне Леопольдовна и сама понимала, что Елизавета представляет опасность и для нее, и для ее сына и что с этим необходимо что-то сделать.
После смерти матери Елизавета жила в Москве, вдали от Двора. Но позже Анна Иоанновна вызвала ее к себе: то ли из родственных чувств, то ли для того, чтобы возможная претендентка на престол находилась перед глазами.
«Принцесса Елизавета, которая, как Вы знаете, является дочерью Петра I, очень красива, — писала Джейн Рондо. — Кожа у нее очень белая, светло-каштановые волосы, большие живые голубые глаза, прекрасные зубы и хорошенький рот. Она склонна к полноте, но очень изящна и танцует лучше всех, кого мне доводилось видеть. Она говорит по-немецки, по-французски и по-итальянски, чрезвычайно весела, беседует со всеми, как и следует благовоспитанному человеку, — в кружке, но не любит церемонности двора».
В другом своем письма она рассказывает: «Вы узнаете, что я часто бываю у принцессы Елизаветы и что она удостоила меня своим посещением, и восклицаете: „Умна ли она? Есть ли в ней величие души? Как она мирится с тем, что на троне — другая?“. Вы полагаете, на все эти вопросы ответить легко. Но я не обладаю Вашей проницательностью. Она оказывает мне честь, часто принимая меня, а иногда посылает за мной. Сказать по правде, я почитаю ее и в душе восхищаюсь ею и, таким образом, посещаю ее из удовольствия, а не по обязанности. Приветливость и кротость ее манер невольно внушают любовь и уважение. На людях она непринужденно весела и несколько легкомысленна, поэтому кажется, что она вся такова. В частной беседе я слышала от нее столь разумные и основательные суждения, что убеждена: иное ее поведение — притворство. Она кажется естественной; я говорю „кажется“, ибо кому ведомо чужое сердце? Короче, она — милое создание, и хотя я нахожу, что трон занят очень достойной персоной, все же не могу не желать, чтобы принцесса стала, по крайней мере, преемницей».
В самом деле, «дщери Петровой» симпатизировала не только жена английского посла, но и многие русские.
23 ноября 1741 года Анна Леопольдовна издала манифест о выступлении гвардии в Финляндию. Что касается Елизаветы, то Анна решила положиться на родственные связи. В конце концов, дочь Петрова приходилась ей теткой, но принадлежала к младшей ветви Романовых, да еще и была сомнительного происхождения. Вероятно, Анна полагала, что стоит напомнить Елизавете о том, какое место она занимает при Дворе, и инцидент будет исчерпан. Она вызвала Елизавету к себе и прямо спросила ее, правда ли, что та что-то злоумышляет против нее и ее сына.
Елизавета в ужасе — ведь она уже давно вступила в заговор со своим лейб-медиком И. Г. Лестоком, А. Г. Разумовским, а также братьями Александром и Петром Шуваловыми и М. И. Воронцовым, с целью отнять престол у Анны Леопольдовны. Заговорщики «птицы невысокого полета», но им удается выйти «на контакт» с французским посланником маркизом де Шетарди, которого не устраивает проавстрийская политика Остермана. Маркиз Шетарди снабжает их деньгами, и Елизавета начинает щедро раздавать их офицерам Преображенского полка. Она часто бывает в казармах, участвует в крестинах детей офицеров и убеждается, что они будут ей верны.
В ночь с 24 на 25 ноября 1741 года Елизавета с тремя сотнями преображенцев явилась во дворец и захватила правительницу с семейством. Службу во дворце в ту ночь нес лейб-гвардии Семеновский полк, однако он не встал на защиту своего шефа и всего августейшего семейства. Да и стража во дворце была гораздо малочисленнее, чем триста гвардейцев Елизаветы, вслед за тем арестовали Миниха, Остермана, вице-канцлера графа Головкина. Утром 25 ноября все было кончено и издан манифест о восшествии на престол «императрицы Елисаветы».
Бывшую правительницу с семьей выслали сначала в Ригу, затем в крепость Дюнамюнде, где у Анны родилась дочь Елизавета. В январе 1744 года их всех перевезли в город Раненбург (Рязанской губернии), оттуда в Архангельск и наконец в Холмогоры, где поселили в бывшем архиерейском доме, обнесенном высоким тыном, под бдительным надзором сторожей, совершенно разобщившим ее с внешним миром. Маленького сына, Иоанна Антоновича, который мог претендовать на престол, у семьи отобрали и содержали отдельно.
В тюрьме у Анны Леопольдовны родились еще два сына — Петр (19 марта 1745 года) и Алексей (27 февраля 1746 года). Родив последнего, Анна заболела родильной горячкой и умерла. Ей исполнилось всего 28 лет. Рождение принцев Петра и Алексея скрыли, объявили, что Анна скончалась от лихорадки.
Похороны ее были публичными и торжественными, на них допустили всех желающих проститься, но Анну Леопольдовну похоронили не в Петропавловском соборе, а на кладбище Александро-Невской лавры, рядом с могилой ее матери, Екатерины Ивановны.
Позже подросшего Иоанна перевезли в Шлиссельбург, где он находился в полной изоляции, ему не разрешалось никого видеть, даже крепостных служителей. Там он содержался до 1764 года, когда подпоручик В. Я. Мирович попытался освободить Иоанна. Однако стражникам выдали секретную инструкцию — умертвить арестанта, если его будут пытаться освободить (даже предъявив указ императрицы об этом), поэтому в ответ на требование Мировича о капитуляции они закололи Иоанна и только потом сдались.
Остальное «брауншвейгское семейство» оставалось в Холмогорах. Нередко они нуждались в самом необходимом. Воспитанные вместе с простолюдинами, дети Антона Ульриха не знали другого языка, кроме русского. Позже, после восшествия на престол Екатерины II, Антону Ульриху предложили удалиться из России, оставив детей в Холмогорах; но он не бросил их и умер в России в 1774 году. В начале 1780 года Екатерина II решила отправить детей Антона Ульриха к их тетке — королеве Датской Юлиане Марии. Они отбыли на фрегате «Полярная звезда», получив серебряную посуду, украшения и подарки, кроме того, им назначили денежное содержание из русской казны (по 8000 рублей в год на каждого).
Мориц Карл Линар вернулся в Петербург и служил саксонским посланником при Дворе императрицы Елизаветы Петровны, ему посвящены несколько строк в дневнике великой княгини Екатерины Алексеевны — будущей императрицы Екатерины II: «Это был человек, соединивший в себе, как говорят, большие знания с такими же способностями. По внешности это был в полном смысле фат. Он был большого роста, хорошо сложен, рыжевато-белокурый, с цветом лица нежным, как у женщины. Говорят, что он так ухаживал за своей кожей, что каждый день перед сном покрывал лицо и руки помадой и спал в перчатках и маске.
Он хвастался, что имел восемнадцать детей и что все их кормилицы могли заниматься этим делом по его милости. Этот, такой белый, граф Линар имел белый дамский орден и носил платья самых светлых цветов, как, например, небесно-голубого, абрикосового, лилового, телесного».
Судьба Анны Леопольдовны и ее семьи стала источником непрерывных укоров совести для новой императрицы. Елизавета хорошо понимала, что поступила с кузиной и ее детьми не по-христиански и страшилась загробной кары. Одновременно она понимала, что, пока жив Иоанн Антонович, всегда возможен новый переворот, который сбросит ее с трона. Поэтому она жила в постоянном страхе за свою жизнь и за свою душу, то ездила с Двором в паломничества по монастырям, то веселилась до упаду, стараясь забыться, то гневалась по любому пустяку, наводя страх на придворных.
К Елизавете намертво приклеилось четверостишие Алексея Толстого, написанное почти через сто пятьдесят лет после ее смерти:
Вроде бы все правильно. Елизавета прославилась, прежде всего, роскошью своего Двора и пышными праздниками и оставила после смерти пустую казну и недостроенный Зимний дворец, на этот раз — тот самый, который нам хорошо знаком и где от ее царствования почти не осталось следов. Но современники часто вспоминают о том, что она гневалась и хандрила, как старая брюзгливая барыня, а вовсе не как всемогущая правительница. Давайте попробуем определить, чего больше было в ее жизни: горя или радостей.
Мы уже знаем, что у Елизаветы и ее сестры Анны было счастливое детство. Родители обожали их, дали им самое лучшее образование, «на европейский лад», которое только могли предоставить. Царевны блистали на петровских ассамблеях в платьях, вышитых золотом и серебром, в головных уборах, сиявших бриллиантами, и собирались выйти замуж за принцев из Европы. Нам уже известно, что Анну Петр сосватал за герцога Голштинского.
Елизавету, свою любимицу, Петр мечтал увидеть на французском троне. Вот что пишет по этому поводу Костомаров: «Царю Петру пришла мысль и засела в голове на многие годы — отдать дочь Елисавету за французского короля. Мысль эта зародилась у него в 1717 году, когда он посещал Францию и видел малолетнего Людовика XV-гo. Он тогда уже сообщал близким к себе людям предположение, как было бы кстати отдать за французского короля свою среднюю дочь. Первый раз русский царь, через посредство князя Куракина, заявил об этом французскому посланнику в Гааге, Шатоневу; но тогдашний регент Королевства французского, руководимый своим первым министром Дюбоа, искал союза с Англиею и опасался родственным союзом с Россиею причинить неудовольствие английскому королю. В последующие затем годы, когда шведский министр Герц хотел устроить примирение двух ожесточенных врагов — Петра I-го и Карла XII-го — с планами, клонившимися к ущербу Англии и Австрии, регент Франции еще более сблизился с английским королем и уклонился от союза с Россиею. После Ништадтского мира, заключенного Россиею со Швециею в 1721 году, Петр снова занялся мыслью отдать Елисавету за французского короля, но тут узнал, что Людовика XV-гo собрались сочетать браком с испанскою принцессою».
С.
Но Петру трудно дается решение отказаться от «французского проекта». Он пытался сосватать Елизавету за герцога Шартрского, сына герцога Орлеанского, но, к несчастью, этот жених вскоре умер. Тогда Петр наметил новую кандидатуру: герцога бурбонского Кондэ, который по смерти регента, герцога Орлеанского, стал первым министром во Франции. Но Петр умер в январе 1725 года, когда Елизавете исполнилось 16 лет.
Во время короткого царствования матери, Елизавета находилась рядом с ней и подписывала за нее указы, так как Екатерина I до конца жизни оставалась неграмотной. Возможно, именно тогда она почувствовала «вкус власти», по крайней мере, власти номинальной, и начала разбираться в том, как все устроено при Дворе. В самом деле, глядя только на одного Меншикова, можно было научиться многому. И тому, что «кто смел, тот и съел», и тому, как опасно излишнее самомнение. При Екатерине для Елизаветы нашелся новый жених — принц Карл Август, носивший титул епископа Любского, двоюродный брат герцога Голштинского, мужа ее сестры. Именно его Екатерина (а точнее, Меншиков) прочили в мужья Елизавете. Она была не против — юноша ей понравился, но увы, он скоропостижно скончался в Петербурге, и Елизавета осталась с разбитым сердцем и непонятным будущим.
Тут-то и возник проект обвенчать ее с племянником. Костомаров пишет: «Между тем Остерман составил смелый и, можно сказать, дикий план иначе устроить судьбу Петровой дочери. Он заявил членам Верховного тайного совета мысль сочетать принцессу Елисавету с племянником ее, Петром Алексеевичем. Но, сознавая, что такая мысль противна православной церкви, Остерман прибегнул к такому извороту: „Супружеское сие обязательство, предпринимаемое между близко сродными персонами, может касаться только до одних подданных, живущих под правительством, но не до высоких государей и самовластной державы, которая не обязана исполнять во всей строгости свои и предков своих законы, но оные по своему изволению и воле отменять свободную власть и силу имеют, особенно когда от того зависит благополучие столь многих миллионов людей“. Государыня приказала узнать мнение Святейшего Синода: может ли племянник вступить в брак с теткою? Синод отвечал, что это не может быть дозволено ни божескими, ни человеческими законами. Для успокоения совести думали было отнестись с таким вопросом ко вселенским патриархам, но тут Екатерина умерла». Мы уже знаем, что, умирая, Екатерина I передавала трон 12-летнему Петру Алексеевичу. Однако она оставила «Тестамент», то есть завещание, и в нем, в пункте восьмом, значилось: «Ежели великий князь без наследников преставитьца, то имеет по нем (право наследования) цесаревна Анна со своими десцендентами (потомками), по ней цесаревна Елизавета и ея десценденты…». Как допустил это Меншиков? Вероятно, он и в мыслях не имел, что юный и здоровый Петр II умрет, не оставив наследника. Правда, и Елизавета была не чужая семейству Меншиковых: в детстве она много времени пировала в их дворце на набережной Невы под присмотром жены Александра Даниловича Дарьи и дружила с тремя его детьми. А впрочем, завещание Екатерины так и не опубликовали при ее жизни, а потому оно не имело юридической силы. Итак, Меншиков перевез Петра в построенный для него дворец на набережной Васильевского острова, обручил со своей дочерью Марией и решил, что упрочил свое будущее.
Однако мы уже знаем, что все пошло не так. С молодым царем сдружились Долгорукие и увезли его в Москву. Меншиков со всем семейством отправился в Березов. Долгоруким удалось также поссорить тетку и племянника и добиться удаления Елизаветы от Двора. Потом скончался и Петр II, и Тайный совет возвел на престол Анну Иоанновну, а Елизавета осталась в полудобровольной ссылке под Москвой.
Костомаров рассказывает об этом периоде: «Елисавета проживала в селе Покровском, теперь уже вошедшем в черту города Москвы, но по временам ездила в село Измайлово к царевне Екатерине Ивановне, которая там усердно занималась женским хозяйством: под ее наблюдением ткались холсты, вышивались церковные облачения. Что касается до Елисаветы, то ее любимым занятием было собирать сельских девушек, заставлять их петь песни, водить хороводы, и сама она принимала в них участие со своими придворными фрейлинами; зимою она каталась по пруду на коньках и ездила в поле охотиться за зайцами. Она ездила часто также в Александровскую слободу и полюбила это место, известное в русской истории тем, что там Иван Васильевич Грозный совершал большую часть своих мучительств. Елисавета приказала там себе построить два деревянных дворца на каменном фундаменте: один зимний, другой летний; близ летнего у ворот была построена церковь во имя Захария и Елисаветы, где Елисавета Петровна часто слушала богослужение. Проживая в Александровской слободе, она занималась соколиною охотою и ездила в пригородное село Курганиху, где был большой лес; там производили ей в забаву травлю волков. О Маслянице собирались к ней слободские девушки кататься в салазках, связанных между собою ремнями; Елисавета заставляла их петь песни и угощала цареградскими стручками, орехами и маковой сбоиною. У некоторых жителей она воспринимала детей от св. купели, и были такие, что ей в угоду переменяли свои родовые прозвища. Елисавета развела там фруктовый сад, и то место, где был этот сад, теперь уже застроенное домами, до сих пор носит название Садовни. За пять верст кругом слободы царевна потешалась охотой на лосей и оленей, и долго глубокие старики вспоминали о ее житье-бытье в этом тихом приюте. В эпоху воцарения на русском престоле Анны Ивановны Елисавета Петровна, по словам иностранных источников, жила в совершенном отчуждении от современных политических дел». Анна Иоанновна пыталась выдать ее замуж… за шаха персидского Надира, но дальше обсуждений дело не пошло.
Анна Иоанновна выделила Елизавете на содержание всего 30 000 рублей в год, что было явно недостаточно. Уже став императрицей, Елизавета будет то ли жаловаться, то ли хвастаться Екатерине, упрекая ту за мотовство. «Между прочим она говорила, что ей очень хорошо известно, как нужно управлять имением, что она научилась этому в царствование Императрицы Анны, что, не получая больших доходов, она не позволяла себе роскошничать и не делала долгов, боясь погубить свою душу, что если бы она в то время умерла с долгами, то никто не стал бы платить за нее и душа ее пошла бы в ад, чего она не хотела; что для этого, будучи у себя дома и запросто, она нарочно ходила в самом простом костюме, в сереньком платье и белой тафтяной кофте, этим делала экономию и никак не позволяла себе наряжаться в богатое платье в деревне или в дороге», — напишет Екатерина в своих мемуарах.
Позже Анна Иоанновна приглашает ее в Петербург. Мы видели Елизавету на свадьбе Анны Леопольдовны и знаем, что именно она в конце концов отправила Анну Леопольдовну в изгнание и заняла трон. Мы знаем также, что до конца жизни ее мучило чувство вины за то, как она поступила со своей родственницей и, главное, с ее сыном, законным императором Иоанном Антоновичем. Елизавета старалась изгладить всякую память о его существовании: даже вывела из обращения и переплавила монеты, отчеканенные в то недолгое время, пока Иоанн оставался на престоле. И она постоянно ездила по всей России, по церквям и монастырям — отмаливать свои грехи. Но так и не могла решиться освободить Иоанна Антоновича и все брауншвейгское семейство, а значит не могла рассчитывать на прощение.
Переворот и свержение законно коронованного монарха нужно было объяснить и оправдать. Для этого подготовили манифест «О вступлении на престол Государыни Императрицы Елизаветы Петровны, и об учинении присяги». В нем говорилось: «Объявляем во всенародное известие. Как то всем уже чрез выданный в прошлом 1740 году в Октябре месяце 5 числа Манифест известно есть, что блаженныя памяти от Великой Государыни Императрицы Анны Иоанновны, при кончине Ее, Наследником Всероссийского Престола учинен внук Ее Величества, которому тогда еще от рождения несколько месяцев только было, и для такого его младенчества правление Государственное чрез разные персоны и разными образы происходило, от чего уже как внешние, так и внутрь Государства беспокойства и непорядки, и, следовательно, немалое же разорение всему Государству последовало б; того ради все Наши, как духовного, так и светского чинов верные подданные, а особливо Лейб-Гвардии Наши полки всеподданнейше и единогласно Нас просили, дабы Мы, для пресечения всех тех происшедших и впредь опасаемых беспокойств и непорядков, яко по крови ближняя, Отеческий Наш Престол Всемилостивейше восприять соизволили, и по тому Нашему законному праву, по близости крови к Самодержавным Нашим вседражайшим Родителям, Государю Императору Петру Великому и Государыне Императрице Екатерине Алексеевне, и по их всеподданнейшему Наших верных единогласному прошению, тот Наш Отеческий Всероссийский Престол Всемилостивейше восприять соизволили: о чем всем впредь с обстоятельством и с довольным изъяснением Манифест выдан будет; ныне же, по всеусердному всех Наших верноподданных желанию, Всемилостивейше соизволяем в том учинить Нам торжественную присягу».
Примерно так же выглядел Манифест о вступлении на престол Ивана VI — несчастного сына Анны Леопольдовны. Это может показаться странным, но только на первый взгляд. Все правители того времени искали себе опору в личности Петра, память о котором была еще свежа, но который уже начал превращаться из живого, весьма резкого, непредсказуемого и деспотичного человека в икону идеального правителя. Позже Елизавета через Шувалова поручит написать «Историю Петра Великого» самому Вольтеру. Историки XIX века найдут в этой книге немало огрехов, но главная ее мысль: «Россия была страна варварская, Петр просветил ее» — устраивала дочь Петра как нельзя лучше.
Присяга новой императрице звучала так: «Аз, нижеименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред Святым Его Евангелием, что хощу и должен своей природной и истинной Всепресветлейшей, Державнейшей, Великой Государыне, Императрице Елизавете Петровне, Самодержице Всероссийской, и прочая, и прочая, и прочая, и по Ней Ее Императорского Величества Высоким законным Наследникам, которые по изволению и Самодержавной Ее Императорского Величества власти избраны и определены, и к восприятию Престола удостоены будут, верным, добрым и послушным рабом и подданным быть, и все к Высокому Ее Императорского Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и прерогативы (или преимущества) узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, и в том во всем живота своего в потребном случае не щадить, и при том, по крайней мере, стараться споспешествовать все, что к Ее Императорского Величества верной службе и пользе Государственной во всяких случаях касаться может; об ущербе же Ее Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися буду; когда же к службе и пользе Ее Величества какой тайное дело, или какое б оное ни было, которое приказано мне будет тайно содержать и то содержать в совершенной тайне, и никому не объявлять, кому о том ведать не надлежит и не будет повелено объявлять, и поверенный и положенный на мне чин, как по сей (генеральной, так и по особливой) определенной и от времени до времени Ее Императорского Величества именем (от представленных надо мною начальников) определяемых инструкциям, и регламентам, и указам, надлежащим образом по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы, ни вражды, противно должности своей и присяги не поступать, и таким образом себя весть и поступать, как доброму и верному Ее Императорского Величества рабу и подданному благопристойно есть и надлежит. И как я пред Богом и судом Его страшным в том всегда ответ дать могу, как суще мне Господь Бог душевно и телесно да поможет. В заключение же сей моей клятвы, целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь».
Новую правительницу приветствовали русские поэты. Ломоносов написал «Оду на день восшествия на престол», в ней есть такие стоки:
Это имя, «дщерь Петрова», отныне закрепилось за Елизаветой, подчеркивая ее связь с отцом и связь ее царствования с царствованием Петра. Как будто и не было никакого Петра II, Анны Иоанновны и уж подавно Анны Леопольдовны, а была лишь непрерывная линия наследования от отца к дочери.
Елизавета правила Россией 20 лет. На этот период пришлось две войны — Русско-шведская, в результате которой к России отошла юго-восточная часть Финляндии с портовыми городами на Балтийском море — Фридрихсгамом (Хаминой) и на озерах финского Саволакса — Вильманстрандом (Лаппеенрантой) и Нейшлотом (Савонлинной), а принц Адольф Фредрик, двоюродный дядя русского наследника Петра III Федоровича, избран наследником шведского престола; и Семилетняя война с Пруссией, которую грубый Фридрих Прусский называл «войной трех шлюх», подразумевая австрийскую императрицу Марию Терезию, французскую фаворитку маркизу де Помпадур, претендовавшую на управление королевством, и русскую императрицу Елизавету. Войска этих трех женщин зажали Фридриха в угол, и его спасло только «чудо бранденбургского дома» — внезапная смерть Елизаветы и восхождение на престол Петра III, благоговевшего перед Фридрихом и поспешно заключившего с ним мир.
При Елизавете восстановлены петровский Сенат, ставший теперь законодательным органом, Берг- и Мануфактур-коллегии, Главный магистрат и упразднен Кабинет министров, сформированный при Анна Иоанновне. Для управления финансами Елизаветы создан Собственный кабинет Ее Императорского Величества, который постепенно и незаметно начал перехватывать функции Сената. Военная коллегия и Коллегия иностранных дел были выведены из ведения Сената и подчинены непосредственно императрице. Во время Семилетней войны возникло постоянно действовавшее совещание, стоящее над Сенатом — Конференция при высочайшем Дворе, во многом являющаяся аналогом Кабинета министров Анны Иоанновны. В работе Конференции участвовали руководители военного и дипломатического ведомств, а также лица, специально приглашенные императрицей. То есть государственное устройство тяготеет ко все большему абсолютизму, концентрации власти в одних руках.
Уничтожили внутренние таможенные соборы, но повысили налоги на внешнеторговые сделки, что оживило внутреннюю промышленность и торговлю. Для наполнения казны, которая, скажем честно, при Елизавете часто испытывала недостаток в средствах, ввели налоги на соль и вино, которые переложили часть налогового бремени с «податных сословий» — крестьян и посадского населения — на все население, в том числе и на дворян. Основаны первые русские банки — Дворянский (Заемный), Купеческий и Медный (Государственный). Продолжалось освоение Сибири, в частности, на Нерчинские серебряные рудники ссылали заключенных вместе с семьями (серебро было необходимо, прежде всего, для ведения Семилетней войны). Там они из крепостных становились государственными крестьянами и не только работали на рудниках, но и распахивали землю, строили поселки, а затем — города.
Смертная казнь хотя и не была законодательно отменена при Елизавете, но с 1744 года не применялась на практике: императрица всегда заменяла ее более мягким наказанием.
Что же касается пресловутого «порядка только нет», то отчасти это правда. Щедро раздавая деньги, поместья и права дворянам для того, чтобы создать себе надежную опору, императрица «разбаловала» их. Но крестьяне как основная производящая сила находились под защитой государства и государыни, и, приложив определенные усилия, при некотором терпении и везении можно было этой защиты добиться. Так, в одном из судебных процессов времен Елизаветы помещицу, оклеветавшую крестьян, приговорили к выплате им материальной компенсации и к конфискации имения в казну. Добились правды и крестьяне несчастной Салтычихи. Правда, это случилось уже при Петре III и в первые годы правления Екатерины, но при юридической системе, созданной при Елизавете. Однако, говоря по правде, это удавалось далеко не всегда. В результате в годы правления Елизаветы прошло множество крестьянских бунтов и восстаний на уральских заводах — приведенные в отчаяние своим бесправием крестьяне и рабочие брались за оружие.
Распустились при ней и чиновники. Местные служащие, которые являлись на местах одновременно законодательной, судебной и административной властью и часто не получали жалования, сплошь и рядом использовали свои должности для вымогательства, с чем боролись агенты Тайной канцелярии.
Поскольку юную Елизавету прочили невестой французского дофина, она прекрасно знала французский язык. Вслед за ней этот язык выучил и весь Двор, до этого преимущественно изъяснявшийся по-немецки. Именно тогда французский стал особым «дворянским язычком», и эта традиция сохранилась, как нам известно, до конца XIX века. Именно при Елизавете полюбили французские вина, французскую моду, именно тогда русским дипломатам, аккредитованным в Париже, давались наказы приобрести для Елизаветы партию шелковых чулок. При этом политические отношения с Францией часто бывали довольно напряженными. Россия искала новых союзников в Европе, а русские аристократы и Двор не брезговали рейнскими и токайскими винами и польской водкой.
Но Елизавета немало сделала и для русской культуры. При ней открыли первые гимназии, Московский университет и Петербургскую Академию художеств. В столице создан первый Императорский театр. Сама императрица любила итальянскую оперу, но любила и русские песни, которые не только пела, но и сочиняла. Одну из ее песен сохранили для нас историки XIX века: Во селе, селе Покровском,
И, конечно, Елизавета неслучайно вошла в историю как «веселая царица». Мы уже знаем, что роскошные придворные балы и церемонии — часть «правил игры», необходимость, представление, которое монархиня и ее Двор давали для своих подданных и иностранных послов. Но, кажется, Елизавета искренне наслаждалась этой обязанностью.
Ей нравились маскарады, на которых она могла показать свои прекрасные ноги (нам они, возможно, показались бы слишком тучными), появляясь в мужских костюмах, то в роли французского мушкетера, то в форме голландского матроса, то в обличье казачьего атамана.
И вообще ей нравилось блистать, и нравилось, когда все вокруг нее блистало. Сохранились воспоминания «придворного брильянтщика» — ювелира Жереми Позье, создателя Большой Императорской короны, о маскарадах в деревянном Зимнем дворце: «В маскараде участвовали обыкновенно все, кто только мог достать билет на вход; билетов же раздавалось от 1000 до 1500.
Маскарады эти были роскошны и давались в Императорском дворце, где по этому случаю раскрывались все парадные покои, ведущие в большую залу, представляющую двойной куб в сто футов. Вся столярная работа выкрашена зеленым цветом, а панели на обоях позолочены. С одной стороны находятся 12 больших окон, соответствующих такому же числу зеркал из самых огромных, какие только можно иметь; потолок исписан эмблематическими фигурами.
Нелегко описать впечатление, которое зала эта производит с первого взгляда по своей громадности и великолепию; по ней двигалось бывало бесчисленное множество масок в богатейших костюмах, разделенных на кадрили и на группы; все покои бывали богато освещены: в одну минуту зажигается не менее десяти тысяч свеч. Есть несколько комнат для танцев, для игры, и общий эффект самый роскошный и величественный. В одной из комнат обыкновенно императрица играла в фараон или пикет, а к десяти часам она удалялась и появлялась в маскарадной зале, где оставалась до пяти или шести часов утра, несколько раз переменяя маски. По окончании бала каждый удалялся.
В обыкновенные дни давали четыре разных представления: французскую комедию и русскую комедию, итальянскую оперу и немецкую комедию. Придворный театр очень хорош, великолепно раззолочен. Каждое воскресенье бывали прием и бал, кроме больших праздников. Нельзя ничего вообразить себе более величественного Двора при подобных случаях: редко бывало менее трех тысяч гостей, в том числе лучшая молодежь обоего пола.
Придворные дамы немало способствовали блеску этих собраний, обладая в высокой степени искусством одеваться к лицу и сверх того умеют до невозможности подделывать свою красоту. Все женщины в России, какого бы они ни были звания, начиная императрицей и кончая крестьянкой, — румянятся, полагая, что к лицу иметь красные щеки.
Наряды дам очень богаты, равно как и золотые вещи их, брильянтов придворные дамы надевают изумительное множество. На дамах сравнительно низшего звания бывает брильянтов на 10–12 000 руб. Они даже в частной жизни никогда не выезжают, не увешанные драгоценными уборами, и я не думаю, чтобы из всех европейских государынь была хоть одна, имевшая более драгоценных уборов, чем русская императрица.
Корона императрицы Елизаветы, стоящая чрезвычайно дорого, состоит так же, как и все ее уборы, из самоцветных камней: из рубинов, из сапфиров, из изумруда. Все эти камни ни с чем не сравнятся по своей величине и красоте. Таково впечатление, вынесенное мною из этого Двора, который я имел время изучить, прожив при нем около тридцати лет».
Для простонародья создавались фонтаны из крепких и дешевых спиртных напитков, устраивались фейерверки. На Масленицу в Москве перед Кремлем выставляли туши фаршированных быков, которые разрывались и пожирались толпой. А тому, кто принесет во дворец голову этого быка, казна выдавала премию в размере 100 рублей.
Летом императрица снова спешила на богомолье под Москву в Саввино-Сторожевский, Новоиерусалимский, Троице-Сергиев монастыри или в Киевско-Печерскую лавру — отмаливать свою вину перед покойной племянницей и ее несчастным сыном, который все еще оставался узником.
Известен тот факт, что после смерти Елизаветы в ее гардеробе обнаружили около 15 000 платьев, а казна — сильно истощена, но все же ее царствование нельзя было назвать одним непрерывным праздником. Императрице и ее доверенным лицам приходилось решать сложные политические и экономические задачи, и по большей части они решали их с честью.
Разумеется, Елизавета не являлась автором всех реформ и установлений, которые связывают с ее именем. Но у нее, как и у царевны Софьи, и у Анны Иоанновны, было то, что называют «инстинктом власти», — она умела выбирать людей, на которых могла опереться.
Чем более «абсолютной» становилась монархия, тем важнее делались неформальные связи, близость к монарху, способность оказывать на него влияние. И тем важнее становилась для монарха способность отличать по-настоящему дельных и нужных людей от галантных кавалеров, преследующих свои цели. Кажется, Елизавета в полной мере обладала этой способностью.
Ее первым фаворитом молва называла денщика Петра, Александра Борисовича Бутурлина. При Екатерине I он назначается камергером Елизаветы. Именно вспыхнувшей страстью к Бутурлину объясняли некоторые историки XIX века ее разрыв с Петром II, который удалил Бутурлина от Двора и отправил в Малороссию. При Анне Иоанновне он неспешно делал карьеру, а придя к власти, Елизавета возвела его в графское достоинство, в 1741-м назначила главным правителем Малороссии; затем, по случаю войны со Швецией, в 1742 году поручила ему начальство над войсками, расположенными в Эстляндии, Лифляндии и Великих Луках, произвела в генерал-аншефы. С 1742 года он получил посты сенатора и московского генерал-губернатора. Во время Семилетней войны Бутурлин — главнокомандующий русской армией, сражался с самим Фридрихом Великим, но не преуспел, чем вызвал неудовольствие Елизаветы (впрочем, воюя против Фридриха, преуспеть было сложно и более талантливым полководцам). После смерти Елизаветы служил Петру III, затем — Екатерине и умер в почете и уважении.
После отъезда Бутурлина царевне стали приписывать связь с Семеном Нарышкиным, обер-гофмейстером Двора и кузеном Елизаветы. Отношения между ним и царевной были столь задушевными, что в Москве заговорили о возможном браке и даже о том, что тайное венчание уже произошло. Но Петр II отправил Нарышкина за границу, где тот и жил до тех пор, пока Елизавета не взошла на престол. В 1744 году он назначен гофмаршалом к великому князю Петру Федоровичу с чином генерал-лейтенанта, позже произведен в генерал-аншефы и сделан обер-егермейстером. Нарышкин прославился искусством одеваться и своим оркестром роговой музыки.
Ординарцем при Елизавете служил прапорщик Семеновского полка Алексей Яковлевич Шубин, также отличавшийся высоким ростом и редкой красотой. Энциклопедия Брокгауза и Эфрона рассказывает о его судьбе следующее: «Анна Иоанновна удалила Шубина от двора цесаревны сперва в Ревель, а потом и в Сибирь, на Камчатку, где он был насильно обвенчан с местной жительницей. В 1741 году императрица Елизавета Петровна приказала отыскать Шубина; „за невинное претерпение“ он был произведен прямо в генерал-майоры и в майоры лейб-гвардии Семеновского полка и пожалован богатыми вотчинами во Владимирской губернии. В следующем году Шубин, недовольный предпочтением, оказываемым императрицей Разумовскому, вышел в отставку и поселился в своем имении».
Об еще одном фаворите императрицы, о котором мы знаем очень мало. Пимен Васильевич Лялин служил камер-юнкером герцога Шлезвиг-Голштинского, затем камер-юнкером при Елизавете Петровне. Немецкий историк конца XVIII века Георг Адольф Вильгельм фон Гельбиг писал о нем в своей книге «Русские избранники»: «Лялин, молодой русский красавец из низшего класса народа, понравился царевне Елизавете, увидевшей его однажды на улице, и так сильно, что она тотчас же взяла его к себе в услужение. Он оставался у нее в услужении, пока она не вступила на трон. Через два дня после этого она сделала его камергером, подарила ему поместья и предоставила ему еще значительные доходы. Он ежедневно бывал в обществе этой государыни».
Попав в «случай», Лялин получил поместья во Владимирской губернии, стал московским домовладельцем, дослужился до подполковника, получил придворный чин действительного камергера и стал кавалером ордена Св. Александра Невского. Потомства не оставил.
Алексей Григорьевич Разумовский при Елизавете несомненно занимал совершенно особое место.
Гельбиг рассказывает о нем: «Алексей Разумовский был сын украинского крестьянина. Из-за своего прекрасного голоса он был принят певчим в церковь какого-то маленького городка. Полковник Вишневский взял его оттуда к себе в услужение. Он рекомендовал его потом обер-гофмаршалу графу Левенвольде, который дал ему место в хоре Императорских певчих. Здесь увидала его царевна Елизавета и была поражена его красивым лицом. Хотя в это время ее избранником был Шубин, которого она боялась, тем не менее Елизавета засматривалась уже на расцветавшего Разумовского. Под предлогом, что ее очень пленяет музыкальный талант Разумовского, она упросила графа Левенвольде уступить ей этого молодого человека.
Алексей стал сперва певчим и, когда начал терять голос, бандуристом при царевне Елизавете. Около этого же времени один из ее приближенных, Шубин, по приказанию императрицы Анны был сослан в Сибирь. Его место при Елизавете стало вакантным. Подруга цесаревны, г-жа Измайлова, сделала, по ее настоянию, предложения молодому Разумовскому, которые и были приняты. Он появился теперь в числе придворных слуг Елизаветы и вскоре стал известен как ее открытый любовник. Цесаревна Елизавета повышала Разумовского как могла и вскоре сделала его главным интендантом всего своего Двора. По смерти императрицы Анны Елизавета, получившая тогда уже более свободы, назначила его незадолго до своего восшествия на престол своим камер-юнкером.
Еще до получения этого звания небольшой Двор цесаревны чтил уже Разумовского как тайного супруга своей государыни. Все это не было секретом для императрицы Анны; но она видела, что Разумовский пользуется своим счастием скромно и умеренно, и, так как она все еще надеялась при помощи какого-либо брака совсем удалить царевну, которая как дочь Петра I была для нее неудобна, — по этим-то соображениям она признавала необходимым щадить чувствительность Елизаветы и не мешала ее любовным похождениям.
Как только Елизавета взошла на престол, она отбросила в своем обхождении с Разумовским всякое принуждение, даже всякое приличие. Она жила почти открыто с ним как с мужем. Его комнаты были ближайшими к ее апартаментам, и все служители были свидетелями, как императрица и Алексей каждое утро посещали друг друга в халатах».
По воспоминаниям современников, Разумовский отличался красотой и добродушием. Обладая огромной властью, он практически ею не пользовался, лишь иногда выспрашивая у Елизаветы милостей для своей многочисленной украинской родни. Энциклопедия Брокгауза и Эфрона называет его «одним из русских случайных людей». Его влияние на русскую культуру можно усмотреть лишь в том, что он ввел при Елизавете моду на все украинское (украинских бандуристов, певчих и т. д.). Впрочем, будучи большим любителем музыки, Разумовский также покровительствовал и итальянской опере в Петербурге.
Однако при всей своей необразованности и простодушии Разумовский выбирал в друзья людей ученых и талантливых, таких как философ-рационалист, литератор, музыкант и политик Григорий Николаевич Теплов, первый русский адъюнкт (действительный член) Петербургской Академии наук, математик, литератор, переводчик, президент Мануфактур-коллегии Василий Евдокимович Ададуров, поэт и драматург, «отец русского театра» и переводчик «Гамлета» Александр Петрович Сумароков, писатель и директор придворного театра Иван Перфильевич Елагин.
Ходили слухи и том, что Елизавета и Разумовский вступили в тайный брак. Венчание якобы произошло в 1742 году, во время посещения царицей имения Покровское-Рубцово и села Перово, в местной церкви, названной в честь Знамения Пресвятой Богородицы. По иной версии, венчание состоялось в церкви Воскресения в Барашах 15 июля 1748 года. Дочерью Елизаветы и Разумовского слыла известная авантюристка княжна Тараканова, которая умерла в Петропавловской крепости, но так и не отказалась от названного ею имени и титула.
Так или иначе, но в 1747–1751 годах Елизавета поручила архитектору М. Г. Земцову построить на границе города, на набережной Фонтанки у Аничкова моста, роскошный дворец, но Земцов умер, не успев даже завершить проект, работу заканчивали его ученик Г. Д. Дмитриев и Б. Ф. Растрелли.
Посреди парадного двора вырыли прямоугольную гавань, связанную с Фонтанкой каналом, по которому гости на шлюпках могли подплыть прямо к ступеням парадного входа. По сторонам канала у реки построили две галереи-колоннады, здесь же располагался обширный висячий сад.
Земли усадьбы простирались до современной Садовой улицы. От Аничкова дворца вдоль Невской першпективы тянулся пруд с высоко насыпанными берегами. Вдоль него устроили крытые аллеи. В саду вокруг пруда росли яблони, вишни, кусты орешника, смородины и крыжовника, а на месте нынешнего Александринского театра стоял павильон, в котором размещалась картинная галерея Разумовского, здесь же ставились итальянские оперы и французские трагедии, устраивались балы, концерты и маскарады. На месте Публичной библиотеки находились конюшни, сараи, погреба, а также теплицы и оранжереи, где росли «заморские априкозовые деревья», сливы и виноград.
По традиции, именины А. Г. Разумовского, приходящиеся на 17 марта, с 1755-го по 1759 год отмечались обязательно в «Аничковском Доме». Камер-фурьерский журнал 1755 года сообщает: «Оного 17-го числа 1755 года, в Аничковском Ее Императорского Величества Дворце был банкет, который сделали Его сиятельство Граф Алексей Григорьевич Разумовский для своих именин, и трактамент (прием в виде обеда. —
Разумовский скончался в 1771 году, на десять лет пережив Елизавету.
Шувалов, вероятно, занявший место Разумовского в сердце Елизаветы, был человеком поистине замечательным — известный меценат, первый куратор Московского университета, президент Академии художеств. В его дворце на Итальянской улице находилась собранная богатая картинная галерея, которую он позже подарил Академии.
Императрицу познакомили с ним двоюродные братья Ивана Ивановича, Александр и Петр Шуваловы, участники дворцового переворота 1741 года. Кстати, императрица их тоже не обидела — Александр руководил Тайной канцелярией, Петр — генерал-фельдмаршал и конференц-министр. В 1746 году оба старших Шувалова получили от императрицы графские титулы. В 1742 году юный Иван Шувалов начал придворную службу в чине камер-пажа, состоя при Петре Федоровиче и Екатерине Алексеевне, через семь лет получил чин камер-юнкера, а еще через два года — камергера, но от дальнейших званий и почестей отказывался и не принял титул графа. Позже Екатерина напишет в своих мемуарах, вспоминая события 1749 года: «В начале сентября императрица отправилась в Воскресенский монастырь, куда мы получили приказание приехать ко дню ее именин. В этот день она назначила своим камер-юнкером Ивана Ивановича Шувалова. Это было событием при Дворе; все шептали друг другу на ухо, что это новый фаворит; я радовалась его возвышению, потому что, когда он еще был пажом, я его заметила, как человека много обещавшего по своему прилежанию; его всегда видели с книгой в руке».
В юности Шувалов влюбился в красавицу и умницу княжну Гагарину. Но старшие братья поспешили расстроить эти отношения — они заметили, что Иван приглянулся императрице, и не собирались упускать такой шанс.
Гельбиг пишет об Иване Ивановиче: «В то даже время, когда Шувалов был в наибольшей милости, он выказывал такую скромность, какая редко замечалась в избранниках русских императриц. За это он до последней минуты пользовался милостями государыни, которая очень любила его. Если он и раздражал иногда Елизавету какой-либо временной юношеской неверностью — единственные проступки, в которых он был виноват, — она скоро прощала его и сваливала вину его заблуждений на других, по ее мнению, увлекших его». Он настолько был введен в заблуждение скромностью Ивана Ивановича, что считал, что «главные черты его характера заключались в страхе и слабости».
Меж тем влияние Шувалова — огромно, он единственный пользовался правом доклада у императрицы, готовил многие ее указы и объявлял Сенату или губернаторам ее повеления.
Шувалов много раз оказывал покровительство Ломоносову, и тот посвятил ему не одну свою оду. В день, когда Шувалов торжественно праздновал новоселье в своем дворце на Итальянской улице (современный адрес — Итальянская ул., 25) Ломоносов написал такие строки:
А «Письмо о пользе Стекла», посвященное открытию в Усть-Рудице стекольного завода, состоявшемуся во многом благодаря ходатайству Шувалова перед Елизаветой, завершается такими словами:
Последнего своего фаворита, Никиту Афанасьевича Бекетова, Елизавета впервые увидела на одном из спектаклей, поставленных Александром Петровичем Сумароковым в Сухопутном кадетском корпусе. В итоге Сумарокова пригласили стать директором первого постоянного Русского театра, а Бекетова, баловавшегося стихами, произвели в подпоручики, затем, в 1751 году из корпуса в армию выпускается премьер-майором с назначением генерал-адъютантом к графу Разумовскому. Вскоре он получил чин полковника, а императрица пожаловала его богатыми поместьями.
Но, если верить Екатерине Алексеевне, тогда еще великой княгине, его фавор у императрицы был недолгим. Она рассказывает: «…полковник Бекетов пользовался великою милостью до такой степени, что со дня на день ожидали, кто из двух фаворитов уступит друг другу, т. е. Бекетов ли Ивану Шувалову или Шувалов ему. Но тем не менее он очень скучал и от нечего делать заставлял у себя петь мальчиков-певчих Императрицы. Некоторых из них он особенно полюбил за их прекрасные голоса. Бекетов и друг его Елагин были оба стихотворцы и сочиняли для мальчиков песни, которые те распевали. Этому дано было самое мерзкое истолкование. Все знали, что Императрица ни к чему не чувствовала такого отвращения, как к порокам этого рода. Бекетов, в невинности сердца, беспрестанно гулял с певчими по саду. Эти прогулки была ему вменены в преступление. Императрица на несколько дней уехала в Царское Село и потом возвратилась в Петергоф, а Бекетову приказано было оставаться там под предлогом болезни. Он остался с Елагиным, вынес горячку, от которой едва было не умер, в бреду беспрестанно твердил об Императрице, которая занимала все его мысли, и наконец опять явился ко Двору. Но милости больше уже не было; он должен был удалиться от Двора».
Рассказывали также, что на нежном лице Бекетова от солнца появились веснушки и Шувалов якобы предложил ему особые белила, от которых лицо Бекетова покрылось прыщами. В то же время Елизавету предупредили, что эти прыщи происходят от дурной болезни. Она в испуге уехала из Петергофа, запретив молодому человеку следовать за собой. Очень сложно разобраться, где в этих рассказах кончается правда и начинается выдумка, да и нужно ли это?
Бекетов участвовал в Семилетней войне, позже назначен астраханским губернатором. Он успешно трудился на своем новом посту и был награжден орденом Св. Анны I степени, чином генерал-поручика и званием сенатора.
В 1780 году Бекетов вышел в отставку и поселился в пожалованном ему Елизаветой поместье Отрада Саратовской губернии, где в достатке и в почете провел остаток жизни.
Сергей Михайлович Соловьев посвятил царствованию Елизаветы такие слова: «Царствование, занимающее последнее десятилетие первой половины XVIII века и первое десятилетие второй половины, царствование Елисаветы представляет заметную перемену во внутренней жизни русского общества. Употребляя общепринятое выражение, историк имеет право сказать, что нравы смягчаются, к человеку начинают относиться с большим уважением и умственные интересы начинают находить более доступа в обществе, которое начинает чувствовать потребность высказаться, вследствие чего являются начатки литературы и попытки обработать, облагозвучить орудие выражения пробивающейся мысли, язык. Эта перемена должна была произойти от разных причин: прежде всего от естественного роста, естественного развития русского общества по тому направлению, которое было усвоено в эпоху преобразования; каковы бы ни были препятствия, развитие должно было совершаться в сильном и живом народе; во-вторых, Россия, вошедшая в общую жизнь европейских народов, должна была подчиняться влияниям, среди них господствовавшим. Сильное литературное движение на западе, охватывавшее всю Европу при господстве французского языка, содействовало повсюду возбуждению вопросов о человеке и обществе, соседняя Германия почувствовала это влияние, почувствовала его и Россия; наконец, многое зависело от условий времени и в государстве самодержавном зависело от характера царствующего лица.
Описываемое время оставило по себе приятное воспоминание в народе, несмотря на то что за ним почти непосредственно следовало блестящее екатерининское время. Этому, разумеется, содействовало печальной памяти предшествовавшее царствование Анны, бироновщина и слабое, бестолковое правление Анны Леопольдовны, не дававшее обеспечения ни в чем. Елисавета подняла славное знамя отца своего и успокоила оскорбленное народное чувство ясным для всех стремлением неуклонно следовать главному и самому важному для народа правилу — нисколько не ослабляя связей с Западною Европою, давать первенствующее значение русским людям, в их руках держать судьбу государства. Восстановление учреждений Петра Великого в том виде, в каком он их оставил, постоянное стремление дать силу его указам, поступать в его духе сообщали известную твердость, правильность, систематичность действиям правительства, а подданным — уверенность и спокойствие, тем более что следование правилам и указам Петра не было рабским, мертвым подражанием чему-то отжившему или отживающему, ибо не являлось новых потребностей, которые бы вызывали новый дух и новые формы. Напротив, известная, хотя и бессознательная, реакция, известные уклонения от духа и форм Петровых, сделанные с 1725 года, оказывались вовсе не бесполезными для государства, становились на твердую почву, указавши, какому образцу будут следовать, а между тем это следование по стопам преобразователя было спокойное и легкое, чуждое волнений преобразования, как уже совершившегося. Правительство отличалось миролюбием, а между тем войны, им веденные, ознаменовались блестящими успехами. Это спокойствие, довольство, удовлетворение главным потребностям народным заслужило елисаветинскому времени приятную память, особенно по сравнению со временем предшествовавшим, чему много способствовал, как уже было сказано, характер императрицы, который выразился всего резче в том, что народ должен был отвыкнуть от ужасного зрелища смертной казни. Закона, уничтожавшего смертную казнь, не было издано: вероятно, Елисавета боялась увеличить число преступлений, отнявши страх последнего наказания; суды приговаривали к смерти, но приговоры эти не были приводимы в исполнение, и в народное воспитание вводилось великое начало».
Историк рисует именно тот образ, какой хотела оставить по себе Елизавета в истории и в народной памяти. И по его рассказу мы можем судить, насколько хорошо ей это удалось.
Немецкая принцесса из захолустного княжества, так и не научившаяся толком говорить по-русски, оказалась одной из самых обожаемых народом правительниц России, и это не случайность. К тому, чтобы Екатерину «оценили по заслугам», она сама приложила немало усилий, создавая себе, как сказали бы сейчас, имидж «матушки-императрицы» и наследницы Петра, если не по крови, то по духу. Неслучайно на знаменитом Медном всаднике, установленном во времена Екатерины сделана надпись «Петру Первому — Екатерина Вторая», словно и не было никого между этими правителями. Маска, которую надела на себя Екатерина, чтобы удержаться на престоле, так плотно срослась с ее лицом, история ее царствования так сильно мифологизирована, что впору задаться простыми детскими вопросами: хорошим или плохим человеком она была? чего она сделала больше — добра или зла?
Если уж мы задаем детские вопросы, то обратимся прежде всего за ответом к детской книге — уже знакомому нам произведению Александры Осиповны Ишимовой. Что пишет она о Екатерине? А конкретно о том, как она попала на российский трон?
«Чрезвычайны были изменения, произошедшие в России с восшествием на престол Петра III: новый император, казалось, всем отличался от покойной императрицы. Мои читатели уже слышали о его мире с жестоким врагом Елизаветы, Фридрихом II. Но это было еще не все; вслед за известием о мире, которое еще не могло назваться дурным, а, напротив, могло обрадовать многих, Русские услышали вести вовсе не радостные: все рассказывали друг другу, что государь хвалит и награждает только иностранцев; что, не доверяя своим подданным, он окружил себя, вместо гвардии, отрядом Голштинцев, выписанных из его Отечества (корпус Голштинцев, состоящий из 3000 человек, был выписан из Германии спустя несколько лет после приезда принца. Это было любимое войско Петра III. Оно всегда стояло на квартирах там, где великий князь проводил большую часть своего времени: в Ораниенбауме). Наконец, что весь Русский народ стал будто бы подвластен Прусскому королю, потому что Петр Федорович так предан ему, что малейшие желания его считает священными.
Сначала все считали такие слухи несправедливыми, считали выдумками врагов императора, но вскоре должны были поверить им. Да и кто бы не поверил? Все доказывало справедливость рассказчиков: и Русские солдаты, одетые по приказанию императора в новые мундиры, точно такие, какие были у Прусских солдат, и удовольствие, с которым император вводил все эти перемены, и его радость при получении от Фридриха чина генерал-лейтенанта его службы, и, наконец, торжественное объявление о том, что недавно заключенный мир уже нарушен, и Русское войско, сражавшееся в Германии против Фридриха, должно было идти теперь на его врагов».
Здесь все правда. В своих записках Екатерина II рассказывает о том, как впервые увидела голштинский отряд Петра, который прибыл морем из Киля в Кронштадт, а затем в Ораниенбаум. Эта затея потребовала от Петра немалой смелости, так как Елизавета испытывала жгучую неприязнь к стране, где в расцвете лет умерла ее любимая сестра. Появление солдат, говоривших на немецком языке, вовсе не обрадовало российские войска.
«Я узнала, что солдаты, глядя на Голштинские войска, говорили: Эти проклятые немцы все проданы Прусскому Королю; вот навезли в Россию измеников… придворные лакеи с гвардейскими солдатами Ингерманландскаго полка должны были носить кушанья новоприбывшему войску из дворцовом кухни в лагерь… Солдаты Ингерманландскаго полка говорили: Вот, мы стали лакеями этих проклятых немцев. Придворная прислуга говорила: Нас заставляют ухаживать за грубою сволочью. Узнавши и увидавши все это, я твердо решилась держаться как можно дальше от этой вредной ребяческой игры», — пишет Екатерина.
Кто же были эти голштинцы, почему их появление вызвало столько пересудов, и было ли увлечение Петра III солдатской муштрой проявлением ограниченности его ума?
Проще всего ответить на последний вопрос. Достаточно привести пару цитат из весьма уважаемого труда Эрнеста и Тревора Дюпюи «Военно-историческая энциклопедия», и все встанет на свои места. Глава, посвященная войнам второй половины XVIII века, носит в этой книге подзаголовок «Господство маневра на суше и на море».
О маневрах сухопутных войск сказано следующее:
«Темп огня кремневых мушкетов возрос настолько, что введенное Густавом II Адольфом построение в шеренгу по шесть преобразилось в шеренгу по четыре, затем по три, а в конце концов — в Британской армии — и по два. Таким образом, возникла совершенно новая проблема из области управления войсками. И без того железная дисциплина, практиковавшаяся в начале XVIII в., стала во всех европейских армиях еще более жестокой. Но Фридрих Великий пошел еще дальше. Посредством непрерывной муштры (включая строевой шаг) прусский солдат был буквально превращен в живой манекен. Прусские подразделения могли менять направление движения, наступать одновременно всем фронтом или поочередно, небольшими группами; могли перестроиться из походной колонны в боевые шеренги или наоборот — причем даже на пересеченной местности. Кроме того, к нововведениям следует отнести залповую стрельбу повзводно (раньше, как правило, практиковался залповый огонь существенно более крупных подразделений).
В итоге возникла чрезвычайно мобильная пехота, которой можно было как угодно манипулировать на поле боя, добиваясь максимальной огневой и ударной мощи на выбранном участке фронта. Именно благодаря этому стало возможным, например, такое тактическое нововведение, как „атака вкось“, продемонстрированная Фридрихом II под Лейтеном».
В другом месте автор отмечает, что, доведя постоянными упражнениями навык зарядки мушкетов до полного автоматизма, Фридрих смог почти вдвое увеличить темп огня своей пехоты по сравнению с пехотой противника. Даже сугубо мирному человеку становится ясно, что муштра в армии XVIII века не развлечение, не «ребяческая игра» и не способ почувствовать свою власть, а прямой путем к победе над врагом.
Фридрих Великий являлся кумиром Петра Федоровича, да и во всей Европе этот монарх считался непревзойденным гением военного дела. Неудивительно, что прочие государи стремились брать его методы в буквальном смысле на вооружение. Будучи великим князем, Петр Федорович не мог управлять русскими войсками, поэтому тренировки с «потешной» армией представляются весьма разумным методом подготовки будущего военачальника.
Почему именно голштинцы? В Голштинии Петр провел свое детство, пока его не «вытребовала» в Россию тетка Елизавета. Но Петр Федорович не только любил Голштинию как свою родину, — он, продолжая политику своего деда, стремился упрочить связи этой территории с Россией, сблизить россиян с теми самыми «проклятыми немцами», которых так привечал в своей новой столице Петр I. Ведь неслучайно тот выдал свою старшую дочь за голштинского герцога. Голштиния, соединяя Балтийское и Северное моря, обладала большим «торговым потенциалом» — еще в XIV веке ганзейские купцы строили на этих землях каналы, соединяющие два моря. (Позже, в 1895 г., через 100 с небольшим лет после смерти Петра III, построили Кильский канал, не замерзающий в зимой и до настоящего времени имеющий большое значение для стран Балтийского региона).
Петр Федорович заботился о нуждах Кильского университета, следил за ходом ремонта в его помещениях и за назначением профессоров. И, конечно, он рад был увидеть в России своих соотечественников. Голштинские офицеры стали его друзьями, и, возможно, в их среде он чувствовал себя наиболее свободно.
Ишимова продолжает свой рассказ для детей: «Вместе с печальной вестью об этой новой войне Петр Федорович объявил своим подданным и о том, что он сам будет командовать своей армией, что сам отправится с ней в Германию, прежде чем будет короноваться. Последнее известие огорчило русских больше всего: из-за своей набожности они находили в одном этом случае столько причин для обвинения императора, что в их сердце погасла последняя искра привязанности к наследнику Елизаветы. С тех пор они начали забывать даже то добро, которое он сделал для них в первые дни своего восшествия на престол и которое состояло в больших преимуществах, данных дворянству, и в уничтожении страшной для всех Тайной канцелярии — такого присутственного места, где рассматривались дела по разным доносам и особенно по тем, которые были известны под названием „Слово и дело государево“. Это были два важных благих дела Петра Федоровича для своего народа, но их тогда не оценили в полной мере — так велико было общее неудовольствие!».
И здесь тоже все верно. Одним из первых документов, созданных Петром III, стал «Манифест о вольности дворянства». По данному законодательному акту, впервые в истории России дворяне освобождались от обязательной гражданской и военной службы, могли по своему желанию выходить в отставку и беспрепятственно выезжать за границу. Екатерина, заняв престол, не рискнула отменить указ Петра, а подтвердила его в «Жалованной грамоте дворянству 1785 г.». И если даже этот указ и не оценили современники, то его в полной мере оценил Александр Сергеевич Пушкин, написавший: «Петр III — истинная причина дворянской грамоты».
А еще за 186 дней своего правления Петр III успел упразднить Тайную розыскную канцелярию, учредить Государственный банк и отпустить ему в качестве базового капитала из собственных средств 5 миллионов рублей, отдать приказ о выпуске Монетным двором полновесных золотых и серебряных монет по новому образцу «ради умножения в государстве серебра», отпустить полмиллиона рублей на деятельность Адмиралтейства, повелев беспрепятственно снабжать его лесом, и завербовать достаточное количество мастеровых для бесперебойной работы верфей. Он запретил ввоз из-за границы сахара и сырья для ситцевых мануфактур, с тем чтобы стимулировать их производство внутри страны, составлял планы по экспортной торговле хлебом. При том, что Петр III оставался убежденным и последовательным сторонником крепостничества, он всячески ратовал за то, чтобы фабрики и заводы заполнялись в основном вольнонаемными людьми. И так далее.
Но дальше Ишимова переходит к главному обвинению, к главной ошибке, которая, по ее мнению, и послужила причиной гибели Петра: «Вскоре оно [неудовольствие] достигло высочайшей степени: все узнали, что Петр не оценил по достоинству прекрасные качества своей супруги, что она страдала от его невнимания, от оскорблений, какие причиняли ей приближенные к императору. Приверженцы Екатерины узнали даже и то, что Петр Федорович имеет тайное намерение развестись с ней. Такое ужасное известие встревожило всех, кто умел чувствовать в нашем Отечестве. Холодность императора к единственному сыну и наследнику, восьмилетнему великому князю Павлу Петровичу, довела до крайней степени приверженцев Екатерины и заставила их решиться на любые жертвы, чтобы спасти ее. Эта решительность казалась им необходимой, потому что Петр приказал арестовать свою супругу. До ареста, правда, дело не дошло, однако после этого Екатерина поняла, что ей необходимо искать защиту у народа и преданных вельмож и военных. Она дала согласие на переворот».
Здесь тоже все правда (в той редакции, в которой ее можно было давать читать детям). Екатерина действительно жаловалась в своих мемуарах на холодность Петра и откровенничала с читателями, рассказывая, как ее бранила Елизавета, «что я всегда была одета в костюм для верховой езды и что я езжу по-мужски. Когда мы однажды приехали в Петергоф на куртаг, императрица сказала Чоглоковой, что моя манера ездить верхом мешает мне иметь детей и что мой костюм совсем неприличен; что когда она сама ездила верхом в мужском костюме, то, как только сходила с лошади, тотчас же меняла платье. Чоглокова ей ответила, что для того, чтобы иметь детей, тут нет вины, что дети не могут явиться без причины и что хотя Их Императорские Высочества живут в браке с 1745 года, а между тем причины не было».
Если верить Екатерине, то «причины» так и не случилось, и Павел — сын ее фаворита Салтыкова, а рано умершая дочь Анна — Понятовского. Делая такие намеки, Екатерина сводила счеты с Петром, отношения с которым к концу его царствования совсем испортились, а заодно «подкладывала бомбу» под всю династию Романовых — если все они происходили от любовной связи Екатерины и Салтыкова, то, значит, ни в одном из них не было крови Петра или московских царей. Правда, бомба эта так и не взорвалась. Хотя мемуары Екатерины опубликовал в середине XIX века за границей Герцен, никого, кажется, намеки Екатерины всерьез не заинтересовали. Но в любом случае такое поведение монархини трудно счесть достойным.
Чем же кончилась эта «семейная размолвка»?
Снова обратимся к Ишимовой: «В то время, как в Петербурге все с единодушным восторгом присягали императрице, Петр Федорович, ничего не зная об этом, находился, как обычно, в своем любимом загородном дворце Ораниенбауме и размышлял о том важном происшествии, которое по его приказанию должно было совершиться на другой день. Вдруг он узнает новость совершенно противоположную! Не имея особенной смелости в характере, он, чрезвычайно расстроенный, выслушал все подробности о ней и не только не изъявил желания противиться тому, что уже произошло в Петербурге, но на другой день сам написал письмо императрице, в котором отказался навсегда от Русского престола, изъявляя желание уехать в свое Голштинское герцогство. Вероятно, это желание было бы исполнено, но Петр III вскоре — 6 июля 1762 года — скончался».
Это очень приглаженная и «детская» версия произошедших событий.
При Дворе молодой супруги императора давно созревал заговор, в котором приняли участие трое братьев Орловых и гвардейские офицеры Измайловского полка — братья Рославлевы и Ласунский, преображенцы Пассек, Бредихин, Чертков, граф Н. И. Панин, воспитатель малолетнего наследника Павла Петровича, М. Н. Волконский и К. Г. Разумовский, гетман Войска Запорожского.
28 июня 1767 года, когда Петр находился в Ораниенбауме, а Екатерина — в «особом павильоне» Монплезира (впоследствии названном Екатерининским), заговорщики начали действовать.
Рассказывает шевалье де Рюльер, секретарь французского посольства в Петербурге: «Императрица была за 8 миль в Петергофе и под предлогом, что оставляет императору в полное распоряжение весь дом из опасения помешать ему с его двором, жила в Особом павильоне.
Петергоф (двор Петра) — прекрасный дворец, построенный Петром I по возвращении своем из Франции, надеясь поблизости моря сделать подражание водам версальским. В сем-то месте находилась императрица, и пребывание ее, как из сего видно, было избрано замечательно: между Петербургом, где был заговор, Ораниенбаумом, где был двор, и соседственным берегам Финляндии, где могла бы она найти свое убежище.
Орлов узнал от своего брата самые потаенные изгибы в саду и павильоне. Он разбудил свою императрицу и объявил: „Государыня, не теряйте ни минуты, спешите!“. И, не дождавшись ответа, оставил ее, вышел и исчез.
Императрица в неизъяснимом удивлении одевалась и не знала, что начать; но тот же самый человек с быстротою молнии скачет по аллеям парка. „Вот ваша карета!“ — сказал он, и императрица, не имея времени одуматься, как бы увлеченная, бежала к воротам парка. Она увидела тут карету, которую сей Орлов отыскал.
Они приехали прямо к тем двум ротам Измайловского полка, которые уже дали присягу. Императрица сошла на дорогу, идущую мимо казарм. Ее встретили 30 человек, выходящих в беспорядке и продолжающих надевать кителя и рубашки. При сем зрелище она удивилась, побледнела, и ужас, видимо, овладел ею. В ту же минуту, которая представляла ее еще трогательнее, она говорит, что пришла к ним искать своего спасенья, что император приказал убить ее и с сыном, что убийцы, получив сие повеление, уже отправились. Все единогласно поклялись за нее умереть. Прибегают офицеры, толпа увеличивается. Она посылает за полковым священником и приказывает принести распятие. Бледный, трепещущий священник явился с крестом в руке и, не зная сам, что делал, принял от солдат присягу».
Яков Штелин, учитель Петра III, оставшийся верным ему до конца, описывает последние дни жизни императора. Петр жил в Ораниенбауме, просматривал доклады Сената, проводил учения кирасиров и драгун, присутствовал на музыкальных концертах и спектаклях в Оперном доме. (В отличие от Екатерины, которая, по собственному признанию, всегда засыпала при звуках «серьезной» музыки). Петр любил симфонические концерты, сам ставил спектакли и даже учился играть на скрипке, хотя больших успехов не достиг. В свои последние дни в Ораниенбауме он распорядился установить в гарнизонной церкви орган, «чтобы в будущее воскресенье могли играть на нем при освящении упомянутой церкви».
28 июня Петр, не подозревая ничего дурного, собрался вместе с супругой отпраздновать свой день Ангела — день святого Петра. Он приезжает в открытой коляске в сопровождении своего Двора и гостей и обнаруживает, что «особый павильон» пуст. Петр осматривает комнату Екатерины. Заглядывает под кровать, открывает шкафы, простукивает тростью потолок и панели и восклицает: «Не говорил ли я, что она способна на все!».
Меж тем приходят вести из Петербурга о том, что все войска стоят под ружьем, гвардейские полки взбунтовались и присягают императрице.
Узнав о начавшемся бунте, он вызывает к себе голштинцев. Однако «потешные» войска не располагали серьезной боевой мощью — у них очень мало ядер и совсем нет картечи. Поэтому Петр, оставив мысль о том, чтобы закрепиться в Ораниенбауме, пытается уйти на шлюпках в Кронштадт. Но гарнизон крепости уже перешел на сторону Екатерины. Петр и его приближенные возвращаются в Ораниенбаум.
О дальнейших событиях (которые происходят 28–29 июня 1762 г.) повествует Штелин:
«3 часа. Государь подходит на галере к Ораниенбаумской гавани и, поднявшись в шлюпке вверх по каналу, идет в свой малый дворец внутри крепости, густо обставленной вокруг тамошними его войсками.
4 часа. По просьбе дам государь распускает гарнизон по квартирам и переходит в Японскую залу большого дворца. Тут ему несколько раз делается дурно, и он посылает за священником тамошней русской церкви. В Ораниенбауме с трудом достают немного белого хлеба и соли, потому что кухня и погреб остались на яхте…
…Тотчас по приезде ее величества г. Григорий Орлов и генерал-майор Измайлов были отправлены в Ораниенбаум за императором. В 1-м часу они привезли его в Петергоф в карете и высадили в правом дворцовом флигеле. Здесь он изъявил согласие на все, что от него потребовали. Под вечер его отправили в Ропшу…
4 часа пополудни. Приезд в Ораниенбаум генерал-лейтенанта Суворова и Адама Васильевича Олсуфьева с отрядом гусар и конной гвардии. Голштинский генералитет со всеми обер- и унтер-офицерами и прочими войсками отдают им свои шпаги и тесаки, после чего их объявляют пленными и заключают в крепости. Генерал-лейтенант Суворов приказывает составить опись всем находящимся во дворце денежным суммам и драгоценным вещам и отложить первые в сторону…
5-го кончина императора Петра III».
Почему же Петр так и не увидел свою Голштинию, и как он скончался?
Об этом Екатерина пишет графу Станиславу Понятовскому:
«2-го августа 1762…
… Все умы еще в брожении. Я вас прошу воздержаться от поездки сюда, из страха усилить его. Уже шесть месяцев, как замышлялось мое восшествие на престол. Петр III потерял ту незначительную долю рассудка, какую имел. Он во всем шел напролом; он хотел сломить гвардию, для этого он вел ее в поход; он заменил бы ее своими голштинскими войсками, которые должны были оставаться в городе. Он хотел переменить веру, жениться на Л. В. [Елисавете Воронцовой], а меня заключить в тюрьму. В день празднования мира, нанеся мне публично оскорбления за столом, он приказал вечером арестовать меня. Мой дядя, принц Георг, заставил отменить этот приказ.
С этого дня я стала вслушиваться в предложения, которые делались мне со времени смерти Императрицы. План состоял в том, чтобы схватить его в его комнате и заключить, как принцессу Анну и ее детей. Он уехал в Ораниенбаум. Мы были уверены в большом числе капитанов гвардейских полков. Узел секрета находился в руках трех братьев Орловых…
Умы гвардейцев были подготовлены, и под конец в тайну было посвящено от 30 до 40 офицеров и около 10 000 солдат. Не нашлось ни одного предателя в течение трех недель, так как было четыре отдельных партии, начальники которых созывались на совещания, а главная тайна находилась в руках этих троих братьев; Панин хотел, чтоб это совершилось в пользу моего сына, но они ни за что не хотели согласиться на это.
Я была в Петергофе. Петр III жил и пьянствовал в Ораниенбауме. Согласились на случай предательства не ждать его возвращения, но собрать гвардейцев и провозгласить меня. Рвение ко мне вызвало то же, что произвела бы измена. В войсках 27-го распространился слух, что я арестована. Солдаты волнуются; один из наших офицеров успокаивает их. Один солдат приходит к капитану Пассеку, главарю одной из партий, и говорит ему, что я погибла. Он уверяет его, что имеет обо мне известия. Солдат, все продолжая тревожиться за меня, идет к другому офицеру и говорит ему то же самое. Этот не был посвящен в тайну; испуганный тем, что офицер отослал солдата, не арестовав его, он идет к майору, а этот последний послал арестовать Пассека. И вот весь полк в движении. В эту же ночь послали рапорт в Ораниенбаум. И вот тревога между нашими заговорщиками. Они решают, прежде всего, послать второго брата Орлова ко мне, чтобы привезти меня в город, а два другие идут всюду извещать, что я скоро буду. Гетман, Волконский, Панин знали тайну.
Я спокойно спала в Петергофе, в 6 часов утра, 28-го. День прошел очень тревожно для меня, так как я знала все приготовления. Входит в мою комнату Алексей Орлов и говорит мне с большим спокойствием: „Пора вам вставать; все готово для того, чтобы вас провозгласить“. Я спросила у него подробности; он сказал мне: „Пассек арестован“. Я не медлила более, оделась как можно скорее, не делая туалета, и села в карету, которую он подал. Другой офицер под видом лакея находился при ее дверцах; третий выехал навстречу ко мне в нескольких верстах от Петергофа. В пяти верстах от города я встретила старшего Орлова с князем Барятинским-младшим; последний уступил мне свое место в одноколке, потому что мои лошади выбились из сил, и мы отправились в Измайловский полк; там было всего двенадцать человек и один барабанщик, который забил тревогу. Сбегаются солдаты, обнимают меня, целуют мне ноги, руки, платье, называют меня своей спасительницей. Двое привели под руки священника с крестом; вот они начинают приносить мне присягу. Окончив ее, меня просят сесть в карету; священник с крестом идет впереди; мы отправляемся в Семеновский полк; последний вышел к нам навстречу с криками vivat. Мы поехали в Казанскую церковь, где я вышла. Приходит Преображенский полк, крича vivat и говорят мне: „Мы просим прощения за то, что явились последними; наши офицеры задержали нас, но вот четверых из них мы приводим к вам арестованными, чтобы показать вам наше усердие. Мы желали того же, чего желали наши братья“. Приезжает конная гвардия; она была в диком восторге, которому я никогда не видела ничего подобного, плакала, кричала об освобождении отечества. Эта сцена происходила между садом гетмана и Казанской. Конная гвардия была в полном составе, во главе с офицерами. Я знала, что дядю моего, которому Петр III дал этот полк, они страшно ненавидели, поэтому я послала к нему пеших гвардейцев, чтобы просить его оставаться дома, из боязни за его особу. Не тут-то было: его полк отрядил, чтоб его арестовать; дом его разграбили, а с ним обошлись грубо.
Я отправилась в новый Зимний дворец, где Синод и Сенат были в сборе. Тут наскоро составили манифест и присягу. Оттуда я спустилась и обошла пешком войска, которых было более 14 000 человек гвардии и полевых полков. Едва увидали меня, как поднялись радостные крики, которые повторялись бесчисленной толпой.
Я отправилась в старый Зимний дворец, чтобы принять необходимые меры и закончить дело. Там мы совещались и решили отправиться, со мною во главе, в Петергоф, где Петр III должен был обедать. По всем большим дорогам были расставлены пикеты, и время от времени к нам приводили лазутчиков.
Я послала адмирала Талызина в Кронштадт. Прибыл канцлер Воронцов, посланный для того, чтобы упрекнуть меня за мой отъезд; его повели в церковь для принесения присяги. Приезжают князь Трубецкой и граф Шувалов, также из Петергофа, чтобы удержать верность войск и убить меня; их повели приносить присягу безо всякого сопротивления.
Разослав всех наших курьеров и взяв все меры предосторожности с нашей стороны, около 10 часов вечера я оделась в гвардейский мундир и приказала объявить меня полковником — это вызвало неописуемые крики радости. Я села верхом; мы оставили лишь немного человек от каждого полка для охраны моего сына, оставшегося в городе. Таким образом, я выступила во главе войск, и мы всю ночь шли в Петергоф. Когда мы подошли к небольшому монастырю на этой дороге, является вице-канцлер Голицын с очень льстивым письмом от Петра III.
Я не сказала, что, когда я выступила из города, ко мне явились три гвардейских солдата, посланные из Петергофа, распространять манифест среди народа, говоря: „Возьми, вот что дал нам Петр III, мы отдаем это тебе и радуемся, что могли присоединиться к нашим братьям“.
За первым письмом пришло второе; его доставил генерал Михаил Измайлов, который бросился к моим ногам и сказал мне: „Считаете ли вы меня за честного человека?“ Я ему сказала, что да. „Ну так, — сказал он, — приятно быть заодно с умными людьми. Император предлагает отречься. Я вам доставлю его после его совершенно добровольного отречения. Я без труда избавлю мое отечество от гражданской войны“. Я возложила на него это поручение; он отправился его исполнять. Петр III отрекся в Ораниенбауме безо всякого принуждения, окруженный 1590 голштинцами, и прибыл с Елисаветой Воронцовой, Гудовичем и Измайловым в Петергоф, где, для охраны его особы, я дала ему шесть офицеров и несколько солдат. Так как это было [уже] 29-е число, день Петра и Павла, в полдень, то нужно было пообедать. В то время как готовился обед для такой массы народу, солдаты вообразили, что Петр III был привезен князем Трубецким, фельдмаршалом, и что последний старался примирить нас друг с другом. И вот они поручают всем проходящим, и, между прочим, гетману, Орловым и нескольким другим [передать мне], что уже три часа, как они меня не видели, что они умирают со страху, как бы этот старый плут Трубецкой не обманул меня, „устроив притворное примирение между твоим мужем и тобою, как бы не погубили тебя, а одновременно и нас, но мы его в клочья разорвем“. Вот их выражения. Я пошла к Трубецкому и сказала ему: „Прошу вас, сядьте в карету, между тем как я обойду пешком эти войска“.
Я ему сказала то, что происходило. Он уехал в город, сильно перепуганный, а меня приняли с неслыханными восклицаниями; после того я послала, под начальством Алексея Орлова, в сопровождении четырех офицеров и отряда смирных и избранных людей, низложенного Императора за 25 верст от Петергофа, в местечко, называемое Ропша, очень уединенное и очень приятное, на то время, пока готовили хорошие и приличные комнаты в Шлиссельбурге и пока не успели расставить лошадей для него на подставу. Но Господь Бог расположил иначе.
Страх вызвал у него понос, который продолжался три дня и прошел на четвертый; он чрезмерно напился в этот день, так как имел все, что хотел, кроме свободы. (Попросил он у меня, впрочем, только свою любовницу, собаку, негра и скрипку; но, боясь произвести скандал и усилить брожение среди людей, которые его караулили, я ему послала только три последние вещи.) Его схватил приступ геморроидальных колик вместе с приливами крови к мозгу; он был два дня в этом состоянии, за которым последовала страшная слабость, и, несмотря на усиленную помощь докторов, он испустил дух, потребовав [перед тем] лютеранского священника.
Я опасалась, не отравили ли его офицеры. Я велела его вскрыть; но вполне удостоверено, что не нашли ни малейшего следа [отравы]; он имел совершенно здоровый желудок, но умер он от воспаления в кишках и апоплексического удара. Его сердце было необычайно мало и совсем сморщено…».
Именно эта версия — смерть от геморроидальной колики — и стала официальной.
Известны также три письма Алексея Орлова Екатерине из Ропши. В первом он пишет: «Урод наш очень занемог и охватила его нечаенная колика, и я опасен, штоб он сегоднишную ночь не умер, а больше опасаюсь, штоб не ожил». Во втором: «Боюсь гнева вашего величества, штоб вы чего на нас неистоваго подумать не изволили и штоб мы не были притчиною смерти злодея вашего… он сам теперь так болен, што не думаю, штоб он дожил до вечера и почти совсем уже в беспамятстве, о чем и вся команда здешняя знает и молит Бога, штоб он скорей с наших рук убрался». А в третьем кается: «Матушка, его нет на свете, но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя. Но, государыня, свершилась беда: мы были пьяны, и он тоже, он заспорил с князь Федором [Барятинским]; не успели мы рознять, а его уже не стало».
Словом каждый мог выбрать ту версию, которая ему больше нравится: смерть от болезни (по сути — от страха), или гибель в пьяной драке. Главное было доказать, что Екатерина не причастна к смерти Петра и никогда не отдавала подобных распоряжений. Но, по крайней мере, за границей никто не сомневался в том, что убийство Петра — умышленное. Ведь оставлять в живых законного императора, вероломно свергнутого с престола, непростительная глупость (тем более что его двоюродный дядя все еще сидел на шведском троне). Шевалье де Рюльер писал в своих мемуарах: «Я был свидетелем революции, низложившей с российского престола внука Петра Великого, чтобы возвести на оный чужеземку». А Дидро ответил на приглашение Екатерины в Петербург: «Я страдаю геморроем, а в вашей стране эта болезнь может привести в смерти». Впрочем, он приехал осенью 1773 года, остановился в особняке Л. Нарышкина на Исаакиевской площади (современный адрес — Исаакиевская пл., 9) и остался на целых пять месяцев. Почти ежедневно он встречался с российской императрицей. Они расстались, одинаково недовольные друг другом. Философ обвинял императрицу в лицемерии, императрица — философа в наивности и оторванном от жизни прожектерстве.
Елизавета Воронцова, о которой упоминает в своем письме Екатерина — сестра Екатерины Дашковой, ближайшей подруги императрицы, и любовница Петра. Екатерина пишет, что Воронцова очень некрасива, нечистоплотна, толста, с широким лицом и оливковой кожей, покрытой рубцами после оспин. Но с портрета Алексея Антропова на нас смотрит вполне миловидная дама, прижимающая к груди осыпанный бриллиантами портрет императора. Польстил ли модели художник, или Екатерина слишком придирчива? А впрочем, о том, что Воронцова не писаная красавица, упоминают и другие. Например, французский посланник Ж.-Л. Фавье: «Безобразие Воронцовой было невыразимо и не искупалось ни хорошим сложением, ни белизной кожи. Она была не лишена ума и при случае смогла бы воспользоваться своим положением, если бы на то представилась хоть малейшая возможность».
В своих мемуарах Екатерина передает слухи, ходившие в Петербурге, о том, что Петр собирался развестись с ней и жениться на Воронцовой. После его смерти ее отправили в деревню к отцу. По распоряжению Екатерины, Воронцова вышла замуж за полковника, потом статского советника Александра Ивановича Полянского. Она скончалась в возрасте 52 лет.
Возможно, на совести Екатерины еще две загубленные жизни, речь идет об упоминавшихся уже в этой книге, несчастном Иоанне Антоновиче и княжне Таракановой. Два человека, между которыми нет ничего общего, кроме того, что они мешали императрице.
Первый — сын Анны Леопольдовны. Мы уже знаем, что он погиб в Шлиссельбурге, его убила охрана, когда некий поручик Мирович пытался освободить узника. Произошло это в 1764 году, то есть вскоре после восшествия на престол Екатерины, когда ее положение еще оставалось шатким. Историки полагают, что Мирович, возможно, сам того не зная, действовал «по сценарию», написанному для него то ли самой императрицей, то ли воспитателем ее сына, графом Никитой Ивановичем Паниным. Уж слишком пунктуально воспроизвелась в реальности та инструкция, которую Панин давал тюремщикам Иоанна: «…ежели паче чаяния случится, чтоб кто пришел с командою или один, хотя б то были комендант или иной какой офицер, без имянного за собственноручным Ея Императорского Величества подписанием повеления или без письменного от меня приказа, и захотел арестанта у вас взять, то онаго никому не отдавать и почитать все то за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что спастись не можно, то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать!».
Иоанна Антоновича убили, но жив его отец Антон Ульрих и его дети. Узнав о вступлении Екатерины на престол, он обращается к новой императрице, моля о милосердии, униженно называя себя «пылью и прахом», и просит лишь о том, чтобы дети могли «чему-нибудь учиться».
Екатерина написала в ответ: «Вашей светлости письмо, мне поданное на сих днях, напомянуло ту жалость, которую я всегда о вас и вашей фамилии имела. Я знаю, что Бог нас наипаче определил страдание человеческое не токмо облегчить, но и благополучно способствовать, к чему я особливо (не похвалившися перед всем светом) природною мою склонность имею. Но избавление ваше соединено еще с некоторыми трудностями, которые вашему благоразумию понятны быть могут. Дайте мне время рассмотреть оные, а между тем я буду стараться облегчить ваше заключение моим об вас попечением и помогать детям вашим, оставшимся на свете, в познании Закона Божия, от которого им и настоящее их бедствие сноснее будет. Не отчаивайтесь о моей к вам милости, с которой я пребываю».
Она посылает страже запрос о том, «знают ли молодые принцы, кто они таковы, и каким образом о себе рассуждают?». И получает вполне резонный ответ: «Живут означенные персоны в одних покоях и нет меж ними сеней, только двери, то молодым не знать им о себе, кто они таковы, невозможно, и все по обычаю называют их принцами и принцессами».
Тогда Екатерина предлагает Антону Ульриху уехать одному, «а детей его для тех же государственных резонов, которые он, по благоразумию своему, понимать сам может, до тех пор освободить не можем, пока дела наши государственные не укрепятся в том порядке, в котором они к благополучию империи нашей новое свое положение теперь приняли».
Отец отказался покинуть детей. Он еще несколько раз писал Екатерине, заклиная ее «кровавыми ранами и милосердием Христа» сжалиться над его семьей и дать ей свободу, но императрица ему больше не отвечала. Антон Ульрих скончался в Холомогорах в мае 1774 года. Свободу оставшиеся в живых отпрыски брауншвейгского семейства обрели только в начале 1780 года, когда Екатерина сочла, что они больше не представляют для нее опасности, и отправила их в Данию, к тетке Юлиане Марии, датской королеве. Поступок настоящего политика, циничного до мозга костей.
С княжной Таракановой она тоже обошлась сурово. По ее приказу Алексей Орлов, брат Григория Орлова, заманил авантюристку, сбежавшую за границу, на корабль. Ее привезли в Россию, поместили в каземат Петропавловский крепости и много месяцев допрашивали, пытаясь выяснить, по чьему приказу она действовала.
Екатерина сама составляет инструкцию для следователя. Она писала князю Головину, руководившему дознанием: «…велите к тому прибавить, что никто ни малейшего не имеет сомнения о том, что она авантюрьерка, и для того вы ей советуйте, чтоб она тону убавила и чистосердечно призналась в том, кто ее заставил играть сию роль, и откудова она родом, и давно ли плутни сии примышленны», и отправляла ему один лист «опросных пунктов» за другим, и придумывала все новые ловушки для несчастной самозванки. «Удостоверьтесь в том, действительно ли арестантка опасно больна, — писала Екатерина. — В случае видимой опасности, узнайте, к какому исповеданию она принадлежит, и убедите ее в необходимости причаститься перед смертию. Если она потребует священника, пошлите к ней духовника, которому дать наказ, чтоб он довел ее увещаниями до раскрытия истины; о последующем же немедленно донести с курьером».
Потом предлагала умирающей женщине брак с одним из поляков, сопровождавших ее на корабль и арестованным вместе с нею: «Не допрашивайте более распутную лгунью, — инструктировала она Голицына, — объявите ей, что она за свое упорство и бесстыдство осуждается на вечное заключение. Потом передайте Доманскому, что если он подробно расскажет все, что знает о происхождении, имени и прежней жизни арестантки, то будет обвенчан с нею и они потом получат дозволение возвратиться в их отечество. Если он согласится, следует стараться склонить и ее, почему Доманскому и дозволить переговорить о том с нею. При ее согласии на предложение — обвенчать их немедленно, чем и положится конец всем прежним обманам».
Княжна Тараканова стояла на своем: «Требуют теперь от меня сведений о моем происхождении, — писала она Голицыну, — но разве самый факт рождения может считаться преступлением? Если же из него хотят сделать преступление, то надо бы собрать доказательства о моем происхождении, о котором и сама я ничего не знаю. Меня обвиняют, что я называла себя дочерью императрицы. Если я называла себя этим именем, то не иначе, как в шутку, в тесном дружеском кружке, чтоб отделаться от вопросов, с которыми неотвязно приставали ко мне друзья мои. А разве слова, сказанные в минуту веселости, в виде шутки, могут считаться обвинением в преступлении? Я ничего не прошу, только возвратите мне свободу. Если вы меня освободите, я немедленно уеду в Оберштейн и о всем случившемся навеки сохраню глубочайшую тайну. Сделать это тем более возможно, что на корабле меня принимали за какую-то польскую даму. Вместо того чтобы предъявить мне положительные сомнения в истине моих показаний, мне твердят одно, и притом в общих выражениях, что меня подозревают, а в чем подозревают и на основании каких данных, того не говорят. При таком направлении следствия как же мне защищаться против голословных обвинений? Если останутся при такой системе производства дела, мне, конечно, придется умереть в заточении. Теперешнее мое положение при совершенно расстроенном здоровье невыносимо и ни с чем не может быть сравнено, как только с пыткой на медленном огне». Она родила в тюрьме младенца (возможно, сына Алексея Орлова) и скончалась от чахотки (а вовсе не погибла во время наводнения), так и не признавшись в своем обмане и не назвав настоящего имени.
Другие обвинения касаются не «криминала и злоупотребления властью», а политики и экономики.
При Екатерине снижался вес серебряного рубля, понижалась проба серебра в монетах, увеличивалась доля медных денег, составлявшая к концу ее правления почти половину денежной массы. В 1769 году Екатерина впервые ввела в оборот бумажные деньги — ассигнации, обеспечиваемые также медью. Большие расходы правительства на военные нужды привели к нехватке серебра в казне, и стало трудно осуществлять крупные платежи. Это, разумеется, породило соблазн печатать «необеспеченные» ассигнации. Когда бумажных денег становилось слишком много и в стране начиналась инфляция, то лишние ассигнации просто сжигали.
В своей поэме «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева» Алексей Константинович Толстой пишет о Екатерине:
Действительно, Екатерина указом от 14 мая (3 мая по старому стилю) 1783 года ввела на территории всей Малороссии крепостное право. Для украинских крестьян это означало 78 лет рабства, а для дворянства, ради симпатий которого и проводилась эта мера, — новый источник богатств.
Вообще, поддерживая имидж просвещенной монархини, Екатерина некоторое время «играла» с мыслью о хотя бы частичном освобождении крестьян. Но потом «дала себя убедить», что на свободе крестьяне пропадут, как малые дети без надзора. И лишь советовала: «Надо относиться к крестьянам так, чтобы человеколюбивыми поступками предупредить грядущую беду». И именно в екатерининское время закрепощение крестьян достигло высшей точки. Совсем не случайно Александр Сергеевич Пушкин называл ее «Тартюфом в юбке».
Императрица жестоко преследовала не только явных бунтовщиков, вроде Пугачева, но и всех, чье мнение она считала опасным. Примером может служить судьба Радищева, на которого императрица ополчилась за его книгу «Путешествие из Петербурга в Москву». Прочитав ее, Екатерина назвала Радищева «бунтовщиком хуже Пугачева» и велела судить его. Уголовная палата признала Радищева виновным в том, что он издал книгу, «наполненную самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный и умаляющими должное ко властям уважение, стремящимися к тому, чтобы произвесть в народе негодование противу начальников и начальства и, наконец, оскорбительными, неистовыми изражениями противу сана и власти царской», применила к Радищеву статьи Уложения о «покушении на государево здоровье», о «заговорах и измене» и приговорила его к смертной казни. Приговор, переданный в Сенат и затем в Совет, утвердили в обеих инстанциях и представлен Екатерине. Та милостиво заменила смертную казнь десятилетней ссылкой в Сибирь, в Илимский острог.
В личной жизни Екатерина частенько бывала совершенно невозможна. Она открыто издевалась над сыном, тиранила невесток, отобрала у Марии Федоровны ее старших детей, и, чтобы повидаться с ними та должна была каждый день ездить из Гатчины, где жил сосланный Екатериной Павел, в Петербург. Она переставляла своих внучек, как фигурки на шахматной доске, договариваясь то об одном, то о другом браке для них, и порой ставила их в весьма неудобное положение, заставляя страдать.
Словом она, несомненно, была самодуркой, но самодуркой имперского масштаба — самодержицей.
И все же время Екатерины неслучайно воспринималось многими как золотой век русский истории. Еще при жизни ее стали называть Великой вопреки ее желанию, и это «прозвище» оставили за ней и потомки.
На протяжении своего 34-летнего царствования (сопоставимого по продолжительности только с царствованием Ивана Грозного), Екатерина проводила одну и ту же программу и эта программа звучала вполне по-петровски: сделать Россию могучей, просвещенной и «конкурентоспособной» страной, тем игроком на мировой арене, с которым следовало считаться.
Она впервые создала в России единое ведомство, управлявшее государственными финансами. Она боролась с монополиями в торговле и в промышленности и стимулировала свободное предпринимательство. Специальным указом она дозволила каждому желающему заниматься производством или торговлей без специального разрешения от государства. Она восстановила организованные еще Петром купеческие гильдии, причем освободила гильдейских купцов от уплаты подушной подати. При Екатерине Россия начала экспортировать зерно в Европу.
При всем своем самодурстве Екатерина хорошо сознавала, что ей не удержаться на престоле без поддержки, по крайней мере, армии, дворянства и купечества. Но она прекрасно понимала, что, к примеру, интересы дворян-однодворцев входят в противоречие с интересами крупных землевладельцев, а купцы не так уж любят гвардию. И «чтобы все были при деле» и все были довольны, она создавала множество комиссий, вовлекая «представителей народа» в управление государством, но вовлекая их на своих условиях. Венцом этой политики стала так называемая Уложенная комиссия — развитие одной из идей Петра Ивановича Шувалова, специальный государственный орган, подготавливающий «уложения» — законы для рассмотрения и принятия их монархом, если на то будет монаршья воля.
Екатерина II придала этому мероприятию всероссийский размах и превратила его в еще один свой триумф. Члены, или депутаты, Комиссии выбирались от всей страны. Право избирать депутатов предоставлялось дворянам (по одному депутату от уезда), горожанам (по одному депутату от города), государственным и экономическим крестьянам (по одному депутату от провинции при трехступенчатых выборах: погост — уезд — провинция), оседлым «инородцам» (тоже по одному депутату). Кроме того, каждое центральное учреждение посылало в Комиссию по одному своему представителю. В итоге в Уложенную комиссию избиралось около 450 депутатов, из них 33 % составляли выборные от дворянства, 36 % — выборные от горожан (преимущественно купечества), около 20 % — выборные от сельского населения, 5 % — правительственные чиновники. В итоге от дворянства и городов было избрано 424 депутата, хотя они представляли едва 4 % от населения страны.
Екатерина составила для них «Наказ», неоднократно отмечая в нем, что в «столь обширном» государстве возможно лишь единоличное самодержавное правление и крайне опасно любое «раздробление и ослабление» власти, «ибо сохранение в целости Государства есть самый высочайший закон». «Государь есть самодержавный, — писала она, — ибо никакая другая, как только соединенная в его особе власть не может действовать сходно с пространством столь великого государства… Всякое другое правление не только было бы для России вредно, но и вконец разорительно». Комиссия создавалась ею, «дабы лучше нам узнать было можно нужды и чувствительные недостатки нашего народа». То есть Комиссия обладала лишь «совещательным голосом» и все же это один из первых опытов парламентаризма в России. В Комиссию подано около 1,5 тысяч наказов от дворян, от купечества, от черносошных, ясачных, приписных крестьян, от однодворцев, пахотных солдат и т. д. Многие наказы содержали жалобы на мздоимство канцелярских служителей, волокиту в правительственных учреждениях, предлагали вместо назначаемых правительством чиновников заполнять административные должности дворянами, избранными на уездных и провинциальных собраниях.
Комиссия начала свою работу с того, что преподнесла императрице адрес, в котором просила ее принять имя «Великой Екатерины, Премудрой и Матери Отечества». Екатерина в записке А. И. Бибикову по этому поводу писала: «Я им велела сделать Русской империи законы, а они делают апологии моим качествам». В конечном счете, она оставила за собой титул Матери Отечества (вероятно, вполне ее устраивавший, так как он устанавливал нерушимую связь между бывшей Анхальт-Цербтской принцессой и ее новым государством) и отклонила два других на том основании, что значение ее дел («Великая») определит потомство, а «Премудрым» может называться один Бог. Итогом работы Комиссии, заседавшей в 1767–1768 годах сначала в Москве, в Грановитой палате Кремля, а затем в Петербурге, стал целый ряд законопроектов, которые Екатерина в дальнейшем использовала в своей деятельности. Но она прервала работу Комиссии из-за начавшейся в 1768 году войны с Османской империей и больше «парламент» не созывала.
Хотя депутаты Комиссии получали жалование за свою работу и обладали судебным иммунитетом, но они не имели никаких реальных прав и полномочий, поэтому французский посол назвал работу Комиссии комедией, а A. C. Пушкин — «фарсой».
Но, благодаря этому эксперименту, в общественную жизнь России вошел «Наказ Уложенной комиссии», написанный Екатериной и проникнутый идеями французских просветителей, в частности «Духом законов» Монтескье. Он издавался не менее семи раз общим тиражом до пяти тысяч экземпляров. Указ требовал, чтобы «Наказ» читали в правительственных учреждениях наравне с «Зерцалом правосудия» петровского времени. Таким образом, Екатерина дала некий эталон государственности, от которого теперь сама не могла с легкостью отступить. В самой первой главе «Наказов», в частности, говорилось: «Россия есть Европейская держава. Доказательство сему следующее. Перемены, которые в России предпринял Петр Великий, тем удобнее успех получили, что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали со климатом и принесены были к нам смешением разных народов и завоеваниями чуждых областей. Петр Первый, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда такие удобности, каких он и сам не ожидал».
А во второй главе разъяснялось: «Какой предлог самодержавного правления? Не тот, чтоб у людей отнять естественную их вольность, но чтобы действия их направити к получению самого большого ото всех добра.
И так правление, к сему концу достигающее лучше прочих и при том естественную вольность меньше других ограничивающее, есть то, которое наилучше сходствует с намерениями, в разумных тварях предполагаемыми, и соответствует концу, на который в учреждении гражданских обществ взирают неотступно.
Самодержавных правлений намерение и конец есть слава граждан, государства и Государя.
Но от сея славы происходит в народе, единоначалием управляемом, разум вольности, который в державах сих может произвести столько же великих дел и столько споспешествовать благополучию подданных, как и самая вольность».
Пока это могло звучать, как простая декларация, не имевшая ничего общего с реальной политикой. Но так формировался идеал для будущих поколений. Идеал хотя и монархического, но все же гражданского государства. И еще очень нескоро, в следующем веке, обе эти силы: монархия и гражданское самосознание — войдут в непримиримое противоречие.
Во многом опираясь на результаты работы Уложенной комиссии, Екатерина провела губернскую реформу — то есть реформу местного самоуправления. Декларируя свою суверенную монаршую власть, Екатерина фактически создает на местах органы самоуправления. За созданием местных властей последовала ликвидация петровских коллегий. Фактически Петербург оставил за собой только дипломатию, военное дело и финансы. Страна делилась на 40 губерний, губернии — на уезды, и как губернские, так и уездные власти обладали определенной автономией в принятии решений. В конце XVIII века в уездах и губерниях начинают создавать свои школы, библиотеки, больницы. Самоуправление даже в половинчатом виде приносит свои плоды.
Кстати, при Екатерине началось интенсивное строительство каменных домов и государственных учреждений в провинции. Города стали расти не хаотично, а по единому архитектурному плану, составленному петербургскими архитекторами из специальной комиссии. Екатерина ввела «в моду» классический стиль, подражавший греческой и римской архитектуре, и вскоре новые центры городов наполнились домами с белыми колоннами и треугольными фронтонами и прямые широкие проспекты начали сходиться к главной площади, где находились присутственные места, пожарная каланча, торговые ряды. Такую планировку центра можно увидеть в Твери и в Костроме.
Екатерина открыла в России немало учебных заведений — от воспитательных домов для сирот до Института благородных девиц, который должен «поставлять» образованных фрейлин ко Двору и образованных матерей семейства в дворянские семьи. Причем Екатерина не ограничилась чисто формальной ролью патронессы, она действительно дружила с воспитанницами, переписывалась с ними и шутливо жаловалась в своих письмах: «Скажите… могу ли я отвечать каждой из вас отдельно на вашу болтовню? Есть ли к тому возможность? Вы говорите все, что вам придет в голову; вы поздравляете меня с моим праздником; вы журите меня за то, что я поехала на дачу; вы приглашаете меня смотреть на грязь вашего скверного сада; кроме того, вы наговорили столько вздору, что надо исписать целую стопу бумаги, чтобы на все подробно ответить вам. Поэтому отказываюсь от этого, но вы, сударыня, продолжайте: ваше перо, ваш слог и ваше сердце вполне соответствуют одно другому, и я действительно очень люблю вас…».
Вслед за Петербургом Екатерининские институты благородных девиц открылись в Москве, Харькове и в других губернских городах.
В 1768 году создана сеть городских школ и училищ. Академия наук, возглавляемая одной из сподвижниц императрицы Екатериной Дашковой (немало претерпевшей от своей государыни), вышла на европейский уровень. Основаны обсерватория, физический кабинет, анатомический театр, ботанический сад, инструментальные мастерские, типография, библиотека, архив. 11 октября 1783 года основана Российская академия, возглавляемая той же Дашковой и специализирующаяся на изучении русской словесности.
Екатерина активно вводила оспопрививание в России, приказав для общего примера сделать прививку себе, своему сыну, невестке и внукам.
В конце жизни Екатерину ожидало потрясение — Великая французская революция. Конечно, это стало потрясением для всей Европы от мала до велика, но, очевидно, монархи принимали казнь своих «коллег» особенно близко к сердцу.
У Екатерины были и свои личные причины тяжело переживать это событие.
Уже арестованная Мария Антуанетта в панике писала ей: «Государыня и сестра моя! Я пользуюсь первой надежной оказией, чтобы выразить вашему величеству чувство благодарности, преисполняющей мою душу, за все то участие к нашему ужасному положению, которое вы непрестанно выказываете. Но сердце мое оставалось бы неудовлетворенным, если бы оно не открылось вам полностью, с доверием, к которому так располагают и ваше участие, и благородство вашей души, и ваш возвышенный характер. Мы предоставлены всецело самим себе, не имеем около себя никого, на кого мы могли бы положиться, и я хочу попытаться сама обрисовать вам наше положение, прося заранее снисхождения вашего величества, — я плохо разбираюсь в политике, мне незнаком ее язык, влечение сердца одно лишь руководит мной». И просила Екатерину поторопить европейских монархов, чтобы те поспешили им на помощь. «В этих целях мы пишем королям Испании и Швеции, на расположение которых к нам мы всецело можем рассчитывать, основываясь на открытом и благородном образе их действий. Король должен также написать прусскому королю, чтобы поблагодарить его за выраженную им готовность, но он не будет входить в подробности относительно наших планов. Не откажите оказать нам добрую услугу перед этим двором, а также перед датским двором и повлияйте на императора, чтобы он, наконец, проявил себя в отношении нас, как подобает брату. Как видите, ваше величество, я злоупотребляю доверием, которое вы мне внушаете, но для меня явилось бы большим удовлетворением быть обязанной нашим счастием государыне, которая уже приобрела своим возвышенным характером чувства моей привязанности и восхищения. Мне будет чрезвычайно приятно присоединить к ним также и чувство благодарности», — так заканчивала Мария Антуанетта свое письмо.
Екатерина, хоть и обещала ей помощь на словах, но не сделала ничего, да еще и бросила в раздражении, что королева и король «отстранили всех, кому следовало бы окружать трон, и заявляют, что около них одна сволочь».
Возможно, теперь она чувствовала, что ее совесть неспокойна.
Она совершает поворот во внутренней политике от идеалов просвещения к тому, что мы назвали бы сейчас «административно-командной системой», а на международной арене, по выражению Ключевского, «Россия заговорила с Европой в повелительном тоне». Позже один из сподвижников Екатерины граф Безбородко скажет: «При матушке ни одна пушка в Европе не смела выстрелить без нашего позволения». Екатерина не боялась решать политические вопросы военным путем, и при ней выросла целая плеяда славных военачальников: Алексей Григорьевич Орлов, Петр Александрович Румянцев, Петр Иванович Панин, Николай Васильевич Репнин, адмирал Самуил Карлович Грейг (при Екатерине русский флот пришлось создавать фактически заново, и Грейг по приглашению Екатерины и по разрешению английской короны приехал в Россию помогать в этом деле), Федор Федорович Ушаков и, конечно же, Александр Васильевич Суворов. И она умела ценить их по достоинству.
Во время русско-турецких войн она писала: «Когда война сия продолжится, то царскосельский мой сад будет походить на игрушечку. После каждого воинского деяния воздвигается в нем приличный памятник». И действительно, «результатом» этих войн стало появление в Царском Селе Чесменской колонны, Морейской колонны, и Кагульского обелиска с надписью: «Под предводительством генерала графа Петра Румянцева Российское воинство числом семнадцать тысяч обратило в бегство до реки Дуная турецкого визиря Галиль-бея с силою полторастатысячною», Башни-руины, на замковом камне которой высечена надпись: «На память войны, объявленной турками России, сей камень поставлен». Уже при Павле осуществлен еще один проект Екатерины — установлен на Васильевском острове памятник главнокомандующему русской армией, так и названный: «Румянцева победам», а Россия получила такую «игрушечку», как Крым и Северное Причерноморье, и главное — выход к Черному морю. Таким образом, Екатерина осуществила мечту Петра I.
Одновременно со второй турецкой войной Россия вела военные действия в Польше, подавляя восстание Тадеуша Костюшко. Суворов узнал о том, что ему присвоено звание фельдмаршала, когда отправил Екатерине донесение: «Всемилостивейшая Государыня! Ура! Варшава наша», а государыня ответствовала: «Ура! Фельдмаршал Суворов!». Позже она написала: «Мое правило не производить никого не в очередь, но вы завоевали чин фельдмаршала в Польше».
Будучи очень скромным и невзыскательным во всем, что касалось удобств, Суворов вовсе не был так же скромен, когда речь заходила о наградах и почестях. «Мечта о подвиге — отдых героя», — говаривал он.
Современники рассказывали, что, получив такое приятное известие о повышении, Суворов стал прыгать через стулья и считать на пальцах генерал-аншефов, которых он опередил: «Салтыков позади, Долгорукий позади, Каменский позади, а мы впереди!».
Но в Польше и Белоруссии Суворова называли палачом и «цепным псом Екатерины». Другие же считают, что Суворов — спаситель Варшавы и всей Польши от мятежников. Сам магистрат Варшавы, просивший русских скорее вступить в город, от имени горожан поднес Суворову табакерку с лаврами из бриллиантов и надписью: «Варшава своему избавителю». «На самом берегу, при переходе моста, — рапортовал Суворов Румянцеву, — магистрат и все мещанство, выйдя навстречу победителям с хлебом и солью, поднесли городские ключи. Берег, улицы, площади — все были усыпаны народом, повсюду кричали: „Виват Екатерина!“».
Магистрат вернул Суворову до 1400 томившихся в польском плену русских, военных и чиновников. Восставшие возвращались в столицу «целыми бригадами, батальонами, эскадронами и ротами, слагая оружие». «Так кампания кончена! — рапортовал Суворов. — Везде спокойно, войск польских больше не существует, только его величеству королю оставлено гвардии 600 пехоты и 400 кавалерии. Сверх того в Варшаве 300 полицейских солдат». А всего за время царствования Екатерины к России были присоединены Курильские острова, Калмыцкое ханство, Осетия, Крым, Правобережная Украина и Белоруссия, Курляндия, Литва и Западная Волынь. Население России за счет территориальных захватов возросло более чем на 7 000 000. Значительно увеличилась также территория России: к ней присоединились как южные плодородные земли, так и западные, густо населенные. Но эти присоединения таили в себе много политических и национальных конфликтов и создали потомкам Екатерины много проблем. В частности, та же Польша на протяжении всего XIX века оставалась «горячей зоной», и многие поляки ушли в революционное движение, именно руководствуясь идеей национального освобождения и возрождения польской государственности. Хотя, разумеется, бранить Екатерину за подобную «непредусмотрительность» было бы глупо, несмотря на то, что она сама предсказывала в своих записках, что когда-нибудь потомки упрекнут ее за уничтожение польского государства.
Голливудский фильм о Екатерине, снятый режиссером Джозефом фон Штернбергом и посвященный заговору, приведшему императрицу на престол, в котором главную роль играла Марлен Дитрих, назывался «Распутная императрица» (точнее, «императрица-блудница, сидящая на звере багряном» — библейская аллюзия) и имел в прокате подзаголовок «Армия любовников». Действительно, слухи о любвеобильности русской императрицы ходили еще с екатерининских времен и ходят до наших дней. Несомненно одно, Екатерина, как и Елизавета, а может, и еще лучше, умела выбирать приближенных, и многие ее фавориты немало потрудились для чести и славы России. Но были среди них и те, кого Екатерина попросту использовала, и те, к кому она привязалась не за их блестящий ум и способности, а просто за доброе сердце или за красоту.
Первым ее фаворитом считается тот самый Сергей Салтыков, которого она не раз упоминает в своих записках и которого «выставляет» отцом Павла. Сергей Васильевич принадлежал к старинному дворянскому роду Салтыковых, ветви боярского рода Морозовых. Его отец верно служил Елизавете, и сына еще в юности взяли ко Двору и назначили в свиту Петра Федоровича. Салтыков был женат на фрейлине императрицы, Матрене Павловне Балк, внучатой племяннице Анны Монс. Когда при Дворе против Салтыкова возникли разные интриги и сплетни, Петр Федорович явился его горячим защитником перед императрицей Елизаветой. Но после рождения великого князя Павла Салтыкова отослали к шведскому Двору, а оттуда отправили в Гамбург, где он стал всеобщим любимцем и остаток своей жизни повел при разных европейских Дворах.
Другой фаворит, которого Екатерина завела еще при жизни Елизаветы Петровны — Станислав Август Понятовский, четвертый сын каштеляна краковского Станислава Понятовского и Констанции Понятовской, урожденной княжны Чарторыйской. Он учился в Европе и в качестве личного секретаря английского посланника Вильямса приехал в Россию, а в 1757–1762 годах был аккредитован при русском Дворе в качестве посла Саксонии. Тогда на него и обратила внимание юная великая княгиня.
В своих мемуарах Екатерина рассказывает такой анекдот: когда общество гостило в Ораниенбауме, некий граф Горн, шведский дипломат, вместе с нею и Понятовским пришли во внутренние покои Большого ораниенбаумского дворца. «Когда мы пришли в мой кабинет, — пишет Екатерина, — моя маленькая болонка прибежала к нам навстречу и стала сильно лаять на графа Горна, но когда она увидела графа Понятовского, то я думала, что она сойдет с ума от радости… Граф Горн понял, в чем дело, и, когда я проходила через комнаты, чтобы вернуться в зал, граф Горн дернул графа Понятовского за рукав и сказал: „Друг мой, нет ничего более предательского, чем маленькая болонка; первая вещь, которую я делал с любимыми мною женщинами, заключалась в том, что дарил им болонку, и через нее-то я всегда узнавал, пользовался ли у них кто-нибудь большим расположением, чем я. Это правило верно и непреложно. Вы видите, собака чуть не съела меня, тогда как не знала, что делать от радости, когда увидела вас, ибо нет сомнения, что она не в первый раз вас здесь видит“. Граф Понятовский стал уверять, что все это его фантазия, но не мог его разубедить. Граф Горн ответил ему только: „Не бойтесь ничего, вы имеете дело со скромным человеком“».
При этом она не забывает упомянуть, что ее супруг в это время «был всецело занят мыслью о свадьбе одного егеря, куда он хотел идти на попойку».
Когда Екатерина взошла на престол, польский король находился уже в преклонном возрасте, и стало ясно, что он скоро умрет. А поскольку новый король должен был прийти к власти в результате выборов, что давало большое пространство для маневра. За право посадить на польский престол свою «креатуру» традиционно боролись Россия и Франция, Пруссия и Австрия.
В том же письме к Понятовскому, в котором она рассказывает о смерти Петра III, Екатерина пишет: «Я отправлю немедленно графа Кейзерлинга послом в Польшу, чтобы сделать вас королем». У Екатерины оказалось достаточно денег, чтобы посадить Понятовского на трон. Позже, когда она бывала недовольна его политикой, она вводила в Польшу войска, а образумив бывшего фаворита, возвращала их в Россию.
После подавления восстания Тадеуша Костюшко солдаты Суворова привезли Станислава Августа в Гродно под опеку и надзор российского наместника, где он и подписал акт отречения от престола Речи Посполитой 25 ноября 1795 года, в день именин российской императрицы.
Последние годы жизни провел в Санкт-Петербурге, в Мраморном дворце, где и скончался в 1798 году. Понятовский похоронен с королевскими почестями в храме Святой Екатерины Александрийской на Невском проспекте.
Значительную роль в судьбе Екатерины сыграли братья Орловы — одни из самых активных сподвижников во времена переворота. Один из братьев — Григорий — окончил Сухопутный шляхетский корпус и вышел офицером в Пехотный гвардейский полк. Во время Семилетней войны Григорий сумел отличиться: в сражении при Цорндорфе, получив три ранения, не покинул поля боя. Вернувшись в Петербург, он прославился как забияка, бретер и похититель женских сердец. Из уст в уста передавалась история, что, будучи адъютантом графа П. И. Шувалова, он соблазнил любовницу своего начальника (по иронии судьбы дама — княгиня Куракина). За эту шалость Орлов едва не угодил в Сибирь, но великая княгиня Екатерина заступилась. Между красавцем-офицером (Орлов действительно был признанным красавцем своего времени) и Екатериной завязался роман.
В апреле 1762 года Екатерина, на тот момент супруга императора Петра III, родила от Орлова сына Алексея, которого позже сам император Павел признает своим братом. Младенца тут же увезли из Петербурга, однако позднее он воспитывался неподалеку от Гатчины, в Елизаветине, вырос, как и отец, беспечным кутилой и прославился только тем, что стал родоначальником рода Бобринских.
После победы Екатерины Григорий Орлов возведен в графское достоинство, произведен в генерал-майоры, пожалован званием действительного камергера, орденом Св. Александра Невского и получил в награду шпагу, богато украшенную бриллиантами. В день своей коронации, 22 сентября (3 октября) 1762 года, императрица Екатерина II произвела генерал-майора Григория Григорьевича Орлова в генерал-поручики и назначила своим генерал-адъютантом. Ему пожаловали Гатчину, где при нем начал строиться дворец, напоминающий своей архитектурой замок Бленем в Англии.
Бленем возвели в 1705 году, по решению парламента, для Чарльза Спенсера, третьего графа Сандерленда — крупного государственного деятеля и полководца, одержавшего ряд важных побед в войне Англии и Франции за испанское наследство. Бленем был преподнесен графу парламентом в благодарность за его выдающиеся труды на благо отечества. Вероятно, охотничий замок в Гатчине неслучайно напоминал поместье Спенсера. Екатерина хотела лишний раз подчеркнуть, что Григорий Орлов сделал для России не меньше, чем Чарльз Спенсер для Англии.
После гибели Петра III, когда Екатерина стала самодержицей, ходили упорные слухи, что она выйдет замуж за Григория Григорьевича, однако Екатерина, по всей видимости, сочла такой ход слишком рискованным, тем более что один из приближенных намекнул ей, что Россией может управлять вдова императора, но не госпожа Орлова. И Орлов остается просто сановником и ближайшим другом императрицы. Он возглавляет канцелярию опекунства иностранных колонистов, становится президентом Императорского вольного экономического общества к поощрению в России земледелия и домостроительства и первое время содержит его на собственные средства, обсуждает вопрос: «Полезно ли даровать собственность крестьянам?».
В 1771 году Григорий Орлов послан в Москву «с полною мочию» для прекращения эпидемии чумы. Он установил карантин и начал выплачивать денежное вознаграждение всем, кого выписывали из больниц. Теперь больные уже не прятались по домам, заражая окружающих, и эпидемия вскоре сошла на нет. Екатерина с триумфом встретила Григория в Царском Селе и велела воздвигнуть ворота, на которых написали: «Орловым от беды избавлена Москва».
Позднее у императрицы появились новые фавориты. Тем временем Орлов, по приказу императрицы, и без особого успеха пытался подписать мир с турками на конгрессе в Фокшанах. После отнюдь не триумфального возвращения он получил письмо от августейшей подруги, в котором она советовала: «Вам нужно выдержать карантин, и я предлагаю вам избрать для временного пребывания ваш замок Гатчину».
Орлов пытался разбудить угасшие чувства Екатерины, даже подарил ей знаменитый алмаз в 199 карат, купленный им в Амстердаме за 400 000 золотых рублей и названный его именем, но Екатерина уже закрыла для себя эту страницу своей биографии.
В 1777 году Григорий Григорьевич отступился от своей прежней любви и страстно полюбил другую Екатерину — свою двоюродную сестру Екатерину Николаевну Зиновьеву. Поначалу Святейший Синод отказывался признать их брак, но императрица настояла на том, чтобы Орлову позволили жениться. Однако конец этой истории — трагический: Екатерина Орлова оказалась бесплодной, супруги путешествовали за границей от врача к врачу, но все было тщетно. Графиня скончалась пять лет спустя, а Григорий Орлов сошел с ума и умер в своем имении Нескучное.
Князь Потемкин, несомненно, занимал в жизни Екатерины совершенно особое место, сопоставимое с местом Разумовского при Елизавете. Недаром молва их обоих считала не только тайными любовниками, но и мужьями императриц.
Потемкин принадлежал к старинному дворянскому роду, происходившему из Польши и начавшему служить еще московским царям, один из Потемкиных — Петр Иванович — известный в XVII веке дипломат. Отец Григория состоял на военной службе, участник Полтавской битвы и Прутского похода Петра I, имел дом в Москве и усадьбу под Смоленском, где и родился, и вырос будущий светлейший князь — единственный сын и наследник.
Юный Григорий Александрович учился в недавно открытом Московском университете, где «куролесил по молодости», но куролесил по-особому. Лев Энгельгардт, семья которого породнилась с семьей Потемкина, вспоминал: «Поэзия, философия, богословие и языки латинский и греческий были его любимыми предметами, он чрезвычайно любил состязания и сие пристрастие осталось у него навсегда. Во время своей силы он держал у себя ученых раввинов, раскольников и всякого звания ученых людей. Любимое его было упражнение: когда все разъезжались, призывал их к себе и стравливал, так сказать, а между тем сам изощрял себя в познаниях». Окончив университет, Потемкин отправился в Петербург и поступил на военную службу в Кавалергардский полк.
Он вступил в заговор, который привел на трон Екатерину, но по молодости держался отнюдь не на первых ролях. Тем не менее, императрица заметила его и, оценив его способности, приблизила к себе, одарила крепостными крестьянами, назначала на должности в различных министерствах и ведомствах. Вскоре придворные замечают, что Потемкин поставил себе целью завоевать сердце новой государыни. Один из мемуаристов, Павел Федорович Карабанов, автор сборника «Исторические рассказы и анекдоты, записанные со слов именитых людей», пишет: «Потемкин, при восшествии на престол Екатерины, весьма способствовал в приведении солдат к присяге и пожалован в подпоручики, а потом в камер-юнкеры. Желание обратить на себя внимание императрицы никогда не оставляло его: стараясь нравиться ей, ловил ее взгляды, вздыхал, имел дерзновение дожидаться в коридоре; и, когда она проходила, упадал на колени и, целуя ей руку, делал некоторого рода изъяснения. Она не противилась его движениям. Орловы стали замечать каждый шаг и всевозможно противиться его предприятию».
Но тут с красавцем камер-юнкером случилось несчастье: из-за ошибочного лечения он потерял глаз. В свете ходили слухи, что это была не ошибка лекаря, а козни братьев Орловых, не желавших видеть близ императрицы слишком ретивого молодого человека.
«Потемкин в отчаянии уклонился от двора, под видом болезни, и жил уединенно в полку своем; — продолжает Карабанов, — тут предположил было идти в монахи, надевал нарочно сделанную архиерейскую одежду и учился осенять свечами. Екатерина расспрашивала о нем, посылала узнать о здоровье. Однажды, проезжаясь с Григорием Орловым, приказала остановиться против его жилища; Орлов был послан для свидания, а Потемкин, избегая оного, скрылся через огород к полковому священнику, с которым делил время. Императрица пожелала его увидеть, и он снова показался у двора. Началось сватанье на фрейлине графине Елизавете Кирилловне Разумовской с намерением привлечь к тому Екатерину».
В 1769 году Потемкин отправился добровольцем на турецкую войну, где отличился под Хотином, успешно участвовал в битвах при Фокшанах, Ларге и Кагуле, разбил турок при Ольте, сжег Цыбры. Екатерина посылает ему письма, в которых напоминает: «Я уверена, что все то, чего вы сами предприемлете ничему другому приписать не должно, как горячему Вашему усердию ко мне персонально и вообще к любезному Отечеству, которого службу Вы любите. Но как с моей стороны я весьма желаю ревностных, храбрых, умных и искусных людей сохранить, то Вас прошу попустому не даваться в опасности. Вы, читав сие письмо, может статься зделаете вопрос, к чему оно писано? На сие Вам имею ответствовать: к тому, чтоб Вы имели подтверждение моего образа мысли об Вас, ибо я всегда к Вам весьма доброжелательна».
Позже она напишет для него «Чистосердечную исповедь», в которой расскажет обо всех своих романах, что были до встречи с Потемкиным, а в конце признается: «Потом приехал некто богатырь. Сей богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен был так, что услыша о его приезде, уже говорить стали, что ему тут поселиться, а того не знали, что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением, чтоб не вовсе слепо по приезде его поступать, но разбирать, есть ли в нем склонность, о которой мне Брюсша сказывала, что давно многие подозревали, то есть та, которую я желаю, чтоб он имел. Ну, Госп[один] Богатырь, после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих. Изволишь видеть, что не пятнадцать, но третья доля из сих: первого по неволе да четвертого из дешперации [отчаяния] я думала на счет легкомыслия поставить никак не можно; о трех прочих, есть ли точно разберешь, Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и есть ли б я в участь получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви. Сказывают, такие пороки людские покрыть стараются, будто сие произходит от добросердечия, но статься может, что подобная диспозиция сердца более есть порок, нежели добродетель. Но напрасно я сие к тебе пишу, ибо после того взлюбишь или не захочешь в армию ехать, боясь, чтоб я тебя позабыла. Но, право, не думаю, чтоб такую глупость зделала, и есть ли хочешь на век меня к себе привязать, то покажи мне столько же дружбы, как и любви, а наипаче люби и говори правду».
Ходили слухи, что Екатерина и Потемкин тайно обвенчались. Историки также полагают, что такая свадьба состоялась. Произошло это где-то между весной 1774-го и зимой 1775 года, то ли «в церкви Сампсония, что на Выборгской стороне», то ли в имении Екатерины Пелла, то ли в храме Вознесения Господня в Сторожах, у Никитских ворот.
В 1774 году Потемкин назначается губернатором Новороссии. Граф Роже де Дама, находившийся в это время в Елисаветграде (ныне — Кировоград) и бывший свидетелем деятельности Потемкина, писал: «Я ежечасно сталкиваюсь с новыми, фантастическими азиатскими причудами князя Потемкина. За полчаса он перемещает целую губернию, разрушает город, чтобы заново отстроить его в другом месте, основывает новую колонию или фабрику, переменяет управление провинцией, а затем переключает все свое внимание на устройство праздника или бала…». В 1787 году Екатерина вместе со своим Двором и иностранными дипломатами предприняла поездку в Крым, осмотрела построенный Потемкиным Херсон, ночевала в ханском дворце в Бахчисарае, наблюдала за маневрами флота в бухте Севастополе. Она написала: «Я всем обязана князю Потемкину. Надеюсь, теперь никто не назовет его ленивым». С этим путешествием связана легенда о «потемкинских деревнях». Якобы Потемкин понастроил вдоль дороги фальшивых деревень с актерами, переодетыми в крестьян, чтобы внушить Екатерине, что Новороссия успешно заселяется. В самом деле, Потемкин заботился о том, чтобы развлекать Екатерину и ее гостей, а развлечения XVIII века часто включали в себя костюмированные представления. Например, уже в Крыму, неподалеку от Балаклавы, Екатерину встретила… рота амазонок, одетых в бархатные юбки малинового цвета с бахромой и курточки зеленого цвета с золотыми галунами, на головах амазонок — белые тюрбаны. Это были сто благородных жен и дочерей балаклавских греков, под предводительством 19-летней Елены Ивановны Сарандовой, решившие таким образом поприветствовать императрицу. Идея эта принадлежала Потемкину. Вполне возможно, что на пути Екатерины попадались и «фальшивые деревни», подобные тем, какие строили в Павловске Павел и Мария Федоровна, но речь ни в коем случае не шла об обмане, гости прекрасно отдавали себе отчет, что видят представление, предназначенное для отдыха и развлечения.
После «воцарения» Потемкина в Крыму, его стали называть «соправителем Российской империи». Григорий Александрович вместе с Екатериной мечтал об освобождении Константинополя и Греции. Во исполнение этого плана и была начата вторая война с Турцией, где блистал Суворов. Конец 1788-го и 1789 год стали временем решительных побед — сначала при Фокшанах, затем на реке Рымник, потом девятидневный штурм считавшейся неприступной крепости Измаил. Екатерина писала Потемкину: «За ушки взяв тебя обеими руками, мысленно тебя целую». В честь этой победы устроили праздник в новом Таврическом дворце, восхитивший и Екатерину, и всех гостей.
Но Потемкина все чаще одолевали тревожные предчувствия. Лев Энгельгардт рассказывал об одном из обедов у Потемкина: «Однажды князь за столом был очень весел, любезен. Говорил, шутил, а потом вдруг стал задумчив, грустен и сказал: „Может ли человек быть счастливее меня? Все, чего я желал, все прихоти мои исполнялись, как будто каким очарованием: хотел чинов — имею; орденов — имею; любил играть — проигрывал суммы несчетные; любил давать праздники — давал великолепные; любил покупать имения — имею; любил строить дома — построил дворцы; любил дорогие вещи — имею столько, что ни один частный человек не имеет так много и таких редких; словом, все страсти мои в полной мере выполнялись“. Проговорив это, он бросил фарфоровую тарелку на пол, разбил ее вдребезги, ушел в спальню и заперся».
Теперь между Потемкиным и Екатериной то и дело случались размолвки. И именно царственная повелительница половины мира просила прощения у строптивого князя, пытаясь склеить то, что было им в запальчивости разрушено. Она много раз писала Потемкину письма, наподобие этого: «Голубчик мой, Гришенька мой дорогой, хотя ты вышел рано, но я хуже всех ночей спала и даже до того я чувствовала волнение крови, что хотела послать по утру по лекаря пустить кровь, но к утру заснула и спокойнее. Не спроси, кто в мыслях: знай одиножды, что ты навсегда. Я говорю навсегда, но со временем захочешь ли, чтоб всегда осталось и не вычернишь ли сам. Великая моя к тебе ласка меня же стращает. Ну, добро, найду средство, буду для тебя огненная, как ты изволишь говорить, но от тебя же стараться буду закрыть. А чувствовать запретить не можешь. Сего утра по Вашему желанию подпишу заготовленное исполнение-обещанье вчерашнее. Попроси Стрекалова, чтоб ты мог меня благодарить без людей, и тогда тебя пущу в Алмазный, а без того, где скрыть обоюдное в сем случае чувство от любопытных зрителей. Прощай, голубчик».
И хотя императрица замечала: «Мы ссоримся о власти, а не о любви», в конце концов они поняли, что не могут ужиться вместе и настала пора расстаться. Но Потемкин остался ближайшим другом и советником Екатерины, и сам предлагал ей новых фаворитов.
Александр Сергеевич Пушкин записал такой рассказ своей знакомой, родственницы Натальи Николаевны Гончаровой, Натальи Кирилловны Загряжской, бывшей дочерью генерал-фельдмаршала К. Г. Разумовского и фрейлиной Екатерины: «Потемкин приехал со мною проститься. Я сказала ему: „Ты не поверишь, как я о тебе грущу“. — „А что такое?“ — „Не знаю, куда мне будет тебя девать“. — „Как так?“ — „Ты моложе государыни, ты ее переживешь; что тогда из тебя будет? Я знаю тебя, как свои руки: ты никогда не согласишься быть вторым человеком“. Потемкин задумался и сказал: „Не беспокойся; я умру прежде государыни; я умру скоро“. И предчувствие его сбылось. Уж я больше его не видала».
Он верно угадал свою судьбу: в октябре 1791 года Екатерина писала Гримму: «Снова страшный удар разразился над моей головой. После обеда, часов в шесть, курьер привез горестное известие, что мой выученик, мой друг, можно сказать, мой идол, князь Потемкин-Таврический, умер в Молдавии, от болезни, продолжавшейся почти целый месяц».
Ссорясь с Орловым, а потом с Потемкиным, Екатерина находила утешение у менее своенравных и взыскательных фаворитов. Одним из них — Александр Семенович Васильчиков. Его, как и Потемкина, Екатерина заметила, когда он стоял в карауле в Царском Селе. Прусский посланник Сольмс писал в Берлин: «Не могу более сдерживаться и не сообщить Вашему Величеству об интересном событии, которое только что случилось при этом дворе. Отсутствие графа Орлова обнаружило весьма естественное, но тем не менее неожиданное обстоятельство: Ее Величество нашла возможным обойтись без него, изменить свои чувства к нему и перенести свое расположение на другой предмет. Конногвардейский корнет Васильчиков, случайно отправленный с небольшим отрядом в Царское Село для несения караулов, привлек внимание своей государыни, совершенно неожиданно для всех, потому что в его наружности не было ничего особенного, да и сам он никогда не старался выдвинуться и в обществе очень мало известен. При переезде царского двора из Царского Села в Петергоф Ее Величество в первый раз показала ему знак своего расположения, подарив золотую табакерку за исправное содержание караулов. Этому случаю не придали никакого значения, однако частые посещения Васильчиковым Петергофа, заботливость, с которой она спешила отличить его от других, более спокойное и веселое расположение ее духа со времени удаления Орлова, неудовольствие родных и друзей последнего, наконец множество других мелких обстоятельств открыли глаза царедворцам. Хотя до сих пор все держится в тайне, никто из приближенных не сомневается, что Васильчиков находится уже в полной милости у императрицы; в этом убедились особенно с того дня, когда он был пожалован камер-юнкером».
Посла того как в жизни Екатерины появился Потемкин, Васильчиков получил пенсию 20 тысяч рублей и еще 50 тысяч на устройство дома в Москве. Прославился как коллекционер живописи, так и не женился, и умер, завещав все свое состояние племяннице.
Короткий роман случился у императрицы с ее кабинет-секретарем графом Петром Васильевичем Завадовским. Петр Васильевич служил графу Румянцеву, в 1775 году сопровождал его в Санкт-Петербург, где его представили императрице. Но «фавор» его был коротким — через год, вследствие интриг Потемкина и княгини Дашковой, его удалили от Двора.
С годами Екатерина, взявшая на себя роль просветительницы России, стала увлекаться просвещением своих юных фаворитов, мечтая «вылепить» из них идеального человека.
Ее первый «педагогический опыт» — красавец серб Семен Гаврилович Зорич, храбрый гусар, участник первой русско-турецкой войны, в 1775 году вернувшийся в Россию и ставший адъютантом Потемкина. По его протекции Зорича представили Екатерине II и в августе 1777 года он уже пожалован во флигель-адъютанты к императрице, месяцем позже произведен в генерал-майоры и назначен шефом Ахтырского гусарского полка. Но Екатерина вскоре разочаровалась в своем «протеже», Зорич не желал совершенствовать свой ум и душу, а проводил все дни за игрой в карты. Он был уволен в отставку с большим вознаграждением, пожалован 7 тысячами крестьян и поселился в подаренном ему Екатериной II местечке Шклове. Однако, видимо, уроки Екатерины все же не пропали даром, а, хоть и краткое, пребывание при Дворе «пообтесало» лихого рубаку. Недалеко от своего имения на собственные средства он основал Шкловское благородное училище и завел в своем имении крепостной театр.
Вторую попытку Екатерина предприняла с Иваном Николаевичем Римским-Корсаковым. Он также был военным: начинал службу в Кирасирском полку и участвовал в Польской кампании. Также один из ставленников Потемкина, Римский-Корсаков 1 июня 1778 года назначается флигель-адъютантом к императрице, затем произведен в действительные камергеры, генерал-майоры и в генерал-адъютанты, а польский король Станислав Понятовский пожаловал ему орден Белого Орла. Восхищенная его красотой Екатерина писала Гримму, что Корсаков «никогда… не делал жеста или движения, которое не было бы полно благородства и грации». И добавляла: «Он сияет, как солнце, и разливает свой блеск вокруг себя», и полагала, что его «следовало бы брать, как модель, всем скульпторам, живописцам; все поэты должны воспевать красоту Римского-Корсакова». Кроме того, он обладал хорошим голосом и так прекрасно играл на скрипке, что, по словам Екатерины, «все — не только люди, но и животные — заслушиваются его игрой». Разочарование оказалось еще болезненнее, Иван Николаевич не только был кутилой, он еще и приударял за придворными дамами, и в октябре 1779 года его удалили от Двора.
Не разочаровал императрицу только юный Александр Дмитриевич Ланской. В 1779 году его приблизили ко Двору, сделали флигель-адъютантом и действительным камергером. Под руководством Екатерины он изучал историю искусств. Современники вспоминали о нем, как о человеке искреннем, верном и нечестолюбивом, любившем именно женщину, а не императрицу. Но уже в 1784 году в возрасте 26 лет Ланской внезапно скончался в Царском Селе от скарлатины.
Императрица очень горевала, в тот год она не возвращалась в Царское Село, редко выходила на люди и была так грустна, что пришлось даже вызывать Потемкина, чтобы он ее утешил. В память о Ланском Екатерина воздвигла стелу недалеко от дворца. Именно рядом с этой стелой ее и встречает Маша Миронова — героиня романа A. C. Пушкина «Капитанская дочка».
Еще один фаворит Екатерины — Александр Петрович Ермолов. 15-летнего мальчика Екатерина впервые увидела во время своего путешествия по Волге в 1767 году, когда гостила в имении его отца. Она забрала мальчика в Петербург, где он стал адъютантом Потемкина, а спустя почти 20 лет он на короткое время становится фаворитом Екатерины. В 1784 году пожалован во флигель-адъютанты, а уже в феврале 1785 года переехал во дворец; в 1794 году произведен в генерал-майоры. Современники вспоминают о Ермолове как о неглупом, чрезвычайно добром человеке и в то же время угрюмом, неразговорчивом, но при случае не стеснявшемся «резать правду-матку». Екатерина, любившая более утонченное обращение, вскоре разочаровалась в нем и предложила ему 29 июня 1786 года отправиться за границу в путешествие. Вернувшись в Россию, Ермолов поселился в Москве, в своем доме на Тверской, и здесь около 1790 года женился на богатой княжне Елизавете Михайловне Голицыной, которая родила ему трех детей.
Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов приходился Потемкину родственником и, благодаря его покровительству, попался на глаза Екатерине, которой очень понравился своей красотой и скромностью. В 1786 году Дмитриев-Мамонов произведен из капитан-поручика гвардии прямо в полковники и сделан флигель-адъютантом императрицы; в том же году пожалован чином генерал-майора и званием действительного камергера и получил помещение в Зимнем дворце. Он сопровождал Екатерину во время ее поездки в Крым. Но потом Александр влюбился во фрейлину княжну Дарью Щербатову и признался в этом императрице. Екатерина устроила влюбленным пышную свадьбу и велела покинуть столицу. Молодая чета поселилась в Москве. Позже Александр пытался вернуть расположение императрицы, но не преуспел в этом.
И наконец, последний фаворит Екатерины — Платон Александрович Зубов — личность, несомненно, яркая и весьма своеобразная. Сын провинциального вице-губернатора Александра Николаевича Зубов, он быстро сделал военную карьеру благодаря покровительству друга своего отца, графа H. H. Салтыкова, воспитателя великих князей Александра и Константина. Именно граф Салтыков устроил Платона командиром конногвардейцами, отправлявшимися в Царское Село для несения караула. Расчет оправдался — Екатерина обратила внимание на дюжего 22-летнего красавца вахмистра. С этого дня буквально золотой дождь посыпался на молодого человека. Уже через три дня Зубов получил 10 тысяч рублей и перстень с портретом императрицы, а еще через десять дней произведен в полковники, пожалован во флигель-адъютанты ее императорского величества и поселился во дворце.
Современники отмечали, что Платон «не имеет ни беглого ума, ни пространных способностей», но Екатерина надеялась «развить и просветить» его. Потемкину она писала: «Это очень милое дитя, неглуп, имеет доброе сердце и, надеюсь, не избалуется. Он сегодня одним росчерком пера сочинил вам милое письмо, в котором обрисовался, каким его создала природа».
Капитан драгунского полка Шарль Франсуа Филибер Массон, еще один протеже Салтыкова, бывший учителем математики при великих князьях, автор «Секретных записок о России времени царствования Екатерины II и Павла I», изданных во Франции в начале XIX века, писал о Зубове: «По мере утраты государынею ее силы, деятельности, гения, он приобретает могущество, богатство. Каждое утро многочисленные толпы льстецов осаждают его двери, наполняют прихожую и приемную. Старые генералы, вельможи не стыдились ласкать ничтожных его лакеев. Видели часто, как эти лакеи в толчки разгоняли генералов и офицеров, кои долго теснились у двери и мешали их запереть. Развалясь в креслах, в самом непристойном неглиже, засунув мизинец в нос, с глазами, бесцельно устремленными в потолок, этот молодой человек, с лицом холодным и надутым, едва удостаивал обращать внимание на окружающих. Он забавлялся дурачествами своей обезьяны, которая скакала по головам подлых льстецов, или разговаривал со своим шутом. А в это время старцы, под началом которых он начал служить сержантом — Долгорукие, Голицыны, Салтыковы и все остальные ожидали, чтобы он низвел свои взоры, чтобы униженно приникнуть к его стопам. Из всех баловней счастья ни один, кроме Зубова, не был так тщедушен и наружно, и внутренне».
Зубов понимал, что все, чего он добился, произошло благодаря Екатерине, и что нынешнее его положение всецело зависит от нее, но ему суждено ее похоронить.
Варвара Головина, бывшая фрейлина, вспоминает о последних минутах Екатерины: «Уборная императрицы, находившаяся перед спальней, была заполнена людьми, предававшимися сдержанному отчаянию. Войдя в слабо освещенную спальню, великий князь и великая княгиня видали ее величество, лежавшую на полу на матрасе, огороженном ширмами. В ногах ее стояли камер-фрейлина Протасова и одна из первых камер-фрау Алексеева. Их рыдания вторили страшному хрипению государыни, и это были единственные звуки, нарушавшие глубокое безмолвие. Александр и его супруга оставались там недолго. Они были глубоко потрясены. Потом они прошли через покои императрицы, и Александр, по внушению своего доброго сердца, отправился к князю Зубову, жившему рядом, а великая княгиня пошла к своей невестке, поскольку та же галерея вела к великому князю Константину. Им нельзя было долго оставаться вместе: следовало готовиться к встрече великого князя-отца.
Павел приехал к семи часам и, не заходя к себе, отправился с супругой своей в покои императрицы. Он виделся лишь со своими сыновьями, а невестки его получили приказание оставаться у себя. Комната императрицы тотчас же наполнилась лицами, преданными великому князю-отцу. То были, по большей части, люди, взятые из ничтожества, которым ни таланты, ни рождение не давали права претендовать на высокие посты и на милости, о которых они уже мечтали. Толпа в приемных увеличивалась все больше и больше. Гатчинцы (так называли лиц, о которых я только что говорила) бегали, расталкивая придворных, и те спрашивали себя с удивлением, что это за остготы, одни только имеющие право входа во внутренние покои, в то время как прежде их не видывали даже в приемных?
Великий князь Павел устроился в кабинете рядом со спальней своей матери, поэтому все, кому он отдавал приказания, направляясь в кабинет и обратно, проходили мимо еще дышавшей императрицы, так, словно бы ее уже не существовало.
Это крайнее неуважение к особе государыни, это кощунство, недопустимое и к последнему из людей, шокировало всех и представляло в неблагоприятном свете разрешавшего это великого князя Павла.
Таким образом прошла ночь. Был момент, когда появилась надежда, что врачебные средства окажут свое действие, но вскоре эта надежда была потеряна.
Великая княгиня Елисавета провела ночь одетой, с минуты на минуту ожидая, что за ней пришлют. Графиня Шувалова приходила и уходила. Каждую минуту доставляли сведения о состоянии императрицы. Александр не возвращался домой со времени приезда отца. Около трех часов утра вместе с Константином они вошли к Елисавете. Они уже переоделись в форму батальонов великого князя-отца. Эта форма служила в царствование Павла образцом, по которому переобмундировали всю армию. Иногда ничтожные обстоятельства действуют сильнее, чем что-либо серьезное.
При виде этих мундиров, которых не носили нигде, кроме Павловска и Гатчины, и которые великая княгиня до сих пор видела на муже, только когда он надевал их тайком, ибо императрица не желала, чтобы внуки ее учились прусскому капральству, — при виде этих мундиров, над которыми великая княгиня тысячу раз насмехалась, исчезли последние иллюзии, и она разрыдалась. Это были первые слезы, которые она смогла, наконец, пролить. Ей казалось, что из тихого, радостного, надежного приюта ее внезапно перенесли в темницу.
Великие князья появились ненадолго. К утру дамы получили приказание надеть русское платье: это означало, что кончина государыни приближается. Однако еще весь день прошел в ожидании. Императрица пребывала в жестокой и продолжительной агонии и ни на минуту не приходила в сознание.
Шестого числа, в 11 часов вечера, за великой княгиней Елисаветой и ее невесткой, бывшей у нее, пришли. Императрицы Екатерины более не существовало».
В истории России больше не будет правительниц, по масштабу равных Екатерине. Эта маленькая немецкая принцесса сумела стать Великой русской императрицей.
Варвара Головина продолжает свой рассказ о смерти Екатерины: «Великие княгини прошли сквозь толпу, почти не замечая окружающих. Александр Павлович встретил их и сказал, чтобы, целуя руку нового государя, они встали на колени. У входа в спальню они видели императора и императрицу Марию. Поприветствовав их, нужно было пройти через спальню мимо останков Екатерины, не останавливаясь, и войти в смежный кабинет. Здесь, в слезах, уже сидели молодые великие княжны. В это время императрица Мария, деятельно и с полным присутствием духа, занялась одеванием почившей императрицы и уборкой ее комнаты. Усопшую положили на постель и одели в домашнее платье. Императорское семейство присутствовало на панихиде, которая была отслужена в самой спальне, и, поцеловав руку почившей, перешли в дворцовую церковь, где император стал принимать присягу в верности. Печальная церемония окончилась только к двум часам ночи». Именно такой запомнили императрицу Марию Федоровну все мемуаристы — «деятельной и с полным присутствием духа». Как удавалось этой женщине ужиться с таким тяжелым человеком, каким был ее муж, Павел, и с такой сварливой свекровью? И знала ли она счастье?
Екатерина стала задумываться о замужестве сына, когда тому исполнилось 18 лет. Тогда ей сразу приглянулась принцесса София Доротея Вюртембергская, в основном тем…
что отличалась отменным здоровьем. «Мнение ее врачей о ее здоровье и крепости сложения влечет меня к ней», — писала императрица. Однако тогда вюртембергская принцесса была еще очень молода — ей едва исполнилось 11 лет. И, поразмыслив, Екатерина выбирает для сына другую — одну из трех дочерей ландграфа Гессен-Дармштадтского. Окончательный выбор должен сделать сам Павел, и для этого трех принцесс привозят в Петербург. Такой способ сватовства был внове для Европы. Екатерина позаботилась и о том, чтобы в дороге принцессы провели время с пользой: она составила специальную инструкцию для будущей великой княгини. Ее невестка, прежде всего, не должна была слушать никаких наветов злобных людей против императрицы или цесаревича, а в деле политики не поддаваться внушениям иностранных министров, всегда держать себя с достоинством и не допускать короткого обхождения, которое может вызвать недостаток почтительности. Великая княгиня никогда не должна делать долгов (вспомним подобный разговор между юной Екатериной и Елизаветой) и найти для себя какое-то занятие, чтобы не предаваться праздности. Екатерина рекомендовала серьезное чтение, но если невестка не испытывает к нему склонности, она может заниматься музыкой и всякого рода рукодельями. Она не должна была чураться светского общества, но в то же время уметь обходиться без него.
«Наставления» заканчиваются 13-м пунктом: «Следуя этим правилам, принцесса должна ожидать самой счастливой будущности. Она будет иметь самого нежного супруга, которого она составит счастье и который, наверно, сделает ее счастливой; она будет иметь преимущество именоваться дочерью той императрицы, которая наиболее приносит чести нашему веку, быть ею любимой и служить отрадой народу, который с новыми силами двинулся вперед под руководством Екатерины, все более прославляющей его, и принцессе останется только желать продления дней Ее Императорского Величества и Его Императорского Высочества Великого Князя, в твердой уверенности, что ее благополучие не поколеблется, пока она будет жить в зависимости от них».
Екатерина торопила сына, на выбор у него оставались считанные дни. Романтический юноша и пока еще послушный сын тут же влюбился. В своем дневнике он записал: «Мой выбор почти уже остановился на принцессе Вильгельмине, которая мне больше всех нравится, и всю ночь я видел ее во сне».
И, кажется, с выбором он не ошибся. Наталья Алексеевна (так стали звать принцессу в России) красива, но, самое главное, у нее был характер, и, возможно, Павлу какое-то время казалось, что она сумеет защитить его от деспотизма матери. И в самом деле, Екатерина быстро разочаровалась в невестке — уж слишком та своенравна. И вот уже она жалуется Гримму: «Как не быть болезненной, если у этой дамы везде крайности: если мы делаем прогулку пешком, — так в двадцать верст; если танцуем, — так двадцать контрдансов, столько же менуэтов, не считая аллемандов; дабы избегнуть тепла в комнатах, — мы их не отапливаем вовсе; если другие натирают себе лицо льдом, у нас все тело делается сразу лицом; одним словом, золотая середина далека от нас. Боясь злых, мы не доверяем никому на свете, не слушаем ни добрых, ни дурных советов; словом сказать, до сих пор нет у нас ни в чем ни приятности, ни осторожности, ни благоразумия, и Бог знает, чем все это кончится, потому что мы никого не слушаем и решаем все собственным умом. После более чем полутора года, мы не знаем ни слова по-русски, мы хотим, чтобы нас учили, но мы ни минуты в день старания не посвящаем этому делу; все у нас вертится кубарем; мы не можем переносить то того, то другого; мы в долгах в два раза противу того, что мы имеем, а мы имеем столько, сколько едва ли кто-нибудь имеет в Европе. Но ни слова более — в молодых людях никогда не следует отчаиваться».
При Дворе, однако, говорили, что великая княгиня пошла дальше, что она стремится предоставить великому князю возможность управлять государством и готова вступить в борьбу с императрицей.
На расходы Натальи Алексеевны ежегодно отпускалось по 50 000 рублей, но она была расточительна и постоянно нуждалась в деньгах. О финансовых затруднениях великой княгини ходили слухи и в Москве, и в Петербурге; придворные передавали друг другу по секрету, что задуман иностранный заем, который должен состояться без ведома императрицы.
Возможно, Павлу даже нравилась строптивость, смелость и легкомыслие молодой жены. Но следующая ее выходка огорчила и его, Наталья стала явно отличать одного из самых близких друзей мужа — Андрея Разумовского, который когда-то сопровождал трех сестер и их мать в путешествии из Дармштадта в Россию. Возможно, их связывали не столько интимная близость, сколько политические интриги, но еще неизвестно, что было хуже в глазах Екатерины.
Кто знает, как дальше сложилась бы их семейная жизнь, но судьба решила все по-своему, Наталья умерла страшной смертью, в первых родах, мучаясь несколько дней, но так и не сумев произвести на свет младенца. Молва, однако, твердила, что молодую великую княгиню отравила императрица, которая якобы сама призналась в этом умирающей Наталье.
Павел потрясен смертью молодой жены, и Екатерина утешила его на свой лад. Она передала ему некоторые письма великой княгини, найденные в ее шкатулке, которые та писала графу Разумовскому. Один из приближенных Екатерины, А. М. Тургенев, рассказывает: «Открытие это произвело в великом князе то, что производит кризис в горячке. Он вспыхнул как порох — взрыв произвел на него благотворное действие, не причинив никому вреда…», но биографы Павла с этим не согласны, они считают, что вред все же был нанесен.
Биографический словарь Половцова отмечает: «Кончина великой княгини произвела сильную перемену в Павле Петровиче: из кроткого, веселого и словоохотливого он сделался сумрачным, природные недоверчивость и подозрительность, сгладившиеся одно время под влиянием дружбы к графу Разумовскому, не только вернулись, но дошли до крайности; мало-помалу цесаревич превратился в того причудливого человека, каким его знали впоследствии, при восшествии на престол Императрицы Екатерины».
26 апреля 1776 года состоялось погребение Натальи Алексеевны в Александро-Невской лавре; Екатерина присутствовала на нем, а Павел Петрович остался в Царском Селе. На следующий день Екатерина через фельдмаршала князя Голицына объявила графу Разумовскому повеление ехать в Ревель.
Не успел Павел осознать измену жены и друга и примириться с ней, а Екатерина уже торопит его. Ее любимице Софии-Марии-Доротее-Августе-Луизе исполнилось 14 лет, надо спешить, чтобы кто-то ее не «перехватил».
В словаре Половцова мы читаем: «Тотчас после кончины Натальи Алексеевны начались, при помощи принца Генриха Прусского, переговоры о новой невесте для цесаревича. Исполнилась давнишняя мечта Екатерины: второй супругой Павла Петровича сделалась вюртембергская принцесса София-Доротея, принявшая имя Марии Феодоровны. 29-го июня 1776 г. Екатерина писала Гримму по поводу этого брака: „Если считал себя счастливым и потерял эту уверенность, разве следует отчаиваться, что снова возвратишь ее?“».
На этот раз Павел сам едет в Берлин за невестой. С собой он везет любопытный документ — инструкцию для будущей жены, подобную той, что когда-то писала его мать. Но на этот раз он составил ее сам и вручил невесте при прощании в замке Рейнсберге.
Инструкция включала в себя четырнадцать пунктов. Два последних Павел считал особенно важными, а именно: «Тринадцатый. Никогда не вмешиваться ни в какое дело, непосредственно ея не касающееся, тем более в какия-либо интриги или пересуды. Четырнадцатый. Не принимать ни от кого, кроме лиц специально для того приставленных, а тем более от прислуги, никаких, хотя бы самых пустяшных, советов или указаний, не сказав о том хоть чего-либо мне».
О чем же были «менее важные», но все же значимые для Павла пункты?
Первый касался религии и разъяснял: «…приличие требует соблюдать для нея самой и ради того сана, который она будет носить, а тем более для примера другим, обряды и правила нашей церкви, — хотя они бывают часто стеснительны и утомляют, — дабы не подать повода к соблазну и более понравиться простолюдинам, что чрезвычайно важно. Все это следует соблюдать даже в домашнем обиходе как относительно еды, так и других мелочей, о которых было бы слишком долго распространяться. Наконец, необходимо, чтобы у нея по этому поводу никогда не сорвалось с языка ни перед кем насмешки, порицания, жалобы и т. п., и чтобы она даже не выслушивала шуток, которыя многие позволяют себе у нас относительно религии».
Второй — об отношениях принцессы и императрицы, и советовал «быть предупредительной и кроткой, не выказывать досады и не жаловаться на нее кому бы то ни было; объяснение с глазу на глаз всегда будет наилучшее». И предупреждал: «Так как принцесса не может иметь никаких личных целей, то ей не придется что либо скрывать от ея величества. Поэтому она хорошо поступит, говоря ей всегда откровенно все то, что у нея будет на душе; это (не говоря уже об интригах) будет гораздо лучше для ея собственнаго спокойствия».
В третьем пункте Павел касался собственных отношений с супругой. Он начинался такими грустными словами: «Я не буду говорить ни о любви, ни о привязанности, ибо это вполне зависит от счастливой случайности», а далее требовал, чтобы принцесса своим поведением заслужила его дружбу и доверие, и честно сознавался: «Ей придется прежде всего вооружиться терпением и кротостью, чтобы сносить мою горячность и изменчивое расположение духа, а равно мою нетерпеливость. Я желал бы, чтобы она принимала снисходительно все то, что я могу выразить, иногда даже, быть может, довольно сухо, хотя и с добрым намерением, относительно образа жизни, уменья одеваться и т. п.», и предостерегал принцессу от того, чтобы она выбирала среди придворных посредников, «потому что это не отвечает тому разстоянию, которое должно существовать между особою ея сана и моего, и подданным».
Четвертый и пятый пункты касались отношений с высшим светом и с народом. Павел снова предупреждал Софию-Доротею, чтобы она не становилась на чью-то сторону и вообще избегала придворных интриг как огня, чтобы она не заводила при Дворе близких друзей и всегда соблюдала определенную дистанцию. Так же сдержанно следует общаться и с народом и ни в коем случае не принимать от него жалоб, потому что: «Если вы станете принимать их, то будете ими завалены, и вам будет совестно и неприятно, что вы взялись за дело, которое не можете исполнить; вместе с тем вам будет неприятно, что про вас станут говорить, что вы обманываете людей». Вместо этого он советует лучше всего «отсылать и самих людей, и их дела в подлежащия ведомства, но не входить с ними в докучливый объяснения». В шестом пункте он рекомендует своей будущей жене выучить русский язык, историю и географию России. В седьмом — предостерегает от фамильярности с прислугой. В восьмом — учит экономно относиться к деньгам: «Надобно привыкнуть самой принимать счет всего израсходованнаго, проверять итоги и таким образом самой привыкнуть к порядку, и сдерживать, и внушить страх тем, кто нашел бы для себя выгодным представлять не особенно верные счеты, ссылаясь на ошибки в вычислениях, что случается очень часто». Совет очень злободневный, так как Екатерина чем дальше, тем больше гневалась на сына, а разгневавшись, урезала его средства. Павел учит свою будущую жену остерегаться торговцев, которые завышают цены для Императорского дома. Он настаивает на строгом распорядке дня, потому что «точное исполнение правил — одно из главных условий, которыя следует соблюдать в жизни». Распорядок этот должен быть таким: «Я советовал бы принцессе вставать довольно рано, чтобы иметь время причесаться, употребить час или два на занятия и затем окончить свой туалет вполне, тем более, что мое собственное препровождение времени распределено так, что, начиная с девяти часов, когда я бываю совсем одет, и до полудня, у меня нет ни минуты свободной (это касается вставания). Я убедительно прошу ее быть готовой к полудню, а по воскресным и праздничным дням к 10 часам. В послеобеденное время я прошу ее заниматься также чтением, музыкой и иными предметами, которые она сама найдет полезными и приятными; в числе утренних занятий я прошу принцессу назначить известные часы на русский язык и другия занятия для того, чтобы приобрести некоторыя познания по части истории, политики и географии нашей страны, а также относительно религии и церковных обрядов. Что касается тех лиц, которыя будут допущены в ея интимный круг, то, приняв во внимание, что принцесса будет иметь дома весьма мало свободнаго времени от занятий, а остальное время будет проводить с гостями, я полагаю, что она будет рада провести несколько минут в день одна, сама с собою, и не думаю поэтому, чтобы принцесса сама особенно пожелала, чтобы при ней постоянно находились посторонния лица. Кроме того, я должен предупредить ее, что всякий интимный кружок, составленный из иных лиц, нежели тех, которые так или иначе должны составлять его по своему служебному положению, становится подозрительным в глазах публики и дает повод к пересудам, как бы ни была невинна его цель, тем более, что всякая личность, входящая в интимный круг, считается допущенной в него предпочтительно перед другими, а это возбуждает, само собою разумеется, зависть и, следовательно, дает повод к неудовольствию, чего, как я уже сказал выше, принцесса должна всячески избегать. Часы обеда и ужина должны быть строго определены и соблюдаться как по отношению к посторонним, так и по отношению к нам самим; ссылаюсь на сказанное мною выше, в этом же пункте. Что касается времени отхода ко сну, то я прошу принцессу подчиняться моей привычке к регулярной жизни (которая вначале, покажется ей быть может стеснительной), тем более, что в видах моего здоровья и моих утренних занятий, я не имею возможности, несмотря на мои молодые лета, бодрствовать ночью. Наконец, я прошу ее никогда не делать, даже в ея собственной комнате, ничего такого, что имело бы вид таинственности или желания сделать что либо тайком, ибо это более чем что-либо подстрекает любопытство своею таинственностью и заставляет делать не особенно лестныя предположения, ибо всякий говорит себе, что у кого чиста совесть, тому нечего бояться и, следовательно, прятаться от кого-либо».
Позже Мария Федоровна написала на этом документе: «Инструкция, которую великий князь начертал для меня, прежде чем меня узнал, и которую он передал мне в Рейнсберге. Благодаря Бога, она мне не понадобилась, так как моя привязанность к нему всегда побуждала и всегда будет побуждать меня предупреждать его желания; муж мой сознал сам, что требования, им предъявленные, были ему внушены злополучным опытом его перваго брака», а Павел приписал ниже: «Я не стыжусь в этом перед Богом и совершенно отказался от мыслей, внушенных мне моим злополучным опытом. Я обязан сделать это признание такой супруге, как моя, которая обладает добродетелями и достоинствами и которую я люблю всем сердцем».
Действительно, Павел не ошибся в Марии Федоровне. Она выполнила все его требования и сделала даже много больше. Французский дипломат Шарль Массон рассказывает: «Она, быть может, самая трудолюбивая и занятая дама России. Музыка, живопись, гравирование, вышивание — вот искусства, в которых она блистает талантами; они скрашивают печальное одиночество, в коем она живет. Науки и чтение — для нее не столько дело, сколько отдохновение, и домашние мелочи, равно как и заботы о благотворительности, довершают удачное наполнение ее дней…
Красота души есть главная ее черта… Воспитание детей (будучи удалена от них, она долго вздыхала) есть сейчас ее счастье. Снисходительность, с которой она относится к мужу, заставляет ее мириться с занятиями, всего менее приличными ее полу и вкусам. Разве не видели неоднократно, как она сопровождала его верхом в печальных полях Гатчины и Павловского? Измученная усталостью и жарой, порой промокшая под дождем или засыпанная снегом, она еще улыбалась ему…
Нередко он ставил великую княгиню на каком-нибудь возвышении, чтобы она служила указателем пути или пунктом, который он предписывал своим войскам атаковать; сам же он защищал к ней подступы…».
Кроме того, она родила ему четырех здоровых сыновей и пять прекрасных дочерей. Лишь одна принцесса Ольга умерла во младенчестве, вероятно, от кишечной инфекции.
Но была ли она счастлива?
Что ж, несомненно, у нее бывали и радостные дни. Они с мужем совершили большое путешествие по Европе под именем графа и графини Северных, то есть неофициально. Они находились в Европе в течение года и двух месяцев, посетили Италию, Францию, Англию, Австрию, Бельгию и Швейцарию. В Италии с ними произошел забавный случай, который потом обсуждался во всех гостиных Европы. Отправляясь в Неаполь, они оказались в одной карете с лордом Гамильтоном. Небезызвестный блюститель нравственности и образец британской чопорности, который в свое время купил свою будущую вторую супругу, девицу Эмму Лайнон, у своего сына, а потом делил ее с лордом Нельсоном, заметив, что Павел держит за руку Марию Федоровну и целует ее в щечку, счел его поведение неприличным и сделал молодому человеку замечание. На что Павел без всякого смущения ответил, что если почтенный лорд считает, что любить свою жену — дурно, то тут они полностью расходятся во мнениях. Замечание это на самом деле является ответом человека будущего, XIX века — человеку XVIII-го, человека эпохи романтизма — человеку эпохи просвещения, когда приличным считалось быть сдержанным и скрывать свои чувства, даже такие естественные, как любовь к законной супруге. Да, Павел, несомненно романтик и оставался им до последних своих дней.
Кроме всего прочего, это была действительно образовательная поездка, содержание которой не исчерпывалось дипломатическими приемами и праздниками. Достаточно взглянуть на расписание графа и графини Северных во время их пребывания в Париже. Они останавливаются в русском посольстве и 22 мая 1782 года отправляются в Версаль на королевский прием. После Версаля они посещают Парламент и Академию, затем осматривают церкви и памятники Парижа, затем приходит черед больниц, тюрем и приютов для престарелых. Затем пригороды — Люксембург, Со, Марли, Багатель, Севр, где высокородные путешественники осматривают не только дворцы и достопримечательности, но и фабрики, заводы, мануфактуры. А еще во время путешествия Мария Федоровна повидала своих родных, а Павел сделал и вовсе невероятную вещь. Он завел себе… друга.
10 июня 1782 года Павла и Марию Федоровну принимает в своем имении Шантильи принц Конде. Позже Павел будет часто вспоминать и старинный замок, и обелиск «Коннетабль», посвященный одному из славных предков принца, и изящный «Павильон Венеры» на острове любви, и украшенные вазами балюстрады над спокойными водами озера, и зеленый лабиринт. Все эти украшения и затеи он позже не без успеха попробует воспроизвести в Гатчине. После охоты и череды праздников 19 июня великокняжеская чета уезжает в Монбелиар, где росла и воспитывалась Мария Федоровна. Позже, в 1785 году, принц Конде посылает в Гатчину картину своего придворного живописца Лепана «Охота в Шантильи», напоминающую Павлу о днях, когда тот гостил в резиденции принца. Павел отвечает искренним и любезным письмом:
«Monseieur,
Все, что идет от вашего высочества, имеет в моих глазах особую цену, что является естественным последствием чувств, которые я к вам питаю и которые вы мне внушили. Поэтому я с большим удовольствием и большой благодарностью получил письмо, которое князь Барятинский мне передал вместе с картиною Шантильи. Она живо возобновляет в моей памяти вашу приязнь и все удовольствие пребывания нашего у вас, воспоминание, о котором никогда не сможет изгладиться в моем сердце. Вашему высочеству угодно будет принять здесь вновь уверения в моих чувствах и в моей искренней привязанности к вам и поверить, что я навсегда, Monseieur, вашего высочества нижайший и покорнейший слуга.
Потом, после того как в 1792 году принц Конде, великий приор Мальтийского ордена, вынужден бежать из революционной Франции, Павел решил построить в Гатчине приют для принца и его мальтийских рыцарей.
Постройку дворца он поручил архитектору Николаю Александровичу Львову.
Легенда гласит, что генерал-прокурор П. Х. Обольянинов, руководивший постройкой, забраковал место, на котором Львов задумал строить дворец. «Тогда укажите сами», — сказал Львов. Обольянинов указал на болото возле Черного озера. «Хорошо, — невозмутимо ответил Львов, — я построю дворец и там, но это будет стоить государю намного дороже». Чтобы осушить болото, он прокопал рвы и поставил здание на искусственном холме, образовавшемся из вынутой земли.
Для Приората Николай Александрович придумал «нечто особенное»: он воспользовался уникальной технологией le Pise (из умятой земли), или по-русски — землебита. Плиний сообщает, что технологию землебита уже в древности использовали в нынешних Африке и Испании. Позже эту технологию применяли во Франции и Германии XVIII века. Сначала строится форма из кирпичей и досок, в форму засыпают землю и плотно утрамбовывают с помощью колотушек и специальных тисков, постепенно сдавливающих доски. Из полученных прочных земляных блоков и строится здание. Оно не боится пожаров и очень долговечно. Львову удалось подобрать состав земляной смеси из гравия, песка, пыли и глины, который по прочности был равен железобетону. Фундамент дворца сложен из известкового камня, слой глины, смешанной с соломой, защищает его от грунтовых вод.
Гатчинский Приорат строили три летних месяца 1798 года, и он стоит до сих пор. Он пережил бомбардировки Великой Отечественной войны и практически не пострадал. Однако принцу Конде так и не пришлось увидеть своей новой резиденции. В 1801 году он уехал в Англию, а уже после смерти Павла, в 1814 году, в свите Людовика XVIII вернулся во Францию.
Впоследствии Павел и Мария Федоровна украшали свои загородные дворцы на Каменном острове, в Гатчине и Павловске мебелью, картинами, скульптурой, купленными и заказанными во время путешествия по странам Европы.
Однако поездка закончилась печально. При Дворах европейских правителей Павел открыто критиковал политику своей матери. Разумеется, Екатерина быстро узнала об этом и по возвращении в Россию наследник попадает под опалу. Теперь Екатерина звала сына и невестку «месье и мадам Второй сорт». Она запретила Павлу появляться в столице, и он вынужденно живет в Гатчине и Павловске.
Двор Екатерины мог представить глазам великого князя всевозможные варианты разврата, интриг, лести и двуличия. Возможно, поэтому Павел предпочитал проводить время с военными — людьми, которые уже по роду своих занятий имели понятие о чести, дисциплине и верности. Возможно, ему нравились занятия на плацу, потому что только в эти мгновения он мог полностью контролировать ситуацию, к нему были обращены все взгляды, его приказ воспринимался именно как приказ, и никому не приходило в голову скакать в Царское Село и узнавать мнение императрицы по поводу последних распоряжений ее сына. И главное, как мы уже знаем, — изучение военной науки, управления армией было и остается совершенно нормальным, естественным и одобряемым занятием для любого наследника престола. Муштруя своих солдат, Павел ни на шаг не отступал от многовековой европейской традиции: дело короля — война, и в мирное время он должен учиться воевать.
Разумеется, в реальности многие офицеры были не менее развращены и вероломны, чем царедворцы, недаром впоследствии именно гвардейские офицеры и стали убийцами императора. Но Павел, похоже, не желал иметь дела с реальностью. Может быть, лучше всех его понял историк К. Валишевский, написавший о Павле следующие слова: «Он считал все возможным, а именно: все сделать сразу и все исправить — силой того абсолютного идеала, который он носил в себе, противопоставляя его решительно всему».
Так или иначе, а утро в Гатчине неизменно начиналось с военных учений, обычно на плац-параде перед дворцом. Князь Долгорукий пишет об этих утренних часах так: «Для меня всего тягостнее были утренние строи. Я любил высыпаться, а для них надо было выезжать часа в четыре утра, да и верхом, но великий князь любил военные игрушки и хотел, чтобы всякий в них находил такое же удовольствие, как и он сам. Часто я просыпал учения, и никогда мне это дело с рук не сходило. Великий князь по несколько дней иногда, в наказание за мою лень, со мной не говаривал ни слова. В угодность его я должен был притворяться и против воли садиться на буцефала, ездить на нем по шеренгам и, измучась во все утро, быть на целый день ни к чему не способным».
О повседневной жизни в Гатчине рассказывает письмо супруги Павла, Великой княгини Марии Федоровны, к графу Н. П. Румянцеву, написанное 2/13 октября 1790 г.
«Жизнь ведем мы сидячую, однообразную и, быть может, немного скучную; я читаю, пишу, занимаюсь музыкой, немного работаю, — пишет великая княгиня. — Обедаем мы обыкновенно в 4 или 5 часов: великий князь и я, m-lle Нелидова, добрый граф Пушкин и Лафермьер. После обеда проводим время в чтении, а вечером я играю в шахматы с нашим добрым Пушкиным, восемь или десять партий сряду. Бенкендорф и Лафермьер сидят возле моего стола, а Нелидова работает за другим. Столы и стулья размещены так же, как и в прошлый 1789 год. Когда пробьет восемь часов, Лафермьер, с шляпой в руке, приглашает меня на прогулку. Мы втроем или вчетвером (Лафермьер, Бенкендорф, я и иногда граф Пушкин) делаем сто кругов по комнате; при каждом круге Лафермьер выбрасывает зерно из своей шляпы и каждую их дюжину возвещает обществу громким голосом. Иногда чтобы оживить нашу забаву и сделать ее более разнообразной, я и Бенкендорф пробуем бегать на перебежку. Окончив назначенные сто кругов, Бенкендорф падает на первый попавшийся стул при общем смехе. Таким образом убиваем мы время, до половины девятого, — время совершенно достаточное для того, чтобы восстановить наши силы…».
Принцесса также, следуя наставлениям Екатерины, занималась рукоделием — но не обычным для нас. Она… работала на токарном станке. Маленькие дамские токарные станки — «последний писк моды» конца XVIII века, когда Руссо в своем педагогическом произведении «Эмиль» пропагандировал приобщение к труду аристократов. Изящные вазы и шкатулки, сделанные руками Марии Федоровны, до сих пор хранятся в Павловске.
Приезд гостей вносил оживление. У нас есть два документа на выбор, согласно одному из них Павел — весьма гостеприимный хозяин, согласно другому — весьма эксцентричный, а кому верить, выбирайте сами.
Первый из отрывков принадлежит перу уже знакомого нам князя Долгорукого. «Надо признаться, что приезжающие в местности великого князя всегда были очень хорошо угощаемы, — пишет он, — всякой имел свой номер, в который принашивали по утру и по полудни два раза в день полный прибор чаю, кофе и шоколаду и пред обедом хорошую закуску; на вечер две восковые свечи; как первому вельможе, так и последнему чиновнику, но гостю, оказывали те же учтивости в приеме. Стол всегда прекрасный, по вечерам музыка в саду и разные игры, или благородной театр или немецкой; в саду качели, кегли, свайка, в комнатах волан, жмурки, фанты, танцы и разные другие игры. Всякой ими пользовался и принимал во всех забавах участие. Свобода в обращении у меньшего Двора ничем не стеснялась и каждой забывал, что у будущаго Царя в гостях».
Следующий отрывок — из воспоминаний графа Головкина: «Однажды осенью мы явились в Гатчину, г-н Загряжский, граф Тизенгаузен, князь Голицын и я. Как всегда, мы направились в свои апартаменты, когда появился писарь, который с некоторых пор стал объявлять высочайшие приказы, и наглым тоном велел нам следовать за ним. Пришлось, не раздумывая, повиноваться. Он отпер дверь под лестницей и велел пройти в каморку, где было четыре постели, четыре стола и стула. Господа были в бешенстве: я же смеялся до слез. Писарь объявил нам, что без приказа мы не имеем права выйти отсюда, а пока можем привести себя в порядок. Слуги же наши сидели в вестибюле на сундуках, и никто не соблаговолил им сказать, где они могут устроиться. Нас выпустили к обеду; по обыкновению Монсеньер (Павел. —
В другой раз меня увели в весьма отдаленную комнату на столе был сервирован роскошный завтрак. Я был чрезвычайно заинтригован, и тут вошел сам Монсеньер, смеясь моему удивлению, и пожелал угостить меня завтраком. Весь день он осыпал меня милостями. Вечером, заметив, что кровать неустойчива, я велел привязать поперечины к ножкам кровати. Улегшись спать, примерно через полчаса я почувствовал сильнейшее сотрясение, а вслед за ним сотрясение еще более сильное, я соскочил с постели и, услышав шаги в алькове, позвонил: были предприняты поиски, которые не увенчались успехом, после чего я лег на диване. Утром я задался вопросом, должен или не должен я сообщить об этом событии, которое посчитал землетрясением или попыткой ограбления, когда один низший чин, преданный мне человек, пришел и рассказал, что это помещение служило баней княгине Орловой и что под кроватью находится бассейн. М-ль Нелидова, чтобы позабавить великого князя, велела поставить пружину, с помощью которой, не прими я случайно меры, неожиданно упал бы в воду. Великий князь весьма прогневался тем, что шутка не удалась и он зря осыпал меня своими милостями, которые должны были усыпить мою бдительность».
Активной жизнью жил Гатчинский дворцовый театр. Здесь ставили оперу «Сын-соперник» Бортнянского (вероятно, с политическим подтекстом), а также «Честный преступник» (сюрприз, подготовленный Марией Федоровной для Павла: репетиции проводились втайне от него), французские оперы «Роза и Кола», «Сутяги», итальянские «Мельничиха», «Похищенная крестьянка», «Благородные поступки», «Невольники от любви», «Князь-Трубочист», французские пьесы: «Адвокат Патлен», «Игра любви и случая», «Философ того не ведал», «Тайная мать», русские: «Нина», «Ненависть к людям и раскаяние», «Индейцы в Англии», «Сын любви» и т. д.
Случалось Павлу и охотиться, и здесь он так же проявлял свой эксцентричный нрав — охота Павла была особой, новой в России. Павел держал на псарне только маленьких собак, которым не под силу затравить оленя, и охота заключалась в стремительном преследовании убегающего животного, во время которого всадники рисковали гораздо больше, чем их добыча.
Но, пожалуй, лишь олени гатчинского зверинца могли благодарить Павла за тихую и мирную жизнь. В те 13 лет, которые Павел прожил в Гатчине, будучи великим князем, атмосфера во дворце часто была поистине грозовой. После очередной шпильки от матушки-государыни, по воспоминаниям современников, Павел приходил в такое мрачное расположение духа, что перед ним «и небо и земля теперь виноваты».
Не легче жилось и Марии Федоровне. Павел открыто ухаживал за ее фрейлиной, той самой Екатериной Нелидовой, и великой княгине приходилось терпеть этот адюльтер, так как Нелидова могла порой смягчить гнев Павла. Возможно, еще большей бедой для Марии Федоровны стало то, что Екатерина, точь-в-точь повторив чудовищный поступок Елизаветы, забрала у своей невестки двух старших сыновей, Александра и Константина, и воспитывала их сама. Как прежде великой княгине Екатерине, так теперь великой княгине Марии приходилось просить разрешения на свидание со своими детьми. Для этого ей приходилось ездить из Гатчины в Петербург и обратно, а дорога занимала не меньше четырех часов. Чтобы не тратить время на еду, Мария Федоровна частенько перекусывала холодным мясом прямо в карете, а возвратившись в Гатчину, силилась не уснуть прямо посреди бала. Если же ей случалось заночевать в Петербурге, фрейлинам приходилось одалживать для великой княгини постельное белье, ночной чепец или теплую кофту — у Марии Федоровны не было своих вещей в Зимнем дворце.
К счастью, у Марии были дочери, княжны Александра, Елена, Мария, Екатерина, Анна (еще одна маленькая великая княжна, Ольга, рано умерла) и младший сын Николай (Михаил родился позже, в 1798 году, когда Павел уже стал императором), и они росли рядом с матерью. Для них Мария Федоровна пыталась воссоздать в другой резиденции великого князя — в Павловске — свой родной Монбельяр. Здесь, «по желанию великой княгини Марии Федоровны… был разбит огород для занятий в нем детей ее высочества. Великие князья отбивали грядки, сеяли, садили; великие княжны пололи, занимались поливкою овощей, цветов и т. д. Час отдыха возвещался звоном в колокол на кровле Старого Шале, звонила нередко сама августейшая хозяйка, и „работники и работницы“ собирались к завтраку, приготовленному в комнатах Шале или во дворце под сенью веранды».
Еще она придумала создать в Павловске, как назвали бы это сейчас, «тематический парк», посвященный «Сказке о царевиче Хлоре», которую просветительница-бабушка сочинила для своих внуков. А на самой красивой излучине реки Славянки решила поставить прекрасный греческий Храм дружбы, хотя бы таким символическим образом подружить мать и сына. Внутри павильона, в центре, установили статую Екатерины II в виде богини плодородия Цереры; надпись на павильоне гласила «Любовь, почтение и благодарность посвятили».
Принцессы были общепризнанными красавицами и входили в число самых образованных высокородных дам Европы. Старшую из них, Александру, бабушка Екатерина попыталась выдать замуж необычайно рано даже для тех времен — княжне исполнилось всего 13 лет. «Она говорит на четырех языках, хорошо пишет и рисует, играет на клавесине, поет, танцует, понимает все очень легко и обнаруживает в характере чрезвычайную кротость» — так аттестовала юную невесту императрица.
В женихи избрали короля Швеции Густава IV, который под именем графа Paгa прибыл в Петербург на смотрины в 1796 году. Был назначен день обручения, но Екатерина «перехитрила сама себя». Она категорически настаивала на том, что Александра должна остаться православной и иметь православную церковь и священников при шведском Дворе. Протестант Густав не мог с этим согласиться и попросту не пришел на церемонию обручения. Все случившееся стало чрезвычайно унизительным и для императрицы, и для княжны, и для Павла, который с самого начала был против этого брака.
В самом мрачном расположении духа Павел удаляется в Гатчину, намереваясь провести там едва ли не всю зиму. Один из его приближенных, граф Ростопчин, так описывает настроение великого князя осенью 1796 года: «Он продолжает свои постоянные занятия и очень доволен, когда день подходит к концу, так как время гнетет его. Нужно признать, что положение его очень неприятно во всех отношениях. Надо бы иметь терпение, а вот этого-то ему и не хватает».
Письмо это замечательно тем, что написано 5 ноября 1796 года, а днем позже, 6 ноября, из Петербурга приходит весть о том, что Екатерина умирает.
Став императрицей, Мария Федоровна много сил и времени отдавала тому, чтобы «навести лоск», сделать Двор по-настоящему представительным. Кажется, порой она даже «перегибала палку». Екатерина отдавала должное пышным церемониям, но она отнюдь не стремилась подчинить им всю свою жизнь и жизнь своего окружения. А Павел пытается сделать именно это, ему кажется, что таким образом он будет контролировать все, что происходит при Дворе и Мария Федоровна его в этом поддерживает. Она тоже немало натерпелась от Екатерины. Теперь настало ее время насладиться властью, хотя бы и в очень ограниченных рамках.
Елизавета Алексеевна, принцесса Баденская, жена великого князя Александра, жалуется матери: «Увы, Матушка, все, что я писала вам вчера о свободе, на которую я надеялась в отсутствие Их Величеств, распалось в прах; нужно всегда склонять голову под ярмом; было бы преступлением дать вздохнуть один раз полной грудью. На этот раз все исходит от Императрицы, именно она хочет, чтобы мы жили во Дворце во время их отсутствия, чтобы все вечера мы бы проводили с детьми и их Двором, наконец, чтобы и днем мы носили туалеты и драгоценности, как если бы мы были в присутствии Императора и придворного общества, чтобы был „Дух Двора“ — это ее собственное выражение».
Получив в свои руки власть не только над Россией, но и над Двором, по сути дела, над теми самыми людьми, которые прежде открыто пренебрегали им или передавали каждое его слово Екатерине, Павел немедленно принялся «закручивать гайки». Вспоминает один из приближенных императора, Адам Чарторыйский: «При Дворе, так же, как и на параде, Император пожелал установить жесткую точность в церемониале, в манере приближаться к нему и к Императрице, в количестве и разнообразии почестей, кои ему должны оказывать. Главный церемониймейстер Валуев кричал на придворных, как на рекрутов, которые еще не только не выучили экзерсисы, но не знают, с какой ноги и по какому приказу надо маршировать. При прикладывании к руке, которое повторялось по любому поводу на всех празднествах и по воскресеньям, надо было сначала низко поклониться, преклонив колено до пола и в этом положении запечатлеть громкий, весьма внушительный поцелуй на руке Императора, в то время как он целовал вас в щеку, затем с таким же коленопреклонением надо было приблизиться к Императрице и потом отступить назад, не поворачиваясь спиной, из-за чего (придворные) наступали на ноги тем, кто двигался вперед. Из-за всего этого возникали конфузии, невзирая на усилия главного церемониймейстера. Это длилось до тех пор, пока Двор не натренировался лучше в таковом маневре и Император, удовлетворенный покорностью и страхом, который он видел на всех лицах, сам не уменьшил свою строгость».
Но была область, в которой дотошность и взыскательность императрицы шли на пользу делу. Этой областью оказалась благотворительность. Мария Федоровна запомнила совет Павла отсылать просьбы народа в соответствующее ведомство и, находя, что существующие ведомства работают неудовлетворительно, создала свои, а точнее — целый ряд социальных учреждений, в задачи которых входило защищать самых беспомощных и обездоленных. В 1764 году еще Екатерина II учредила Общество воспитания благородных девиц, и отныне девочки-сироты из дворянских семейств могли получать образование за казенный счет. 12 ноября 1796 года Именной указ Павла I отдал руководство этим обществом в руки императрицы Марии Федоровны. На следующий же день после этого указа Мария Федоровна объявила, что жалует ему из личных средств 15 000 рублей ежегодно. Через год она также приняла шефство над воспитательными домами, а еще позже учредила особый «повивальный институт с родильным госпиталем для неимущих женщин». И это стало только началом. На собственные средства Мария Федоровна организовала женские учебно-воспитательные заведения ордена Св. Екатерины и «вдовьи дома» в Москве и Петербурге, сельские школы и гарнизонные женские училища, расположенных в зоне дислокации полков. Также Мария Федоровна в 1797 году назначается главной начальницей над воспитательными домами. Благодаря ее хлопотам петербургский дом перевели в бывший дворец графа К. Г. Разумовского (наб. реки Мойки, 48) и начато строительство интерната в Гатчине. Она основала в Воспитательном доме библиотеку, на ее деньги организованы учительская семинария и медицинское училище. Воспитанницы получали в основном педагогическое образование и устраивались гувернантками, домашними наставницами, учителями в сельских школах. Из юношей готовили канцелярских служащих, фельдшеров, фармацевтов, садоводов, некоторых отправляли служить на Балтийский флот.
А всего Мария Федоровна участвовала в создании 22 благотворительных заведений, среди них знаменитые Мариинский, Павловский, Екатерининский и Александровский институты.
Шарль Масон пишет: «…Мария Федоровна проводила каждое утро с одной или, самое большее, с двумя фрейлинами, одна из которых была к тому же фавориткой и пользовалась всеми знаками внимания со стороны Павла и его придворных».
Речь идет о Екатерине Ивановне Нелидовой, дочери поручика Ивана Дмитриевича Нелидова и выпускнице Смольного института. На нее обратила внимание еще Екатерина II и поручила Левицкому запечатлеть Нелидову в роли Сербины, танцующей менуэт в одном из спектаклей, который ставили смолянки. Благодаря этой прихоти, мы имеем прекрасный портрет, передающий всю грацию и лукавство юной девушки. В 1776 году Нелидова назначена фрейлиной к великой княгине Наталье Алексеевне, после ее смерти в 1777 году — к великой княгине Марии Федоровне.
Юная фрейлина участвовала во встрече новой великой княгини при въезде ее в Россию, сопровождая назначенную императрицей для этой цели статс-даму, графиню Е. М. Румянцеву. Она блистала на маленьких придворных праздниках, которые устраивала Мария Федоровна. Она сопровождала Павла и Марию Федоровну во время их поездки по Европе. И вот уже при Дворе начинаются разговоры о слишком близкой дружбе юного великого князя и фрейлины его жены. И вот уже кто-то перехватывает записку Павла, обращенную к Нелидовой: «Знайте, что умирая я буду думать о вас».
В конце концов Павел вынужден написать Екатерине: «Мне надлежит, совершить пред вами, государыня, торжественный акт, как пред царицею моею и матерью, — акт, предписываемый мне моею совестью пред Богом и людьми: мне надлежит оправдать невинное лицо, которое могло бы пострадать, хотя бы негласно, из-за меня. Я видел, как злоба выставляла себя судьею и хотела дать ложные толкования связи, исключительно дружеской, возникшей между m-lle Нелидовой и мною. Относительно этой связи клянусь тем Судилищем, пред которым мы все должны явиться, что мы предстанем пред ним с совестью, свободною от всякого упрека, как за себя, так и за других. Зачем я не могу засвидетельствовать этого ценою своей крови? Свидетельствую о том, прощаясь с жизнью. Клянусь еще раз всем, что есть священного. Клянусь торжественно и свидетельствую, что нас соединяла дружба священная и нежная, но невинная и чистая. Свидетель тому Бог».
Внешне и по характеру великая княгиня и фаворитка были полной противоположностью. Мария Федоровна — высокая, белокурая, чопорная. Нелидова — маленькая, с темными волосами, блестящими черными глазами, некрасивая, но живая и подвижная; по свидетельству современников, она танцевала с необыкновенным изяществом, а разговор ее отличался остроумием и блеском.
«До меня дошли слухи, — пишет Глафира Ивановна Ржевская-Алымова, еще одна из бывших смолянок, — о частых размолвках, происходивших в домашней жизни великокняжеской четы. Причиною этого была г-жа Нелидова, овладевшая умом великого князя… Живя вдалеке от двора, я не хотела верить этим сплетням… Я не способна была к интригам и со свойственною мне прямотой искренно пожалела о великой княгине, обещая быть ей преданнее, чем когда-либо. Любя великого князя, я сначала не хотела мешаться в это дело. Однако я поговорила откровенно с г-жей Нелидовой, высказав ей свой образ мыслей. Она нисколько не рассердилась на меня, а великий князь, с которым я встречалась лишь в обществе, продолжал оказывать мне величайшее внимание».
А впрочем, и между Павлом, и его возлюбленной не все было гладко. Один из гатчинских офицеров, Саблуков, рассказывает о такой сцене, свидетелем которой он случайно оказался: «Около самой офицерской караульной комнаты была обширная прихожая, в которой стоял караул, а из этой прихожей длинный, узкий коридор вел во внутренность дворца, и тут поставлен был часовой, чтобы вызывать караул каждый раз, как император шел оттуда. Вдруг я услышал крик часового: „на караул!“, выбежал из моей комнаты, и едва солдаты успели схватить свои ружья, а я обнажить свою шпагу, как дверь коридора отворилась настежь, а император, в башмаках и шелковых чулках, при шляпе и шпаге, поспешно вошел в комнату, и в ту же минуту дамский башмак, с очень высоким каблуком, полетел чрез голову его величества, чуть-чуть ее не задевши. Император чрез мою комнату прошел в свой кабинет, а из коридора вышла Катерина Ивановна Нелидова, спокойно подняла свой башмак, надела его и вернулась туда же, откуда пришла. На следующий день, когда я снимал караул, его величество пришел и шепнул мне: „Mon cher, y нас вчера была ссора“. — „Точно так, государь“, — отвечал я».
Но бывали у них, несомненно, и минуты душевной близости. «Знаете ли вы, — писала она однажды Павлу, — почему вы любите ворчунью? Это потому, что сердце ваше знает лучше, чем ваш ум, и что, несмотря на все предубеждения последнего, первое отдает ей справедливость». А вот другое письмо, написанное незадолго до кончины императора: «Разве я когда-либо смотрела на вас, как на мужчину? Клянусь вам, что я не замечала этого с того времени, как к вам привязана; мне кажется, что вы — моя сестра». В XXI веке такое признание, возможно, сочли бы оскорблением, но на рубеже XVIII и XIX веков, в эпоху сентиментализма, оно было выражением величайшего доверия.
В свою очередь, Павел писал ей, посылая в подарок книгу духовного содержания: «В ком заключается высшее благо, — если не в Том, Кому я полагаю свое счастие поручать вас на каждом шагу моем в течение дня? Смею это высказать: связи, существующие между нами, их свойство, история этих отношений, их развитие, наконец все обстоятельства, при которых и вы, и я провели нашу жизнь, — все это имеет нечто столь особенное, что мне невозможно упустить все это из моей памяти, из моего внимания, в особенности же в будущем… По моему мнению, я своею книгою делаю вам великий подарок, ибо заставляю вас думать о Боге, чтобы еще более вас к Нему приблизить. Тем самым я и себе делаю величайший, истинный подарок. Таков мой способ любить тех, которые мне дороги; пусть отыскивают во всем этом что-либо преступное. Читайте, добрый друг мой, открывая книгу по произволу и на удачу: не наблюдайте ни времени, ни правил, но когда явится на то желание. Простите мне все это; будьте снисходительны к человеку, любящему вас более, чем самого себя, и в этом духе примите все. Единому Богу известно, насколько и во имя чего вы мне дороги; призываю на вас самые святые Его благословения и остаюсь весь ваш, слуга и друг».
Конечно же, Мария Федоровна ревновала. В начале 1792 года, в ожидании очередных родов, она писала близкому другу Павла Сергею Ивановичу Плещееву: «Вы будете смеяться над моею мыслью, но мне кажется, что при каждых моих родах Нелидова, зная, как они бывают у меня трудны и что они могут быть для меня гибельны, всякий раз надеется, что она сделается вслед затем второй m-me де-Ментенон», имея в виду фаворитку Людовика XIV.
Однако все получилось совсем не так. В 1798 году из-за появления новой фаворитки Нелидовой пришлось удалиться в Смольный монастырь. Император был разгневан ее заступничеством за императрицу, которую он хотел отправить на жительство в Холмогоры. В Смольном она и жила до самой своей смерти в 1839 году, по словам историка, великого князя Николая Михайловича, «сохранив до конца своеобразный пылкий ум, продолжая пленять своей беседой, но в то же время доставляя много неприятностей близким своей ворчливостью и требовательностью».
В том же 1798 году, когда случилась отставка Нелидовой, Павел влюбился в юную Анну Петровну Лопухину. К этому его подталкивал граф Кутайсов, желавший уменьшить влияние на императора, как Марии Федоровны, так и Нелидовой. Император поручил Кутайсову вести переговоры с Лопухиными о приглашении их в Петербург. Переезд состоялся осенью 1798 года. Анне Петровне и ее отцу Павел подарил дом на Дворцовой набережной. Лопухина назначили генерал-прокурором и в 1799 году возвели в княжеское достоинство с титулом светлости, мачеха пожалована в статс-дамы, а виновница всех этих милостей 6 сентября 1798 года пожалована в камер-фрейлины, 14 декабря 1798 года — в кавалерственные дамы большого креста державного ордена Св. Иоанна Иерусалимского и 22 февраля 1799 года — в кавалерственные дамы ордена Св. Екатерины меньшого креста.
Какой же была это новая дама сердца Павла? Варвара Головина, фрейлина великой княгини Елизаветы Алексеевны, пишет о ней: «Привлекшая внимание императора еще в прошлом году на коронации Лопухина вновь обратила на себя его взоры своей вполне расцветшей красотой. Кутайсов всячески поддерживал то впечатление, которое она производила на государя, а тот покинул Москву без ума от любви и с твердым намерением привлечь свой предмет в Петербург…
Лопухина имела красивую голову была невысокого роста, дурно сложена и без грации в манерах; красивые глаза, черные брови и волосы того же цвета, прекрасные зубы и приятный рот были ее единственными прелестями; небольшой вздернутый нос не придавал изящества ее физиономии. Выражение лица было мягкое и доброе, и, действительно, Лопухина была добра и не способна ни желать, ни делать кому-нибудь зло, но в то же время она была недальнего ума и не получила должного воспитания. Ее влияние проявлялось только в раздаче милостей; у нее не было данных, чтобы распространять его на дела, хотя любовь государя и низость людей давали ей такую возможность. Часто она испрашивала прощения невиновным, с которыми император поступал слишком строго в минуты гнева; тогда она плакала или дулась и таким образом достигала желаемого. Императрица, чтобы угодить своему супругу, относилась к ней всегда очень хорошо. Великие княжны, дочери императора, заискивали в ней, даже чересчур, и всячески выказывали ей свое внимание».
Она отмечает, что Анна Петровна любила танцевать, особенно новомодный танец, пришедший из Европы — вальс, но пышные придворные платья, сохранившие покрой XVIII века, мешали ей вальсировать, и она упросила Павла отказаться от них. Желание дамы сердца — закон, и молодые придворные дамы, в том числе великие княжны, с восторгом встретили эти перемены в придворных туалетах, но они огорчили императрицу, которая чем дальше, тем больше любила церемонии.
Но сама Голицына была далеко не в восторге от нового, несомненно, очень романтического увлечения императора. «Павел придавал выражению своей склонности рыцарский характер, что могло отчасти облагородить ее, если бы к ней не примешивались разные причуды, — пишет она. — Государь только что стал во главе Мальтийского ордена. Раздав орденские знаки членам своего семейства, он сохранил за собой достоинство гроссмейстера, учредил в ордене новые должности и командорства и, сообразно с этим, увеличил число официальных торжеств при Дворе. Анна Лопухина получила Мальтийский крест. Она была единственная женщина, которой даровано было это отличие, за исключением членов императорского семейства и графини Скавронской, вышедшей замуж за графа Литту, бывшего посланником гроссмейстера при русском Дворе в продолжение нескольких лет и являвшегося главным виновником перехода Мальтийского ордена под покровительство императора.
Имя Анны, которому приписывали мистический смысл божественной благодати, стало девизом государя. Он поставил его на знаменах своего первого гвардейского полка. Красный цвет, любимый Лопухиной, стал любимым цветом императора Павла, а значит, и Двор стал отдавать ему предпочтение. И офицеры, и все придворные, за исключением прислуги, носили этот цвет. Император подарил Лопухиной прекрасный дом на Дворцовой набережной. Он ежедневно ездил к ней в карете, запряженной парой лошадей, с Мальтийским гербом, в сопровождении лакея в красной ливрее. Государь полагал, что в этом экипаже он едет инкогнито, но на самом деле его, конечно, узнавали, точно так же, как и тогда, когда он ехал в обычной своей карете. Можно представить себе, какое впечатление производила на петербургскую публику вся эта комедия! Народ был поражен, что его государь более высоко ценит честь быть гроссмейстером Мальтийского ордена, чем русским самодержцем. Этот орден, присоединенный к государственным регалиям, возбуждал общие насмешки, как и почти театральные сцены выполнения всех обрядов ордена. Нравственный беспорядок водворился при Дворе взамен той строгости нравов, которую до сих пор сам император старался повсюду установить. Государь подавал теперь пример забвения своих обязанностей, поощряя к этому и своих сыновей. Несмотря на эту распущенность, строгость ко всему, относившемуся к службе, была доведена до крайней степени, и нетрудно было предвидеть могущие произойти от того последствия».
Когда же Лопухина призналась Павлу в том, что она любит другого, он повел себя так, как и подобает рыцарю. Варвара Головина рассказывает: «В Петергофе произошло между тем довольно примечательное событие. Император был однажды у Лопухиной и получил при ней известие из армии о новой победе. В донесении Суворов прибавлял, что в скором времени отправит в Петербург полковника князя Гагарина с неприятельскими знаменами и с подробностями об этой победе. Известие произвело на Лопухину сильное впечатление, которое она напрасно пыталась скрыть от императора. Не будучи в состоянии устоять против его просьб и, наконец, против его повеления, она бросилась перед ним на колени и призналась, что знала князя Гагарина в Москве, что он был влюблен в нее и что из всех ухаживателей он один заинтересовал ее. Она прибавила, что не могла оставаться равнодушной к известию о предстоящем свидании с ним и полагается на великодушие императора. Государь с большим волнением выслушал ее признание и, повинуясь внезапному порыву, принял решение устроить замужество Лопухиной с князем Гагариным, который приехал спустя несколько дней. Он был прекрасно принят императором, определен в 1-й гвардейский полк, и в скором времени объявлена была предстоящая свадьба его и назначение генерал-адъютантом его величества».
А впрочем, княгиня Гагарина не удалилась от Двора, по выходе замуж она назначается статс-дамой и занимает апартаменты в Михайловском замке вплоть до убийства Павла.
Современники называли имена еще нескольких женщин, удостоившихся внимания императора. Это Софья Ушакова, Мария Шкурина, Глафира Алымова, Ольга Жеребцова, Луиза Шеваль. Но часть этих связей — откровенный вымысел, а часть предположительна и недоказуема.
Михаил Иванович Пыляев, автор книги «Старый Петербург» — одного из первых изданий, посвященных истории города и городским преданиям, рассказывает одну из петербургских легенд: «Однажды солдату, стоявшему в карауле при Летнем дворце, явился в сиянии юноша и сказал оторопевшему часовому, что он, архангел Михаил, приказывает ему идти к императору и сказать, чтобы на месте этого старого Летнего дворца был построен храм во имя архистратига Михаила. Солдат донес о бывшем ему видении по начальству, и, когда об этом доложили императору, он ответил: „Мне уже известно желание архангела Михаила; воля его будет исполнена“. Вслед за этим он распорядился о постройке нового дворца, при котором должна быть построена и церковь во имя архистратига Михаила, и самый дворец было приказано называть Михайловским замком».
И действительно, в 1796 году, спустя всего три недели после смерти Екатерины, император распорядился сломать обветшавший деревянный Летний дворец и на его месте начать строительство нового, а в честь архангела Михаила Павел назвал своего младшего сына.
6 ноября 1800 года, в день Святого Архангела Михаила, замок торжественно освятили, но работы по его внутреннему убранству продолжались до самой смерти Павла.
А жить ему оставалось совсем недолго. Недовольные строгостью нового императора граф Никита Панин — бывший воспитатель Павла, Платон Зубов — бывший фаворит императрицы, его брат Николай, Петр Талызин — командир Преображенского полка, петербургский военный губернатор граф Петр Алексеевич Пален, граф Волконский, генерал Уваров и генерал Беннигсен организовали заговор, последний оставил подробные воспоминания о ночи на 12 марта 1801 года — последней ночи Павла.
Это был рубеж между XVIII и XIX веком, и если перо и не «опаснее меча», то могло служить оружием, могло обвинять и оправдывать, создавать общественное мнение, которое приобретало все большее и большее значение, и поэтому заговорщики стремились донести до современников (и потомков) свою версию событий.
Беннигсен пишет: «Проводником нашей колонны был полковой адъютант императора, Аргамаков, знавший все потайные ходы и комнаты, по которым мы должны были пройти, так как ему ежедневно по нескольку раз случалось ходить по ним, принося рапорты и принимая приказания своего повелителя. Этот офицер повел нас сперва в Летний сад, потом по мостику и в дверь, сообщавшуюся с этим садом, далее по лесенке, которая привела нас в маленькую кухоньку, смежную с прихожей перед спальней Павла. Там мы застали камер-гусара, который спал крепчайшим сном, сидя и прислонившись головой к печке. Из всей толпы офицеров, сначала окружавших нас, оставалось теперь всего человека четыре; да и те, вместо того чтобы вести себя тихо, напали на лакея; один из офицеров ударил его тростью по голове, и тот поднял крик. Пораженные, все остановились, предвидя момент, когда общая тревога разнесется по всем комнатам. Я поспешил войти вместе с князем Зубовым в спальню, где мы действительно застали императора уже разбуженным этим криком и стоящим возле кровати, перед ширмами. Держа шпаги наголо, мы сказали ему: „Вы арестованы, ваше величество!“. Он поглядел на меня, не произнося ни слова, потом обернулся к князю Зубову и сказал ему: „Что вы делаете, Платон Александрович?“. В эту минуту вошел в комнату офицер нашей свиты и шепнул Зубову на ухо, что его присутствие необходимо внизу, где опасались гвардии… Князь Зубов вышел, и я с минуту оставался с глазу на глаз с императором, который только глядел на меня, не говоря ни слова. Мало-помалу стали входить офицеры из тех, что следовали за нами… Тогда я вышел, чтобы осмотреть двери, ведущие в другие покои; в одном из них, между прочим, были заперты шпаги арестованных офицеров. В эту минуту вошли еще много офицеров. Я узнал потом те немногие слова, какие произнес император по-русски, — сперва: „Арестован, что это значит — арестован?“. Один из офицеров отвечал ему: „Еще четыре года тому назад с тобой следовало бы покончить!“ На это он возразил: „Что я сделал?“ Вот единственные произнесенные им слова.
Офицеры, число которых еще возросло, так что вся комната наполнилась ими, схватили его и повалили на ширмы, которые были опрокинуты на пол. Мне кажется, он хотел освободиться от них и бросился к двери, и я дважды повторил ему: „Оставайтесь спокойным, ваше величество, — дело идет о вашей жизни!“
В эту минуту я услыхал, что один офицер, по фамилии Бибиков, вместе с пикетом гвардии вошел в смежную комнату, по которой мы проходили. Я иду туда, чтобы объяснить ему, в чем будет состоять его обязанность, и, конечно, это заняло не более нескольких минут. Вернувшись, я вижу императора, распростертого на полу. Кто-то из офицеров сказал мне: „С ним покончили!“. Мне трудно было этому поверить, так как я не видел никаких следов крови. Но скоро я в том убедился собственными глазами. Итак, несчастный государь был лишен жизни непредвиденным образом и, несомненно, вопреки намерениям тех, кто составлял план этой революции, которая, как я уже сказал, являлась необходимой. Напротив, прежде было условлено увезти его в крепость, где ему хотели предложить подписать акт отречения от престола».
Участники заговора расходятся в показаниях по поводу того, как именно был убит император. Одни говорят, что один из братьев Зубовых ударил Павла в висок золотой табакеркой и раскроил ему череп; по рассказам других, Павла задушили шарфом. H. A. Саблуков напишет: «Я видел покойного императора, лежащего в гробу. На лице его, несмотря на старательную гримировку, видны были черные и синие пятна. Его треугольная шляпа была так надвинута на голову, чтобы, по возможности, скрыть левый глаз и висок, который был зашиблен».
По городу ходила легенда, что когда Марию Федоровну разбудила статс-дама Ливен и рассказала о смерти Павла, то Мария Федоровна произнесла при свидетелях: «Ich will regieren» — «Я хочу править». Если это правда, то получается, что императрица первый раз в жизни решила проявить характер. Так это было или иначе, никто не собирался сажать ее на престол. Его освободили для ее старшего сына.
Мария Федоровна тут же захотела видеть тело мужа, но ее не туда пустили. Русский историк XIX века Владимир Владимирович Вельяминов-Зернов так пересказывает этот эпизод: «Вдруг императрица Мария Федоровна ломится в дверь и кричит: „Пустите, пустите!“. Кто-то из Зубовых сказал: „Вытащите вон эту бабу“. Евсей Горданов, мужчина сильный, схватил ее в охапку и принес, как ношу, обратно в ее спальню». Тогда Мария Федоровна попыталась прорваться на балкон и обратиться к войскам, но Пален не дал ей это сделать, приказав семеновскому караульному офицеру: «Никого не впускать». Императрица снова попыталась попасть в комнату, где лежал Павел. «Императрица Мария вошла, — вспоминает Константин Полторацкий, — и сказала мне ломаным русским языком: „Пропустите меня к нему“. Повинуясь машинальному инстинкту, я отвечал ей: „Нельзя, Ваше величество“. — „Как нельзя? Я еще государыня, пропустите“. — „Государь не приказал“. — „Кто, кто?“ — „Государь Александр Павлович“. Она вспылила, неистово отталкивая, схватила меня за шиворот, отбросила к стене и бросилась к солдатам. Я дал им сигнал скрестить штыки, повторяя: „Не велено, Ваше величество“. Она горько зарыдала. Императрица Елизавета и великая княгиня Анна, которые ее сопровождали, захлопотали около нее. Принесли стакан воды; один из моих солдат, боясь, как бы вода не была отравлена, отпил первым и подал Ее величеству, говоря: „Теперь Вы можете пить“ (этот солдат теперь офицер при великом князе Михаиле)». Наконец генерал Беннигсен разрешил пропустить императрицу к телу Павла. Она вошла в комнату, «поддерживаемая Беннигсеном и мной; затем кинулась вперед, жалобно зарыдала, упала на тело императора и обняла его. Ее увели силой». Сам Беннигсен будет вспоминать: «Тщетно я склонял ее к умеренности, говоря ей об ее обязанностях по отношению к народу, обязанностях, которые должны побуждать ее успокоиться, тем более что после подобного события следует всячески избегать всякого шума. Я сказал ей, что до сих пор все спокойно как в замке, так и во всем городе; что надеются на сохранение этого порядка и что я убежден, что Ее величество сама желает тому способствовать. Я боялся, что если императрица выйдет, то ее крики могут подействовать на дух солдат, как я уже говорил, весьма привязанных к покойному императору. На все эти представления она погрозила мне пальцем со следующими словами, произнесенными довольно тихо: „О, я вас заставлю раскаяться“».
А невестка Марии Федоровны Елизавета Алексеевна, жена великого князя Александра, писала своей матери об этой ночи: «Она (императрица. —
Великий князь Александр жил вместе с супругой в покоях на первом этаже. Беннигсен вспоминает: «Император Александр предавался в своих покоях отчаянию, довольно натуральному, но неуместному. Пален, встревоженный образом действия гвардии, приходит за ним, грубо хватает за руку и говорит: „Будет ребячиться! Идите царствовать, покажитесь гвардии“».
Новый император все же нашел в себе силы показаться перед полками. Он сказал: «Батюшка скончался апоплексическим ударом, все при мне будет, как при бабушке». Его приветствовали криками: «Ура!».
Александр уехал в Зимний дворец, а его сестер и мать все еще не допускали к телу Павла. Принц Евгений Вюртембергский, младший брат Марии Федоровны, пишет о дальнейших событиях в Михайловском замке: «Когда генерал Беннигсен пришел к ней, чтоб от имени нового императора просить ее следовать за ним в Зимний дворец, она воскликнула: „Кто император? Кто называет Александра императором?“, на что Беннигсен ответил: „Голос нации“. Она ответила: „Я его не признаю“, и, так как генерал промолчал, она тихо добавила: „Пока он мне не отчитается за свое поведение“. Беннигсен снова предложил ей отправиться в Зимний дворец, и молодая императрица поддержала его предложение. Однако императрица-мать приняла это с большим неудовольствием и накинулась на нее со словами: „Что Вы мне говорите? Не я должна повиноваться! Повинуйтесь, если желаете“».
Мария Федоровна решительно отказывалась покинуть Михайловский дворец, не увидев тела своего супруга. Наконец Елизавете Алексеевне удалось этого добиться. Меж тем императрица осыпала Палена упреками. Когда ее и великих княжон пустили в комнату, где лежал Павел, она громко вскрикнула, бросилась на колени перед кроватью и целовала руки своего супруга. Потом она попросила ножницы, обрезала прядь волос государя и заставила свою дочь сделать то же самое. На пороге она обернулась, велела своим дочерям идти и еще раз в отчаянии бросилась перед кроватью на колени и воскликнула: «Я хочу быть последней!». Вернувшись в свое помещение, прежде чем отправиться в Зимний дворец, она надела траурное платье.
Медики и гримеры постарались скрыть от людских глаз признаки насильственной смерти императора, его похоронили в царской усыпальнице Петропавловской крепости.
Мария Федоровна вначале жила вместе с сыновьями и дочерьми в Зимнем дворце, в 1818 году она переехала на Елагин остров, сделав Елагин дворец своей постоянной резиденцией. Дворец напоминал загородную виллу и был обставлен с роскошью и комфортом. Перед дворцом тянулся широкий Масляный луг, где зимой, на Масленицу, устраивали катания на санях. К северу от дворца тянулся обширный пейзажный парк с прудами рощами и длинными кольцевыми дорожками, рассчитанными на прогулки верхом. На набережной построили павильон для хранения лодок, над которым на высоком флагштоке поднимали императорский флаг. «Сидя в сем прелестном павильоне, вы наслаждаетесь одним из лучших видов в окрестностей столицы», — оповещают читателей «Отечественные записки».
В 1825 году она получила из Таганрога известие о тяжелой болезни Александра. Несколько дней Мария Федоровна мучилась неизвестностью. Александру то становилось лучше, то снова хуже: он то отказывался пить лекарства, то снова начинал принимать их. Мария Федоровна пишет в своем дневнике: «Милорадович заходил часто в продолжение утра; город был охвачен тревогой, несмотря на то что сведения не получили широкой огласки; было решено отслужить у митрополита молебен о ниспослании Государю выздоровления. Так, в колебаниях между надеждой и страхом, прошел этот день».
Молитвы оказались тщетными: Александр скончался, но у Марии Федоровны почти не было времени горевать, ей пришлось поддерживать Николая в борьбе с восставшими.
Это именно ей Константин прислал письмо, в котором заявил о своем отречении. Потом она вместе с Александрой Федоровной и внуками находилась в Зимнем дворце, поминутно ожидая известий с Сенатской площади.
В тот день Мария Федоровна записала в своем дневнике: «Некоторое время мы пробыли без известий. Карамзин отправился туда, но присоединившиеся к мятежникам негодяи из толпы стали бросать в него камнями. Государь приказал привести этих негодяев в порядок. К нам с вестями от Государя явился Трубецкой. Это ужасное состояние продолжалось два или три часа… Снова обеспокоенная отсутствием вестей, я попросила находившихся в гостиной генерала Демидова и генерала Сиверса отправиться к Государю за сведениями. Государь велел мне передать, что дело еще не кончилось, но что оно будет кончено».
А несколькими днями позже: «…мой сын рассказал нам также, что был допрошен некий Поджио, который сознался и сообщил, как должно было произойти истребление нашей семьи; что касается его самого, то он предложил обе свои руки, чтобы обратить их против Николая, — решили, однако, что необходимо шесть… По получении этой вести проекты эти были временно отложены; было решено разделаться с ним и со всеми нами. По получении известия об его смерти заговорщики решили, что эти замыслы должно бы привести в исполнение… Великий Боже… какие люди! И только кончина нашего Ангела предотвратила гибель нашей семьи и государства; иначе бы кровь полилась ручьями! Как это наводит на размышление! Во всем виден перст Божий, но пути Его неисповедимы».
Теперь овдовевшая императрица все свое время отдавала воспитанию внуков и благотворительности. Еще в 1806 году в Павловске начало работу (и работает до сих пор) Училище для глухонемых детей, для которого Мария Федоровна поручила выписать из-за границы одного из наиболее известных профессоров, а в Гатчине открылся Воспитательный дом.
Она подружилась с поэтом Василием Андреевичем Жуковским, который стал одним из воспитателей ее внуков. В письме родным Жуковский рассказывает о своей первой встрече с Марией Федоровной (встреча эта состоялась в 1815 г., когда император Александр был в Европе, на Венском конгрессе): «Я хотел было сказать: не умею изъяснить вашему величеству своей благодарности за ваши милости; но исполнил это на деле, а не на словах, потому что не умел ничего сказать, а отделался поклонами. Сначала было довольно трудно говорить, потому что государыня говорила по-русски не очень внятно и скоро, и я не все понимал. Уваров это заметил и сказал два слова по-французски; это заставило ее отвечать по-французски же, и разговор пошел очень живо — о войне, о ея безпокойствах прошедших и о прошедших великих радостях. В этом разговоре было для меня много трогательного — мать говорила о сыне и с чувством: несколько раз навертывались у ней на глазах слезы. Разговор продолжался около часу.
Наконец мы откланялись. Мы еще с вами увидимся, сказала она мне очень ласково… Теперь Государыня в Павловском. Вероятно, что и мне там быть доведется. Я слышал после, что она очень благосклонно обо мне говорила…».
Императрице было суждено пережить смерть не только Александра Павловича, но и трех дочерей — Александры, Елены и Екатерины. Александре, ставшей женой эрцгерцога австрийского Иосифа и умершей в 1801 году, в возрасте 18 лет, при рождении ребенка, установили памятник в Павловске. Вот как описывает этот памятник Жуковский: «Вы видите молодую женщину, существо более небесное, нежели земное. Она готова покинуть мир сей; она еще не улетела, но душа ее покорилась призывающему ее гласу; и взоры, и рука ее, подъятые небесам, как будто говорят: да будет воля твоя. Жизнь, в виде Гения, простирается у ее ног и хочет удержать летящую; но она этого не замечает; она повинуется одному Небу — и уже над головой ее звезда новой жизни». А в самом темном уголке Павловского парка по ее приказу воздвигнут мавзолей «Супругу-благодетелю», увековечивший память Павла.
Но бывали у Марии Федоровны и светлые дни. Ее всегда радовал приезд внуков. Педагог Карл Карлович Мердер записывает в своем дневнике в 1828 году — то есть в последний год жизни Марии Федоровны: «Ее императорское величество государыня императрица Мария Федоровна и Ее императорское высочество великая княгиня Мария Павловна изволили присутствовать от 12 до 2 час. при уроке великого князя. Способ преподавания г. Жуковского общей грамматики чрезвычайно понравился Ее величеству: живость и ясность, с какою великий князь отвечал, служили доказательством, что тут ничего нет наизусть выученного и что он объясняемое совершенно постигает». Запись эта сделана в июне, когда внуки гостили в Павловске у своей бабушки.
Мария Федоровна скончалась в 2 часа утра 24 октября 1828 года в Павловске и погребена 9 ноября в Петропавловском соборе. Ее статуя стоит в маленьком павильоне, который построили в начале XX века из нового материала — железобетона по старому проекту архитектора Карла Росси. Кажется, что деятельная императрица на минуту присела отдохнуть в беседке и сейчас снова отправится на прогулку. Но, возможно, лучшим памятником для Марии Федоровны стало то, что в ее часть назвали Мариинскую больницу в Петербурге, а после ее смерти император Николай I распорядился образовать для управления благотворительными и сиротскими заведениями IV отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии и назвал его Ведомством учреждений императрицы Марии.
Екатерина задумала свадьбу своего любимого внука Александра, когда он был еще 16-летним подростком. Невеста, как водится, была еще моложе. Оба были прекрасны, и придворные находили большое сходство в их чертах.
Гаврила Романович Державин написал такую оду на встречу принцессы:
Увидев 14-летнюю принцессу Луизу Марию Августу Баденскую рядом со своим внуком, которого в семье назвали не иначе как «наш ангел», бабушка Екатерина воскликнула: «Да это же Амур женится на Психее!».
А Гаврила Романович Державин сразу же откликнулся на ее слова новым стихотворением:
У этих стихов была такая предыстория. Обручение произошло в мае 1793 года в Царском Селе. Бабушка Екатерина придумала для молодежи множество развлечений, в том числе старинную русскую игру в «Плетень», когда юноши и девушки образуют цепь, держась за руки или за ленты, и запутывают друг друга под песню:
Державин пишет в комментариях к своему стихотворению, что оно написано «и на хоровод, называемый „Заплетися плетень“, когда жених и невеста запутались в нем так лентою, что должно было разрезывать оную».
При Дворе тогда господствовали самые поэтические и романтические настроения. Все были уверены, что пара прекрасно подходит друг к другу, — ведь ее выбирала сама Екатерина, что они не могут не полюбить друг друга — страстно и безоглядно. И дети послушно влюбились друг в друга.
Варвара Голицына, ставшая фрейлиной Елизаветы, рассказывает, как весело они жили в Царском Селе. Бабушка Екатерина не заставляла детей участвовать во всех светских мероприятиях, предоставляла им свободу, и они резвились в свое удовольствие.
Голицына вспоминает: «Утром мы всегда гуляли втроем: и муж, и жена одинаково желали меня видеть. Если супруги слегка ссорились между собой, — меня звали быть судьей. Помню, что после одной из их размолвок они приказали мне прийти на следующее утро в семь часов в нижний этаж дворца, в комнаты моего дяди, выходившие в парк. Я отправилась туда в назначенное время. Оба они вышли на террасу. Великий князь влез через окно, велел передать стул, вылез, заставил меня выскочить в окно, — словом, проделал все, чтобы придать обычному делу вид приключения. Они схватили меня за руку, отвели в бывший Эрмитаж в глубину сада, там усадили на стол, и заседание было открыто. Оба говорили одновременно. Приговор состоялся в пользу великой княгини, которая была совершенно права. Великому князю надо было признаться в своей неправоте, что он и сделал. Покончив с серьезным делом, мы очень весело отправились гулять».
К свадьбе Александра и Елизаветы в Царском Селе был закончен Александровский дворец. Они охотились на Дудергофских горах, собирали землянику, забирались на вершину Лысой горы, катались на крестьянской телеге, навещали финских колонистов, живших рядом с Царским Селом.
Наверное, Александру и Елизавете казалось, что такая веселая беззаботная жизнь продлится вечно. Если это так, то они забыли, что живут при Дворе, полном подводных течений и хищников, которые тем безжалостней, чем беспечней и наивней жертва. И Двор не замедлил напомнить им о себе.
Голицына рассказывает: «Удовольствиям не было конца. Императрица старалась сделать Царское Село как можно более приятным. Придумали бегать взапуски на лугу перед дворцом. Составилось два лагеря: Александра и Константина, различавшиеся с помощью розового и голубого флагов с серебряными, вышитыми на них инициалами. Как и полагалось, я принадлежала к лагерю Александра. Императрица и лица, неигравшие, сидели на скамейке против аллеи, окаймлявшей луг. Прежде чем пуститься бежать, великая княгиня Елисавета вешала свою шляпу на флаг. Она едва касалась земли, до того была легка; воздух играл ее волосами. Она опережала всех дам. Ею любовались и не могли достаточно наглядеться на нее.
Эти игры нравились всем, и в них охотно принимали участие. Императрица, которая была олицетворенная доброта, заметила, что камергеры и камер-юнкеры, дежурившие при ней два раза в неделю, с сожалением расставались со своей службой. Она позволила им оставаться в Царском Селе сколько пожелают, и ни один из них не оставлял его в продолжение всего лета. Князь Платон Зубов принимал участие в играх. Грация и прелесть великой княгини Елисаветы производили на него сильное впечатление. Как-то вечером, во время игры, к нам подошел великий князь Александр, взял меня и великую княгиню за руки и сказал:
— Зубов влюблен в мою жену.
Эти слова, произнесенные в ее присутствии, очень огорчили меня. Я сказала, что для такой мысли не может быть никаких оснований, и прибавила, что, если Зубов способен на подобное сумасшествие, следовало бы его презирать и не обращать на то ни малейшего внимания. Но было слишком поздно: эти злосчастные слова уже задели сердце великой княгини. Она была сконфужена, а я чувствовала себя несчастной и пребывала в беспокойстве: ничто не может быть более бесполезно и опасно, чем дать заметить молодой женщине чувство, которое должно непременно ее оскорбить. Чистота и благородство души не позволят ей его заметить, но удивление сменится неловкостью, которую можно истолковать в неблагоприятном для нее смысле».
Об этом происшествии доложили Павлу. Он пришел в бешенство. Екатерина также узнала о «шалостях» своего фаворита и выставила его из Царского Села. Но на отношения Александра и Елизаветы легла тень. Александр, много лет находившийся «между двух огней» — между Екатериной и Павлом, поневоле стал недоверчивым и всегда подозревал худшее. Лето их любви с Елизаветой кончилось. Наступила осень — преждевременная и с каждым днем все более холодная и ненастная.
Александр оставался любимцем Екатерины, а значит — всего Двора, а благодаря стараниям придворных поэтов и речеписцев — любимцем всей России. Правду сказать, его было за что любить — красив, как ангел: высокий, стройный, белокурый и голубоглазый, изящный и любезный. «К противочувствиям привычен, в лице и жизни арлекин», — писал о нем Пушкин в одной из своих эпиграмм. Может, это было и правдой и жизнь «на два лагеря» приучила Александра к лицемерию. Но и Павел, и Екатерина великолепно умели «читать» людей, и, чтобы обмануть их, нужно было быть превосходным лицемером, а это только придавало Александру обаяния. Неслучайно позже Вяземский скажет о нем: «Сфинкс, не разгаданный до гроба», а Наполеон называл его «изобретательным византийцем».
Александр никогда не чурался женского общества. Но, по мнению Адама Чарторыйского, польского аристократа, который был близок к российскому императору Александру I, входил в его «негласный комитет», занимал пост министра иностранных дел Российской империи, чаще всего дело ограничивалось легким кокетством с обеих сторон. «Такого рода отношения особенно нравились Александру, и он всегда был готов посвящать им немало времени, — пишет Чарторыйский. — Лишь в очень редких случаях добродетели дам, которыми интересовался этот монарх, угрожала действительная опасность».
Кстати, именно Чарторыйскому молва приписывала роман с Елизаветой Алексеевной и отцовство Марии — ее старшей дочери. Об этих слухах узнали в императорской семье. Чарторыйского отправили в Италию, а маленькая принцесса через год умерла.
Среди первых фавориток еще великого князя называли Софию Сергеевну Всеволожскую, дочь генерал-поручика Сергея Алексеевича Всеволожского от брака с фрейлиной Екатериной Андреевной Зиновьевой. В 1896 году 19-летняя Софья родила внебрачного сына Николая, которому дали фамилию Лукаш. Молва приписывала отцовство Александру. Позже Николай Лукаш сделал военную карьеру, участвовал в войне 1812 года и в заграничном походе, стал полковником и военным прокурором при Тифлисском губернаторе и в итоге, уже в весьма преклонном возрасте, принимал участие в суде над Чернышевским. Софья же вышла замуж за Ивана Сергеевича Мещерского, родила ему пятерых детей, много занималась благотворительностью, была председательницей дамских попечительских комитетов о тюрьмах в Петербурге, работала как переводчица в Библейском обществе, сама написала несколько религиозно-нравственных сочинений. С Александром она переписывалась до конца его дней.
Ее внук, A. B. Мещерский, вспоминал: «Она была женщина строгой жизни, очень приятной наружности; ее все любили и уважали, но и немного побаивались. Она имела обыкновение высказывать свои мнения без околичностей и всем говорить правду в глаза, что не всегда нравилось, но к чему все привыкли и что придавало этой замечательной старушке особую оригинальность». И рассказывает, что «одной из самых интересных была ее переписка с императором Александром I в то время, когда он был под сильным влиянием мистицизма… К великому нашему сожалению, она перед самой смертью своей сожгла эту переписку… объяснив, насколько я помню, свой поступок близким именно тем, что никто не достоин читать эти письма». Внук полагает, что речь в письмах шла о религиозных вопросах и бабушка убеждала Александра отказаться от увлечения мистицизмом. В кабинете ее хранился портрет Александра, впрочем, так было и во многих других кабинетах ее современниц и современников.
Многие девицы и дамы и в России, и за рубежом мечтали обратить на себя внимание Александра. Но главной любовью в его жизни была, по всей видимости, Мария Нарышкина (в девичестве Четвертинская).
Прекрасная полячка, дочь вельможи, убитого во время восстания Тадеуша Костюшко за слишком явно выраженную симпатию к России, родилась в Варшаве в 1779 году и приехала в Россию с мачехой и сестрами по приглашению самой Екатерины II. Мария выросла настоящей красавицей, ее взяли ко Двору, она получила шифр Елизаветы Алексеевны, став ее фрейлиной. Но во фрейлинах проходила недолго, уже через год, в 1795 году, ей нашли мужа — 31-летнего богача гофмейстера Дмитрия Нарышкина. В обеих столицах считали, что это прекрасная пара. «Между мужчинами, — писал Булгарин в своих воспоминаниях, — никто не мог сравняться с стариком Л. А. Нарышкиным и его сыновьями Александром и Дмитрием Львовичами… Оба брата были прекрасные мущины, истинно аристократической наружности. Род Нарышкиных отличался и красотою телесного, и добродушием, и популярностию. У всех их была какая-то врожденная наклонность к изящному, и каждый находил у них приют». О молодой жене Нарышкина он написал следующее: «Но что всего привлекательнее было в Марии Антоновне — это ея сердечная доброта, которая отражалась и во взорах, и в голосе, и в каждом ея приеме. Она делала столько добра, сколько могла, и беспрестанно хлопотала за бедных и несчастных…».
Гаврила Романович Державин к свадьбе Дмитрия Нарышкина и Марии Четвертинской написал эпиталаму (свадебную песнь), в которой такие слова:
А позже он посвятил Марии Нарышкиной стихи:
Возможно, с Периклом Державин сравнивает Александра, который быстро обратил внимание на красивую фрейлину своей жены. После замужества Нарышкина переселилась в Петербург, в дом своего мужа на набережной Фонтанки (современный адрес — угол наб. реки Фонтанки, 21, и Итальянской ул., 39) и завела у себя салон. Летом супруги уезжали на дачу на Петроградской стороне, расположенную на набережной напротив Каменного острова.
Стихотворение Державина об Аспазии заканчивается так:
Здесь Державин излагает известный факт из истории: противники Перикла обвинили Аспазию в непочтительных отзывах о богах. Перикл выступил на суде и добился ее оправдания. История же об обвиняемой, оправданной благодаря ее красоте, взята из предания о другой знаменитой греческой гетере — Фрине (IV в. до н. э.). Фрину также обвинили в безбожии. Защитник ее не смог найти на суде аргументов, тогда обнажил Фрину перед судьями, и те решили, что женщина столь совершенной красоты не может быть нечестивой.
Но в Петербурге XIX века ничего подобного не произошло. О связи Нарышкиной и Александра судили и рядили все кому не лень. Говорили, что их «свели вместе» поляки, надеясь добиться бенефиций для своей страны. Говорили, что Нарышкина подбивает Александра развестись с Елизаветой Алексеевной и жениться на ней. Когда Пушкин в 1837 году получил анонимный диплом, извещавший его о том, что он избран членом «ордена рогоносцев», то там стояло: «Полные кавалеры, Командоры и кавалеры Светлейшего Ордена Всех Рогоносцев, собравшихся в Великом Капитуле под председательством достопочтенного Великого Магистра Ордена Его Превосходительства Д. Л. Нарышкина, единодушно избрали г-на Александра Пушкина коадъютором Великого магистра Ордена Всех Рогоносцев и историографом Ордена. Непременный секретарь граф И. Борх». Пасквиль, ставящий поэта в один ряд с Нарышкиным, привел Пушкина в бешенство. А каково было самому «герою» этих сплетен?
В семье Нарышкиных родилось шестеро детей, и весь Петербург обсуждал, кто из них являются отпрысками Александра. Императрица Елизавета, глубоко оскорбленная, писала своей матери, жалуясь ей на Марию Антоновну: «Я говорила Вам, любезная Мама, что впервые она имела глупость сообщить мне первой о своей беременности, столь ранней, что я при всем желании ничего бы не заметила. Полагаю, что для такого поступка надо обладать бесстыдством, которого я и вообразить не могла. Это произошло на балу, тогда еще ее положение не было общеизвестным фактом, как ныне, я говорила с ней, как со всеми прочими, спросила о ее здоровье, она пожаловалась на недомогание: „По-моему, я беременна“. Как вы находите, Мама, каким неслыханным бесстыдством надо обладать?! Она прекрасно знала, что мне небезызвестно, от кого она могла быть беременна. Не знаю, к чему это приведет и чем кончится, но знаю только, что я не стану убиваться из-за особы, которая того не стоит, ведь ежели я до сих пор не возненавидела людей и не превратилась в ипохондрика, то это просто везение».
Трое из шести детей Нарышкиной умерли, не достигнув совершеннолетия. Любимицей императора была Софья, о судьбе которой писатель и журналист Владимир Соллогуб оставил такие воспоминания: «Ее детское, как бы прозрачное личико, большие голубые детские глаза, светло-белокурые вьющиеся кудри придавали ей отблеск неземной. Она была помолвлена за графа А. П. Шувалова, только что приехавшего тогда из Парижа вместе с своим братом Григорием. Но свадьба не состоялась. Невеста была не от мира сего. Она скончалась тихо и неожиданно, и смерть ее отозвалась новым унынием в столичной жизни». Эта смерть, вероятно, стала причиной окончательного расставания Нарышкиной и Александра.
Последние годы Нарышкины жили в Одессе. После смерти Дмитрия Львовича Мария вышла замуж во второй раз — за генерала Брозана и уехала с ним за границу. Она скончалась 6 сентября 1854 года, на 75-м году жизни.
Существует легенда, что после разрыва с Нарышкиной Александр некоторое время встречался в уединенном Баболовском дворце, на границе между Царским Селом и Павловском, с Софи Вельо, дочерью придворного банкира-португальца и прибалтийской немки. На эту связь намекает в своей эпиграмме юный Пушкин, который, как полагают некоторые пушкинисты, сам был неравнодушен к Софи.
Еще один бывший лицеист, Модест Корф, в своей «Записке о Лицее» поминает о том, что «к дочери баронессы Вельо, Sophie, вышедшей потом за генерала Ребиндера, но тогда еще девице, очень благоволил император Александр». К этой фразе Корф сделал примечание: «Император Александр очень часто бывал у г-жи Вельо, но сверх того назначались уединенные свидания в Баболовском дворце. Вот стихи по этому случаю в нашей антологии: „… Что с участью твоей, прекрасная, сравнится? Весь мир у ног его — здесь у твоих он ног“. — И далее: — Мы очень часто встречали государя в саду и еще чаще видали его проходящим мимо наших окон к дому госпожи Вельо».
Однако никто из современников, кроме Корфа, не упоминает о связи Александра с Софьей Осиповной Вельо. Возможно, этот роман существовал только в воображении лицеистов, а Александр просто ходил к почтенной вдове Корф на чай, по-соседски? Версия эта не так невероятна, как может показаться на первый взгляд. Пушкинистам известны мемуары Фридриха фон Шуберта, зятя банкира Ралля. По словам Шуберта, «император стремился удалиться от придворных кругов и пытался создать маленький интимный кружок с дамами, в котором он надеялся проводить вечера в неформальном тоне и вдали от интриг. Для него он избрал хорошеньких, но не особенно одухотворенных дам из купеческого круга. Он счастливо избегал дворцовых интриг, но когда приходил к ним вечером пить чай, там удивительно много болтали, что ему очень нравилось, и он участвовал в интригах, только они были маленького масштаба и в другой сфере». Далее он прямо пишет, что в этот кружок входила и вдова банкира Вельо.
«И не проходило и недели, чтобы он не приходил к одной из них к чаю, где собирался целый дамский клуб (мужчины бывали обыкновенно исключены), и император был очень доволен, проводя вечер в разговорах о всевозможных городских делах». Так что вы вольны выбирать между пылкой запретной страстью в заброшенном Баболовском дворце и уютным семейным чаепитием с почтенными купчихами.
В 1803–1807 годах Елизавета Алексеевна страстно влюбилась в кавалергарда Алексея Охотникова. Этот роман долгие годы оставался тайной. После смерти Елизаветы Алексеевны Николай I сжег все ее личные бумаги. А когда историк, великий князь Николай Михайлович, написал книгу об Елизавете Алексеевне и вставил в нее главу об Охотникове, Николай II запретил дяде печатать эту главу.
Николай Михайлович считал, что роман начался осенью 1805 года, но в Государственном архиве Российской Федерации недавно найдены отрывки из интимного дневника Елизаветы, в котором она записывала все «случайные» встречи со своим кавалергардом. Из этого дневника следует, что Елизавета и Охотников полюбили друг друга еще в 1803 году. Они не могли открыто разговаривать друг с другом даже о незначительных вещах и на людях лишь осторожно обменивались взглядами. Елизавета пишет, что увидела в окно плюмаж Охотникова или услышала, как он кричит своему кучеру: «Стой!», и как это взволновало ее — ведь она впервые услышала его голос. Елизавета рассказывает, как тайком вырезала имя возлюбленного на коре одного из деревьев Каменоостровского парка. Она дает Охотникову прозвище Vosdu и пишет: «…(нет?) сомнения в том, что это его я обогнала на набережной. Прелестный Vosdu»; «Предчувствие, что он будет в карауле, и в самом деле, бесполезная прогулка. Бал у Имп[ератрицы], плохо видела, идя ужинать, но украдкой посмотрела, возвращаясь. Любезный Vosdu, ручаюсь, что он сделал это нарочно»; «Хотя и только что сменившись с караула, [прогуливался] пешком по набережной с другом, я в санях; входя в театр, не видела и заметила только, выходя, в тени на крыльце, и все же два взгляда»; «Идя пешком по набережной, под конец прог[улки], я увидела его с другом в санях перед нами, на некотором расстоянии они повернули назад и поехали нам навстречу, потом, увидев, что с той же стороны идет один из их братии, они свернули во двор М[раморного] дв[орца], на площадь, где устроены ледяные горки, там они вышли из саней, а я, обогнав их, села в карету и повернула на площадь, где их обогнала. Вечер в Собрании. День весьма примечательный. Как только мы вошли и уселись на банкетках, входит Vosdu и дружески приветствует какого-то человека, стоявшего с несколькими другими драгунскими офицерами, светлая тес[ьма] и лиловый воротник, затем он обвел в высшей степени безразличным взглядом весь ряд дам, в котором сидела и я, но, кажется, меня не заметил, а если и заметил, это для меня вовсе не лестно, раз я произвела на него так мало впечатления, и все же я чувствовала некоторую радость оттого, что видела его, а он при этом и не догадывался, что я его вижу. К тому времени как я во второй раз на него поглядела, он уже заметил меня, ибо наши глаза встретились. Вскоре стали танцевать полонезы, я и без того была уже немного раздосадована тем, как он пробежался глазами по женщинам, сидевшим в одном ряду со мною, так что я, проходя возле него в нескольких полонезах, не смотрела. Обжора был очень занят разговором с каким-то ужасным старым генералом. Я возвратилась на свое место, Vosdu вновь стал мил.
Имп[ератор] пожелал, чтобы танцевали экосезы, я танцевала с господином] У[варовым], Vosdu занял место напротив нас и оставался там <от начала до конца> в продолжение всего тура экосеза; я была ни жива ни мертва, я так смутилась от счастья, что предпочла бы провалиться сквозь землю. Мне было очень неловко танцевать на глазах у Vosdu, это было впервые и столь открыто, мне случалось танцевать в самых разных ситуациях, но на сей раз это было поистине очаровательно. И все же я была сердита на то, как Vosdu смотрел на всех мелькавших перед ним женщин, он всех их разглядывал, не пропустил ни одной. После экосеза, который я танцевала перед Vosdu, я пошла к своему месту, начали другой, очень длинный, в котором я была так низко, что, лишь поднимаясь, успела испытать тысячу разнообразных чувств. Сначала то, как Vosdu разговаривал, смеялся и рассматривал танцующие пары, рассердило меня (с Унг[ерном]), затем движение, быть может, непроизвольное, преисполнило меня гневом против него. Взгляды его уже не казались мне столь нежными, я их избегала, а когда я стала танцевать, он исчез, этот бесконечный экосез длился еще так долго, что я решила, что он уехал, и, немного отдохнув, объявила, что намереваюсь уехать, как тут увидела его входящим в зал с видом на редкость равнодушным. Вскоре после того я выскользнула из зала, однако мой последний взгляд все же невольно упал на него. Я возвратилась к себе в странном состоянии. [Я была] рада, что мое предчувствие меня не обмануло, счастлива, что видела его, но в то же время недовольна, как мы бываем недовольны избалованным ребенком, которому в глубине души прощаем, не в силах противиться его обаянию»; «Очень плохо. Три первых недели в слезах, архиплохие. Я полагала все конченым, но в воскр[есенье] 8 марта, идя к обедне, [увидела его,] вид потерянный, волосы в беспорядке, не сводил глаз с Имп[ератора], при выходе Vosdu пытался смотреть, стоя за группой камергеров и затем в Кавалергардском зале»; «В карауле, милый взгляд проходя, я смешалась, его голос взволновал меня до глубины души. Angebrannt [воспламенена], думала только о нем; весь день провела в мечтаниях о любви, утром не выходила вовсе, чтобы не встречать тех, кого невозможно выносить».
Почти как в стихотворении Генриха Гейне в переводе Лермонтова:
Но, кажется, эта любовь не осталась «безмолвной». Перед уничтожением Николай I предоставил возможность прочесть дневники и письма своей супруге Александре Федоровне, которая после знакомства с ними записала в своем дневнике: «Если бы я сама не читала это, возможно, у меня оставались бы какие-то сомнения. Но вчера ночью я прочитала эти письма, написанные Охотниковым, офицером-кавалергардом, своей возлюбленной, императрице Елизавете, в которых он называет ее ma petite femme [„моя женушка“], mon amie, та femme, mon Dieu, ma Elise, je t'adore [„мой друг, моя жена, мой Бог, моя Элиза, я обожаю тебя“] и т. д. Из них видно, что каждую ночь, когда не светила луна, он взбирался в окно на Каменном острове или же в Таврическом дворце, и они проводили вместе 2–3 часа. С письмами находился его портрет, и все это хранилось в тайнике, в том самом шкафу, где лежали портрет и памятные вещи ее маленькой Элизы (младшей дочери Елизаветы Алексеевны. —
Николай Михайлович полагал, что Охотникова убили по приказанию великого князя Константина, брата Александра Михайловича. Его якобы ударили кинжалом, когда он выходил из театра, и от полученной раны он скончался. Но историк Ольга Эдельман, которая и разыскала в архиве записки Елизаветы, считает, что такое нападение, случись оно на самом деле, неизбежно вызывало бы бурную реакцию в обществе. Однако современники словно не заметили такого события. Она пишет: «…никто почему-то не задумывался о явной недостоверности эпизода с ударом кинжалом. На этот счет не существует никаких свидетельств современников, а ведь речь идет не о средневековой Венеции или гангстерском Чикаго: нападение на кавалергардского офицера в центре Петербурга было бы случаем чрезвычайным (трудно вспомнить хотя бы один пример уличного нападения на представителя аристократии в ту эпоху) и не могло бы пройти незамеченным, даже если бы истинная подоплека его, касающаяся императрицы, и осталась в тени. Одновременно существуют подлинные документы о том, что Охотников был болен чахоткой, по болезни провел лето 1805 года в своем имении и не смог вернуться в срок на службу из-за горлового кровотечения, а осенью 1806 года подал прошение об отставке „за грудной болезнью“». Столь же недостоверным кажется ей и другой рассказ Николая Михайловича, якобы извлеченный им из записок некого гувернера, о том, что умирающего Охотникова тайно навестила его возлюбленная: «Даже беглое знакомство с „рассказом гувернантки“ заставляет усомниться в его достоверности. Он не только содержит подробное описание сцен, которых никто посторонний видеть не мог, не давая при этом никаких сведений о самой этой гувернантке, но и написан стилем, решительно не свойственным первой половине XIX века. Многословный, сентиментальный и мелодраматичный текст этот совершенно явно принадлежит литературной традиции поздней викторианской эпохи. Представляется очевидным, что сочинен он был самим Николаем Михайловичем, который хотел поведать то, что знал из родственных преданий, но сделать этого прямо не мог и завуалировал мнимым рассказом мифической гувернантки. Таким образом, мы имеем дело со слухами, бытовавшими в семье Романовых».
На самом деле, скорее всего, Охотникова убила скоротечная чахотка. Он скончался 30 января 1807 года в возрасте 25 лет, а маленькая великая княжна Елизавета — в следующем, 1808 году.
1812 год. Войска Наполеона, разграбившие Москву, не пошли к Петербургу. На долю петербуржцев выпало другое испытание: провожать в бой своих детей, мужей, братьев и отцов и ждать известий от них. Пушкин позже напишет:
Александр был вместе со своей армией. Он получил известие о вторжении наполеоновских войск в Россию 12 (24) июня 1812 года на балу у генерала Беннигсена в имении Закрет под Вильной. А где в этот момент находилась Елизавета Алексеевна?
Сохранились воспоминания фрейлины Роксаны Стурдза, бывшей в тот период при императрице Елизавете: «Вслед за отбытием Государя, Императрица немедленно переехала на дачу, куда и я перебралась тогда же. Дворец на Каменном Острове, в течение многих лет любимое местопребывание императора Александра, не имел в себе ничего царственного. Он выстроен и убран с отменной простотой. Единственное украшение его — прекрасная река, на берегу которой он стоит. Несколько красивых дач построено рядом с императорской резиденцией. Лицевая сторона дворца окружена прекрасными, правильно рассаженными деревьями; садовые входы никогда не запирались, так что местные обыватели и гуляющие свободно ими пользовались. Вокруг царского жилища не было видно никакой стражи, и злоумышленнику стоило подняться на несколько ступенек убранных цветами, чтобы проникнуть в небольшие комнаты Государя и его супруги. Мне отвели павильон вдали от главного здания, рядом с помещением одной дамы, приехавшей с сестрою Государыни, принцессою Амалией. В другом павильоне жили две другие дамы, так же, как и я, состоявшие при особе ее величества; обе должны были скоро уезжать и потому не отличались любезностью. Внимание, которое оказывала мне Императрица, не могло их радовать. Мы вели очень правильную жизнь. Надо было вставать рано и сопровождать Императрицу в ее прогулках пешком, продолжительных и занимательных, потому что в это время она была общительна и словоохотлива. Около полудня мы возвращались к себе, а в пять часов собирались в комнаты к Императрице обедать. Эти обеды бывали довольно многолюдны: к ним приглашались значительнейшие лица в государстве, а также иностранцы, которых того удостаивали. После семи часов и по вечерам мы должны были кататься с Императрицею в экипаже, иногда подолгу. В это время вообще не было расположения к веселости, и мне лично было не до веселья; поэтому я отлично приноровилась к этой однообразной жизни».
Тем временем в Штабе армии было решено, что слишком опасно оставлять императора с отступающими войсками, и 7(19) июля, по настоятельной просьбе Аракчеева и Балашова, Александр отбыл из армии, стоявшей под Полоцком, в Москву, откуда вернулся в Петербург.
В августе 1812 года царь принимал в Каменноостровском дворце Кутузова перед его отъездом в действующую армию. На этот раз Александр остался в Петербурге.
Роксана Стурдза по-прежнему оставалась с императрицей и внимательно следила за отношениями между царственными супругами. Она пишет в своих мемуарах: «Можно представить себе всеобщее удивление и в особенности удивление Государя, когда заговорили в Петербурге, что французы вступили в Москву и что ничего не было сделано для обороны ее. Государь не получал никаких прямых известий ни от Кутузова, от Ростопчина, и потому не решался остановиться на соображениях, представлявшихся уму его. Я видела, как Государыня, всегда склонная к высоким душевным движениям, изменила свое обращение с супругом и старалась утешить его горести. Убедившись, что он несчастен, она сделалась к нему нежна и предупредительна. Это его тронуло, и во дни страшного бедствия пролило в сердце их луч взаимного счастья. Сильный ропот раздавался в столице. С минуты на минуту ждали волнения раздраженной и тревожной толпы. Дворянство громко винило Александра в государственном бедствии, так что в разговорах редко кто решался его извинять и оправдывать… Между тем Государь, хотя и ощущал глубокую скорбь, усвоил себе вид спокойствия и бодрого самоотречения, которое сделалось потом отличительной чертой его характера. В то время как все вокруг него думали о гибели, он один прогуливался по Каменноостровским рощам, а дворец его по-прежнему был открыт и без стражи. Забывая про опасности, которые могли грозить его жизни, он предавался новым для него размышлениям, и это время было решительным для нравственного его возрождения, как и для внешней его славы. Воспитанный в эпоху безверия, наставником, который сам был проникнут идеями того века, Александр признавал лишь религию естественную, казавшуюся ему и разумной, и удобной. Он проникнут был глубоким уважением к божеству и соблюдал внешние обряды своей церкви, но оставался деистом. Гибель Москвы потрясла его до глубины души; он не находил ни в чем утешения и признавался товарищу своей молодости князю Голицыну, что ничто не могло рассеять мрачных его мыслей. Князь Голицын, самый легкомысленный, блестящий и любезный из царедворцев, перед тем незадолго остепенился и стал читать Библию с ревностью новообращенного человека. Робко предложил он Александру почерпнуть утешения из того же источника. Тот ничего не отвечал; но через несколько времени, придя к Императрице, он спросил, не может ли она дать ему почитать Библию. Императрица очень удивилась этой неожиданной просьбе и отдала ему свою Библию. Государь ушел к себе, принялся читать и почувствовал себя перенесенным в новый для него круг понятий. Он стал подчеркивать карандашом все те места, которые мог применить к собственному положению, и когда перечитывал их вновь, ему казалось, что какой-то дружеский голос придавал ему бодрости и рассеивал его заблуждения. Пламенная и искренняя вера проникла к нему в сердце, и, сделавшись христианином, он почувствовал себя укрепленным. Про эти подробности я узнала много времени спустя, от него самого».
Сохранились письма, которые Елизавета посылала из Каменноостровского дворца матери в эти тяжелые дни. Она пишет: «Позавчера, 30-го числа, мы отпраздновали большую победу над французами во время баталии в ста верстах от Москвы, происшедшей 26 августа. По признанию участников, там был истинный ад. Потери с обеих сторон огромны, но особливо велики они у неприятеля.
Наполеон был принужден самолично отступить на одиннадцать верст. Только с помощью опьянения смог он заставить свои войска идти вперед, поелику у них не имелось даже хлеба. Пленные (в том числе один генерал) говорят, что французы в совершенном отчаянии, оказавшись в такой стране, где нет ни провианта, ни жителей, и непонятно, куда Наполеон завел их. Самые радужные надежды оживляют нас, и со дня на день мы ждем известия о новой баталии.
Невозможно передать все те чувства, которые я испытываю уже два с половиной месяца. Мы знаем, что сражение длилось два дня и земля содрогалась на двадцать верст вокруг. Нам сообщают о трогательных случаях героизма и стойкости даже у простых крестьян, но до сих пор ничего не известно об исходе самой баталии. Крестьяне всех деревень от Можайска (первого города возле места сражения) и до самой Москвы вооружились и с радостными песнями приходили на поле битвы.
По большим дорогам стояли женщины и чуть ли не бросались на курьеров, желая получить последние известия, а когда узнавали, что все хорошо, возносили хвалу Господу. Вот картины тех дней, когда происходила сия баталия. Бог уже начал и непременно довершит спасение несравненного сего народа! А Наполеон неопровержимо доказал, что, не имея сердца, невозможно верно понимать людей. Он полагал их или уже покоренными, или слабыми и действовал соответственным сему образом. Испания и Россия выказали такие качества, кои почитал он химерами, а теперь получил два добрых урока».
В 1814 году Елизавета была с мужем на конгрессе в Вене. Она разделила с ним дни триумфа, как когда-то делила дни позора и поражения. Но, наверное, самой большой радостью для нее стало увидеть родной город Карлсруэ, повидаться с матерью и сестрами.
После смерти второй дочери Елизавета так и не смогла оправиться. Вскоре врачи распознали у нее симптомы туберкулеза и посоветовали перебраться на зимние месяцы на курорт с теплым климатом и морским воздухом. Императрица писала матери: «Было окончательно решено ни под каким видом не оставлять меня на зиму в Петербурге. Сначала речь шла об Италии. Но среди ста тысяч неудобств, с нею связанных, я указала и на то, что столь долгое пребывание в чужих краях, когда я не смогу уделять время ни вам, маменька, ни вообще всему нашему семейству, окажется для меня скорее испытанием, нежели отдыхом: придется, проведя всего несколько дней с вами, делать на всем пути более или менее утомительные остановки. Другое дело, если бы мне предложили юг Германии, вместо юга Франции, Пизы или Рима, но об этом совсем не упоминалось.
Остановились на юге России, сочтя, что в прекрасной Италии пришлось бы постоянно менять резиденции из-за малярии, и к тому же возвращение оттуда для обитательницы Севера может оказаться слишком нездоровым. Вилие (придворный врач. —
Однако эта поездка оказалась роковой и для Елизаветы, и для Александра. Обустроив жену на новом месте, он поехал в Крым, там простудился и вернулся в Таганрог совершено больным. Мы уже знаем, с какой тревогой ждала известий оттуда Мария Федоровна, и вот безутешная Елизавета пишет ей: «Наш ангел на небесах, а я осталась на земле; о, если бы я, самое несчастное существо из всех оплакивающих его, могла скоро соединиться с ним!».
Смерть Александра оказалась такой неожиданной, что сразу родилась легенда: император не умер, а ушел в монастырь под именем старца Федора Кузьмича, чтобы отмаливать грех соучастия в убийстве своего отца — императора Павла Петровича.
Старец Федор Кузьмич — это не вымышленный персонаж, он существовал в реальности. Известно, что владел французским языком и, вероятно, дворянин, но всегда бывал очень недоволен, когда при нем намекали на тождество его и Александра. Несомненно одно — скрыть исчезновение императора было бы очень сложно. В последние дни его окружали десятки людей: министр двора, начальник штаба, адъютанты, фрейлины императрицы, врачи, личная охрана, камергеры, горничные, лакеи, подкупить или запугать абсолютно всех крайне сложно. Кроме того, в курсе такого «подлога» должны были быть и члены императорской семьи, по крайней мере, его мать и братья. А Николай, при всей его амбициозности, будучи глубоко религиозным человеком, никогда не стал бы служить заупокойную службы по живому брату. А впрочем, если кому-то дорога эта версия, он может утешить себя тем, что ее не чурался Лев Толстой, написавший «Записки старца Федора Кузьмича». Правда это — литературное произведение, изложение дорогих Толстому мыслей, а вовсе не доказательство того, что он сам был уверен в идентичности старца и императора Александра.
Про Елизавету также рассказывали, что она инсценировала свою смерть в Белеве, на обратном пути из Таганрога, и стала затворницей под именем Веры Молчальницы в Новгороде, но это еще менее вероятно. После смерти императора первое ее побуждение — выплакаться на груди своей матери. Тогда она ей написала: «Не знаю, что будет теперь со мной. Не оставляйте меня вашими заботами, любезная маменька!». Елизавета, преданная и верная дочь, ни за что не стала бы так зло обманывать свою мать.
Есть еще одна — совсем уже детективная версия, что Елизавета была… то ли утоплена, то ли отравлена в Белеве по приказу Николая Павловича и Марии Федоровны, которые считали ее сильной соперницей и даже возможной претенденткой на трон. Елизавета действительно считала, что Николай слишком амбициозен, а Мария Федоровна ему покровительствует. Когда Константин, второй по старшинству сын Павла, развелся с принцессой Юлианной-Генриеттой-Ульрикой Саксен-Кобург-Заальфельдской, собираясь жениться на полячке Иоанне Грудзинской, она писала матери: «Посылаю вам злополучный манифест о разводе великого князя Константина, уже напечатанный в Петербургских газетах по-французски и по-немецки. Быть может, когда вы получите это письмо, оно еще не появится в газетах заграничных, но во всяком случае это — подлинный акт. Как и следовало ожидать, он наделал здесь много шума. По большей части порицают вдовствующую императрицу, вспоминая, что пятнадцать лет назад она сказала императору и великому князю Константину при таких же обстоятельствах, что согласна на развод только в том случае, если великий князь Константин изберет себе жену своего ранга. Спрашивают, почему теперь, в подобном же случае, она изменила свое мнение, и на это вполне резонно отвечают: из предрасположения к Николаю и его потомству!.. Все это доставило мне немало неприятных минут». Но от выражения недовольства до открытого бунта, а тем более захвата власти — очень долгий путь, и нет никаких доказательств, что Елизавета на него вступила. После смерти Александра она написала матери: «Что касается меня, то истинно скажу: мне ничего не нужно, ничто мне не интересно, и у меня нет никаких желаний. Не знаю, что буду делать и куда поеду, только не в Петербург, сие для меня просто немыслимо!».
С идеей возвести на трон Елизавету одно время выступала «радикальная молодежь». Руководитель Союза благоденствия Федор Глинка рассказал о ней Пушкину, и тот посвятил Елизавете стихи, в которых такие строки:
Но с самороспуском Союза благоденствия эти идеи канули в Лету, как и многие другие. У Северного и Южного тайных обществ были совсем иные планы.
Также нет никаких фактов, подтверждающих постриг Елизаветы или ее насильственную смерть. Но, во всяком случае, с уходом из жизни Елизаветы и Александра в России стало на две легенды больше.
Когда принцесса Фридерика Луиза Шарлотта Вильгельмина Прусская ехала в Россию навстречу своему жениху ей и в голову не приходило, что она когда-нибудь станет императрицей. Кажется, ее вполне устраивали вторые роли. Как и многие немецкие принцессы, она умела ценить мирную жизнь на лоне природы (но с царским комфортом), любила полевые цветы, хотела иметь много детей и не хотела вмешиваться в политику. Возможно, такая перспектива не устраивала ее будущего супруга, великого князя Николая Павловича. Но он пока не подавал виду…
«Александрина, получившая самое дурное воспитание, не знает, что такое обходительность, и менее всего по отношению к Императору и ко мне, а Николай поставил себе за принцип изображать всегда независимость!» — жаловалась матери на сноху и деверя Елизавета Алексеевна. Где же воспитывалась принцесса Шарлотта, и почему ее воспитали так дурно?
Фридерика Шарлотта Вильгельмина родилась 13 июля 1798 года. Она третий ребенок и первая дочь прусского короля Фридриха Вильгельма III и его супруги королевы Луизы, которую Наполеон считал своим личным врагом. По его приказу в бюллетени, распространявшиеся в его армии, внесли следующие слова о прусской правительнице: «Она одевается, как драгун, разжигает войну со всех сторон, у нее миловидное лицо, но она не в состоянии предвидеть последствия своих действий».
Когда принцессе исполнилось восемь лет, ее родителям после того, как прусская армия потерпела сокрушительное поражение от войск Наполеона под Йеной и Ауэрштедтом, пришлось бежать в Кенигсберг. А Наполеон, приветствуемый многими немцами, которые видели в нем освободителя, вошел в Берлин, снял триумфальную квадригу с Бранденбургских ворот и увез ее в Париж.
В пути беременная королева Луиза заболела тифом. Но пока она лежала в лихорадке, к Кенигсбергу подступали войска Наполеона. На предложение остаться в городе и сдаться на милость «корсиканского чудовища» королева гордо ответила: «Я лучше отдам себя в руки Божьи, чем этому человеку». И в ночь и сильный мороз возки и коляски королевского кортежа направились по тонкой Куршской косе в Мемель, где в то время находился Александр I. Королевская чета встретилась с ним, он обещал им свою защиту, а они — поддержку тех войск, которые у них еще остались, но и эту объединенную армию разгромили войска Наполеона в битве под Фридландом. Потом были знаменитый Тильзитской мир, заключенный на плотах на середине Немана. Присутствовавший при этой встрече Денис Давыдов позже писал: «Общество французов нам ни к чему не служило; ни один из нас не искал не то что дружбы, даже знакомства ни с одним из них, невзирая на их старания. За приветливости и вежливость мы платили приветливостями и вежливостью, — и все тут. 1812 год стоял уже посреди нас, русских, со своим штыком в крови по дуло, со своим ножом в крови по локоть», но мир был сепаратным, то есть Пруссия должна улаживать свои отношения с Францией сама.
Узнав о подписании договора, Луиза, едва оправившись от болезни, приехала (а точнее, по ее собственным словам, «прилетела») в Тильзит, встретилась с Наполеоном. «В войне нам не сопутствовала удача, — сказала она ему. — Надо ли мне думать, что теперь вы захотите злоупотребить своей победой?» Она говорила также, что для нее как для матери будет непосильна мысль о том, что она подарила жизнь несчастным созданиям, лишившимся родины. Когда Наполеон упрекнул ее за то, что она «развязала войну», дала ему вроде бы покаянный, но на самом деле гордый ответ: «Слава Фридриха Великого ввела нас в заблуждение по поводу наших средств». Наполеон позже писал, что едва смог устоять перед просьбами Луизы, но тут в комнату вошел ее муж Фридрих Вильгельм, и это помогло французскому императору «сделать то, чего от него требовал долг», то есть выдвинуть жесткие условия. Государство лишилось всех земель западнее Эльбы и польских владений, что сократило его территорию почти вдове, и должно было не только кормить оккупационную армию, но и заплатить контрибуцию в размере 400 миллионов талеров, что стало непосильной ношей для казны. И все же, благодаря смелости Луизы и поддержке, оказанной ей Александром, Пруссия не исчезла с карты мира.
Королевская семья теперь жила в Мемеле, в Восточной Пруссии, ставшей буфером между Россией и землями, оккупированными Наполеоном. Фридрих Вильгельм думал об отречении. Королева Луиза писала в те дни: «Вынесен приговор Пруссии, а значит — наш смертный приговор. Пруссия больше не существует, а все, что еще живо, должно работать на французов». Но она, в отличие от мужа, не собиралась сдаваться, а всеми силами поддерживала экономику и боеспособность оставшейся под их властью части страны. Ей не дано было увидеть победы над своим заклятым врагом: она умерла в 1810 году в Берлине, куда семья вернулась годом раньше, с дозволения Наполеона. В честь покойной королевы в парке тогда еще загородного дворца Шалоттенбург возвели мавзолей.
Наконец, когда великая армия Наполеона побежала из России, Фридрих Вильгельм публикует воззвание прусскому народу. «Это последнее, решающее сражение, которое мы должны выдержать, — пишет он. — Выдержать во имя чести, потому что в бесчестии ни один пруссак, ни один немец не мыслит своей жизни». Пруссия снова заключает союз с Россией и выступает против Франции. Пруссаки сражаются за королеву Луизу и за честь всей Германии. Поэты взывают к Луизе, как к духу Германии. В день ее рождения Фридрих Вильгельм учредил знаменитую военную награду — Железный крест, по легенде, эти кресты делались из кирас побежденных французов, а немцы превозносили красоту и обаяние, простоту и сердечность своей покойной королевы.
В этой атмосфере поклонения матери как государственному символу и росла маленькая принцесса Шарлотта, но выросла она совсем не похожей на мать. Позже дочь поэта Тютчева Анна напишет о ней: «Дочь прусского короля, она была воспитана в то время, когда вся немецкая молодежь зачитывалась поэзией Шиллера и его последователей. Под влиянием этой поэзии все тогдашнее поколение было проникнуто мистической чувствительностью, мечтательной и идеалистической, которая для нежных натур и слегка ограниченных умов вполне заменяла религию, добродетель и принципы. Александра Федоровна принадлежала к числу таковых; ее моральный кодекс и ее катехизис — это была лира поэта».
Зимой 1809 года Луиза вместе с мужем по приглашению российского императора гостила восемь недель в Санкт-Петербурге и восхищалась роскошью, царившей при Императорском дворце. Старшей дочери тогда не было с ними. Она познакомится с императорской семьей и с будущим женихом только в 1814 году. А через три года Шарлотта приезжает в Россию, чтобы стать женой великого князя Николая. Она пишет, как по-детски радовалась, что ее кортеж сопровождают казаки: вероятно, она уже слышала рассказы об их лихости и дикарском обличье, которым они шокировали парижан, а теперь смогла увидеть их своими глазами.
«Мы подъехали к Павловску, — рассказывает Шарлотта, — который на первых же порах произвел на меня самое благоприятное впечатление, благодаря прекраснейшей погоде. Мой экипаж остановился у собственного садика Ее Величества вдовствующей Государыни, которая прижала меня к своему сердцу. Император Александр поцеловал меня… тут вдруг ласковый голос произнес, обращаясь ко мне: „А для меня вы не имеете и взгляда!“ — и вот я бросилась в объятия к Императрице Елизавете, которая тронула меня своим радушным приветствием, без всяких преувеличений, без всяких показных излишних чувств. Весь Двор был, кажется, собран в садике, но я ничего не различала; помню только прекрасные розаны в полном цвету, особенно белые, которые тешили мой взор и как бы приветствовали меня».
25 июня (8 июля) состоялось обручение, а 1 (13) июля — венчание. «Мой жених становился все нежнее и с нетерпением ожидал дня, когда назовет меня своей женой и поселится в Аничковом дворце, — записывает принцесса, уже принявшая православное имя Александры Федоровны. — Накануне 1 июля, который был в то же время и днем моего рождения, я получила прелестные подарки, жемчуг, брильянты; меня все это занимало, так как я не носила ни одного брильянта в Берлине, где отец воспитал нас с редкой простотой… Мне надели на голову корону и, кроме того, бесчисленное множество крупных коронных украшений, под тяжестью которых я была едва жива. Посреди всех этих уборов я приколола к поясу одну белую розу. Я почувствовала себя очень, очень счастливой, когда руки наши наконец соединились; с полным доверием отдавала я свою жизнь в руки моего Николая, и он никогда не обманул этой надежды!»
После свадьбы все ждали, когда молодая великая княгиня забеременеет, и она не обманула ожиданий: вскоре появились признаки, что она ждет ребенка. Их первенец — великий князь Александр Николаевич появился на свет 17 (29) апреля 1818 года в Москве.
«7 апреля 1818 года, в чудный весенний день, я почувствовала первые приступы родов в 2 часа ночи. Призвала акушерку, затем вдовствующую Государыню: настоящие боли начались лишь в 9 часов, а в 10 часов я услышала крик моего первого ребенка! — пишет Александра Федоровна. — Нике целовал меня и плакал, и мы поблагодарили Бога вместе, не зная даже еще, послал ли Он нам сына или дочь, но тут подошла к нам Maman и сказала: „Это сын“. Мы почувствовали себя еще более счастливыми при этом известии, но помнится мне, что я ощутила нечто важное и грустное при мысли, что этому маленькому существу предстоит некогда сделаться Императором».
Да, именно так! У Елизаветы уже более десяти лет не рождались дети, и все давно потеряли надежду на то, что род Александра продолжится. Жена великого князя Константина, принцесса Юлианна-Генриетта-Ульрика Саксен-Кобург-Заальфельд, получившая в православии имя Анны Федоровны, под благовидным предлогом более 15 лет назад уехала за границу к родителям и отказалась возвращаться. Детей у них не было. Таким образом, наследовать Александру должен был Константин, а ему — тот младенец, что родился у Николая и Александры Федоровны. Но мы с вами уже знаем, что все будет совсем не так.
Летом 1819 года, когда большая часть императорской семьи находилась на маневрах в Красном Селе, Александр I, как-то раз за обедом завел с Николаем и с Александрой Федоровной разговор. Он сказал, «что он чувствует, что силы его ослабевают, что в нашем веке государям, кроме других качеств, нужна физическая сила и здоровье для перенесения больших и постоянных трудов, что скоро он лишится потребных сил, чтобы по совести исполнять свой долг, как он его разумеет, и что потому он решился, ибо сие считает своим долгом, отречься от правления с той минуты, когда почувствует сему время. Что он неоднократно говорил о том брату Константину Павловичу, который, был с ним одних почти лет, в тех же семейных обстоятельствах, притом имея природное отвращение к сему месту, решительно не хочет ему наследовать на престоле, тем более что оба видят в нас знак благодати Божией, дарованного нам сына. Что поэтому мы должны знать наперед, что мы призываемся на сие достоинство».
И далее Николай продолжает: «Мы были поражены как громом. В слезах, в рыдании от сей ужасной неожиданной вести мы молчали! Наконец государь, видя, какое глубокое, терзающее впечатление слова его произвели, сжалился над нами и с ангельскою, ему одному свойственною ласкою начал нас успокаивать и утешать, начав с того, что минута сему ужасному для нас перевороту еще не настала и не так скоро настанет, что, может быть, лет десять еще до оной, но что мы должны заблаговременно только привыкать к сей будущности неизбежной… Кончился сей разговор; государь уехал, но мы с женой остались в положении, которое уподобить могу только тому ощущению, которое, полагаю, поразит человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами и с которой открываются приятные виды, как вдруг разверзается под ногами пропасть…».
Отречение Константина Александр решил держать в тайне. И когда Александр неожиданно скончался, в войсках немедля начинают присягу новому императору — Константину. Теперь все зависело от него. Он должен был прислать из Варшавы, где жил со второй женой — полячкой Иоанной Грудзинской, манифест с отречением.
Вечером 27 ноября 1825 года Александра Федоровна сделала запись в своем дневнике. «Ужаснейшее совершилось! — писала она. — У нас больше нет государя. Ангел действительно стал ангелом на небесах, он у Бога… Боже! И мне приходится это писать о нем! — что его, нашего государя, больше нет! Что я его больше никогда не услышу, никогда не увижу! Боже, какая это мука! День этот отмечен в моей жизни черным! А мой Николай, мой дорогой возлюбленный! Какая это для него потеря, а и сколько забот несет она ему! Да поможет ему Господь!».
Нам уже известно, что Николая и в самом деле ждали не только скорбные, но и тревожные дни. Заботясь о подготовке похорон Александра, он торопит Константина с официальным манифестом об отречении и, не дождавшись его, объявил об этом сам. 12 декабря Александра Федоровна сделала такую запись в своем дневнике: «Итак, впервые пишу в этом дневнике как императрица. Мой Николай возвратился и стал передо мною на колени, чтобы первым приветствовать меня как императрицу. Константин не хочет дать манифеста и остается при старом решении, так что манифест должен быть дан Николаем».
Но у Николая есть все основания беспокоиться. Из Таганрога он получил письмо от генерала-фельдмаршала Дибича — близкого друга и доверенного лица Александра. Дибич сообщает ему о готовящемся заговоре в Гвардии, который он расследовал по приказу Александра. Александра Федоровна передает ночной разговор между нею и мужем: «Я еще должна здесь записать, как мы днем 13-го отправились к себе домой, как ночью, когда я, оставшись одна, плакала в своем маленьком кабинете, ко мне вошел Николай, стал на колени, молился Богу и заклинал меня обещать ему мужественно перенести все, что может еще произойти.
— Неизвестно, что ожидает нас. Обещай мне проявить мужество, и если придется умереть, — умереть с честью.
Я сказала ему:
— Дорогой друг, что за мрачные мысли? Но я обещаю тебе. — И я тоже опустилась на колени и молила Небо даровать мне силу, и около бюста моей покойной матери я думала о ней и о возлюбленном императоре Александре».
А потом, 15 декабря, продолжает: «Я думала, что мы уже достаточно выстрадали и вынесли. Но волею Неба нам было суждено иное. Вчерашний день был самый ужасный из всех, когда-либо мною пережитых. И это был день восшествия на престол моего мужа! Только бы мне собраться с мыслями, чтобы записать эти страшные часы! Воскресенье прошло в приготовлениях, в работе; Николай писал, чтобы вечером отнести свой манифест в Совет и провозгласить себя императором. Мы ждали, вздыхали и опять ждали до полуночи, так как Николай так хотел видеть в Совете Михаила. Но когда наступила полночь, он все же решился пойти. Императрица-мать помолилась с нами обоими, благословила его, он пошел. Прошло полчаса; когда он вернулся, я обняла его уже как моего действительного государя. Нас поздравляли; я все время говорила, что нас скорее нужно жалеть; нас уже называли ваше величество. Мы вдвоем проводили матушку в ее комнаты, причем нам пришлось пройти совсем близко около караула, офицер которого на другой день должен был сыграть такую постыдную роль. Никогда не знаешь, что принесет с собой ближайшее будущее!».
И действительно, уже к 12 часам приходят известия о восстании на Сенатской площади. Николай не знает, кому из своих офицеров он может доверять, поэтому должен все время находиться с войсками. Александра Федоровна остается в Зимнем дворце с детьми и свекровью.
Она вспоминает: «Вдруг отворилась дверь, и в кабинет вошла императрица-мать с крайне расстроенным лицом; она сказала:
— Дорогая, все идет не так, как должно бы идти; дело плохо, беспорядки, бунт!
Я, не произнеся ни слова, мертвенно бледная, окаменелая, набросила платье и с императрицей-матерью — к ней. Мы прошли мимо караула, который в доказательство своей верности крикнул: „Здорово желаем!“ Из маленького кабинета императрицы мы увидели, что вся площадь до самого Сената заполнена людьми. Государь был во главе Преображенского полка, вскоре к нему приблизилась Конная гвардия; все же нам ничего не было известно, — говорили только, что Московский полк возмутился».
Весь день они с тревогой и надеждой ожидали новостей с Сенатской площади. Наконец до Зимнего дворца долетают залпы пушек, из окон они видят вспышки пламени. К дворцу приближаются несколько офицеров, Александре Федоровне кажется, что она узнает среди них Николая, наконец он здесь, и она узнает, что восстание подавлено.
«О Господи, когда я услышала, как он внизу отдавал распоряжения, при звуке его голоса сердце мое забилось! — записывает она. — Почувствовав себя в его объятиях, я заплакала, впервые за этот день… Боже, что за день! Каким памятным останется он на всю жизнь! Я была совсем без сил, не могла есть, не могла спать; лишь совсем поздно, после того, как Николай успокоил меня, сказав, что все тихо, я легла и спала, окруженная детьми, которые тоже провели эту ночь, как бы на бивуаках. Три раза в течение ночи Николай приходил ко мне сообщить, что приводят одного арестованного за другим и что теперь открывается, что все это — тот самый заговор, о котором нам писал Дибич… Совсем с новым чувством проснулась я на другое утро, с новым чувством смотрела я на моего Николая, как он проходил по рядам солдат и благодарил их за верную службу; затем он покинул Дворцовую площадь, и все вернулись к своему обычному спокойному состоянию; внутренне же ужас этого дня еще долгое время не будет изжит».
Словно для того, чтобы возместить супруге пережитые волнения, Николай окружил ее роскошью и комфортом — это также часть его политики. После подавленного восстания в самом начале царствования, после казней и ссылок отпрысков лучших дворянских семей, дворяне должны была увидеть сильную власть и экономическое процветание, а народ — уверенного в себе, богатого и щедрого монарха.
При Николае I рядом с Петергофскими дворцами времен Петра I создан самостоятельный ансамбль, который с полным правом можно назвать «Петергофом романтическим» — парк «Александрия», созданный для идиллической жизни на лоне природы.
Императрица рассказывала: «Жизнь в большом Петергофском дворце для меня невыносима. Чтобы отдохнуть от его тяжеловесной роскоши я выпросила эту скромную обитель. Нигде я не была счастлива как здесь».
Уже в 1826 году архитектор A. A. Менелас получил высочайшее распоряжение «строить на месте, где Меньшикова руина, сельский домик, или так называемый котичь, со всеми хозяйственными заведениями и с присоединением парка». Этот «котичь», или коттедж, возводят в стиле английской готики, напоминающей о романтике Средневековья. В стороне от дворца возвели готическую капеллу, которая во времена Николая и его сына Александра была действующей церковью. Дворец построили в 1829 году, и с тех пор императорская семья проводила в нем каждое лето. Справедливости ради стоит заметить, что счастливое существование этой скромной и невзыскательной семьи обеспечивали более пяти тысяч крепостных.
Коттедж — это действительно не дворец для дипломатических приемов, это роскошная вилла для частной жизни императорской семьи. Здесь множество балконов и террас, на которых можно пить чай или завтракать. «Были чудные цветы и очень хорошие фрукты», — вспоминает о завтраках в Коттедже Анна Тютчева.
Но такая скромная и мирная жизнь «в простоте, на лоне природы» на деле оборачивалась громоздким придворным ритуалом: огромным спектаклем, где у каждого была своя роль, зачастую трудная и скучная.
Анна Тютчева рисует яркую картинку «александрийских будней» — повседневной жизни этой семейной резиденции. С утра «на высочайшем уровне» принимается решение, в каком из парковых павильонов императрица сегодня будет пить утренний кофе. Туда немедленно отправляется большой запряженный фургон, нагруженный кипящим самоваром и корзинами с посудой и с булками. Одновременно в резиденции великих князей и княгинь отправляются гонцы, чтобы оповестить августейших детей о месте всеобщего сбора. Через несколько минут великие князья в форме, великие княгини в туалетах, в сопровождении своих детей и многочисленной свиты отправляются к намеченной цели… «Надо признать, что в ту эпоху русский двор имел чрезвычайно блестящую внешность. Он еще сохранял весь свой престиж, и этим престижем он был всецело обязан личности императора Николая», — пишет Анна Тютчева в своих мемуарах.
Один раз в году ворота парка «Александрия» открывались для всех: это было в начале июля — в день рождения Александры Федоровны. Тысячи людей стекались на петергофский праздник со всех окрестностей Петербурга. Публика и народ располагались бивуаком по всему саду; тут и палатки, навесы, столы, стулья, скамейки, койки. Государь и государыня всегда объезжали этот импровизированный лагерь; останавливались, разговаривая с народом и публикой.
Праздник начинался 1 (13) июля, в сам день рождения, службой в дворцовой церкви и парадом перед дворцом Кавалергардского ее императорского величества полка. Далее следовал праздничный обед. Вечером в парке зажигали иллюминацию, и вся императорская семья, сопровождаемая Двором, выезжала на экипажах и линейках для прогулки по парку. На всем пути экипажи приветствовали толпы народа.
Перед главной террасой дворца, за Самсоном, горел щит с вензелем Александры Федоровны. По возвращении начинался бал-маскарад в залах дворца.
2 июля, единственный раз в году, в «Александрию» допускали народ — опять катание при звуках военных оркестров. Затем августейшая семья пила чай на украшенном гирляндами из васильков балконе, окруженная толпой. Васильки — одни из любимых цветов императрицы Александры Федоровны, и в день ее рождения повсюду можно было видеть украшения из них.
В 1839 году этот праздник видит французский дипломат Астольф де Кюстин. Он писал: «В петергофском парке можно проехать с милю, не побывав два раза на одной и той же аллее, вообразите же весь этот парк в огне!.. Деревья исчезают под бриллиантовыми ризами, и в каждой аллее огней больше, чем листьев. Перед вами Азия, не реальная Азия наших дней, но сказочный Багдад из „Тысячи и одной ночи“ или еще более сказочный Вавилон времен Семирамиды…
Мне передавали еще, что тысяча восемьсот человек зажигают в тридцать пять минут все огни парка. Примыкающая к дворцу часть парка освещается в пять минут. Напротив главного балкона дворца начинается канал, прямой, как стрела, и доходящий до самого моря. Эта перспектива производит магическое впечатление: водная гладь канала обрамлена таким множеством огней и отражает их так ярко, что кажется жидким пламенем. Нужно иметь богатейшее воображение, чтобы изобразить словами волшебную картину иллюминации. Огни расположены с большой изобретательностью и вкусом, образуя самые причудливые сочетания. Вы видите то огромные, величиной с дерево, цветы, то солнца, то вазы, то трельяжи из виноградных гроздьев, то обелиски и колонны, то стены с разными арабесками в мавританском стиле. Одним словом, перед вашими глазами оживает фантастический мир, одно чудо сменяет другое с невероятной быстротой. Голова кружится от целых потоков, сверкающих всеми цветами радуги, драгоценных камней на драпировках и нарядах гостей. Все горит и блестит, везде море пламени и бриллиантов…
В конце канала, у моря, на колоссальной пирамиде разноцветных огней возвышается вензель императрицы, горящий ослепительно белым пламенем над красными, зелеными и синими огнями. Он кажется бриллиантовым плюмажем, окруженным самоцветными камнями. Все это такого огромного масштаба, что вы не верите своим глазам. „Сколько труда положено на праздник, длящийся несколько часов; это немыслимо, — твердите вы, — это слишком грандиозно, чтобы существовать на самом деле. Нет, это сон влюбленного великана, рассказанный сумасшедшим поэтом“.
Тягостное чувство, не покидающее меня с тех пор, как я живу в России, усиливается оттого, что все говорит мне о природных способностях угнетенного русского народа. Мысль о том, чего бы он достиг, если бы был свободен, приводит меня в бешенство».
В самом деле, судьба русских крепостных волновала не одного только французского дипломата. Либералы считали «эмансипацию крестьян» справедливым и человеколюбивым поступком, консерваторы напоминали им о возможных экономических последствиях такого шага. Но решать вопрос об эмансипации предстояло уже новому императору — старшему сыну Николая и Александры Федоровны.
Александра Федоровна была образцовой женой и матерью. У нее и у Николая родились восемь детей, одна девочка умерла сразу же после рождения, остальные дети благополучно выросли. Императрица почти не имела иных интересов, кроме семейного круга, и не желала себе ни власти, ни серьезных общественных дел. Это устраивало Николая, но не всех его приближенных.
Анна Тютчева, бывшая фрейлиной жены наследника, писала об Александре Федоровне: «О ней не раз высказывались очень строгие суждения, и ее часто обвиняли в том, что она была главной виновницей деморализации русского общества, благодаря той безграничной роскоши и легкомыслию, которым она способствовала своим примером. Тем, кто видел вблизи эту нежную детскую душу, не хотелось бы возлагать столь тяжелую ответственность на эту изящную и воздушную тень… Император Николай питал к своей жене, этому хрупкому, безответственному и изящному созданию, страстное и деспотическое обожание сильной натуры к существу слабому, единственным властителем и законодателем которого он себя чувствует. Для него это была прелестная птичка, которую он держал взаперти в золотой и украшенной драгоценными каменьями клетке, которую он кормил нектаром и амброзией, убаюкивал мелодиями и ароматами, но крылья которой он без сожаления обрезал бы, если бы она захотела вырваться из золоченых решеток своей клетки. Но в своей волшебной темнице птичка не вспоминала даже о своих крылышках.
Для императрицы фантастический мир, которым окружало ее поклонение ее всемогущего супруга, мир великолепных дворцов, роскошных садов, веселых вилл, мир зрелищ и фееричных балов заполнял весь горизонт, и она не подозревала, что за этим горизонтом, за фантасмагорией бриллиантов и жемчугов, драгоценностей, цветов, шелка, кружев и блестящих безделушек, существует реальный мир, существует нищая, невежественная, наполовину варварская Россия, которая требовала бы от своей государыни сердца, активности и суровой энергии сестры милосердия, готовой прийти на помощь ее многочисленным нуждам.
Когда она слышала о несчастии, она охотно отдавала свое золото, если только что-нибудь оставалось у ее секретаря после расплаты по громадным счетам модных магазинов, но она принадлежала к числу тех принцесс, которые способны были бы наивно спросить, почему народ не ест пирожных, если у него нет хлеба».
В 1833 году врачи рекомендовали императорской чете воздержаться от деторождения: здоровье императрицы внушало опасения, она могла не пережить новых беременностей и родов.
Императору в то время исполнилось 37 лет, и как ни романтичны были его отношения с женой, но «воздерживаться» он не считал нужным. Он выбрал себе в фаворитки бывшую смолянку, фрейлину Марии Федоровны, а затем Александры Федоровны, Варвару Аркадьевну Нелидову — племянницу и воспитанницу той самой Екатерины Ивановны Нелидовой, которая была когда-то фавориткой Павла I.
Связь эта продолжалась в течение двадцати лет и, несмотря на то что Александра Федоровна сама дала разрешение на эти отношения, они сохранялись в глубокой тайне. Фрейлина Мария Фредерикс пишет: «Все делалось так скрытно, так благородно. Например, я, будучи уже не очень юной девушкой, живя под одной кровлей, видясь почти каждый день с фрейлиной Нелидовой, долго не подозревала об отношениях, существовавших между императором и ею. Она не помышляла обнаружить свое исключительное положение между своих сотоварищей фрейлин, держась всегда так спокойно, холодно и просто. Она была достойная женщина, заслуживающая уважения».
Варвара Аркадьевна продолжала служить императрице. Младшая дочь Николая Ольга будет вспоминать о ней: «На одном из этих маскарадов Папа познакомился с Варенькой Нелидовой, бедной сиротой, младшей из пяти сестер, жившей на даче в предместье Петербурга и никогда почти не выезжавшей. Ее единственной родственницей была старая тетка, бывшая фрейлина Императрицы Екатерины Великой, пользовавшаяся также дружбой Бабушки. От этой тетки она знала всякие подробности о юности Папа, которые она рассказала ему во время танца, пока была в маске. Под конец вечера она сказала, кто она. Ее пригласили ко Двору, и она понравилась Мама. Весной она была назначена фрейлиной.
То, что началось невинным флиртом, вылилось в семнадцатилетнюю дружбу. В свете не в состоянии верить в хорошее, поэтому начали злословить и сплетничать. Признаюсь, что я всегда страдала, когда видела, как прекрасные и большие натуры сплетнями сводились на низкую степень, и мне кажется, что сплетники унижают этим не себя одних, а все человечество. Я повторяю то, о чем уже говорила однажды: Папа женился по любви, по влечению сердца, был верен своей жене и хранил эту верность из убеждения, из веры в судьбу, пославшую ему ее, как Ангела-Хранителя.
Варенька Нелидова была похожа на итальянку со своими чудными темными глазами и бровями. Но внешне она совсем не была особенно привлекательной, производила впечатление сделанной из одного куска. Ее натура была веселой, она умела во всем видеть смешное, легко болтала и была достаточно умна, чтобы не утомлять. Она была тактичной, к льстецам относилась как это нужно и не забывала своих старых друзей после того, как появилась ко Двору. Она не отличалась благородством, но была прекрасна душой, услужлива и полна сердечной доброты».
А Анне Тютчевой довелось увидеться с Нелидовой в день смерти Николая. Она вспоминает: «В то время, когда мы шаг за шагом следили за драмой этой ночи агонии, я вдруг увидела, что в вестибюле появилась несчастная Нелидова. Трудно передать выражение ужаса и глубокого отчаяния, отразившихся в ее растерянных глазах и в красивых чертах, застывших и белых, как мрамор. Проходя, она задела меня, схватила за руку и судорожно потрясла. „Прекрасная ночь, мадемуазель Тютчева, прекрасная ночь“, — сказала она хриплым голосом. Видно было, что она не сознает своих слов, что безумие отчаяния овладело ее бедной головой. Только теперь, при виде ее, я поняла смысл неопределенных слухов, ходивших во дворце по поводу отношений, существовавших между императором и этой красивой женщиной, — отношений, которые особенно для нас, молодых девушек, были прикрыты с внешней стороны самыми строгими приличиями и полной тайной. В глазах человеческой, если не божеской, морали эти отношения находили себе некоторое оправдание, с одной стороны, в состоянии здоровья императрицы, с другой — в глубоком, бескорыстном и искреннем чувстве Нелидовой к императору. Никогда она не пользовалась своим положением ради честолюбия или тщеславия, и скромностью своего поведения она умела затушевать милость, из которой другая создала бы себе печальную славу. Императрица с той ангельской добротой, которая является отличительной чертой ее характера, вспомнила в эту минуту про бедное женское сердце, страдавшее, если не так законно, то не менее жестоко, чем она, и с той изумительной чуткостью, которой она отличается, сказала императору: „Некоторые из наших старых друзей хотели бы проститься с тобой: Юлия Баранова, Екатерина Тизенгаузен и Варенька Нелидова“. Император понял и сказал: „Нет, дорогая, я не должен больше ее видеть, ты ей скажешь, что я прошу ее меня простить, что я за нее молился и прошу ее молиться за меня“».
На другой день после смерти императора Варвара Нелидова отослала в банк «инвалидный капитал», пожертвовав деньги на помощь инвалидом. По просьбе Александры Федоровны она осталась при Дворе, но не дежурила, а только приходила читать вслух императрице. Последние годы Варвара Аркадьевна прожила в доме своей сестры. Умерла она в 1897 году, в возрасте 83 лет.
Молва приписывает Николаю еще несколько кратковременных связей и нескольких внебрачных детей, в том числе и от Варвары Нелидовой, но ничего, кроме слухов, об этом не сохранилось.
Конец империи Николая печален — кризис власти не проявил себя так ясно и ярко, как во время восстания декабристов, и все же был не менее явственным.
В 1851 году Николай, по своему обыкновению, властно вмешался в борьбу за восточные торговые пути, пользуясь мотивом защиты православия в Палестине. Турецкий султан по просьбе Франции приказал отобрать ключи от Вифлеемского храма у православных и отдать их католикам. В ответ на это Николай оккупировал автономные дунайские княжества, пока Турция «не удовлетворит справедливых требований России». Но неожиданно для самого себя он оказался перед целой коалицией из Турции, Англии и Франции.
Войсками союзников осажден Севастополь, летом 1854 года английский флот вошел в Балтийское море и встал невдалеке от Кронштадта. Императорское семейство, находившееся в то время в «Александрии», почувствовало себя в настоящей осаде. Когда наследник со своей супругой и свитой катались на лодках по Финскому заливу, они опасались наткнуться на англичан. Сам император мог видеть вражеский флот в телескоп, стоящий на балконе Коттеджа.
«Что у нашего царя происходило в его великой, благородной душе, — про то знает один Бог», — пишет фрейлина Мария Фредерикс.
Внутренний стержень Николая надломился. Его предали ближайшие союзники, а у него не достало могущества, прозорливости и распорядительности, чтобы защитить русскую землю. Он умер в феврале 1855 года, в разгар Севастопольской кампании. По столице сразу же пошли слухи, что он в отчаянии принял яд.
Что же стало с императрицей? Еще в 1840-х годах Астольф де Кюстин предрекал ей скорый конец. Он писал: «Императрица обладает изящной фигурой и, несмотря на ее чрезмерную худобу, исполнена, как мне показалось, неописуемой грации. Ее манера держать себя далеко не высокомерна, как мне говорили, а скорее обнаруживает в гордой душе привычку к покорности. При торжественном выходе в церковь императрица была сильно взволнована и казалась мне почти умирающей. Нервные конвульсии безобразили черты ее лица, заставляя иногда даже трясти головой. Ее глубоко впавшие голубые и кроткие глаза выдавали сильные страдания, переносимые с ангельским спокойствием; ее взгляд, полный нежного чувства, производил тем большее впечатление, что она менее всего об этом заботилась. Императрица преждевременно одряхлела, и, увидев ее, никто не может определить ее возраста. Она так слаба, что кажется совершенно лишенной жизненных сил… Супружеский долг поглотил остаток ее жизни: она дала слишком многих идолов России, слишком много детей императору… Все видят тяжелое состояние императрицы, но никто не говорит о нем. Государь ее любит; лихорадка ли у нее, лежит ли она, прикованная болезнью к постели, — он сам ухаживает за нею, проводит ночи у ее постели, приготовляет, как сиделка, ей питье. Но едва она слегка оправится, он снова убивает ее волнениями, празднествами, путешествиями. И лишь когда вновь появляется опасность для жизни, он отказывается от своих намерений. Предосторожностей же, которые могли бы предотвратить опасность, император не допускает: жена, дети, слуги, родные, фавориты — все в России должны кружиться в императорском вихре с улыбкой на устах до самой смерти, все должны до последней капли крови повиноваться малейшему помышлению властелина, оно одно решает участь каждого. И чем ближе кто-либо к этому единственному светилу, тем скорее сгорает он в его лучах, — вот почему императрица умирает!».
Но Александра Федоровна с той поры прожила еще около 20 лет и почти на пять лет пережила своего супруга. После кончины Николая I она затворилась в Александровском дворце и окружила себя любимыми фрейлинами, среди них была и Варвара Нелидова. Вместе они читали Шиллера и Гёте. Несколько раз Александра Федоровна уезжала на лечение в Швейцарию или в Италию. Она скончалась 20 октября 1860 года в Царском Селе, на шестидесятом году жизни.
Фридрих Ницше писал: «Один вышел, как герой, искать истины, а в конце добыл он себе маленькую наряженную ложь. Своим браком называет он это. Другой был требователен в общении и разборчив в выборе. Но одним разом испортил он на все разы свое общество: своим браком называет он это. Третий искал служанки с добродетелями ангела. Но одним разом стал он служанкою женщины, и теперь ему самому надо бы стать ангелом. Осторожными находил я всех покупателей, и у всех у них были хитрые глаза. Но жену себе даже хитрейший из них умудряется купить в мешке». Возможно, Ницше имел в виду прежде всего браки в буржуазной среде, но в королевских семьях Европы юношам и девушкам приходилось не легче.
Вам уже известно, что большинство браков в высокородных семьях заключалось по договоренности. И большинство женихов и невест тут же начинали уверять себя и окружающих, что чудесным образом нашли свою родственную душу и полюбили друг друга с первого взгляда. Иногда это оказывалось правдой, но иногда — нет.
В 1839 году наследник вместе со своим воспитателем Жуковским отправился в путешествие по Европе. Ему тогда исполнился 21 год, и отец уже вовлекал его в государственные дела. Александр участвовал в заседаниях Сената и Синода, а также Государственного совета, совершил большое путешествие по России и посетил 29 губерний Европейской части, Закавказья и Западной Сибири.
И вот теперь — Европа. В Германии цесаревича с почетом принимали при многочисленных дворах немецких князей, он изрядно утомился и спешил в Голландию, а затем в Англию. Тем не менее его уговорили заехать в Дармштадт: чтобы не обидеть герцога Дармштадского, находившегося с ним в родстве.
«Его Высочество изволил приехать в Дармштадт в 6 часов вечера, — вспоминал дипломат Иван Иванович Маркелов. — Великий герцог Гессенский, наследный принц, и принцы Карл и Эмиль тотчас же приехали приветствовать Его Высочество и пригласить его на оперный спектакль. На сцене шла „Весталка“. Здесь-то в зале, предшествующей большой ложе, Его Высочество был встречен всей великогерцогской семьей. Здесь же впервые ему пришлось увидеть принцессу Марию Гессенскую, которой не было в то время еще и 15 лет.
По окончании оперного представления в замке был сервирован роскошный ужин с музыкой. Великий Князь, видимо, был всем доволен. Много разговаривали, много смеялись, и после ужина все отправились осматривать некоторые внутренние апартаменты замка, в которых, как говорили, появлялось порой привидение в образе белой дамы. Все разъехались очень поздно, и Великий Князь вместо отъезда ранним утром, согласно своему первоначальному намерению, принял решение присутствовать на параде и на завтраке у наследного принца».
В тот же день Маркелову вручили письмо великого князя и велено как можно скорее отвезти его в Санкт-Петербург. Путешествие было нелегким из-за весенней распутицы.
«Но, несмотря на все это, — пишет Маркелов, — я имел счастье приехать в субботу 25 марта в 7 часов утра в Аничковский дворец и быть принятым Государем.
— Вы мне приносите добрую весть, — сказал мне Император Николай, — а так как сегодня Благовещенье, то я вижу в этом хорошее предзнаменование.
Далее Государь удостоил меня нескольких вопросов касательно принцессы Марии. Он спросил который ей год? Каков ее возраст, ее сложение? Кто имел наблюдение за ее воспитанием после кончины августейшей матери? Каковы вообще ее нравственные достоинства?..
Милостиво отпуская меня, Государь удостоил сказать, что он напишет Великому Князю, что не имеет ничего возразить против того, чтобы Его Высочество, по возвращении из Англии, снова проехал в Дармштадт и пробыл бы там более продолжительное время».
А пока Маркелов разъезжает по размокшим дорогам России и Европы, великий князь продолжает свое путешествие.
В Британии Александр произвел большое впечатление на юную королеву Викторию, она записала в своем дневнике, что хотела бы, чтобы он поцеловал ее совсем не по-родственному. Но сердце Александра уже занято: он ждал ответа из Петербурга и разрешения его родителей на брак с Марией. Все обстояло далеко не так безоблачно, как пишет в своих воспоминаниях Маркелов. Император совсем не случайно расспрашивал о воспитании и «нравственных достоинствах» Марии. Дело в том, что мать принцессы Вильгельмина, великая герцогиня Дармштадская и сестра Елизаветы Алексеевны, много лет назад разъехалась со своим мужем, приобрела замок Хайлигенберг, где поселилась со своим камергером красавцем бароном Августом фон Сенарклен де Гранси, от которого родила четырех детей, в числе которых — и юная Мария. Двое детей умерли во младенчестве, а Марию и ее брата Александра великий герцог, очень неохотно признал своими детьми. И все же незаконнорожденность принцессы ни для кого в Европе не была секретом, и Николаю, и Александре Федоровне вовсе не хотелось видеть ее на российском престоле рядом со своим сыном. Александру пришлось написать матери: «Милая Мама, что мне до тайн принцессы Марии! Я люблю ее, и я скорее откажусь от трона, чем от нее. Я женюсь только на ней, вот мое решение!».
Этот ультиматум подействовал. Александра Федоровна сама отправилась в Дармштадт, чтобы познакомиться с Марией, и после поездки дала свое согласие на брак.
Младшая сестра Александра великая княжна Ольга Николаевна вспоминает, как осенью 1840 года Мария приехала в Россию: «3 сентября под проливным дождем прибыли с Мари в Царское Село (в народном толковании это значит: богатая жизнь); 8 сентября был въезд в Петербург в сияющий солнечный день. Мама, Мари, Адини и я ехали в золотой карете с восемью зеркальными стеклами, все в русских платьях, мы, сестры, в розовом с серебром. От Чесменской богадельни до Зимнего дворца стояли войска, начиная с инвалидов и кончая кадетами у Александровской колонны. На ступеньках лестницы, ведущей из Большого двора во дворец, стояли по обеим сторонам дворцовые гренадеры. Мы вышли на балкон, чтобы народ мог видеть невесту, затем были церковные службы в храме, молебен и, наконец, большой прием при Дворе. Все городские дамы и их мужья, как и купцы с женами, имели право быть представленными невесте. Все залы были поэтому переполнены».
Она рассказывает далее, что принцессу поселили в Зимнем дворце, рядом с дочерьми Николая, отделав для нее покои «красивые и уютные». Для летнего проживания великого князя и его будущей жены в Петергофе рядом с Александрией архитектор А. И. Штакеншнейдер строит Фермерский дворец, вокруг него разбивают прекрасный сад.
Русскому языку и Закону Божьему Марию обучала гувернантка Ольги Анна Алексеевна Окулова, «которая сумела не только передать своей ученице прекрасное произношение, но вместе с любовью к языку внушить ей и любовь к народу, которому она теперь принадлежала. Потом говорили, что после императрицы Елизаветы Алексеевны ни одна немецкая принцесса не владела так хорошо нашим языком и не знала так нашу литературу, как знала Мари», — «хвастается» Ольга Николаевна.
О чем же думала и что же чувствовала сама принцесса? Анна Тютчева, ставшая позже ее фрейлиной, передает ее рассказ: «Она мне рассказывала, что, скромная и в высшей степени сдержанная, она вначале испытывала только ужас перед той блестящей судьбой, которая столь неожиданно открывалась перед ней. Выросшая в уединении и даже в некотором небрежении в маленьком замке Югендхейм, где ей даже редко приходилось видеть отца, она была более испугана, чем ослеплена, когда внезапно была перенесена ко Двору, самому пышному, самому блестящему и самому светскому из всех европейских дворов, и в семью, все члены которой старались наперерыв друг перед другом оказать самый горячий прием молодой иностранке, предназначенной занять среди них такое высокое положение. Она мне говорила, что много раз после долгих усилий преодолеть застенчивость и смущение, она ночью в уединении своей спальни предавалась слезам и долго сдерживаемым рыданиям. Затем, чтобы устранить следы своих слез, она открывала форточку и выставляла свои покрасневшие глаза на холодный воздух зимней ночи. Вследствие такой неосторожности у нее на лице появилась сыпь, от которой чуть не навсегда пострадала изумительная белизна ее цвета лица. Эта болезнь, затянувшаяся довольно долго, заставила ее безвыходно просидеть в своей комнате в течение нескольких недель и дала ей возможность постепенно освоиться с членами своей новой семьи и особенно привязаться к своему царственному жениху, который не только не отдалился от молодой невесты вследствие болезни, одно время угрожавшей ей потерей красоты, но, наоборот, удвоил свои заботы и проявления нежной внимательности и этим привязал к себе ее сердце, еще слишком юное, чтобы испытывать более страстные чувства».
5 декабря в церкви Зимнего дворца состоялся торжественный обряд перехода принцессы в православие. «С необычайной серьезностью, как все, что она делала, она готовилась к этому дню, — рассказывает Ольга. — Она не только приняла внешнюю форму веры, но старалась вникнуть в правоту этой веры и постигнуть смысл слов, которые она читала всенародно перед дверьми церкви, в лоно которой должна была вступить. Первые слова „Верую“ она произнесла робко и тихо, но по мере того, как она дальше произносила слова молитвы, ее голос креп и звучал увереннее. Во время Таинства подле нее стояла ее восприемница мать Мария, игуменья Бородинской обители, высокая, аскетичная, вся в черном, подле нее особенно трогательной казалась Мари, в белом одеянии, в локонах вокруг головы, украшенная только крестильным крестом на розовой ленте, который надел на нее Митрополит после того, как лоб девушки был помазан миром. После Причастия лицо Марии светилось радостью.
Во время молебна ее имя было впервые помянуто как имя православной».
6 декабря, цесаревич обручился с великой княжной Марией Александровной, венчание Марии и Александра состоялось 16 (28) апреля 1841 года в Соборной церкви Зимнего дворца.
Великая княжна Ольга Николаевна отмечает, что все при Дворе скоро полюбили молодую великую княгиню. «Ум, спокойная уверенность и скромность в том высоком положении, которое выпало на ее долю, вызвали всеобщее поклонение, — пишет она в своих мемуарах. — Папа с радостью следил за проявлением силы этого молодого характера и восхищался способностью Мари владеть собой. Это, по его мнению, уравновешивало недостаток энергии в Саше, что его постоянно заботило. В самом деле, Мари оправдала все надежды, которые возлагал на нее Папа, главным образом потому, что никогда не уклонялась ни от каких трудностей и свои личные интересы ставила после интересов страны».
Первое лето после свадьбы молодая чета проводила в Царском Селе. Об этом лете сохранились воспоминания «камер-юнгферы» Амалии Ивановны Яковлевой, которая с немецкой педантичностью записывала все подробности, благодаря чему мы можем теперь представить себе эти чудесные дни медового месяца Александра и Марии.
Александр вставал рано утром и отправлялся на прогулку вокруг озера. Великая княгиня просыпалась между восемью и девятью часами, пила чай вместе с великим князем, затем оба отправлялись в пролетке в гости к императрице Александре Федоровне, где обычно оставались на завтрак. Амалия Ивановна сохранила для потомков даже описание утреннего наряда цесаревны Марии: «Легкое батистовое или жаконетовое платье с белым вышитым воротничком, соломенная шляпа с лентами под цвет соломы, коричневая вуаль, коричневый зонтик, шведские перчатки и клетчатый, пестрый манто».
Затем великий князь уезжал работать к своему отцу а Мария Александровна отправлялась на прогулку в сопровождении своих фрейлин. Прогулка длилась час или два. После прогулки Мария Александровна обычно приказывала принести прохладительное питье. Рассудительной камер-юнгфере не слишком нравилась эта привычка юной цесаревны. «Бывало, она вернется с прогулки усталая, разгоряченная, торопится переменить платье на шлюмпер (а белье на ней хоть выжми), в то же время торопит, чтобы подали скорее сельтерскую воду. Кувшин воды подавали буквально ледяной, его едва можно было держать в руке. В стакан выжимали пол-лимона и треть стакана всыпали мельчайшего сахару; она держала стакан в руке и быстро мешала ложкой, пока вливали воду; от лимона с сахаром вода сильно пенилась, и великая княгиня залпом выпивала стакан холодной сельтерской воды, после чего уходила в кабинет и ложилась на кушетку отдыхать. Вот, может быть, причина начала ее болезни и преждевременной кончины. Меня крайне удивлял подобный режим, но я не имела права говорить об этом».
По вечерам вся императорская семья отправлялась на музыку в Павловск. Когда экипажи подъезжали к концертному залу, то оркестр, часто не кончив начатую вещь, исполнял пьесу, которая пользовалась особенным вниманием кого-нибудь из членов царской фамилии. Публика тотчас же обступала экипажи и приветствовала царскую семью. Осенью музыкальные вечера сменились балами и спектаклями в Царскосельском театре. Казалось, жизнь, начавшаяся так беззаботно и в таком согласии, не может не быть счастливой.
Внезапная смерть Николая Павловича в разгар войны и накануне разгрома армии отдала Россию в руки Александра. Это был не лучший момент для начала царствования, но Александр сумел выйти из трудного положения, заключив мирный договор с Турцией в Париже, что стало поражением — Россия теряла право на флот в Черном море и покровительство над христианским населением в Турции, уступала часть Бессарабии и устье Дуная Молдавии, и все же Черное море и проливы оставались открытыми для торговых судов всех государств и закрыты для военных флотов, страна выходила из заведомо проигранной войны. Александр намеревался приложить все силы к тому, чтобы избежать повторения подобных ситуаций в дальнейшем. Для этого он видел один путь — коренные реформы, которые изменили бы внутреннюю ситуацию в стране.
И Александр начал то, что позже назовут «великими реформами». Уже в 1861 году издан Манифест об отмене крепостного права, в 1864 году организованы земское и городское самоуправления, начались судебная и военная реформы. Александр значительно смягчил николаевскую цензуру, вернул самоуправление в университеты, организовал высшее образование для женщин. Все эти меры не могли не вызвать экономического и культурного подъема в стране.
Александр и Мария долгие годы оставались счастливой и любящей парой. У них родилось шестеро сыновей и две дочери. Оба — и Александр Николаевич, и Мария Александровна — очень любили детей и проводили с ними много времени.
Анна Тютчева замечала, что Александр и Мария больше любили Царское Село, чем Зимний дворец. «Они живут здесь интимной, тесной семейной жизнью. Комнаты младших детей, которые еще на руках у нянюшек, находятся здесь дверь в дверь с комнатой императрицы, тогда как в городе маленькие дети живут в другом этаже, чем она. Когда императрица занимается за своим письменным столом или даже когда она принимает кого-нибудь в своем кабинете, все время слышишь топот маленьких ножек и видишь то маленького великого князя Алексея, то маленькую великую княжну Марию, которые врываются к своей маме, таща какую-нибудь игрушку, и без церемонии располагаются для игры на диване или на ковре у императрицы. Во время прогулок, которые три раза в день совершают их величества — утром перед завтраком, днем между двумя и четырьмя перед обедом и вечером между семью и восемью часами, — их всегда сопровождают все их дети, окружая их веселой толпой, резвясь и играя с собаками императора, также участвующими в прогулках. Таким образом их величества чувствуют себя здесь хорошо, они не связаны этикетом, стеснениями городской жизни, и душа их расправляется на свободе».
Но именно с детьми было связано величайшее горе в жизни Марии Александровны и ее мужа. Их первая дочь — Александра — умерла от кори, не дожив до семи лет. Анна Тютчева пишет: «Это был первый ребенок от брака цесаревича и цесаревны, и цесаревич исключительно любил ее, она также страстно была к нему привязана, так что, будучи еще совсем маленькой, горько плакала, когда отец ее был в отсутствии. Цесаревна говорила мне, что никогда великий князь так не играл с другими детьми, как с этим ребенком. Он был ей товарищем и постоянно носил ее на руках. Привязался он к ней еще сильнее потому, что ее рождение было некоторым разочарованием для остальных членов семьи, особенно для императора Николая, рассчитывавшего сразу иметь наследника престола и потому оставшегося недовольным рождением девочки. Доброе и нежное отцовское сердце чувствовало потребность вознаградить усиленной лаской за холодность, проявлявшуюся вначале к новорожденной, за которой, впрочем, через год явился наследник».
Вторым ударом стала смерть от туберкулезного менингита в 1865 году, в возрасте 23 лет, их старшего сына и наследника — великого князя Николая. Как писала Ольга Николаевна, ей показалось, что после смерти сына из Марии Александровны «вынули душу».
Анна Тютчева писала о Марии Александровне: «Она всю жизнь сохранила эту молодую наружность, так что в 40 лет ее можно было принять за женщину лет тридцати. Несмотря на высокий рост и стройность, она была такая худенькая и хрупкая, что не производила на первый взгляд впечатление belle femme; но она была необычайно изящна, тем совершенно особым изяществом, какое можно найти на старых немецких картинах, в мадоннах Альбрехта Дюрера, соединяющих некоторую строгость и сухость форм со своеобразной грацией в движении и позе, благодаря чему во всем их существе чувствуется неуловимая прелесть и как бы проблеск души сквозь оболочку тела. Ни в ком никогда не наблюдала я в большей мере, чем в цесаревне, это одухотворенное и целомудренное изящество идеальной отвлеченности. Черты ее не были правильны. Прекрасны были ее чудные волосы, ее нежный цвет лица, ее большие голубые, немного навыкат, глаза, смотревшие кротко и проникновенно. Профиль ее не был красив, так как нос не отличался правильностью, а подбородок несколько отступал назад. Рот был тонкий, со сжатыми губами, свидетельствовавший о сдержанности, без малейших признаков способности к воодушевлению или порывам, а едва заметная ироническая улыбка представляла странный контраст к выражению ее глаз. Я настаиваю на всех этих подробностях потому, что я редко видала человека, лицо и наружность которого лучше выражали оттенки и контрасты его внутреннего чрезвычайно сложного „я“».
Далее она сообщает о глубокой религиозности Марии Александровны и отмечает, что душа ее «была из тех, которые принадлежат монастырю». И что «в своем окружении матери, жены, государыни она казалась как бы чужой и не освоившейся». Возможно, она заметила все нараставшую грусть Марии Александровны, но истолковала ее по-своему, сочтя причиной то, что та не была создана для дворцовой жизни, для власти и для трона.
Но, возможно, эта грусть была связана с тем, что, как пишет граф Шереметев, «сдается, что государю Александру Николаевичу было душно с нею».
Император все больше отдалялся от своей жены и уже почти открыто ухаживал сначала за ее фрейлиной Александрой Сергеевной Долгоруковой, которая, по словам Шереметева, «владела умом и сердцем государя и как никто изучила его характер».
Но Александра Сергеевна вскоре получила отставку, а Александр серьезно увлекся другой Долгоруковой — выпускницей Смольного института, дочерью гвардейского капитана князя Михаила Михайловича Долгорукова, Екатериной Михайловной.
Они начали встречаться вскоре после смерти наследника. Долгорукова тайно сопровождала императора во всех его ближних и дальних поездках по стране и за границу. Летом местом их встреч стал павильон Бельведер в Петергофе, неподалеку от которого брат Долгоруковой снимал дачу.
Александра Андреевна Толстая, фрейлина Марии Александровны, пишет: «Княжна Долгорукова появлялась при дворе очень редко, только по случаю больших выходов и придворных балов, поэтому заметить что-либо было трудно. Однако я тотчас отметила зарождение нового увлечения. Поскольку государь был моим товарищем детства, я знала его наизусть, если можно так выразиться, и не придавала никакого значения проявлениям его симпатии, полагая, что все ограничится, как обычно, заурядным флиртом. Когда великий князь (а впоследствии император) бывал влюблен, он не умел этого скрывать, и его неблагоразумие свидетельствовало о его величайшей невинности. Я не приняла в расчет, что его преклонный возраст увеличивал опасность (у меня имеется на этот предмет своя теория), но больше всего я не приняла в расчет, что девица, на которую он обратил свой взор, была совсем иного пошиба, чем те, кем он увлекался прежде. Она происходила из семьи, все члены которой мало ценили такие качества, как нравственность и честь… Все видели только происходящее на глазах — прогулки с частыми, как бы случайными, встречами, переглядывание в театральной ложе и т. д. и т. п. Говорили, что княжна преследует императора, но никто пока не знал, что они видятся не только на публике, но и в других местах… Не слишком умная, она была тогда очень юной и безумно влюбленной в императора, которого обожала, как говорят, будучи еще воспитанницей Смольного. Возможно, она не полностью осознавала угрожающую ей опасность, но что сказать о низости ее брата, пожелавшего подобного положения своей сестре, позволившего ей так пасть, и, вероятно, заранее подсчитавшего личные выгоды?».
Ольга Николаевна (единственная, кто позже поддержит Александра в его намерении обвенчаться с Долгоруковой) в своих мемуарах обиняками пытается доказать, что Мария Александровна простила мужа: «Ее любовь к Саше носила отпечаток материнской любви, заботливой и покровительственной, в то время как Саша, как ребенок, относился к ней по-детски доверчиво, — пишет она. — Он каялся перед нею в своих маленьких шалостях, в своих увлечениях — и она принимала все с пониманием, без огорчения. Союз, соединявший их, был сильнее всякой чувственности. Их заботы о детях и их воспитании, вопросы государства, необходимость реформ, политика по отношению других стран поглощали их интересы. Они вместе читали все письма, которые приходили из России и из-за границы. Ее влияние на него было несомненно и благотворно. Саша отвечал всеми лучшими качествами своей натуры, всей привязанностью, на какую только был способен. Как возросла его популярность благодаря Мари! Они умели не выпячивать свою личность и быть человечными, что редко встречается у правителей».
А Анна Тютчева отмечает все нарастающее угнетенное состояние императрицы: «Многие обвиняли ее в слабости характера, а между тем она не была лишена силы воли, но весь запас этой воли был направлен внутрь, против нее самой, против всякого непосредственного импульса. Она так научилась остерегаться первого своего движения, что создала себе в конце концов как бы вторую, совершенно условную натуру. Она была осторожна до крайности, и эта осторожность делала ее слабой в жизни, которая так сложна, что всегда выходит за пределы наших расчетов и требует порыва, решительности, непосредственности, инстинкта от тех, кто хочет ею овладеть и над нею властвовать. Из этой осторожности вытекала большая нерешительность, которая делала в конце концов отношения с ней утомительными и тягостными».
Тем не менее, императрица старалась находить в себе силы для общественной жизни и участия в важнейших начинаниях мужа. Павел Александрович Кропоткин вспоминает в своей книге «Записки революционера»: «Из всей императорской фамилии, без сомнения, наиболее симпатичной была императрица Мария Александровна. Она отличалась искренностью, и когда говорила что-то приятное кому, то чувствовала так. На меня произвело глубокое впечатление, как она благодарила меня за маленькую любезность… Так не благодарит женщина, привыкшая к придворной лести. Она, без сомнения, не была счастлива в семейной жизни. Не любили ее также и придворные дамы, находившие ее слишком строгой: она не могли понять, отчего это Мария Александровна так близко принимает к сердцу „шалости“ мужа. Теперь известно, что Мария Александровна принимала далеко не последнее участие в освобождении крестьян… Больше знали о том деятельном участии, которое принимала Мария Александровна в учреждении женских гимназий. С самого начала, в 1859 году, они были поставлены очень хорошо, с широкой программой и в демократическом духе. Ее дружба с Ушинским спасла этого замечательного педагога от участи многих талантливых людей того времени, то есть от ссылки».
Особенно ей тяжело стало, когда начались покушения на Александра.
Первое покушение было совершено во время прогулки императора в Летнем саду 4 апреля 1866 года, в 4 часа дня. Император уже направлялся к карете, которая ждала его за воротами. В этот момент Дмитрий Каракозов попытался выстрелить в царя, но стоявший в толпе крестьянин Орловской губернии Осип Комиссаров успел ударить покушавшегося по руке, и пуля прошла мимо.
Легенда гласит, что сразу после выстрела Александр подошел к схваченному Каракозову и спросил его: «Ты поляк?» — «Я русский! — ответил заговорщик и добавил, объясняя причины своего поступка: — Ваше Величество, вы обидели крестьян!» В самом деле, Александру пришлось пойти на уступки дворянскому лобби, и крестьян освободили без земли, которую должны выкупать. Мера эта привела к разорению множества крестьянских семей, исходу их в города, где они в лучшем случае поступали на заводы, а в худшем становились нищими. Молодежь разочаровалась в Александре, решила, что он предал идеалы, за которые выступал в юности.
Покушения на императора повторялись. Второе из них произошло 25 мая 1867 года в Париже, где, кстати, Александр тайно встречался с Долгоруковой. Когда он прогуливался с императором Наполеоном III в открытом экипаже, внезапно из толпы выбежал человек и дважды выстрелил по карете, ни одна из пуль не причинила сидящим в ней вреда.
Когда известие о покушении пришло в Царское Село, где находилась в это время императрица с младшими детьми, Александра Долгорукова записала: «Я знала, что императрица осталась одна, и представляла, в каком она теперь состоянии. Поколебавшись одно мгновение из боязни показаться нескромной, я все же решилась подняться к ней и правильно сделала. Она тут же приняла меня и, казалось, была рада возможности облегчить сердце. Она изливала мне душу с лихорадочным возбуждением, не свойственным ей обычно. Я чувствовала, что каждое ее слово продиктовано горечью…
— Господь сохранит императора, сударыня, как Он хранил его до сих пор, — сказала я, чтобы ободрить ее.
— О, но не следует искушать Господа, подвергаясь без всякой нужды опасности! — возразила она с негодованием, которое явно относилось к государю».
Очередное покушение на императора произошло 2 апреля 1879 года, снова во время прогулки. Когда Александр переходил через Певческий мост, направляясь в Зимний дворец, его подстерег член революционной организации «Земля и воля» Александр Соловьев и открыл огонь. Император бросился бежать, а охрана схватила стрелка.
Позже Вера Фигнер рассказывала о Соловьеве: «Он изложил нам свой взгляд на деятельность в народе и на общее положение дел в России. Пропаганда была, по его мнению, простым самоуслаждением при современном порядке вещей, когда борьба за интересы массы на почве легальной является беззаконием, нелегальностью в глазах всех представителей собственности, всех лиц администрации. Стоя на этой почве, вооруженные лишь принципом народной пользы и чувством справедливости, мы не имеем никаких шансов на успех, так как на стороне наших противников — материальное богатство, традиции и власть…
— Смерть императора, — говорил Соловьев, — может сделать поворот в общественной жизни; атмосфера очистится, недоверие к интеллигенции прекратится, она получит доступ к широкой и плодотворной деятельности в народе; масса честных молодых сил прильет в деревню, а для того, чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы».
Летом 1879 года от организации «Земля и воля» отделилась еще более радикальная организация «Народная воля», поставившая своей целью подтолкнуть политические изменения убийством императора Александра II.
Одна из первых акций народовольцев — взрыв императорского поезда на пути между Петербургом и Крымом. Императора спасло то, что 19 ноября 1879 года обычный порядок следования царского поезда был нарушен: сломался паровоз грузового состава, поэтому первым поехал поезд Александра II. Не зная об этом, террористы пропустили его и подорвали грузовой состав.
Расследование этой акции только началось, а 5 февраля 1880 года народовольцы нанесли новый удар — на этот раз взрыв прогремел в самом Зимнем дворце. Степан Халтурин, нанятый во дворец столяром, проник в погреб, расположенный прямо под императорской столовой, и заминировал его. Императора и его гостей снова спасла случайность: в тот день ждали из Германии принца Гессенского, племянника Марии Александровны, и из-за опоздания его поезда обед перенесли. Врыв унес жизни 11 солдат, было ранено еще около 60 человек.
Разумеется, все эти покушения стали тяжелыми переживаниями для императрицы. «Я, как сейчас, вижу ее в тот день, — вспоминала Александра Толстая о встрече с императрицей в день крушения царского поезда, — с лихорадочно блестящими глазами, разбитую, отчаявшуюся. „Больше незачем жить, — сказала она мне, — я чувствую, что это меня убивает“».
Жить ей оставалось совсем недолго. «Здоровье императрицы Марии Александровны быстро слабело, роковые условия ее жизни сломили ее физически и нравственно, мучительный крест ее последних лет принадлежит истории», — пишет С. Д. Шереметев. Во время покушения Халтурина она была так больна, что даже не услышала взрыва.
Тем временем Александр перевез Долгорукову в Зимний дворец и поместил ее на третьем этаже, где жили фрейлины. Ее комнаты находились как раз над комнатами Марии Александровны, и умирающая императрица слышала над головой топот маленьких ножек: Долгорукова уже родила Александру четверых детей, один из которых умер в младенчестве.
В ночь со 2 на 3 июня 1880 года (22 мая по старому стилю) императрица Мария Александровна скончалась.
Художник Александр Бенуа рассказывает о слухах, которые ходили по Петербургу в последние дни жизни императрицы: «Рассказывали, что специально для нее в Зимнем дворце устроена особая герметически закрытая камера для ингаляций, и мне это представлялось ужасно жутким, что супруга самодержца должна часами сидеть в своего рода темнице и дышать особенным, для нее специально приготовленным воздухом.
Бедная царица! Она не была популярна, но теперь нечто вроде популярности ее окружило благодаря тому, что измена державного супруга стала известна уже во всех слоях общества, о ней говорили всюду: и во дворцах, и в буржуазных домах, и в людских, и в трактирах. Тут-то тетя Лиза и перешла с критического тона на угрожающий и пророческий: „Только бы старик не вздумал жениться!“. Обсуждался и вопрос о том, какова эта княжна Долгорукая, действительно ли она такая красавица? Действительно ли она совсем „забрала“ государя? В художественных магазинах можно было теперь купить ее фотографии, и одну такую приобрела мама. И вот царица умирает (10 мая); погребение происходит согласно раз принятому церемониалу, но без какой-либо особой торжественности, в которой выразилось бы горе овдовевшего супруга, а уже через месяц по городу начинает ползти слух, что княжне дарован титул княгини Юрьевской, что государь собирается узаконить детей, от нее рожденных, и, наконец, что он уже с ней и обвенчался. Казалось совершенно невозможным, чтобы наш добрый и сердечный государь мог совершить такой поступок; чтобы хотя бы из простого приличия он, не дождавшись положенного конца годичного траура, назвал кого-либо своей супругой! Бог знает, что это готовило в будущем! Уже не собирался ли он короновать „эту княжну Долгорукую, свою любовницу“?
Негодование тети Лизы приняло патетический характер. В это лето мы не переехали на дачу, и тетя Лиза не прерывала своих еженедельных посещений, оттого мне особенно и запомнился этот ее гнев, сопровождавшийся совершенно убежденными пророчествами: Бог-де непременно накажет его за такое попрание божеских и людских законов!».
В том же 1880 году, не дожидаясь истечения траура по первой жене, Александр тайно обвенчался с Екатериной Долгоруковой у походного алтаря в Царскосельском дворце. Своей сестре Ольге он написал: «Я никогда бы не женился раньше прошествия года положенного траура, если бы не жили мы в это опасное время и если бы не случайные покушения, которым я подвергаю себя ежедневно и которые могут неожиданно и внезапно кончить мою жизнь. Именно поэтому я весьма озабочен как можно скорее обеспечить будущее женщины, которая живет для меня уже в продолжение 14 лет, а также обеспечить счастье троих наших детей».
Долгорукова получила титул светлейшей княгини Юрьевской, по одному из фамильных имен бояр Романовых. Фамилию Юрьевских получили и их дети.
Великий князь Александр Михайлович вспоминает, как Александр впервые представил Екатерину своим родственникам. «Мне понравилось выражение ее грустного лица и лучистое сияние, идущее от светлых волос. Было ясно, что она волновалась. Она часто обращалась к Императору, и он успокаивающе поглаживал ее руку. Ей, конечно, удалось бы покорить сердца всех мужчин, но за ними следили женщины, и всякая ее попытка принять участие в общем разговоре встречалась вежливым, холодным молчанием. Я жалел ее и не мог понять, почему к ней относились с презрением за то, что она полюбила красивого, веселого, доброго человека, который, к ее несчастью, был Императором Всероссийским?
Долгая совместная жизнь не уменьшила их взаимного обожания. В шестьдесят четыре года Император Александр II держал себя с нею, как восемнадцатилетний мальчик. Он нашептывал слова одобрения в ее маленькое ушко, интересовался, нравятся ли ей вина. Он соглашался со всем, что она говорила, смотрел на всех нас с дружеской улыбкой, как бы приглашая радоваться его счастью, шутил со мною и моими братьями, страшно довольный тем, что княгиня, очевидно, нам понравилась. К концу обеда гувернантка ввела в столовую их троих детей.
— А вот и мой Гога! — воскликнул гордо Император, поднимая в воздух веселого мальчугана и сажая его на плечо. — Скажи-ка нам, Гога, как тебя зовут?
— Меня зовут князь Георгий Александрович Юрьевский, — ответил Гога и начал возиться с бакенбардами Императора, теребя ручонками.
— Очень приятно познакомиться, князь Юрьевский! — шутил Государь. — А не хочется ли, молодой человек, вам сделаться Великим Князем?
— Саша, ради Бога, оставь! — нервно сказала княгиня. Этой шуткой Александр II как бы пробовал почву среди своих родственников по вопросу об узаконении своих морганатических детей. Княгиня Юрьевская пришла в величайшее смущение, и в первый раз забыла она об этикете Двора и назвала Государя — своего супруга во всеуслышание уменьшительным именем.
К счастью, маленький Гога был слишком занят исполнением роли парикмахера Его Величества, чтобы задумываться над преимуществами императорского титула, да и Царь не настаивал на ответе. Одно было ясно: Император решил игнорировать неудовольствие членов Императорской фамилии и хотел из этого первого семейного обеда устроить веселое воскресенье для своих детей».
Разумеется, при Дворе тут же возненавидели новую супругу Александра. Пошли слухи, что он собирается короновать новую жену и провозгласить наследником Георгия, того самого маленького Гогу, а не своего второго по старшинству сына, Александра. Слух этот звучал довольно нелепо, и тем не менее он волновал общество. Перед чиновниками вставали и другие вопросы: в каком костюме ездить к княгине — в мундире, как ездят к членам императорской фамилии, или в сюртуке, как к частному лицу? Следует ли наносить ли ей визиты по случаю Нового года? И главное — как ладить с княгиней, не вызвав при этом неудовольствия наследника, который держался с Екатериной Михайловной весьма холодно?
Секретарь Государственного совета Егор Абрамович Перетц записывает в своем дневнике 20 февраля: «В народе рассуждают о женитьбе государя различно. Мне рассказывали, что, видя княгиню Юрьевскую, гуляющую в Летнем саду с государем, простолюдины называют ее мамзелью. Затем рассказывали мне также, будто бы бабы говорят, что батюшку-царя попутал леший и что Бог теперь оставил нас. Напротив того, с другой стороны, меня уверяли, что мужики рассуждают так: „Как же быть без хозяйки? Матушка-царица умерла, — так делать нечего, пришлось повенчаться с другой“».
Все разрешилось неожиданно и трагично. Очередное покушение народовольцев оказалось успешным. 1 марта они подстерегли карету императора на Екатерининском канале и бросили в нее бомбу с «гремучим студнем» (так в конце XIX в. называли нитроглицерин). Император был тяжело ранен, ему почти оторвало обе ноги. Его доставили в Зимний дворец, где он и скончался.
Великий князь Александр Михайлович вспоминает, как он видел Екатерину у постели умирающего императора: «Княгиня Юрьевская вбежала полуодетая. Говорили, что какой-то чрезмерно усердный страж пытался задержать ее при входе. Она упала навзничь на тело Царя, покрывая его руки поцелуями в крича: „Саша! Саша!“. Это было невыносимо. Великие Княгини разразились рыданиями…
— Тише! — возгласил доктор: — Государь кончается!
Мы приблизились к умирающему. Глаз без всякого выражения по-прежнему смотрел в пространство. Лейб-хирург, слушавший пульс Царя, кивнул головой и опустил окровавленную руку.
— Государь Император скончался! — громко промолвил он.
Княгиня Юрьевская вскрикнула и упала, как подкошенная на пол. Ее розовый с белым рисунком пеньюар был весь пропитан кровью.
Мы все опустились на колени…».
Через два дня тело покойного государя перевезли в Петропавловскую крепость. Присутствовавший при этом Александр Александрович Мосолов позже вспоминал: «Тут у широкой лестницы в ожидании появления Их Величеств собрались с правой стороны все великие князья и княгини, с левой — небольшая траурная группа: княгиня Юрьевская с тремя маленькими детьми. Она была в черном, с опущенной вуалью, дети — две девочки и мальчик — тоже в траурном платье. Распахнулись двери, вошли Их Величества и направились здороваться к высочайшим особам. Государь затем обернулся, в тот самый момент, когда княгиня Юрьевская приподняла свою вуаль.
Царь уверенными мерными шагами подошел к ней. Императрица сделала несколько шагов за государем и остановилась. Его Величество, обменявшись несколькими словами с княгинею, обернулся, видимо, думая, что Мария Федоровна стоит за ним. Императрица опять двинулась вперед и опять остановилась. Тогда княгиня Юрьевская быстрыми уверенными шагами подошла к ней. Мгновение они стояли друг против друга. Затем Ее Величество быстро обняла княгиню, и обе заплакали. Юрьевская кивнула детям. Те подошли и поцеловали руку императрицы. Государь тем временем был уже в дверях. Царица, видя это, быстро пошла за ним. Начался отъезд высочайших особ.
Когда князь Александр выходил со мною, траурная группа Юрьевской с детьми стояла, как окаменелая, в углу громадного почти опустевшего вестибюля. Для них была заказана отдельная панихида.
Хотя с тех пор прошло более 50 лет, но картина, длившаяся всего несколько минут, запечатлелась на всю жизнь в моей памяти. Она произвела такое же впечатление на князя, особенно то мгновение, когда императрица и Юрьевская стояли друг против друга, миг нерешительности Марии Федоровны, подать ли руку княгине или обнять ее. Если бы она подала ей руку, княгиня, жена ее свекра, Александра II, должна была по этикету поцеловать ее».
После похорон Александра княгиня Юрьевская с детьми переехали во дворец на Гагаринской улице (современный адрес — Гагаринская ул., 3), на втором этаже которого она устроила мемориальный музей Александра, открытый для публики. В двух комнатах (Опочивальне и Кабинете) хранились личные вещи погибшего императора, связанные с его жизнью картины, фотографии, иконы. На Парадной лестнице стояло чучело медведя с надписью: «Лисино. Убит Его Императорским Величеством близ Лисинского учебного лесничества 22 января 1875 года».
«Она, должно быть, очень любила моего деда, — рассказывала Ольга Александровна, внучка Александра II. — Всякий раз, как я приходила к ней, мне казалось, будто я открываю страницу истории. Жила она исключительно прошлым. В тот день, когда моего деда убили, время для нее остановилось. Она только о нем и говорила. Она сохранила все его мундиры, всю его одежду, даже домашний халат. Она поместила их в стеклянную витрину в ее домашней часовне».
Выросшие дети княгини заключили браки с представителями самых знатных дворянских семей России. В 1913 году княгиня Юрьевская уехала за границу. Она скончалась в Ницце 15 февраля 1922 года.
Древнескандинавское имя Дагмар переводится на русский как «славный день» (от dagr — день + mærr — знаменитый, славный). Словарь Брокгауза и Эфрона сообщает нам, что так звали первую супругу датского короля Вольдемара Победителя, дочь короля чешского Оттокара I, любимицу датского народа.
«В датской народной поэзии Дагмар является идеалом истинной христианки, супруги и королевы, помнящей и заботящейся о своем народе „и в день своей свадьбы, и на смертном одре“. Христианское имя Дагмар было Маргарита, другое, славянское — Драгомира, датский же народ прозвал ее „Дагмарой“ (Денницей) „за ее миловидность“, как говорится в одной старой хронике».
Маргарита умерла в 1212 году и оставила свое имя (а точнее, прозвище) для датских принцесс.
14 (26) ноября 1847 года это имя получила принцесса, которой суждено было стать русской императрицей Марией Федоровной.
Близкий друг великого князя Александра Александровича, граф Сергей Дмитриевич Шереметев, пишет в своих мемуарах: «В полном расцвете красоты и молодости появлялась на петербургском горизонте княжна Мария Элимовна Мещерская. Еще будучи почти ребенком, в Ницце, она была взята под покровительство императрицы Александры Феодоровны. Она была тогда почти сиротою, не имея отца и почти не имея матери. Тетка ее, княгиня Елизавета Александровна Барятинская (кн. Чернышева), взяла ее к себе в дом на Сергиевскую, и я был в полку, когда прибыла в дом Барятинских девушка еще очень молодая, с красивыми грустными глазами и необыкновенно правильным профилем. У нее был один недостаток: она была несколько мала ростом для такого правильного лица. Нельзя сказать, чтобы княгиня Барятинская ее баловала. Напротив того, она скорее держала ее в черном теле. Она занимала в доме последнее место, и мне как дежурному и младшему из гостей, когда приходилось обедать у полкового командира, не раз доставалось идти к столу в паре с княжной Мещерской и сидеть около нее. У нас был общий знакомый законоучитель протоиерей Сперанский, сопровождавший императрицу Александру Феодоровну в Ниццу. Он всегда очень хвалил ее. Присутствие такой скромной и красивой девушки не могло остаться незамеченным…».
Мария родилась в семье дипломата, писателя и поэта, приятеля Пушкина, а также Бальзака, Мюссе, Виктора Гюго и Александра Дюма, князя Элима Петровича Мещерского, ее мать — Варвара Степановна Жихарева, дочь писателя С. П. Жихарева. Элим Петрович ждал восемь лет, прежде чем получил согласие своей матери на этот брак, — Жихаревы хоть и принадлежали к столбовому дворянству, но были бедны и не имели связей в высшем свете. Князь умер, когда Марии исполнился год. Детство ее прошло в Париже и в Ницце то с матерью, то с бабушкой — матерью ее отца, не терпевшей невестки. В возрасте пятнадцати лет у Марии умирает мать, тогда императрица Александра Федоровна поместила девочку в Смольный институт.
Затем она устроила княжну сначала у родственницы, княгини E. H. Чернышевой (вдова военного министра А. И. Чернышева), а потом у ее дочери — княгини Елизаветы Барятинской, жены князя Владимира Ивановича Барятинского, генерал-майора, бывшего флигель-адъютанта государя, ставшего в то время командиром Кавалергардского полка. В его-то доме и познакомился Шереметев с юной княжной Мещерской.
Вскоре, благодаря ходатайству родственников, Мария Элимовна стала фрейлиной императрицы Марии Александровны и поселилась в Зимнем дворце. В свете сразу заметили, что новая фрейлина императрицы очень хороша собой. Е. А. Нарышкина в своих воспоминаниях свидетельствует, что княжна была «необычайно красива, дивно сложена, довольно высокого роста, ее черные глаза, глубокие и страстные, придавали ее изящному лицу из ряда вон выходящую прелесть. Звук голоса ее был методичен, и на всем существе ее была наложена печать какого-то загадочно-сдержанного грустного чувства, очень обворожительного».
Находясь в свите Марии Александровны, княжна Мещерская не могла не встречаться с великими князьями. В июне 1864 года Александр пишет матери: «Ездили с обществом в Павловск на ферму и пили там чай. М. Э. Мещерская ездила с нами также верхом и часто бывала с нами в Павловске». Вероятно, тогда и начала зарождаться симпатия между ним и Марией Мещерской.
Между тем граф Шереметев продолжает свой рассказ: «Когда и как перешла княжна Мещерская во дворец, фрейлиною к императрице Марии Александровне — не знаю, но только с этого времени нерасположение к ней княгини Барятинской стало еще яснее. Совершенно обратное произошло с князем. Он, казалось, все более и более привязывался к ней и сам, быть может, того не замечая, просто-напросто влюбился в нее. В это время мысли ее были направлены совсем в иную сторону. Не сразу догадались, что близость ко двору княжны Мещерской могла иметь неожиданные последствия. Она встретилась с в. к. Александром Александровичем. Представляю другим рассказать, какого свойства было это сближение и насколько оно послужило развитию характера великого князя. Возвышенная и чистая любовь все сильнее захватывала его, и чем сильнее она росла, тем сознательнее относился молодой великий князь к ожидаемым последствиям такого глубокого увлечения. Оно созрело и получило характер зрело обдуманной бесповоротно решимости променять бренное земное величие на чистое счастие семейной жизни. Когда спохватились, насколько все это принимало серьезный характер, стали всматриваться и наконец решили положить всему этому предел. Но здесь наткнулись на неожиданные препятствия, несколько раскрывшие характер великого князя».
А великий князь тем временем записывает в своем дневнике: «В 9 с четвертью был вечер у Мама, все почти играли в карты, я сочинял стихи и страшно скучал и грустил по М. Э., которая не была приглашена».
Однажды Шереметев стал свидетелем сцены, которую живо описывает в своих воспоминаниях: «Между двух гостиных, в дверях, случайно очутился я около канцлера князя Горчакова, княжны Мещерской и в. к. Александра Александровича. Я вижу, как последний нагнулся к княжне и что-то говорил ей на ухо. До меня долетает и полушутливый, полусерьезный ответ: „Молчите, Августейшее дитя“. И тут же князь Горчаков вступил в разговор с обычною своею развязностью, а я отошел от них подальше. Только тут заметил я особенность отношений, о которых до того не догадывался».
Но случилось то, чего никто не ожидал. Летом 1865 года цесаревич Николай Александрович умирает от туберкулезного менингита. Среди глубокого горя, переживаемого семьей, у Александра было и свое личное несчастье. Он не чувствовал, что достоин престола и не хотел расставаться с Марией. В эти дни он записывает в своем дневнике: «Я только и думаю теперь о том, чтобы отказаться от моего тяжелого положения и, если будет возможность, жениться на милой М. Э.».
Потом: «…будет лучше, если я откажусь от престола. Я чувствую себя неспособным быть на этом месте, мне страшно надоедает все, что относится до моего положения. Я не хочу другой жены, кроме как М. Э.».
Позже тон записей в его дневнике меняется. 19 июня 1865 года он записывает свой разговор с княжной, когда они случайно встретились на так называемой «Английской» дороге, ведущей из Царского Села в Павловск. Великий князь был верхом, Мария ехала в открытом экипаже, с попутчицей — старой гувернанткой. Внезапно пошел дождь, и путники укрылись под деревом. «Я сказал ей, что мы больше не можем оставаться в таких отношениях, как были раньше, — пишет Александр, — что во время вечерних собраний мы не можем сидеть вместе, потому что это только дает повод к разным нелепым толкам и сплетням. Княжна сказала, что совершенно с тем согласна, что она в отчаянии и не знает, что делать… Как мне ни грустно было решиться на это, но я решился. Вообще, в обществе будем редко говорить с нею, а если придется, то — о погоде или каких-нибудь предметах более или менее неинтересных. Но наши дружеские отношения не прервутся, и если мы увидимся просто, без свидетелей, то будем всегда откровенны».
И все же Александр продолжает любоваться Марией Мещерской издали. «Сегодня опять несчастный день, не виделся совсем с М. Э.», — записал цесаревич в дневнике 18 сентября 1865 года, а через два месяца: «Опять пошли неприятности. М. Э. мне сказала, что к ней пристают, зачем она садится возле меня так часто? Но это не она, а я сажусь возле нее. Снова придется сидеть Бог знает где и премило скучать на собраниях. О, глупый, глупый свет со своими причудами!». И снова гневная запись: «Опять начались сплетни. Проклятый свет не может никого оставить в покое. Даже из таких пустяков поднимают истории. Черт бы всех этих дураков побрал!!! Даже самые невинные удовольствия непозволительны, где же после этого жизнь, когда даже повеселиться нельзя! Сами делают черт знает что, а другим не позволяют даже видеться, двух слов сказать, просто — сидеть рядом. Где же после этого справедливость?!».
Александр бунтует: «Я ее не на шутку люблю, и если бы был свободным человеком, то непременно бы женился, и уверен, что она была бы совершенно согласна».
В царском дворце ничто не может остаться тайной. В датских газетах появляется статья о том, что цесаревич не хочет жениться на принцессе Дагмаре, бывшей невесте Николая, из-за чувств к княжне Мещерской. Король Кристиан прислал императорской семье письмо с просьбой подтвердить планы наследника относительно дочери.
Александр пишет: «За себя мне все равно, но бедная, бедная М. Э.! Вот до чего я ее довел — что об ней печатают в газетах! Вот он, мир-то! Вот — люди!».
И снова его одолевают сомнения: «Я только и думаю теперь о том, чтобы отказаться от моего тяжелого положения и, если будет возможность, жениться на милой М. Э. Я хочу отказаться от свадьбы с Дагмар, которую я не могу любить и не хочу. Ах, если бы все, о чем я теперь так много думаю, могло бы осуществиться! Я не смею надеяться на Бога в этом деле, но, может быть, и удастся. Может быть, это будет лучше, если я откажусь от престола. Я чувствую себя неспособным быть на этом месте, я слишком мало ценю людей, мне страшно надоедает все, что относится до моего положения. Я не хочу другой жены, как М. Э. Это будет страшный переворот в моей жизни, но если Бог поможет, то все может сделаться и, может быть, я буду счастлив с Дусенькой и буду иметь детей. Вот мысли, которые меня все больше занимают, и все, что я желаю. Несносно, что поездка в Данию на носу и преследует меня, как кошмар!».
17 мая 1866 года еще одна запись: «Я каждый вечер молю горячо Бога, чтобы он помог мне отказаться от престола, если возможно, и устроить счастье мое с милой Дусенькой. Меня мучит одно, это то, что я боюсь очень за М. Э., что, когда наступит решительная минута, она откажется от меня, и тогда все пропало. Я непременно должен с ней переговорить об этом и как можно скорее, чтобы ее не застали врасплох Хотя я уверен, что она готова за меня выйти замуж, но Бог один знает, что у нее на сердце; но не хочу больше об этом».
Наконец император Александр решает принять меры.
Шереметев пишет в своих воспоминаниях: «Я не буду говорить о последующей драме, закончившейся удалением княжны Мещерской за границу, где ее против воли выдали замуж за Демидова Сан-Донато. Но мне пришлось быть случайным свидетелем последнего вечера, проведенного ею в России. После обеда у полкового командира князя В. И. Барятинского в Царском Селе мне предложено было ехать с ним на музыку в Павловск. В четырехместной коляске сидели князь Барятинский и княжна Мещерская. Я сидел насупротив. Князь был молчалив и мрачен. Разговора почти не было. Княжна сидела темнее ночи. Я видел, как с трудом она удерживалась от слез. Не зная настоящей причины, я недоумевал, и только потом узнал я об отъезде княжны за границу на следующий за тем день».
Женихом Марии стал сын Павла Николаевича Демидова и Авроры Карловны Шернваль, также лишившийся отца в очень раннем возрасте. Он был хорошо образован, богат, жил в Париже, исполнял обязанности сверхштатного секретаря при русском посольстве и прославился своими безумными тратами.
Александр последний раз встретился с княжной в Париже на Всемирной выставке, куда он приехал с отцом по приглашению французского императора Наполеона III. Там он увидел Марию в доме ее тетки — княгини Чернышевой, а вскоре узнал о ее помолвке. 28 мая цесаревич написал в своем дневнике: «Узнал вчера новость, которая меня очень обрадовала, а именно, что М. Э. Мещерская выходит замуж за Демидова, сына М-me Карамзин[2]. — Дай Бог ей всякого счастия, — я это ей желаю от всего сердца; она заслуживает это…».
Но пожелания не сбылись. Мария Элимовна скончалась 26 июня 1868 года после родов. Об этом написала великому князю В. П. Мещерская, тетка А. К. Карамзина, ставшая свекровью Марии Элимовны, присутствовавшая при ее последних минутах: «Несколько часов после родов все шло отлично, как вдруг сделался прилив крови к мозжечку, и доктора, прибежавшие, могли только быть поражены ужасною силою припадка, не уступавшего никаким средствам. Бедная больная страдала ужасно, и когда тетушка моя Аврора Карловна подошла к ней, она сперва ее не узнала, а потом сказала: „ah, je sens que je deviens folle“ („ах, я чувствую, что схожу с ума“). Это были почти последние слова ее; потом настало усыпление, и все кончалось понемногу. Муж был в исступленьи, но теперь под влиянием горя смирился и немного рассеивается. Долго и весело два часа после родов любовалась М. Э. своим ребенком! — Бедный ребенок, как жалка судьба его!..».
21 января 1869 года великий князь сделал запись о разговоре с A. B. Жуковской, «с которой больше всего вспоминали про милое прошедшее время и, конечно, про бедную М. Э., о которой вспоминать мне всегда тяжело, а в особенности после несчастной ее кончины, подробности которой ужасно грустны…».
В память жены князь Демидов основал в Париже большую Мариинскую рукодельную мастерскую — приют, где от 300 до 400 бедных парижанок находили ежедневную работу, обеспечивающую им средства к существованию.
Сын Марии, князь Элим Демидов, окончил Императорский Александровский лицей, служил в Министерстве иностранных дел, был назначен в посольство в Лондоне, затем в Мадрид, Копенгаген, в Вену, в Париж и наконец — в Грецию. Женился на фрейлине Двора и лучшей подруге великой княжны Ксении, графине Софье Илларионовне Воронцовой-Дашковой. Скончался Элим Демидов в 1943 году в Афинах и там же похоронен в приходе Троицкой посольской церкви.
Три своих имени — Мария София Фредерика, датская принцесса унаследовала от своей родственницы по материнской линии принцессы Гессен-Кассельской. Позже в семье Романовых ее будут звать Минни — сокращением от имени Мария. Благодаря своим многочисленным дядям и тетям, а также братьям и сестрам Дагмар была связана с родством практически со всеми царствующими домами Европы. Ее любимая старшая сестра Александра (по домашнему — Аликс) вышла замуж за Эдуарда VII, короля Великобритании, брат — принц Кристиан — стал в 1863 году королем Греции и женился на великой княжне Ольге Константиновне, дочери великого князя Константина Николаевича, а племянник стал королем Норвегии.
В 1864 году, с блеском окончив курс наук, Николай, старший сын и наследник императора Александра II отправляется в заграничное путешествие. В частности, он посетил Данию, где сделал предложение принцессе Дагмар. «Хорошие я пережил минуты, — писал Николай родителям в Петербург, — и искренне благодарю Бога, что нашел то, чего так желал, о чем так долго мечтал — любить и быть любимому! Лишь бы по плечу пришлось счастье!»
Но нам уже известно, что в 1865 году Николай Александрович скоропостижно умирает в Ницце от туберкулезного менингита. В последние дни к нему приехали родители с братом — великим князем Александром Александровичем и Дагмар с матерью. Николай умер на руках у своей невесты. «В одну из последних минут он, взглянув на своего брата Александра Александровича, которого особенно любил, взял его руку, и потом, посмотрев на принцессу Дагмар, взял и ее руку и соединил с рукой Александра Александровича», — вспоминает Д. С. Арсеньев, воспитатель сыновей Александра II.
Мы также знаем, как трудно далось Александру принять решение, в день рождения покойного брата он пишет: «Плакал, как ребенок, так сделалось грустно снова, так пусто без моего друга, которого я любил всех более на земле и которого никто на свете мне заменить не может, не только теперь, но и в будущем. С ним я разделял и радость, и веселье, ничего от него не скрывал, и уверен, что и он от меня ничего не скрывал. Такого брата и друга никто из братьев мне заменить не может, а если и заменит его кто, отчасти, то это — Мать или будущая моя жена, если это будет милая Dagmar!».
Но вот великий князь пишет в своем дневнике: «Я чувствую, что могу и даже очень полюбить милую Минни, тем более что она так нам дорога. Даст Бог, чтобы все устроилось, как я желаю. Решительно не знаю, что скажет на все это милая Минни; я не знаю ее чувства ко мне, и это меня очень мучает. Я уверен, что мы можем быть так счастливы вместе. Я усердно молюсь Богу, чтобы Он благословил меня и устроил мое счастье».
11 июня 1866 года Александр пишет отцу из Дании: «Я уже собирался несколько раз говорить с нею, но все не решался, хотя и были несколько раз вдвоем. Когда мы рассматривали фотографический альбом вдвоем, мои мысли были совсем не на картинках; я только и думал, как бы приступить с моею просьбою. Наконец я решился и даже не успел всего сказать, что хотел. Минни бросилась ко мне на шею и заплакала. Я, конечно, не мог также удержаться от слез. Я ей сказал, что милый наш Никс много молится за нас и, конечно, в эту минуту радуется с нами. Слезы с меня так и текли. Я ее спросил, может ли она любить еще кого-нибудь, кроме милого Никса. Она мне отвечала, что никого, кроме его брата, и снова мы крепко обнялись. Много говорили и вспоминали о Никсе, о последних днях его жизни в Ницце и его кончине. Потом пришли королева, король и братья, все обнимали нас и поздравляли. У всех были слезы на глазах».
17 июня 1866 года состоялась помолвка в Копенгагене. На следующий день П. А. Валуев — министр внутренних дел Александра II — сделал запись в своем дневнике: «Вчера объявлена помолвка цесаревича с принцессою Дагмарою… Меж тем великая княгиня передала мне подробности о неохоте, с которою цесаревич ехал в Копенгаген, о его любви к княжне Мещерской, о том, что он будто бы просил государя позволить ему отказаться от престола и пр. и пр.».
Спустя три месяца, 14 сентября 1866 года, Дагмар приехала в Россию. Александр II с супругой и детьми встретили ее в Кронштадте. Затем на пароходе «Александрия» они отправились в Петергоф. Пристань убрали зеленью, украсили гербами и вензелями царственных жениха и невесты. По всему пути следования императорского кортежа стояли войска. В Кронштадте и в Петергофе корабль встречали пушечным салютом. Местное купечество во главе с городским главой поднесло принцессе на серебряном блюде хлеб-соль. Император сел на коня, дамы — в парадный экипаж. Петергофские дамы устилали путь кортежа цветами.
В «Александрии» кортеж остановился у Капеллы. Высочайших гостей встретил протоиерей Рождественский со святым крестом. Во второй половине дня гости уехали в Царское Село.
Вспоминает граф Шереметев: «Живо помню день приезда принцессы Дагмары. То был ясный сентябрьский день. Я был в строю Кавалергардского полка, расположенного у въезда в Большой Царскосельский дворец, ждали мы долго и нетерпеливо, ожидали видеть ту, чье имя облетело всю Россию. Вот наконец показалась четырехместная коляска прямо из Петергофа, все взоры устремились по одному направлению. Принцесса Дагмара приветливо кланялась во все стороны и на всех произвела чарующее впечатление. Дни стояли ясные, солнечные, несмотря на сентябрь. Тютчев воспел „Дагмарину неделю“, то была действительно радостная и светлая неделя. Видел я, как подъехала коляска ко дворцу, воображение дополняло встречу, и слышался церковный привет: „Благословен грядый во имя Господне!“ Вслед за тем начался ряд празднеств: балы, иллюминации, фейерверки. Они, конечно, были тягостью для цесаревича. Я был на одном бале и видел, как цесаревич стоял во время кадрили около своей невесты, но это продолжалось недолго. Он решительно заявил, что танцевать не намерен, и слово это сдержал к немалому смущению придворных и семьи. Вообще, в роли жениха цесаревич, по-видимому, был невозможен, по крайней мере, до меня доходили отзывы пюристов, находивших его поведение крайне неудобным. Он показывался в публике по обязанности, у него было отвращение ко всяким иллюминациям и фейерверкам, ко всему показному и деланному. Он не стесняясь делал по-своему и вызывал нетерпеливое неудовольствие родителей. В публике стали еще более жалеть невесту, лишившуюся изящного и даровитого жениха и вынужденную без любви перейти к другому — человеку грубому, неотесанному, плохо говорившему по-французски…».
Шереметев имеет в виду стихотворение Федора Ивановича Тютчева, которое начинается так:
13 октября принцесса Дагмара приняла православие, получив новое имя и титул — великая княгиня Мария Федоровна. Она и Александр обвенчались в Большой церкви Зимнего дворца 28 октября (9 ноября) 1866 года. Молодые супруги поселились в Аничковом дворце.
Первая беременность Марии завершилась выкидышем. 6 мая 1868 года, в день Иова Многострадального, родился великий князь Николай Александрович. Второй сын — названный, как и отец, Александром — появился на свет 26 мая 1869 года. Но ему суждено было прожить совсем недолго, не дожив и до года, младенец скончался от менингита. Сергей Дмитриевич Шереметев, дежуривший ночью у гроба ребенка и сопровождавший его в Петропавловскую крепость, пишет в своих воспоминаниях: «Смерть его глубоко огорчила родителей и, как говорят, имела прямым следствием значительное сближение, незаметное в первые года. Общее горе закрепило тот крепкий союз, который отныне безоблачно стал уделом их до конца».
Когда 1 марта 1881 года Александр II погиб от бомбы террориста, Александр Александрович, унаследовавший его трон, всерьез опасался за жизнь своей семьи. У них с Марией Федоровной уже четверо детей — после Николая родились сыновья Георгий и Михаил, дочь Ксения (последняя дочь, Ольга, родится в следующем, 1882 году). Прежде всего, Александр хотел найти для семьи безопасное убежище, и свой выбор он остановил на Гатчинском дворце.
Сам император вовсе не был в восторге от такого переезда, по свидетельству близких людей, он говорил: «Я не боялся турецких пуль и вот теперь должен прятаться от революционного подполья в своей стране».
А. Н. Епанчин, генерал от инфантерии «на службе трех императоров», вспоминает, как за несколько дней до переезда государя в Гатчину к Епанчину-старшему — владельцу дачи на границе Приоратского парка — приехал помощник гофмаршала генерал Милий Милиевич Аничков и попросил наглухо закрыть калитку, соединявшую сад его дачи и императорский парк, чтобы злоумышленники не смогли воспользоваться ею и подобраться к императорской семье. Такие же распоряжения получили все соседи императора. Понятно, что эта мера является чистой воды показухой — в парк было нетрудно пробраться со стороны окружавших его полей, от которых он отделялся неглубокой канавой с валиком, обсаженным акацией. Когда государю доложили о мерах охраны, принятых в Гатчине, в том числе о заколоченных калитках, Александр сказал, что он не желает стеснять жителей и дачников Гатчины и, шутя, прибавил: «Неужели же им удобнее будет лазить через забор?». Пришлось возвратить ключи владельцам.
В первые дни пребывания в Гатчине Александр оставался сильно подавлен. Он ужинал в кругу семьи, потом ложился в шезлонг и курил сигареты, никого не принимая и не открывая книг.
Постепенно жизнь стала налаживаться. Александр вставал в 7 утра, гулял в парке, завтракал, приступал к просмотру и визированию различных документов: приказов, законов, рапортов и т. д. После позднего завтрака в час дня он снова гулял или читал газеты, затем принимал доклады министров. В 8 часов вечера семья садилась за обед, потом Александр пил чай в комнатах Марии Федоровны, и этим заканчивался день.
Со временем все полюбили Гатчину и ее тихие радости. Летом родители с детьми катались на лодках или велосипедах, зимой — на коньках (особенно хорошо это получалось у датчанки Марии Федоровны), лепили «снежного болвана» — снеговика. Осень, разумеется, отдавалась охоте.
Все любили рыбную ловлю. Великая княжна Ксения сетовала, что «мама ловила все окуней», а ей самой доставалась только плотва…
Александр относился к рыбной ловле серьезнее, он рыбачил ночью, с острогой и предпочитал это занятие многим официальным дипломатическим приемам. Так, однажды, будучи приглашенным на бал в английское посольство, Александр предпочел посвятить ночь рыбалке. И на другой день подтрунивал над императрицей, рассказывая, что вдвойне наслаждался при мысли о том, как она и прочие гости «трудятся над затейливыми фигурами мазурки», в то время как он охотится с острогой на рыбу на Белом озере. Позже именно в Гатчине им сказана знаменитая фраза: «Когда русский император ловит рыбу, Европа может подождать».
Возможно, секрет хорошего брака, если он заключен не по любви, в том, чтобы у каждого из супругов были свои занятия. В императорской семье это получалось само собой — обязанности императора и императрицы различаются. Но Александру Александровичу и Марии Федоровне, несомненно, повезло в одном — их обязанности оказались им по душе.
Например, одна из обязанностей правящей императорской семьи — регулярно давать балы для высшего света. Александр был плохим танцором и балов не любил, зато Мария Федоровна их обожала, оставаясь радушной хозяйкой.
«Придворные балы были наказанием для государя, — вспоминает граф Сергей Дмитриевич Шереметев, — но они имеют свое значение, в особенности большой бал Николаевской залы. Это предание, которое забывать не следует, и балы по-прежнему продолжались: Концертные, Эрмитажные, Аничковские…
Аничковские балы, которых бывало по нескольку в сезон, отличались немноголюдством и носили несколько домашний, семейный характер. Нетанцующих бывало немного, и для этих немногих время казалось несколько томительным. Государь показывался вначале, радушно принимал и уходил в свой кабинет, где у него была партия. Возвращался он ко времени ужина. Когда котильон продолжался слишком долго, а императрица не хотела кончать, государь придумывал особое средство. Музыкантам приказано было удаляться поодиночке, оркестр все слабел, пока наконец не раздавалась последняя одинокая струна и та наконец смолкала. Все оглядывались в недоумении, бал прекращался сам собою. Иных государь приглашал в свой кабинет, чтобы покурить, впрочем, весьма немногих дам и кавалеров. За проникавшими в кабинет следили со вниманием, предаваясь праздным выводам и замечаниям, другим донельзя хотелось туда проникнуть. В пустых гостиных кое-где в углу образовывалась партия. Иные ходили из угла в угол, не находя покоя. Иные держались на виду императрицы и дорожили сидением неподалеку от нее. Императрица неутомима. Вальсы, мазурки, котильоны с разнообразными фигурами чередовались без умолку. Изредка показывался государь и, стоя в дверях, оглядывал танцующих и делал свои замечания, но долго он не выдерживал».
Императрица ввела в моду называемые «цветные балы», на которые все гости должны приходить в костюмах одного цвета, но разных оттенков. Например, 24 января 1888 года в Зимнем дворце объявили так называемый «зеленый бал», на который дамы пришли в зеленых платьях, украшенных изумрудами.
А 26 января 1889 года в Аничковом дворце прошел «черный бал», на который все должны были явиться в черном. «Черные вырезанныя платья, черные веера, черные по локоть перчатки, черные башмачки» — так описывал туалеты дам камердинер императрицы Марии Федоровны А. Степанов, наблюдавший с хоров «волнующееся шлейфное черное море». Выбор цвета — не просто беспричинный каприз императрицы, это политический акт. Незадолго да этого из Австро-Венгрии пришло известие о смерти кронпринца Рудольфа, который покончил с собой, застрелив перед этим свою любовницу. А при русском Дворе помнили, что, когда в России был траур по одному из великих князей, в Вене из-за этого не стали отменять балы. Теперь Марии Федоровне представилась возможность отомстить австрийскому императору за такое неуважение. Этот бал, устроенный в период обострения отношений между Российской и Австро-Венгерской империями, стал своеобразным вызовом.
Но, разумеется, бывали балы, посвященные более радостным событиям. Например, в 1889 году гессен-дармштадтский герцог Людвиг приехал в Россию навестить дочь Эллу (великую княгиню Елизавету Федоровну, супругу брата Александра III Сергея Александровича) и привез с собой сына Эрни и дочь Алису.
Робкая и застенчивая Алиса будет героиней последней главы нашей книги. А вот Эрнст вполне светский молодой человек, и петербургские балы захватили его в свою круговерть. Во время пребывания в России он делает в своем дневнике такие восторженные записи: «За 14 дней я побывал на 15 балах. Последний из них начался в полдень и продолжался до 6 часов, затем был торжественный обед, за ним, примерно с половины восьмого вечера, продолжение бала до полуночи, после чего — званый ужин… Прекраснее всего званые балы в Зимнем дворце… Ужин накрывали в очень большом зале, где однажды состоялся бал для трех тысяч приглашенных». А позже пишет: «Я никогда не забуду, как мы, юноши, после обеда сбежали вниз и в одном из залов, где играли цыгане, потребовали, чтобы они спели что-нибудь танцевальное… Мы танцевали, не говоря ни слова, совершенно безмолвно и без остановок, как помешанные. Никогда больше я так не танцевал… Причем днем устраивали танцы на островах и чаи с мазуркой, длившиеся несколько часов, затем еще езда на санях и катания со снежных гор… Для тех, кто не спал, буйство длилось беспрерывно…». Как я уже упоминала выше, супруги старались не вмешиваться в дела друг друга. Генерал Епанчин в своих воспоминаниях пишет: «Будучи в самых сердечных отношениях с императрицей Марией Федоровной, Александр III не допускал ее вмешательства не только в государственные дела, но и в служебные, и если бывали с ее стороны хотя бы самые легкие поползновения, он решительно пресекал их». Епанчин рассказывает такой эпизод: однажды великий князь Николай Николаевич Старший, главнокомандующий войсками Гвардии и Петербургского военного округа приказал арестовать нескольких офицеров Кавалергардского полка за то, что они весьма несвоевременно отлучились в ресторан. Императрица была шефом этого полка, и офицеры часто бывали у нее на балах в Аничковом дворце. Заметив их отсутствие, она попыталась похлопотать за них. Тогда Александр строго ее отчитал: «Сколько раз я говорил тебе не вмешиваться в дела; дядя поступил совершенно правильно, и взыскание не следует отменять».
Если не считать балов и приемов, императорская семья жила в Аничковом дворце довольно замкнуто. Этого требовала безопасность, но это и подходило характеру Александра, который вовсе не был светским человеком — обстоятельство, которое сделает вашу жизнь очень трудной, если вы принадлежите к правящей династии. Он любил ночные рыбалки в Гатчине, любил музицировать с друзьями, любил проводить время в кругу семьи, но обязанности императора требовали, чтобы он принимал активное участие в общественной жизни.
Сергей Дмитриевич Шереметев вспоминает: «В Аничкове он обыкновенно после завтрака садился у зеркального окна с видом на Невский проспект. Другое окно тут же рядом выходило в сад. В этом светлом углу сходились и дети, а императрица, как и прежде цесаревною, садилась в обычное свое кресло. Тут же лежали папиросы, которыми они угощали, и разложены были афиши. Сюда обыкновенно и приносили кофе… дети подходили к окну, а когда были моложе, садились на него. Любил он рассматривать проходящих и едущих по Невскому и делать свои замечания. Он следил за переменою вывесок и магазинов и всегда сообщал об этих замечаниях… Менялись люди, менялось время, а уютный уголок этот со своими приветливыми хозяевами оставался все тем же… Разговор обычно заканчивался: „Mini il est tempus — je dois recevior“, или „je dois on s'occuper“, или „je dois faire des visites“ („Мини, мне пора — я должен принимать… я должен заниматься… я должен делать визиты“) — и он подходил к письменному столу и трогал звонок в конюшню, по которому подавали ему экипаж, смотря по тому, как он нажимал кнопку. Иногда по поводу родственных визитов громко заявлял, насколько они ему надоели. Императрица любила кататься по Невскому проспекту. „Madame, vous allez хлыще“ („Мадам, вы собираетесь…“). У него был свой глагол, который он производил от слова хлыщ (хлыщить), то есть уподобляться катающимся хлыщам».
Комнаты Марии Федоровны включали в себя кабинет, опочивальню и уборную. Современники описывали первое помещение: «Кабинет — квадратный и устлан громадным ковром, весьма светлых колеров и цельной ткани. Драпировка кабинета и обивка мебели малиновая, шелковая. По углам красуются мраморные изваяния. Стены увешаны картинами. Несколько козеток и диванов со столиками расставлены в разных направлениях кабинета и блестят пестрыми, шитыми и ткаными подушками. В углу кабинета — большой рояль, с двумя этажерками нот. Потолок и стены расцвечены лепною работою, рисунки медальонов принадлежат А. И. Боголюбову.
У окна, на отдельной подставке „Святое семейство“ Фротеско Фрония, недалеко от него, под стеклом — букет серебряных цветов работы московской фабрики купца Овсянникова, поднесенный цесаревне по случаю ее обручения. В северо-восточном углу стоит письменный стол цесаревны. В северо-западном углу — скульптура пушкинской Татьяны работы Изобелли, окруженная цветами и зеленью пальм».
Первоначальное убранство стен сохранили также парадная Опочивальня и Уборная Марии Федоровны. Стены Опочивальни были затянуты синим шелком, стены Уборной — серой ковровой материей с голубой окантовкой, в Уборной стояла большая витрина для бриллиантов и мраморная ванна.
В морозные дни Александр любил выходить в сад и развлекался тем, что скатывал из снега огромные комья, что очень занимало петербуржцев, спешивших по своим делам по Невскому проспекту. Всем нравилось, что их император — такой силач.
«В саду Аничковского дворца были устроены ледяные горы и каток, — пишет граф Шереметев. — Сюда собирались его дети с приглашенными товарищами, и государь охотно возился с ними и играл. Он принимал участие, когда играли в снежки, и вообще любил подзадорить молодежь. Ходить ему было необходимо, почему значительно был увеличен Аничковский сад».
Позже старший сын Александра III Николай, уже став императором и переселившись с молодой женой в Зимний дворец, каждый день навещал мать в Аничковом и не упускал возможности покататься на коньках. В своем дневнике он отмечает: «Поехали к завтраку в Аничков. Гуляли в саду и играли по-прежнему на катке».
Но обязанности Марии Федоровны не ограничивались только организацией балов и приемов. Она являлась попечительницей Женского патриотического общества, Общества спасения на водах, возглавляла Ведомство учреждений императрицы Марии, Общество попечения о детях лиц, ссылаемых по судебным приговорам в Сибирь, Братолюбивое общество по снабжению неимущих квартирами, Приют для неизлечимых больных, Александро-Мариинский дом призрения, Благотворительное общество при Обуховской больнице, Мариинский институт для слепых девочек и Институт взрослых слепых девиц, Мариинский родовспомогательный дом и находящуюся при нем школу повивальных бабок, многочисленные общины сестер милосердия, попечительства нуждающимся семействам воинов, дома призрения детей бедных жителей, приюты для сирот, оставшихся после павших воинов и т. д.
По инициативе Марии Федоровны в 1882 году возникли Мариинские женские училища для девушек-горожанок (промежуточная ступень между начальной школой и средним учебным заведением).
Позже, уже после смерти Александра, она будет покровительствовать Российскому обществу Красного Креста. Она предложила, чтобы бюджет Общества пополнялся из пошлины за оформление загранпаспортов, железнодорожных сборов с пассажиров первого класса, а во время Первой мировой войны — «подепешного сбора» в 10 копеек с каждой телеграммы, что обеспечивало Общество деньгами, на которые оно закупало медикаменты для военных госпиталей и отправляло на фронт санитарные поезда.
И все же у них было то, что накрепко связало их судьбы — их дети. В 1892 году, когда Мария Федоровна ездила в Абастуман навестить больного туберкулезом сына Георгия, Александр писал ей:
«Моя милая душка, Минни!
Как скучно и грустно оставаться так долго без писем от тебя; я до сих пор не получил твоего письма, которое ты послала из Владикавказа. Из телеграмм твоих я вижу, что ты очень довольна Абас-Туманом и что вы весело и приятно проводите время; радуюсь за вас, но грустно не быть вместе там!
Здесь мы живем тихо, скромно, но невесело… Вообще, когда дети подрастают и начинают скучать — дома невесело родителям, да что делать? Так оно в натуре человеческой».
А она отвечала:
«Мой дорогой и любимый душка, Саша!
Вчера вечером имела огромную радость получить твое второе, более чем бесценное письмо. Я была растрогана до слез и благодарю тебя от всей глубины моего признательного сердца. Только думать, что ты совсем один, для меня очень огорчительно, я не могу тебе описать, как это омрачает мне всю радость пребывания у Георгия. В каждый момент дня я думаю о тебе…».
И подписалась: «На всю жизнь Твой верный друг Минни».
Александр Бенуа, видевший эту пару уже в конце жизненного пути Александра, писал: «Отношения супругов между собой, их взаимное внимание также не содержали в себе ничего царственного. Для всех было очевидно, что оба все еще полны тех же нежных чувств, которыми они возгорелись четверть века назад. Это тоже было очень симпатично».
Эпоха Александра III запомнилась россиянам как годы одновременно экономического подъема и политического террора. По всей стране вырастали новые заводы, развивались угольные шахты Донбасса, нефтяные промыслы Баку. Страну покрыла сеть железных дорог, начала строиться Транссибирская магистраль. Уменьшены выкупные платежи крестьян за землю, запрещены ночные работы для женщин и детей, создана фабричная инспекция, регулировавшая деятельность владельцев заводов и фабрик.
Одновременно введен новый цензурный устав, ограничивший свободу печати. Были ущемлены права так называемых «инородцев» — то есть лиц неправославного вероисповедования, прежде всего поляков и евреев. Им запрещалось получать образование на их родных языках. Для евреев вновь ввели «черту оседлости», им запрещалось строить свои дома в сельской местности, а тем, кто уже жил там, нельзя было переезжать из деревни в деревню, владеть землей и арендовать ее. В 1886 году в России введена процентная норма для приема евреев в высшие учебные заведения. В пределах черты оседлости процентная норма составляла для мужских гимназий и университетов 10 % от всех учеников, в остальной части России — 5 %, в столицах — 3 %. Евреи больше не имели права участвовать в земских органах. Полиция активно проводила облавы в Петербурге, Москве и других запрещенных для жительства евреев городах. В 1891 году, когда губернатором Москвы стал брат царя, великий князь Сергей Александрович, оттуда выселили около 20 000 евреев, многие из которых прожили там по 30–40 лет подряд.
Разумеется, шла массированная атака и на революционные организации. Только с 1881 по 1888 год прошло 1500 политических процессов.
Писательница и педагог Мария Константиновна Цебрикова в своем открытом письме императору говорила: «Законы моего Отечества карают за свободное слово. Все, что есть честного в России, обречено видеть торжествующий произвол чиновничества, гонение на мысль, нравственное и физическое избиение молодых поколений, бесправие обираемого и засекаемого народа — и молчать. Свобода — существенная потребность общества, и рано ли, поздно ли, но неизбежно придет час, когда мера терпения переполнится и переросшие опеку граждане заговорят громким и смелым словом совершеннолетия — и власти придется уступить…».
Легенда гласит, что, прочитав это письмо, Александр бросил: «Отпустите старую дуру!». Это приказание «отпустить» вылилось в три года лишения свободы и запрет жить в университетских городах.
Когда 17 (29) октября 1888 года произошло крушение царского поезда у станции «Борки» под Харьковом, поначалу никто не сомневался, что причина этому — новый террористический акт.
Поезд сошел с рельс, множество вагонов разрушено, в том числе и тот, в котором ехали император и его семья. A. A. Половцов в своих мемуарах приводит рассказ императрицы Марии Федоровны об этом событии.
«Она сидела за столом против государя. Мгновенно все исчезло, сокрушилось, и она оказалась под грудой обломков, из которых выбралась и увидела перед собою одну кучу щепок без единого живого существа. Разумеется, первая мысль была, что и муж ее, и дети более не существуют. Чрез несколько времени появилась таким же манером на свет дочь ее Ксения. „Она явилась мне как ангел, — говорила императрица, — явилась с сияющим лицом. Мы бросились друг другу в объятия и заплакали. Тогда с крыши разбитого вагона послышался мне голос сына моего Георгия, который кричал мне, что он цел и невредим, точно так же как и его брат Михаил. После них удалось, наконец, Государю и цесаревичу выкарабкаться. Все мы были покрыты грязью и облиты кровью людей, убитых и раненых около нас. Во всем этом была осязательно видна рука провидения, нас спасшего“. Рассказ этот продолжался около четверти часа, почти со слезами на глазах».
Сам Александр в тот вечер сделал в своем дневнике такую запись: «Бог чудом спас нас всех от неминуемой смерти. Страшный, печальный и радостный день. 21 убитый и 36 раненых!».
Но вся царская семья выжила, и это, конечно, сочли чудом и волей провидения. Журнал «Нива» писал: «Бог не попустил несчастья для России. Царь, царица и августейшие дети были сохранены для Отечества». Тут же родилась легенда, что император, словно атлант, удержал на своих плечах крышу поезда и спас всю семью.
Никаких данных о взрыве на железнодорожных путях, или каком бы то ни было другом умышленном их повреждении найти не удалось. Комиссию по расследованию катастрофы возглавлял выдающийся российский юрист Анатолий Федорович Кони. Благодаря показаниям молодого, тогда еще никому не известного чиновника Сергея Юльевича Витте, он установил, что причиной катастрофы стало обычное головотяпство чиновников и стремление «делать все в лучшем виде»: императорский поезд был перегружен и шел с превышением скорости.
После этой катастрофы все заметили, что здоровье императора ухудшается. Цвет лица его стал землистым, пропал аппетит. Александра отправили на лечение в Крым, в Ливадию. Императрица и наследник находились с ним.
Три года назад именно здесь, в Ливадийском дворце, император и императрица праздновали 25-летие совместной жизни. В Ливадию тогда приехали представители многих королевских семей из Дании, Англии, других стран Европы. Со всех сторон шли поздравительные письма и телеграммы.
Теперь же у собравшихся во дворце не осталось надежды на то, что Александр поправится. Николай пишет в своем дневнике 4 октября: «Невеселый день! Дорогой Папа почувствовал себя настолько слабым, что сам захотел лечь в постель. Это случилось после грустного томительного завтрака! Погода стояла, как нарочно, чудная — совершенно летняя. Уехал, скрепя сердце, верхом по дороге к Учансу и затем через Аутку и Ялту домой. Папа поспал часок и благодаря этому выглядел бодрее! Обедали без него — он был в постели! Второй день, что не имею писем от моей Аликс!».
Через три дня Александру становится лучше. Николай пишет: «Сегодня было как будто маленькое улучшение: хотя Папа спал мало, но у него аппетит, в особенности к вечеру увеличился и самочувствие поправилось! Телеграммы продолжали сыпаться. Читал бумаги, привезенные фельдъегерем, кот. Папа передал мне. Погода стояла хорошая. После завтрака пошли осматривать комнаты, очищенные дамами в свитском доме для Аликс, Эллы и пр. Жду ее приезда с страшным нетерпением! Получил два милых письма. Завтра она должна встретиться с Эллой в Александрове! В первый раз в России после того, что она стала моей невестой! Обедали в 8 ч., все мы чувствовали себя бодрее, т. к. Папа хорошо кушал и был веселее!».
Еще через два дня: «Дорогой Папа, хотя спал побольше, но чувствовал себя слабым; доктора были довольны его состоянием. Несколько раз кровь принималась идти из носу. После обедни Янышев зашел к Папа и приобщил его Св. Таин! После этого он совсем успокоился. Нас заставили завтракать со всеми и даже с музыкой, что было совсем неуместно! Когда вернулись к себе, только узнали о том, что милый Папа приобщался! Около 2 ч. он лег в постель и заснул на полтора часа. Познакомился и разговаривал с о. Иоанном. День стоял чудный; пошел гулять с д. Сергеем. Осмотрели церковь в Орианде, спустились к морю и так вернулись в Ливадию. Получил хорошие вести с пути от дорогой Аликс, а также письмо из Дармштадта!».
Все ждут приезда гессенской принцессы, и это неслучайно, новый император не может быть холостяком, его жена должна венчаться на царствование вместе с ним. Хотя Александру становится лучше, он знает, что конец близок и готовит себе преемника.
И вот долгожданная принцесса приехала.
«Проснулся с чудным жарким днем! — пишет Николай. — Дядя Владимир и т. Михень прибыли рано утром на „Саратове“ из Одессы. В 9½ отправился с д. Сергеем в Алушту, куда приехали в час дня. Десять минут спустя из Симферополя подъехала моя ненаглядная Аликс с Эллой.
Сели завтракать в доме отставного генерала Голубова. После завтрака сел с Аликс в коляску, и вдвоем поехали в Ливадию. Боже мой! Какая радость встретиться с ней на родине и иметь близко от себя — половина забот и скорби как будто спала с плеч.
На каждой станции татары встречали с хлебом-солью; на границе Массандры ждали: Лазарев, Олив и Вяземский.
Вся коляска была запружена цветами и виноградом. Мною овладело страшное волнение, когда мы вошли к дорогим Родителям. Папа был слабее сегодня и приезд Аликс, кроме свидания с о. Иоанном, утомили его! У дворца стояли стрелки Его Вел. в почетном карауле. Вошли в церковь, где был отслужен краткий благодарственный молебен. Сидел с моей Аликс до обеда. Вечер провели как всегда. Отвел ее до ее комнат!»
Следует еще несколько записей о состоянии здоровья Александра, которому делается то лучше, то хуже, и о прогулках по окрестностям с «милой Аликс». А потом наступает неизбежное.
«Боже мой, Боже мой, что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого дорогого горячо любимого Папа. Голова кругом идет, верить не хочется — кажется до того неправдоподобным ужасная действительность. Все утро мы провели наверху около него! Дыхание его было затруднено, требовалось все время давать ему вдыхать кислород. Около половины 3 он причастился Св. Таин; вскоре начались легкие судороги… и конец быстро настал! О. Иоанн больше часу стоял у его изголовья и держал за голову. Эта была смерть святого! Господи, помоги нам в эти тяжелые дни! Бедная дорогая Мама!.. Вечером в 9½ была панихида — в той же спальне! Чувствовал себя как убитый. У дорогой Аликс опять заболели ноги! Вечером исповедался».
И уже на следующий день он пишет: «И в глубокой печали Господь дает нам тихую и светлую радость: в 10 час. в присутствии только семейства моя милая дорогая Аликс была миропомазана и после обедни мы причастились вместе с нею, дорогой Мама и Эллой. Аликс поразительно хорошо и внятно прочла свои ответы и молитвы! После завтрака была отслужена панихида, в 9 ч. вечера — другая. Выражение лица у дорогого Папа чудное, улыбающееся, точно хочет засмеяться! Целый день отвечал на телеграммы с Аликс, а также занимался делами с последним фельдъегерем. Даже погода и та изменилась: было холодно и ревело в море!».
Тело умершего царя везут в Петербург, а в Москве начинается подготовка к коронации. Наступает новая эпоха.
Возможно, она была самой ненавистной из всех русских императриц. Никто не любил ее. Великий князь Андрей Владимирович писал: «Удивительно, как непопулярна бедная Аликс. Можно, безусловно, утверждать, что она решительно ничего не сделала, чтобы дать повод заподозрить ее в симпатиях к немцам, но все стараются именно утверждать, что она им симпатизирует. Единственно в чем ее можно упрекнуть, — это что она не сумела быть популярной». Интеллигенция рассказывала о ней анекдоты: «Царевич плачет. Няня говорит: „Малыш, отчего ты плачешь?“. — „Ну, когда бьют наших, плачет папа, когда немцев — мама, а когда мне плакать“».
Каковы бы ни были претензии Двора к императрице, народ обычно обожал «царя-батюшку» и «царицу-матушку», но теперь и крестьяне рассуждали так: «Наша Государыня Александра Федоровна отдала бы все германскому императору Вильгельму, — она ему родня».
Какой же была на самом деле эта женщина, и заслужила ли она такую славу?
В одной венценосной семье родились одна за другой четыре девочки, четыре принцессы. Свадьбу их родителей называли самой «печальной свадьбой нашего времени». И все же их отец и мать очень любили друг друга и своих детей. Но в народе не очень любили жену правителя — она приехала из далекой страны, и многие боялись, что она «хочет навести свои порядки».
Город, где они жили, был тихим и захолустным, он стоял на реке, и его окружали густые дубовые леса. Жизнь в городе была патриархальной, но когда война коснулась и этих мест, то мать принцесс занялась организацией госпиталей, основала Женский союз, который готовил медсестер. В это время она писала матери: «Жизнь дана нам для работы, а не для увеселений».
Этих девочек звали Виктория, Елизавета, Ирена и Алиса, они были дочерьми герцога Людвига IV Гессенского и Алисы Саксен-Кобург-Готской, дочери самой королевы Виктории. Маленький сын герцога и герцогини Фридрих и самая младшая дочь Мэй умерли в детстве. Малыш Фритци (как звали его в семье) умер от кровотечения, выпав из окна, с высоты около шести метров. Но еще до гибели у него стали проявляться симптомы гемофилии — плохой свертываемости крови, которой страдал и его крестный отец, четвертый сын королевы Виктории Леопольд, умерший в возрасте 31 года.
Но был еще один сын — Эрнест, у которого симптомов гемофилии не наблюдалось, а значит, о наследнике для титула и владений отца не нужно было беспокоиться. Позже, в 1877 году, он откроет в Дармштадте первую в Германии Техническую школу, что вдохнет в город новую жизнь. Что же касается дочерей, то им нужно было подобрать хорошие партии: женихов из правящих домов Европы. Но для этого сначала им следовало вырасти.
Детство в маленьком городке — столице маленькой страны имеет свои преимущества. Дети много времени проводили на свежем воздухе, они не знали роскоши и пышных церемоний, их приучали убирать свои комнаты, готовить, шить и вышивать. У их матери была возможность проводить с ними много времени. И они не должны сидеть на одном месте, как затворницы. Каждый год они ездили в Англию к бабушке Виктории, знакомились с иными нравами и обычаями. В итоге принцессы прекрасно говорили по-немецки и по-английски, а вот французский шел у них хуже — сказывался недостаток практики.
Алису в семье прозвали Sunny — Солнышком. Она была веселой, улыбчивой, живой и подвижной девочкой.
А вот ее мать никак не могла примириться с гибелью младшего сына. «Я сейчас ни на что не гожусь, — писала она Виктории. — Я целыми днями лежу на диване и ни с кем не вижусь». И жаловалась: «От меня требуют слишком многого. Мне приходится во многом принимать участие. Я не смогу долго это выносить». Это состояние было знакомо Виктории — после смерти принца Альберта она долгие годы редко появлялась на публике и вела относительно уединенный образ жизни, почти не бывая в Лондоне.
И тут в Дармштадте началась эпидемия дифтерии. Она унесла жизнь маленькой Мэй — самой младшей дочери. А следом за ней умерла и мать. В те дни самая старшая из принцесс, Виктория, написала бабушке: «Мне иногда кажется, будто это было только вчера: мы все играли, возились с Мэй в маминой комнате после чая. А теперь мы вдруг стали взрослыми, все, даже Аликс. Она серьезна и разумна, в доме теперь часто очень тихо».
В 1884 году отец Алисы, Людвиг, женился во второй раз. Он вступил в морганатический брак с графиней Александриной фон Гуттен-Чапской, которая после замужества получила титул графини фон Ромрод. Брак вызвал серьезное беспокойство в семье, и королева Виктория забрала двух младших внучек в Англию. Людвигу не удалось настоять на своем, его вторую женитьбу аннулировали в течение года. Но девочки так и остались в Осборн-хаусе — особняке на острове Уайт, построенном когда-то королевой Викторией и ее любимым мужем.
Елизавета, или, как все ее звали, Элла, считалась одной из самых красивейших невест Европы. В качестве жениха для нее вначале рассматривали ее кузена Фридриха Баденского, потом другого кузена — прусского кронпринца Вильгельма. Наконец выбор сделан: Элле предстояло уехать в Россию и стать женой Сергея Александровича — младшего сына императора Александра II и брата правящего императора Александра III.
И вот летом 1884 года 19-летняя гессенская принцесса прибыла в украшенном цветами поезде в столицу Российской империи. Вместе с прекрасной невестой приезжает и ее младшая сестра — принцесса Алиса.
Свадебные торжества решили провести в Царском Селе. 8 июня 1884 года 16-летний Николай записывает в своем дневнике, который приучен вести с детства: «Встретили красавицу невесту дяди Сережи, ее сестру и брата. Все семейство обедало в половине восьмого. Я сидел рядом с маленькой двенадцатилетней Аликс, и она мне страшно понравилась». А позже: «Мы играли и бегали в саду. Мы с Аликс дарили друг другу цветы». И наконец: «Мы с Аликс написали свои имена на оконном стекле Итальянского дома (мы любим друг друга)».
Но, кроме Аликс, в жизни Николая была еще одна женщина.
Двадцатилетний офицер лейб-гвардейского Гусарского полка, как и полагалось гусарским офицерам, жил в свое удовольствие и веселился, как мог. В его дневнике можно встретить такие записи: «23 мая. Обедали в 8½ и вечером играли в попрыгушки»; «17 сентября. Ездили на велосипедах и здорово подрались яблоками. Хорошее времяпрепровождение для мальчиков 25-ти лет!»; «22 июня 1890 г. Бивак у Царской Славянки… Замечательно весело провели всю ночь: обедали, возились на сене, бегали в саду, лазали на крышу и после ужина рассказывали анекдоты. Вечер и ночь были идеальны»; «11 июля. Проснулся на диване около ванной комнаты. Чувствовал себя крайне неблагонадежным целый день, как будто эскадрон во рту ночевал… Вернувшись к себе после завтрака, у меня начались прискорбные последствия пирушки. Поспал у Мама на кушетке, потом погулял и пришел домой к чаю, который совсем не хотелось пить»; «31 июля. Вчера выпили 125 бутылок шампанского».
Правда, одновременно с этим отец приглашает его участвовать в заседаниях Государственного совета и Кабинета министров. По предложению министра путей сообщения С. Ю. Витте, Николай в 1892 году для приобретения опыта в государственных делах назначается председателем комитета по постройке Транссибирской железной дороги. Словом, в его жизни было место и для серьезных занятий, и для лихих гусарских пирушек.
И как многие молодые офицеры, он начал волочиться за балеринами. Разумеется, в своем дневнике он об этом не пишет, ведь записи предполагали некоторую «публичность»: в детстве их мог прочесть наставник, позже — отец. Поэтому все выглядит очень благопристойно: «23 марта 1890 г. Поехали на спектакль в Театральное училище. Были небольшие пьесы и балет — очень хорошо. Ужинали с воспитанницами»; «6 июля. Спал до 5½ дня. После обеда поехали в театр. Положительно, Кшесинская 2-я меня очень занимает»; «17 июля. Поехали в театр… Кшесинская 2-я мне, положительно, очень нравится»; «30 июля. Были в театре… Разговаривал с маленькой Кшесинской через окно».
Но вскоре им приходится прощаться, полк уходит на маневры под Нарву. Николай пишет в дневнике: «31 июля. После закуски в последний раз поехал в милый красносельский театр. Простился с Кшесинской». Но проститься не так просто: уже 1 августа он записывает: «В 12 ч. было освящение штандартов. Стояние в строю дивизии у красносельского театра дразнило своими воспоминаниями!».
Но почему Кшесинская 2-я?
Матильда Феликсовна родилась 18 (31) августа 1872 года в большой театральной семье. Ее отец Феликс Иванович, брат Иосиф и старшая сестра Юлия (ее-то и называли Кшесинской-первой) также танцевали на сцене. Девочка училась в Петербургском Императорском театральном училище и дебютировала на сцене Большого театра.
Именно на выпускном вечере в Театральном училище 23 марта 1890 года и увидел ее впервые Николай. На этом вечере он, по заведенной традиции, был вместе с родителями и четырьмя братьями отца. Семнадцатилетняя Матильда исполняла па-де-де из балета «Тщетная предосторожность» — веселой истории о двух крестьянах, Лизе и Колене, полюбивших друг друга и обвенчавшихся, несмотря на недовольство матери Лизы, которой вовсе не нравился бедняк Колен и которая мечтала выдать дочь за сына местного богача. После спектакля в большом зале происходило представление выпускников Императорской семье. Кшесинская вспоминает: «Из зала было видно, как из театра вышла Царская семья и медленно двигалась в нашем направлении. Во главе шествия выделялась маститая фигура Императора Александра Третьего, который шел под руку с улыбавшейся Императрицей Марией Федоровной. За ним шел еще совершенно молодой Наследник Цесаревич Николай Александрович и четыре брата Государя…
По традиции представляли сначала воспитанниц, а потом приходящих. Но Государь, войдя в зал, где мы собрались, спросил зычным голосом: „А где же Кшесинская?“
Я стояла в стороне, не ожидая такого нарушения правил. Начальница и классные дамы засуетились. Они собирались подвести двух первых учениц, Рыхлякову и Скорсюк, но тотчас подвели меня, и я сделала Государю глубокий поклон, как полагалось. Государь протянул мне руку со словами:
— Будьте украшением и славою нашего балета.
Я снова сделала глубокий реверанс и в своем сердце дала обещание постараться оправдать милостивые слова Государя. Потом я поцеловала руку Государыни, как требовалось.
Я так была ошеломлена тем, что произошло, что почти не сознавала происходящего вокруг меня. Слова Государя звучали для меня как приказ. Быть славой и украшением русского балета — вот то, что теперь волновало мое воображение. Оправдать доверие Государя было для меня новой задачей, которой я решила посвятить мои силы».
Потом гости стали рассаживаться за столы, и император, по словам Матильды, усадил ее рядом с собой. «Наследнику он указал место рядом и, улыбаясь, сказал нам: „Смотрите только не флиртуйте слишком“, — вспоминает балерина и продолжает: — Я не помню, о чем мы говорили, но я сразу влюбилась в Наследника. Как сейчас, вижу его голубые глаза с таким добрым выражением. Я перестала смотреть на него только как на Наследника, я забывала об этом, все было как сон».
В этот день Матильда запишет в своем дневнике: «Состоялся наш школьный спектакль. У меня был голубой костюм, я надела свои цветы, ландыши, костюм вышел очень изящный. Наконец приехали Государь и Государыня, Наследник. Все бросились к дверям, и я тоже, но осталась позади всех: мне не хотелось толкаться, я знала, что еще увижу Их Величеств.
После спектакля вся Царская фамилия осталась с нами ужинать. Мы сговорились просить Государя сесть за наш стол. Наследник, что-то сказав, сел возле меня. Мне было очень приятно, что Наследник сел возле меня.
Наследник тотчас обратился ко мне и очень меня хвалил. Он меня спросил, кончаю ли я в этом году училище, и, когда я ему ответила, что кончаю, он добавил: „И с большим успехом кончаете!“. Когда Наследник заговорил с Женей, я незаметно могла его разглядывать. Он очень понравился, и затем я уже разговаривала с ним кокетливее и смелее, не как ученица».
Позже Кшесинская блистала на сцене. Она первая из русских балерин повторила 32 фуэте, исполненные итальянской примой-балериной Пьериной Леньяни на премьере балета «Золушка» на музыку Б. А. Фитингоф-Шеля на сцене Императорского Мариинского театра в Петербурге, 5 декабря 1893 года.
Наступило лето, гусары выехали в Красное Село на маневры, туда же отправилась и балетная труппа. Тогда-то Николай и признался в своем дневнике, что «Кшесинская 2-я» ему очень нравится. А Кшесинская пишет о том, как видела наследника в зале и за кулисами и как «необъяснимое чувство охватило меня… Я смотрела ему в глаза с волнением, не скрывая улыбки удовольствия и минутного блаженства».
Позже в своих мемуарах она будет вспоминать: «Я влюбилась в Наследника с первой нашей встречи. После летнего сезона, когда я могла встретиться и говорить с ним, мое чувство заполнило всю мою душу, и я только о нем могла думать. Мне казалось, что хоть он и не влюблен, но все же чувствует ко мне влечение, и я невольно отдавалась мечтам. Нам ни разу не удавалось поговорить наедине, и я не знала, какое чувство он питает ко мне. Узнала я это уже потом, когда мы стали близки».
А в Ильинское, имение великого князя Сергея Александровича, в гости к Элле приезжают две ее сестры: старшая — Виктория, и младшая — Алиса. И Николай записывает в своем дневнике: «Боже! Как мне хочется поехать в Ильинское! Теперь там гостит Виктория с Аликс. Иначе если я ее не увижу теперь, то придется ждать целый год, а это тяжело!!!».
Потом Николай уезжает в кругосветное путешествие. Кшесинская пишет: «Я по газетам следила за его путешествием и всегда знала, где он находится в данный момент. Хотя я никогда не рисовала раньше, я занялась рисованием, и мне удалось снять копию карандашом с гравюры Наследника, а потом срисовать его портрет с фотографии в морской форме, но этот портрет я не успела закончить… Главными пунктами остановок были Каир, Бомбей, Калькутта, Цейлон, Сингапур, Сайгон, Нагасаки и Киото. 29 апреля (11 мая) 1891 года Наследник прибыл в Оцу, и там произошло на него покушение. Японский фанатик ударил его саблей по голове, и только благодаря присутствию духа Королевича Георгия, успевшего палкой отвести удар и тем самым уменьшить его силу, рана не оказалась смертельной. Но след от нее остался у Наследника на всю жизнь, и он говорил, что у него бывают головные боли на этом месте. О покушении мы узнали тотчас, но без подробностей. Первое время никто даже не знал, в каком состоянии было здоровье Наследника. Можно себе представить мой ужас при этом известии и как я была счастлива, когда наконец дошли более успокоительные вести».
Карандашный портрет Николая, нарисованный Матильдой Кшесинской
Николай вернулся в Россию, но ненадолго — Матильда всего один раз встретила его в театре, а потом он снова уехал с родителями в Данию. Матильда снова увидит его лишь в январе 1891 года. В этот день Матильда запишет в своем дневнике: «Я пошла по коридору 2-го яруса театра. Увидела Наследника и забыла все, что делается вокруг меня. Но как я была безумно счастлива, когда Наследник подошел ко мне и подал мне руку. Я почувствовала его долгое крепкое пожатие руки, ответила тем же и пристально посмотрела ему в глаза, устремленные на меня. Я не в силах описать, что со мной делалось, когда я приехала домой. Я не могла ужинать и, убежав к себе в комнату, рыдала, и у меня так болело сердце. Первый раз я почувствовала, что это не просто увлечение, как я думала раньше, а что я безумно и глубоко люблю Цесаревича и что никогда не в силах буду его забыть».
И вот Николай приходит в гости. Матильда была дома одна и… с повязкой на глазу: уже несколько дней он у нее болел. «Я никогда не забывала этого вечернего часа нашего первого свидания, — напишет Матильда в своих воспоминаниях. — На другой день я получила от него записку на карточке: „Надеюсь, что глазок и ножка поправляются… до сих пор хожу как в чаду. Постараюсь, возможно, скорее приехать. Ники“. Это была первая записка от него. Она произвела на меня очень сильное впечатление. Я тоже была как в чаду».
А Николай напишет в своем дневнике: «11 марта 1892 г. Вечер провел чудесным образом: отправился в новое для меня место, к сестрам Кшесинским. Они страшно удивились увидеть меня у них. Просидел с ними более 2-х часов, болтали обо всем без умолку. К несчастью, у моей бедной Маленьки болел глаз, который был перевязан, и, кроме того, нога не совсем здорова. Но радость была обоюдная большая! Выпив чаю, простился с ними и приехал домой к часу ночи. Славно провел последний день моего пребывания в Питере втроем с такими лицами!».
Матильда влюблена. По всей видимости, влюблен и Николай. Они встречаются тайком, пишут друг другу письма. Николай часто бывает в театре, когда на сцене появляется Кшесинская. В его дневнике появляется такая запись: «Весьма странное явление, которое я в себе замечаю: я никогда не думал, что два одинаковых чувства, две любви одновременно совместимы в душе. Теперь уже пошел четвертый год, что я люблю Аликс Г. и постоянно лелею мысль, если Бог даст, когда-нибудь жениться на ней!.. А с лагеря 1890 г. по сие время я страстно полюбил (платонически) маленькую К. Удивительная вещь наше сердце! Вместе с тем я не перестаю думать об Аликс Г. Право, можно заключить после этого, что я очень влюбчив? До известной степени — да. Но я должен прибавить, что внутри я строгий судья и до крайности разборчив!».
Он рассказал о принцессе и Матильде. Она пишет в своих воспоминаниях: «В один из вечеров, когда Наследник засиделся у меня почти что до утра, он мне сказал, что уезжает за границу для свидания с Принцессой Алисой Гессенской, с которой его хотят сватать. Впоследствии мы не раз говорили о неизбежности его брака и о неизбежности нашей разлуки. Часто Наследник привозил с собой свои дневники, которые он вел изо дня в день, и читал мне те места, где он писал о своих переживаниях, о своих чувствах ко мне, о тех, которые он питает к Принцессе Алисе. Мною он был очень увлечен, ему нравилась обстановка наших встреч, и меня он безусловно горячо любил. Вначале он относился к принцессе как-то безразлично, к помолвке и к браку — как к неизбежной необходимости. Но он от меня не скрыл затем, что из всех тех, кого ему прочили в невесты, он ее считал наиболее подходящей и что к ней его влекло все больше и больше, что она будет его избранницей, если на то последует родительское разрешение».
Он знакомит Матильду со своими друзьями: сыновьями великого князя Михаила Николаевича — Георгием, Александром и Сергеем. А днем они старательно ловят взгляды друг друга. На улице, в Михайловском манеже, в театре…
«Дорогой Ники! — пишет цесаревичу Матильда. — Меня еще кое-что опечалило: на кого Ты в манеже смотрел так долго направо в бинокль? Я думаю, Ты заметил, что после того, когда Ты на меня посмотрел, я отвернулась? Но я не знаю, понял ли Ты, отчего я это сделала? Благодарю Тебя за чудный букет. Твое внимание очень меня тронуло! Ты так ко мне внимателен, и Твое обращение со мной так мило, что я, право, не знаю, чем я могу выразить Тебе мою благодарность! Мне ужасно скучно, когда я Тебя не вижу, время тянется тогда бесконечно!
С каждым днем, дорогой Ники, моя любовь к тебе становится сильнее! Как бы я хотела, чтобы Ты так меня полюбил, как люблю я Тебя. Прости, Ники, но я не верю, что Ты меня любишь. Может быть, я ошибаюсь, но вернее нет. Ведь всегда так бывает: то, чего добиваешься, кажется несбыточным, и, если начинает сбываться, то все кажется, что это лишь обман.
Мне ужасно нравятся Твои карточки в костюме Онегина. Так и хочется Тебя поцеловать. Мне очень много нужно Тебя спросить и Тебе рассказать. Целую Тебя крепко и, как Ты любишь, троекратно. Как долго ждать, чтобы исполнить это на деле! Жду письма. Твоя».
Чтобы встречаться с Николаем более свободно, Матильда решила съехать от отца и снимает особняк на Английском проспекте (современный адрес — Английский пр., 18). Одним из предыдущих арендаторов этого дома был великий князь Константин Николаевич, сын Николая I, оставивший свою жену и открыто живший здесь с балериной Анной Кузнецовой. Это не тот особняк на Большой Дворянской улице недалеко от Петропавловской крепости, с балкона которого будет выступать Ленин, — балерина закажет его архитектору А. И. фон Гогену позже, в 1904 году.
И Матильда, и Николай знали, что у их истории не будет счастливого конца. И все же развязка наступила неожиданно. Здоровье Александра Александровича стало ухудшаться, и теперь уже он торопит сына с женитьбой. Матильда пишет в своих мемуарах: «Известие о его сватовстве было для меня первым настоящим горем. После его ухода я долго сидела убитая и не могла потом сомкнуть глаз до утра. Следующие дни были ужасны. Я не знала, что дальше будет, а неведение ужасно. Я мучилась безумно».
Но помолвка откладывается из-за того, что семья Алисы не согласна на то, чтобы принцесса приняла православие. Еще один летний сезон в Красном Селе… Еще одна счастливая зима в квартире на Английском проспекте… А потом происходит неизбежное. Александр умирает, а Николай женится на Алисе, которую теперь зовут Александрой Федоровной. «Что я испытывала в день свадьбы Государя, могут понять лишь те, кто способен действительно любить всею душою и всем своим сердцем и кто искренне верит, что настоящая, чистая любовь существует. Я пережила невероятные душевные муки, следя час за часом мысленно, как протекает этот день. Я сознавала, что после разлуки мне надо готовиться быть сильной, и я старалась заглушить в себе гнетущее чувство ревности и смотреть на ту, которая отняла у меня моего дорогого Ники, раз она стала его женой, уже как на Императрицу. Я старалась взять себя в руки и не падать духом под гнетом горя и идти смело и храбро навстречу той жизни, которая меня ожидала впереди», — пишет Кшесинская в своих мемуарах.
Ее ждала долгая и, в общем, счастливая жизнь. Успех на сцене, материнство, эмиграция, замужество за великим князем Андреем Владимировичем, сыном великого князя Владимира Александровича и внуком Александра II. Матильда умерла в Париже 6 декабря 1971 года в возрасте 99 лет.
Вернемся немного назад и посмотрим, что происходило в Германии, пока Николай переживал свою грешную страсть к прекрасной балерине и одновременно тосковал о «милой Аликс».
Зимой 1891/92 года Николай записывает в своем дневнике: «Вечером у Мама… рассуждали о жизни теперешней молодежи из общества. Этот разговор затронул самую живую струну моей души, затронул ту мечту, ту надежду, которыми я живу изо дня в день. Уже полтора года прошло с тех пор, как я говорил об этом с Папа в Петергофе, а с тех пор ничего не изменилось ни в дурном, ни в хорошем смысле! — Моя мечта — когда-нибудь жениться на Аликс Г. Я давно ее люблю, но еще глубже и сильнее с 1889 г., когда она зимой провела 6 недель в Петербурге. Я долго противился моему чувству, стараясь обмануть себя невозможностью осуществления моей заветной мечты!.. Единственное препятствие или пропасть между ею и мною — это вопрос религии!.. Я почти убежден, что наши чувства взаимны!».
В ноябре 1893 года все, казалось бы, было решено, и не самым благоприятным для Николая образом.
18 ноября он пишет в дневнике: «Утром вскрыл пакет, лежавший со вчерашней ночи на столе, и из письма Аликс из Дармштадта узнал, что между нами все кончено, — перемена религии для нее невозможна, и перед этим неумолимым препятствием рушится вся моя надежда, лучшие мечты и самые заветные желания на будущее. Еще недавно оно казалось мне светлым и заманчивым и даже вскоре достижимым, а теперь оно представляется безразличным!!! Ужасно трудно казаться спокойным и веселым, когда таким образом сразу разрешен вопрос относительно всей будущей жизни!».
На самом деле причины отказа оказалась проще и одновременно сложнее, чем вопрос религии. Этого брака очень не хотела королева Виктория, считавшая Россию «коррумпированной страной, где никому нельзя доверять». «Нельзя допускать, чтобы ваша младшая сестра вышла замуж за сына императора — это неудачный выбор, который не приведет к счастью, — писала она старшей сестре Алисы, названной в честь бабушки Викторией. — Состояние государства Российского настолько ужасно, настолько отвратительно, что в любой момент может произойти нечто непоправимое».
Александр и Мария Федоровна тоже не были в восторге от перспективы породниться с Викторией. Великая княжна Ольга Александровна вспоминает: «Папа просто терпеть ее не мог. Он назвал королеву Викторию избалованной, сентиментальной, эгоистичной старухой». На стороне влюбленных выступала только Элла.
Весной 1894-го Николай едет в качестве представителя Российской Императорской фамилии на очередную «королевскую» свадьбу в Германию. На этот раз наследник Гессенского престола Эрнст женится на Виктории Мелите — своей кузине и внучке Александра Второго (дочери великой княгини Марии Александровны). Николая же ждет новая встреча с Алисой. «5 апреля. Кобург. Боже, что сегодня за день! После кофе около 10 час. пришли к тете Элле в комнаты Ерни (брат Алисы, герцог Эрнст-Людвиг Гессенский. —
В то же время Алиса признается королеве Виктории, что боится перемен, которые неминуемо последуют за женитьбой брата: «Жизнь действительно будет для меня совсем другой, я буду чувствовать себя лишней». И любимая сестра Элла перешла в православие и счастлива. Для великой княгини это было не обязательно, но она сама захотела сменить веру. Прежде чем сделать это, она написала отцу, рассказывая о причинах, которые привели ее к этому решению, и прося его благословения. «Я все время думала и читала, и молилась Богу — указать мне правильный путь, и пришла к заключению, что только в этой религии я могу найти всю настоящую и сильную веру в Бога, которую человек должен иметь, чтобы быть хорошим христианином, — писала она. — Это было бы грехом оставаться так, как я теперь — принадлежать к одной церкви по форме и для внешнего мира, а внутри себя молиться и верить так, как и мой муж. Вы не можете себе представить, каким он был добрым, что никогда не старался принудить меня никакими средствами, предоставляя все это совершенно одной моей совести. Он знает, какой это серьезный шаг и что надо быть совершенно уверенной, прежде чем решиться на него. Я бы это сделала даже и прежде, только мучило меня то, что этим я доставляю Вам боль. Но Вы, разве Вы не поймете, мой дорогой Папа? Вы знаете меня так хорошо, Вы должны видеть, что я решилась на этот шаг только по глубокой вере и что я чувствую, что пред Богом я должна предстать с чистым и верующим сердцем. Как было бы просто — оставаться так, как теперь, но тогда как лицемерно, как фальшиво это бы было, и как я могу лгать всем — притворяясь, что я протестантка во всех внешних обрядах, когда моя душа принадлежит полностью религии здесь. Я думала и думала глубоко обо всем этом, находясь в этой стране уже более 6 лет и зная, что религия „найдена“. Я так сильно желаю на Пасху причаститься Св. Таин вместе с моим мужем. Возможно, что это покажется Вам внезапным, но я думала об этом уже так долго, и теперь, наконец, я не могу откладывать этого. Моя совесть мне это не позволяет. Прошу, прошу по получении этих строк простить Вашу дочь, если она Вам доставит боль. Но разве вера в Бога и вероисповедание не являются одним из главных утешений этого мира? Пожалуйста, протелеграфируйте мне только одну строчку, когда Вы получите это письмо. Да благословит Вас Господь. Это будет такое утешение для меня, потому что я знаю, что будет много неприятных моментов, так как никто не поймет этого шага. Прошу только маленькое ласковое письмо».
К уговорам Эллы присоединилась и дочь Александра II, великая княгиня Мария Александровна. Алиса знала, что может передать своим детям болезнь, от которой погиб ее брат, но она, по ее собственным словам, «запретила себе об этом думать». Она начинает брать уроки русского языка и ведет беседы с епископом-лютеранином о различиях протестантизма и православия. Последний поступок очень в ее характере. Недаром она писала о себе: «Конечно, иногда я весела, иногда бываю, пожалуй, приятной, однако, скорее всего, я — вдумчивый, серьезный человек, который внимательно всматривается вглубь любого источника — неважно, прозрачны или темны его воды».
И когда из России приходит известие о том, что император Александр тяжело болен и хочет как можно скорее обвенчать своего сына, Алиса больше не колеблется — она спешно отправляется в Россию.
Мы уже знаем, что на следующий день после смерти императора принцесса приняла православие и стала Александрой Федоровной. 23 октября Николай пишет в своем дневнике: «Были у заупокойной обедни. Какое громадное утешение стоять в церкви рядом с дорогой Аликс и молиться с ней вместе».
Потом траурный поезд с гробом Александра и царской семьей отправился в Москву, где их встречали великий князь Сергей Александрович и Елизавета Федоровна. После панихиды в Архангельском соборе Кремля поезд с телом Александра проследовал в Петербург.
2 ноября Николай пишет в дневнике: «В 12 часов принял Государственный совет в полном составе, пришлось опять говорить! К завтраку приехала милая Аликс; грустно видеться с ней только урывками! В 2 часа ездил на панихиду. Шел дождь, темнота была адская, дул свежий ветер. Вода в Неве пошла на прибыль».
14 ноября Николай и Александра обвенчались в церкви Зимнего дворца. Для этого на один день сняли траур. Александра облачилась в платье из серебряной парчи, на плечи ей накинули императорскую мантию с длинным шлейфом, отороченную горностаем. Над головой ее держали свадебный венец, усыпанный бриллиантами. Английский посол, бывший на церемонии в числе сотен гостей, написал королеве Виктории, что ее внучка «выглядела именно так, как должна, по общему мнению, выглядеть русская императрица, идущая к алтарю».
На следующее утро Александра делает запись в дневнике своего мужа: «Наконец-то мы соединены, связаны узами на всю жизнь, и когда эта жизнь кончится, мы встретимся в ином мире и навеки останемся вместе. Твоя, твоя». И на следующее утро: «Я никогда не думала прежде, что на свете может быть такое счастье, такое чувство соединения между двумя земными существами. Я тебя люблю — в этих трех словах вся моя жизнь». «Я невообразимо счастлив с Аликс», — вторит ей Николай. Своему брату Эрнсту Александра пишет: «Я так счастлива и никогда не смогу возблагодарить Господа в полной мере за то, что он даровал мне такое сокровище, как мой Ники».
Возможно, только одно омрачало счастье молодой жены. Она с трудом перенесла церемонию в церкви Зимнего дворца. А теперь ей предстоит новое испытание — коронация.
В мае 1896 года Николай и Александра отправляются в Москву для торжественной коронации в Успенском соборе Московского Кремля. Разумеется, на церемонии присутствуют все члены царской семьи, в том числе и младшая сестра Николая, великая княжна Ольга Александровна, в ту пору — девочка-подросток. Много лет спустя она будет рассказывать корреспонденту Йену Ворресу об этом дне. А он попытается представить себе, как все это происходило.
«Очутившись внутри Успенского собора, девочка почувствовала себя „совершенно растерянной и всеми забытой“, — напишет Воррес в своей книге. — Собор был невелик, и вся его середина была занята огромным помостом, в глубине которого стояли три трона: средний — для Царя, левый — для молодой Императрицы, правый — для Вдовствующей. Но для юной Великой княжны, по-видимому, места на помосте не нашлось. Она полагала, что ей еще повезло: она оказалась между помостом и одной из колонн, что помогло ей выстоять церемонию коронования, продолжавшуюся пять часов. Самым важным моментом для Ольги был тот, когда Государь, произнеся клятву править Россией как самодержец, принял корону из рук митрополита Московского и возложил ее на себя.
— Этот, казалось бы, простой жест, — торжественно проговорила Великая княгиня, — означал, однако, что отныне Ники несет ответ только перед Богом. Признаю, теперь, когда абсолютная власть монархов так дискредитирована в глазах людей, слова эти могут показаться нереальными. Но самодержавная власть навсегда сохранит свое место в истории. Коронация Императора на царство представляло собой таинство священного миропомазания, смысл которого заключался в том, что Бог вручал верховную власть над народом монарху, Своему слуге. Вот почему, хотя с тех пор прошло шестьдесят четыре года, я с трепетом вспоминаю это событие… Церемония завершилась на очень теплой и человечной ноте, — продолжала Великая княгиня. — Аликс опустилась на колени перед Ники. Никогда не забуду, как бережно он надел корону на ее голову, как нежно поцеловал свою юную Царицу и помог ей подняться. Затем все мы стали подходить к ним, и мне пришлось покинуть свой укромный уголок. Я встала сразу за герцогом и герцогиней Коннаутскими, которые представляли королеву Викторию. Я сделала реверанс, подняла голову и увидела голубые глаза Ники, которые с такой любовью смотрели на меня, что у меня от радости зашлось сердце. До сих пор помню, с каким пылом я клялась быть верной своей Родине и Государю».
Но этот торжественный момент омрачен массовой гибелью людей во время гуляний на Ходынке. В ожидании бесплатных угощений там собрались толпы народа, и возникала давка, в которой погибло несколько тысяч человек.
Эту трагедию мгновенно объявили дурным предзнаменованием для царствования нового императора. Радикальная пресса возмущенно писала о том, что вечером того же дня Николай и Александра веселились на балу, который давал французский посол маркиз де Монтебелло.
Великая княжна Ольга Александровна в своем интервью с Йеном Ворессом заметила по этому поводу: «Я знаю наверняка, что ни один из них не хотел идти к маркизу. Сделано это было лишь под мощным нажимом со стороны его советников. Дело в том, что французское правительство истратило огромные средства на прием и приложило много трудов. Из Версаля и Фонтенбло привезли для украшения бала бесценные гобелены и серебряную посуду. С юга Франции доставили сто тысяч роз. Министры Ники настаивали на том, чтобы Императорская чета отправилась на прием, чтобы выразить свои дружественные чувства по отношению к Франции. Я знаю, что Ники и Аликс весь день посещали раненых в больницах. Так же поступили Мама, тетя Элла, жена дяди Сержа, а также несколько других дам. Много ли людей знает или желает знать, что Ники потратил многие тысячи рублей в качестве пособий семьям убитых и пострадавших в Ходынской катастрофе? Позднее я узнала от него, что сделать это было в то время нелегко: он не желал обременять Государственное казначейство и оплатил все расходы по проведению коронационных торжеств из собственных средств. Сделал он это так ненавязчиво, незаметно, что никто из нас — за исключением, разумеется, Алике — не знал об этом».
Но с легкой руки журналистов новый император получил прозвище Николая Кровавого.
Дебют Николая как политика также оказался неудачным. Еще до коронации, на приеме земских депутаций 17 января 1895 года, в ответ на высказанную земцами надежду на введение в России парламента молодой император ответил: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления; пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой покойный незабвенный Родитель». Позже близкие к трону люди утверждали, что Николай хотел назвать это предложение «беспочвенными мечтаниями» (так как такая форма правления, по его мнению, не соответствовала русским национальным традициям), но от волнения ошибся и сказал «бессмысленные мечтания». Тем не менее, эта ошибка не сильно исказила смысл фразы, а фраза дала понять, что император и земства, по крайней мере, «движутся в разных направлениях».
Рознь между императорской семьей и либеральными политиками началась давно. Может быть, с тех пор, как Пушкин написал о своем кумире молодости Александре I:
А может, и еще раньше. И реформы Александра II и реакция, наступившая при Александре III, только усилили ее. Когда Николай вступил на престол, презирать самодержавие в кругах интеллигенции стало хорошим тоном. Мягкому и весьма либеральному по натуре своей царю пришлось вести настоящую войну с наиболее образованными и прогрессивными представителями своего государства. Презрение к нему только усиливало то, что поначалу он старался держаться «в русле» политики своего отца. А когда он начал свои реформы, их восприняли с недоверием. Ему пришлось воевать с земским самоуправлением, со студенчеством, что не могло не укрепить его репутацию «Кровавого царя». Тем не менее, не стоит забывать, что именно Николай (правда, не совсем по доброй воле) создал первый русский парламент — Государственную думу, ту самую, которая позже отстранит его от власти. Но, возможно, такое развитие событий было неизбежно. Экономический подъем, начавшийся при Александре Третьем, требовал новых форм управления, и слом старой системы был неизбежен и не зависел от того, насколько мудрые и нравственные или, напротив, глупые и безнравственные люди находились на той и на другой стороне.
Что же касается императрицы, то она предоставила всю «общественную жизнь» своей свекрови, поскольку та чувствовала себя в ней как рыба в воде, а для себя решила избрать роль жены и матери. Тем более что вся Россия ждала от нее рождения наследника. И отец, и дед Николая к моменту вступления на престол уже имели сыновей, и теперь все надеялись, что новый цесаревич не заставит себя ждать. И действительно, вскоре императрица уже написала в Германию своему брату: «Думаю, что теперь я могу надеяться — больше нет некоторых обычных явлений, и мне так кажется… О, просто не могу в это поверить, это было бы слишком хорошо и слишком большое счастье».
Беременность протекает тяжело. Александру давно мучили приступы ишиаса, настолько сильные, что в Дармштадте и Англии ей приходилось садиться в инвалидное кресло. Теперь же она снова вынуждена воспользоваться креслом. Она постоянно чувствует слабость, подолгу остается в постели, ее мучит сильная тошнота. Газеты ничего не сообщают о беременности императрицы из боязни, что исход ее может быть печальным.
Александра и Николай много времени проводят вместе: пока он читает донесения, она просматривает прошения и вырезает марки. Александра старается быть в курсе всех дел любимого, и окружающим начинает казаться, что она «держит его на коротком поводке».
Юная Анна Танеева, которая пока только слышит рассказы о ней от своего отца — главноуправляющего Собственной Его Императорского Величества канцелярии Александра Сергеевича Танеева, позже, став Анной Вырубовой, фрейлиной и лучшей подругой императрицы, напишет в своих воспоминаниях: «Первое мое впечатление об Императрице Александре Феодоровне относится к началу царствования, когда она была в расцвете молодости и красоты: высокая, стройная, с царственной осанкой, золотистыми волосами и огромными, грустными глазами — она выглядела настоящей царицей. К моему отцу Государыня с первого же времени проявила доверие, назначив его вице-председателем Трудовой Помощи, основанной ею в России. В это время зимой мы жили в Петербурге, в Михайловском Дворце, летом же на даче в Петергофе.
Возвращаясь с докладов от юной Государыни, мой отец делился с нами своими впечатлениями. Так, он рассказывал, что на первом докладе он уронил бумаги со стола и что Государыня, быстро нагнувшись, подала их сильно смутившемуся отцу. Необычайная застенчивость Императрицы его поражала. „Но, — говорил он, — ум у нее мужской — une tete d’homme“. Прежде же всего она была матерью: держа на руках шестимесячную Великую Княжну Ольгу Николаевну, Государыня обсуждала с моим отцом серьезные вопросы своего нового учреждения; одной рукой качая колыбель с новорожденной Великой Княжной Татьяной Николаевной, она другой рукой подписывала деловые бумаги. Однажды, во время одного из докладов, в соседней комнате раздался необыкновенный свист.
— Какая это птица? — спрашивает отец.
— Это Государь зовет меня, — ответила, сильно покраснев, Государыня и убежала, быстро простившись с отцом.
Впоследствии как часто я слыхала этот свист, когда Государь звал Императрицу, детей или меня; сколько было в нем обаяния, как и во всем существе Государя».
Последние недели беременности были особенно мучительными. Опустившаяся головка ребенка вызывала острую боль, и Александра не могла ходить. Роды длились 12 часов. Николай и Мария Федоровна все время находились с роженицей. В конце знаменитому акушеру Отту пришлось применять наложение щипцов под хлороформовым наркозом, и немудрено, ребенок весил 4,5 килограмма. Наконец, как пишет Николай, «мы услышали вскрик и все с облегчением выдохнули», но родилась девочка. Ей дали имя Ольга. Родители были счастливы. Николай говорил окружающим:
«Я рад, что у нас родилась девочка. Если бы это был мальчик, он бы принадлежал народу, а девочка принадлежит только нам». Александра утверждает: «Для нас вопрос о поле нашего ребенка не стоит. Наш ребенок — это просто дар Божий». Кажется, оба понимают, что при Дворе да и в стране многие будут разочарованы, хотя, разумеется, никто (пока) не выскажет упрека в лицо. А вот его сестра, великая княжна Ксения, пишет, что рождение Ольги — «большая радость, хотя жаль, что это не сын». В то же время британская газета «Дейли Кроникл» тут же начинает строить матримониальные планы. Ее корреспондент пишет, что маленькая принцесса, «возможно, когда-то в будущем станет той зацепкой, которая положит начало англо-русскому взаимодействию».
Александра хотела сама кормить ребенка грудью, что вызвало толки в светских кругах. Но дело с кормлением не заладилось, и все кончилось тем, что, как писал Николай, «Аликс очень удачно стала кормить сына кормилицы, а последняя давала молоко Ольге! Пресмешно!».
Императорская чета съездила в Британию, чтобы познакомить бабушку Викторию с внучкой, затем побывала с официальным визитом во Франции, где многие новорожденные девочки получили в честь этого визита имя Ольга. Когда они вернулись в Россию, то оказалось, что Александра снова беременна. Вторая беременность протекала также тяжело, все боялись выкидыша. Семь недель императрица должна была провести в постели, потом ей разрешили выезжать на улицу в инвалидном кресле. В Петербурге ходили слухи, что в Царское Село были приглашены «четыре слепых монаха из Киева» и некий полуслепой калека Митя Коляба, которые своими молитвами должны были обеспечить рождение мальчика. Но снова родилась девочка — Татьяна.
И снова весь мир принялся судить и рядить, когда же появится долгожданный наследник. «Радость царя возросла, но удовлетворение — едва ли, — писала одна из британских газет. — Царица вчера подарила Его Императорскому Величеству вторую дочь — неутешительная новость, учитывая то, что государь молился о ниспослании ему сына и наследника. Неудивительно то, что в придворных кругах неодобрительно покачивают головой, а надежды великих князей на трон растут».
В 1899 году родилась третья дочь — Мария. Снова императрица во время беременности плохо себя чувствовала и большей частью сидела на балконе — на этот раз Ливадийского дворца в Крыму. Великая княгиня Ксения Александровна, сестра Николая, писала: «Какое счастье, что все кончилось благополучно, все волнения и ожидания наконец позади, притом жаль, что родился не сын. Бедная Аликс! Но мы рады все равно — какая к тому важность — мальчик или девочка».
Николай записывает в своем дневнике: «Счастливый день: Господь даровал нам третью дочь — Марию, которая родилась в 12:10 благополучно! Ночью Аликс почти не спала, к утру боли стали сильнее. Слава Богу, что все окончилось довольно скоро! Весь день моя душка чувствовала себя хорошо и сама кормила детку». Вероятно, понимая, какие чувства испытывает Александра Федоровна, он отправил ей записку: «Я не имею ни малейшего основания жаловаться, мне послано такое счастье на земле, у меня есть такое сокровище, как ты, моя возлюбленная Аликс, и уже три маленьких ангелочка. От всего сердца я благодарю Бога за то, что Он благословил меня, послав мне тебя. Он подарил мне рай и сделал мою жизнь легкой и счастливой».
Через два года — новая беременность. И новая запись в дневнике великого князя Константина Константиновича: «Она очень похорошела… все поэтому трепетно надеются, что на этот раз будет сын».
В то время, когда императрица беременна, император в Крыму заболевает брюшным тифом. Вся Россия замирает: кому достанется престол после его смерти? Но Николай поправился. Во многом, как считал он сам, благодаря усилиям его жены. «Моя дорогая Аликс, — пишет он, — ухаживала и присматривала за мной, как лучшая сестра милосердия. Я не могу описать, что она была для меня во время моей болезни. Да благословит ее Бог».
И снова родилась девочка — Анастасия. Запись Николая в дневнике лаконична: «Около 3 часов у Аликс начались сильные боли. В 4 часа я встал и пошел к себе и оделся. Ровно в 6 утра родилась дочка Анастасия. Все свершилось при отличных условиях скоро и, слава Богу, без осложнений. Благодаря тому, что все началось и кончилось, пока все еще спали, у нас обоих было чувство спокойствия и уединения! После этого засел за писание телеграмм и оповещение родственников во все концы света. К счастью, Аликс чувствует себя хорошо. Малышка весит 11 1/2 фунта и рост имеет в 55 см».
А вот Ксения не скрывает досады. Она пишет: «Какое разочарование! 4-я девочка! Ее назвали Анастасия. Мама мне телеграфировала о том же и пишет: „Аликс опять родила дочь!“».
Дядя императора, великий князь Константин Константинович, записал тогда же в дневнике: «Прости, Господи! Все вместо радости почувствовали разочарование, так ждали наследника и вот — четвертая дочь».
Королева Виктория, внимательно следившая за событиями в семье своей внучки, тоже не стала скрывать разочарования. «Я сожалею, третья девочка — это не то, чего ожидает страна, — пишет она, получив телеграмму о рождении Марии. — Я знаю, что наследника приняли бы с большей радостью, чем дочь».
Посторонние же люди совсем не сдерживали злорадства. Некий кадет Обнинский писал: «Свет встречал бедных малюток хохотом… Оба родителя становились, суеверны… и когда умер чахоточный Георгий, у нового наследника был отнят традиционный титул „цесаревича“ из суеверной боязни, как говорили, что титул этот мешает появлению на свет мальчика».
Юристы изучают возможности передачи власти в обход существующих законов старшей дочери царя — Ольге Николаевне. Александра Викторовна Богданович, жена генерала от инфантерии писателя Евгения Васильевича Богдановича, записала в дневнике 9 июля 1901 г.: «Мясоедов-Иванов говорил, что Витте с Сольским проводят мысль об изменении престолонаследия, чтобы сделать наследницей дочь царя Ольгу».
На имя императора в Министерство Императорского двора начинают приходить письма, авторы которых обещают открыть секрет гарантированного рождения мальчика. Письма поступают не только из России, но буквально со всего света: из Англии, Франции, Бельгии, США, Латинской Америки и Японии. Некоторые авторы просят за секрет несколько десятков тысяч долларов. Большинство корреспондентов советует императрице сесть на особую диету, а некий фельдшер Н. Любский пишет: «Можно предсказать, какого пола отделяется яйцо у женщины в данную менструацию и, следовательно, можно иметь ребенка желаемого пола. Такую строгую последовательность в выделении яичек у женщин я осмеливаюсь назвать законом природы». Способ хоть и звучащий наукообразно, но абсолютно не имеющий никакого отношения к реальности, так как пол будущего ребенка определяет не яйцеклетка, а сперматозоид, участвующий в оплодотворении. А вот еще совет, столь же «научный» и «действенный»: «Попросите Государя, Вашего Супруга, ложиться с левой стороны или, иначе сказать, к левому боку Вашего Величества, и надеюсь, что не пройдет и года, как вся Россия возликует появлением желанного наследника».
Заведующий канцелярией Министерства Императорского двора полковник A. A. Мосолов писал, «что, по установленному в Министерстве Императорского двора порядку, письма и ходатайства, заключающие в себе подобного рода советы, оставляются без ответа и без дальнейшего движения».
Но императрица постоянно чувствовала, что не оправдывает ожидания подданных. Нервы ее были так расстроены, что у нее развилась ложная беременность. Она располнела, ощущала все признаки беременности, но по вполне понятным причинам не торопилась сообщать о ней. Наконец скрывать изменения уже было нельзя, и о беременности объявили официально. Сергей Юльевич Витте писал: «Императрица перестала ходить, все время лежала. Лейб-акушер Отт со своими ассистентами переселился в Петергоф, ожидая с часу на час это событие. Между тем роды не наступали. Тогда профессор Отт начал уговаривать Императрицу и Государя, чтобы ему позволили исследовать Императрицу. Императрица по понятным причинам вообще не давала себя исследовать до родов. Наконец она согласилась. Отт исследовал и объявил, что Императрица не беременна и не была беременна, что затем в соответствующей форме было объявлено России».
А вот отрывок из письма великой княжны Ксении Александровны княгине A. A. Оболенской, ближайшей фрейлине и подруге императрицы-матери Марии Федоровны: «Мы все ходим как в воду опущенные со вчерашнего дня… бедная А. Ф. оказалась вовсе не беременна — 9 месяцев у нее ничего не было и вдруг пришло, но совершенно нормально, без болей. Третьего дня Отт ее видел в первый раз и констатировал, что беременности никакой нет, но, к счастью, внутри все хорошо. Он говорит, что такие случаи бывают и что это происходит вследствие малокровия».
Великий князь Константин Константинович записал в своем дневнике 20 августа 1902 года: «С 8 августа ежедневно ждали разрешения от бремени Императрицы… Аликс очень плакала, когда наконец допущенные к ней доктор Отт и Гюнст определили, что беременности нет, но и не существовало».
Факт ложной беременности решили скрыть и 21 августа 1902 года опубликовали сообщение: «Несколько месяцев назад в состоянии здоровья Ея Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны произошли перемены, указывающие на беременность. В настоящее время, благодаря отклонению от нормального течения, прекратившаяся беременность окончилась выкидышем, совершившемся без всяких осложнений при нормальной температуре и пульсе. Лейб-акушер Д. О. Отт. Лейб-хирург Гирш. Петергоф 20 августа 1902 года».
Разумеется, этому сообщению не верили. Государственный секретарь A. A. Половцов в августе 1902 года писал: «Во всех классах населения распространились самые нелепые слухи, как, например, что императрица родила урода с рогами». Другие обвиняли императрицу в неадекватном поведении. Тот же Витте называет ее «ненормальной истеричной особой».
А великая княгиня Мария Александровна после своего посещения России пишет: «Такое впечатление, что Ники и Аликс скрываются от всех больше, чем когда-либо, и не встречаются ни с кем». И добавляет: «Аликс совсем не пользуется популярностью». Но Николай все же сделал последнюю попытку.
В 1903 году, когда Дом Романовых праздновал свое 290-летие, в Зимнем дворце состоялся так называемый «Исторический бал» — маскарад, на котором император и императрица, многочисленные родственники и приближенные императора появились в костюмах XVII века — в роскошных одеждах московских царей и цариц, бояр и боярышень, стрельцов и сокольничих. Николай — в костюме Алексея Михайловича, его любимого русского царя, Александра Федоровна — в платье царицы Марии Милославской. Бал начали русской пляской и хороводом, который вели великая княгиня Елизавета Федоровна и княгиня Зинаида Юсупова. Потом были вальсы, кадрили, мазурки, потом ужин под пение Архангельского хора.
Великий князь Александр Михайлович писал в своих воспоминаниях: «22 января 1903 года „весь“ Петербург танцевал в Зимнем дворце. Я точно помню эту дату, так как это был последний большой придворный бал в истории Империи.
Почти четверть столетия прошло с той достопамятной ночи, когда я и Ники смотрели на появление Царя Освободителя под руку с княгиней под сводами этих зал, отражавших в своих зеркалах семь поколений Романовых. Внешность кавалергардов оставалась все та же, но лицо Империи резко изменилось. Новая, враждебная Россия смотрела чрез громадные окна дворца. Я грустно улыбнулся, когда прочел приписку в тексте приглашения, согласно которому все гости должны были быть в русских костюмах XVII века. Хоть на одну ночь Ники хотел вернуться к славному прошлому своего рода».
После бала всех участников праздника сфотографировали петербургские фотографы, и позже выпустили альбом, экземпляры которого распространялись за определенную плату. Собранные средства пошли на благотворительные цели.
Мы не знаем, о чем думал Николай, глядя на кружащиеся пары. Возможно, он надеялся, что ему удастся прийти к такому же согласию со своим народом. Но, скорее всего, он не сомневался, что это согласие непоколебимо. Что в его праве на самодержавную власть не сомневается никто, кроме нескольких смутьянов. Во всяком случае, что касается Александры Федоровны, то, судя по отзывам современников, она верила, что народ по-прежнему любит царя, а мешают всему дурные министры. И она всеми силами пыталась оградить Николая от их влияния.
Николай стремился, продолжая политику отца, закрепиться на восточном побережье страны — в Маньчжурии и в Порт-Артуре, незамерзающей гавани для российского флота. Это привело к войне с Японией, поражение в которой ударило по репутации царской семьи.
В разгар Русско-японской войны в семье Николая родился долгожданный наследник. «Я чувствую себе более счастливым от известия о рождении сына и наследника, чем при вести о победе моих войск, — писал Николай, — ибо знаю — это знак того, что война будет успешно завершена». Народ тоже ликовал.
Но мы уже знаем, что их надежды не сбылись. Война закончилась катастрофой в Цусимском проливе и поражением русской армии на суше. А у новорожденного после пересечения пуповины кровотечение никак не прекращалось, и Александра с ужасом поняла, что ее сын болен гемофилией. Этот факт долго скрывали от общественности, что привело к еще большей замкнутости царской семьи и к еще большему недоверию к ней. После событий «Кровавого воскресенья» в России возобновили свою активность террористические организации, от бомбы которых погиб дядя императора, муж Елизаветы Федоровны, великий князь Сергей Александрович, позже убиты министры Сипягин, Плеве, Столыпин. Императрица с детьми почти не покидали Царское Село. Император жил с ними и при необходимости ездил в Петербург. Когда он уезжает надолго, императрица пишет ему: «Очень грустно мне не сопровождать тебя, но мне казалось, что мне лучше остаться спокойно здесь с детками. Душа и сердце всегда с тобой: с нежной любовью и страстью окружаю тебя своими молитвами. Я рада поэтому, что, как только ты завтра уедешь, я могу пойти ко всенощной, а утром в 9 часов к обедне».
В другом письме: «С эгоистической точки зрения, я страшно страдаю от этой разлуки. Мы не привыкли к ней, и я так бесконечно люблю моего драгоценного милого мальчика. Вот уже скоро двадцать лет, что я принадлежу тебе, и какое блаженство это было для твоей маленькой женки!».
В Александровском дворце вставали рано — в половине девятого. Александра Федоровна еще в постели пила гоголь-моголь. В девять Николай пил чай у себя в кабинете и шел на прогулку по парку. С десяти часов он принимал первые доклады. Дети в это время занимались с приехавшими из Петрограда учителями.
Завтрак подавался в час. После завтрака Николай работал в кабинете, затем гулял по парку вместе с детьми и снова принимал приезжавших из Петербурга министров. Александра Федоровна занималась рукоделием или рисовала. В пять часов пили чай без посторонних, в кругу семьи. Затем дети обычно делали уроки, взрослые занимались государственными делами.
Обедали в восемь часов. Александра Федоровна была вегетарианкой. Она питалась по особому режиму и пищу для нее подогревали на специальных спиртовках прямо перед подачей на стол.
В одиннадцать часов снова пили чай с подсушенным хлебом и английскими бисквитами. На чаепитие собирались в кабинете Александры Федоровны. В этой комнате на столе был звонок с тремя кнопками. Рубиновая вызывала лакея, жемчужная — прислугу, когда нажимали на бриллиантовую, звонок раздавался в детской, и дети сбегали по лестнице через ванную государыни в ее кабинет. Там, в углу, стояла большая корзина с игрушками, и после чая дети играли на полу.
По вечерам обычно читали. Александра Федоровна очень любила эти вечерние чтения и никогда их не пропускала. Читал обычно сам Николай по-русски, по-английски, по-французски, по-датски и по-немецки. Государыня обычно выбирала философские или религиозные книги. Николай II предпочитал художественную литературу, очень любил Гоголя и превосходно читал вслух. Но много заниматься чтением ему не удавалось. Начальник канцелярии Министерства Императорского двора Александр Александрович Мосолов вспоминает, что заведующий собственной его величества библиотекой Щеглов представлял царю каждый месяц по меньшей мере двадцать интересных книг, вышедших за этот период. В Царском Селе книги эти лежали на столе в комнате, близ покоев императрицы. Прикасаться к ним нельзя было никому из прислуги и даже детям императора — Николай раскладывал их в особом, одному ему понятном порядке. Вероятно, дело было в том, что читать ему приходилось изредка, урывками, и он попросту боялся забыть, где остановился.
Наследнику дарили игрушки со всего света, но больше всего он любил проводить время на улице. У него были пони, коляска и сани для езды по парку, а еще кот и собака Рой, которые спали в ногах его кровати. Алексей мечтал о велосипеде, но это слишком опасно для него. Тогда для матроса Деревенько, дядьки царевича, заказали специальный велосипед с седлом впереди, и на этом велосипеде он возил наследника по Царскому Селу.
К сожалению, чувство вины, которое императрица испытывала из-за болезни сына, привело к тому, что в Царском Селе появился авантюрист-целитель Григорий Распутин. Его познакомила с императрицей Анна Вырубова в 1905 году. Александра Федоровна со свойственной ей экзальтированностью и склонностью к мистицизму решила, что перед ней не только спаситель ее сына, но и спаситель России. Неизвестно, насколько в реальности влиял Распутин на решения, которые принимал Николай, вероятно, что это влияние ничтожное, но всему Петербургу было известно, что Распутин передает ему советы через Александру Федоровну и содержание этих советов определялось тем, какую сумму предлагал ему тот или иной кандидат на должность. Вся эта некрасивая история не могла не повредить престижу царской семьи.
Императрица, по-видимому, искренне считала, что она действует в русле русских православных традиций, привечая во дворце «святого старца из народа». Но сами русские смотрели на это по-другому. Говорили, что Александра Федоровна «насадила такой разврат, что затмила собой самых отъявленных распутников и распутниц человечества». Публицист Василий Васильевич Шульгин писал, что в кинематографах запретили демонстрацию хроники, потому что в момент, когда царь возлагал на себя Георгиевский крест, неизменно раздавался голос: «Царь-батюшка с Егорием, а царица-матушка — с Григорием». Утверждали, что Распутин посещал спальни царевен. Молва приписывала императрице слова: «…ничего худого в этом нет, а если бы даже и случилось что-нибудь, то это было бы только большим счастьем».
В спальне — правда, не царевен, а царевича — видела Распутина и великая княжна Ольга Александровна. Но в ее описании эта сцена выглядит очень мирной. Ольга рассказывает: «Когда я его увидела, то почувствовала излучаемые им ласку и тепло. По-моему, дети его любили. В его обществе они чувствовали себя совершенно непринужденно. Помню их смех при виде маленького Алексея, который скакал по комнате, воображая, что он зайчик. Неожиданно для всех Распутин поймал ребенка за руку и повел его к нему в спальню. За ними последовали и мы с Ники и Аликс. Наступила тишина, словно мы оказались в церкви. Света в спальне Алексея не было, горели лишь свечи перед чудными иконами. Ребенок стоял, не шевелясь, рядом с рослым крестьянином, склонившим голову. Я поняла, что он молится. Картина произвела на меня сильное впечатление. Я поняла также, что мой маленький племянник молится вместе с ним. Я не могу всего объяснить, но я была уверена, что этот человек совершенно искренен».
Особенно недовольство российского общества Александрой Федоровной возросло после начала войны с Германией, когда императрица стала «ненавистной немкой» и «шпионкой кайзера». Газеты публиковали карикатуры, на которых императрица «признавалась»:
И вот уже по Петербургу поползли слухи, что императрица готовит переворот, дабы стать регентшей при малолетнем сыне: она-де «намерена и по отношению к своему мужу разыграть ту же роль, которую Екатерина разыграла по отношению к Петру III».
В деревнях говорили: «Наша Государыня Александра Федоровна отдала бы все германскому императору Вильгельму, — она ему родня», «Сама Государыня Императрица — главная изменница. Она отправила золото в Германию, из-за нее и война идет». В армии считали, что она поддерживает всех шпионов-немцев, которых по ее приказанию начальники частей оставляют на свободе. Медсестра Вера Чеботарева, работавшая с Александрой Федоровной в царском лазарете, записывает в своем дневнике в ноябре 1916 года: «26-го это ненужное появление с государыней и наследником на Георгиевском празднике. Настроение армии — враждебное, военной молодежи тоже: „Как смеет еще показываться — она изменница“». В отчетах военной цензуры утверждалось, что многие солдаты считали царицу «чистокровной немкой, играющей в руку Германии», что царя солдаты «любят», но думают, что «до него ничего не доходит, а то бы он искоренил немецкое влияние».
Эти предубеждения разделяли и штабные генералы, и гвардейские офицеры. Когда царица приезжала в Ставку, от нее старались прятать секретные документы, но потом офицеры утверждали, что после каждого такого визита русская армия терпела поражения. Генерал М. В. Алексеев заявил, что у царицы находилась секретная карта, которая существовала лишь в двух экземплярах, хранящихся у него и у императора. Говорили, что морской министр адмирал И. К. Григорович в ответ на настойчивые запросы из Царского Села относительно времени операции нарочно передал ложную информацию, и в назначенный час в указанном месте были сосредоточены превосходящие силы немецкого флота. Член английского парламента майор Д. Дэвис писал в Лондон: «Царица, справедливо или нет, считается агентом германского правительства». Он рекомендовал «всеми возможными способами» убедить императрицу покинуть страну и вплоть до завершения войны гостить в какой-либо союзной стране. Дэвис писал: «…нет сомнений, что враг постоянно информируется о каждом передвижении и плане операций. В результате никакая серьезная информация не может быть сохранена в секрете, и это постоянно следует иметь в виду при переговорах с русскими властями». А в России уже прямо говорили о том, что императрицу нужно отправить в монастырь.
Даже такой рассудительный и мудрый человек, как Анатолий Федорович Кони, рассказывая о своем личном знакомстве с императрицей, отмечает ее здравый смысл и неподдельный интерес к делу благотворительности. Но потом, передавая то, что узнал из газет и из рассказов других людей, он пишет: «Я не имею основания думать, чтобы суеверная, полурелигиозная и полуполовая экзальтация, вызвавшая у нее почти обоготворение Распутина, имела характер связи. Быть может, негодяй влиял на ее материнское чувство к сыну разными предсказаниями и гипнотическим воздействием, которое попадало на бессознательную почву нервной возбудимости. Едва ли даже „старец“ имел через нее то влияние на назначения, которое ему приписывалось, так как именно после его убийства ее роковое влияние на дела возросло с особой силой. Деловое влияние Распутина в значительной степени создавалось раболепством и хамскими происками лиц, получавших назначения, причем он являлся лишь ловким исполнителем и отголоском их вожделений. Поэтому в этой сфере вредное влияние императрицы, быть может, было менее, чем его рисовали. Но ей нельзя простить тех властолюбия и горделивой веры в свою непогрешимость, которые она обнаружила, подчиняя себе мысль, волю и необходимую предусмотрительность своего супруга».
Одним словом, Александра Федоровна стала «козлом отпущения», приняла на себя все недовольство, которое давно копилось в отношении семьи Романовых.
Вмешательство Александры Федоровны в дела государства, ее влияние на решения Николая не нравились многим из ближайшего окружения императора. Этим были недовольны многие члены царской семьи, и прежде всего — вдовствующая императрица. Отрывки из ее дневника доносят до нас живое эхо споров и тревог тех грозных лет:
«8/21 августа [1915 г.]
Павел Бенкендорф посетил меня после долгого перерыва. Мы были в отчаяньи от ужасных сообщений с фронта и других вещей, которые происходят и о которых говорят. Прежде всего это то, что злой дух Гр[игория] вернулся, а также что А. [Александра Федоровна] хочет, чтобы Ники взял на себя Верховное командование вместо великого князя Николая Николаевича, нужно быть безумным, чтобы желать этого!..
12/25 августа.
Все встали рано… Юсупов пришел после обеда, рассказывал всякие ужасы, о которых говорят в городе… Ники пришел со своими четырьмя девочками. Он начал сам говорить, что возьмет на себя командование вместо Николаши, я так ужаснулась, что у меня чуть не случился удар, и сказала ему все: что это было бы большой ошибкой, умоляла его не делать этого, особенно сейчас, когда все плохо для нас, и добавила, что, если он сделает это, все увидят, что это приказ Распутина. Я думаю, это произвело на него впечатление, так как он сильно покраснел. Он совсем не понимает, какую опасность и несчастье это может принести нам и всей стране.
18/31 августа.
…В 3½ Ксения и я поехали в Царское попытать еще раз счастья. Ники был в Кронштадте и приехал только в 7 часов. Мы пили чай у Аликс, которая говорила обо всем, за исключением того, что меня беспокоило. Имела возможность поговорить с ним, но без результата. Вернулась домой в 9 часов.
21 августа/3 сентября.
…Все очень печально. Чувствую себя очень угнетенной. К обеду пришел Ники с женой. Она была у меня впервые после годичного перерыва. Я еще раз попросила Ники сохранить Верховного, к сожалению, наверное, без всякой пользы. Она была в прекрасном, приподнятом настроении, непонятном для меня. Потом я попрощалась с ним, он уезжает завтра. Мы ели вчетвером с ними и Ксенией.
23 августа/5 сентября.
К обеду пришел также Комаров, который рассказал, что Орлов смещен, — настоящее сумасшествие! Такой верный, преданный ему друг. Невероятно, они принимают и отсылают прочь.
24 августа/6 сентября.
Бенкендорф пришел в 12 часов, оставался до обеда. Находится в отчаянии от всего происходящего, как и я. Непостижимо быть такой властолюбивой; замечательный Орлов также отослан — он ей мешал. Безумие — изолировать себя и заставить отправить прочь действительно преданных людей… Получила телеграмму от А. [Александры Федоровны] о том, что произошли изменения. Николаша оставил Верховное командование. Господи, благослови нас!
28 августа/10 сентября.
…видела замечательного Орлова, которого уже, к сожалению, нет рядом с Ники, очень жаль, на редкость преданный и надежный человек; я так радовалась, когда он был рядом с Ники. Он был очень трогателен, все воспринимает правильно и прекрасно, хотя и глубоко задет тем, как он был отстранен без каких-либо объяснений, но это было не его желание, а ее неправильное восприятие всего…
2/15 сентября.
Мы приехали в клинику Елены, чтобы увидеть только что прибывших несчастных инвалидов. Печальная картина. Так много изувеченных, слепых, один без обеих ног. Пришла домой к обеду, затем погуляла в саду. К чаю пришла Аликс с двумя старшими дочерьми, которые также были в клинике; она — усталый, странный человек, весело говорит о ничтожном, как будто все идет прекрасно».
В конце концов, Мария Федоровна уехала в Киев, где работала медсестрой ее младшая дочь, великая княжна Ольга Николаевна. В гостиных Петербурга говорили, что вдовствующая императрица сделала это, чтобы больше не встречаться с Распутиным.
В начале 1915 года, в разгар Первой мировой войны, в Федоровском городке организовали Царскосельский лазарет № 17, в доме священников устроили офицерский лазарет, в доме причетников — солдатский.
В госпитале наравне с медсестрами работали императрица вместе со своими дочерьми Ольгой и Татьяной. Они помогали переодевать и мыть раненых, Александра Федоровна ассистировала на операциях. Она очень гордилась своим дипломом медсестры, а также дипломами дочерей. Теперь Мария Федоровна писала мужу в Ставку: «Мы работали с 10 до 1 часу, так как была операция, которая продолжалась долго».
Вспоминает фрейлина императрицы Александры Федоровны Анна Вырубова: «Мы приезжали в госпиталь к девяти часам утра и сейчас же направлялись в операционную, куда привозили раненых, разгружаемых с прибывших с фронта поездов. Состояние этих раненых не поддается никакому описанию. На них была не одежда, а окровавленные тряпки. Они были с ног до головы покрыты грязью, многие из них уже сами не знали, живы ли они; они кричали от ужасной боли… Да, мы из первых рук могли оценить новейшие способы цивилизованного ведения войны!.. Я видела императрицу всея Руси, стоявшую у операционного стола с шприцем, наполненным эфиром, подающую инструменты хирургу, помогающую при самых страшных операциях, принимающую из рук хирурга ампутированные ноги и руки, снимающую с солдат завшивленную одежду, вдыхающую все зловоние и созерцающую весь ужас лазарета во время войны, по сравнению с которым обычный госпиталь кажется мирным и тихим убежищем. С тех пор мне довелось видеть много горя, я провела три года в большевистской тюрьме, но все было ничто по сравнению с ужасами военного госпиталя».
Александра писала Николаю: «Уход за ранеными — мое утешение, и вот почему я даже хотела в последнее утро туда отправиться, пока ты принимал, чтобы сохранить свою бодрость и не расплакаться перед тобой. Облегчать хоть немного их страдания — помогает болящему сердцу. Помимо всего, что мне приходится испытывать вместе с тобой и с нашей дорогой страной и народом нашим, я страдаю за мой „небольшой старый дом“ и за его войска, и за Эрни, и Ирену, и многих друзей, испытывающих там горе. Но сколько теперь проходит через это! А потом, какой стыд, какое унижение думать, что немцы могут вести себя так, как они себя ведут!». А в народе говорили: «Старая Государыня, молодая Государыня и ее дочери для разврата настроили лазареты и их объезжают».
Среди санитаров Царскосельского лазарета оказался поэт Сергей Есенин. Несколько раз он принимал участие в концертах для раненых в трапезной Федоровского собора, был представлен императрице и читал ей свои стихи. Ему запомнилось, как Александра Федоровна сказала, что стихи красивые, но грустные. Есенин ответил ей, что такова вся Россия.
Ужасными впечатлениями, полученными в лазарете Федоровского городка, пронизано единственное стихотворение Есенина, созданное в Царском Селе.
Зимой 1917 года Николай находился при армии, его семья жила в Царском Селе безвыездно.
Вспоминает Алексей Андреевич Волков, бывший в течение многих лет слугой царской семьи: «В феврале 1917 года прошли слухи о том, что что-то в Петрограде подготовляется. Государь почти постоянно находился в Ставке и только изредка приезжал в Царское.
Возникли забастовки. С докладом к императрице стал часто приезжать Протопопов. Однажды, после приема, он вышел от императрицы, зашел ко мне в дежурную комнату и сказал:
— Как будто начинается революционное брожение. Но мы успокоим.
Посещения Протопопова были частыми. После одного из них он вновь зашел ко мне и сказал, что Государыня приказала мне принимать от него, министра внутренних дел, все секретные телефонные сообщения о ходе волнений и докладывать таковые императрице…
…На последующие сообщения: „Доложите, что опасности нет никакой“. Государыня отозвалась:
— Какая же может быть опасность? Ничего не будет.
Такая уверенность не покидала императрицу до последнего момента.
События развертывались быстро, но до дворца доходили только глухие слухи. На другой день опять звонит Протопопов:
— В Петрограде бурно. Казаки переходят на сторону революционеров. Завтра решится все. Надеюсь, наша сила возьмет верх. Я приказал полиции занять посты на чердаках.
Я передал императрице доклад: „В Петрограде не все благополучно; казаки идут против правительства“.
— Этого никогда не может быть: это ошибка.
— Ваше Величество, так докладывает министр внутренних дел.
— Никогда не поверю: казаки против нас не пойдут.
Скоро опять звонок Протопопова: „Доложите Ее Величеству, что, я надеюсь, мы устоим“. Государыня на это заметила: „Конечно, это так и будет“.
На следующий день звонит секретарь министра:
— Доложите Ее Величеству, что из некоторых тюрем стали выпускать арестантов. Литовский замок горит. Горят и некоторые участки.
Я доложил.
— Что же делать? Посмотрим, что дальше будет… — сказала императрица, на которую эти известия подействовали несколько удручающе.
Это было последнее телефонное сообщение. После секретарь министра приезжал лично и сообщил, что горят участки, тюрьмы и суд. Это было последнее сношение с Петроградом».
Министры стали предлагать царской семье покинуть дворец. Но Александра Федоровна отказалась, она ждала возвращения Николая из Ставки. В то же время 2 марта (все даты по старому стилю) Николай в своем поезде, задержанном в Пскове, подписывает отречение от престола в пользу брата Михаила.
Тем временем в Царском Селе происходит арест императорской семьи. Об аресте императрице объявил генерал Корнилов и тут же заверил ее, что ни она, ни ее семья не испытают особенных неудобств и их жизни ничего не угрожает. Выйдя от императрицы, он объявил, что все окружающие царскую семью могут по собственной воле при ней остаться, но в таком случае они также будут считаться арестованными. Прочие могут беспрепятственно покинуть дворец. На принятие решения приближенным императрицы дали два дня.
Николай возвращается в Ставку, где в последний раз видится со своей матерью, Марией Федоровной. 8 марта он уезжает в Царское Село. Мария Федоровна записывает в своем дневнике: «Какое ужасное горестное прощание. Да поможет ему Бог! Смертельная усталость от всего».
10 марта Николай приезжает в Царское Село. Когда его автомобиль подъезжает к воротам, дежурный офицер отдает команду: «Открыть ворота бывшему царю!».
Николай сразу проходит к Александре Федоровне и к детям. Начинается жизнь под арестом. В первые дни императору разрешают видеть жену и детей только в обеденные часы, когда в столовой присутствуют офицеры и солдаты охраны. Потом условия содержания смягчаются, и арестованным позволяют проводить вместе весь день.
Заключение в Александровском дворце продлилось до 1 августа. Жизнь шла довольно мирно, члены царской семьи пытались найти для себя какие-то занятия, чтобы отвлечься от мрачных мыслей о будущем. Весной они очищают парк от снега, затем вскапывают грядки под огород. У ограды парка собираются люди. Одни приходят сюда позлорадствовать, другие — посочувствовать.
Татьяна Евгеньевна Мельник-Боткина вспоминает: «…неутомимость Его Величества так поразила солдат, что один из них сказал:
— Ведь если ему дать кусок земли, и чтобы он сам на нем работал, так скоро опять себе всю Россию заработает».
Александра Федоровна решает продолжать обучение детей. Она сама дает всем пятерым уроки Закона Божьего, Николай преподает Алексею Николаевичу географию и историю, великая княжна Ольга Николаевна учит своих младших сестер и брата английскому языку, доктор Боткин, лейб-медик, занимается с детьми русским языком и чтением. Цесаревич Алексей Николаевич учит наизусть стихи Лермонтова и пишет сочинения по картинам.
Узникам разрешено переписываться с друзьями и родственниками, но каждое письмо предварительно читает охрана.
В середине июля обстановка стала тревожной. Керенский всерьез опасался большевиков и принял решение увезти царскую семью в Сибирь. На 1 августа назначили отъезд. О последней ночи Николая и его семьи в Александровском дворце сохранились воспоминания искусствоведа и художника Георгия Крескентьевича Лукомского.
«…В Царском была тишина. Многие, конечно, знали (через прислугу дворца), что отъезд назначен на наступающую ночь, но, повторяю, спокойствие в городе царило полное.
…В это время в Александровском дворце вся семья, уложив вещи (в течение 7 дней), буквально „сидит на чемоданах“ в полукруглом „бальном“ зале, выходящем окнами в парк. Прислуга, еще в ливреях, страшно расстроена. Плачут. Слышны заглушённые рыдания. 2½, 3, 4, 4½. часа утра… Светает. Запели птицы. Первые лучи солнца окрасили верхушки деревьев. Прекрасен на заре желто-белый дворец Гваренгиев с колоннадой, единственной в своем роде в мире: светлые тона его стен так гармонируют с сиренево-розовым небом…
…Четыре-пять закрытых автомобилей. Первый предназначен Николаю II, сыну и жене. Второй — для дочерей…
…Из дверей появляется невзрачная сугубо — на сей раз — печальная, густо обросшая бородой, в форме полковника, фигура Николая II. Под руку с ним — бывшая императрица. Медленно, качаясь (от усталости и волнения), спускаются они по пандусу. Николай берет под козырек: „Здорово, молодцы“; — чуть слышно отвечают; „Здравия желаем, господин полковник“. За ними, вприпрыжку, выросший неожиданно, — бывший наследник. Бледен. Шутит. Балаганит. Далее — сестры. Худенькие, бледные, остриженные… серо, даже бедно одетые — в пелеринках, жмутся одна к другой. Жеста, геройского движения, позы царственной (вели-то, как на плаху) ни у кого!
Садятся в автомобили. Отъезжает первый. В окошечке его, что сзади, вижу в слезах императрицу. Перекрестила оставшихся на балконе, свою бывшую челядь (или дворец?)…».
Николай и его семья уехали навстречу своей судьбе.
Их ожидал путь в Тобольск, где их поселили в губернаторском доме. Кажется, никто толком не знал, на каком положении царская семья, кто они — заключенные, ссыльные или лица, находящиеся под охраной Временного правительства.
Пьер Жильяр, гувернер царевича, сопровождавший семью в этом переезде, писал: «Царская Семья занимала весь верхний этаж просторного и удобного губернаторского дома. Свита жила в доме богатого тобольского купца Корнилова, расположенном через улицу, почти напротив. Охрана состояла из солдат — бывших стрелков императорской фамилии, приехавших с нами из Царского Села. Она находилась под начальством полковника Кобылинского, человека сердечного, который искренно привязался к семье, за которой должен был наблюдать. Он сделал все, что мог, чтобы смягчить ее участь.
Вначале условия нашего заключения были довольно сходны с царскосельскими. У нас было все необходимое. Тем не менее Государь и дети страдали от недостатка простора.
В самом деле, для своих прогулок они располагали только очень маленьким огородом и двором, который устроили, окружив забором широкую малопроезжую улицу, проходившую на юго-восток от дома. Этого было очень мало, и там приходилось быть на глазах у солдат, казарма которых господствовала над всем отведенным нам пространством. Приближенным и прислуге была, напротив, по крайней мере, вначале предоставлена большая свобода, нежели в Царском Селе, и они могли ходить в город и ближайшие окрестности».
Но наступила зима, и от прогулок пришлось отказаться. Особенно страдал от вынужденной неподвижности Николай, мать писала ему: «Я ужасно сожалею, что тебя не пускают гулять. Знаю, как это тебе и милым детям необходимо. Просто непонятная жестокость!». Мужчины начали заготавливать дрова, это давало возможность размяться и разогнать кровь. Учились пилить дрова и дети.
Единственной радостью оставались письма из Петербурга. Николай переписывался с матерью, Александра — с Анной Вырубовой, но письма приходили редко и нерегулярно. «Мы устроили игры и всячески изощрялись найти забавы, способные внести разнообразие в монотонность нашего заключения, — вспоминает Пьер Жильяр. — Когда начало становиться очень холодно и большая зала сделалась необитаемой, мы нашли себе приют в соседней, единственной действительно уютной комнате дома, служившей гостиной Ее Величеству. Государь часто читал вслух, а Великие Княжны занимались рукодельем или играли с нами. Государыня обыкновенно играла одну или две партии в безик с генералом Татищевым, а затем также брала какую-нибудь работу или лежала на своей кушетке. В этой мирной семейной обстановке мы проводили долгие зимние вечера, как бы затерянные в беспредельности далекой Сибири».
На Рождество все дарили друг другу подарки, сделанные своими руками, сходили на рождественскую службу в местную церковь, поставили домашний спектакль.
Жильяр рассказывает такой эпизод их совместной жизни в Тобольске: «За вечерним чаем у Их Величеств генерал Татищев выразил свое удивление при виде того, насколько тесно сплочена и проникнута любовью семейная жизнь Государя, Государыни и их детей. Государь, улыбаясь, взглянул на Государыню:
— Ты слышишь, что сказал только что Татищев?
Затем с обычной своей добротой, в которой проскальзывала легкая ирония, он добавил:
— Если вы, Татищев, который были моим генерал-адъютантом и имели столько случаев составить себе верное суждение о нас, так мало нас знали, как вы хотите, чтобы мы с Государыней могли обижаться тем, что говорят о нас в газетах?».
После того как к власти пришли большевики, условия жизни в Тобольске стали ужесточаться. Семью императора перевели «на солдатский паек», им пришлось уволить десять слуг, исключить из рациона масло и кофе «как предметы роскоши». Конвой начал опасаться, что пленники могут сбежать. Выходить из дома теперь им разрешали только в сопровождении кого-нибудь из солдат, развалили снежную гору, с которой катались дети, «потому что Государь и Государыня входили на нее, чтобы смотреть оттуда на отъезд солдат 4-го полка». Опасения эти были небезосновательны: с семьей тайно связался зять Распутина Борис Соловьев и сообщил, что Братство святого Иоанна Тобольского (святой покровитель Тобольска) готовит побег царской семьи. Но он оказался обычным жуликом и, собрав от имени императрицы более 4000 рублей, сбежал.
Позже семью перевезли в Екатеринбург и поместили в бывший дом инженера Ипатьева, ставший теперь Домом особого назначения.
В начале лета до Екатеринбурга дошли известия о том, что солдаты Чешского легиона, ехавшие с Дальнего Востока взбунтовались и их отряды приближаются к Екатеринбургу. В городе началась паника. Уральский облсовет потребовал казни императорской семьи, и 3 (17) июня всех заключенных Дома особого назначения — Николая, Александру, их детей, личного врача и прислугу — расстреляли в подвале дома.
В Москве по этому поводу опубликовали официальное заявление, в котором сообщалось: «На состоявшемся 18 июля первом заседании выбранного Пятым съездом Советов президиума ЦИК Советов председатель… объявил полученное от областного Уральского Совета сообщение о расстреле бывшего царя Николая Романова: „В последние дни столице красного Урала Екатеринбургу серьезно угрожала опасность приближения чехословацких банд. В то же время был раскрыт новый заговор контрреволюционеров, имевших целью вырвать из рук Советской власти коронованного палача. Ввиду всех этих обстоятельств Президиум Областного Уральского Совета постановил расстрелять Николая Романова, что было приведено в исполнение 16 июля. Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место. Документы о раскрытом заговоре посланы в Москву со специальным курьером.
В последнее время предполагалось предать бывшего царя суду за все его преступления против народа, и только события последних дней помешали осуществлению этого намерения. Президиум, обсудив все обстоятельства, заставившие Уральский областной комитет принять решение о расстреле Романова, постановил: „ЦИК в лице своего Президиума признает решение Уральского областного комитета правильным“».
Останки царской семьи обнаружили в 1991 году и позже захоронили в Петропавловском соборе в Петербурге. Всю семью канонизировали как Святых Царственных страстотерпимцев. Страшной смертью погибла и сестра Александры, Елизавета Федоровна. Ее вместе с великим князем Сергеем Михайловичем, сыновьями Константина Константиновича князьями Иоанном, Игорем и Константином, сыном великого князя Павла Александровича князем Владимиром Палеем сбросили в старую шахту в Алапаевске. Так — быстро, кроваво и страшно — закончилась целая эпоха российской жизни.
В феврале 1917 года, приветствуя отстранение от власти (но, разумеется, не физическое устранение) императора, британский премьер Ллойд Джордж послал телеграмму Временному правительству: «С чувством глубочайшего удовлетворения британский народ узнал, что его великая союзница Россия примкнула к государствам, управляемым ответственными представителями… Мы верим, что революция — это самый большой вклад русского народа в дело, за которое с августа 1914 года сражаются союзные державы. Она является наглядным доказательством того, что война эта, по существу, представляет собой сражение за народное представительство и свободу».
В самом деле, Россия с ее абсолютной монархией в Европе XX века выглядела этаким мамонтом: лохматым, грузным, неповоротливым, но весомым и страшным в своей мощи, и европейские правительства опасались, что, падая, она может придавить кого-то из соседей. Но еще через несколько месяцев они увидели то, чего не видели уже давно: воскресший ужас монархий XVIII века — республику, которая, вопреки всем прогнозам, просуществовала не несколько лет, а семь десятилетий. И с этой новой реальностью приходилось считаться, сколь бы невероятной и пугающей она ни казалась. А русские императоры и императрицы — и глянцевый символ, и живые мужчины и женщины — навсегда стали достоянием истории.
Александр II. Воспоминания. Дневники. СПб., 1995.
Александр III. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 2001.
Быть сестрой милосердия. Женский лик войны. М., 2017.
Воспоминания Великой княжны Марии Павловны. М., 2004.
Екатерина II, императрица. «О величии России». М., 2003.
Император Александр III и императрица Мария Федоровна. Переписка. 1884–1894 годы. М., 2001.
Интимный дневник Матильды Кшесинской // http://www.mk.ru.
Николай I. Молодые годы. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 2008.
Николай II. СПб., 1994.
Обида прусского посла. Георг Иоганн фон Кейзерлинг, Представитель короля прусского при дворе Петра Великого. 1707 // Русская старина. 1872. № 6.
Отрывки из дневника Николая II // http://www.mk.ru.
Павел I. Инструкция Великого Князя Павла Петровича Великой Княгине Марии Феодоровне. (1776 г.) / сообщ. Е. Шумигорский // Русская старина. 1898.
Петр Великий. Воспоминания, дневники, записки, анекдоты. СПб., 1993.
Россия XVIII века глазами иностранцев. Л., 1989.
Россия первой половины XIX века глазами иностранцев. Л., 1991.
Тайны царского двора. Из записок фрейлин. М., 1997.
Господа… вы слишком добры ко мне (
После смерти Демидова Аврора Карловна вступила во второй брак — с Андреем Николаевичем Карамзиным.